Тереза Браун

Смена. 12 часов с медсестрой из онкологического отделения: события, переживания и пациенты, отвоеванные у болезни

© Иван Чорный, перевод на русский язык, 2018

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2019

* * *

Софии, Миранде и Конраду – положившим начало этому пути

Если повсюду одни гипотезы, если окончательный вывод – фикция, то почему не предположить возможность счастья? Неужели мы настолько циничны, настолько лишены простоты, что отвергаем даже саму вероятность счастливой развязки?

Тим О’Брайен. На Лесном озере

Вот мы и вышли из своих каменных убежищ – тех, в которых могли провести всю вечность, – чтобы найти другую дорогу в сад… на этот раз мы выберем другое Дерево и вкусим плод жизни.

Элеонор Вилнер. Выбор Сары

Письменный отказ от ответственности

Эта книга основана на реальных событиях, а рассказанные в ней истории произошли на самом деле, когда я работала медсестрой в отделении онкологии и пересадки костного мозга одной из клиник в Пенсильвании. С целью сохранения личных данных моих пациентов и коллег конкретные детали были изменены, а для защиты конфиденциальности пациентов и персонала некоторые персонажи книги носят характер скомпилированных образов. Разговоры и события в настоящей книге изложены на основе моих воспоминаний о них, хотя я и изменила ряд коротких бесед для внесения дополнительной ясности. Настоящий пациент, скрывающийся за персонажем Рэя Мэнсона, дал мне разрешение рассказать его историю. Закон об ответственности и переносе данных о страховании здоровья граждан запрещает больничным медсестрам отслеживать пациентов после выписки, поэтому я не предпринимала подобных попыток с другими пациентами, фигурирующими в рассказе. Чтобы не создать негативного впечатления о конкретных врачах, я полностью придумала случаи, в которых медицинские процедуры проводились исключительно по требованию пациентов, хотя нечто похожее действительно происходило в нашей больнице. Наконец, это издание не является учебником по медицине, и его не следует воспринимать подобным образом: обсуждаются индивидуальные случаи и никаких рекомендаций по диагностике или лечению тех или иных болезней не подразумевается. Все ошибки мои.

Пролог. Там, где светло и чисто

Звон будильника, как всегда, становится для меня полной неожиданностью. Шесть утра наступило слишком быстро. У меня было несколько выходных дней, а перед очередной сменой никак не получалось лечь пораньше. Да, тяжело приходится нам, совам.

Я лежу в кровати и думаю: «А что, если я сегодня просто никуда не пойду?» Представив это, я понимаю, что остальные медсестры страшно меня возненавидят, если я не появлюсь на работе.

Напоследок я все же закрываю ненадолго глаза… Приятно понежиться в темноте и тепле рядом со спящим Артуром, моим мужем. Когда я доберусь до больницы, расслабиться у меня уж точно не получится. Я буду вводить лекарства, устанавливать капельницы, оценивать симптомы, помогать пациентам. Одним врачам будет интересно послушать, что я захочу им рассказать, другим – не очень.

Вместе с другими медсестрами, вооружившись юмором, иронией, медицинскими знаниями, мы будем дружно толкать в гору огромный валун под названием современное здравоохранение.

На меня наваливаются воспоминания об этих нечеловеческих усилиях, из-за которых хочется подольше задержаться в кровати, однако есть еще одно, другое чувство, в котором мне не хочется признаваться самой себе. Именно из-за него я и прячусь под одеялом: я боюсь. Боюсь того момента, когда валун выскользнет из наших рук и все полетит к чертям.

Со мной такое случилось, когда один пациент начал кашлять кровью и в течение пяти минут умер. Я рассказывала об этом случае много раз, писала, размышляла о нем. Прошло семь лет, и мне уже полегчало, однако от мыслей о нем по-прежнему что-то переворачивается в животе и сжимаются челюсти.

В тот день валун вырвался и полетел в свободном падении, и до того момента я в полной мере не осознавала, что мы можем полностью потерять контроль над состоянием находящегося на нашей ответственности пациента. Дело было не в том, что мы недостаточно старались: злой рок, или, если уж на то пошло, сама судьба вырвала у меня валун из рук. Я неслась за ним со всех ног, проводя СЛР (сердечно-легочную реанимацию) в забрызганном кровью белом медицинском костюме (именно костюме, а не белом халате, в котором ходит врач) и вызывая реанимационную бригаду – этих профессионалов, как правило, из отделения интенсивной терапии, обученных «быстрому реагированию», которые пытаются реанимировать умирающих пациентов. Медсестры и врачи сделали все, что могли, для того пациента, однако им не удалось его спасти, и в конечном счете человека, который мог бы жить, разговаривать и смеяться, не стало.

Я отгоняю от себя это воспоминание и встаю с кровати. На дворе начало ноября, и на улице все еще темно. Готовясь к встрече с прохладой поздней осени Питтсбурга, я надеваю утепленное трико и шерстяной свитер с надписью «Ride Like a Girl» (Езжу, как девчонка). В свитере я чувствую себя молодой.

Увлекшись расчесыванием волос, я почти забыла надеть свой кулон в форме сердечка между буквами «Я» и «Т-Е-Б-Я». В центре сердца расположены крошечные рубины так, что, когда на них падает свет, сердце словно начинает светиться жизнью, будто оно настоящее. Артур подарил мне этот кулон на нашу годовщину несколько лет назад. Заведя за шею обе руки, я защелкиваю застежку, довольная тем, что это напоминание о нашей любви будет греть мне сердце в больнице.

В полной тишине, царящей в столь ранний час дома, я спускаюсь на первый этаж. Артур все еще спит, как и наши трое детей. Задумавшись о них, я непроизвольно улыбнулась: нашему сыну четырнадцать, близнецам-дочкам – одиннадцать, у всех та или иная версия папиных кудряшек, а девочки, как и я в свое время, блондинки. Все они встанут еще не скоро после того, как я уйду. Даже собака не просыпается вместе со мной так рано, однако, по правде говоря, мне так даже нравится.

В утренней тишине я делаю мысленный снимок кухни, чтобы захватить с собой кусочек дома. Дом – это прививка от стресса, которым наполнены будни медсестры.

Ах да, еда! Из миски с фруктами я схватила банан, быстренько сняла с него кожуру и слопала, запив стаканом воды. Мне следовало пожарить себе яйца, сделать тосты, а то и вовсе сварить кашу, однако я встала недостаточно рано, чтобы успеть что-либо из этого сделать, да и в любом случае рано утром мне есть не особо-то хочется. Моя мама говорит, что, когда я работаю, то питаюсь очень нездорово. Ага. Она права, и я прекрасно осознаю всю иронию этого, однако мое дежурство начинается в семь утра, а раньше девяти аппетит ко мне обычно не приходит. Ничего не могу с этим поделать.

Что же насчет обеда? Я беру йогурт, яблоко, быстренько делаю сэндвич с индейкой – главное, поменьше майонеза – и укладываю все это в свою велосипедную сумку. Еда из столовой на вкус вся одинаковая, так что я стараюсь брать обед с собой. Я вижу свое отражение в раздвижной стеклянной двери. Боевого настроя на лице пока не видно: мои голубые глаза выдают мою выжидательную настороженность. Присев на ступеньке, я завязываю свои велосипедные ботинки – в доме все так же тихо. Затем я надеваю ярко-желтую мембранную куртку, прячу от ветра под шарф шею и набрасываю на плечо сумку.

Я направляюсь в подвал Нормана Бейтса (герой-психопат из хичкоковского «Психо»), как любит называть его один из наших друзей. Там я держу свой велосипед. Чучело мертвой матери там не увидишь, однако можно найти не одну паутину, а из-за слабого освещения углы кажутся еще более мрачными. В детстве подвал нашего дома меня до ужаса пугал, а моя лучшая подруга любила рассказывать всякие истории про те ужасы, что выпадают на долю девочек в таких жутких подвалах. Ума не приложу, зачем вообще ее слушала. Должно быть, мне доставляли удовольствие нервный трепет и страх, которые возникали из-за превращения нашего обычного подвала в столь зловещее место.

Мой велосипед стоит рядом с четырьмя остальными велосипедами моей семьи. Наш подвал – это своего рода переходное место, портал между повседневными радостями и домашними проблемами и миром больницы с его высочайшими ставками. Я надеваю на голову шлем и ухожу, с небольшим трудом протиснувшись с велосипедом через низкую дверь и заперев ее за собой. Как обычно, я опаздываю. Я включаю велосипедные фонари, сажусь и отправляюсь в путь.

До больницы две мили, и сначала я еду под гору. Мне нравится ехать, не прилагая никаких усилий, – окружающий мир все быстрее и быстрее проносится мимо, а передняя фара велосипеда освещает передо мной узкую полоску дороги. Я лишь слегка притормаживаю у первого светофора, резко поворачиваю налево и продолжаю спускаться по еще более крутому склону, разгоняясь еще быстрее. Здорово вот так проехаться с ветерком, когда спешишь на работу.

На следующем участке дороги, более пологом, у меня появляется время поразмыслить.

Как и большинство медсестер, я всегда переживаю, как бы не перестараться или, наоборот, сделать слишком мало.

Если я подниму тревогу, а с пациентом окажется все в порядке, то прослыву паникершей, не способной дать объективную клиническую оценку. Если же я не вызову на подмогу «кавалерию», когда в этом будет необходимость, то это будет халатностью, а мои пациенты окажутся подвергнуты ненужному риску.

Но такие вещи никогда нельзя знать наверняка, ведь в организме человека много процессов может происходить скрыто и незаметно. Мне было бы гораздо проще делать свою работу, не будь грань между канарейкой в угольной шахте и паникующей курицей столь тонкой[1].

Перед больницей меня ждет небольшой подъем в горку, и я приподнимаю шарф, чтобы закрыть им свой рот. От холода дыхательные пути сжимаются, из-за чего возникает пугающее и неприятное ощущение, когда не можешь вдохнуть воздух полной грудью: бронхоспазм. Флисовый шарф вокруг носа и рта быстро согревает воздух, позволяя мне снова нормально дышать. Я могла бы носить с собой ингалятор с лекарством, которое раскрывает суженные дыхательные пути, однако это, как мне кажется, уже перебор. На работе я ввожу в вены своим пациентам препараты стоимостью в десятки тысяч долларов, но использовать ингалятор? Мне? Нет уж, это для тех, кто болеет.

На больничной парковке нет и намека на грядущий рассвет, тем не менее машины курсируют у ворот, заезжая на территорию больницы или покидая ее: хоть день еще формально и не начался, пересменка идет полным ходом. Проскользнув за ворота, я еду направо к закрытой парковке, внутри которой расположены стойки для велосипедов.

На парковку заезжают медсестры, врачи, пациенты и их родные, друзья – возбужденные, переживающие, с надеждой в глазах, измученные. Они держат в руках мобильные телефоны со светящимся экраном, пейджеры с их мелким текстом, газеты, бумаги и документы, сменную одежду, ожидая с нетерпением и тревогой приезда лифта.

Больница – самый настоящий парадокс. Несмотря на все те ужасы, что тут порой происходят, она, без сомнения, является оазисом для больных и немощных – местом, где светло и чисто. Больные люди приходят, принося с собой свои надежды и страхи, и мы помогаем им с добрыми намерениями.

Фраза «там, где светло и чисто» взята из названия одного рассказа Хемингуэя. Это совсем коротенький рассказ, не больше пяти страниц, в котором мало что происходит. Главный герой – официант средних лет, работающий в открытом до поздней ночи кафе. Он говорит, что некоторым людям нужно «чистое, ярко освещенное кафе», особенно поздно ночью. Из-за своей собственной бессонницы он прекрасно понимает, почему после наступления полуночи у людей может возникнуть потребность пойти куда-то, кроме как домой или в бар.

Более молодой официант, с которым он работает, не соглашается с ним – ему кажется, что нет необходимости так долго тянуть с закрытием кафе. «Ну что ты, ведь кабаки всю ночь открыты», – жалуется он, желая как можно скорее пойти домой к жене.

«Не понимаешь ты ничего, – объясняет официант постарше. – Здесь, в кафе, чисто и опрятно. Свет яркий. Свет – это большое дело». На часах полтретьего ночи, и их единственный посетитель – пьяница старик, пытавшийся за неделю до этого наложить на себя руки. Если бы потребовалось, официант постарше был бы готов не закрывать кафе всю ночь, чтобы обеспечить эту одинокую душу убежищем.

Вместе с тем его великодушие по отношению к постоянным посетителям кафе вызвано не только состраданием, но также и собственным чувством безнадежности: «Не в страхе дело, не в боязни! Ничто – и оно ему так знакомо. Все – ничто, да и сам человек ничто. Вот в чем дело, и ничего, кроме света, не надо, да еще чистоты и порядка». Им овладело чувство мрачного беспорядка, и он оставляет кафе открытым допоздна, отчасти ради того, чтобы приструнить свой собственный нигилизм. Кроме того, он знает нечто, чего не знает молодой официант, которому так не терпится пойти домой. В жизни каждого из нас наступает момент, когда мы нуждаемся в чистом, хорошо освещенном месте, открытом днем и ночью, чтобы укрыться от жизненных невзгод.

Именно таким местом и является больница.

Я работаю в отделении онкологии, и если в прошлом слово «онкология» неизменно подразумевало «смерть», то теперь все чаще и чаще это совсем не так. Теперь онкология включает в себя лечение и все, что ему сопутствует: химиотерапия, лучевая терапия, операции, снимки, приемы в больнице, а также госпитализации. Люди часто выживают. Мы их лечим – добиваемся ремиссии рака, надеясь, что он больше никогда не даст о себе знать, – и они отправляются домой. Медсестры, работающие в онкологии, любят говорить своим пациентам: «Надеюсь, мы с вами тут больше не увидимся», – и делают это от самого чистого сердца.

Подобно тому старому официанту, я прихожу на работу с надеждой сделать что-то хорошее, принести пользу, и у нас с ним одно и то же желание: мы хотим, чтобы наши клиенты – или, в моем случае, пациенты – в нас не нуждались. Пока же этот момент не настанет, мы будем продолжать стоять на своем посту, готовые помочь любому.

Стянув перчатки, чтобы повесить на велосипед замок, я встряхиваю голову. Моя подруга Бет, работающая вместе со мной медсестрой, рассказывала, что когда начинала работать, то по дороге в больницу останавливала машину, потому что ее начинало тошнить. После поездки у меня колотится сердце, однако физическая нагрузка помогает справиться с привычной тревогой перед началом смены. Вот я и на месте – мне сорок пять, у меня трое детей и докторская степень по английскому языку, и я работаю медсестрой. Медработники – другие медсестры, врачи – поначалу были во мне не уверены, полагая, что я сделала странный выбор, став медсестрой, а не преподавателем. Теперь же они все ко мне привыкли. Я прихожу на работу и выкладываюсь по полной; всем, кому это так важно, этого вроде как более чем достаточно.

Морозный ноябрьский воздух обжигает руки, пока я иду к больнице, однако стоит мне зайти за раздвижные стеклянные двери у входа, как меня обдает волной тепла. На спине проступают капельки пота, и я стягиваю свою ярко-желтую куртку, расстегиваю молнию на шерстяном свитере, снимаю шарф – все это на ходу. Хорошенько разогнавшись, я двигаюсь уже по инерции – так будет продолжаться все двенадцать часов, которые длится моя смена. Хорошо, что я работаю лишь три дня в неделю. Остальные четыре дня проходят куда в более спокойном темпе.

Несколько медсестер проходят мимо в своих белых медицинских костюмах, направляясь домой, а несколько врачей в белых халатах, карманы которых заметно топорщатся от сложенных бумаг, идут по коридору передо мной. Знакомый хирург выходит из столовой с бумажным стаканом кофе в руках, яростно прихлебывая, – напиток явно обжигает ему губы.

Вместе со мной в лифт заходят два резидента со свежими лицами – новоиспеченные врачи, проходящие дополнительную стажировку в больнице, – смотрят в свои записи и оживленно обмениваются хорошо знакомыми нам всем медицинскими сокращениями, многосложными названиями различных процедур и частей тела. Следом входит в характерном голубом костюме медсестра интенсивной терапии, с которой я дружу. Прямо перед тем, как закроются двери, успевает проскочить уборщица с пустыми мешками для мусора и шваброй с сухой тряпкой.

– Привет, – говорит Карла, медсестра интенсивной терапии, оглядывая меня с ног до головы и замечая трико, а также водонепроницаемую куртку в руке. – На велосипеде сегодня приехала?

– Ага.

– Не холодно разве? – спросила, скорчив гримасу.

– В движении терпимо.

– Ну ты и чокнутая, – бросает на прощание и выходит из лифта, помахав рукой.

Я громко смеюсь и тоже машу в ответ. Она скрывается из виду.

Когда я добираюсь до работы на велосипеде, это придает мне неожиданный заряд несгибаемой уверенности, которая так важна в здравоохранении. В больницах полно заботливого персонала, однако решительность и стрессоустойчивость здесь ценятся не меньше, чем сочувствие и эмпатия. Если использовать жаргон, то все сводится к тому, есть ли у человека «стальные яйца», чтобы сделать или не сделать. Контраст между состраданием, которым, по идее, мы должны обладать, и постоянными разговорами про «как раз их отращиваю» может быть разительным, однако, чтобы толкать вперед огромный валун, без увесистых «причиндалов» не обойтись.

Я зеваю, потом смеюсь про себя над тем, что даже две мили на велосипеде по морозу не смогли меня до конца разбудить. Снова зеваю, и уборщица ловит мой взгляд. «Я все слышу», – говорит она.

Доехав до своего этажа, я направляюсь переодеваться в туалет для персонала. Раньше у нас была раздевалка со шкафчиками и отдельным туалетом, однако ее потом перенесли дальше по коридору, отремонтировали, приукрасили, но при этом напрочь забыли про туалет. Мне по большому счету все равно, только вот приходится переодеваться здесь, и кто его знает, какие убийственные микробы могут обитать на полу, как бы часто его ни мыли.

Я стягиваю с себя одежду, в которой приехала, и надеваю медицинский костюм. Сделано. В зеркало мельком оглядываю свое лицо, просто чтобы убедиться, что не выгляжу потной и растрепанной. Никакого макияжа, потому что, как сказала одна моя знакомая медсестра: «Это грязная работа». Мой взгляд падает на отражение кулона в зеркале: Я ♥ Т-Е-Б-Я.

Я протягиваю руку и хватаюсь за него пальцами. «Вот так всегда», – думаю я.

С одеждой и сумкой в руках я пробираюсь в одних носках в нашу новую отремонтированную (но при этом ставшую менее гостеприимной) раздевалку. Быстрыми и отточенными движениями набираю нужную комбинацию на шкафчике, и дверца открывается. Здесь у меня лежит все необходимое на следующие двенадцать часов: шариковая ручка, фонарик, ножницы, клейкая лента, голубые колпачки для капельницы, спиртовые салфетки, шприцы с физраствором, а также перманентный маркер. Я распихиваю все это по разным карманам своего медицинского костюма и вешаю в шкафчик одежду, в которой приехала.

Велосипедные ботинки отправляются на общую полку для обуви в углу комнаты, и я переобуваюсь в мои больничные ботинки на толстой подошве. Оставляя рабочую обувь в больнице, я защищаю свой дом от многочисленных больничных микробов. Затем закрепляю свой бейдж с именем на груди, завершая превращение из обычного человека в медсестру. Мой обед, каким бы он ни был, отправляется в холодильник для персонала, и я включаю свой боевой настрой, мысленно отодвигая на задний план воспоминания о приятных домашних радостях.

Смена длится 12 часов. На протяжении которых в моих руках будут жизни нескольких людей, а я буду пытаться навести порядок в хаосе человеческих болезней.

Среди всех тех неопределенностей, что несет дежурство в больнице, одно я знаю наверняка. Готова ли я делать свою работу? Да. Сегодня и каждый день, во имя моих пациентов – и нет другого варианта; ответ всегда должен быть и есть утвердительный – только «да», и никак иначе.

1

7.03

На своем этаже я оказалась в 7.03. Должна была ровно в семь, однако я частенько вот так «опаздываю» – мой небольшой и весьма незрелый акт неповиновения.

Первой инструкцией, которую мне дали в больнице, была: «Если ты придешь пораньше – это вовремя, а если придешь вовремя – то уже опоздала». Про «а если ты опоздаешь…» не было и речи. Опоздание – это такая катастрофа, о последствиях которой лучше не говорить. Я же пришла на работу на три минуты позже положенного времени, и ничего ровным счетом не случилось.

Мои глаза широко раскрыты, мышцы напряжены, хоть в самом начале утренней смены редко случается что-то серьезное. На этаже достаточно тихо, и слышно, как слегка скрипит обувь, пока я иду. В «хороший день» в больнице вообще мало что происходит раньше восьми или девяти утра.

На сестринском посту сидят медсестры с ночного дежурства – они похожи на птичек, которым только и хочется, что спрятать свои уставшие головки под крыло. По их измученным лицам с тяжелыми веками сразу становится понятно, насколько трудно не спать и сохранять бдительность всю ночь напролет. Я редко работаю по ночам, однако когда работаю, то чувствую все это на себе. Я впадаю в ступор в два ночи, а потом снова – в четыре утра. Крепкий больничный чай, паршивый кофе, диетическая кола из торгового автомата – все это помогает, однако без помощи фармацевтики оставаться бодрой на протяжении всей ночи невозможно, а я не собираюсь связываться с таблетками. На следующий день, даже если я просплю чуть ли не до самого вечера, у меня такое чувство, будто на глазах пелена.

Вместе с тем ночью есть и свои плюсы. В это время в больнице гораздо спокойней, да и присматривать за спящими пациентами – куда более умиротворяющее занятие.

По ночам люди сталкиваются лицом к лицу со своими самыми потаенными страхами, они открыто говорят о смерти. В темноте мысли о смерти некоторых пугают гораздо меньше.

– Как прошла ночь? – спрашиваю я Линду, медсестру, сидящую на сестринском посту ближе ко мне.

– Спокойно, – отвечает она.

– Ну да, для тебя! – раздается возглас Мелани, не сводящей глаз с экрана компьютера.

Я удивленно поднимаю брови.

– Перевод в интенсивную терапию, – поясняет Линда.

– Кого? – спрашиваю я в надежде, что это не кто-то, кого я знаю. Мы все привязываемся к определенным пациентам и их родным. Если кто-то из них посреди ночи оказывается в отделении интенсивной терапии, то, как правило, это не значит ничего хорошего.

– Новый пациент. Мы его не знаем. Приехал к родным из Огайо.

– Брр. Паршиво. Вот тебе и испорченный отпуск.

– Ага, родственники были напуганы до чертиков – давление у него было где-то семьдесят на сорок, и он валялся на полу со стекающей изо рта слюной.

Мелани повернулась ко мне лицом, от безысходности подняв руки в воздух.

– Он в порядке? – спрашиваю я.

– Давай посмотрим. – Она поворачивается обратно к компьютеру и что-то печатает, чтобы найти его фамилию в списке пациентов интенсивной терапии. Некоторые медсестры считают, что, отслеживая пациентов в больнице с помощью компьютера, мы нарушаем закон о конфиденциальности, однако я никогда ничего подобного не слышала от нашего руководства, и на моей памяти ни одна медсестра не была за это наказана.

Найдя его электронную карточку, Мелани стала бегло ее изучать.

– Пульс… давление – вот! – сто на шестьдесят, – она вновь поворачивается ко мне лицом.

Я хмурю лоб в раздумьях.

– Сепсис?

– Нет. У него не было онкологии, просто у них не было свободных коек в общем отделении.

– И что ты думаешь? Может быть, у него просто обезвоживание?

– Ну, скорее всего нет, если учесть обильное слюноотделение!

Она возвращается к своему компьютеру, чтобы разделаться с заполнением карточек пациентов. Со временем количество бумажной волокиты все увеличивается, и чем больше занята медсестра с очень больным пациентом, тем больше всего ей приходится записывать, хотя времени на это остается все меньше. Компьютеры должны были ускорить и облегчить эту задачу, однако вместо повышения эффективности потребовали от нас дополнительной скрупулезности. Нам приходится записывать все подряд, причем желательно в режиме реального времени. Понятно, когда пациент нуждается в неотложной помощи, записывать все сразу попросту не представляется возможным.

Я тянусь за распечатанными бумагами, подготовленными для каждого моего пациента, и из разговора рядом слышу имя другого больного – Рэя Мэнсона.

– А что здесь делает Рэй?

– Рецидив, – говорит подошедшая Хелен, другая медсестра с ночной смены. Ее лицо выглядит мрачным, и сказанное ей единственное слово словно повисает в воздухе.

«Черт», – думаю я, а затем: «Что?» Может быть, если я сделаю вид, что не поняла сказанного Хелен, то это изменит факт того, что у Рэя случился рецидив.

– Ага, – говорит Хелен.

– Когда?

Она наклоняет голову.

– Несколько дней назад.

Она пожимает плечами. Неужели это хоть сколько-нибудь важно? Медсестры пару дней работают, потом несколько дней отдыхают, так что мы не всегда сразу узнаем последние новости. Лично для меня такое неведение помогает разделять дом и работу в больнице.

– Но ведь я пила в прошлом месяце с ним кофе, с ним и Лиз.

– Я тоже, – говорит она, – только не кофе, а пиво.

Как правило, мы не пьем кофе со своими пациентами. Обычно я никогда не встречаюсь с пациентами за пределами больницы, однако с Рэем все было по-другому. Пожарный, поющий и играющий на гитаре в рок-группе, – довольно необычная комбинация. Обаяние Рэя, однако, было связано в первую очередь с его манерой себя вести, а также его неизменной храбростью. Кроме того, наши дни рождения совпадали, а в работе с онкологическими пациентами подобные совпадения кажутся весьма значительными.

Рэй совсем молодой: ему было всего двадцать пять, когда у него обнаружили лейкемию. Он заметил, что каждый день все больше и больше устает, а затем у него появился синяк, который постепенно превратился в большую лиловую шишку под кожей в нижней части живота, такое развитие и распространение казалось весьма неестественным. После этого он подхватил простуду, которая, что бы он ни пробовал, никак не проходила.

Усталость достала его настолько, что он обратился к врачу. Пожарным нельзя быть постоянно уставшими, да и погулять Рэй тоже любил: проводил время с детьми, играл в группе, ходил на вечеринки. Из-за усталости ему было слишком тяжело работать.

Мысленно я представляю себе кофейню, в которой мы вместе сидели, расположенную в самом низу наклонной улочки района Полиш Хилл. Солнце светило с улицы через огромные окна. Мы вылечили его рак, и я спросила у Рэя, как он себя чувствует теперь, когда у него ремиссия. «Будущее заиграло новыми красками», – признался он мне. Подняв вверх руки и жестикулируя ими, он словно удерживал между ними свет. «Жизнь, – сказал он, – никогда не была такой прекрасной». И Лиз, его жена, также сидевшая с нами, согласилась.

Время текло подобно жидкому меду из банки – медленно и сладко. Одни люди уходили из кафетерия, другие приходили в своих кожаных куртках с множеством молний и поношенных футболках с воинственными призывами. Все знали Рэя. «Привет, как самочувствие?» – был самый распространенный вопрос, за которым следовали беззаботные разговоры о музыке, о следующем выступлении рок-группы Рэя.

В районе полудня он заказал сэндвич, а я попросила сделать мне еще один латте. Лиз вытянула ноги и спросила, что еще мне хотелось бы узнать, так как они знали, что я пишу, а их история меня увлекла.

Я помню сливочный вкус своего латте, связывающее этих двоих электричество, остатки ярко-зеленого шпината на тарелке Рэя, ощущение подвешенного в воздухе бесконечного будущего. В тот момент я думала, что Рэй всегда будет здоров. Что он будет работать, вырастит своих детей, постареет и умрет, только когда придет время, никак не раньше. Что он будет тушить пожары и спасать жизни, и вместе с Лиз они будут продолжать с надеждой смотреть в свое многообещающее будущее.

Я правда верила в это. Я верила, что эта встреча за пределами больницы и разговоры исключительно о будущем в розовых тонах помогут «наколдовать» долгосрочную ремиссию. Я верила в это, хотя и знала, что, хорошо это или плохо, время никогда не удается остановить надолго.

Рецидив – возвращение болезни – не такое уж необычное дело для пациентов с той разновидностью лейкемии, что была у Рэя. Однако я все равно была в шоке от того, что он вернулся к нам на этаж. Также я чувствовала злость, самую настоящую злость. Ничего, впрочем, не оставалось, как вернуться к работе.

– Рэй сегодня на мне? – спрашиваю я Хелен, дежурившую медсестру. Ночью она официально была за главного – старшей медсестрой, отвечающей за все, что происходит в течение смены. Старшие медсестры определяют, за какими именно пациентами будет ухаживать каждый из медработников, улаживают возникающие проблемы, а также выполняют ряд административных задач – например, следят за тем, чтобы реанимационная тележка (большая тумба на колесах с ящиками, в которых лежит все необходимое в неотложной ситуации оборудование и лекарства) была всегда наготове. Некоторые медсестры вместо «старшей медсестры» говорят «старшая сука» – упиваясь властью, люди порой меняются до неузнаваемости. Хелен, к счастью, не из таких.

Она качает головой – Рэй сегодня будет не на мне, – и я чувствую облегчение. Я предпочитаю оказаться его медсестрой позже, не сейчас, пока у рака снова есть преимущество, пока не составлен подробный план лечения.

Пациенты во многом определяют, как именно пройдет смена: от них зависит, будем ли мы, медсестры, в невыносимом отчаянии или испытаем невероятное внутреннее удовлетворение от проделанной работы.

Взяв бумаги с информацией о моих пациентах, я перебираю их со сдержанным опасением игрока в покер, впервые заглянувшего в свои карты после раздачи, по которой он уже поставил больше, чем может себе позволить.

Каждому пациенту отведено два скрепленных скобами листа, на которых указаны их имена и фамилии, даты рождения, назначенные препараты, рекомендации по питанию, динамика изменения лабораторных показателей, а также краткая история болезни, которая, как это ни странно, далеко не всегда оказывается правильной. Оставив все эти детали на потом, я решила для начала узнать, за кем буду присматривать сегодня.

С напряженным любопытством я принялась читать про себя имена и фамилии: Ричард Хэмптон, Дороти Сут и Шейла Филдс. Дороти я знаю, остальных двоих – нет. Бегло просмотрев записи, я выуживаю самую основную информацию. Ричарду Хэмптону за семьдесят, и у него лимфома. Дороти Сут – жизнерадостной женщине, в палате которой всегда стоит полная конфет ваза, – под шестьдесят, и ее госпитализировали для проведения первого курса лечения лейкемии. Все хорошо знают Дороти, и ее шесть недель пребывания в больнице подходят к концу. Шейле Фил, моему третьему пациенту, за сорок, и она поступила к нам с нарушением свертываемости крови под названием антифосфолипидный синдром. Звучит интригующе.

Приподняв от удивления бровь, я смотрю на Хелен.

– Трое? – спрашиваю я с еле заметной улыбкой.

– Ну да, – отвечает она.

– Тебе досталась эта пустая палата между А15 и А17, однако сегодня туда по плану никого не должны положить.

– Класс.

– Разумеется, если кто-то поступит…

– Само собой – я им займусь. Ну а до тех пор, конечно, мне будет полегче, – говорю я ей.

Разница между тремя и четырьмя пациентами колоссальная. Три-четыре пациента считается стандартной нормой загрузки медсестер, и чаще всего на каждую из нас приходится именно четыре, однако никаких официальных правил, определяющих максимальное количество пациентов под нашим попечением, не существует. Когда кто-то не выходит на работу, четыре пациента превращаются в пять, а в ночные дежурства бывает и такое, что приходится отвечать сразу за шестерых.

В отделениях трансплантации стволовых клеток на каждую медсестру приходится всего по два пациента – так больные получают максимальный уход. Когда же пациентов четыре, то на человеческий контакт времени не остается – только и стараешься успеть сделать для каждого все необходимое, – а своего четвертого пациента я могла заполучить в любой момент: кого-то могли перевести из отделения интенсивной терапии либо направить к нам из отделения неотложной помощи. Прежде совершенно здорового человека с недавно диагностированной лейкемией могли вырвать из его нормальной жизни и положить на лечение в нашу больницу. Этот неизвестный мне четвертый пациент был словно стервятником на моем плече, жаждущим вкусить моего душевного спокойствия, так что я старалась об этом не думать.

То, что пациентов трое, позволяет мне обращаться с ними по-человечески. Вместо того чтобы носиться словно угорелая из палаты в палату, я могу передвигаться с нормальной скоростью, при этом полностью владея ситуацией: я успеваю и поговорить со звонящими обеспокоенными родными, и узнать результаты последних снимков и анализов, чтобы быть готовой отвечать на вопросы, и присматриваться к сомнительным жизненно важным показателям, а в случае необходимости добиваться от врачей составления плана борьбы с тошнотой, когда пациента рвет больше двух дней подряд.

Порой складывается впечатление, что больничная администрация, которую только и волнует, что итоговая прибыль, полагает, будто медсестер можно нагружать до бесконечности. Чем меньше медсестер в смене, тем ниже трудозатраты для больницы. Если бы заботу можно было выразить количественно в виде показателя НЛЗ («нежная любящая забота» – распространенное понятие и аббревиатура в американском маркетинге), то она бы высчитывалась по формуле:

НЛЗ = М / П,

где П – это количество пациентов, а М – способность отдельной медсестры заботиться о своих пациентах. Чем больше пациентов находится на попечении у отдельной медсестры, тем меньшее количество НЛЗ приходится на каждого. Более того, согласно исследованиям уровня укомплектованности больниц персоналом, чем больше пациентов выше определенного значения (оно зависит от конкретного контингента больных и тяжести их заболеваний) приходится на каждую медсестру, тем выше вероятность, что кто-то из пациентов умрет, чего можно было избежать.

Стоит ли говорить, что администрация пользуется совсем другими индикаторами и показателями для оценки эффективности работы персонала. У меня округляются глаза, когда я пытаюсь увидеть экономику здравоохранения глазами нашего руководства. Позвольте, но разве не следует при определении необходимых затрат ориентироваться в первую очередь на интересы пациентов?

От соотношения общего количества медсестер и пациентов зависит не только то, насколько пациентам будет комфортно – от этого также зависит, удастся ли выжить наиболее слабым из них.

Я беру в руки радиотелефон, который достался мне от ночной смены, и лениво протираю его одной из спиртовых салфеток из упаковки, которую всегда ношу в кармане своего медицинского костюма. На каждом этаже свои собственные телефоны, и каждой медсестре перед сменой выделяется один из них. Их не так много, чтобы у каждой из нас был свой постоянный рабочий телефон. Они дорогие, однако частенько барахлят – возможно, из-за того, что в течение дня раз за разом падают на пол. Кроме того, у них у всех одна и та же мелодия вызова, так что, когда кому-то звонят, нам всем приходится доставать их из кармана. К концу дежурства в ушах стоит такой шум, что заглушить его может лишь пребывание дома в выходной день.

От этих телефонов никогда не знаешь, чего ожидать. Все звонки являются по умолчанию срочными, так что я отвечаю на них, даже когда ем либо перебинтовываю чью-то рану. Я бы могла поймать для важного разговора врача, которого особенно тяжело выловить посреди дня, однако стоит зазвонить трубке, и беседу тут же приходится поспешно прерывать. Где бы я ни была, если раздастся телефонный звонок, я практически наверняка на него отвечу, потому что чаще всего мне действительно важно услышать то, что звонящий хочет мне рассказать.

У каждой известной мне медсестры в тот или иной момент появлялось желание разбить трубку об стену либо, якобы случайно, выронить ее в открытое окно. Проблема в том, что если так действительно сделать, то старшая медсестра незамедлительно выдаст новый аппарат, так что я бережно кладу свой телефон в карман медицинского костюма.

Однажды, когда я только начинала работать медсестрой, мне случайно достался телефон санитарки. Это был единственный оставшийся в шкафчике телефон, и выглядел он в точности как один из наших. Проблема была в том, что на него нельзя было дозвониться с внешнего телефона, и никто мне об этом не сказал, так что врач, которому я писала на пейджер по поводу пациента с болями в груди, так мне и не перезвонил. Вернее, он перезвонил из своей клиники, расположенной за пределами больницы, однако дозвониться у него не получилось. Мы вызвали бригаду быстрого реагирования – эти врачи призваны помочь пациенту, чье состояние резко ухудшилось, – и больному пришлось «просто на всякий случай» провести ночь в палате интенсивной терапии. Всей этой шумихи можно было бы запросто избежать, если бы мне достался нужный телефон.

Я смотрю на часы. Четверть восьмого – я уже отстаю от графика. Эти полчаса – с семи до половины восьмого – я обычно трачу на то, чтобы распланировать свой день. Я раскладываю бумаги с информацией о пациентах по порядку в соответствии с номерами палат и достаю из лотка принтера чистый листок бумаги, который прикрепляю степлером поверх записей. В здравоохранении теперь повсеместно используются электронные медкарты, однако в больницах нам по-прежнему не обойтись без информации на «физическом носителе» – бумаге.

Я складываю чистый листок бумаги в четыре раза, после чего достаю ручку и обвожу образовавшиеся складки – получаются четыре прямоугольника, по одному на каждого пациента, плюс пустой прямоугольник для четвертого, если он соизволит появиться. Вверху каждого прямоугольника я пишу номер палаты, а также имя и фамилию пациента. После этого я рисую таблицу для записи лабораторных показателей и вписываю аббревиатуры для капельниц. Каким бы странным мне все это ни казалось изначально, теперь я уже ко всему привыкла. ТКХ – это трехпросветный катетер Хикмана, который устанавливается в верхней части грудной клетки на все время пребывания в больнице. ПИЦК – периферически имплантируемый центральный катетер – также ставится надолго, только на этот раз в предплечье пациента. Временные капельницы я помечаю как «пер», потому что их канюли устанавливаются в периферические вены, которые запросто можно разглядеть у себя на руке или ладони.

Раньше для каждого пациента мне нужно было по отдельному листку, однако теперь хватает и четверти. Распечатки электронных файлов я также ношу с собой, однако этот одностраничный документ единственный в своем роде. Тут достаточно места – во всяком случае, я на это рассчитываю, – чтобы записать все, что случится во время дежурства, в том числе информацию, которую мне забыть ну никак нельзя: отметить, что звонил врач, чтобы сказать, когда пациента можно будет отправить на томографию, записать номер телефона смятенного мужа или жены, название найденной бактериальной культуры, хорошие или плохие результаты анализов, а также последние предписания практикантов или врачей.

Если же этого небольшого прямоугольника белой бумаги оказывается недостаточно, чтобы записать все необходимое, то сразу становится понятно – день явно не задался.

2

Отчет

Остальные вышедшие на дневное дежурство медсестры, подобно мне одетые в белые медицинские костюмы, уже сидят в конференц-зале. Я вижу блондинку Эми, а также Катерину, одну из наших бывалых медсестер, которые вкалывают на двух работах. Их бунт против системы выражается в ярких футболках с длинными рукавами, которые они надевают под белую больничную блузку.

Сьюзи, одна из наших новеньких, тоже здесь, и ее упругие кудри прыгают вверх-вниз, когда она кивает головой или что-то пишет. Я знаю, что у Рэнди, нашего нового медбрата, тоже сегодня дежурство, однако он предпочитает делать отчет в более тихом и спокойном месте. Тишина порой идет на пользу, однако сегодня мне нужно общение.

Тут и Нора, вместе с которой порой приятно работать, однако мне не нравится ее язвительность, а также Дот, чей хриплый смех заядлой курильщицы необъяснимым образом меня подбадривает. Дот сложно чем-либо смутить.

Наконец я вижу и свою подругу Бет, которая лет на десять младше меня, и ее уже давно перестало тошнить по дороге на работу. Ее волосы аккуратно подстрижены чуть выше плеч. Ее очки в проволочной оправе вспыхивают, когда она, заприметив меня, улыбается и машет рукой, не переставая при этом слушать и писать.

Мы называем все это «отчет». Все медсестры сидят, сосредоточенные, со своим радиотелефоном у уха, и записывают происшествия, уровень белых кровяных телец, процедуры прохождения химиотерапии, проблемы, которые нам предстоит решить. Это внутреннее помещение, лишенное окон. На столе рядом с небольшой стопкой одноразовых пенопластовых стаканчиков стоит наполовину полная бутылка диетической колы, оставшаяся после ночного дежурства или бог знает когда. Газировка наверняка вся выдохлась, однако я уверена, что сегодня ее все равно непременно кто-нибудь выпьет.

Каждая медсестра ближе к концу своей смены записывает на телефон устный отчет по каждому из своих пациентов, и когда слушаешь их, то порой создается впечатление, что попал на поэтический конкурс. Все повествования начинаются с одной и той же информации: имя, возраст, диагноз, но продолжает его каждая медсестра в своем собственном стиле, уделяя особое внимание тем или иным деталям. Мы ведь, в конце концов, тоже люди. Некоторые медсестры стараются первым делом обсудить самые важные вопросы, в то время как другие предпочитают описать все, что в норме, прежде чем перейти к реальной проблеме. С онкологическими же пациентами, как правило, всегда есть какие-то проблемы. Кроме того, некоторые медсестры стараются узнать о пациенте как можно больше, в то время как другие предпочитают ограничиться самым минимумом, и зачитываемый нами отчет отражает наши наклонности. Катерина славится отчетами, которые звучат, словно хокку. Бет любит поразглагольствовать. Я же пытаюсь быть краткой, затем ловлю себя на том, что перескакиваю с одного на другое, а потом и вовсе начинаю переживать, что из-за чрезмерного самоконтроля могла упустить какую-то важную деталь.

Отчеты составляются всегда с использованием нашего особого медицинского жаргона, который включает в себя различные сокращения и трудновыговариваемые названия, но это позволяет нам изложить все события в доступной для понимания любому медработнику форме.

«Лиза Смит, ну ты ее знаешь, десятый день СНР, тошнота и рвота, не поддающиеся лечению. Мы пробуем лоразепам, и он вроде как помогает, однако из-за него она отключается». Перевод: десятый день после пересадки стволовых клеток от совместимого неродственного донора.

«У Боба Джонса грибковая пневмония. Он никак не мог перестать курить, а мы не можем дать ему амфо, так как у него на него аллергия». Амфотерицин B – сильнодействующий, однако крайне токсичный противогрибковый препарат.

«Диана Доу, день двадцать четвертый, аутоиммунное и… сейчас гляну… ее АЧН – Господи! – ее АЧН уже снова в норме, восемьсот. Отправляем ее домой». АЧН – это абсолютное число нейтрофилов (один из типов лейкоцитов), показатель, определяющий функциональность иммунной системы.

Запись отчетов на телефон – крайне эффективное нововведение. В старые добрые времена медсестры рассказывали все это друг другу лично, из-за чего при пересменке пациенты оставались без присмотра. Благодаря записанным на телефон отчетам, личного присутствия заканчивающих дежурство медсестер не требуется, и пока вновь прибывшие слушают отчеты, остальные продолжают ухаживать за пациентами. В записи, однако, теряются различные нюансы. Скорченная гримаса или нахмуренные брови могут передать ощущение, связанное с уходом за конкретным пациентом. Записанный отчет передает все детали о состоянии пациента, однако далеко не всегда позволяет понять, что именно этот пациент из себя представляет.

В некоторых больницах начинают проводить пересменку прямо в палате с участием обеих медсестер и пациента. Идея в том, чтобы сделать больного полноценным участником медицинского ухода за ним, а также облегчить для него переход от одной медсестры к другой. Как по мне, так звучит довольно неплохо, равно как и идея разрешать пациентам читать содержание своей медкарты. Однако как насчет пациентов, которые предпочитают знать ситуацию только в общих чертах, так как все эти медицинские подробности вызывают у них сильное беспокойство? Лечение рака – это не какое-то там удаление желчного пузыря: одни пациенты хотят знать все в мельчайших деталях, в то время как другие предпочитают оставаться в максимально возможном неведении.

Иногда мы скрываем от пациентов важную информацию – обычно это бывает, когда новости плохие, и прежде чем о них сообщать, мы хотим полностью убедиться в их достоверности.

Приведет ли такой подход к тому, что пациенты будут в реальном времени узнавать всю актуальную медицинскую информацию про себя, или же мы будем целенаправленно что-то скрывать, продумав целую систему уловок? Знание – сила, но в каком количестве и в какой ситуации это справедливо для каждого отдельного пациента?

Кроме того, есть и другие, второстепенные «секреты», о которых мы, медсестры, предпочитаем умалчивать: о том, например, что считаем пациента нытиком, что его жена с подозрением относится ко всему, что мы делаем, что навещающие пациента родственники вечно хотят с нами поболтать, отвлекая нас от работы. Следует ли включать такие жалобы в отчет? Подобная откровенность не только позволяет высказаться – она напоминает нам, что пациент является живым человеком. С другой стороны, возможно, если проводить пересменку в одной палате с пациентом, это послужит еще лучшим напоминанием о его человеческой природе?

Я набираю на телефоне номер голосового ящика и, подготовив ручку, ввожу свой код доступа (подразумевается, что все сообщения хранятся не в самом телефоне, а на сервере, доступ к которому можно получить с каждого телефона, – это вполне логично, так как за пациентами ухаживают разные медсестры).

Я слышу голос Энди, дежурившей ночью, – она рассказывает про наших пациентов. Когда подопечные одной медсестры передаются другой, как это произошло сегодня утром со мной, то слушать отчет гораздо проще. К сожалению, такое возможно не всегда, так как суммарное количество пациентов и персонала может заметно меняться день ото дня. У Ричарда Хэмптона, семидесятипятилетнего мужчины с лимфомой, проблемы с дыханием и периодическая дезориентация. Проще говоря, он больной раком старик и дела его плохи. Я записываю, как прошла его ночь. Результаты ежедневных анализов не вызывают никаких опасений – все лабораторные показатели более-менее в норме, однако мне сложно представить, чем вообще мы можем ему помочь. В моей распечатке указан список его медикаментов, но Энди не упоминает никакого конкретного плана лечения. Судя по всему, – если не считать, что у него рак, он не может дышать без кислорода и не всегда понимает, где находится, – с ним все в порядке. Я вздыхаю про себя – паршивая все-таки штука рак – и вбиваю номер, соответствующий моему следующему пациенту.

Это Дороти Вебб, которую любят все, потому что она очень дружелюбная и потому что в ее палате есть ваза с конфетами. Дороти пятьдесят семь, и она поступила к нам с лейкемией. После проведенной химиотерапии пошла на поправку, но мы продержим ее в больнице до тех пор, пока ее иммунная система не стабилизируется достаточно для отправки домой. Следующие полгода или около того она будет приходить раз в несколько недель так называемую закрепляющую химиотерапию: получать «ударную дозу» противораковых препаратов, чтобы продлить ремиссию. На сегодняшний день обо всем этом еще рано говорить. Хотя Дороти уже буквально сходит с ума от ожидания, пока ее состояние без изменений.

Шейла Филдс, моя третья пациентка, – настоящая темная лошадка. Она поступила сегодня в три ночи из другой больницы, как оказалось, с нарушением свертываемости крови – так вот к чему был «антифосфолипидный синдром».

Наш этаж специализируется на гематологии и онкологии. И заболевания крови, такие как у Шейлы, и различные виды рака крови, например лимфома и лейкемия, считаются проблемами гематологии – раздела медицины, изучающего болезни крови и их лечение. Рак крови вместе с объемными опухолями (к примеру, при раке легких, молочной железы или печени) также относится и к «онкологии», а некоторые врачи и вовсе называют лейкемию и лимфому «жидкими опухолями». Шейла – это возможность немного «отдохнуть» от рака, а также узнать что-то новое. Как и другие, я частенько забываю, что «гематология/онкология» – наша специализация – включает в себя болезни крови всех мастей. Кровь – это кажется проще некуда: порез кровоточит, потом затягивается, эритроциты переносят кислород. Однако у некоторых людей кровь бывает с серьезными и опасными дефектами, и Шейла может быть одной из таких людей.

Я выключаю телефон и пробегаюсь по своим записям – все выглядит как надо. Настенные часы показывают половину восьмого. Мне нужно поскорее разыскать Энди – ей явно не терпится отправиться домой спать.

Она ждет меня на сестринском посту. Молодая и хорошенькая, ее густые черные волосы собраны в пучок, а легкий изгиб изящной шеи выдает усталость. Она похожа на поникший цветок.

– Все без изменений?

– Агааа, – говорит она, пытаясь сдержать зевоту.

– АЧН Дороти еще не прислали.

Это про анализ на абсолютное число нейтрофилов, особенного типа лейкоцитов, играющих ключевую роль в борьбе с инфекциями. Чтобы мы могли отпустить Дороти домой, уровень ее нейтрофилов должен снова повыситься до нормального значения.

– Бедный Ричард Хэмптон – не знаю, что они собираются с ним делать.

– Но план-то уже какой-то составили?

– Я ничего такого не слышала.

– Что-нибудь еще по поводу Шейлы?

– Господи, неужели и правда была такая необходимость переводить ее сюда посреди ночи? Сложно было дать ей нормально поспать? – недоумевает Энди.

Признаюсь, раньше я недооценивала ее из-за внешнего вида. Глупо с моей стороны. Она чертовски хорошая медсестра.

– Ну ты же знаешь их: посылайте в Питтсбург, там разберутся, что делать, – пожимаю плечами я.

Она хмурится:

– Ага, черта с два!

– Иди уже домой, – говорю я ей.

Она кивает и напоследок еще раз заглядывает в свои записи:

– Ой, подожди, у нее еще боли в животе.

– В животе?

– Ага. Не очень серьезно, но ей больно.

Я сжимаю губы и задумчиво морщу лоб. Это может быть что угодно.

Я киваю.

– Увидимся, – говорю вслед. Она медленно уходит и снова зевает, уже не пытаясь это скрыть.

В больнице такое и называется дружбой. За нашим формальным на первый взгляд общением прячется нечто гораздо большее. «Иди уже домой», – сказала я Энди, вместо того, чтобы признаться, как я ей восхищаюсь, и пожелать всего хорошего. На подобное попросту нет времени.

Я смотрю на белую маркерную доску, от которой меня отделяет сестринский пост. На ней начерчена таблица в двадцать восемь строк, перед каждой из которых стоит номер одной из наших двадцати восьми палат. Сразу после номера палаты идут первые три буквы фамилии лежащего в ней пациента: закон, защищающий конфиденциальность наших пациентов, запрещает нам писать больше. В следующей колонке указан лечащий врач – то есть специалист, который несет ответственность за пациента и проводит утренний обход, однако вовсе не обязательно будет присутствовать в больнице в течение дня, чтобы разбираться с возникающими проблемами. Всю эту работу – повседневный медицинский уход – выполняют интерны и резиденты, медсестры, а также помощники врачей, чьи имена перечислены в остальных колонках следом за лечащим врачом.

Интерны и резиденты проходят в клиниках интенсивную медицинскую подготовку, которой предшествуют четыре года обучения в мединституте. Формально они уже являются врачами, однако именно во время практики они по-настоящему учатся, как ими быть. Первый год резидентуры именуется интернатурой, так что новоиспеченных врачей на первом году последипломной подготовки мы называем «интернами». После окончания первого года они уже становятся «резидентами». Резидентура – пора хронического недосыпа и постоянного муштрования: штатные врачи настолько интенсивно засыпают практикантов вопросами, что ответы в итоге заканчиваются даже у самых подготовленных интернов. В конечном счете после подобного разноса у всех на глазах они могут почувствовать себя крайне глупо, однако именно благодаря столкновению лицом к лицу со своим невежеством они и учатся чему-то новому и важному – во всяком случае, именно в этом заключается идея такого подхода. Большинство резидентов довольно-таки милые в общении, однако не все; многие представляют, как работать с другими людьми, но есть и такие, у которых с этим проблемы. Одни очень стараются, и многие, особенно в первые несколько месяцев очередного года подготовки, так и норовят себя проявить.

Интерны находятся в подчинении у резидентов, которые, в свою очередь, подчиняются старшим резидентам и клиническим ординаторам – врачам, которые прошли специализацию в определенной области. Резиденты на нашем этаже в будущем станут врачами различных специальностей, однако все клинические ординаторы занимаются именно гематологией-онкологией. У фельдшеров и помощников врача обязанности и привилегии во многом такие же, как и у врачей, только вот зарплата заметно ниже. Судя по тому, что я видела, уход за стационарными пациентами держится во многом на них. Подобно интернам и резидентам, они выполняют немалую долю повседневной медицинской работы в больнице.

В соответствии со сложившейся традицией, для фельдшеров, помощников врачей и медсестер указываются только имена, а для интернов и резидентов – только фамилии.

Тем не менее даже сейчас есть медсестры, которые, обращаясь к любому врачу – независимо от того, штатный ли это врач отделения или просто интерн, – непременно говорят «доктор», потому что их учили так делать и они считают, что так правильно.

Я же вместе со своим университетским образованием приношу в больницу еще и неформальную манеру общения. Когда я преподавала в университете Тафтса, то была просто Терезой, а мой муж – просто Артур с кафедры физики Питтсбургского университета. Иерархия в именах подчеркивает иерархию власти, и, полагаю, именно этим объясняются строгие правила относительно того, кто как к кому обращается в больнице, однако оказывать медицинский уход гораздо легче, когда мы все называем друг друга по имени, – в конце концов, мы занимаемся одним делом.

Поразительно, насколько некоторым врачам важно, чтобы перед их именем всегда указывалось «доктор», а многие из них и вовсе не позволят никому, кроме как другому врачу, называть себя просто по имени.

В самом низу таблицы на белой маркерной доске указаны имена и телефоны медсестер. Я достаю выданную мне трубку и проверяю приклеенный с задней стороны номер. Все сходится. Иногда номера путаются и начинается полная неразбериха, пока кто-нибудь не сообразит, в чем дело, и не исправит информацию на маркерной доске.

Я записываю номера пейджеров отвечающих за моего пациента медработников (интернов, фельдшеров, помощников врачей), которые записаны на другой большой белой маркерной доске. На этой доске, висящей на стене перпендикулярно первой, указаны самые важные номера телефонов: банка крови, аптеки, лаборатории, охраны, врачей, чьи клиники находятся отдельно от больницы, и т. д.

Разобравшись с отчетом и записав всю необходимую информацию, мы, медсестры, расходимся по своим «рабочим станциям» – своеобразным комодам на колесах с выдвижными ящиками, в которых хранится разное вспомогательное оборудование, расходный материал и лекарства для пациентов. Сверху комода стоит компьютер, а «столешница» довольно большая, чтобы на ней можно было комфортно работать. Расположена она выше обычного стола, так что на своих стульях мы чувствуем себя, словно за барной стойкой. Ах, если бы…

Сегодня я работаю в изолированной части нашего отделения за двойными дверями, благодаря которым в коридоре довольно тихо, хотя они служат для несколько другой практической цели, а именно защищают наших ожидающих пересадки стволовых клеток пациентов, особенно уязвимых перед различными инфекциями. Двери не пускают непрошеных гостей, а также служат пациентам напоминанием о том, что нельзя шататься где попало.

Я присаживаюсь за компьютер, как и все остальные медсестры на этаже: перед сменой мы смотрим лабораторные показатели каждого из своих пациентов, время приема препаратов, жизненно важные показатели, а также новые врачебные предписания. После этого просматриваем историю болезни, перепроверяем результаты анализов и снимков. В каком-то смысле это самая важная часть нашей работы в течение дежурства, потому что именно в этот момент мы проводим всю необходимую для следующих одиннадцати часов подготовку.

Выглянув из-за своего компьютера, я вижу в коридоре жену Рэя Мэнсона, Лиз, которая достает из шкафа чистое постельное белье. Обычно мы не позволяем родственникам пациентов этим заниматься. Считается, что это повышает риск распространения инфекции, а это в нашем отделении особенно важно, так как многие из пациентов находятся на иммунодепрессантах. Но есть люди, которые попросту не могут чувствовать себя бесполезными – они предпочитают делать все самостоятельно, – так что я даже не думаю ей препятствовать. В конце концов, я прихожу сюда, чтобы заботиться о людях, а не заставлять их следовать правилам, особенно если учесть, как часто здешние правила меняются.

Я подхожу к Лиз, и мы молча обнимаемся. Мне хочется сказать что-нибудь ободряющее, утешающее, однако мы обе слишком хорошо знаем, что говорить нечего.

– Паршиво, да?

Она кивает головой – в ее глазах стоят слезы.

– Как ты?

Она пожимает плечами.

– Он в порядке, – говорит она с интонацией, подразумевающей, что она не в порядке.

Прижимает к груди простыни, одеяла и наволочки и качает головой.

– Это для него, – говорит она.

– Ты сегодня здесь? – спрашиваю я.

– Нет, я… – она замолкает и жмурит глаза. – На работе сказали, что если я не приду, то меня могут уволить.

– Но… раньше они ведь тебя всячески поддерживали.

– Ага, – она наклоняет голову и сжимает губы. Уверена, в конечном счете все срастется.

Я думаю про ее клиентов. Она работает психотерапевтом, специализирующимся на навязчивых состояниях, так что ее пациенты тоже в ней нуждаются. Но может ли она им помочь, когда все ее мысли крутятся вокруг мужа, в очередной раз сражающегося в больнице с раком? В этом и проблема с эмпатией – сколько бы у человека ее ни было, она может в один прекрасный момент иссякнуть.

Я беру ее за руку, сожалея о том, что бессильна как-либо помочь. Рецидив, как правило, приводит к пересадке стволовых клеток. Рэю понадобятся донорские клетки, без которых его почти наверняка ждет смерть, так что неудивительно, что почти все в такой ситуации выбирают пересадку, однако это весьма непростой путь.

«Посреди жизни умираем», – гласит «Книга общих молитв» англиканской церкви, напоминая нам о том, что жизнь – это непрерывная череда событий, и все мы смертны.

Работая с онкологическими пациентами, я обнаружила, что постоянное предчувствие смерти как ничто другое сближает нас с жизнью.

Может быть, если бы сегодня мне достался Рэй, то я бы заново переосмыслила свою работу медсестрой отделения онкологии, однако произойти этому было не суждено. «Я зайду», – говорю я. Она кивает, и мы расходимся по разным концам здания.

Я смотрю на часы: 8.20. У меня есть время, чтобы почитать про антифосфолипидный синдром. Обычно я начинаю свои поиски с Гугла, и если не возникнут проблемы с фильтрами на компьютере, то все должно получиться. Медсестрам, как правило, сильно ограничивают доступ к онлайн-материалам, никак об этом не предупреждая. Однажды мне было отказано в доступе к нашей онлайн-библиотеке медицинской литературы. В другой раз у меня заблокировали сайт, на котором мы перепроверяем утвержденный протокол лечения. Неприятно, когда тебе закрывают доступ к знаниям, но, когда тебе доверяют повседневный уход за людьми со смертельно опасными болезнями, при этом не позволяя самой определить необходимую степень доступа к Интернету, чтобы получить больше необходимой информации, то это попросту унизительно.

Я могу вводить пациентам с помощью капельницы в вену доксорубицин – препарат, вызывающий ожоги на коже и способный приводить к повреждениям сердца, – однако при этом считаюсь недостаточно зрелой, чтобы пользоваться Гуглом без фильтров, предназначенных для детей?

Нам было заявлено, что фильтры были установлены, чтобы медсестры не заходили на работе в социальные сети, ну и вообще, чтобы мы не лазили по Интернету в рабочее время. Честно говоря, не понимаю, действительно ли они считают, что есть такая проблема. Может быть, и есть. Могу лишь сказать, что ни одна из известных мне медсестер не тратит свое время на Интернет, когда у нее есть работа, которую больше выполнить некому.

Сегодня, однако, я все-таки смогла получить доступ к нужной мне информации: антифосфолипидный синдром – это аутоиммунное заболевание, вроде волчанки (системная красная волчанка – из группы системных заболеваний аутоиммунных поражений соединительной ткани). Порой оно развивается на фоне уже существующих аутоиммунных заболеваний, однако у некоторых людей (а у моей пациентки Шейлы Филдс, судя по всему, как раз именно такой случай) возникает и само по себе. Организм пациентов с этим синдромом генерирует ложную иммунологическую реакцию на важнейшие компоненты так называемого каскада свертывания крови. Если говорить проще, то их кровь сворачивается слишком быстро.

Важно, чтобы кровь сворачивалась при порезах – в конце концов, это спасает нам жизнь, – но когда кровь сворачивается внутри организма, а именно в артерии или вене, по которым она должна проходить беспрепятственно, то это может привести к серьезным последствиям и даже смерти. При сердечном приступе образованный тромб препятствует доступу крови к сердечной мышце, из-за чего она частично отмирает. Так как смерть клеток не проходит бесследно, во время сердечного приступа пациенты испытывают сильнейшую боль в груди. Эта боль является последним «криком» таких умирающих клеток сердечной мышцы.

Я не знаю, подвержено ли сердце или какая-то другая часть тела Шейлы повышенному риску из-за болезни. Я только что узнала от Энди про ее боли в животе и не вполне представляю, как они вписываются в ее общее клиническое состояние. По скудному количеству записей в медкарте складывается впечатление, что ни у кого другого тоже нет полного и ясного понимания ее ситуации. Я хмурю лоб. Видимо, придется ждать обхода, чтобы узнать больше.

Продолжаю искать на компьютере нужную мне информацию, записывая ее на бумаге, как вдруг дверь в палату Ричарда Хэмптона открывается и оттуда выходит интерн (как мне показалось). Из-за очков в толстой круглой оправе он немного похож на сову, и, хотя достаточно молод, но из-за жиденьких волос на макушке складывается впечатление, что старость подкралась к нему раньше положенного времени.

– Привет, – тихонько говорю я, едва махнув рукой.

– Ты его медсестра? – спрашивает он, наклонившись ко мне. У него мягкий и низкий голос, а вид настолько серьезный, что мне сложно представить его улыбающимся, но мне нравится его некоторая напряженность, потому что на работе я и сама бываю такой.

Я киваю и называю свое имя.

Он кивает в ответ и снова начинает говорить очень тихим и спокойным голосом:

– Что ж, судя по всему, сегодня мы начнем давать ему Ритуксан.

– Ритуксан? – переспрашиваю я, удивленно подняв бровь.

С его лица пропадают какие-либо эмоции, оно больше ничего не выражает, став неподвижной маской. «Мы будем обсуждать это во время обхода, лечащий врач хочет назначить ему Ритуксан».

Скорчив гримасу, он уходит, а у меня что-то сжимается внутри. Ритуксан используется в качестве первой линии лечения при определенных лимфомах. По сути, это еще не химиотерапия – препарат лишь модифицирует биологическую реакцию организма, подстегивая иммунную систему, чтобы та боролась с опухолевыми клетками. Для многих людей он не представляет никакой опасности, однако пациенты уже не раз погибали даже при его правильном использовании. Из-за слишком сильной иммунной реакции организма состояние человека может сильно ухудшиться. На самом деле, именно так чаще всего и убивает грипп – сам вирус не является смертельным, однако провоцируемая им иммунная реакция порой не оставляет человеку никаких шансов.

Как потенциально опасный, Ритуксан поступает к нам с особой пометкой на упаковке, обозначающей особенно токсичные препараты, с так называемым «предупреждением в черной рамке». Помимо стандартного перечисления всех побочных эффектов, в описании в толстой черной рамке указаны самые серьезные возможные реакции, которые включают и смерть.

Судя по всему, для тяжелых болезней требуются не менее тяжелые препараты, и Ритуксан является далеко не самым страшным из тех, которые мы применяем при лечении рака. Врачи даже считают его «хорошо переносимым» и относительно безвредным, так как после введения нет никаких долгосрочных побочных эффектов. Это позволяет уверенно выписывать его для пациентов за семьдесят и за восемьдесят, которые не смогли бы пережить токсичного воздействия стандартных видов химиотерапии. Если бы кто-то поинтересовался моим мнением, то я бы тоже рекомендовала ритуксан, потому что он действительно помогает при лимфоме, однако медсестры не любят его давать, потому что бывают осложнения, а мы отвечаем за безопасность пациентов.

Я смотрю вслед удаляющемуся по коридору интерну – он слегка сутулится, будто придавленный тяжким грузом ответственности… Только вот вводить ритуксан мистеру Хэмптону придется мне, а потом отслеживать изменения в его артериальном давлении, пульсе и дыхании, именно я буду вызывать интерна или кого-то, вышедшего ему на замену, если лечение в итоге принесет больше вреда, чем пользы. Интерн не знаком с этим препаратом так хорошо, как я. Интерну не придется собственноручно подсоединять его к капельнице мистера Хэмптона, смотреть за тем, как препарат стекает по прозрачной пластиковой трубке прямо в вену, отдавая себе отчет, что если что-то пойдет не так, то это станет результатом воздействия Ритуксана. Вот теперь-то я начинаю нервничать. Судя по слабому состоянию мистера Хэмптона, риск неприятных последствий должен быть для него особенно высоким, и я переживаю, что назначать ему этот препарат – очень плохая идея. Прежде чем окончательно себя в этом убедить, я решаю посмотреть на мистера Хэмптона собственными глазами.

В его палате темно, и лишь по краям жалюзи виднеется тонкая кромка света. Ему подается три литра кислорода в минуту, это сопровождается легким свистящим звуком, который сложно назвать приятным для уха.

– Мистер Хэмптон, – слегка трясу я его за плечо, чтобы самостоятельно убедиться, насколько хорошо он реагирует, когда бодрствует. Я бы предпочла его не будить, однако другого способа проверить его состояние нет.

– Меня зовут Тереза. Сегодня я буду вашей медсестрой.

Он открывает глаза и смотрит на меня безучастно.

– Вы понимаете, где находитесь? – это стандартный вопрос для людей с дезориентацией. Он моргает, но ничего не говорит, потом снова медленно закрывает глаза.

От пробуждения после глубокого сна дезориентация обычно только усиливается, однако мне сказали, что он спит большую часть времени, пока находится в больнице, и это не нормально. Он тощий, лицо все в морщинах, а поверх лба торчит спутанная копна седых волос.

Я решаю оставить его и ухожу, тихонько прикрыв за собой дверь.

Затем, переживая по поводу того, что Ритуксан может сделать с этим несчастным стариком, я начинаю винить его врача за медицинскую близорукость, за то, что его заботит только необходимость лечения, и он совершенно не задумывается о потенциальном вреде. Мистер Хэмптон очень слаб и дышит с большим трудом. Сможет ли он перенести этот токсичный препарат?

Его лечащий врач славится тем, что никогда ни с кем не обсуждает принимаемые им решения. Он просто решает, и все остальные – как медсестры, так и интерны – покорно выполняют то, что он скажет. Может быть, он и прав, назначая мистеру Хэмптону Ритуксан, – решать не мне. Для некоторых пациентов этот препарат становится убийцей, однако с уничтожением раковых клеток он справляется. Мне только и нужно, что минута-другая, чтобы подтвердить, что от такого лечения вреда меньше, чем пользы, либо, если это окажется не так, что пациент или кто-то, представляющий его интересы, осознанно согласится пойти на такой риск.

«Работа – это любовь, которую проявили. Но что же значит – работать с любовью?» – вопрошает поэт Халил Джибран. Когда работаешь с любовью в больнице, то порой приходится подвергать людей опасности. В случае с Ричардом Хэмптоном, моим пожилым и слабым пациентом с одышкой, которому теперь не избежать Ритуксана, спасение может зависеть от препарата, который в то же время может положить конец его жизни. Весьма неожиданная разновидность любви, но тут ее проявление самое что ни на есть настоящее.

Мне остается только гадать: убью я сегодня этого пациента или вылечу?

Мне бы хотелось иметь более конкретное представление о рисках, вместо того чтобы бороться с этим неприятным тянущим ощущением у себя в животе. Я снова смотрю на часы. Уже 8.35. Что ж, даже если ничего выяснить у меня так и не получится, совсем скоро я узнаю, оправдаются мои опасения или нет.

3

На этаже

Держа в руках прозрачный пластиковый пакет, наполненный густой светло-оранжевой жидкостью, ко мне подходит Сьюзи, новенькая.

– Найдешь минуточку, чтобы проверить тромбоциты?

У нее лучезарные глаза, она открытая и дружелюбная, что, в сочетании с ее светлыми кудряшками, придает ей яркую энергетику Ширли Темпл. Только вот больница – далеко не самолет под названием «Леденец»[2].

Я киваю.

– Тромбоциты в столь ранний час?

Такие процедуры обычно заказывают уже после того, как врачи заканчивают утренний обход.

Мы направляемся в сторону блока Сьюзи.

– Ему ставят катетер, и они хотят, чтобы тромбоциты были больше пятидесяти.

– Только послушай себя, – говорю я, – уже свободно владеешь нашим жаргоном.

Она улыбается. Ее пациенту необходимо установить внутривенный катетер, а хирургу, который будет проводить эту процедуру, нужно, чтобы уровень тромбоцитов (а тромбоциты – это клетки крови, которые способствуют ее свертыванию) в крови составлял не меньше 50 тысяч. В противном случае появляется риск серьезного кровотечения.

Нормальным уровнем тромбоцитов считается от 150 до 300 тысяч, однако в больнице люди могут вполне нормально существовать и при показателе в 10 тысяч, что мне кажется попросту невероятным, только вот этого показателя уже будет недостаточно, когда мы целенаправленно кого-то «режем».

У пациента Сьюзи проблема, обратная той, что у моей пациентки Шейлы. Если у последней кровь начинает сворачиваться, когда этого не требуется, то у ее пациента количество тромбоцитов настолько сильно снизилось в результате химиотерапии, что появилась вероятность неспособности крови к свертываемости в нужный момент. Представьте себе садовый шланг с сорванным краном, из которого безостановочно хлещет вода, – приблизительно то же самое происходит и с веной, только льется из нее человеческая кровь. Вот так и приходится жить больным гемофилией, и такова одна из опасностей химиотерапии. Уровень тромбоцитов стабилизируется после окончания лечения, однако до тех пор единственный способ восполнять их концентрацию в крови – это вводить тромбоциты внутривенно. Прежде чем начать такую процедуру, сразу две медсестры должны удостовериться, что идентификационные номера пациента с номером на пакете с продуктами крови совпадают. Вот что мы подразумеваем, когда просим друг друга «проверить тромбоциты».

Стоило нам добраться до компьютера Сьюзи, как из приоткрытой двери одной из палат выглянула пожилая женщина с короткими седыми волосами и дружелюбным лицом.

– Сьюзи, ты не могла бы подойти, чтобы его отсоединить? Ты же знаешь, как трепетно он относится к своему утреннему душу.

Сьюзи закусывает губу. Ей нужно успеть ввести тромбоциты прежде, чем ее пациента вызовут в хирургию для установки катетера.

– Я все сделаю, – говорю я ей. – Ты вводи номер для тромбоцитов, и я проверю его, когда отсоединю его от капельницы.

– Правда?

– Конечно.

– Хорошо, спасибо.

Она открывает на экране компьютера окно нашей электронной системы учета, а я направляюсь в палату к первому пациенту, на ходу распаковывая шприц с физраствором.

– Привет, меня зовут Тереза, я тут помогаю Сьюзи.

Из дозатора на стене я выдавливаю на руки антисептический раствор и растираю его между ладонями, пока он полностью не испаряется. После этого я беру пару резиновых перчаток и надеваю их на руки. Таковы правила – сначала антисептик, потом перчатки, и я стараюсь прилежно их соблюдать.

Женщина с седыми волосами кивает.

– Вы, девочки, так все время заняты, что мне и неудобно вас о чем-то просить, но он просто невыносим, пока не примет свой утренний душ.

Последнюю фразу она шепчет с шутливой интонацией, демонстративно прикрывая рот рукой.

Теперь в разговор вступает седовласый мужчина, который лежит на кровати.

– Значит, я невыносимый, да? Да тебе лучше вообще на глаза не попадаться, пока ты свой кофе с утра не попьешь.

Женщина смеется.

– Все верно, милый, только вот я могу встать и сама налить себе кофе. Меня не нужно отсоединять от этого дурацкого аппарата.

– И то правда, – говорит он. Перекатывается на край своей кровати, а я наклоняюсь к его груди, чтобы достать до катетера Хикмана, выступающего у него из верхней части груди справа. У катетера имеются три отдельных входных отверстия в виде трубок, которые называются просветами, так что мы называем этот катетер трехпросветным катетером Хикмана. Я выключаю его инфузионный (или шприцевой) насос, после чего отсоединяю капельницу от катетера и аккуратно надеваю на конец трубки капельницы стерильный красный пластиковый колпачок, который уже успела достать из своего кармана и открыть. После этого я протираю спиртовой салфеткой верхнюю часть просвета катетера и ввожу в него весь физраствор в шприце, который я тоже только что достала из своей упаковки. Это стандартная процедура, призванная защитить капельницу от попадания микробов и обеспечить ей нормальную и стабильную работу.

– Хотите, чтобы я заклеила? – спрашиваю я. Поверх катетера накладывается повязка, и мы обычно накрываем ее водонепроницаемой пленкой, чтобы она не намокла, когда пациент моется. Мокрые бинты – самая что ни на есть благодатная почва для болезнетворных бактерий.

– Да нет, не нужно, – отвечает женщина. – Мы разработали свою собственную систему и пользуемся самоклеящейся пленкой.

– Удивительно, как у меня вообще на груди остались хоть какие-то волосы! – кричит мне вслед ее муж, когда я оборачиваюсь, чтобы уйти, однако тут же смеется, когда его жена подходит к нему с пленкой в руках.

Вот как бывает, когда двери больницы круглосуточно открыты для посетителей.

Родственники наших пациентов остаются на ночь, завтракают, обедают и ужинают вместе с ними, подтрунивают, ругаются, шутят, а порой придумывают свои собственные способы что-то делать, которые упрощают им – а заодно и нам – жизнь.

Сьюзи в коридоре уже нет, однако я вижу ее в палате у другого пациента: она помогает ему разместиться на каталке, удерживаемой коллегой в характерном для персонала операционной голубовато-сером костюме и с прозрачной шапочкой на голове.

Я просовываю внутрь голову.

– Что тут происходит?

– Они готовы его принять, – объясняет Сьюзи, – сказали отправить тромбоциты вниз вместе с техником, – она кивает в сторону удерживающей каталку женщины. – И они уже сами их подвесят.

Это означает, что операционные медсестры сами все проверят и введут тромбоциты.

– Ночью ему уже дали два пакета, так что с ним все должно быть в порядке.

Слово «в порядке» она сказала особенно решительным тоном и подбадривающе улыбнулась своему пациенту.

– Тогда ладно. Увидимся.

Я возвращаюсь в свой блок, и над дверью в палату Шейлы загорается свет. Я также слышу сопровождающий его звон. В начале дежурства он кажется мягким, расслабляющим, мелодичным, однако к концу смены мне больше всего на свете будет хотеться, чтобы этот звук прекратился. Как бы то ни было, этот вызов звучит ненавязчиво, и я, свежая и бодрая, охотно готова прийти на помощь.

Шейла для меня самая настоящая загадка, и мне хочется получше разобраться в ее болезни. Механизм свертывания крови у человека представляет собой невероятно сложную цепочку химических процессов, которую принято называть каскадом. Стоит человеку просто порезаться бумагой, как запускаются две уникальные реакции с участием белков, называемых факторами свертывания крови, которые, в свою очередь, активируют вещество под названием протромбин, впоследствии превращающееся в фибрин. Нити фибрина формируют физический каркас тромба, к которому прицепляются тромбоциты, тем самым останавливая кровотечение. Ошибка в любом из этих процессов может привести к плохой свертываемости крови либо, как в случае с Шейлой, к тому, что она будет сворачиваться, когда это не нужно. Это одна из тех ситуаций, что описывается в старом английском стишке, где из-за отсутствия гвоздя теряется подкова, падает лошадь, армия терпит поражение и враг захватывает город[3]. Каждый этап каскада свертывания крови должен происходить определенным образом, чтобы кровь у пациента сворачивалась.

Я уверена, что Шейла сейчас уставшая после поездки на «Скорой» посреди ночи, так что если она и нажала на кнопку вызова, то это должно быть что-то по-настоящему важное.

В каждом блоке на нашем этаже четыре палаты, и мы обычно плотно закрываем двери в каждую из палат, чтобы поддерживать в них повышенное давление, препятствующее попаданию туда микробов, из-за которых наши пациенты с подавленным иммунитетом могут тяжело заболеть. Когда двери остаются открытыми слишком долго, срабатывает оглушительный сигнал тревоги. Закрытые двери надежно защищают моих пациентов от всякой заразы, однако в то же время лишают меня возможности быстренько заглянуть внутрь, чтобы проверить, как их дела.

Я толкаю тяжелую дверь, ведущую в палату к Шейле, стараясь при этом быть как можно тише с металлической щеколдой, хотя и понимаю, что раз она нажала на кнопку вызова, то уж точно не спит. В ее палате темно, и она с головой укуталась двумя одеялами.

– Шейла? Меня зовут Тереза, и сегодня я буду твоей медсестрой.

Из-под одеяла неуверенно высовывается рука, и я, снова обработав руки антисептиком и надев перчатки, иду к ее кровати.

– Болит, – говорит она заглушенным одеялами высоким и страдальческим голосом.

– Живот?

– Болит, – повторяет она, и я вижу, как она кивает под одеялом.

– Я принесу тебе что-нибудь от боли, – говорю я ей.

Это один из моих излюбленных больничных эвфемизмов: я принесу тебе что-нибудь от боли. Может быть, чашечку горячего какао, плюшевого кролика со свисающими ушками, теплый компресс. Нет уж, в данном случае под чем-нибудь подразумеваются наркотики: викодин, оксикодон, дилаудид, морфин. Мы раздаем эти препараты, словно конфеты на Хэллоуин – наши пациенты нуждаются в них.

Выйдя из палаты Шейлы, я натыкаюсь на клинического ординатора онкологии – врача, специализирующегося на лечении рака, который проходит обучение, чтобы стать штатным врачом отделения онкологии, – он собирается зайти к ней в палату. Это добрый и толковый врач, но при необходимости принятия решения он постоянно колеблется, каким бы незначительным оно ни было. Сложно понять, связано ли это с тем, что он недостаточно уверен в себе, или же является следствием его плохого знания английского – а может быть, потому, что ему просто искренне нравится узнавать мнение медсестер. Хочется надеяться, что причина именно в этом.

– Юн Сан, – обращаюсь я к нему, и он расплывается в широкой улыбке, от которой его глаза превращаются в две маленькие щелочки. – У нее боли в животе…

– Ага, понятно, – прерывает он меня.

– Хмммм.

Он поджимает губы.

– И что вы думаете?

– Не уверена. Но ей не было ничего назначено от боли. Вы не против внутривенного дилаудида?

– Ага. Хмммм. Нет. Одна доза дилаудида, один миллиграмм – введете?

– Да! – радостно соглашаюсь я, потому что теперь Шейле не придется ждать, пока врач введет предписание в компьютер самостоятельно. Я направляюсь вниз по коридору в запертое помещение, где хранятся наркотические препараты. Вбиваю код, после чего ввожу свой личный на клавиатуре автоматизированного шкафа распределения медикаментов. Со всех ног возвращаюсь назад, остановившись у своего компьютера, чтобы заполнить нужную форму. Со всеми формальностями лучше разбираться сразу, а то потом непременно забудешь, тем более что речь идет о наркотиках. Нужно, чтобы все сходилось, иначе это может выглядеть даже как кража. Я записываю, что обезболивающее назначил врач и что Шейла вовремя получила необходимую дозу.

Закончив, хватаю пластиковый пузырек с дилаудидом и откручиваю крышку. Достаю стеклянную ампулу с препаратом и снимаю пластиковый колпачок. Спиртовой салфеткой протираю верхнюю часть ампулы, вставляю туда иглу шприца, переворачиваю ее и набираю назначенную дозу: один миллиграмм (один миллилитр). Отлично. Затем открываю один из своих шприцев с физраствором (раствор поваренной соли той же концентрации, что и в организме: используется для разбавления концентрированных препаратов и как основа для внутривенных инъекций), наслаждаясь характерным щелчком, после чего смешиваю десять миллилитров физраствора с одним миллилитром обезболивающего. Большинство наших пациентов не сидят на опиоидах (группа препаратов, химические производные морфина, именуются по названию природного источника – опийного мака), и им не нравится опьяняющее головокружение, возникающее при приеме неразбавленного препарата, так что я всегда развожу его физраствором ради их удобства.

Когда я захожу в палату, клинического ординатора там уже нет. Наверное, ему не удалось разговорить Шейлу. Ей явно было очень больно… Я разворачиваю шприц с физраствором и протираю спиртом нижний просвет ее катетера. Через капельницу она получает разжижающий кровь препарат аргатробан, и дилаудид вместе с ним лучше не давать, так что я останавливаю инфузионный насос, пережимаю трубку капельницы и ввожу десять миллилитров физраствора, чтобы удалить оставшийся на стенках аргатробан. После этого снова протираю просвет катетера спиртом и ввожу разбавленный дилаудид. После этого использую новую спиртовую салфетку и ввожу еще один шприц на десять миллилитров с физраствором. Наконец, отпускаю трубку капельницы и снова запускаю инфузионный насос. Аргатробан вновь начинает постепенно, капля за каплей, поступать в кровь Шейлы.

Я наклоняю свое лицо к ее спрятавшейся под одеялом голове.

– Должно подействовать довольно быстро, – говорю я ей. – Так что дай мне знать, если вдруг не поможет.

Я совсем чуть-чуть приподнимаю одеяло и прикладываю ей к спине мембрану стетоскопа, чтобы послушать ее легкие.

– Я тебя немного осмотрю, – объясняю я ей, взяв рукой за запястье, чтобы измерить пульс. Проверяю, не отекли ли у нее ступни (так мы оцениваем функцию почек и сердца), после чего вновь ее укрываю. Мне нужно еще послушать ее живот, однако я не хочу просить ее подвинуться, пока дилаудид не подействует.

– Я скоро вернусь, – говорю я ей, мысленно делая для себя пометку.

Я стараюсь не мешкать. В это время дня проще всего отстать от графика. Мне нужно еще осмотреть подобным образом всех своих пациентов, после чего проверить наклейки с датой установки на всех капельницах, а также на бинтах поверх них. Мы стараемся максимально защитить пациентов от инфекций, и именно поэтому я так «помешана» на антисептическом растворе, ношу резиновые перчатки и всегда протираю катетеры и канюли спиртовыми салфетками.

Захватив все таблетки мистера Хэмптона, которые ему положено принимать с утра, я захожу к нему в палату. Он лежит на кровати, вовсю моргая глазами, и пытается присесть, однако у него ничего не выходит.

– Здравствуйте! Меня зовут Тереза, я ваша медсестра на сегодня. Я принесла ваши утренние таблетки, – говорю я, показывая маленькие пакетики с таблетками в правой руке.

Он клонит голову, как бы кивая.

– Вы хотите присесть в кровати? Я могу вам помочь.

Он отрицательно качает головой.

– Хотите еще поспать? – Он снова кивает. Полагаю, он решил, что сидеть для него – слишком утомительное занятие. – Хорошо, дайте только я вас послушаю, – говорю я. Я не слышу в его легких ничего примечательного, и в медкарте не сказано, почему именно ему дают кислород – просто сказано, что он в нем нуждается. Я надеюсь, что ничего не упустила из виду. С целью инфекционного контроля для каждого пациента мы используем отдельный одноразовый стетоскоп, а они не очень-то хорошие. Мы называем их «детскими» стетоскопами. Мало того, что они ярко-желтые и изготовлены из твердого пластика, из-за чего похожи на игрушечные, так еще и звук в них получается соответствующего качества.

Я продолжаю делать все по установленному порядку: проверяю пульс, живот, ступни. После этого осматриваю капельницу, периферически имплантируемый центральный катетер (ПИЦК) в его левом плече. Протерев спиртовой салфеткой оба просвета, к каждому из них я подсоединяю по шприцу с физраствором, ввожу совсем немного, после чего до упора набираю шприцы – кровь в шприце дает мне понять, что катетер установлен правильно.

Сложно представить, как тонкая канюля капельницы может сместиться внутри человеческого тела, однако это порой случается. Один из моих пациентов однажды случайно вытащил посреди ночи из своей руки ПИЦК целиком, даже этого не заметив. В случае с мистером Хэмптоном все в порядке – кровь без каких-либо усилий с моей стороны набирается в шприцы. Мне нужно будет провести эту «проверку на кровь» в капельнице непосредственно перед тем, как вводить ритуксан, так что имеет смысл уже сейчас убедиться, что капельница работает как надо.

Кровь «кружится» в физрастворе, словно развевающийся на ветру тончайший шелк – это зрелище не может не завораживать. Красная. Прекрасная.

Я никогда особо не задумывалась о человеческой крови, пока не начала работать медсестрой, однако теперь я ее боготворю. Кровь – это сок жизни. Эритроциты дают нам кислород, тромбоциты позволяют крови сворачиваться, а лейкоциты защищают от инфекций. Человеку не выжить без здоровой крови. Я понимаю, что это звучит очевидно, однако благодаря работе с онкологическими пациентами я стала относиться к этой жизненной силе с непередаваемым трепетом.

Я быстро достаю таблетки мистера Хэмптона из упаковок и оставляю их в пластиковом стаканчике рядом с кроватью. Я не должна так делать, однако он снова уснул, и я не уверена, что смогу его разбудить, чтобы он их принял. Медсестры часто делают что-то на свое усмотрение, как это было с моим решением повременить с осмотром живота Шейлы. В данный момент ни то ни другое не кажется критически важным. Конечно, позже может выясниться, что я ошибалась.

У меня еще есть время, так что я решаю сразу записать все данные по мистеру Хэмптону. Раньше медсестры вели медицинские записи «методом исключения». Мы записывали все происходящее с пациентом, что отклонялось от нормы, подразумевая, что все остальное с ним было в порядке. Теперь же, опасаясь судебных исков, а также из-за появления электронной системы учета со своими хитроумными правилами, мы стараемся указывать как можно более полную информацию и пишем также обо всех тех показателях, которые являются совершенно нормальными. В легких нет шумов? Это нормально – нужно это записать. У пациента нет проблем с мочеиспусканием? Нормально – нужно записать. У пациента есть стул? Непременно записываем, а также не забываем указать его консистенцию, цвет и частоту. Пульс ровный и регулярный? Это тоже нормально, и уж потрудитесь это записать. Испытывает ли пациент боль? Про боль мы пишем, независимо от того, есть она или нет, хотя ее отсутствие также является нормой.

Меня же беспокоит то, что постепенно ведение подробных медицинских записей становится заменой хорошему медицинскому уходу. Вот простой пример: больницы весьма обеспокоены тем, чтобы пациенты не падали, потому что падения могут привести к увеличению расходов на медицинское обслуживание, которые могут быть в итоге не компенсированы, к судебным тяжбам, а также, что самое главное, к причинению пациентам серьезного вреда. Руководство решило эту проблему, потребовав от нас как можно больше писать о том, может ли пациент упасть. Каждую смену я даю комплексную оценку вероятности падения для каждого из своих пациентов: я указываю возраст, отмечаю, принимает ли пациент какие-либо наркотические препараты, нет ли у него недержания, насколько твердо он стоит на ногах и не падал ли он в последнее время. После этого наша электронная система учета оценивает, какова вероятность, что пациент упадет в ближайшее время: низкая, средняя или высокая. Для каждой степени риска существуют свои обязательные меры предосторожности, и я должна отмечать, какие именно были соблюдены мной. Будь у меня такая возможность, я бы соблюдала все.

Рекомендации просто чудесные: убедиться, что тревожная кнопка у пациента под рукой, регулярно проверять состояние больных, подверженных повышенному риску, напоминать им, чтобы просили о помощи, прежде чем попытаться встать с кровати. Такие врачи, как Атул Гаванде и Питер Проновост, убедительно заявляют о том, что контрольные списки в больнице спасают жизни. Их работа сосредоточена на процедурах и протоколах, а не на оценках, однако я согласна с тем, что тщательный анализ риска падения пациентов – скорее всего, хорошая идея. Только вот происходить он должен быстрее, потому что сейчас я слишком много времени трачу на документацию риска падения пациента, вместо того чтобы пойти в палату и обсудить с подопечным, что мы можем сделать, чтобы помочь ему тверже стоять на ногах. Складывается впечатление, что разработчики электронной системы учета не понимают, что сами по себе контрольные списки не являются инновацией, потому что неспособны заменить собой качественный и эффективный медицинский уход. Настоящей инновацией было бы сделать так, чтобы персонал использовал эти списки для создания постоянных наиболее безопасных и продуктивных клинических условий для своих пациентов.

Сейчас я слишком много времени трачу на документацию риска падения пациента, вместо того чтобы пойти в палату и обсудить с подопечным, что мы можем сделать, чтобы помочь ему тверже стоять на ногах.

Мистер Хэмптон по-настоящему рискует упасть. Он пожилой, подключен к кислороду и, судя по всему, дезориентирован в пространстве. Пока с момента начала моей смены он все время спал, однако в любой момент может проснуться из-за желания сходить в туалет, не сообразить, где сейчас находится, запутаться в своих простынях или кислородных трубках и упасть, просто пытаясь подняться с кровати.

Мысли об этом вызывают у меня тревогу, и я сразу же иду к палате мистера Хэмптона, тихо стучусь в дверь. Снова застаю его спящим. Подхожу к кровати и трогаю его за плечо.

Он открывает глаза, а я беру судно с полки, что рядом с его кроватью.

– Мистер Хэмптон, – тихо говорю я, показывая ему судно. – Вам нужно в туалет?

Он кивает, и я помогаю ему присесть на кровати, заведя за спину свою руку. Затем высвобождаю его ноги от одеяла и простыней, чтобы он мог свесить их с кровати, – в конечном счете они оказываются на полу. Он очень высокий.

– Вам нужна моя помощь?

Он отрицательно трясет головой и тянется к судну. Другую руку он запускает под свою больничную сорочку и готовится к мочеиспусканию. Я поворачиваюсь к нему спиной, при этом продолжая придерживать его за плечо, чтобы успеть поймать, если он вдруг начнет заваливаться вперед.

Я слышу звук струящейся мочи, который через какое-то время затихает. Жду несколько секунд, потом спрашиваю, закончил ли он.

– Угу.

Это был первый звук, который я услышала из его уст! Я поворачиваюсь к нему лицом, радуясь тому, что он все-таки пошел со мной на словесный контакт, и свободной рукой, тоже в перчатке, убираю судно в сторонку. Из лежащей в его палате упаковки я достаю влажную гигиеническую салфетку и протягиваю ее ему. Он берет салфетку и медленно и тщательно вытирает ей обе руки, после чего протягивает использованную салфетку обратно мне.

Я заглядываю в судно. Ему и правда хотелось по-маленькому. Я наклоняюсь, чтобы наши глаза оказались на одном уровне.

– Полегчало?

– Полегчало, – бормочет он себе под нос, словно говорит сам с собой, однако голос у него уверенный, без какой-либо старческой дрожи. Я смотрю на него и морщу лоб, поправляя носовой катетер, через который подается кислород. Он уже пытается вернуться под одеяло, и я помогаю ему вытянуть ноги и лечь на кровать.

Его глаза начинают закрываться. С помощью пульсоксиметра я проверяю его пульс и уровень насыщения крови кислородом. Все в норме. «Наверное, он просто устал», – думаю я, хмуря брови. Довольно необычно, что он так много спит, но он все-таки болеет лимфомой.

Зайдя в его туалет, я опорожняю судно, измерив количество мочи, чтобы позже записать это в медкарте. Любые жидкости, поступающие в организм и выходящие из него, также подлежат подробной записи.

Мне удалось помочь обеспечить безопасность мистера Хэмптона, однако самое страшное то, что пациенты падают, как бы мы в больнице ни старались их защитить. Они падают, пытаясь поймать выпущенный из рук сотовый телефон. Или «вслед за своим артериальным давлением», когда резко встают. Или же потому, что рак затуманивает их рассудок, нарушая работу мозжечка. Или, в конце концов, когда просто не хотят просить о помощи, если им нужно в туалет.

Люди ходят на двух ногах, поэтому и запросто падают. Нам с мужем обоим доводилось падать, когда мы выгуливали нашу собаку в дождливую погоду.

Я бы предпочла, чтобы от меня ожидали непосредственного наблюдения за моими пациентами, а не просто записей о том, что я их наблюдала.

Сегодня хотя бы я не только написала, что уберегла мистера Хэмптона от падения, но и нашла время действительно это сделать.

Внезапно я вспоминаю, что мне нужно «послушать» кишечник Шейлы и что я не хочу об этом забыть. Может ли эта мелочь, которой запросто можно было пренебречь, сыграть для женщины решающую роль, подобно многочисленным мелким, но при этом столь важным этапам каскада свертывания крови? Наблюдая за тем, как мистер Хэмптон, положив голову на подушку, снова погружается в сон, пытаюсь понять, почему я чуть не забыла о Шейле. Ах да, я не хотела причинять ей ненужную боль. С клинической точки зрения было бы правильно послушать ее прямо тогда, однако, с точки зрения Шейлы, в целом это был бы не самый удачный момент. К счастью, пока еще не поздно все исправить.

Я принимаю решение быстренько добраться до ее палаты, проверить ее живот, а также узнать, подействовал ли дилаудид, после чего дать ей таблетки. Только вот над дверью в палату Дороти тут же загорается световой сигнал вызова, сопровождающийся характерным звоном. Как всегда, между двух огней. Пойду посмотрю, что нужно Дороти, – в конце концов, я уже собрала все ее утренние лекарства. Быстренько разберусь с ней, после чего зайду к Шейле, и уже потом вернусь к Дороти подробно все обсудить.

Посещение Дороти я оставила напоследок, потому что она всегда не прочь поболтать, а ее больничная палата максимально уютна. Чего стоит ее знаменитая ваза с конфетами, которая стоит на прикроватном столике, на одну из стен она повесила семейные фотографии, а на карточном столике в углу для гостей всегда наготове наполовину собранный пазл. На кровати – толстое стеганое фиолетовое одеяло, а сама она выглядит очень по-домашнему: носит свободные серые спортивные штаны, толстовки пастельных цветов, а также всевозможные шапочки, скрывающие ее лысину.

Я захожу к Дороти, здороваюсь, тянусь за кровать, чтобы выключить сигнал вызова. Она выглядит озабоченной, и я предполагаю, что ей не терпится узнать свой уровень нейтрофилов, – то есть понять, сможет ли она отправиться домой. Но она меня удивила.

– Ты принесла мой прилосек? – спрашивает она взволнованным, дрожащим голосом.

– Конечно, все у меня, – говорю я, разрывая бумажную упаковку и бросая таблетки в пластиковый стаканчик, который тоже принесла с собой.

– Мне нужен мой прилосек! – говорит она со слезами на глазах. – Скоро принесут завтрак, а у меня ужасное несварение.

Она трясет своей лысой головой, и ее розово-белая вязаная шапочка трясется вместе с ней.

– Каждый день я прошу, чтобы мне приносили мой прилосек пораньше, однако никогда не получаю его вовремя.

Прежде я никогда не видела ее в таком состоянии. Эгоистичная мысль о том, что случилось с моей милой, по-матерински заботливой пациенткой, рождается у меня в голове. Затем, так как я хочу быть доброй и чувствовать себя полезной, я даю ей обещание, которое практически наверняка исполнить не смогу.

– Я все улажу, Дороти.

Есть ряд препаратов, которые следует давать в строго определенное время – инсулин, используемые при химиотерапии медикаменты, опиоиды от боли, – однако прилосек, который всего лишь борется с изжогой, к таковым не относится. У меня никогда не было пациента, которому он был бы нужен так сильно.

– Я просыпаюсь в шесть утра, и могу принять прилосек в любое время после этого. Сейчас же уже восемь с лишним.

На этих словах ее голос обрывается – она явно расстроена из-за того, что вовремя не получила прилосек.

– Я все улажу, – говорю я снова, и мне больно слышать ее жалобный, натянутый голос. Мне правда хочется ей помочь, но, если честно, я не могу гарантировать, что в следующий раз Дороти получит свой прилосек раньше, чем ей дали его сегодня. Его прием назначен на половину восьмого, и таблетки редко выдаются раньше установленного времени, так как большинство пациентов спят, а потребности в спешке, как правило, нет. В конце концов, мы тут занимаемся лечением рака; никто не переживает по поводу прилосека… за исключением Дороти, конечно.

Из индивидуальных упаковок я достаю ее остальные таблетки, по очереди их называя: вориконазол, ацикловир, ципрофлоксацин. Я бросаю их в пластиковый стаканчик, и голубые, желтые и белые таблетки перемешиваются вместе, словно пасхальные яйца в корзине.

Я провожу стандартный осмотр, который ей явно не по душе, так как она сильно раздражена. Я спрашиваю у нее:

– Помимо изжоги нет каких-то других проблем с употреблением пищи? Тошнота, рвота, понос, запоры?

Она мотает головой. Я достаю спиртовые салфетки и открываю несколько шприцев с физраствором. Я проверяю каждый из просветов ее центрального катетера, в то время как она любезно спускает верхний правый край футболки, чтобы показать мне повязку прямо под правой ключицей, под которую уходят трубки капельницы.

«Капельница работает как надо», – бормочу я, довольная появившейся в каждой из трех трубок кровью.

Я наклоняюсь над ней и смотрю ей прямо в глаза. Ее круглое лицо сильно хмурится, и она меряет меня пристальным взглядом. Я не могла знать про прилосек, однако у меня такое чувство, что мне следовало об этом знать.

– Я постараюсь позаботиться о том, чтобы вы получали свой прилосек пораньше, Дороти, – говорю я, слегка встряхивая, словно погремушкой, стаканчиком с ее таблетками, напоминая, чтобы она их выпила, хотя она и так прекрасно знакома с порядком после почти полуторамесячного пребывания в больнице.

Она кивает, все еще раздраженная, и тянется за стаканчиком с таблетками, чтобы потом запить их из стоящей рядом с кроватью бутылочки с водой.

– Я еще вернусь. – На прощание я посмотрела на нее, слегка нахмурившись, в надежде выразить свое сочувствие по поводу ее недовольства. Она уже была слишком увлечена проглатыванием своих таблеток и ничего не замечала, однако плечи ее расслабились.

По дороге к двери я хватаю из вазы пару конфет, которые съедаю прямо на ходу в коридоре, даже не обращая внимания на их вкус. Вот и позавтракала.

У Дороти ОМЛ – острый миелоидный лейкоз – наиболее опасная и тяжелая форма лейкемии у взрослых. Первоначальное лечение требует продолжительной госпитализации, которая для нее уже подходит к концу. Первую неделю пациент каждый день проходит интенсивную химиотерапию, после чего следующие пять недель уходят на преодоление неприятных побочных эффектов, среди которых язвы полости рта, понос, рвота и панцитопения – резкое снижение количества лейкоцитов, эритроцитов и тромбоцитов в крови.

Мы каждый день берем у нее на анализ кровь, чтобы отслеживать изменения в концентрации различных клеток, при необходимости вводим ей донорские эритроциты для борьбы с анемией, а также тромбоциты с целью уменьшения риска спонтанного кровотечения. Лейкоциты, к сожалению, нельзя вводить, подобно эритроцитам и тромбоцитам, напрямую, и мы мало что можем сделать, чтобы ускорить их рост, из-за чего пациент запросто заражается различными инфекциями, когда количество лейкоцитов, а особенно нейтрофилов, падает чуть ли не до нуля. Быстро распространяющаяся по организму, практически лишенному защиты иммунной системы, инфекция представляет серьезнейшую опасность, и пациенты с ОМЛ, вроде Дороти, во многом по этой причине так надолго остаются в больнице. Мы, медсестры, за ними внимательно присматриваем – каждые четыре часа проверяем температуру, пульс, артериальное давление, а также уровень насыщения крови кислородом, – чтобы в случае возникновения какой-либо проблемы незамедлительно должным образом отреагировать.

По правде говоря, тот факт, что ее больше всего беспокоит изжога, является для Дороти весьма желанным изменением, хотя я ей бы это сказать в лицо не осмелилась.

Шейла. Мне следует пойти проверить Шейлу, однако первым делом я направляюсь к своему компьютеру, чтобы перенести прием прилосека для Дороти на половину седьмого утра. Я пишу комментарий о том, как важно давать Дороти этот препарат вовремя. Может быть, хотя бы в последние пару дней перед выпиской она сможет принять его пораньше.

Итак, Шейла.

– Привет, демократ, – слышу я и, слегка улыбнувшись, поворачиваюсь, качая головой. Это к Дороти с обходом пришли врачи, а ее лечащий врач любит надо мной подтрунивать.

– Ты что, и правда решила немного поработать? – Он довольно молод для онколога, однако дразнит меня, словно я его младшая сестра. Только вот отношения у нас совсем не как у брата с сестрой. Он любит со мной фамильярничать, и я фамильярничаю в ответ.

– Ты же не бездельничаешь, подобно большинству демократов?

Мы постоянно шутим, будто я ленивый демократ, а он – нелепый республиканец, и наше политическое противостояние носит сугубо шуточный характер. На самом деле я не имею ни малейшего понятия о его истинных политических взглядах. Он подходит ко мне и кладет свою руку мне на плечи. Он одного со мной роста, с коротко подстриженными светлыми волосами и очками с толстой оправой, словно у продвинутого ботана. От него попахивает дорогим одеколоном, а над его накрахмаленным белым воротничком я вижу полоску раздраженной после бритья кожи.

– Привет, Тереза, – говорит он. – Ты бы сделала мне чашечку кофе, если бы я тебя попросил?

Хмммм. Это что-то новенькое. Когда обмениваешься шутками со штатным врачом, всегда существует риск перегнуть палку, нарушив тонкую грань между подтруниваем и дерзостью, однако этот врач постоянно балансирует между поддразниванием и оскорблениями. Я не могу спустить ему с рук попытку обращаться со мной как со слугой, ну или, раз уж на то пошло, медсестрой, какими они были лет эдак сорок назад. Кроме того, с этим врачом, который не относится к своей собственной персоне слишком уж серьезно, я чувствую себя довольно уверенно.

– Разумеется, – отвечаю я, – но только при условии, что я собственноручно вылью этот кофе вам на голову.

Да, мы фамильярничаем друг с другом, однако тут есть место и некоторой старой доброй необъяснимой агрессии в отношениях между врачом и медсестрой.

– Что ж, лишь бы вы мне его принесли, – говорит он с мальчишеским очарованием. – Это самое главное.

После этого он убирает руку с моих плеч и переключается обратно в рабочий режим.

– Ладно, – говорит он, – Дороти Вебб, – и показывает на Люси, фельдшера, вокруг которой мы все в коридоре собираемся. Люси невысокого роста, и сегодня ее густые черные волосы убраны под ярко-красный обруч. Она рассказывает всем, кто проводит обход – лечащему врачу, больничному фармацевту, еще одному фельдшеру и ассистенту врача, – историю болезни Дороти, а также обновленную информацию о ее состоянии.

Слушая Люси, я украдкой записываю свои утренние данные по Дороти в электронную медкарту на своем рабочем компьютере и теперь кликаю на вкладку с результатами анализов, чтобы посмотреть, не разместила ли лаборатория данные по ее АЧН – абсолютному числу нейтрофилов. АЧН гарантированно выше 500 свидетельствовало бы о том, что ее иммунная система достаточно окрепла, чтобы мы могли отпустить ее домой, и очень важно узнать этот показатель прямо сейчас. Что ж, Шейле придется подождать еще чуть-чуть.

– АЧН еще не прислали… – говорит Люси, однако, увидев, что лаборатория только что разместила результаты, я ее прерываю.

– Уже есть! – говорю я. – АЧН… Ух ты! 850!

– 850? – переспрашивает лечащий врач. – Что ж, давайте ее обрадуем! – Он начинает размахивать рукой, в которой держит бумаги, словно заметая нас к ней в палату. Мы охотно повинуемся – именно такие моменты мы ценим в нашей работе превыше всего.

– Твое АЧН 850! – объявляет лечащий врач, и лежащая в своей кровати Дороти от неожиданности всплескивает руками. Если утром ее и беспокоила изжога, то сейчас, судя по всему, все в порядке. Либо же она настолько обрадовалась своему скорому возвращению домой, что на какую-то изжогу ей было уже попросту наплевать.

– А это означает, – говорит врач, – что кому-то придется исполнить нейтрофильный танец.

Он смотрит на меня: «Тереза, давай-ка, исполни нам нейтрофильный танец».

Вздрогнув от неожиданности, я обвожу палату взглядом. Мне доводилось слышать раньше про нейтрофильный танец, однако я думала, что это какая-то шутка, больничная байка, и мне в голову не могло прийти, что кто-то на самом деле что-то такое исполняет. Не пытается ли этот врач поставить меня в нелепое положение?

Все смотрят на меня, Дороти в том числе, и я понимаю, что опозориться ради нее – не самое страшное в жизни. Далеко не самое страшное. Вспомнив танцевальные движения, которым меня учили многие годы назад в балетной школе, я более-менее плавно поднимаю руки, взмахиваю ими у себя над головой и начинаю вращать бедрами, чувствуя себя при этом довольно нелепо, однако все в палате меня подбадривают, а Дороти вновь всплескивает, словно ребенок, руками. Вот к такой Дороти я привыкла – приятной и снисходительной. Я рада, что такая новость пришла в нужный момент: оказавшись дома, Дороти сможет принимать прилосек, когда ей заблагорассудится.

Она смотрит на меня и смеется, а я улыбаюсь в ответ.

– Итак, вы можете отправляться домой, – говорит врач. – Сегодня, если того пожелаете. – А затем добавляет с лукавым взглядом: – Ну, или вы можете остаться с нами еще на денек-другой, если хотите.

– Ну уж нет, – отвечает она, покачивая своей вязаной шапочкой. – Сегодня так сегодня. Я позвоню мужу и начну собираться.

По палате поползли смешки. Наклонившись вперед, врач показывает на нее пальцем.

– Люси с Терезой выведут вас отсюда, – говорит он, резко проведя правой ладонью по левой. – И глазом моргнуть не успеете.

– Ну уж нет, не так быстро. Сначала сюда должен приехать мой муж.

– Не переживайте, Дороти, – заверяю я ее, – в нашей больнице ничего быстро не происходит, если сначала нужно разобраться с бумагами.

– А, ну да. Что ж, я все равно, пожалуй, начну собираться, – говорит она. – Как только вы все выйдете.

Мы снова дружно смеемся, а затем покидаем ее палату. Вот так вот совершенно рядовой день озаряется лучезарной вспышкой заслуженного успеха – такие моменты по-настоящему бесценны. Мне предстоит немало бумажной работы, на которую потребуется больше времени, чем планировалось, однако я все равно довольна. За те полтора месяца, что Дороти провела у нас в отделении, нам удалось добиться поставленной цели, и теперь она наконец отправляется обратно домой.

Обход тем временем продолжается, и делегация направляется к следующему пациенту, в то время как я вижу похожего на сову интерна, плетущегося следом за своим старшим врачом, и всю остальную вереницу медработников, удаляющихся от меня по коридору. Черт! Пока я была с Дороти и ее врачами, я пропустила обход у мистера Хэмптона. Хотелось бы мне, чтобы медперсонал вызывал во время обхода и ухаживающих за пациентами в этот день медсестер, считался с нами, однако этого никогда не делается, а так как я не была в палате мистера Хэмптона во время обхода, то упустила свой шанс понять, почему лечащий врач считает, что польза от ритуксана стоит потенциальных рисков, связанных с его приемом. Интерн выглядит поглощенным своими мыслями: скорее всего, он уже думает про следующего пациента. Что ж, поговорить с ним у меня в ближайшее время явно не получится.

У моей рабочей станции показывается женщина из столовой со своей большой тележкой с подогревом, заставленной подносами с едой. Завтрак сегодня подают с опозданием, но для изжоги Дороти это, пожалуй, даже к лучшему. Женщина заносит один из подносов к мистеру Хэмптону – вряд ли он станет есть. Шейла, скорее всего, тоже не будет завтракать. Немного странно, как мало внимания я уделяю тому, что едят мои пациенты. Я замечаю, едят ли они или не едят – особенно когда отказ от пищи продолжается несколько дней подряд, – однако сама еда меня обычно мало интересует. Если подумать, то в принципе понятно, почему так происходит. Ответственность за еду несу не я, так что попросту целенаправленно стараюсь о ней не думать – у меня и без того немало забот. Замечаю же я, что пациентам, по их собственным словам, не по душе от того, что «еда пропадает», потому что из-за рака или химиотерапии у них нет аппетита. Забавно, как мы, сами об этом не задумываясь, используем аналогии с едой в повседневной жизни. Я говорю им, что они и без того сыты по горло проблемами из-за рака, так что им не следует переживать о том, что они не доели. Теперь-то я понимаю, что утешаю их, используя идиому, которая сама по себе связана с едой.

Немного странно, как мало внимания я уделяю тому, что едят мои пациенты.

Бригада врачей, совершающих обход, пациентом которых является и Шейла, подходит к моей рабочей станции – к сожалению, контроль всех пациентов происходит приблизительно в одно и то же время. Я не узнаю никого, за исключением клинического ординатора Юн Сана, – того самого врача, который с моей подачи назначил сегодня утром дилаудид. Он машет мне украдкой, в то время как интерн, очень высокая женщина с прямыми коричневыми волосами с пробором посередине, говорит: «Шейла Филдс», – и начинает рассказывать про пациентку на одном дыхании, как это делает большинство интернов, стараясь успеть все сказать прежде, чем перебьют.

Так и происходит обход палат. Тот, на кого возлагается ответственность за пациента в этот конкретный день – а это может быть интерн, резидент, фельдшер или помощник врача, – в устной форме излагает всю существенную информацию про клиническое состояние больного остальным участвующим в обходе медработникам. Это называется «представлением пациента», и смысл в том, что все остальные учатся чему-то новому, слушая его. Лечащий врач при этом засыпает «докладчика» бесконечными вопросами, пока тот уже не сможет найти, что ответить. В идеале, конечно, вопросы должны быть подобраны так, чтобы давать докладчику повод пораскинуть мозгами. Хороший старший врач объясняет всем присутствующим свой мыслительный процесс, а также принятые им клинические решения, делясь тем самым новыми практическими знаниями, однако все штатные врачи ведут себя по-разному, и отношение к своим младшим коллегам у них сильно разнится.

Если резиденты и интерны все время сменяют друг друга, то фельдшеры и помощники врача все время работают вместе. Клинический ординатор, старше которого в клинической иерархии идет только лечащий врач, может оказаться для всей медицинской бригады спасением или обузой. Большинство искренне старается помочь, однако отношения между медработниками складываются не всегда хорошо, манера общения может сильно отличаться, да даже ожидания оказываются далеко не всегда одними и теми же.

Резиденты меняют место своей работы каждый месяц, а лечащие врачи порой меняются еще чаще, так что состав совершающей обход медицинской бригады все время варьируется.

Я не очень хорошо знакома с лечащим врачом Шейлы. У него залысины, все признаки зарождающегося пуза, а карманы белого халата обвисли из-за чрезмерного количества набитых в них бумаг. Он слушает явно растерянно. Я читаю его имя на прикрепленном к белому халату бейдже: «Николас Мартин».

– Поступила к нам из другой больницы, – говорит тем временем интерн, – …нарушение свертываемости крови… боли в животе.

Обеспокоенная, я примыкаю к собравшемуся вокруг интерна кружку. Доктор Мартин морщится и говорит, ни к кому конкретно не обращаясь:

– Я онколог, а не гематолог.

Он сетует на то, что учился лечить больных раком, а не людей с необычными болезнями, из-за которых нарушается механизм свертывания крови. У Шейлы нет рака, однако ее заболевание встречается весьма редко, и у нас в больнице нет круглосуточно доступного врача, специализирующегося на ее проблеме. Лучшее, что мы можем сделать, – это выделить онколога, который также проходил подготовку и по гематологии, однако из-за наблюдаемой у Шейлы необъяснимой боли в животе доктору Мартину этот клинический случай становится уже не по зубам, и это его явно беспокоит, так как он не чувствует уверенности в себе. Возможно, он и вовсе думает, что его практического опыта и знаний может оказаться недостаточно, чтобы обеспечить Шейле надлежащее лечение.

Как бы то ни было, интерны и резидент выжидающе на него смотрят. Они, может, и понимают, что он хочет сказать – что он, пожалуй, является для Шейлы не самым идеальным лечащим врачом, – однако им приходится считаться и со своими собственными обязанностями. Они пришли, чтобы научиться быть хорошими врачами, и задача штатного врача им в этом помочь. Он ведь не станет им помогать выполнять их обязанности, взяв на себя часть их повседневной работы, которой у них полно, – вот и они точно так же воздерживаются от сочувствия по поводу затруднительной в клиническом плане ситуации, в котором он сам оказался. Так уж устроена больничная иерархия.

– Возможно, у нее ГИТ, – говорит он почти себе под нос. Он имеет в виду гепарин-индуцированную тромбоцитопению. Люди произносят ГИТ, словно это одно слово – «гит», однако мне всегда казалось, что следует говорить «Г-И-Т», потому что так это звучит гораздо серьезней. «Гид» – это тот, кто проводит экскурсии, а вот Г-И-Т – это уже болезнь.

Моя история связана с пациентом, у которого была ГИТ. Я встретилась с этим человеком, когда училась на медсестру. Он пришел в больницу для рядового обследования сердца, однако покинул нас с новым сердцем, ампутированной по колено правой ногой и отмирающими пальцами на левой. Срочная пересадка сердца спасла его после того, как рядовое обследование вышло из-под контроля, однако из-за гепарина, который ему дали с целью предотвращения свертывания крови после операции на открытом сердце, у него развилась ГИТ: редкая, однако очень серьезная аллергическая реакция на этот препарат. Гепарин должен увеличивать время свертывания крови, однако при ГИТ происходит обратное: тромбы образуются там, где их быть не должно.

Врачи любят рассказывать истории про редкие, но очень трагичные случаи в своей практике, которые они никогда не смогут забыть, однако у нас, медсестер, есть свои подобные истории.

У этого пациента тромбы образовались в обеих ногах, что привело к масштабному отмиранию тканей и ампутации – ему также грозила потеря и левой ступни. В какой-то момент он очнулся и сказал, что хочет умереть. Несколько дней спустя он полностью пришел в себя, и рядом с ним была жена с его сыновьями. Он передумал умирать и решил, что будет жить максимально полной, насколько это возможно, жизнью.

Это был первый раз, когда я увидела своими глазами, что наши попытки вылечить человека могут причинить ему вред. Все случившееся с ним попадает в категорию «крайне маловероятных, но вполне возможных» неблагоприятных последствий, и тому парню вообще повезло, что он остался жив. После нашего «лечения» его жизнь безвозвратно изменилась. Ему придется всегда принимать специальные препараты, чтобы организм не отторг новое сердце, а также он был вынужден заново учиться ходить с протезом вместо потерянной ноги. Когда я меняла повязку на его умирающих пальцах левой ноги, его лицо застилала пелена боли, как луна покрывает собой солнце во время затмения.

Мы все стоим у дверей в палату Шейлы, и интерн предлагает провести несколько анализов крови. Я надеюсь, что они опровергнут наличие у Шейлы ГИТ. Доктор Мартин кивает.

– Закажите также снимок живота, – говорит он.

Это стандартная процедура – как по мне, так идея хорошая. Только они собираются войти к ней в палату, как у другого интерна звонит телефон. С испуганным видом, но при этом спокойным голосом он читает сообщение: «Чардаш, тот пациент на пятом, в северном крыле, декомпенсировался». Какой-то пациент в нашей больнице – возможно, тоже онкологический, для которого у нас на этаже попросту не нашлось места – прямо сейчас умирает.

– Что ж, тогда нам следует отправиться прямиком туда, – говорит старший врач. – После мы вернемся. Начинайте делать то, что мы обсуждали, – говорит он, жестом руки дав понять высокому худому интерну, чтобы она заполнила предписание.

– Расскажите мне подробней про Чардаша, – говорит он остальным на ходу, в то время как они все идут по коридору в направлении пятого этажа.

Интерн в спешке направляется к сестринскому посту, чтобы заказать предложенные во время обхода анализы и ввести в компьютер другие предписания, а я, разочарованная, остаюсь одна, понимая, что мой живот урчит от голода. Хватаю два пресных крекера с небольшой кухни для пациентов и неторопливо их съедаю, задумчиво перечитывая на экране компьютера записи в медкарте Шейлы. Казалось, никто из врачей особо не заинтересован в том, чтобы разобраться, что именно с ней не так. Наверное, у них попросту нет на это времени – именно в такие моменты я скучаю по университету, где люди могли рассуждать о чем-то часами. Мне бы не помешал небольшой семинар по антифосфолипидному синдрому, более полное объяснение того, почему Шейлу пришлось поместить к нам в три часа ночи, однако вместо этого мне досталась тишина, как результат неотложного вызова.

– Можешь мне помочь переложить пациента в кровать? Он все еще не отошел от анестезии, и мне нужна помощь, чтобы сдвинуть его с места. – Это снова Сьюзи.

Я проглатываю последний кусочек крекера. Мистеру Хэмптону пора принимать таблетки, и я все еще так и не послушала живот Шейлы, однако Сьюзи нуждается в моей помощи. Санитаров, которые помогают переправлять пациентов из одного места в другое, проклинают, когда те не успевают вовремя. Пациентам не нравится лежать на твердых каталках в ожидании, так как их кровати куда удобнее. К тому же Сьюзи новенькая – она еще толком не знает, насколько у нас принято друг другу помогать.

– Пойдем, – говорю я ей.

– Уверена?

– У меня только три пациента.

– Три? Я со своими четырьмя целый день скачу как угорелая. – Мы идем по коридору обратно к ее рабочей станции.

– На этаже сейчас много работы, – говорю я.

В палате нас дожидается Рэнди, тоже не так давно пришедший к нам работать медбратом. Парней часто зовут, когда нужно кого-то перевезти, а Рэнди работал раньше фельдшером «Скорой», значит, у него большой опыт в переноске людей.

– Я встану с другой стороны кровати вместе с тобой, Сьюзи, – говорит он. – Тереза, хватай его ноги.

Мы занимаем свои позиции. Пациент не выглядит таким уж тяжелым, однако человеческое тело бывает обманчивым на вид.

– Не могла бы ты захватить трубку капельницы и убрать ее с дороги? – говорю я санитарке, готовой приподнять пациента со своей стороны каталки. Она поднимает пластиковые трубки и кладет пациенту на грудь.

– Он еще совсем «в отключке», так что помочь нам не сможет, – говорит Сьюзи. – Итак, раз, два, три!

Мы беремся за пациента каждый со своей стороны, передвигаем его вправо и аккуратно перекладываем в кровать. Все прошло довольно гладко. Он ненадолго открывает глаза, которые тут же закрываются.

– Отлично! – говорит Рэнди. Он смотрит на больного, который продолжает сладко спать. – Господи, что они ему там дали?

Сьюзи задумчиво щурит глаза, после чего вспоминает: «Обезболивающее с сохранением сознания, однако вчера ночью он толком не спал – ему вводили тромбоциты, и инфузионный насос всю ночь пищал. Он был очень уставшим». Рэнди отрывисто кивает. Это все объясняет.

– Справитесь без меня? – Я смотрю на Сьюзи и санитарку и протискиваюсь между каталкой и кроватью, чтобы поднять перила. Меньше всего нам нужно, чтобы он свалился на пол.

– Ага. Спасибо! – благодарит меня Сьюзи.

– Уберу-ка я отсюда каталку, – сообщает Рэнди и толкает ее в коридор, где снимает с нее грязное белье.

Я изучаю карту пациента в его палате.

– Отнесу это на сестринский пост, – бросаю я Сьюзи перед уходом.

Когда иду по коридору, то мысленно успокаиваю себя по поводу Шейлы. Ей дадут лекарство, чтобы замедлить свертывание крови, после чего мы сделаем необходимые анализы крови и снимок живота. Это довольно стандартные методы диагностики – никакой дедуктивной работы в духе Шерлока Холмса, однако, с другой стороны, современный медицинский уход по большей части и состоит из подобных рутинных процедур. Умные, трудолюбивые люди собирают необходимые данные, размышляют, насколько им это позволяет время, после чего приступают к действию. Времени у нас обычно в обрез.

Кстати, насчет времени. Я смотрю на свои часы. Как так вышло, что уже полдесятого? И я снова не позвонила домой.

Раньше я всегда старалась звонить домой утром, пока дети не ушли в школу. Мне нравилось слышать их тоненькие нежные голоса, представлять, как в суматохе им собирается обед, как загружаются учебниками с тетрадками и закрываются на молнию рюкзаки. Им обычно нечего мне сказать, но мне хотелось дать им знать, что я о них думаю. Мне это казалось важным.

Как ни странно, как только я набралась опыта, я перестала звонить домой по утрам. Поразмыслив над этим, я была вынуждена признать, что мне гораздо проще без этих звонков. Когда я звоню домой, то меня переполняют мысли о доме, о семье, а подобным эмоциям на моей работе не место. Это пациентам, а не персоналу, позволяется быть эмоциональными и непредсказуемыми – во всяком случае, так должно быть в идеале. На работе я должна все держать под контролем, так что я без особой на то необходимости теперь звонков домой не делаю. Итак, я ставлю медкарту пациента Сьюзи в специальную круговую стойку на сестринском посту, но один из наших соцработников тут же вынимает ее обратно.

– Этот твой пациент? – с надеждой в голосе спрашивает она.

– Нет – Сьюзи, дальше по коридору, – показываю я рукой. Многие берут на себя выполнение всяких мелких обязанностей, и это хорошо, потому что наши тяжелобольные нуждаются в том, чтобы за ними присматривало много людей.

Отвечающая за Шейлу интерн разговаривает по телефону, и мне ее хорошо слышно. «С Чардашем было все в порядке? Ох, слава богу. Просто проблема с кислородом?» С состоянием Шейлы мы так все еще и не разобрались окончательно, однако я испытываю облегчение от того, что Чардаша, пациента, про которого я никогда не слышала и ровным счетом ничего не знала, спасли от надвигавшейся беды, в чем бы она ни заключалась.

4

Переживания

– Команда быстрого реагирования, – раздается по системе громкого оповещения, и я, затаив дыхание, жду, чтобы узнать, куда их вызывают. «В медицинскую онкологию».

Черт! На наш этаж? В какую палату?

– Это сюда! Это мистер Кинг! – слышу я крик Норы. Она сидит за компьютером рядом со мной.

Быстрым шагом я подхожу к ней и вижу так же быстро идущую к нам Сьюзи, а за ней Рэнди. Нора уже зашла с каталкой в палату, и я мельком вижу мистера Кинга – пациента, которого большинство из нас знает вот уже больше двух лет, – лежащего в своей кровати без движения. Сейчас изо рта у него вниз по подбородку стекает прямо на грудь тонкой струйкой кровь.

Я перевожу свой взгляд на то, что прямо передо мной: портативный дефибриллятор, лежащий на кровати рядом с мистером Кингом. Хватаю небольшой пластиковый инструмент, которым мы измеряем степень насыщения крови кислородом, и вставляю в него палец мистера Кинга.

– Что у него с пульсом и кислородом? – спрашиваю Нору.

– Ждем. – Высчитывая уровень насыщения кислорода, аппарат регистрирует горизонтальную линию. «Семьдесят пять процентов».

– Я достаю кислородную маску с клапаном, – доносится голос Рэнди.

Накладывая манжету манометра на его руку, чтобы измерить давление, я слышу, как Сьюзи спрашивает:

– Что с ним случилось?

– Понятия не имею, – отвечает Нора. – Я обнаружила его в таком состоянии, когда зашла в палату. Держи, можешь заполнять. – Она подсовывает Сьюзи планшет с бланками:

– Записывай сюда все, что с ним происходит.

У Сьюзи округляются глаза, однако она послушно берет планшет и открывает свою ручку.

Внезапно палата наполняется людьми: тут и врач с медсестрами из интенсивной терапии, и специалист по респираторной терапии, а также анестезиолог. Бригада быстрого реагирования на месте.

С этим врачом из интенсивной терапии – его зовут Мэтт – мы друзья. Мы с ним ровесники, однако он выглядит как утративший вкус к жизни, но при этом чертовски умен, а за его суровым видом скрывается неиссякаемый колодец эмпатии. Он стоит по другую сторону кровати, и наши взгляды ненадолго встречаются. Затем, стараясь перекричать шумиху, он громким голосом спрашивает:

– Что с этим пациентом? Кто его медсестра?

Нора хорошо понимает, какая информация нужна в таких случаях врачам. Она выдает сведения так проворно, словно заранее все вызубрила:

– Больше ста дней после СНР пересадки, у пациента РТПХ легких, а также грибковая пневмония с увеличенной потребностью в кислороде. В сознании и хорошо соображает с редкими эпизодами дезориентации, привязан к кровати из-за слабости. Зашла в палату сегодня утром и увидела его… В таком состоянии, никак не реагирующим. Насыщение О_2 семьдесят пять процентов, так что мы надели на него кислородную маску с клапаном, – она показывает рукой на дыхательный аппарат, покрывающий рот и нос мистера Кинга.

– Каков уровень насыщения теперь?

– Восемьдесят восемь процентов при двенадцати литрах. Двенадцать литров в минуту – максимальный поток кислорода, который может обеспечить прибор, однако восемьдесят восемь процентов – гораздо ниже нормы, которая составляет от девяноста пяти до ста.

– Пульс?

– Пятьдесят, – отзывается кто-то, в то время как Мэтт пролистывает медкарту мистера Кинга.

– Давление?

– Сто на восемьдесят, – говорю я.

– Давайте проверим газы крови, – говорит он специалисту по респираторной терапии.

– Какое у него давление? И какой уровень тромбоцитов?

– Сто на восемьдесят, – повторяю я, на этот раз громче, однако не уверена, что Мэтт меня услышал за криком медсестры интенсивной терапии:

– У нас есть место! Его можно положить в А222.

Одновременно с ней кричит и Нора:

– Тромбоциты – десять, и без изменений. ЧЛА у нас нет.

Когда уровень тромбоцитов падает до десяти, возможны спонтанные кровотечения, и, хотя мы и переливаем ему кровь регулярно, количество тромбоцитов каждый раз почти не увеличивается (под ЧЛА она подразумевает тромбоциты, совместимые с кровью мистера Кинга, однако у нас в наличии таковых нет. Достать их бывает весьма сложно).

– Так я услышу когда-нибудь его давление или нет? – требует Мэтт.

Я как можно громче говорю, глядя прямо на него:

– Сто на восемьдесят.

Он кивает.

– Хорошо, мы берем это место. Соберите его и доставьте в отделение. Состояние достаточно стабильное для транспортировки – при необходимости внизу проведем интубацию.

– Можно мы заберем его вниз прямо в кровати? – спрашивает Нору медсестра из интенсивной терапии. – У нас есть время – мы можем сделать это за вас.

– Вы же вернете наш дефибриллятор? И саму кровать?

– Эээ… нет. Но вам все равно нужно будет принести вниз его лекарства и составить отчет. Заодно все и заберете.

Меня слегка подташнивает. Когда мистеру Кингу впервые диагностировали рак больше двух лет назад, он был моим пациентом. У него были свои взлеты и падения, однако мне казалось, что сейчас его состояние идет на поправку. С другой стороны, я уже довольно давно за ним не ухаживала, так что, должно быть, ему стало хуже без моего ведома. Капающая изо рта кровь вместе с лужицей на груди – довольно тревожный знак, так как он не стал выплевывать ее изо рта и даже просто не повернул голову, чтобы она стекла на пол.

– Вдохнул.

– Он вдохнул, – эта фраза шепотом расползлась по палате. Часть крови изо рта мистера Кинга попала не в то горло – прямиком в его легкие.

– А кто-нибудь позвонил Опал? – спрашиваю я. Это его жена. Она довольно сильная и стойкая, однако вряд ли готова к такому повороту событий – во всяком случае, если судить по нашей с ней последней беседе.

– Я ей позвонил, – говорит фельдшер, постоянно приписанный к врачебной бригаде, занимающейся пересадкой стволовых клеток. Мистер Кинг – один из их пациентов. – Прямо сейчас она приехать не может, но постарается добраться сюда как можно быстрее. – Они живут более чем в часе езды от больницы, и за последние два года его многократно госпитализировали. Бог знает, как ей удается поддерживать свою обычную жизнь в эти непростые для их семьи времена.

Вместе с Норой, Рэнди и медсестрой из интенсивной терапии мы собираем вещи мистера Кинга – фотографии в рамках, сменные пижамы – и помещаем их в одну из специально предназначенных для этого сумок. В интенсивной терапии у него будет палата куда меньшего размера. Полагаю, что-то Опал придется забрать домой.

Мэтт поставил свою подпись на заполненном Сьюзи отчете и уже было направился обратно в коридор, когда я жестом попросила его остановиться. Нагнувшись поближе, я тихим голосом спросила:

– Как ты думаешь, каковы его шансы?

– Стремятся к нулю, – ответил он, словно это какое-то ругательство, и я услышала в его голосе ту самую нотку беспокойства, замаскированную под профессиональную отчужденность, из-за которой он мне и понравился при нашей первой встрече.

– Настолько все плохо?

Он хватает меня за руку:

– Тереза, мы все умрем.

– Ну да. Я знаю. Но он мне нравился, – говорю я, стараясь не показаться по-детски наивной.

– Если он тебе и правда нравится, то пожелай, чтобы его родственники положили его в хоспис и нам не пришлось мучить его в интенсивной терапии.

– Никаких шансов, что он поправится?

Он замолкает и в течение минуты молча смотрит на меня. Мы где-то одного роста, так что наши глаза на одном уровне.

– Его легкие превратились в труху, мы не можем предотвратить кровотечение, а еще у него оппортунистическая инфекция, которую мы с трудом сдерживаем.

– Я забыла про инфекцию, – говорю я тихим голосом главным образом самой себе.

– Так что пожелай, чтобы он попал в хоспис, – решительно говорит он мне, и мы уходим.

Дойдя до моей рабочей станции, мы прощаемся.

– Спасибо, что не теряешь оптимизма.

На его лице появляется выстраданная улыбка.

– Такая работа.

Медсестры из интенсивной терапии вывозят мистера Кинга в коридор. Уборщица вскоре наведет порядок в палате, чтобы подготовить ее для нового пациента. Нора предоставит медсестре из интенсивной терапии отчет, точно так же как получали с утра отчет о своих пациентах все вышедшие в дневную смену медсестры на нашем этаже, после чего вернется на этаж и напишет обо всем, что произошло, на своем компьютере. Сьюзи вела запись в самой палате, однако все это было на бумаге. Полчаса, сорок пять минут, и инцидент исчерпан, только вот у меня такое чувство, будто мистер Кинг забрал с собой частичку моего сердца, а ведь сегодня он даже не был моим пациентом.

Я стою за своим компьютером и закрываю глаза. Пытаюсь мысленно задвинуть подальше мистера Кинга вместе со стекающей по его подбородку кровью, чтобы разобраться со своими текущими обязанностями. Дороти. Дороти тоже понадобятся сумки для вещей, особенно если учесть, сколько всего она привезла из дома в больницу.

Я захожу в кладовку и хватаю пачку сумок. Мне приходится напомнить себе, что Дороти отправляется домой, а не в интенсивную терапию. От осознания этого я не перестаю жалеть мистера Кинга, однако в целом мне уже не так грустно.

Вернувшись в палату, я застаю Дороти за разговором по мобильному телефону.

– Ну, я пока не знаю, во сколько именно, но если бы ты просто помогла папе собраться.

Должно быть, на линии ее взрослая дочь.

Я показываю ей сумки, и она слегка улыбается в ответ, махнув пальцем. На ее губах помада, которая оживила цвет всего лица. Начало возвращению домой положено.

– Просто скажи папе, чтобы он приезжал, как только сможет.

Не желая их перебивать, я кладу сумки для вещей на кровать, машу рукой в ответ и разворачиваюсь к двери.

– Подожди! – она щелкает пальцами. – Да нет, не ты! – резко говорит она в телефон. – Возьми конфет, я здесь последний день, – говорит она, прикрыв трубку рукой и показав на вазу с конфетами.

Открыв стеклянную крышку, я вижу, как блестят разноцветные упаковки шоколадных конфет – серебристые, золотистые, красные и зеленые. Зачерпнув рукой горсть, я кладу их себе в карман.

– Спасибо, – беззвучно шевелю я губами. Стоило мне оказаться в дверях, как звонит мой телефон.

– Это радиология, по поводу КТ. Не могла бы ваша пациентка Шейла Филдс к нам спуститься?

КТ – компьютерная томография – это навороченный рентген. Я смотрю на часы. Еще даже десяти нет.

– Разумеется. Быстро вы.

– У нас была отмена. Мне заказать транспортировку?

– Если у вас найдется на это время, то было бы здорово. Спасибо. Я ее подготовлю.

Итак, я окончательно ухожу из палаты Дороти, а она тем временем продолжает болтать по телефону, перебирая в руках пластиковые сумки, которые я ей дала. «Да забудь ты уже про этот старый ковер», – слышу я напоследок и закрываю за собой дверь.

Теперь я уж точно пойду послушаю живот Шейлы, прежде чем она отправится на КТ. Халатное отношение – довольно скользкий путь, так что я целенаправленно стараюсь все делать основательно, пускай и с опозданием. Стараясь быть как можно тише, я захожу к ней в палату. Там царит кромешная темнота, а она так и лежит под своим одеялом неподвижной глыбой. Я слегка сжимаю ее плечо.

– Шейла? Это снова Тереза. Помог дилаудид?

Одеяло вздымается и опускается – она кивает. Я встаю на колени, чтобы мой рот оказался на одном уровне с ее закрытым от меня ухом.

– Шейла, тебе заказали компьютерную томографию живота, чтобы убедиться, что все в порядке.

Глыба вновь поднимается и опускается.

– Прежде чем ты туда отправишься, мне нужно послушать твой живот. Думаешь, у тебя получится перекатиться на спину?

– Ох, – кряхтит она, и глыба вздымается и поворачивается. Верхний край одеяла соскальзывает вниз, и передо мной предстает женщина под сорок с миловидным лицом и свободно спадающими с круглых щек светло-русыми с рыжеватым оттенком волосами. У нее добрые серо-голубые глаза с легкими морщинками в уголках, а на губах застыло характерное для мучаемых сильной болью людей выражение. Одеяло держат довольно толстые пальцы, и есть в выражении ее лица какая-то детская доверчивость, из-за которой она кажется моложе своих лет и несколько уязвимой. «Она тут совсем одна-одинешенька, – думаю я. – Нужно о ней позаботиться».

– Это не займет много времени, – обещаю я ей.

Я беру очередной одноразовый «детский» стетоскоп и засовываю себе в уши оливы (так называются эти две мягкие насадки на дужках стетоскопа). Мембрану стетоскопа я по очереди размещаю над каждым из четырех квадрантов ее живота – на два, пять, семь и десять часов, если ориентироваться по циферблату часов, – и слегка нажимаю. Вместо стандартного урчания я не слышу ровным счетом ничего, что весьма неожиданно.

Почему у Шейлы в животе тишина? Возможно, все дело в дешевом стетоскопе. Либо в том, что она только что проснулась. Либо в том, что, пока я ее слушаю, звонит телефон, заглушая бульканье у нее в брюшной полости:

– Санитара отправили к Филдс для транспортировки.

Или же в том, что с обходом вернулись ее врачи, правда, теперь это лишь доктор Мартин с интерном.

– Итак, мисс Филдс, – решительным голосом говорит лечащий врач, не обращая внимания на то, что я пытаюсь прослушать ее стетоскопом, – у вас нарушение свертываемости крови и болит живот.

Шейла кивает, схватившись пальцами обеих рук за одеяло, словно пытающийся укрыться от монстров ребенок.

– Мы дадим вам аргатробан, сделаем КТ живота и анализы крови. В конечном счете мы обязательно во всем разберемся. Уже через пару дней вы будете дома. – Он натянуто улыбается, и она кивает в ответ, однако непонятно, насколько хорошо она все поняла. Мне-то самой толком не понятно, что происходит, значит, ей и подавно.

Он приспускает одеяло и с силой надавливает ей на живот. От неожиданности она открывает рот и широко распахивает глаза, после чего крепко зажмуривает их, набирая в легкие воздух.

– Вот почему мы заказали вам КТ, – говорит он, снова укрывая ее одеялом. – Что-нибудь еще? – Доктор Мартин смотрит вопросительно на интерна, но та лишь качает головой.

– Ее уже вызвали на КТ, – говорю я, чтобы они были в курсе происходящего.

– Это хорошо, – одобрительно говорит лечащий врач все тем же невозмутимым профессиональным тоном, с которым только что разговаривал с Шейлой. Интерн, однако, мне слегка улыбается в ответ. В конце концов, мы с ней в одной лодке.

Я слышу, как пищит мой телефон. «Санитар для транспортировки Филдс на месте».

– Я у нее в палате – мы выходим.

Доктор Мартин жестом показывает мне, чтобы я шла первой. Такое вот небольшое проявление старомодной учтивости перед дамой. Может быть, к людям вокруг он относится не так уж и безразлично. Возможно, отрешенность помогает ему справляться с различными перипетиями в медицинской практике, либо же его с детства приучили пропускать женщин вперед и эта привычка так и осталась на всю жизнь.

Санитар ждет у двери с пустой тележкой. Он почти не смотрит в глаза, однако ловко обращается с каталкой, как и все его коллеги. Когда мне приходится кого-то толкать, то водитель из меня выходит никудышный. Когда же за дело берутся санитары, то кажется, будто все получается само собой.

– Привет, – говорю я, пытаясь быть дружелюбной. – Вы пришли забрать ее на КТ?

– Филдс, – говорит он с полувопросительной интонацией. Я киваю. – Она может ходить?

– Ей больно, но ходить, наверное, должна. – Слева на его лицо опускается небольшая прядь прямых светлых волос. Волосы коротко подстрижены по бокам, однако на макушке длиннее, что, в сочетании с броскими очками в толстой оправе, делает его бордовую униформу чуть ли не красной на вид.

До меня внезапно доходит, что мое поведение с санитарами мало чем отличается от того, как ко мне относятся старшие врачи. Может быть, врачи, точно как и я, попросту стараются делать в лучшем виде свою работу? Или же нам всем следует прилагать чуточку больше усилий, чтобы видеть друг в друге в первую очередь людей.

Я возвращаюсь в палату и бужу Шейлу. Она выглядит слабой, однако готова двигаться, пускай и медленно, и для начала садится в кровати, морщась от боли.

Не могу припомнить, чтобы у меня хоть раз, хотя бы разочек, состоялся полноценный разговор с кем-то из санитаров. Может быть, именно поэтому кажется, что они такие неприветливые с медсестрами.

– Ты можешь встать сама, или же тебе нужна моя помощь?

– Я справлюсь. – Она делает вдох, начинает подниматься, а затем хватается, словно за подлокотники, за мои руки. – Простите. – Она тяжело дышит.

Ей удается полностью встать. Она ниже меня, плотная, но не толстая, а ее волосы длиннее, чем мне казалось. Они покрывают плечи подобно легкой накидке.

Неуверенным движением она передвигает одну ногу вперед, почти не отрывая ее от пола. «Уверена, что справишься?» Она кивает, плотно сжав губы, и переставляет вперед вторую ногу. Я ей сочувствую, но при этом не могу сдержать раздражения из-за того, как медленно она продвигается. Плохо, когда время работает против тебя и иначе как врагом ты его уже и не воспринимаешь.

Наконец она подходит к каталке, и я с облегчением вижу, что это одна из новых моделей, которая достаточно низкая, чтобы пациенты могли сесть на нее, как на обычный стул. Вместе с санитаром мы помогаем Шейле улечься. Кажется, ей не так больно, когда она лежит на спине, однако напряженные морщинки вокруг глаз никуда не исчезают.

– Держитесь, – говорю я и возвращаюсь к ней в палату, чтобы захватить подушку. – Я буду здесь, когда вы вернетесь.

Каталка увозит ее прочь по коридору, и я смотрю на свои часы: десять минут одиннадцатого. Хочу поговорить со своей подругой Бет по поводу ритуксана для мистера Хэмптона. У нее за плечами гораздо больше опыта, чем у меня, и я рассчитываю, что она рассеет мои сомнения по поводу того, сможет ли он перенести этот препарат, либо даст какие-то полезные советы насчет мониторинга его состояния после введения лекарства. Я напоминаю себе, что в случае чего команда быстрого реагирования прибудет по первому вызову и что жить мистеру Хэмптону после приема ритуксана или нет зависит не только от меня, хотя я и выступаю в роли несчастной канарейки в этой конкретной угольной шахте.

Еще я была бы не прочь выпить кофе и чего-нибудь перекусить, так как у меня начинает просыпаться мой утренний аппетит, однако мистеру Хэмптону нужно выпить таблетки, которые я оставила у него в палате. «Сможете принять их сейчас?» – спрашиваю я. Он лежит в кровати, но не спит, так что я трясу стаканом с таблетками, словно погремушкой, стараясь его подбодрить. Он медленно поднимает и опускает голову в знак согласия.

Я приподнимаю кровать и помогаю ему расположиться поудобней, чтобы он мог без лишнего риска проглотить свои таблетки. Ему нужна моя помощь, чтобы понять, куда поворачивать свое туловище, однако приподнимается он своими собственными силами.

Я даю ему воду, и он без каких-либо проблем проглатывает таблетки одну за одной. «Замечательно! – говорю я. – Хотите прилечь обратно?» Он кивает, и я опускаю кровать, однако что-то явно не так. Такое ощущение, что он слабо отдает себе отчет в моем присутствии, и от него не слышно ни единого звука.

Я пристально на него смотрю, размышляя и хмуря лоб. Когда я переживаю, у меня на переносице всегда появляется вертикальная складка. «Я выключу свет, если вам хочется». Но он уже свернулся под одеялом. Возможно, он просто устал и не настроен на разговор, однако мои сомнения по поводу ритуксана еще больше усиливаются. В конце концов, этот препарат непредсказуем. У большинства людей он не приводит вообще к каким-либо проблемам, у некоторых вызывает незначительную реакцию, другим становится заметно плохо, и лишь небольшой процент из тех, кому становится совсем паршиво, умирает. Логично предположить, что из-за ослабленного состояния пациента изначально появляется дополнительный риск осложнений от этого непредсказуемого препарата, однако я не могу знать этого наверняка – пока есть только мои переживания.

Я отправляюсь в коридор на поиски Бет. Как и у меня, у нее две дочки-близняшки. Они уже совсем взрослые, однако другим медсестрам, с которыми мы работаем на этаже, двадцать с небольшим, и наличие детей-близнецов у нас обеих связывает нас между собой.

Бет говорит, что по-настоящему нас объединяет наше нездоровое чувство юмора. Как в тот раз, когда я попросила ее засвидетельствовать, как выливаю наркотики в раковину: мы должны объясняться каждый раз, когда выбрасываем опиоиды, однако в меню компьютера автоматизированного шкафа распределения медикаментов нет пункта «пациент умер», хотя именно поэтому у меня и осталось так много морфина. Мы с Бет решили выбрать в качестве причины пункт «пациент отказался», и нам обеим это показалось настолько смешным, что наш хохот было слышно аж в коридоре. Через этот смех я выражала свою скорбь, так как была крайне опечалена смертью пациента, и Бет это знала. Я никогда не забуду всю ту грусть, которой было пропитано то дежурство, однако благодаря Бет смех тоже навсегда останется у меня в памяти.

Сегодня, однако, ей, судя по всему, явно не до смеха. У нее довольно мрачное выражение лица, и работа тут явно ни при чем. Ее беспокоит что-то другое.

– Моя дочь летит сегодня в Кандагар, – говорит она, не отрываясь от своего компьютера, когда я к ней приближаюсь.

– Твоя дочь – это та, которая служит в армии? – Глупый вопрос, но она утвердительно кивает.

– Она вылетела сегодня утром, ну, или когда у них там утро. – Теперь она смотрит на меня. – Я не могу ей позвонить, не могу связаться по электронной почте.

Услышав про перелет в зону боевых действий, я тут же представляю перед глазами картинку из фильма «Черный ястреб»: пули, зажатые в угол солдаты с криками «РПГ!», желтая пыль Сомали, а также оглушительный взрыв вертолета «Черный ястреб», винты которого в замедленном воспроизведении разрезают после падения утрамбованную землю, а в небо с места крушения поднимается столб густого черного дыма.

Рассказывать ей обо всем этом, пожалуй, не стоит.

– Сможешь работать?

– Ну, лучше уж я буду чем-то занята – так я хотя бы смогу отвлечься от дурных мыслей.

Это я понимаю. Я больше не звоню домой, потому что от этого слишком расслабляюсь, и весь мой рабочий настрой, который мне нужен до конца дежурства, улетучивается. Для Бет же сегодня мысли о доме страшнее, чем работа.

Она говорит что-то еще, как вдруг у меня звонит телефон.

– Прости, – говорю я ей, и она поворачивается обратно к своему компьютеру.

– У тебя появился четвертый пациент, и ее скоро доставят, – это Нэнси, старшая медсестра, которая теперь выполняет и различные организационные обязанности, из-за которых у нее почти не остается времени на уход за пациентами. Когда руководит Нэнси, то все ее решения направлены на то, чтобы облегчить свой рабочий день. Некоторые старшие медсестры самостоятельно разбираются с первыми поступившими за день новыми пациентами, чтобы немного нас разгрузить, однако другие, такие как она, никогда таким заниматься не будут.

– Пациент на пересадку; ее по ошибки записали на завтра. Ты знаешь ее – это Кандас Мур.

Кандас Мур. Черт. Да мы все знаем Кандас Мур. Она настоящая ЗВЗ: заноза в заднице. С одной Кандас Мур хлопот не меньше, чем с двумя обычными пациентами.

– Знаешь, мне скоро ритуксан вводить, – говорю я.

– Твоя очередь брать пациента, – говорит она. – Тут на сестринском посту все записано. – Нажав на кнопку, я завершаю звонок. Она права – сейчас и правда моя очередь, но это ведь Кандас Мур…

Кандас приносит с собой в больницу свои собственные дезинфицирующие салфетки, и все ее родные и друзья по очереди помогают ей обрабатывать палату. Кроме того, она записывает все, что происходит вокруг нее, и так внимательно вчитывается в записи в своей медкарте, что напоминает налогового инспектора, изучающего твою декларацию о доходах на предмет малейших несоответствий. Конечно, я могу понять ее одержимость чистотой: в конце концов, существует реальный риск подцепить в больнице инфекцию, и каждый год совершается уйма ошибок, однако главная проблема в полном отсутствии у нее какого-либо доверия к медперсоналу. Ей нужно, чтобы мы за ней ухаживали, однако в глубине души она убеждена, что мы можем только навредить, будь то случайно или даже по злому умыслу, вот она и мечется между агрессивной подозрительностью и явным заискиванием. Она обманом располагает к себе своей показной дружелюбностью, но стоит вступить в дело ее паранойе, как никому несдобровать. Быть ее медсестрой – самая ужасная безнадега, которую только можно представить. Что ж, может быть, она то же самое чувствует по поводу того, что сама является пациентом.

Кандас – сорок с небольшим, она выглядит молодо, спортивного телосложения и довольно сильная, но это ничего не меняет. Она ложится в больницу для аутологичной трансплантации – внутривенного введения ее собственных (не пораженных раком) клеток. В этом и состоит главное отличие от аллогенной трансплантации, когда пациент получает клетки от другого человека, именуемого «донором». Аутологичная трансплантация, она же «ауто», связана с куда меньшими рисками, чем аллогенная трансплантация – «алло». Прогноз для людей с раком вроде того, что у Кандас, также обычно довольно хороший, так что объективно у нее гораздо меньше поводов для беспокойства, чем у многих других наших пациентов.

– Новый пациент, – говорю я Бет. – Нужно идти. Держи меня в курсе, – говорю я, не придумав ничего более оригинального, но Бет машет мне вслед рукой. Что ж, хотя бы хватило ума воздержаться от жалоб по поводу Кандас. Насчет мистера Хэмптона, правда, я тоже у нее так и не спросила. К счастью, время еще есть.

На сестринском посту я забираю распечатку с данными пациента, которую мне оставила старшая сестра. «Кандас Мур, – дразнящим голосом говорит администратор. – Ох, Ти, тебе сегодня понадобится дополнительная порция любви».

Я хмурю брови. «Ну, да…»

Администратор смеется, после чего добавляет чуть ли не шепотом: «Может быть, она припозднится. Остается только надеяться».

Вернувшись к своей рабочей станции, я задумываюсь о том, во сколько именно к нам прибудет Кандас, как вдруг мой телефон снова начинает пищать.

– Медицинская онкология, Тереза.

– Филдс ваш пациент? Это радиология. Из-за чего она здесь?

У него взволнованный, напряженный голос, и это немного сбивает меня с толку. Я ничего не понимаю. Я сообщаю, что знаю сама:

– У нее антифосфолипидный синдром, мы начали вводить ей внутривенно аргатробан…

– У нее в животе полно воздуха, – перебивает он меня. И снова мы возвращаемся к ее животу. Ничего не понимаю. – Это классический симптом перфорации.

Перфорации? У Шейлы перфорация кишечника? Не может быть – она ведь поступила из-за проблемы со свертыванием крови. Перфорация – это неотложный случай, когда в кишечнике образуется дыра, через которую его содержимое попадает в брюшную полость. Мне сложно вникнуть в его слова и в полной мере осознать всю серьезность происходящего. Шейла ведь мой «любопытный» с клинической точки зрения пациент. Я ожидала, что мы разберемся с ее нарушением свертываемости крови, изучив лабораторные показатели, сделав тщательные наблюдения и подобрав нужное сочетание лекарств, которые помогут взять ее болезнь под контроль. Перфорация кишечника же – проблема сугубо хирургического характера, и если ей и может что-то помочь, так это только скальпель.

Хирурги и медсестры живут в совершенно другом, отличном от нашего, мире. Мы работаем на этажах с лекарствами – они оперируют скальпелями в стерильных, хорошо освещенных комнатах. Мы собираем данные и размышляем, в то время как они проворно и ловко наших пациентов кромсают.

Есть один старый анекдот про отправившихся охотиться на уток врачей. Терапевт смотрит на летящую в небе утку и говорит: «Эта птица похожа на утку, она летает как утка и крякает как утка, таким образом, скорее всего, это действительно утка». Ему требуется столь много времени, чтобы удостовериться, что перед ним и правда утка, что он ее упускает, так и не успев прицелиться. В небе пролетает еще одна утка, и уже другой врач – на этот раз хирург – достает ружье и многократно стреляет по птице. Она падает на землю, хирург подходит к ней и смотрит на нее. «Ага, – говорит он, – это утка».

У нас на этаже онкологии и гематологии обычно не бывает пациентов хирургии – мы собираем данные и размышляем, в то время как они режут – однако, судя по всему, сегодня все изменится. Осознать всю многогранность ее диагноза не так-то просто. У Шейлы проблема со свертыванием крови, но не с перфорацией кишечника. Перфорация кишечника, однако, у нее тоже имеется. Мой мозг отчаянно пытается вникнуть.

– Не могли бы вы позвать резидента? – просит радиолог, и его голос кажется очень, очень отдаленным. Я все еще в ступоре, но теперь до меня дошло. У Шейлы перфорация – то есть разрыв кишечника. Пазл окончательно сложился.

– Да-да, – говорю я. – Я ему позвоню. – Я вешаю трубку.

Дело плохо. Когда я училась на медсестру, нас приучили бояться слова «перфорация» как огня, потому что ее сложно обнаружить и она часто приводит к летальному исходу. Я разыскиваю в своих бумагах номер интерна и пишу ему на пейджер, чтобы он срочно позвонил мне по телефону. Мне ужасно не по себе от того, что я даже не подумала о том, что у Шейлы внутри могут быть повреждения, однако, по правде говоря, правильно диагностировать так называемый «острый живот» – задача не из простых, и компьютерная томография является единственным достоверным способом проверить, поврежден ли кишечник.

Главную опасность представляет не сама перфорация кишечника, хотя его и нужно будет залатать хирургическим путем. Наибольшую угрозу здоровью и жизни Шейлы представляет содержимое ее желудочно-кишечного тракта, просачивающееся в брюшную полость. Наш организм внутри полностью стерилен, если не считать те его части, что открыты для внешнего мира, и хотя наполняющие кишечник человека бактерии и незаменимы для здорового пищеварения, при попадании туда, где микробам не место, они могут представлять смертельную опасность. В теплой и влажной среде брюшной полости Шейлы бактерии могут бесконтрольно размножаться, вызывая инфекцию под названием перитонит, который может перерасти в еще более опасную проблему – сепсис.

Сепсис провоцирует катастрофическую реакцию иммунной системы под названием ССВР (синдром системной воспалительной реакции). Эта аббревиатура может показаться довольно безобидной, однако на деле ССВР – нечто совершенно страшное. На последних стадиях сепсиса кровь начинает проникать в ткани организма, из-за чего в артериях и венах ее количество уменьшается. Из-за этого снижения общего объема циркулирующей крови у пациента падает давление. Давление может снижаться до тех пор, пока его окажется недостаточно, чтобы снабжать кровью все части организма. Когда это происходит, один за другим начинают отказывать и отмирать органы.

Чтобы понять, что именно происходит на последних стадиях сепсиса, представьте себе садовый шланг с отверстиями по всей его длине. При нормальном напоре воды он будет равномерно разбрызгивать ее вокруг, однако по мере снижения напора разбрызгивание начнет принимать более хаотичный характер. Когда же количество проходящей через шланг воды совсем уменьшится, то он попросту будет слегка подтекать, смачивая лишь землю под собой.

Ткани нашего организма подобны растущим на земле вокруг этого шланга растениям. Человек нуждается в постоянном орошении своих клеток насыщенной кислородом кровью – этот процесс называется перфузией, – чтобы поддерживать ткани организма живыми и здоровыми. Подобно тому, как засыхают на грядках кабачки и морковь, если их регулярно не поливать, клетки нашего тела страдают от недостатка кислорода, а когда уровень их кровоснабжения опускается ниже критической отметки, то они попросту умирают, точно так же, как это происходит с овощами в сильную засуху.

Сепсис – это проблема медицинского характера, однако ее нельзя решить только лекарствами – сначала хирург должен залатать отверстие в кишечнике Шейлы, чтобы у нее появился хоть какой-то шанс выбраться из этой передряги живой и невредимой. Она лежит в отделении медицинской онкологии с серьезной хирургической проблемой, а у нас мало опыта с такими междисциплинарными случаями при пересадке костного мозга. Из-за перфорации кишечника случай Шейлы явно выходит за пределы моей компетенции, равно как и за пределы компетенции ее лечащего врача, доктора Мартина.

И тут меня захватывает с головой чувство вины. Почему я всего этого не предвидела? Почему я не знала? У хорошей медсестры должна быть развита интуиция – я в этом просто уверена. Я прослушала живот Шейлы, однако, очевидно, мне следовало прислушаться более тщательно, более усердно поразмыслить над тем, что я делала. Мой мозг явно был слишком увлечен ее антифосфолипидным синдромом. Неужели я не задумалась о причине боли в животе у Шейлы, так как надеялась, что уход за ней поможет мне лучше разобраться в механизмах свертывания крови и редких заболеваниях крови? И не поэтому ли я так тянула с тем, чтобы послушать ее живот?

Что ж, я действительно узнаю много нового, только совсем не то, на что рассчитывала. Несколько лет назад в палате Шейлы у меня лежала пациентка, которая корчилась и стонала от сильнейшей боли в животе. Ее муж был еще тем крикуном – одним из тех, кто привык добиваться своего, перекрикивая всех остальных.

Так как оплата нашего труда напрямую зависит от отзывов наших пациентов и их родных, то медсестры обычно стараются не говорить людям, чтобы они «перестали орать, потому что это мешает мне думать».

Я вызвала по пейджеру клинического ординатора онкологии, потому что ее муж настаивал на том, чтобы ее осмотрел, как он выразился, «настоящий врач». Ординатор пришел, провел осмотр, и хотя ничто не указывало на необходимость проведения КТ, деваться ему было некуда. Независимо от результатов его осмотра этой женщине просто обязательно должны были сделать КТ, и она ее получила. Ее кишечник не был закупорен даже частично, и уж определенно никакой перфорации не наблюдалось. Рак сам по себе способен вызывать ужасные боли, и она только и нуждалась, что в обезболивающих, которые и без того просила в большом количестве.

Теперь я понимаю, что этот случай врезался у меня в память как яркий пример ничего не значащих криков и бешенства. Я совершила ошибку, приравняв громкость к страданиям, в первую очередь пойдя на поводу у воинственно настроенного мужа. Его вопли стимулировали мое беспокойство по поводу его жены, что было совершенно нормально, однако когда мы подтвердили, что кишечник его жены функционирует совершенно нормально – по крайней мере, если судить по КТ, – то я сделала этот случай своей отправной точкой, не удосужившись хорошенько поразмыслить над произошедшим. В той ситуации было много криков и никакой перфорации, следовательно – сделала я вывод, – настоящая перфорация должна сопровождаться еще большими стонами и криками.

Психолог назвал бы это реактивным образованием: из-за моей чрезмерной тревоги по поводу несуществующей перфорации кишечника я убедила себя, что если у кого-то на самом деле будет перфорация, то страшная боль не будет давать этому пациенту усидеть на месте. Теперь же я понимаю, как глубоко заблуждалась.

Если я чему-то и должна была научиться в больнице, так это тому, насколько мало мы все контролируем, будь то что-то хорошее или плохое.

Дороти вылечилась и теперь отправляется домой. Мистеру Хэмптону назначили ритуксан, и я переживаю, что он принесет больше вреда, чем пользы, ну или как минимум отправит его в интенсивную терапию. Кандас вообще не угодишь, однако, разумеется, я хочу, чтобы у нее все прошло хорошо. И вот теперь Шейла, на примере которой я рассчитывала научиться чему-то новому, оказалась неотложным случаем замедленного действия.

Мой телефон звонит. «Медицинская онкология. Тереза».

Это интерн. Она уже в курсе про обеспокоенного радиолога. «Прекратите давать ей аргатробан», – говорит она мне. Она звучит напуганной, либо же, подобно мне, чувствует себя виноватой, так как даже не предположила наличие перфорации. Это совершенно иррационально, однако среди работников здравоохранения есть люди вроде меня, которые думают, будто они могут быть всеведущими.

«Если мы прямо сейчас прекратим ей давать аргатробан, то понадобится еще несколько часов, чтобы полностью вывести его из организма. Только тогда они смогут ее прооперировать», – на этих словах она вешает трубку.

Я кладу телефон обратно в карман и думаю о том, кому придется рассказать Шейле эти ужасные новости. Мне? Я бы рассказала, однако у нас по-прежнему нет какого-то конкретного плана действий, и мне не хочется лишний раз ее нервировать, при этом даже не имея возможности объяснить, какие в ее распоряжении имеются варианты. К тому же я почти ничего толком не знаю об операции, которая ей потребуется.

Мой телефон снова звонит.

– Привет, это Питер. За Шейлой Филдс ты ухаживаешь?

– Да, – говорю ему я. Мой мозг уже почти полностью осознал всю серьезность ситуации. По телефону со мной разговаривает Питер Койн – старший хирург, по совместительству являющийся моим другом. Чаще всего люди про него говорят: «Я обожаю Питера Койна». Он опровергает распространенный стереотип по поводу того, что все хирурги чрезвычайно заносчивы. Он просто душка и большой поклонник дурных каламбуров, а также совсем неудачных шуток, над которыми я вечно безудержно смеюсь. Тот, кто назначил Питера хирургом Шейлы, сделал для нее доброе дело.

Мы познакомились с ним пару лет назад во время телефонного разговора. Он установил одному из моих пациентов хирургическим путем постоянный внутривенный катетер – трехпросветный катетер Хикмана, – и мне нужно было узнать, безопасно ли его использовать. Я была тогда совсем новенькой и еще плохо разбиралась в строгой больничной иерархии. Я принялась обзванивать всех подряд, чтобы узнать насчет катетера моего пациента, и кто-то посоветовал мне написать на пейджер доктору Койну, что я и сделала.

Мой простой вопрос, заданный решительным тоном:

– Можно ли использовать этот только что установленный катетер Хикмана? – Каким-то удивительным образом превратился в бессмысленную шутку, показавшуюся, однако, мне до жути смешной.

– Ну, я не знаю, – ответил Питер. – Мы сегодня ставим катетеры Хикмана или Дыркина? Если вам никто не смог сказать, безопасно ли им пользоваться, то, пожалуй, мне стоит устроить всем нагоняй.

Я была так поражена его неожиданным ответом, что разразилась безудержным смехом. Затем Питер стал серьезным и сказал мне, что катетер в порядке, что он обязательно отметит у себя в компьютере.

– Мы скоро будем готовы, но прежде мне хотелось бы поговорить с ее врачом, – говорит мне Питер по телефону сейчас. – Ты знаешь, как его зовут?

– Я знаю, как зовут ее интерна.

В трубке слышится натянутый смешок.

– Интерну это вряд ли окажется по зубам. Мне нужен ее лечащий врач.

Это уже совсем странно. Старшие врачи могут поговорить на совещании или в курилке, однако во время дежурства они общаются, кажется, исключительно через посредников в лице интернов или медсестер, либо передают друг другу записки, которые зачастую потом и вовсе не читают.

Мои беспокойства по поводу Шейлы еще больше усиливаются. К счастью, за дело взялся Питер, так что уже совсем скоро у нас будет план, да еще какой. Я вспоминаю растерянного лечащего врача Шейлы, доктора Мартина. Он был раздосадован тем, что ему дали пациента с заболеванием крови. Что ж, когда он узнает, как усложнилась ситуация Шейлы, то, пожалуй, окончательно потеряет уверенность в своей способности ей помочь.

– Ее лечащий врач – Николас Мартин из онкологии.

– О, я его знаю, – говорит Питер. В его голосе появилась какая-то новая нотка, но мне сложно понять, какая именно. – Я ему позвоню, – он вешает трубку.

Я смотрю на лежащее у меня на столе направление на госпитализацию. Лучше бы Кандас Мур не торопилась здесь появляться, потому что я уже теряю терпение, хотя Шейлу смогут прооперировать не раньше чем через четыре часа, потому что из-за аргатробана и без того непростая операция на брюшной полости стала бы гораздо рискованней. Так как этот препарат замедляет свертывание крови, то после любого пореза кровотечение останавливалось бы слишком долго, а чтобы ликвидировать перфорацию, нужно сделать весьма внушительный разрез. Кроме того, из-за избыточного веса у Шейлы довольно толстый слой подкожного жира в области живота. Очевидно, что риск обильного кровотечения слишком велик.

– Ты не имеешь ни малейшего понятия, как много крови вмещает в себе человеческий организм, – сказал мне как-то раз Мэтт, врач из интенсивной терапии, который сегодня утром разбирался с пациентом Норы, вспоминая, каково ему было наблюдать, как эта драгоценная жидкость безостановочно вытекает из тела пациента на больничный пол, а он ничего не может с этим поделать.

Шейла оказалась в неприятной ситуации. Пока мы ждем, чтобы аргатробан вышел из ее организма, бактерии в ее животе будут спокойно плодиться и распространяться. Время идет, и мы попросту меняем одну потенциальную причину для катастрофы на другую, однако здесь подобным мы занимаемся постоянно. Даже в современной медицине жизнь пациента часто оказывается на волоске. Я смотрю на часы: одиннадцать утра. Еще несколько часов мы будем смотреть и ждать.

Я захожу в свой компьютер, чтобы проверить, нет ли новых предписаний для Дороти, мистера Хэмптона или Шейлы. Все предписания заполняются в электронном виде, и медсестры узнают о них с помощью своих компьютеров. Пока не забыла, я отмечаю данное мне на словах интерном указание прекратить давать Шейле аргатробан, и я делаю для себя пометку отсоединить ее от капельницы, когда она вернется к нам на этаж. Это должно случиться с минуты на минуту.

Но зачем ждать? Я звоню в радиологию и прошу работающую там медсестру отсоединить капельницу с аргатробаном, а также сообщить Шейле, что план ее лечения несколько поменялся, пускай эта банальная фраза и нисколько не отражает всю серьезность сложившейся ситуации.

Телефон снова пищит. «Прибыла ваша пациентка», – своим оживленным голосом верещит администратор. Ох, как не вовремя. Не то чтобы я сейчас так сильно была чем-то занята, однако я переживаю по поводу Шейлы и слишком занята охватившим меня бесполезным чувством вины. Что ж, всем этим эмоциям придется подождать.

Я бегло осматриваю пустую палату посередине между палатами мистера Хэмптона и Дороти. Кандас с ходу начнет катить на нас бочку, если вдруг окажется, что там, с ее точки зрения, не все идеально. Я подавляю свое раздражение, когда вижу, как она появляется в сдвоенных дверях передо мной. Она катит за собой два дизайнерских чемодана – ей предстоит пробыть тут как минимум месяц. Ее прямые черные волосы весьма красиво уложены. Парик? Сложно судить.

Она широко улыбается, и я улыбаюсь в ответ, прекрасно понимая, что надолго ее доброты, скорее всего, не хватит. Ухаживать за ней – все равно что играть в шахматы. Приходится предугадывать ее эмоциональное состояние на несколько шагов вперед.

«Кандас. Значит, и правда пришло время для трансплантации».

Она обнимает меня и слегка хлопает по спине. Она пахнет цитрусами и дорогим шампунем. «Ну, первым делом пусть проверят меня красителем», – говорит она, и я смотрю на нее прищуренным взглядом, так как не понимаю, о чем она.

– Проверят красителем?

– Мой катетер не работает, – заявляет она. Ей поставили его несколько месяцев назад, и порой они действительно выходят из строя. Когда у нас возникают подозрения на неисправность катетера, то пациент отправляется в отделение интервенционной радиологии, где в катетер вводится краситель, после чего делается рентгеновский снимок. Это довольно-таки точный способ понять, не сместился ли катетер и должным ли образом функционируют все три его просвета.

– Я сказала им, что не позволю ничего мне вводить через этот катетер, пока его не проверят, и это должно произойти сегодня, прямо сейчас.

Я знаю, что мне следует просто с ней согласиться, однако мое любопытство берет надо мной верх.

– А что с ним не так? Может быть, мне промыть его, проверить, все ли с ним в порядке? – Катетеры устроены довольно просто, и в них не так много чего может поломаться.

– Нет, не нужно его проверять; он не работает! – взрывается она, чуть ли не переходя на визг. – Вы бы хотели, чтобы вам переливали кровь через неработающий катетер? Или чтобы в нем кто-то ковырялся?

– Нет, – говорю я, качая головой. Кто вообще тянул меня за язык? – Значит, сегодня?

– Да, я просто брошу в палате сумки и пойду прямиком к ним.

– А они вас там ожидают?

– Лучше бы ожидали, – говорит она. Я киваю и снова улыбаюсь.

– Позвольте мне вызвать санитара. Так как вы здесь в качестве пациента, то мы не можем позволить вам отправиться туда одной. – Поколебавшись минуту, я решаюсь ей объяснить: – Чтобы вас туда отправить, нам также понадобится ваша медкарта, так что, пожалуй, придется немного подождать, прежде чем все будет подготовлено. – Я стараюсь говорить милым, но при этом решительным голосом. Не прошло и пяти минут, как она тут, и мне уже нужно перед ней извиняться – нет уж, не дождется!

– Ой, да ничего, – живо говорит она, вновь став дружелюбной и разговорчивой. – Спешить некуда – скоро приедет моя кузина, и мы тем временем можем убраться в палате». Она демонстративно поднимает пакет для продуктов, и через тонкий полиэтилен мне видно, что в нем лежат две большие упаковки дезинфицирующих салфеток.

Мы заходим в ее палату, и один из своих чемоданов она кладет на кровать, а затем говорит мне, не оборачиваясь: «Я знаю, что у тебя полно дел, – можешь спокойно идти делать свою работу, а я тут расположусь».

В коридоре я встречаю Нору, медсестру мистера Кинга. Проходя мимо меня, она подносит руку ко рту и громко шепчет: «Кандас Мур».

«Хорошие новости быстро разлетаются, я погляжу?» – говорю я.

Дыши, – говорю я сама себе. Просто дыши. Чтобы вырабатывать энергию, нашему организму нужен кислород.

5

Бригада Койна

Мне нужно проветрить голову, и я направляюсь к сестринскому посту. Когда люди спрашивают меня, почему я решила перестать преподавать английский, чтобы стать медсестрой, наибольшее недоумение, пожалуй, у них вызывают моменты вроде этого. Вместо того чтобы находиться в больнице и переживать по поводу размножающихся в чужих организмах бактерий и лекарствах-убийцах, я бы могла обсуждать какой-нибудь роман с заинтересованной студенческой группой. В аудитории держать все под контролем куда проще, чем в больнице, а от моей работы на кафедре английского университета Тафтса не зависели чужие жизни.

Я поднимаю глаза и вижу на сестринском посту Питера Койна. Белый халат только подчеркивает его статный вид. Он высокий и спортивного телосложения, с короткострижеными седыми волосами. Он тут же начинает шутить с нашим администратором. «Кто-то сказал, что со мной пытались связаться, но у них не было Койна (coin – монетка, каламбур), чтоб позвонить». Его улыбке сложно сопротивляться, хотя сам каламбур и ужасный. Администратор смеется, а он все не унимается, продолжая отвешивать не менее неудачные шутки. Как раз в этот момент санитары возвращают Шейлу к нам на этаж.

Ее привезли двое – блондин, с которым я уже виделась ранее, и невысокая женщина африканского происхождения с высокими скулами и длинными заплетенными волосами. У них обоих есть свои жизни, надежды, мечты, однако границы между нашими мирами редко когда нарушаются.

Каталка повернута от меня в сторону, так что Шейла меня не видит. Мельком взглянув на нее, я вижу пакет с аргатробаном, висящий на капельнице. Медсестра его отсоединила, подключив физраствор. Позже я проверю предписания в электронной системе и прослежу, чтобы интерн все отметил у себя.

Мне следует подойти к Шейле и объяснить ей, что происходит, однако вместо этого я украдкой показываю санитарам в сторону ее палаты. Я хочу, чтобы они вернули ее в кровать без моей помощи, потому что предпочитаю поговорить с ней после того, как все обсужу с Питером и вооружусь необходимой информацией.

Пожалуй, больничной системе следует всячески способствовать тому, чтобы пациенты как можно скорее узнавали тревожные новости.

Будь я на их месте, мне бы было неприятно понимать, что кто-то другой обладает секретной информацией относительно того, выживу я или нет, но решил ею со мной не делиться. С другой стороны, все же мне не хотелось бы, чтобы меня лишний раз пугали плохими новостями, если в них не до конца уверены.

Питер все продолжает шутить, однако я больше не могу ждать и перебиваю его: «Пойдем. Я переживаю по поводу своей пациентки».

Он перестает и смотрит на меня, тут же став серьезным. «Ее нужно положить в интенсивную терапию?»

Задумавшись ненадолго, я отвечаю: «Нет. Давление у нее в норме – состояние стабильное». Так как из-за плодящихся у нее в животе бактерий Шейле со временем будет только хуже – а больше всего мы боимся развития у нее сепсиса, – то чрезвычайно важно отслеживать ее давление. Прямо сейчас для нее хорошо, чтобы кровяное давление было нормальным или даже повышенным. Как только оно начнет падать – подобно снижению напора в садовом шланге, – мы сразу поймем, что ее состояние ухудшается.

Вместе с Питером мы направляемся в сторону палаты Шейлы. Я уже собираюсь зайти туда вместе с ним, однако студент-медик, что шел за нами следом, жестом показывает, чтобы я подошла к стоящему в коридоре компьютеру. Он хочет что-то спросить.

Ох уж эти бедные студенты. Они так усердно трудятся, чтобы поступить в мединститут, а затем попасть в больницу, однако никому нет до них дела. Частично из-за того, что никакой реальной пользы от них пока что нет – во всяком случае, на нашем этаже уж точно. Предполагается, что они должны учиться, и я уверена, что так и происходит, однако, насколько можем судить мы, медсестры, они ничего не умеют. Кроме того, в своих белых халатах, которые специально короче тех, что носят интерны, резиденты и штатные врачи, студенты мужского пола похожи на мальчиков в коротких штанишках со старинных фотографий.

Я не знаю, почему студент решил, что объяснять ему премудрости наших программ входит в мои обязанности, и обычно я охотно иду навстречу, но только прямо сейчас момент совсем неудачный. Я сжимаю свои губы, стараясь сдержать раздражение, после чего стараюсь изо всех сил придать своему лицу нейтрально-любезное выражение. Пускай сейчас он ничего и не смыслит, однако в один прекрасный день станет полностью состоявшимся врачом, и мне хотелось бы дать ему понять, что с медсестрами можно и нужно дружить.

Он хочет, чтобы я объяснила ему две мелочи: как смотреть результаты анализов, а также где найти отчет радиолога по Шейле. Господи, они что, совсем ничему не учат студентов, прежде чем отправить их на практику в больницу? Всего через пару лет они станут резидентами, практикующими медицину на настоящих пациентах, однако такое ощущение, что до тех пор никто не собирается им сказать даже, где находятся туалеты.

Несмотря на свою явную нервозность, этот парень довольно милый. Получив ответы на свои вопросы, он направляется в палату Шейлы, и я иду следом за ним, как вдруг мой телефон звонит. Это Люси, фельдшер – она хочет предоставить мне самую последнюю информацию по поводу выписки Дороти. Нужно скорректировать дозировки кое-каких ее препаратов, так что это займет немного больше времени, чем предполагалось.

«Хорошо», – я кладу трубку и подхожу к двери, однако мой телефон снова звонит.

«Это Трэйс Хэмптон, сын Ричарда Хэмптона». У него приятный и четкий голос, и он просит меня не начинать давать его отцу ритуксан, пока он сам не приедет в районе трех. Я смотрю на часы – одиннадцать утра. С учетом того, что предписание составлено пока не было, с этим не должно возникнуть проблем.

«Хорошо», – говорю я ему.

Затем телефон звонит снова. Это интерн Шейлы, та девушка с длинными волосами с пробором посередине, что улыбнулась мне, чтобы дать понять, что мы с ней на одной стороне.

– Что происходит? Никто ничего мне не сказал.

– Хирургическая бригада уже на месте, – объясняю я ей. – И я отсоединила капельницу с аргатробаном. Больше у меня никакой информации нет – ну разве что о том, что мы не будем переводить ее в интенсивную терапию.

– Можешь меня набрать, как только что-нибудь выяснишь?

– Разумеется. – Я вспоминаю, что хотела задать ей вопрос.

– А ты заказывала для нее физраствор? – У меня пока не было времени проверить это на своем компьютере.

– Да, стандартный солевой раствор на семьдесят пять.

– Отлично. Я напишу тебе на пейджер, когда узнаю, что к чему. – Я завершаю звонок, и мне навстречу в коридор из палаты выходят Питер и студент. Я полностью пропустила разговор Питера с Шейлой.

Он оборачивается и озаряет меня своей знаменитой неотразимо дружелюбной улыбкой. – Увидимся, – громко говорит он, театрально взмахнув на прощанье рукой.

– Что?! – говорю я, подыгрывая его, как мне показалось, шутке. Это ведь точно была шутка – как он мог уйти, не введя меня в курс дела? Мой проклятый телефон снова звонит, так что я не могу быстрым шагом его догнать, чтобы уточнить.

– У нас на сегодня на рентген с контрастом записана Кандас Мур. Хотя не совсем понятно, в чем именно у нее проблема…

Это из отделения интервенционной радиологии, и мне нечего им сказать, кроме того, что, по словам пациентки, ее катетер не работает. «Эммм».

– Потому что к нам только что поступили два неотложных пациента, так что нам придется сместить ее на пару часов, ладно? Мы позвоним, когда будем готовы ее принять, – но это будет не скоро. – Он вешает трубку.

Мне безоговорочно следует пойти и поговорить с Шейлой, однако прежде я бросаю взгляд на свои записи. Так, Дороти пора принимать лекарства, а мне нужно выяснить, не улучшилось ли состояние мистера Хэмптона. Мне также следует дать ему знать про звонок сына, а также сказать, что мы не начнем давать ему ритуксан раньше трех. Теперь еще мне нужно сказать Кандас, что ее поход в интервенционную радиологию откладывается, и надеяться, что она нормально это воспримет.

Итак, нужно расставить приоритеты. Проблема с Дороти в том, что она непременно захочет поболтать, и хотя я обычно не прочь, прямо сейчас у меня попросту нет на это времени. Я достаю таблетки и настраиваюсь на быстрое отступление, однако тут же понимаю, что все это было ни к чему. Она снова разговаривает по телефону с дочерью (а может, она продолжает разговор еще с того раза?), обсуждая свою выписку. Я ставлю маленький стаканчик с таблетками и машу ей рукой. Она машет в ответ и шевелит в своей привычной манере пальцами, не отрываясь от телефона. «Когда я приеду домой, нам нужно будет постирать все шторы. Пожалуй, ковры тоже нужно почистить. Кроме того…» Я выхожу. Мне остается только воображать, какую суету поднимет Дороти дома после почти месячного отсутствия. Я открываю дверь и слышу, как она говорит: «Нет, ну конечно, я не буду их чистить сама!» Я улыбаюсь. Дочь Дороти проследит за тем, чтобы та себя не перегружала, хочет она того или нет.

Когда я захожу в палату к мистеру Хэмптону, то вновь застаю его спящим, однако, когда я его бужу, он кажется мне куда более вменяемым, чем в последний раз. Я рассказываю ему про звонок его сына, и он кивает. Судя по всему, он понимает, где находится, однако дышится ему явно тяжело.

Теперь нужно сообщить Кандас про задержку. Если бы моя жизнь была театральной пьесой, то сейчас на сцене был бы настоящий французский фарс (один из комических жанров средневекового театра) – я то и дело хожу по соседним комнатам, при этом никогда не зная заранее, что ждет меня за дверью.

Я стучусь в ее дверь и захожу. «Слава богу, – говорит она и смотрит на меня горящими от злости глазами. – На занавеске в душе плесень, а это – ты только глянь!» Она поднимает руку в резиновой перчатке, чтобы показать мне небольшой шарик из спутанных волос и ворса.

– Это, эммм…

– Грязь! Мы нашли это за кроватью. На полу!

Я сглатываю слюну. В больнице постоянно убираются, потому что оставшаяся грязь – это не просто беспорядок. Метициллинрезистентный золотистый стафилококк (МРЗС), ванкомицинорезистентные энтерококки (ВРЭ), клостридиум диффициле – все эти бактерии обитают в больнице, а порой и в палатах, как бы тщательно мы их ни вычищали. Если рассмотреть плюшевого зайца Кандас под микроскопом, то он запросто может оказаться переносчиком смертельно опасных инфекций. Это все не шутки. После трансплантации ее иммунная система будет сильно ослаблена, из-за чего самые банальные инфекции, не представляющие какой-либо угрозы для здорового человека, станут для нее крайне опасными.

Я снова сглатываю слюну. Руководство больницы не так давно уволило несколько уборщиц с целью экономии, и те, что остались, с большим трудом справляются с большим объемом работы. Как в случае с медсестрами или врачами, когда уборщицам приходится работать в ускоренном темпе, качество их работы сильно страдает и они неизбежно что-то да упускают из виду.

«Именно поэтому мы сами и убираемся в палате», – говорит она, а ее кузина энергично кивает, стоя спиной ко мне и осторожно протирая подоконник дезинфицирующей салфеткой.

Мне ничего не остается, кроме как постараться лишний раз с ней не ссориться.

– Вы правы насчет палаты.

– Знаю! – говорит она, однако ее глаза становятся уже не такими напряженными. Наверное, она привыкла, что люди считают ее надоедливой, вместо того чтобы с ней согласиться. Одно очко в пользу эмпатии.

– Вам это тоже может не понравиться, – говорю я, – однако мне только что звонили из радиологии и сказали, что им придется вас перенести. У них там два неотложных пациента.

– Ой, да ничего, – говорит она, протирая стальные поручни своей кровати. – Сообщите мне, когда они будут готовы меня принять, и не забудьте про новую шторку для душа! Эта шторка просто отвратительная!

– Она могла умереть из-за этой шторки для душа, – поддакивает ее кузина.

– Конечно. Новую занавеску для душа.

Я выскальзываю из палаты, даже не став проверять, правда ли на шторке для душа плесень. Эти шторки стоят по пять долларов, и после шарика из волос и бактерий под кроватью мне лучше с ними не спорить.

Оказавшись в коридоре, я, пока не забыла, звоню в отдел снабжения. «Хорошо», – говорит мне по телефону парень, и я вешаю трубку, радуясь тому, что хотя бы раз кто-то просто согласился что-то сделать по моей просьбе, не потребовав при этом никаких объяснений.

Мой телефон опять пищит, и на этот раз мне звонит Питер – он снова у нас на этаже. Я смотрю на дверь в палату Шейлы. Мне следует к ней зайти, однако гораздо проще проигнорировать закрытую дверь, чем живого человека по телефону. «Сейчас подойду», – говорю я, убирая телефон в карман и направляясь к сестринскому посту.

Он сидит за компьютером в окружении целой свиты интернов и резидентов хирургии в своих белоснежных длинных халатах. Один из них невысокого роста, с рыжими волосами и усыпанными веснушками круглыми щеками, другой – высокий и с вытянутым лицом. Вдруг я вижу своего соседа по имени Акаш Патель. Этот молодой красавец родом из Индии вырос на Юге, и теперь живет в соседнем доме. Акаш очень умный и чрезвычайно милый. Его жена убеждена, что он слишком много работает – уверена, это распространенное чувство среди супругов врачей – как женщин, так и мужчин.

Не каждый день у нас на этаже размещается целая бригада хирургов. Ко мне проскальзывает Дот – наша бывалая медсестра, – бездонный колодец здравого смысла и лукавого прокуренного смеха.

– Что тут происходит? – шепчет она мне.

– У моей пациентки, Филдс, нашли перфорацию.

– Вот дерьмо, – морщится она. – Когда?

– Только что обнаружили на КТ. Она поступила к нам ночью из другой больницы.

– Ты в порядке? – В больнице под этим вопросом подразумевается гораздо больше, чем в повседневной жизни: в стабильном ли состоянии твой пациент, или же ему в любой момент может стать хуже? Что с остальной загрузкой? Спокойна ли ты, или эта ситуация вызывает у тебя панику?

– Прямо сейчас я в порядке, однако у меня еще и Кандас Мур.

– Ох… вот дерьмо. – Она тихо смеется своим знаменитым грудным смехом.

– А позже мне еще нужно ввести ритуксан семидесятипятилетнему пациенту на кислороде.

– Кто вообще назначил тебе всех этих пациентов? Хотя погоди, дай я угадаю. – Она переводит глаза на старшую медсестру.

– Ты все правильно поняла, – говорю я.

– Слушай, – говорит она, на этот раз совершенно серьезно. – Выше головы не прыгнешь – ты знаешь, где меня найти, если тебе вдруг понадобится помощь.

– Спасибо. – Я сжимаю ее руку и поворачиваюсь обратно к сборищу хирургов.

– Привет, – говорю я Акашу. И он кивает мне в ответ. Ткнув в его сторону большим пальцем, я спрашиваю Питера: – Помнишь, мы с ним живем в соседних домах. – Мы с Питером говорили про него ранее.

– Ах да, точно, – говорит он, не отрывая глаз от экрана компьютера.

– Так что, ты его там не обижаешь? – спрашиваю я.

Питер поднимает на меня глаза. В воздухе повисло напряжение. Возможно, я только что перешла черту, подобно тому лечащему врачу Дороти, что сегодня утром дразнил меня насчет того, чтобы я принесла ему кофе. Эта черта, однако, касается отношений не между врачом и медсестрой, а между старшим врачом и резидентом. Конечно, Питер никого не обижает, однако в данный момент он в первую очередь является начальником моего соседа, и мне не положено ему докучать по этому поводу, сколько бы глупых шуток он ни рассказывал нашему администратору и какими бы благими ни были мои намерения.

Как бы то ни было, он невозмутимо поворачивается обратно к своему компьютеру и начинает вслух планировать. «Аргатробан перестали давать где-то в десять утра – пусть будет одиннадцать, чтобы подстраховаться; таким образом, мы можем оперировать не раньше пяти. Все зависит от ее факторов свертывания крови». Он замолкает, ненадолго задумавшись. «Нужно позвонить ее лечащему врачу из онкологии – может быть, мы сможем ей что-нибудь дать, чтобы ускорить процесс. Что у нее с давлением?»

– Было повышенное, – говорю я, в то время как он продолжает что-то искать в компьютере, – сто шестьдесят на сто. Хотя я уже как минимум час его не измеряла.

Акаш говорит: «Это нормально. И лучше уж повышенное, чем пониженное». Все остальные резиденты кивают.

– Ее следует отправить анестезиологам, – продолжает Питер. – Они с ней поговорят – это займет много времени, – взобьют ей подушку, подготовят ее.

– Чай-то они ей дадут? – спрашиваю я, подыгрывая его шутке.

Питер бросает на меня взгляд и говорит: «С печеньем». После чего снова поворачивается к компьютеру.

Высунувшись, наконец, из-за монитора, он объявляет: «Я отдаю ее Акашу. Это будет твой пациент».

Для меня это отличные новости. Гораздо проще работать с кем-то, кого знаешь, – тем более когда они тебе еще и нравятся.

У Питера жужжит пейджер, и он снимает его с пояса, чтобы прочитать телефонный номер, после чего проворно хватает расположенный рядом с компьютером телефон. Ко мне подходит Акаш.

– Что у нее за катетер?

– Двадцать второй в левой руке.

– Думаешь, выдержит? – Он спрашивает у меня, не выйдет ли катетер из строя. Временные внутривенные катетеры могут в любой момент поломаться, хотя обычно хотя бы на пару дней их точно хватает.

Я поднимаю руки, давая понять, что не знаю: «Ну, пока он работает».

– Физраствор?

– Стандартный солевой раствор на семьдесят пять.

– Давай увеличим до ста пятидесяти. Нам нельзя допустить малейшего обезвоживания.

Я киваю. «Я отмечу, как устное указание».

Он смотрит на часы. «Ты сегодня точно припозднишься, – говорю я. – Скажи Монике, что это все моя вина».

Он смеется, затем просит меня записать номер его сотового. «Можешь позвонить мне, когда ее отправят в операционную? Так будет проще». Это прозвучало несколько извиняющимся голосом, и я порядком удивлена просьбе позвонить ему напрямую вместо того, чтобы написать на пейджер и ждать, когда он перезвонит. Тот факт, что мы носим телефоны, на которые приходится отвечать сразу же, в то время как у всех врачей пейджеры, которые они могут, пускай и ненадолго, игнорировать, порой кажется мне несправедливым. С другой стороны, я также знаю, что пришедшее на пейджер сообщение может отвлекать и раздражать не меньше телефонного звонка. Когда тебе пишут «перезвони как можно скорее, это срочно», то тут особо не расслабишься.

Когда я еще училась на медсестру, то как-то провела целый день в отделении неотложной помощи, наблюдая за их работой. Одной пожилой женщине, которая упала, нужно было просверлить дыру в черепе, чтобы уменьшить давление на мозг из-за кровотечения.

Для этого вызвали резидента нейрохирургии, и я давно не видела человека с настолько уставшим видом. Его лицо было мертвенно-бледным, и наличие щетины только подчеркивало отсутствие какого-либо цвета на его щеках. Его рабочие штаны были ему велики как в талии, так и по росту, а верхняя часть его медицинского костюма была так помята, словно он в ней спал.

Расположив дрель над затылком пациентки, он прищурил глаза в надежде, что это придаст его рукам твердости. Дрель заработала, и небольшие кусочки кости и кровавой плоти стали разбрызгиваться позади находящейся без сознания пациентки. Его пейджер не переставал пищать. Каждый раз, когда приходило сообщение, он выключал дрель, прижимал правое плечо ко лбу, брал в руки пейджер, смотрел на номер, после чего продолжал сверлить, пока пейджер опять не начинал пищать.

Я подумала о том, что если бы мне сверлили в голове дыру, то, пожалуй, не хотелось бы, чтобы делающего это человека постоянно отвлекали – я бы предпочла, чтобы ему вообще никто не мешал. Я схватила оставленный им на каталке пейджер и жестом дала понять, что пока он не закончит, я возьму его под свою ответственность.

Он перевел на меня взгляд и слегка кивнул головой. После этого продолжил сверлить пациенту голову. Не думаю, что нужно так много времени, чтобы проделать дыру в голове человека и вставить в нее дренажную трубку для отвода скапливающейся там крови, однако было такое ощущение, будто мы там стояли часы напролет – я держала пейджер и записывала появлявшиеся на экране номера, а он постоянно моргал, пытаясь отогнать усталость.

Когда он наконец закончил, то в последний раз прижал ко лбу свое правое плечо. Положив дрель, он, даже не взглянув на меня, взял свой пейджер вместе с листком, на который я записала телефонные номера. Развернувшись к висевшему на стене телефону, он принялся по очереди всех обзванивать.

Питер кладет трубку, и мы вновь фокусируем на нем наше внимание. «Я пойду поговорю с ее родными». Резиденты хирургии кивают и кучкой уходят, в том числе и Акаш. «Я позвоню тебе», – беззвучно шевелю я губами, приподняв листок, на котором записан номер его телефона. После этого я иду вместе с Питером и его студентом по коридору обратно в палату Шейлы.

– Как у Артура с ногой? – спрашивает Питер. Пару лет назад мой муж пережил тяжелый перелом большой и малой берцовых костей на левой ноге.

– Все хорошо, временами побаливает.

– Правда? – Он выглядит озадаченным, однако мы уже дошли до палаты Шейлы, так что я не могу у него спросить, почему его так удивляет, что у Артура периодически продолжает болеть нога. Постучавшись, он открывает дверь. Я делаю вид, что не замечаю стоящего у меня за спиной студента. Если я буду его игнорировать, то он не сможет отвлекать меня своими вопросами.

Мы застаем Шейлу в полусидячем положении на кровати, и помимо нее в комнате еще два человека – мужчина и женщина приблизительно одного с ней возраста. Я сразу же понимаю, что это родственники.

– Есть ли подобные проблемы со свертыванием крови у кого-либо еще в вашей семье? – спрашивает Питер. Я удивляюсь тому, что он так резко переходит к делу, однако тут же вспоминаю, что он уже с ними сегодня виделся. Это я пропустила тот разговор.

– Ну, мы думаем, что, возможно, то же самое у нашей мамы, – говорит женщина. – И у брата, может быть, тоже. – Она бросает на Шейлу беглый взгляд. – Мы с ним мало общаемся. – Она качает головой. – Однако все остальные из нашей семьи довольно близки.

У сидящего наполовину в тени в кресле мужчины густая черная борода и бейсболка на голове. Присмотревшись, я замечаю, что у него такое же обручальное кольцо, как и у сестры Шейлы. Значит, зять. На бейсболке изображен гаечный ключ, и я с трудом разбираю в темноте надпись: «FIELDS’ PLUMBING» (водопроводные работы и их фамилия – Филдс, видимо, название компании). Я вспоминаю о записи про семейный бизнес. Может быть, они трое работают вместе.

Питер в малейших деталях описывает предстоящую операцию, рассказывает, как они вырежут ей участок прямой кишки и, скорее всего, проведут колостомию – то есть выведут кишечник наружу через брюшную стенку. Конец ободочной кишки (один из отделов толстого кишечника) переместят на кожу в области живота, и ее толстый кишечник будет опорожняться здесь в специальный калоприемник. Когда я впервые узнала про колостомию, мне было не по себе – более того, мне это показалось ужасно отталкивающим, однако инструктор сестринского дела поспешил мне напомнить: «Жизнь бесценна». После колостомии меняется только одно – место выведения кала, а это всяко лучше смерти.

Питер объясняет, что колостомия может быть как временной, так и постоянной. В случае с Шейлой, скорее всего, целостность кишечника удастся восстановить, однако любая операция сопряжена с дополнительным риском из-за ее антифосфолипидного синдрома. В конечном счете он, скорее всего, будет советовать не восстанавливать естественную конфигурацию кишечника: потенциальный риск кровотечения или образования тромба слишком высок.

После этого беседа принимает довольно мрачный оборот. Манера поведения Питера остается прежней, однако то, что он говорит дальше, запросто может показаться безжалостным: «Вы курите, и у вас избыточный вес». Оба фактора приведут к тому, что Шейла будет идти на поправку слишком медленно и ей придется сделать большой разрез.

Но на этом он не останавливается и, словно желая ее окончательно добить, говорит: «С вероятностью двадцать процентов вы не переживете операцию».

Я всматриваюсь в него. На нем темный костюм, в руке стопка бумаг. Выражение его лица ни капли не изменилось. Совсем, может быть, чуть-чуть напряглись складочки вокруг глаз, однако он говорит отчетливо и явно неравнодушно. Он бы мог стать адвокатом, бухгалтером, вице-президентом крупной корпорации – да кем угодно, только не хирургом. Только вот он стал хирургом.

Я бы не хотела сообщать Шейле подобные новости, однако он сделал это, даже глазом не моргнув, – просто взял и сказал. Он добрый человек и хороший врач – и то и другое я знаю наверняка. Каково это, сообщать человеку, что с вероятностью один к четырем операция, к которой он готовится, его убьет?

Я могла бы спросить – и наверняка когда-нибудь обязательно спрошу – у него напрямую, однако он вряд ли скажет мне правду. Вместо этого он скажет, будто думал о том, что на обед, или же вспомнит какую-нибудь рассказанную ему одной из медсестер интенсивной терапии шутку, либо что он был готов убить ради чашечки кофе.

Что касается меня, то я чувствую заряд бодрости. Думаю, дело во всплеске адреналина, который начался, когда я услышала, что мы собираемся давать ритуксан мистеру Хэмптону, а потом усилился после звонка радиолога по поводу Шейлы. Что, если мы убьем его и не сможем спасти ее?

Питер замолкает, и Шейла начинает тихонько плакать. Он уже собирается выходить, и студент плетется за ним следом. Мы все слишком заняты. Уверена, что и без этого неотложного случая у него было работы выше крыши. И нет времени, чтобы быть более деликатным.

Шейла выглядит так, словно внутри нее происходит борьба. Она боится, однако при этом напоминает себе, что уже не ребенок и нужно перестать плакать. Мне хочется дать ей понять, что ее чувства – совершенно нормальные в данной ситуации.

– Это все непросто, – говорю я в надежде, что это не усилит ее тревогу, и сожалея, что не могу остаться в палате с ней и ее родными. Вместо этого я протягиваю ей коробку с носовыми платками и в спешке выбегаю вслед за Питером. – Я еще вернусь, – обещаю я. – Мне нужно задать ему еще пару вопросов.

Я застаю Питера на сестринском посту, разговаривающим по телефону с доктором Мартином, лечащим врачом Шейлы, которому сегодня утром во время обхода было не по себе от того, что ему дали в качестве пациента Шейлу. «Мы можем дать ей СЗП? Тромбоциты?» Он хочет хоть как-то ускорить свертывание ее крови – с помощью свежезамороженной плазмы или переливания тромбоцитов, – чтобы операцию можно было провести как можно быстрее без дополнительного риска. Когда же Питер вешает трубку, то с ноткой раздражения в голосе сообщает нам, что, согласно доктору Мартину, переливание не ускорит время свертывания крови у Шейлы, так что нам всем придется просто ждать.

Питер слишком вежливый, чтобы открыто сказать что-то в этом духе, однако я подозреваю, что он чувствует, будто от него просто отделались, – словно врач онкологии, и без того недовольный тем, что ему дали пациента с необычным заболеванием крови, теперь, когда у нее обнаружилась проблема хирургического характера, был еще меньше настроен вдумываться в ситуацию. С другой стороны, он попросту мог быть раздосадован тем, что не в силах как-либо ускорить процесс.

Мы не говорим про доктора Мартина ни слова – вместо этого обсуждаем, что и когда, скорее всего, произойдет с Шейлой. Мне нужно четко представлять план действий, чтобы я могла подробно и доходчиво изложить его пациентке и ее родным. Прежде чем вернуться к ним в палату, я прошу администратора позвонить в отдел снабжения и проследить, чтобы повесили новую шторку для душа в палате Кандас.

– Шторку для душа? Да их же месяц назад везде меняли. Повесили новые, которые, эмм, типа, отгоняют микробов.

– Мне нужно идти, – говорю я ей, бросая умоляющий взгляд, но стараясь при этом не выглядеть слишком жалкой. – Можешь просто им позвонить ради меня?

– Если ты пообещаешь не корчить эти ужасные рожицы, – говорит она.

Я громко смеюсь. «По рукам!» После этого я направляюсь обратно по коридору, и в нашем дополнительном компьютерном зале встречаю интерна Шейлы.

– Привет, – говорю я ей, и она мне кивает. – Здесь были из хирургии. Питер Койн, знаешь его? Мы увеличиваем физраствор до 175, нормальный солево…

Она меня перебивает.

– Я больше за нее не отвечаю.

– Что?

– Ее перевели в хирургию. Она больше не мой пациент.

– Ох. – Я недоумеваю, почему никто не удосужился сообщить об этом мне. Подобные изменения также должны отмечаться и на белой маркерной доске на сестринском посту, однако об этом частенько забывают.

– Я не прочь была узнать, как ее дела, так что спасибо.

– Разумеется. Без проблем.

Я возвращаюсь в палату Шейлы. Она все еще тихо плачет, и ее плечи слегка содрогаются с каждой скатывающейся по ее лицу слезой. Она смотрит на меня с тем же простодушием во взгляде, которое я заметила у нее сегодня утром. Сестра ее, однако, вообще избегает моего взгляда.

– Ей кажется, что врачам не следует так открыто называть шансы пациента на удачный исход, – говорит муж, показывая на свою жену. Он наклонился вперед, так что теперь, когда его лицо больше не скрыто в тени, я могу отчетливо его разглядеть. Глаза над его кудрявой бородой выглядят измученными. Разложив свои толстые пальцы на крепком бедре, он старается держать торс прямо. – Она считает, что от этого больше вреда, чем пользы.

Сестра Шейлы права, конечно же, она права, однако она также и ошибается. Если произойдет самое страшное, то разве не лучше предупредить заранее, чтобы еще до операции было понятно, что ее сестра может не пережить? Разве нам всем не хотелось бы об этом знать? Или это только я так упорно стою на стороне правды, какой бы горькой она ни была? Все шансы в пользу Шейлы, но ведь не моей сестре предстоит лечь под нож – возможно, будь я на их месте, мне бы тоже не хотелось знать про все существующие риски.

– Да, – говорю я. Нет никакой нужды пытаться ее убедить, что с точки зрения этики откровенность Питера была более чем уместной и даже необходимой для информированного согласия на проведение операции. Шейле все равно сделают операцию, которую она может не пережить. Так зачем же спорить по поводу того, что говорить можно, а что нельзя? Попытка залатать ее перфорированный кишечник поставит жизнь под угрозу, однако если это не предпринять, то Шейлу ждет неминуемая смерть.

Я больше ничего не говорю, и ее сестра поворачивается, чтобы на меня посмотреть. У нее измученное лицо, и если у Шейлы бледная кожа, то сестра темненькая, но в остальном они очень похожи: те же самые круглые глаза, тот же миленький нос пуговкой. Прямо сейчас всей их семье больше всего на свете нужен человек, которому можно довериться.

Однажды летом, когда я была маленькой, мы с другими детьми играли на улице – я, мой брат, сыновья Аллена, моя лучшая подруга Эрика, – и начался легкий дождь, который шел, правда, лишь местами. На юге Миссури, где я выросла, лето жаркое, и дождь всегда в радость, однако этот дождь был крайне необычным – он капал в каком-то одном месте минуту-другую, прекращался, а затем начинался снова уже в нескольких метрах оттуда.

Мы бежали вслед за дождем, гонялись, стараясь все время оставаться под ним, под его сверкающими на солнце каплями. «Здесь!» – кричал кто-то из нас и бежал по направлению к дождю. «Нет, здесь, – говорил кто-то другой, направляясь в противоположную сторону: – Я поймал! Я поймал!»

Нашу летнюю идиллию никто не прерывал. Рядом не было взрослых, которые могли бы спросить, чем это мы таким занимаемся: лишь мы, скачущие со всех ног, запыхавшиеся дети. Сколько это продолжалось? Пять минут? Десять? Уж точно не больше, но я по-прежнему помню, как хорошо мне тогда было. Такой дождь – большая редкость.

В одном мгновенье видеть вечность,

Огромный мир – в зерне песка,

В единой горсти – бесконечность,

И небо – в чашечке цветка.

(Перевод С. Маршака.)

Уильям Блейк написал эти строки более века тому назад, и он явно что-то да понимал.

Есть вероятность, что завтра Шейлы может не стать. Сегодня – это и есть тот уносимый ветром дождь, за которым мы гоняемся: возможное ее светлое будущее, которое целиком зависит от нас. В детстве я с восторженным трепетом бегала следом за каплями дождя: видела перед собой целый мир, настоящий рай. Теперь, когда я выросла, то стараюсь вызвать в памяти то самое детское благоговение и усердие, помогая Шейле провести лицом к лицу свои, возможно, последние часы жизни на земле.

Ей будет больно, нам придется внимательно отслеживать изменения давления, а ее кровь уже дала понять, что полагаться на нее не стоит. Чрезвычайно важно правильно рассчитать время, так что я буду преследовать дождь, но при этом искать свет. Я верю, что свет будет, но только если удастся отыскать его посреди бури.

Я сажусь в стоящее рядом с кроватью Шейлы кресло и беру ее за руку. Она мягкая и теплая, на ее лице появляется печальная улыбка. Сестра тянется, чтобы вытереть рукой слезы с лица женщины, после чего берет ее за вторую руку. «Итак, вот что будет дальше, – говорю я им. – Мы подождем шесть часов, прежде чем аргатробан выведется из организма, после чего сделаем анализ, чтобы проверить время свертывания крови и понять, возможно ли хирургическое вмешательство. Операция точно будет сегодня вечером, однако время ее проведения пока невозможно назвать даже приблизительно – оно зависит от слишком многих факторов». Я говорю им, что Питер хороший врач и что он все сделает в лучшем виде. Обещаю, что буду с Шейлой и с ними двумя, пока она не покинет наш этаж, а после этого ее отправят в интенсивную терапию, потому что она будет нуждаться в пристальном наблюдении, которое могут обеспечить только там.

В моей горсти бесконечность, а в следующих нескольких критически важных часах – целая вечность.

6

Отчетность

Лично для меня время, потраченное на Шейлу, ее сестру и зятя, является, пожалуй, одной из самых важных вещей, которые я сделаю сегодня на работе, однако ни в одном из моих электронных списков текущих дел это не появится.

Нам явно не помешает меню, в котором был бы такой пункт: утешение пациентов со смертельно опасным диагнозом, но в нашей отчетности нет места сочувствию.

Многое из того, что мы записываем там, делается с одной-единственной целью – ПСЗ, то есть прикрыть свою задницу. Мы записываем большую часть из того, что делаем, на бумаге – точнее, чаще всего на компьютере, – в том числе и доказательства того, что все делается в соответствии с установленными законом нормативными требованиями для больниц. Помимо всех принятых пациентами лекарств, необходимо отметить и результаты утреннего осмотра – что я узнала, когда слушала их легкие и сердце, какой была на вид их кожа, был ли у них стул – для каждого из пациентов. Обезболивающие, вроде дилаудида, что я дала Шейле, нужно отмечать на нескольких разных вкладках, а также не забыть уточнить, где именно пациент чувствовал боль, дать ей численную оценку по шкале от одного до десяти (основываясь на личном опросе пациента, при этом десять соответствует «самой ужасной боли на свете») и отметить, была ли боль ноющей, жгучей, острой, стреляющей или какой-то другой из пятнадцати предложенных вариантов. Главной нашей обязанностью является уход за нашими пациентами, однако из-за необходимости составления подробной отчетности непосредственно на них у нас остается все меньше и меньше времени.

Сейчас, однако, удачное время, чтобы записать то, что я пока не успела, так как разносят обед. Женщина с тележкой, на которой стоят подносы, ловит мой взгляд:

– Филдс же сейчас НЧР, так?

– Да. Спасибо. – НЧР: сокращенно «ничего через рот».

Я стараюсь записывать принятые пациентами лекарства сразу, чтобы ничего не забыть. Каждую смену я ставлю перед собой цель отчитаться об утреннем осмотре пациентов до того, как утро закончится. Так, я сделала все записи по мистеру Хэмптону и Дороти, однако, качая головой, осознаю, что так и не осмотрела Кандас, не говоря о том, чтобы отчитаться об этом. Она только что к нам поступила и в данный момент энергично убирается у себя в палате, так что, скорее всего, с ней все в полном порядке, однако я должна послушать ее сердце и легкие, задать пару формальных вопросов о ее самочувствии, а затем записать все это на компьютере.

Но прежде чем идти к Кандас, мне нужно доделать записи по поводу Шейлы, особенно если учесть, насколько сильно я ошиблась при утреннем осмотре. Я фиксирую сведения по поводу ее перфорации, отметив, как и когда я о ней узнала. После этого я перехожу на другую вкладку и открываю электронную таблицу, в которой мы ежедневно отмечаем наши клинические наблюдения. Кишечные шумы? Ничего такого я не слышала, но по поводу полной тишины тоже не задумалась. В свете того, какой оказалась ее проблема на самом деле, документирование всего произошедшего кажется бессмысленным. Ни я, ни другой медперсонал, ни медсестры и врачи из отделения неотложной помощи не уделили должного внимания тому, что происходило у нее в животе, однако мы все равно должны записать наши ошибочные наблюдения с помощью многочисленных всплывающих меню, чтобы отчетность была как можно более полной.

Я понимаю, зачем такие подробные записи нужны с юридической точки зрения, однако порой у меня складывается впечатление, что используемые нами программы разрабатывала кучка садистов.

Ну почему заказать из-за океана свитер намного проще, чем просто сделать записи по моим пациентам? Кликнул, прокрутил, напечатал, ввел. Вот передо мной всплывает меню с двадцатью пунктами на выбор, среди которых нет того, что нужен мне.

Вот возникает ситуация, когда мне одновременно нужна информация из двух различных окон, однако возможности переключения между ними разработчики не предусмотрели. Вот вкладка, на которой из тридцати возможных вариантов мне показываются только первые пять. Новые результаты анализов, рентген, КТ, МРТ: мне ничего из этого не нужно, при этом на экране полно мелких иконок, большинство из которых соответствуют функциям, которые я не использую, а то и вовсе не понимаю.

Наконец, я заканчиваю отчет по Шейле и отмечаю это в своих бумажных записях. Затем смотрю, не появились ли новые предписания, и вижу, что бумаги на выписку Дороти в электронной системе учета так и не появились. Сверяю часы: час дня. Неплохо, только мне еще нужно отчитаться по Кандас. Неприятно, когда после окончания смены приходится задерживаться допоздна, чтобы сделать все необходимые записи о случившемся за целый день. «Если что-то не записано, значит, это не сделано», – нам раз за разом повторяли эту мантру, когда я училась на медсестру.

Рядом с моей рабочей станцией внезапно появляется еще один клинический ординатор онкологии с письменным предписанием на ритуксан для мистера Хэмптона в руках. Так как у нас клинические ординаторы учатся на онкологов, то хоть и заполняют сами предписания на химиотерапию, делают это под более или менее пристальным наблюдением старшего врача, в зависимости от того, как долго они уже проходят практику. Этот ординатор явно ждет ребенка. Она все еще ходит на работу на каблуках, и я восхищаюсь ее приверженности стилю, хотя сама и предпочла бы что-нибудь на плоской подошве. Я беру у нее из рук предписание и смотрю на него. «Неужели мы и правда собираемся это сделать?»

«Я знаю – он выглядит не очень-то хорошо. Но мы собираемся давать ему препарат без постепенного увеличения дозировки – так ему будет проще перенести».

Я киваю, стараясь не обращать внимания на трепетание у меня в животе.

«И у нас есть разрешение давать его в стационаре?» Ритуксан попадает под действие одного из самых странных правил в системе здравоохранения США. Компенсация за препарат получается гораздо меньше, когда пациент получает его в больнице, а не в амбулаторной клинике, а этот препарат очень и очень дорогой. На моей практике бывало и такое, что мы переводили наших стационарных пациентов в амбулаторную клинику, просто чтобы дать им дозу ритуксана, но его можно давать и стационарным пациентам при условии, что руководитель отделения онкологии одобрит это решение, а слабость мистера Хэмптона является довольно-таки веским аргументом в пользу того, чтобы вводить лекарство в больнице. Если его организм плохо отреагирует, то нам будет легче взять ситуацию под контроль, чем работникам клиники.

Она издает хриплый смешок, больше похожий на фырканье. «Если ему и дадут этот препарат, то лучше уж здесь. Он слишком болен, чтобы получать его за пределами больницы».

Мы смотрим друг на друга и обе хмуримся.

– Слушай, спасибо, что принесла так быстро, я знаю, что у тебя клиника, ну и… – я показываю рукой на ее выступающий живот, – беременность.

– Ага, но сегодня, знаешь, все движется как-то неспешно, – говорит она. – Можешь поверить?

– Может быть, мы успешно боремся с раком!

– Было бы здорово. – Повернувшись, чтобы пойти по своим делам, она снова разворачивается. – Я сегодня после обеда дежурю, а потом, вечером, заступает Брюс, так что если что-то пойдет не так…

– Я тебе позвоню.

Она наклоняется ко мне и говорит уже тише: «Я объясню все Брюсу во время пересменки. Если что, просто звони сразу нам. Интерны вряд ли будут знать, что делать».

«Поняла. Скрестим пальцы», – говорю я, подняв левую руку с переплетенными указательным и средним пальцами. Может, это и глупо, однако мне так гораздо легче.

Я только и думаю, что про слабость мистера Хэмптона, его проблемы с дыханием и дезориентацию. Спасем ли мы его или только подтолкнем к смерти? Как сказал мне один мудрый друг, всего знать невозможно, однако у нас в больнице столько всего ставится на карту, что порой мне хочется знать все.

Я беру предписание и теперь внимательно его изучаю. Предписания на химиотерапию мы по-прежнему составляем в бумажном виде. Идея в том, что препарат настолько сильный, а режим его введения настолько строгий, что предписание должно физически присутствовать в его медкарте, равно как и быть введено в электронную систему учета. Мне нравится касаться бумаги, чувствовать ее между пальцами, слышать шелест и треск, когда я ее сгибаю, проводить кончиком пальца по еле заметным бороздам, оставленным ручкой клинического ординатора.

Над дверью в палату Шейлы загорается сигнал вызова. Мне лучше особо не медлить с тем, чтобы доставить предписание на химиотерапию в больничную аптеку, однако у меня есть еще немного времени, так как сын мистера Хэмптона будет здесь не раньше трех.

В палате Шейлы царит полная тишина, словно там никого нет. Я вглядываюсь в темному и целенаправленно расслабляю мышцы лица, прежде чем заговорить. Шейла выглядит разбитой, измотанной рыданием. «Живот болит?»

Она мотает головой. Ее сестра сидит рядом, взяв ее за руку. «Мы бы хотели увидеться со священником, – говорит она. А затем добавляет: – Просто на всякий случай».

– Хорошо, – просьба проще некуда. Я набираю нашу телефонистку и прошу ее написать на пейджер дежурному священнику.

– Раз уж я зашла, то заодно измерю тебе давление.

Я чувствую себя виноватой из-за того, что не удосужилась сделать это раньше, но подавляю это чувство, достаю из пластикового кармана на стене манжету тонометра и снимаю с крючка за кроватью стетоскоп. Шейла вместе с сестрой доверчиво смотрят на меня, в то время как я засовываю в уши дужки стетоскопа. Из-за следов от слез Шейла похожа на ребенка.

– Нам нужно проследить, чтобы ее давление не падало. Я быстро.

Накладываю манжету на ее руку, энергично накачиваю грушу тонометра, после чего просовываю мембрану желтого одноразового стетоскопа под манжету. Стрелка на циферблате поворачивается, и я вижу, как сжимается вокруг руки манжета. Начав спускать воздух, я прислушиваюсь и ловлю первый удар – он соответствует ее систолическому давлению, – затем отсчитываю пять более слабых, именуемых тонами Короткова, и, наконец, завершающий удар, посильнее. Я выпускаю со свистом оставшийся в манжете воздух, вынимаю из ушей стетоскоп и расстегиваю липучку на манжете.

– Все в порядке? – спрашивает меня ее сестра.

– Да, – я сжимаю губы. – Сто шестьдесят на сто.

– Но разве это не повышенное?

– Да, но прямо сейчас это хорошо, если учесть, какая операция ей предстоит. При перфорации и масштабной операции в брюшной полости пониженное давление было бы куда более серьезной проблемой. – Я готова объяснить подробнее, однако вижу, что у нее в глазах стоят слезы. Она моргает, стараясь их смахнуть. Изо всех сил старается не дать выхода своему горю, и черты ее лица расплываются. Дополнительные детали медицинского характера вряд ли пойдут на пользу.

Я наклоняюсь над с кроватью и беру сестру Шейлы за свободную руку. «Как только придет священник, я сразу же пошлю его к вам».

На пороге своим вопросом меня ставит в тупик ее зять: «Думаете, это случилось, когда ее везли на «Скорой»? Она сказала, что ее жутко трясло».

Я останавливаюсь, чтобы поразмыслить над этим. «Не думаю». «Скорые» каждый день перевозят огромное количество людей, и обычно это не заканчивается перфорацией кишечника. «Скорее, это связано с ее нарушением свертывания крови, а также с проблемами, которые были с препаратами». Он кивает, затем снова откидывается в кресле, и я теряю его из виду в затененном углу.

Смотрю на Шейлу и ее сестру.

– Я еще вернусь. Зовите меня, если понадобится что-то от боли или… В общем, если что-то понадобится.

Люди по-разному реагируют на несчастья. Шейла и ее родные могли быть в бешенстве от того, что мы сразу же не заказали КТ и назначили ей антикоагулянт, не удосужившись сначала разобраться, из-за чего у нее болит живот. Они оказались не из таких, и все их страдания и переживания происходят главным образом без лишнего шума. Это их дело, и мне так только проще, однако я не могу не думать о том, идет ли это им на пользу. Пациенты, которые стараются держать себя в руках и ни о чем не просят, – прямые противоположности людям вроде Кандас Мур. Она как раненая фурия. Ей больно, и она нуждается в помощи, однако при этом стремится к справедливости и в какой-то степени жаждет мести. Кандас не может просто потерпеть. Она будет кидаться на всех и вся, не зная, кому действительно можно довериться, так как для нее нет ничего важнее ее болезни. Хотелось бы мне, чтобы я могла с каждым из своих пациентов подольше вот так посидеть, взяв его за руку. По-настоящему его выслушать. Думаю, это очень многое поменяло бы для Кандас, да и для Шейлы тоже. Я правда так считаю.

Один раз у меня выдался вечер, когда время нашлось. Моему пациенту, женатому мужчине за шестьдесят, здоровому и в хорошей физической форме, если не считать его лейкемии, сделали переливание пуповинной крови, и она не прижилась. Проще говоря, ему ввели стволовые клетки, взятые из пуповины чьего-то младенца, однако его организм их не принял. В конечном счете наступил день, когда он уже наверняка знал, что лечение оказалось неудачным, и, кроме того, мы все понимали, что его рак неизбежно даст рецидив и на этот раз его убьет. Он боролся с раком и проиграл, и от безысходности ему было невероятно горько. Он столько всего еще хотел успеть сделать в своей жизни.

В тот вечер, когда он и мы обо всем этом узнали, я была его медсестрой, и мне крайне повезло, что это был один из тех редчайших вечеров, когда я была почти не занята, хотя и не могу вспомнить, почему именно так вышло. Может быть, моих остальных пациентов забрали на обследование. Может быть, благодаря лечению их состояние пошло на поправку. Может быть и так, что они все попросту отсыпались.

Я провела немалую часть дня в палате у Джо. Я мало что делала и в то же время делала единственное, чем могла ему помочь: я слушала. Порой людям просто нужно выговориться, говорить одно и то же снова и снова. Джо так и делал, а я его внимательно слушала.

– Не то чтобы я злился из-за провального лечения – я просто разочарован.

– Жаль, я не до конца отдавал себе отчет, что это может не сработать.

– Я никого ни в чем не виню, однако рассчитывал на большее.

Он замолкал, а затем начинал снова с того, на чем закончил: «А что, если бы у нас не было той двухнедельной задержки в самом начале, – могло ли это что-либо изменить?»

Я почти ничего не говорила. Ему только и нужен был кто-то живой рядом, чтобы стать свидетелем его страданий. Он был в незавидном положении человека, стоящего на железнодорожных путях в ожидании поезда, и при этом прекрасно понимающего, что когда этот поезд придет, то он собьет его насмерть. Никто из тех, кого он знал, не мог быть в тот день вместе с ним – ни его жена, ни сосед, ни кто-то из друзей, – однако я сидела там и тихонько слушала, как он пытался, с помощью разговоров, превратить свою боль в историю, с которой смог бы смириться.

В конце смены я сказала Хелен – той же самой ночной медсестре, с которой я разговаривала сегодня утром по поводу Рэя Мэнсона, – что провела много времени в палате Джо и слушала его. Мне казалось, что смена выдалась очень простая, однако в то же время я чувствовала себя измотанной. На самом деле, нет ничего простого в том, чтобы помогать человеку, который начал свое путешествие от жизни к смерти. Английский поэт Джон Милтон сказал: «Но, может быть, не меньше служит тот высокой воле, кто стоит и ждет» (перевод Маршака). Эта строка частенько звучит у меня в голове на работе, где стоять и ждать – порой лучшее, что мы можем предложить нашим пациентам.

Сегодня, однако, совсем другой день.

Мой телефон звонит. «Тереза, хотелось бы узнать, когда у вас будет предписание на ритуксан? – Это из аптеки. – Мы хотим как можно скорее с этим разделаться, раз они не собираются повышать дозировку. Лучше бы не затягивать с бумагами».

Предписание на химиотерапию лежит прямо передо мной на столе, и прежде чем отдать бумаги в аптеку, их должна проверить еще одна медсестра.

– Да, простите. Только что получила. Сейчас все проверю.

– Ничего. У нас просто тут много заказов на химиотерапию для другого этажа онкологии, и мы хотели первым делом закончить с вашим ритуксаном.

– Хорошо. Спасибо, Бобби.

Столько всего нужно сделать. Лучше мне с этим разделаться сразу.

Итак, нужно сосредоточиться и проверить первым делом посчитанную клиническим ординатором площадь поверхности тела пациента. Она высчитывается на основе проверенных данных по росту и весу, для чего две медсестры должны вместе взвесить мистера Хэмптона и измерить его рост. Это должны были сделать еще вчера. Я проверяю, есть ли это на сервере – все на месте, – после чего проверяю, правильно ли все посчитано, для чего умножаю рост мистера Хэмптона в сантиметрах на его вес в килограммах, делю на 3600 и извлекаю из конечного числа квадратный корень. Ответ получается в квадратных метрах, что полная бессмыслица, однако так мы считаем площадь поверхности тела.

Все это банальная арифметика, но и в ней случаются промахи. Ординаторы округляют в меньшую сторону, а не в большую, используют устаревшие данные по весу, используют нестандартную формулу – эти и многие другие ошибки не раз выявлялись медсестрами, проверяющими предписания на химиотерапию. Эти препараты крайне токсичны, так что дозировка должна быть посчитана с максимальной точностью: стоит ввести чуть больше, чем нужно для лечения, и организм пациента может уже не справиться. В конце концов, даже в утвержденной «безопасной» дозировке эти лекарства являются сильнейшим ядом.

Я провожу подсчет на калькуляторе, и на этот раз значения площади поверхности тела и предписанной дозы Ритуксана оказываются верными. Хорошо. Теперь мне нужно убедиться, что назначенная дозировка и график введения мистеру Хэмптону соответствуют плану лечения, предписанному для его болезни. Набрав в браузере нужный сайт (к счастью, этот сайт сегодня оказался не заблокированным), я выбираю лимфому и без труда нахожу план лечения для мистера Хэмптона. Гораздо сложнее, когда я не могу найти нужную дозировку, и после звонка ординатору выясняется, что они используют новый протокол лечения, составленный по результатам какого-то новейшего исследования. «Статья прикреплена к обложке медкарты», – любезно говорит в таких случаях ординатор, однако разве не проще было бы сразу поставить меня в известность? Врачи зачастую слишком сильно заняты, чтобы задумываться о таких мелочах, однако дело может запросто быть также и в том, что они слабо представляют, что именно мы, медсестры, делаем, когда проверяем предписания на химиотерапию. Знают ли они, что мы собственноручно проверяем дозировку и график приема препарата? Врачи и медсестры зачастую не видят работу друг друга.

Остался последний шаг: мне нужна еще одна медсестра, чтобы повторить мою проверку. Я отправляюсь по коридору на поиски, и на сестринском посту встречаю Бет. Мне неудобно просить ее о помощи, потому что знаю – она только и думает, что о полете своей дочери в Кандагар, однако она видит у меня в руке предписание и спрашивает сама: «Тебе нужно проверить?»

– А у тебя найдется минутка?

– Лучше уж я буду с головой в работе, – говорит она, а потом смеется: – Тебе, однако, лучше потом перепроверить мои подсчеты – у меня сейчас только одно на уме. Она шутит – я знаю, насколько тщательно и аккуратно она все делает.

– Что-нибудь слышно? – осторожно спрашиваю я.

– Нет, – говорит она, не поднимая на меня глаз. Она достала из кармана небольшой калькулятор и уже проворно вбивает в него числа.

– И я решила, что переживать пока попросту рано! – говорит она, бегло взглянув на меня, но тут же крепко сжимает губы, сверяя вычисления.

С другой стороны сестринского поста я вижу сидящего на каталке Рэя Мэнсона. Должно быть, его направляют на обследование. До меня доходит, что уже началась вторая половина дня, и хотя я успела обменяться парой слов с его женой Лиз в коридоре, поздороваться к нему в палату я так и не зашла.

– Привет, – говорит он. У него вытащили из носа и ушей пирсинг, без которого тот выглядит беззащитным. Я наклоняюсь над каталкой, чтобы его обнять.

Должно быть, по выражению моего лица становится понятно, что я за него переживаю, потому что он говорит: «Ничего, все в норме. Что будет, то будет». Он говорит это быстро и без особых эмоций, словно повторяя мантру. Что ж, почему бы не вспомнить про карму? Ему уже больше ничего не остается.

– Что произошло?

– Просто начал все больше и больше уставать. Сдал кровь на анализ. Нужно еще сделать анализ костного мозга, но… – он пожимает плечами. Рецидив подтверждается на сто процентов только после обнаружения клеток лейкемии в костном мозге, однако он уже смирился.

– Проблема в том, что мой брат, страшный консерватор, будет моим донором. Я переживаю, что стану таким же, как он. – Я смотрю на Рэя, силясь понять, шутит он или нет, и решаю остановиться на том, что он это серьезно.

– Нет! – говорю я. – Что за чушь!

– Ну не знаю, – говорит он. – Мне же достанется вся его иммунная система.

– Нее, – заверяю я его. – Твоя личность никак не изменится – только клетки твоей крови.

К каталке подходят санитары, чтобы забрать Рэя на обследование.

– Слушай, – говорю я ему. – Я сожалею. – Они направляются к лифту, а сидящий ко мне спиной Рэй поднимает в воздух руку и машет мне, не поворачиваясь, дружелюбно, но в то же время несколько пренебрежительно. Ему не нужна моя жалость.

Впервые я встретилась с Рэем, когда он проходил дополнительный курс химиотерапии – так называемую «закрепительную» химиотерапию – после своего первоначального лечения. Он принес с собой в больницу гитару, и музыка заметно оживила здешнюю обстановку. Его коронной фразой было «все в норме», и однажды вечером я вызвалась подвесить очередной пакет с его препаратом, потому что его медсестра, Нора, была занята из-за неотложной ситуации с другим пациентом.

Рэя нисколько не потревожило то, что вместо Норы пришла я. Он сидел на кровати, лысый и спокойный, словно юный Будда. Он был заядлым фаталистом – верил в то, что все предначертано судьбой. Когда безрассудство пожарного переплетается с анархизмом панка, то неудивительно, что в результате получается человек, прекрасно осведомленный о непредсказуемости жизни.

Не помню, о чем именно мы с Рэем тогда говорили, однако я отчетливо запомнила то чувство – будто можешь спокойно вздохнуть, полной грудью, как будто уже докатила его валун до самой вершины холма, и теперь мне ничего не остается, кроме как встать и оглядеться вокруг.

Следующим летом, когда закрепительный курс химиотерапии был закончен, Рэй снова вышел работать пожарным. Я знаю это, потому что как-то он пришел к нам на этаж в гости. Мы знали его до этого лишь как пациента – лысого, заточенного в больнице, слабого, борющегося с болезнью. В тот же день казалось, будто сам гомеровский Одиссей, самый известный из заблудившихся странников, по своей собственной воле пришел в преисподнюю. Поджарый и мускулистый, с густыми каштановыми волосами на голове и тянущимся за ним запахом пота, он объяснил, что провел весь день на тренировочной площадке для пожарных, ползая по туннелям.

По его словам, он знал, что некоторые из коллег не верили, что он сможет вернуться на работу, так что ему пришлось доказать, на что он способен. У него получилось: он поднимал тяжести, ориентировался в темных туннелях с помощью одного лишь фонарика и головы на плечах, таща на себе при этом тяжелейшее оборудование, необходимое для спасения чужих жизней.

Главное чудо онкологии в том, что пациенты, оказавшись лицом к лицу с возможной смертью, избегают ее и живут дальше.

Одиссей пришел в царство Аида, чтобы узнать свое будущее от пророка Тиресия. Рэй же пришел к нам, чтобы поделиться с нами редчайшим и самым драгоценным знанием, которое только может быть в отделении онкологии: людям удается победить рак.

Чтобы Рэй и Кандас могли жить дальше, им обоим пересадят стволовые клетки. Кандас получит свои собственные, в то время как Рэй – клетки своего брата, республиканца. Разные болезни требуют разных подходов в лечении. Рэю пришлось пойти по более тяжелому пути, так как трансплантация чужих стволовых клеток может обернуться куда более серьезными проблемами, чем получение назад своих собственных. Они оба будут с нетерпением ждать дня, на который назначена процедура.

Клетки Кандас, которые были взяты у нее прежде, а потом заморожены, разморозят на водяной бане специалисты по трансплантации. Они тщательно проверят и перепроверят номера на каждом пакете, чтобы убедиться, что она получит свои, а не чужие клетки. Каждый пакет после разморозки будет подключен медсестрой к центральному катетеру Кандас, чтобы его содержимое постепенно стекало ей в кровь, как это делается при переливании крови или лимфы. Используемый для сохранения клеток консервант – диметилсульфоксид – может, однако, представлять некоторую опасность. В редких случаях у пациентов бывает на него сильнейшая и даже потенциально фатальная аллергическая реакция, и мы никак не можем узнать заранее, у кого именно она может произойти. Из-за связанного с диметилсульфоксидом риска каждого пациента, проходящего процедуру аутологичной трансплантации, мы подключаем к кардиомонитору, держим под рукой кислородную трубку и отсос, каждые пять минут проверяем показатели жизненно важных функций и никогда не оставляем одних. Даже свой телефон в таких случаях я отдаю старшей медсестре.

В этом и заключается работа медсестры, и заниматься этим – настоящая привилегия. Не каждый день выпадает возможность вернуть человеку его жизнь, подключив капельницу, проверяя показатели его жизненно важных функций и следя за тем, чтобы он как можно глубже дышал, потому что диметилсульфоксид выводится с дыханием.

Кроме того, диметилсульфоксид приводит к появлению специфического запаха. Одним кажется, что пахнет чесноком, другим – томатным супом. Как по мне, так вылитый запах кукурузной каши. Этот запах сложно назвать приятным, но это запах радости. У дрожжей запах тоже не особо аппетитный, однако если смешать их в правильной пропорции с водой, мукой и сахаром, а затем при нужной температуре испечь, то получается вкуснейший хлеб. Точно так же запах диметилсульфоксида, даже несколько дней спустя после трансплантации, заставит меня отпрянуть, а затем, осознав, улыбнуться, потому что свидетельствует о том, что еще один пациент находится на пути к выздоровлению.

Когда же трансплантацию будут проводить Рэю, то ему по поводу диметилсульфоксида переживать не придется, потому что клетки от его брата будут свежими. За его состоянием будут не менее тщательно наблюдать, однако сама трансплантация является относительно безопасной процедурой. Проблемы обычно начинаются уже потом, когда организм начинает атаковать «трансплантат» – то есть пересаженные ему клетки его брата. Будет особенно здорово, если его брат сможет присутствовать при самой трансплантации. Мне как-то довелось такое наблюдать. Брат пациента сдал клетки для трансплантации утром, а сама процедура проводилась после обеда, так что он смог воочию увидеть, как его клетки переливают, – увидеть, как по венам его брата течет шанс на новую жизнь, предоставленный им. Сейчас считается модным в ряде ресторанов подавать гостям говяжий костный мозг, и люди говорят, что это просто объеденье. Что ж, мне остается только верить им на слово. Мне сложно представить, как можно есть то, с помощью чего мы спасаем жизни своим пациентам, однако я могу оценить первозданную красоту костного мозга: его насыщенный яркий свет, переливающийся вкраплениями белого и розового.

Всем нашим пациентам, кому была сделана трансплантация, мы говорим: «С днем рождения!».

Полученные ими стволовые клетки – их собственные или донорские – были трансплантированы, потому что, используя крайне токсичные препараты в больших дозах, мы лишили их собственный костный мозг способности производить стволовые клетки. По сути, трансплантация нужна, чтобы спасти им жизнь после того, как с помощью химиотерапии удалось победить болезнь. Но мне больше нравится аналогия с перерождением. Если у пациента и донора были разные группы крови, то после успешной трансплантации у пациента на самом деле меняется группа крови. Раньше я была уверена, что группа крови дается нам с рождения и на всю жизнь, как цвет глаз или ямочки на щеках, однако, как выяснилось, это не так. Она может меняться и меняется в качестве побочного эффекта лечения, спасающего людям жизни.

Бет возвращает мне предписание на ритуксан. «Это меня, – говорит она, услышав настойчивый звуковой сигнал вызова и посмотрев номер палаты, из которой он сработал, на мониторе на сестринском посту. Наверное, мистеру Пэрришу нужно помочь сходить в туалет».

Я проверила, чтобы мы обе подписали форму в нужных местах, и поставила сегодняшние дату и время: 13.45. Мне нравится, что в больнице мы используем двадцатичетырехчасовой формат измерения времени (то есть 13.45 вместо 01.45 p.m.) – это помогает избежать ненужной путаницы. Напоследок я еще раз пробегаю глазами предписание, после чего бросаю его в лоток, предназначенный для аптеки. Мне еще нужно отчитаться по поводу предоперационного осмотра Шейлы, а для этого я должна добраться до своего компьютера.

Прежде чем начать заполнять электронную форму, я захожу к ней в палату, чтобы ее проведать. Медленно открываю дверь и всматриваюсь в темноту. «Больно? – Она еле заметно кивает. – Я дам тебе еще дилаудида».

Зайдя в закрытое помещение, где мы храним наши наркотические препараты, я ввожу свой код доступа на клавиатуре автоматизированного шкафа распределения медикаментов, точно так же, как делала это утром, выбираю в списке пациентов Шейлу и получаю нужную мне порцию дилаудида. Вернувшись к своему рабочему месту, я, как обычно, набираю его в шприц и развожу физраствором.

Делаю запись по поводу препарата, наугад отмечая степень ее боли по шкале от одного до десяти – все равно это все субъективно, и я знаю, что ей нужно обезболивающее. Было несколько раз, когда меня саму просили оценить свою собственную боль по шкале от одного до десяти, и я поняла, насколько неточной и бесполезной является эта оценка. «Немного болит», «сильно больно» и, наконец, «черт побери, дайте мне скорее обезболивающее» – вот такая шкала была бы куда более адекватной.

Вернувшись в палату, я молча беру шприц, обрабатываю венный порт и ввожу препарат, попутно объясняя, как лучше всего бороться с болью.

– По возможности старайся звать меня до того, как боль станет слишком сильной, – мы называем это быть на шаг впереди боли. Боль не проходит без следа для организма с точки зрения физиологии. Она перегружает иммунную систему, нарушает сон и может даже замедлить процесс выздоровления. – Кроме того, имей в виду, что, если понадобится, я всегда могу увеличить дозу.

Шейла корчится, после чего кивает и закрывает глаза, сделав резкий вдох. Я откручиваю использованный шприц и прикрепляю новый.

– Это физраствор, – говорю я. – Я резко введу его, чтобы препарат как можно быстрее подействовал.

Пожалуй, в этом нет особого смысла, так как она и без того получает через капельницу немало физраствора, но почему бы и нет? Так я буду хотя бы чувствовать, что делаю для нее все возможное. Я смотрю всего на четверть заполненный пакет с физраствором, висящий на стойке капельницы, – скоро его нужно будет поменять. Хоть чем-то я могу быть ей полезной.

– Я написала священнику. Ее долго нет, так что напишу еще раз. Иногда бывает не лишним о себе напомнить.

Ее сестра улыбается, в то время как у Шейлы застревает в горле слово. Ее зять сидит теперь поближе к ним обеим, однако его голова опущена вниз и он не сводит глаз со своих коленей. Невозможно понять, что у него на уме.

Обычно, покидая палату, стараюсь спросить: «Вам что-нибудь принести?» У нас есть газировка, вода со льдом, крекеры, тостовый хлеб, арахисовое масло. На этот раз, однако, я решаю промолчать. Выбрасываю в мусорное ведро использованные шприцы и стягиваю с себя резиновые перчатки, которые отправляются вслед за ними.

Дверь тихонько закрывается за мной на щеколду, и мне хочется улизнуть куда-нибудь с нашего этажа. Мне нужно пять минут, чтобы собраться с мыслями, выпить чая – в общем, хотя бы ненадолго расслабиться, как вдруг…

– Вот ты где!

Это Кандас. Поверх своих черных обтягивающих лосин она уже надела больничную сорочку и еще одну задом наперед, чтобы полностью прикрыть спину.

– Разве ты не должна послушать мои легкие и спросить, как я себя чувствую? Разве не так обычно делают в больнице?

Я сглатываю слюну. Когда переключаешься с Шейлы на Кандас, то тебя словно выворачивает наизнанку. «Именно так, – отвечаю я с неким подобием улыбки. Все равно что пить наполовину заварившийся чай – тот самый, на который у меня сейчас нет времени. – Мне хотелось дать вам время обустроиться».

– Или, может быть, ты просто забыла, – говорит она. В ее словах слышится упрек, однако она произносит их с нейтральной интонацией, да и выражение лица у нее довольно дружелюбное.

– Что ж, может, тогда сделаем это прямо сейчас? – говорю я, поднимая обе руки ладонями наружу, словно продавец подержанных машин, готовый оформить сделку.

– Моя кузина только что ушла, так что можно и сейчас. Она еще вернется, просто мне кое-что понадобилось. Да и салфетки дезинфицирующие у нас почти кончились.

Я иду следом за ней и снимаю со стойки капельницы одноразовый стетоскоп. Надетые одна на другую больничные сорочки выглядят на ней, словно судейская мантия. Только Кандас могла придать больничной сорочке столь стильный вид.

Она присаживается на край своей кровати, собирает свои густые длинные волосы и, сделав пучок, перекидывает назад, а затем поверх правого плеча, в результате чего они оказываются с правой стороны ее груди. Внезапно мне удается увидеть в ней другого человека, которым она, вероятно, является за пределами больницы, – энергичного, агрессивного и при этом весьма привлекательного. Здесь же, в нашей обстановке, все это превращается в безмерную предусмотрительность.

– Вы выглядите просто великолепно, – говорю я ей. И это правда. Она стройная и подтянутая, а ее длинные волосы – это не парик. Возможно, они еще выпадут в результате химиотерапии, однако сейчас они угольно-черные, густые и блестят на свету.

– Глубоко дышите, – говорю я, передвигая мембрану стетоскопа по ее спине, потом по груди и по бокам. Она дышит плавно, легко.

– Легкие в порядке, – говорю я, переместив мембрану стетоскопа в область сердца и обхватив ее левое запястье правой рукой, чтобы проверить пульс. Кровоток мощный и стабильный. Присев на корточки, я проверяю, не отекли ли у нее лодыжки. Прошу ее лечь на спину, чтобы прослушать живот. В отличие от Шейлы, кишечник Кандас издает здоровые громкие звуки. Отчетливо различимое урчание меня успокаивает.

Врач и писатель Абрахам Вергезе красноречиво рассказывает про важнейшую роль человеческого прикосновения в медицинском уходе. Во время лекции, которую он читал здесь, в Питтсбурге, объяснял, что когда врач касается своих пациентов, то они чувствуют дополнительную заботу по сравнению с ситуацией, когда их только осматривают и задают им вопросы. Это вполне логично, если учесть, что болезни поражают наше тело, и именно в нем скрывается наш недуг. Когда врач способен поставить диагноз, просто прикоснувшись к больному, это не просто занятно – это вселяет последнему уверенность.

Медсестры постоянно трогают своих пациентов, только обычно не для постановки диагноза – официально мы этим не занимаемся, – а чтобы собрать нужную информацию или помочь: сходить в туалет, помыться, куда-то пройти, поесть, справиться с болью, понять, не ухудшилось ли состояние больного. Прикосновение объединяет медсестру и пациента, напоминая о том, что мы оба люди, занимающиеся общим делом: выздоровлением, если оно, конечно, возможно. Мы все помним прикосновение матери к нашему горячему лбу в детстве – когда она как будто свидетельствует: «Я понимаю, что ты чувствуешь, когда болеешь».

Я вынимаю оливы стетоскопа из ушей.

– Вы здоровы, – говорю я Кандас.

– Если не считать рака!

– Точно. Если не считать рака. Несправедливо, не правда ли?

– Значит, этот катетер не работает? – показываю я на три пластиковые трубки, отходящие от вшитого ей в грудь, прямо под правой ключицей, пластикового устройства.

– Ага.

– Сейчас позвоню в радиологию, может, они могут мне сказать, когда у них будет время вас принять.

– Ох, спасибо.

Она отворачивается, перебрасывает ноги на другую сторону кровати и встает, принявшись что-то искать в одном из своих чемоданов. Ее «спасибо», однако, прозвучало весьма искренне.

– Пожа… – Дверь резко распахивается, и в палату заходит с несколько потерянным видом клинический ординатор Юн Сан. Я собиралась было сказать «пожалуйста», однако своим внезапным появлением он оборвал меня на полуслове.

Обернувшись, Кандас оглядела его с ног до головы своим прищуренным взглядом.

– Вы кто? – спрашивает она. И это совершенно уместный вопрос. Люди в белых халатах постоянно шныряют по палатам, зачастую не удосужившись постучаться или даже представиться. Мало кому это понравится, а Кандас, в отличие от многих других пациентов, никогда не скрывает своего недовольства.

Мне следует остаться и помочь ординатору, однако у меня нет на это времени. Слишком много других, более важных дел: позвонить в отделение интервенционной радиологии, начать предоперационную проверку Шейлы, согласовать график приема ритуксана с аптекой, еще раз написать на пейджер священнику, заглянуть к мистеру Хэмптону, чтобы узнать, проснулся ли он наконец.

Этим я и занимаюсь целый день напролет: пробегаю по мысленному списку дел, который постоянно и непредсказуемым образом обновляется.

Разумеется, у меня многое записано на бумаге, однако на протяжении всей смены медсестрам приходится пересматривать свои задачи и их срочность. Провести осмотр Кандас, как только она поступит в больницу? Это может подождать. Почаще проверять давление Шейлы – это уже очень важно.

Когда-то давно на «Улице Сезам» показывали короткий анимационный ролик, в котором мама поручает маленькой девочке купить в магазине буханку хлеба, пакет молока и пачку масла. Мама предлагает девочке составить список, однако та отмахивается – она уверена, что ничего не забудет. По дороге в магазин она без конца повторяет: «Буханку хлеба, пакет молока, пачку масла». И она ничего не забывает купить, но только благодаря тому, что дословно запомнила сказанное матерью. Так вот, в больнице я словно та самая девочка, идущая в магазин, только вот продолжается это двенадцать часов и запомнить мне нужно гораздо больше всего, а если я что-то забуду или перепутаю, то это чревато последствиями.

Зайдя в компьютер, я вижу, что бумаги для выписки Дороти готовы – после того, как я их заполню и подпишу, она может отправляться домой. Я мысленно отодвигаю Кандас вместе с доброжелательным, но при этом неловким и малопонятным ординатором на задний план со всеми остальными делами и направляюсь к сестринскому посту. Посмотрим, насколько быстро мне удастся помочь Дороти отсюда выбраться. Люди неизменно радуются, когда возвращаются домой из больницы.

7

Не до обеда

Внезапно у меня начинает кружиться голова. Я смотрю на часы: без четверти два. Обычно голова у меня кружится после двух, но сегодня, кроме тех нескольких крекеров и конфет Дороти, я так ничего с утра и не поела. Головокружение пройдет, однако потом мне будут сложно даваться даже самые элементарные задачи. Я не представляю угрозы для пациентов, когда голодная – просто делаю все медленно, и чем дольше не ем, тем медлительнее становлюсь.

Мне нужно пообедать. С выпиской Дороти можно повременить еще несколько минут, и священник обычно сообщает о своем прибытии, так что я могу смело уйти с этажа, не боясь ее упустить.

Обед – больная тема для многих медсестер. Нам не платят за те тридцать минут, что якобы отводятся на обед, однако за нашими пациентами обычно некому присмотреть в это время, так что большинство из нас не делает перерыва на обед, не получая за это никакой надбавки.

Я слышала, что медсестры даже подавали групповые иски из-за того, что им не оплачивают работу в обеденные перерывы, которые мы практически никогда не используем, но, насколько я знаю, это по-прежнему является весьма распространенной практикой.

Даже когда медсестрам и предоставляется формальная возможность отмечать, что они не брали перерыв на обед, а значит, больница должна за это время заплатить, ими искусно манипулируют, чтобы они не ставили такую отметку каждый день. На первой своей работе я проработала целый год, прежде чем узнала, что мне должны оплачивать это время. Согласно трудовому праву, на обед должно отводиться полчаса полностью свободного времени, однако на моем этаже это непозволительная роскошь, так что по закону практически каждой медсестре, с которой я работаю, должны доплачивать за работу в обеденное время каждый день.

И я уже молчу о том, как физически тяжело переносить голод. Единственным источником энергии, используемым нашим мозгом, является глюкоза. Так что когда я не ем, то мой мозг оказывается лишен столь необходимой ему для нормальной работы топлива. На протяжении всей смены я хожу из палаты в палату, поднимаю пациентов, толкаю каталки, двигаю кровати, поднимаю и опускаю штативы капельниц. На все это нужна энергия. Когда я не ем, мой топливный бак пустеет – простейшая физиология.

Сразу поясню: я не строю из себя мученицу. Я бы с радостью передавала своих пациентов некой «обеденной» медсестре ровно на полчаса, чтобы спокойно поесть и хорошенько отдохнуть в середине рабочего дня. Только вот на нашем этаже нет никаких таких «обеденных» медсестер, и мне бы не хотелось брать на себя четверых дополнительных пациентов какой-то другой медсестры, а затем просить ту же самую медсестру присмотреть за моими пациентами, чтобы я могла поесть. Мне попросту не справиться с удвоенным количеством пациентов, пускай всего и на полчаса. Более того, это слишком опасно.

Сейчас, однако, состояние всех моих пациентов стабильное, а мне просто необходимо поесть. В комнате отдыха больше никого нет, так что я выключаю висящий там на стене телевизор с широким экраном. После всего этого шума и гама, что окружают меня на этаже, хочется тишины.

Достав из холодильника свой обед, я присаживаюсь и тут же чувствую, как успела за день устать. Мне хотелось бы положить на стол свои руки, опустить на них голову и закрыть глаза. Но первым делом еда. Я быстро съедаю свой сэндвич с индейкой, стараясь не забывать тщательно жевать и глубоко дышать между укусами. Я запиваю сэндвич водой со льдом, которую потягиваю через соломинку.

Проглотить. Выпить. Вдохнуть. Укусить. Пережевать. Вдохнуть. Проглотить.

Я начинаю чувствовать, как поднимается уровень сахара у меня в крови. Туман в голове рассеивается, и я несколько раз моргаю. Что может быть лучше, чем еда, когда ты голоден?

Раздается стук в дверь, и голову просовывает Майя, санитарка.

– Слушай, я знаю, что у тебя обед.

– Нет, ничего. – Жестом я показываю на пустой полиэтиленовый пакет и крошки на столе. – Я уже поела.

– Что ж, дело в Кандас Мур.

– Угу?

Она начинает отсчитывать пальцы, разгибая первым делом указательный:

– Она хочет знать, где ей раздобыть дополнительные крючки для одежды, – следом идет средний палец, – а также можно ли увеличить напор воды в душе.

– Напор воды?

Санитарка кивает. Она разгибает безымянный палец: «И еще она просила тебя поблагодарить за новую шторку для душа».

– Ох, они ее все-таки поменяли, – улыбаюсь я, хотя это всего лишь какая-то шторка для душа. – Так что, она приняла душ или нет?

Майя пожимает плечами, давая понять, что не имеет ни малейшего представления.

– Ее кузина сказала, что напор совсем никудышный.

Она заходит в комнату отдыха, закрывает за собой дверь и прислоняется к ней спиной. «Я сказала, что пойду сообщить тебе, потому что мне хотелось поскорее уйти из ее палаты. Она такая настойчивая!»

Мы дружно смеемся. Это до смешного нелепо, однако с Кандас не расслабишься. «Что ж, Кандас заставляет нас быть добросовестными. К моменту ее выписки в больнице будет идеальный порядок».

– Точно. – Санитарка не сдается: – Так что же мне ей теперь сказать?

Мне не хочется покидать комнату отдыха. «Скажи администратору, что Кандас нужны дополнительные крючки». Она кивает. «Попроси ее также позвонить в службу снабжения и сказать насчет слабого напора».

– Сделаю. – Только она ступает за порог, как у нее звонит телефон. – Вы шутите? Он снова покакал?! – успеваю я услышать ее слова, прежде чем она закрывает дверь.

Несколько минут я просто сижу. Было бы здорово прилечь, расслабиться. Но на это нет времени. Я открываю йогурт и размешиваю его ложкой.

Я начинаю думать про кресла. Один благодарный пациент пожертвовал для нашего этажа денег, чтобы мы могли купить в палаты хорошие удобные кресла. Это был очень щедрый поступок, только вот денег хватило лишь на шесть кресел. Многие из наших пациентов здесь уже не первый раз и знают, что в нескольких палатах стоят первоклассные кресла, на пять с плюсом, в то время как в остальных – кресла на четыре с минусом в лучшем случае. Кресла на пять с плюсом большие и удобные, да еще и раскладываются, так что оставшиеся на ночь родственники пациентов могут спать прямо в них. Говорят, что прикасаться к качественной искусственной коже гораздо приятней, чем к дешевой виниловой коже, которой обиты кресла на четыре с минусом, спинка которых почти не откидывается.

Уверена, что Кандас была бы в восторге от такого кресла. Получится ли у меня раздобыть его для нее? Пациенты в больнице постоянно переживают, что время, отведенное им на этом свете, может вскоре подойти к концу, и поэтому они особенно восприимчивы к отсутствию привычного комфорта. Кандас явно будет хотя бы чуточку довольнее, если у нее в палате окажется первоклассное кресло.

Есть ли такое кресло у Дороти? Я мысленно пробегаю взглядом по ее декорированной палате и понимаю, что там попросту не нашлось бы для него места. У Шейлы, с другой стороны, точно стоит такое кресло – ее зять весь день в нем просидел. Когда мы отправим Шейлу в операционную, я смогу предложить Кандас хорошее кресло со встроенной подушкой и мягкими подлокотниками, которые словно тебя обнимают, когда в него садишься. У меня получится так сделать, потому что после операции Шейла не вернется к нам на этаж – ее разместят в палате интенсивной терапии при хирургическом отделении.

Пластиковой одноразовой ложкой я зачерпываю йогурт и гладу его себе в рот. Точно, так и сделаю. Телефон пищит.

Мне звонит Люси, фельдшер. В очень вежливой манере она сообщает мне, что приехал муж Дороти, который хочет как можно скорее ее забрать, потому что им далеко ехать, а он ненавидит вести машину ночью. Она знает, что документы для выписки уже готовы, и просит меня заполнить их, чтобы мы могли отпустить Дороти. Я вздыхаю. Конечно же, могу.

– Хорошо, – говорю я ей.

– Ты обедаешь?

– Ничего, я уже доедаю свой йогурт.

– Тереза, это может подождать пять минут. Сначала доешь, а потом все сделаешь.

– Уверена?

– Это всего пять минут.

– Вот спасибо. Через пять минут все сделаю.

Я смотрю на часы. 13.58.

Я аккуратно соскребаю остатки йогурта по краям контейнера. Он называется «Шоколадное подземелье», и горьковатая сладость шоколада оттеняет молочный вкус йогурта. Повернув ложку, я облизываю ее, наслаждаясь насыщенным вкусом жидкого шоколада.

– Ты собираешься с этой ложкой обручиться? – говорит моя подруга Глория. У нее жесткие волосы и характерное для ее родного Теннесси нахальство.

Я смеюсь.

– Я просто хочу получить максимум удовольствия от йогурта, прежде чем продолжить вкалывать еще пять с половиной часов.

– Ага, рассказывай, – теперь смеется она, подходит к своему шкафчику и начинает крутить кодовый замок.

– А ты сейчас где вообще? Что-то тебя целый день не видно.

– Поставили на другой этаж, – показывает она головой в сторону коридора. – Пришла взять денег, чтобы поесть. – Достав кошелек из шкафчика, она торжественно его поднимает. – У них два отгула, так что работы по горло, но у меня только четыре пациента – они не стали нагружать меня выше нормы. – Итак, Глорию отправили на дежурство на другой этаж. Когда в каком-то отделении не хватает персонала, они иногда просят предоставить им медсестру в другом аналогичном отделении, если у тех есть свободные люди: между собой могут обмениваться персоналом различные этажи онкологии, различные отделения интенсивной терапии и т. д. Никому не нравится работать на другом этаже – хуже того, иногда штатный персонал сваливают на плечи пришедшей помочь медсестре дополнительного пациента или самых сложных пациентов, однако сегодня Глории повезло и с ней так никто не обошелся.

– Хорошо, что тебе не стали давать пятого пациента. Но целых два отгула?

Отгулом мы называем ситуацию, когда медсестра не выходит на свое дежурство. Какой бы ни была причина – будь то хоть смерть родственника или острый аппендицит, – некоторые медсестры всегда негодуют по поводу отгулов коллег, так как это означает, что им придется взять на себя дополнительную работу. Не просто так мы называем это отгулами, а не больничными.

– У одной не завелась машина, а у Тони жена рожает.

– Здорово! Но только кто такой Тони? Я его не знаю.

– Не думаю, что он здесь давно. Мы вместе с ним повторно проходили семинар по СЛР – там и познакомились.

– Что ж, довольно приятная причина для отгула.

– Ага. Даже старшая медсестра берет себе пациентов, чтобы помочь.

– Правда? И как, справляется?

С металлическим скрежетом она закрывает свой шкафчик и защелкивает замок.

– Она носится в ужасном настроении, жалуясь, что не успевает с отчетностью. – Глория смеется.

– Сначала пациенты, потом отчеты, – говорю я, с шутливо-серьезным видом подняв вверх указательный палец.

Ее лицо вновь становится озорным.

– Ладно, оставлю тебя с твоей ложкой наедине.

Я улыбаюсь.

– У нас с ложкой все кончено. Мне нужно выписать Дороти. – На этих словах я выбрасываю пластиковую ложку и пустой контейнер из-под йогурта в мусорное ведро.

– Она, наконец, отправляется домой? Это же здорово! Завтра работаешь?

Я ненадолго задумываюсь: «Да. А ты?»

– А где мне еще быть? Взяла дополнительную смену, так что четыре дня по двенадцать часов на этой неделе. Из-за этого меня и отправили на другой этаж.

– Ого. Четыре смены в неделю – мне до тебя далеко.

Она качает головой.

– Увидимся завтра. Кофе в десять? Если, конечно, это не слишком? – смеется она.

– Да-да! Сегодня просто совсем не было времени. – Она удивленно смотрит на меня, но мне не хочется объясняться. – Завтра расскажу. Если вкратце, то: ритуксан, перфорация, Кандас Мур.

– Ну у тебя и смена!

– Думаю, сегодня все немного не в себе. – Немного понизив тембр голоса, я спрашиваю: – Слышала про мистера Кинга?

Она мрачно кивает, и я с удивлением ощущаю в уголках своих глаз слезы. Я моргаю, чтобы их отогнать.

– Может быть, сегодня лучше на другом этаже, чем здесь.

– Может быть, – вздыхает она, и мы обе выходим в коридор. Она идет направо к лифту, чтобы поехать в столовую, в то время как я поворачиваю направо и иду обратно к нам на этаж. Вспомнив про яблоко, я останавливаюсь. Разве я не взяла с собой сегодня яблоко? Ладно, может, потом съем.

На сестринском посту меня ждет Люси. Положив мне на плечо руку, ласково обнимает. Некоторым медсестрам не нравятся такие нежности, однако мне чужие объятия помогают расслабиться. «Прости, что оторвала тебя от обеда». Она всегда разговаривает несколько отвлеченно, словно думает параллельно о чем-то еще, однако это не мешает ей ясно излагать свои мысли.

– Да нет, все в порядке, – говорю я. – Она пробыла тут полтора месяца – конечно же ей не терпится вернуться домой.

Сев за компьютер, я вывожу на экран медкарту Дороти. Перепроверив список лекарств, которые она будет принимать дома, я улыбаюсь, увидев среди них омепразол – дженерик прилосека. Дома Дороти сможет принимать лекарство от изжоги, когда захочет.

Мне нужен кто-то еще, чтобы проверить указания при выписке, так что я распечатываю их и жестом подзываю проходящую мимо Сьюзи, нашу новенькую.

– Найдется минутка проверить указания при выписке?

– Не уверена, – говорит она, запыхавшись. Помимо той дружелюбной пары, что я видела сегодня утром, у нее еще один пациент, которого нужно мыть, одевать, кормить, подтирать, когда он ходит в туалет. Жена этого пациента, сама терзаемая чувством вины и страха, придирается чуть ли не ко всему, что мы делаем. – Сегодня его обед оказался холодным, и она раздражается из-за проблем с Интернетом, потому что не может отправить письмо родственникам. Я все понимаю, ей приходится несладко, однако я уже дважды вызывала техподдержку и они ничего не смогли сделать. – Она показывает мне накрытую тарелку с едой у себя в руках: – Иду разогревать ему обед!

– Ты сама-то пообедала?

– Нет времени, Тереза.

– Иди поешь. Тебе полегчает.

Она смотрит на тарелку.

– Сейчас, только разогрею…

– Не надо, я это сделаю. Дай мне тарелку и сходи поешь.

– Не могу.

– Нет, можешь. Иди. Все будет в порядке. Я умею пользоваться микроволновкой.

Она медленно кивает головой и снова смотрит на часы. «Да пошло оно все», – говорит, наконец, она, протягивая мне тарелку и направляясь обратно в комнату отдыха.

Рядом со мной вырисовывается Бет.

– Новеньким приходится непросто. Сейчас у нас на этаже не расслабишься.

– Пожалуй, ты права. – Я смотрю вслед Сьюзи – ее кудряшки подпрыгивают на ходу. Неужели обязательно должно быть все так непросто? Каждая пятая медсестра увольняется в течение первого года работы. Из Сьюзи получается прекрасная медсестра. Я не хочу, чтобы она попала в эти двадцать процентов.

Бет смотрит на распечатанный листок у меня в руках.

– Вижу, тебе нужно помочь проверить – давай, пока я здесь.

Я улыбаюсь от неожиданности. «Спасибо, я…»

– Давай их сюда, – говорит она, протянув руку. – Дороти пора домой.

– Мне нужно сначала разогреть еду и отнести ее… – говорю я, но меня перебивает Эми с распущенными длинными светлыми волосами.

– Я сделаю. Они мне нравятся.

– Откуда ты взялась? Тебя целый день не видно.

– Я была в переговорной. Я все слышала. У меня тоже дел полно, но я хорошо знаю эту семью. Я позабочусь о его обеде.

– Как скажешь! – говорю я и отдаю ей тарелку. – Спасибо тебе от меня и от Сьюзи. – Пожав плечами, она направляется в сторону нашей кухни.

Повернувшись к Бет, я читаю составленный фельдшером список лекарств, и она сверяет его с официальным списком, приведенным в медкарте. Лечащий врач-онколог обязательно просмотрит список лекарств, но именно фельдшеры и помощники врача, как и резиденты, тщательно составляют эти списки, указывая точную дозировку и график приема. Для Дороти предписано пятнадцать различных препаратов, и мы проверяем у каждого название, дозировку, количество доз в день, а также любые особые указания, вроде такого: «Синтроид – принимать на пустой желудок». Иногда тот, кто составляет список лекарств, может по ошибке поставить в ненужном месте галочку, указать неверную дозировку либо и вовсе забыть ее написать. В таком случае мы связываемся с этим человеком по пейджеру для получения правильной информации, однако может потребоваться время, прежде чем удастся со всем разобраться. К сожалению, ожидающий с нетерпением своей выписки пациент с каждой минутой все больше злится на задерживающую – в его представлении – медсестру.

Фельдшер Дороти оказался аккуратным, и никаких несоответствий между двумя списками препаратов не оказалось. Мы с Бет по очереди подписываем оба экземпляра указаний при выписке, после чего я беру из шкафчика администратора специальный конверт и кладу в него бумаги для выписки. Дороти подпишет второй экземпляр, который мы подошьем к ее медкарте. Чтобы отправить человека домой, нужно заполнить целую кучу всевозможных бумаг, и от такого количества разных таблеток, каждая со своей дозировкой и графиком приема, голова все равно может пойти кругом. Кроме того, нужно запланировать сдачу анализов, приемы в амбулаторной клинике, различные снимки, не говоря уже про дорогу туда и обратно. Онкологические пациенты, как правило, разбираются в этом больше любых других. Так как лечение частенько длится годами, то в их распоряжении оказывается достаточно времени, чтобы подробней узнать про свою болезнь и понять, как все устроено, но даже у них порой складывается впечатление, что от них требуют невозможного. Для пациентов, которые редко бывают в больнице, плохо понимают устройство человеческого организма, у которых мало денег либо которые не умеют читать или говорить по-английски, из-за наших повышенных ожиданий в отношении них как амбулаторных больных, вероятность неудачного исхода значительно возрастает.

Все работники здравоохранения каждый день дружно подпирают своим плечом тот самый норовящий сорваться вниз валун, стараясь, чтобы система заработала как надо, однако раз за разом складывается впечатление, будто ничего не меняется.

Только я запечатала конверт для Дороти, как почувствовала на своем плече руку Нэнси, нашей старшей медсестры.

– Не хочется так с тобой поступать, – говорит она, – но у тебя сегодня будет еще один пациент.

– Мне только что досталась Кандас Мур. А еще у меня ритуксан и перфорация.

– Знаю, но когда Дороти выпишут, у тебя останется трое, а у всех остальных по четыре пациента, да еще и мне сегодня придется уйти пораньше, – говорит она, глядя на свой планшет.

Ей придется уйти пораньше. Придется? Эта медсестра частенько уходит пораньше, когда у остальных аврал. Или же я просто замечаю это и негодую только в дни, когда особенно сильно загружена работой. Пост, который она занимает, подразумевает, что половину времени она ухаживает за пациентами, а вторую половину занимается административными обязанностями, и у нее фиксированная ставка, а не почасовая оплата, так что никто не доплачивает ей, когда она работает больше сорока часов в неделю. Если с помощью фиксированной ставки они пытались повысить уровень профессионализма у персонала, то с этой медсестрой такой подход явно не сработал.

Она старше нас, уже давно мучается со спиной и никогда не берет отгулов, как бы ее ни изводила эта проблема. У нее подстриженные ровно до уровня плеч прямые каштановые волосы, а ее очки в полуободковой оправе свисают с носа. Она уже свое отпахала, толкая этот валун в гору, и теперь просто устала. Я ее понимаю. Конечно же понимаю, потому что я тоже устала, при том, что медсестрой проработала гораздо меньше лет, чем она.

– Ты его знаешь, – говорит она, – это Ирвин Муни. – Она пытается хоть немного подсластить пилюлю: – Кроме того, он еще не скоро здесь будет. «Скорая» к нему в приют еще не приехала, а оттуда не меньше часа езды. Они сказали, что свободных «Скорых» пока нет.

Я беру протянутый мне лист бумаги. И переживаю, что выпущу валун из рук или, хуже того, допущу какую-нибудь серьезную ошибку, однако в то же время не хочу показаться нытиком, который плохо справляется с такими ситуациями. Решаю просто смириться.

В дело вступает гордыня. Я слишком гордая, чтобы сказать ей, что на меня свалилось слишком много, что я переживаю, что могу не справиться. Не стану прибедняться перед кем-то, у кого надо мной власть. Я покажу, что способна со всем справиться, что хороша в этом деле: Тереза Браун – супермедсестра. Если бы я возразила, то, может быть, – только может быть, – она бы поменяла свое решение, однако теперь я уже этого никогда не узнаю.

Я смотрю на распечатку у себя в руках. В графе «причина госпитализации» указано одно-единственное слово: «инфекция».

– Что с ним?

– Не знаю, – она снова смотрит на свой планшет с зажимом для бумаг. – Просто позвони в приют, номер там указан. – Она тычет указательным пальцем на написанный номер телефона, после чего уходит, что-то отмечая ручкой в документах.

Я возвращаюсь к своей рабочей станции. Мне хочется швырнуть документы на госпитализацию, однако я этого не делаю. Одним из ключевых факторов, способствующих «перегоранию» персонала на работе, является наличие у него чувства, будто мало что от него зависит. Что ж, в больницах врачи и медсестры пребывают в таком состоянии практически постоянно.

Над дверью в палату Дороти загорается сигнал вызова, а сопровождающий его звон звучит, словно упрек. «Черт». Я оставила ее документы на выписку – конверт и все остальное – на сестринском посту. Мне следует заглянуть к ней и все рассказать, а мне только и хочется, что присесть, сказать старшей медсестре, чтобы хотя бы сегодня она не уходила раньше положенного, а затем выделить пять минут, чтобы сгрызть блестящее красное яблоко, оставленное мной в холодильнике.

Световой сигнал вызова гаснет, и я облегченно вздыхаю. Следом звонит телефон. Это Майя, санитарка.

– Тереза, Дороти хочет знать, где документы на ее выписку.

– Они у меня. Я ей скажу. – У меня срывается голос.

– Ты в порядке?

– Мне только что дали еще одного пациента.

Внезапно она появляется прямо передо мной.

– Кого?

– Ирвин Муни.

– Ирвин, – размышляет она. – Он всегда опаздывает – его привозят на «Скорой».

– Да?

– Да.

– Сильно опаздывает?

– На несколько часов минимум.

Я улыбаюсь.

– Врешь ты.

– Вру, но ты теперь зато больше не хмуришься. – Она улыбается мне в ответ.

– Слушай, можешь сказать Дороти, что бумаги готовы и мне нужно только забрать их на сестринском посту? У тебя есть время?

Поколебавшись, она утвердительно кивает.

– Спасибо тебе! – нараспев говорю я, широко улыбаясь. Немного взаимопомощи придает мне такой же заряд бодрости, как и кофе после обеда.

Я возвращаюсь на сестринский пост – документы Дороти лежат там же, где я их оставила. «Я знала, что ты за ними вернешься, Ти, – говорит администратор. Затем она наклоняется ближе ко мне, словно хочет поделиться секретом и тихо спрашивает: – Неужели Кандас Мур и правда жаловалась по поводу напора воды в ее душе?»

– Ну мне так сказали.

– Ох, Ти, – смеется она. – Это уже перебор. Пора б ей уже хоть немного изменить свое отношение.

– И то правда, – соглашаюсь я. Ее муж вот уже несколько лет болеет дегенеративным заболеванием мышечной ткани. Когда она не на работе, то обычно из-за того, что он снова в больнице. Она, может, и рассеянная, однако почти всегда в хорошем расположении духа, и сегодня я благодарна ей за это как никогда.

Медсестры иногда шутят во время пересменки, что день прошел хорошо, если в конце дежурства все пациенты еще дышали. Может показаться, что мы ставим планку слишком низко, однако болезни бывают неизлечимыми.

Повернувшись, я снова вижу сидящего на каталке Рэя – он вернулся с обследования. Я прекрасно помню обо всем, что поставлено на карту: про мистера Хэмптона и назначенное ему убивающее людей лекарство, Шейлу и ее потенциально фатальную перфорацию кишечника, Кандас, пытающуюся спастись от своей смертельной болезни. Про мужа Дороти, который ждет не дождется забрать свою жену домой.

Я беру документы Дороти на выписку под мышку. Пришло время ей покинуть это чистое, хорошо освещенное место. Наверное, дома ее ждет кресло не из холодного заменителя кожи, а из теплого хлопка. И там полно заставленных фотографиями в рамках полок. Вазу с цветами, которую она всегда держит на виду и полной в своей больничной палате, можно будет убрать до следующего раза, если он, конечно, еще будет. Я искренне надеюсь, что Дороти больше никогда не переступит порог нашего отделения. Во всей этой суматохе я позабыла, однако теперь вспомнила: самое главное – это чтобы в конце дня все были живы.

8

Двойная дамочка

Я набираю номер приюта Ирвина, и женщина с приятным голосом мурлычет мне в трубку: «Центр Шейди Оазис». Она говорит медленно и непринужденно, напоминая мне о том, насколько относительно неспешно жили люди на юге Миссури, где я выросла. «Сейчас посмотрим… Ирвина Муни забирают в больницу с… Что ж, тут сказано – боже мой – тут сказано, что у него абсцесс… Ох, как же ему, наверное, больно». Она щелкает языком. «Бедняга. А такой приятный человек». Повисает тишина, и я ловлю себя на том, что киваю головой на ее слова.

– Мы о нем позаботимся, – говорю я ей. – А вы не знаете, случайно, когда его к нам отправят?

– Нет, милая, не знаю. Нам только сказали, что «Скорую» придется подождать, а Ирвин такой терпеливый. Он не против.

– Не могли бы вы позвонить мне, когда он уедет, чтобы я могла прикинуть, когда его ждать?

– Конечно могу. Давайте я запишу ваш номер… – Она обещает обязательно позвонить, и я вешаю трубку, надеясь, что она не забудет.

Ирвин – афроамериканец. Ему под шестьдесят, у него мягкий голос, а еще он страдает шизофренией. Он живет в учреждении, которое сам описывает как самое приятное место, которое он только мог представить для себя в качестве дома. На просторном крыльце стоит кресло-качалка, в котором он сидит, наблюдая за происходящим вокруг, – во всяком случае, если верить его словам. Мне сложно разобрать, какие из воспоминаний Ирвина имели место на самом деле, потому что однажды он поведал мне о разговоре, состоявшемся у него с автоматическим инфузионным насосом. Если верить ему, то первым заговорил аппарат: «Я знаю, что не должен разговаривать с приборами, однако он первый начал». Так что, возможно, никакого кресла-качалки нет и в помине, однако ему приятно представлять, как он в нем сидит.

Однако если чему я и научилась в больнице, так это тому, что жизнь – штука несправедливая. От болезней – и уж тем более от рака – не застрахован никто.

Пока что лечение Ирвина проходит весьма успешно. Нам удалось добиться ремиссии и не допустить рецидива посредством закрепляющей химиотерапии. Скорее всего, абсцесс стал следствием подавления иммунной системы из-за химиотерапии. Все началось с небольшой царапины – сначала появилось раздражение, потом туда попала инфекция, и вот теперь он нуждается в лечении. Только вот Ирвина некуда будет положить, пока Дороти не уедет, а уборщица хорошенько в ее палате не уберется.

Порой такая текучка утомляет. От потока пациентов напрямую зависит доход больницы. Хотелось бы мне, чтобы мы могли хотя бы иногда сбавить темп, однако этого не произойдет, пока забота о пациентах не станет для больниц таким же прибыльным делом, как проведение анализов и всевозможных процедур.

У меня звонит телефон, и одновременно с этим над дверью в палату Дороти загорается сигнал вызова. Стиснув зубы, я даю себе клятву, что следующим моим шагом будет отдать Дороти ее документы на выписку, даже если мне придется ради этого усесться на свой телефон, чтобы его заглушить, однако сначала я вынуждена взять трубку: «Медицинская онкология. Тереза».

Звонят из аптеки – они хотят узнать, могу ли я начать давать пациенту Ритуксан в ближайшее время, потому что препарат вводится медленно. Они сами готовят для нас препарат, так что время его приема зависит от того, когда они все смешают. «Хорошо. Мне просто нужно сначала дождаться, когда приедет сын пациента, и это будет… – зажав телефон между ухом и плечом, я смотрю на часы, – с минуты на минуту». Уже почти три часа дня.

Поддразнившая меня недавно по поводу Кандас Мур Нора проходит мимо, молча показывая на горящий над дверью в палату Дороти свет. Показав мне пакет крови у себя в руках, она пожимает плечами, словно извиняясь за то, что не может помочь, и идет дальше по коридору. Я же показываю ей конверт с документами на выписку, чтобы дать понять, что у меня все под контролем, и подхожу к двери, продолжая при этом слушать Боба из аптеки.

Правым локтем я открываю дверь в палату Дороти, заканчивая разговор по телефону, и показываю Дороти и ее мужу, что все бумаги у меня с собой. «Хорошо. Да. Я позвоню, как только он прибудет», – подтверждаю я, тыкая на телефоне кнопку отбоя и засовывая его обратно в карман.

Быстро переключившись, приветливо улыбаюсь: она сидит в кровати, уже полностью одетая, в то время как ее муж втиснулся рядом с ней в одно из наших кресел, что похуже. Ее муж меня интригует. Он приходит чуть ли не каждый день, однако почти ничего не говорит, только в отличие от зятя Шейлы, чье молчание, судя по всему, объясняется озлобленным страхом, муж Дороти попросту не из болтливых. Может быть, она болтает за двоих. Он невысокого роста и с большим пузом, и его массивные бедра выступают из-под жестких деревянных подлокотников кресла. Может быть, именно поэтому он такой немногословный. Он не хочет жаловаться и по поводу своего неудобного кресла.

– Простите за задержку. У нас сейчас небольшой аврал, однако я готова, так что давайте отправим вас домой. Сколько вам ехать? – Я намеренно говорю быстро, стараясь заглушить их вероятное раздражение.

– Два часа, – говорит Дороти. – Только вот он… – она показывает на мужа, – ненавидит ехать за рулем в темное время и поэтому хочет, чтобы нас отпустили как можно скорее. – Она переводит взгляд с мужа на меня, и я с облегчением понимаю, что она недовольна скорее им, чем мной, – жалко его, конечно, но так хоть мне не придется извиняться за то, что я посмела пообедать.

– Это вам, – протягиваю я конверт. – И мы можем вместе пройтись по списку, потому что у меня есть свой экземпляр, – машу я им в качестве доказательства.

Она смотрит на конверт, заглядывает внутрь, а затем достает из него скрепленные скобами листы. «Ммм – угу, угу… – кивает она, – вот он, мой прилосек», – говорит она, бегло встретившись со мной взглядом, после чего продолжает читать.

– На следующих двух страницах написано, когда нужно принимать каждое из ваших лекарств – утром, в обед или вечером – а также в какой дозировке.

– Ага, – она толком меня уже не слушает, однако я все равно продолжаю.

– А еще… – у меня звонит телефон.

Дороти продолжает читать. «Ты можешь ответить».

Я подношу телефон к уху и слышу: «Это сопровождающая санитарка. Я пришла забрать Мур. Эмм, не могли бы вы выйти на минутку в коридор? У нас тут проблемка».

От звонящей санитарки меня отделяет только дверь, но и это расстояние кажется мне огромным. Оставшись в палате, я смогу сосредоточиться на выписке Дороти, ни на что не отвлекаясь, а если выйду в коридор, то это чревато задержкой, так как неизвестно, насколько это затянется.

– На самом деле мне нужны именно вы, ее медсестра, – говорит санитарка по телефону, и я слышу на заднем плане голос Кандас: «Я не стану этого делать. Я не стану этого делать, пока не получу объяснений!»

– Сейчас буду. – Нажав отбой, я смотрю на Дороти. – Слушайте, я сейчас вернусь. Нужно только уладить кое-что в коридоре.

– Конечно-конечно, – говорит Дороти, внимательно изучая бумаги, которые я ей дала. Я вижу, как ее муж слегка закатывает глаза и тихонько вздыхает. Ему хочется поехать домой при свете дня, однако мне нужно выполнить свою работу для Дороти и Кандас. Что ж, посмотрим, получится ли мне угодить всем и каждому.

Переступив через порог, я наталкиваюсь на спор. Увидев меня, Кандас тут же бросается в бой.

– Она, – показывает она на сопровождающую санитарку, – говорит, что мне нужно сесть на каталку, однако меня никто не предупреждал об этом.

– Никто не предупреждал вас в предыдущие разы, когда вы были в больнице?

– Нет. Никто не предупреждал меня об этом в этот раз, насчет этой конкретной процедуры.

Я ничего не могу понять. «А что, с каталкой что-то не так?» – пытаюсь разобраться я.

– Нет, но мне никто не сказал, что я буду должна на нее сесть, и теперь она заставляет меня это сделать. – Повернувшаяся к Кандас санитарка поднимает вверх в жесте отчаяния руки. Я рассматриваю ее пытливым взглядом, как вдруг до меня доходит.

– Я сожалею, что никто не предупредил вас по поводу каталки, – говорю я ровным голосом. В конце концов, с ней лучше держать себя в руках. – Они настаивают на этом, когда проводят КТ, даже для таких здоровых пациентов, как вы. – Говоря слово «здоровых», я изображаю пальцами кавычки, чтобы ее не обидеть. Даже для таких рядовых процедур, – я целенаправленно избегаю слова «простых», – как проверка катетера. Вы не против того, чтобы вас отвезли на каталке?

– Совсем не против, – внезапно успокаивается она. – Просто меня никто не предупредил, вот и все.

– Верно. Что ж, спасибо, что пошли нам навстречу. Знаете, вы можете даже пойти в радиологию своим ходом рядом с каталкой, если я дам на это разрешение. Они просто хотят, чтобы рядом была каталка.

– Нет-нет, я могу залезть на каталку. Видите? – Повернувшись к каталке спиной, она ловко на нее запрыгивает, а затем грациозно вытягивает ноги и ложится. – Подождите, я захвачу свой телефон, – она соскакивает с каталки, и возвращается в палату, чтобы его забрать.

Еще одно очко в пользу эмпатии. Спасибо – безмолвно показываю губами санитарке. «Увидимся, когда с ней закончат».

Я прямо чувствую у себя между бровей эту надоедливую вертикальную складку. Мне просто хочется поскорее закончить с Дороти – неужели нельзя меня хоть ненадолго оставить в покое?

Однажды мне удалось освободить себя ото всех остальных обязанностей, чтобы целиком сосредоточиться на выписке. Я могла бы назвать это подарком своей молодой пациентке, однако это был подарок и мне самой тоже. Вот уже несколько недель я была чрезмерно перегружена работой, и все приходилось делать второпях. Мне хотелось хоть что-нибудь сделать так, как надо.

Пациентку звали Джейн, и ей было двадцать с небольшим. Она заслуживала того, чтобы все было сделано в лучшем виде. Как это обычно бывает, лейкемия обнаружилась у нее словно гром среди ясного неба. Она совсем недавно переехала в Питтсбург после замужества, и, кроме ее новоиспеченного мужа, у нее в городе больше никого не было.

Она была из тех редких людей, которых переполняет доброжелательность. Если бы она была персонажем сказки, то там, где она прошла, вслед за ней на земле распускались бы цветы. Ее облысевшую из-за химиотерапии голову покрывала дешевая бандана, и она никогда открыто не сокрушалась по поводу того, как не вовремя ее сразила болезнь. Порой у меня возникали сомнения в искренности ее благородства – я недоумевала, как человек может все время быть таким милым. Наверняка у нее были моменты, когда она жалела себя и больше ни о ком не думала, однако в больнице ничего подобного мы не видели.

В тот день, когда я занималась ее выпиской, ее фельдшером была Люси. Джейн не была богатой, и с ее медицинской страховкой возникли какие-то проблемы, из-за чего она не могла получить вовремя необходимые ей для дома медицинские принадлежности. Люси попросила меня обеспечить Джейн шприцами с физраствором и резиновыми перчатками, а также показать, как ухаживать за центральным катетером, который, как и в случае с Кандас, должен был остаться на месте и после ее выписки из больницы.

Я взяла в кладовой упакованные шприцы, коробку спиртовых салфеток, а также перчатки ее размера. Формально это было с моей стороны воровством, однако медсестры так поступают, когда иначе обеспечить пациенту надлежащий уход дома возможности нет. Себестоимость этих принадлежностей, в конце концов, мизерная.

Я захватила свой телефон в палату к Джейн, однако дала себе обещание не отвечать, если он зазвонит, пока я не закончу с выпиской. Кроме того, я отодвинула на задний план мысли о том, что мне нужно было сделать помимо этого – дать другому пациенту антибиотики, перезвонить нескольким людям, а также взять еще у одного пациента образец крови и отправить его на анализ. Я решила, что буду говорить только с ней, сколько бы времени на это ни потребовалось.

С документами мы разобрались быстро. За полтора месяца ускоренного курса по лейкемии она многому научилась. Сложнее всего ей будет ухаживать за своим центральным катетером. Людям по понятным причинам немного не по себе, когда их отправляют домой с пластиковым устройством в теле. У Джейн был стандартный катетер Хикмана с тремя трубками – мы называем их просветами, – свисающими из того места, где был установлен катетер в верхней части ее груди. В каждую из этих трубок нужно будет ежедневно вводить физраствор, а также Джейн нужно будет ежедневно проверять, получается ли забирать из них кровь. Я делаю все это машинально, потому что проделывала все эти операции бесчисленное количество раз, однако не уверена, что не стала бы переживать, если бы мне понадобилось ухаживать за своим собственным катетером. Джейн же пришлось учиться правильно обращаться с ним посреди суматохи лечения и затишья в процессе выздоровления.

Находясь в кресле напротив сидящей в кровати Джейн, я подробно описывала ей процедуру, которую следовало выполнять ежедневно. У каждого просвета свой цвет – красный, белый и голубой, – и я советовала обрабатывать их именно в таком порядке, чтобы случайно не пропустить какой-то из них. Взяв в руки красный просвет, я в течение пятнадцати секунд протирала его спиртовой салфеткой, после чего вставила в него шприц с физраствором и слегка надавила на поршень. Он легко поддался. «Это промывка, – объяснила я. – Теперь нужно остановиться и слегка оттянуть поршень назад, вот так». Придерживая шприц левой рукой, я аккуратно отвожу поршень назад, пока прозрачная жидкость не озаряется кровавыми разводами. «Видишь, твоя кровь набирается в шприц. Это означает, что катетер работает и не сместился».

Она пристально наблюдала за моими действиями. Проделав те же самые манипуляции с белым просветом, я попросила ее самостоятельно обработать голубой, чтобы показать мне, что она все усвоила. Она немного поколебалась, прежде чем вставить шприц с физраствором и надавить на поршень, однако, когда отвела его назад, набрав в шприц кровь, уже не сдержала довольной улыбки. Затем, как я ей и показывала, она впрыснула все десять миллилитров физраствора, открутила шприц и закрыла защелку на катетере.

– Видишь. Проще простого. – Она засмеялась.

– Я написала тебе пошаговую инструкцию, – протянула я ей листок бумаги. – Прочитай и скажи, все ли тебе понятно.

Она все прочитала, почти не двигая головой, а затем, закончив, торжественно кивнула.

– Вот и все! – сказала я, и мы обнялись – ученик и довольный его успехами учитель. Наконец я показала ей, что для нее подготовила, и положила все в большую пластиковую сумку.

Может быть, и правда есть какая-то космическая сила справедливости – по крайней мере, когда дело касается мелочей, потому что мой телефон так и не зазвонил, и те двадцать пять минут, что я провела с ней в палате, мне не пришлось думать о чем-то другом, помимо ее выписки.

Радость, скорбь – узора два

В тонких тканях божества.

Можно в скорби проследить

Счастья шелковую нить.

(Перевод С. Маршака.)

И снова в своем стихотворении Уильям Блейк находит мудрость в простой истине: «Кто для радости рожден, кто на горе осужден». Джен стала воплощением и того и другого. Она была чудесным человеком, сраженным страшной болезнью; любовь ее мужа поддерживала ее и помогала справиться с постигшим ее несчастьем. Мне хочется верить в то, что, уделив ей столько внимания в день ее выписки, я внесла свой посильный вклад в ее спокойную жизнь.

Вспомнив про проведенное с Джейн время, я закрываю глаза и уши на все остальные свои дела, когда возвращаюсь в палату к Дороти. Кажется, будто ни она, ни ее муж не сдвинулись с места, однако рядом с кроватью теперь стоят два чемодана, а все фотографии со стены пропали. «Мы готовы», – говорит она. На ней забавная шляпка в духе Мэри Поппинс, а рядом на кровати лежит темное шерстяное пальто.

– Отлично. Тогда просто распишись вот здесь, – говорю я ей, открыв нужную страницу и указав на строку для подписи. – Видимо, тебе понадобятся две коляски – одна для тебя, а вторая для всех твоих вещей, – говорю я, оглядывая два ее чемодана, сложенное на кровати фиолетовое стеганое одеяло, а также коробку с пазлом на столике.

– Это точно. А он сможет толкать одну из них, – она показывает рукой на своего мужа. – Я возьму в руки одеяло. Пазл можно положить в эту сумку и повесить ее на коляску. – Я понимаю, что такая Дороти и есть на самом деле. Какой бы милой она обычно ни была в больнице, ей нравится всем руководить, в том числе и сборами.

– Я вызову санитаров с колясками… – И только я тянусь к кнопке на телефоне, как он тут же звонит.

Я слышу вежливый и тихий голос сопровождающей санитарки: «Не могли бы вы подойти еще разок?»

– Прямо сейчас? – спрашиваю я. Ну почему я не могу сначала закончить с ними? Почему я не могу сначала отправить Дороти домой?

В трубке слышится пронзительный голос Кандас.

– Иду.

– Сейчас же позвоню по поводу колясок, – говорю я Дороти, демонстративно набирая на телефоне номер, пока открываю дверь ее палаты и выхожу в коридор.

Кандас начинает говорить, но тут же замечает, что я звоню по телефону. Она прищуривает глаза и кривит губы. Улыбаясь, я поднимаю руку, надеясь, что этим жестом у меня получилось выразить «Пожалуйста, подождите, сейчас я освобожусь», а не «Господи, ну что на этот раз?»

Заказав две инвалидные коляски, я вешаю трубку и смотрю на Кандас.

– Я готова. Просто когда я уходила, то рассчитывала, что ты останешься. Потом я вернулась с телефоном, а тебя уже нет. – Она говорит язвительным, неприятным голосом, однако за ним я слышу кое-что еще: боль. Тогда-то я и вспоминаю всю ее историю. Впервые я повстречала Кандас несколько месяцев назад, и она рассказала мне про свою проведенную несколькими годами ранее серьезную операцию, после которой она очень долго поправлялась. Это было в другой больнице, и я не знала ее врачей. На животе у нее остался огромный зигзагообразный шрам, который она мне показала. Ушли месяцы, прежде чем боль полностью прошла, и хотя она и не собиралась заводить детей, после операции она больше не могла стать матерью.

Я совершенно обо всем этом позабыла и теперь, вспомнив, смотрю на нее и стараюсь увидеть всю целиком, а не только ее задранный подбородок и обвинительный тон. «Простите. Отвлекли».

– Я просто думала, что вы подождете. Вот и все.

– Ничего страшного, – говорит она, поворачивается ко мне спиной и снова запрыгивает на каталку.

– Вы правы; я не предупредила. Увидимся, когда вы вернетесь. – Она ничего не отвечает, и санитарка сочувственно на меня смотрит, после чего начинает толкать перед собой каталку. Я чувствую себя разбитой и тут слышу звуковой сигнал вызова и вижу, что над дверью в палату Шейлы загорелся свет. Черт побери! Должно быть, ей снова нужно обезболивающее, а Дороти все еще у себя в палате.

Я поворачиваюсь к двери в палату Дороти, и мой телефон звонит. Ну что теперь? Я держу в голове множество деталей, ношусь со всех ног, и при этом у меня такое чувство, будто я топчусь на месте. Именно я должна сделать последний шаг, чтобы Дороти могла отправиться домой. Именно я должна позаботиться о том, чтобы Шейла была в целости и сохранности доставлена в операционную. Именно я должна подключить мистера Хэмптона к его лекарству, а также проследить, чтобы оно его не убило. А тут еще и Кандас: ухаживая за ней, мне приходится прилагать большие усилия, чтобы не сказать чего-нибудь, о чем потом пожалею. А еще постоянно нужно следить за тем, чтобы не забыть, пока меня постоянно отвлекают, какую-нибудь важную деталь.

Я чувствую покалывание в руках, а мое горло сжимается – это наступает паника. У меня всего четыре пациента. Четыре. Почему же мне так тяжело обо всех них заботиться?

* * *

Мне когда-то нравились комиксы про «Лигу супергероев». Когда я на работе, то частенько вспоминаю одного из супергероев – Двойную Дамочку. Сосредоточившись, она может разделиться на две полноценные и совершенно идентичные версии самой себя. Может быть, если бы я хорошенько постаралась, то у меня бы тоже так получилось. Ну хотя бы сегодня – один-единственный раз. Если бы я по-настоящему захотела.

Мой телефон не смолкает. Как бы я ни старалась, как бы я ни хотела, я тут одна. Я нажимаю на кнопку и принимаю звонок. «Медицинская онкология, Тереза». Это администратор операционной. Шейле назначено на семь вечера. Они никак не могут принять ее раньше. «Нам нужно, чтобы предоперационная проверка была проведена прежде, чем она у нас окажется», – говорит мне этот парень.

Мне нравится, как он подчеркивает слово прежде, словно я не понимаю, что «предоперационная» означает «перед операцией». Мне хочется придумать какой-нибудь смышленый и саркастичный ответ, однако я просто говорю «да» и вешаю трубку. А какой смысл? Может быть, он действительно не очень-то вежливый администратор или же просто переработался, как и все мы, – ну, или и то и другое. Записав время, на которое назначена операция, я гоню его прочь из своей памяти.

Господи! Звуковой сигнал вызова из палаты Шейлы со временем нарастает и теперь уже напоминает скорее сигнал тревоги из какого-нибудь второсортного боевика. Предупреждение: несанкционированное проникновение через периметр!

Я с силой толкаю дверь. «Прости, прости, прости. Столько всего навалилось, зашиваюсь». Ее неподвижное лицо все в глубоких складках. Согнувшись пополам на кровати, она быстро и поверхностно дышит.

Я тянусь ей за спину, чтобы выключить сигнал вызова. «Больно? – Она кивает и хватает ртом воздух. – Сейчас же вернусь с лекарством. Кстати, – я обвожу палату взглядом, привлекая внимание ее сестры и зятя, – операцию назначили на семь вечера, так что будем ориентироваться на это время». Ее сестра сидит рядом с Шейлой и держит ее за руку. Муж сестры стоит за ней, засунув руки в передние карманы своих джинсов.

– Семь, – говорит он и один раз кивает головой.

– Сейчас же вернусь. – Быстрым шагом я направляюсь по коридору к закрытой комнате с лекарствами, ввожу данные Шейлы на клавиатуре автоматического шкафчика выдачи наркотических препаратов, перепроверяю дозировку, пересчитываю количество шприцов в ящике и вбиваю его в компьютер. Появляется сообщение об ошибке. Я снова считаю – то же самое число. Ввожу его, и снова ошибка. «По фиг». Я жму на кнопку, чтобы получить готовый шприц с наркотиком. Значит, что-то не сходится – что ж, прямо сейчас мне не до этого.

Как можно быстрее, чуть ли не переходя на бег, я поворачиваю за угол и иду обратно по коридору. Вставляю иголку в пустой шприц, протираю спиртом верхушку емкости с наркотиком, а затем ввожу его, смешивая с десятью миллилитрами физраствора. Я так и вижу перед глазами измученное лицо Шейлы и слышу ее тяжелое дыхание. Боль ее окончательно одолела.

Возвращаясь в ее палату, я так резко поворачиваю у своей рабочей станции, что у меня под ногами скрипит пол. Я показываю ей шприц, затем подхожу к работающей капельнице и ввожу в нее наркотик, предварительно протерев трубку спиртовой салфеткой. Затем я протираю ее повторно и ввожу еще десять миллилитров физраствора, чтобы наркотик как можно быстрее попал в кровь.

Она вздыхает и закрывает глаза, после чего откидывается на лежащей в изголовье ее кровати подушке. «Спасибо», – говорит ее сестра тихим дрожащим голосом. Муж снова кивает, после чего плюхается обратно в мягкое кресло.

– Я написала священнику. Не знаю, когда именно она будет. – После этого я ухожу, даже не оборачиваясь, чтобы убедиться, что они расслышали.

Мне также нужно измерить у Шейлы давление, однако я решаю подождать после введения дилаудида минут пятнадцать.

Записывая введенное Шейле лекарство в электронной системе учета, попутно ставя все необходимые галочки, я бросаю взгляд на открытую дверь в палату Кандас и с некоторой злобой надеюсь, что ей придется задержаться в радиологии.

Внезапно у моей рабочей станции появляется другая медсестра, которая, помимо ухода за пациентами, также помогает Нэнси, старшей медсестре, с решением административных вопросов. «Только что вернулась с совещания. Судя по всему, денек у тебя выдался что надо». Ее зовут Мэрилин, и у нее самые красивые на свете изумрудные глаза, а также нечеловеческое спокойствие. «Чем тебе помочь?»

– Не могла бы ты сделать мистеру Хэмптону премедикацию, чтобы подготовить его к ритуксану? С этим нужно разобраться как можно скорее.

– Конечно! – говорит она.

Я заглядываю в палату к Дороти.

– Коляски на подходе. Нужно вам как-то помочь собраться?

– Нет. Мы уже совсем готовы. Просто… – Она наклоняет голову, давая понять, что хочет мне сообщить что-то по секрету. Я нагибаюсь, и она говорит мне тихим голосом: – Слушай, я забрала вазу для конфет, но конфеты оставила. Они все здесь. – Она выдвигает верхний ящик на своей прикроватной тумбочке, и я вижу пакет, полный конфет в разноцветных обертках, столь хорошо знакомых мне с самого детства: шоколадные, карамельки, ириски. – Не хочу, чтобы их забыли.

– Мы тоже не хотим, чтобы их забыли, Дороти. Я прямо сейчас отнесу их в комнату отдыха. – Я беру пакет с конфетами на руки, словно ребенка. Повернувшись, вижу улыбку на лице ее мужа. Его губы сложены в тоненький прямоугольник, однако уголки задернуты вверх, так что это точно должна быть улыбка. – Спасибо! Коляски будут с минуту на минуту! – говорю я, направляясь к комнате отдыха со своими трофеями.

Бросаю пакет с конфетами на столе в комнате отдыха, и переливающиеся светом золотистые и серебристые обертки так и манят меня. Только одну. Положив себе в карман маленький «Сникерс», я было хочу взять еще что-нибудь, но тут же оставляю эту затею. Так, померить давление Шейле!

На пути к своему компьютеру я натыкаюсь на Мэрилин.

– Тереза, когда ты просила подготовить пациента к приему ритуксана, то не сказала, что он уже полуживой, – шепотом говорит она.

– Ага, я им тоже сказала. Мы все из-за этого переживаем, – говорю я, покачивая головой.

– Что ж, он готов, и я сделала отметку о лекарствах, – улыбается она мне.

– Ты просто золото! Спасибо!

– Должна будешь. Пойду помогать Сьюзи.

Она уходит по коридору, а ей навстречу идет высокий привлекательный мужчина, который останавливается возле меня.

– Здравствуйте, – говорит он, – меня зовут Трэйс Хэмптон, я сын Ричарда Хэмптона. Это вы Тереза?

– Да. Здравствуйте! – говорю я, удивившись тому, что его сын выглядит как суперзвезда, – с широкими скулами и зачесанными назад густыми волосами.

– Я тут немного припозднился, – непринужденно говорит он.

Я смотрю на часы: половина четвертого.

– Ох, да ничего. Ему только что сделали премедикацию. Сегодня выдался, эмм, непростой денек.

– Что ж, тогда мы оба вовремя. – У него доброжелательная улыбка и расслабленный голос. Я пытаюсь найти хоть какое-то сходство с его ослабленным отцом, однако, помимо высокого роста, никакой схожести не вижу. – Еще должен приехать мой друг, – говорит он. – Его зовут Стивен. Если бы вы могли показать ему, куда пройти… – он показывает рукой на палату своего отца.

– Разумеется, – отвечаю я. – Стивен. – Он все стоит передо мной, словно хочет сказать что-то еще, и тут появляется санитар с инвалидными колясками для Дороти и ее вещей. – Простите. У нас тут пациент выписывается.

– Ну разумеется, – какой же он любезный. Мое сжатое горло и напряженные из-за желания разделиться надвое руки немного расслабляются.

У палаты Дороти возникает суета – санитар одновременно пытается закатить обе коляски. Я собираюсь ему помочь, как вдруг вижу направляющегося к палате Шейлы по коридору Питера. Выражение его лица сбивает меня с толку. Он злится. Я никогда не видела его злым. В руках он держит бумаги. Должно быть, он пришел, чтобы Шейла подписала форму информированного согласия перед операцией.

Я внезапно понимаю, что все не заладилось с самого начала. Им следовало сделать снимок живота еще в три часа ночи, сразу же, как она появилась в отделении неотложной помощи. Тогда бы мы не стали назначать ей аргатробан и ее могли к этому времени уже прооперировать.

Теперь же Питеру придется оперировать ее поздно вечером, хотя уставший врач – равно как и медсестра – представляет не меньшую угрозу, чем уставший водитель грузовика или пилот пассажирского самолета. Количество рабочих часов резидентов ограничено законодательно, однако у врачей по какой-то необъяснимой причине рабочая нагрузка регламентируется далеко не так строго, как в других профессиях. Неужели все дело в том, что врач способен убить за раз только одного человека, а не сразу много? Или же нам всем попросту хочется верить в то, что врачи – это сверхлюди? Некоторые из них уж точно себя в этом убедили.

Только проблема в том, что они такие же обычные люди, как и все остальные. Питер, слава богу, достаточно умен, чтобы осознавать границы своих возможностей, однако, с другой стороны, время сейчас работает против нас. У нас в больнице мы говорим «время – мышцы», когда дело касается людей, перенесших сердечный приступ, или «время – мозг», когда кто-то из пациентов перенес инсульт, тем самым подразумевая, что чем быстрее эти люди получат необходимую им медицинскую помощь, тем меньше будут повреждены их сердце или мозг. В случае Шейлы бактерии в ее брюшной полости будут размножаться экспоненциально, и чем больше проходит времени, тем большая часть ее кишечника может умереть. Чем дольше мы ждем, тем, вероятно, хуже становится ее состояние.

Я хотела бы зайти в палату к Шейле, побыть рядом, пока она подписывает форму информированного согласия, убедиться, что она действительно все поняла, измерить ее давление, однако Дороти прямо сейчас покидает больницу.

– Вы ее медсестра? Мне понадобится помощь, чтобы сложить вещи. – Он новенький и еще осваивается. Когда пациентов опрашивают по поводу качества предоставленных медицинских услуг, помимо прочего у них интересуются, насколько они были довольны процессом выписки.

Палата Дороти прямо напротив палаты Шейлы, однако я захожу к Дороти, а Питер – к Шейле, и мы даже не здороваемся.

– Хорошо, давайте выпроводим отсюда Дороти.

В одной коляске оказываются чемоданы, в другой она. При этом настаивает на том, чтобы все вещи были сложены в определенном порядке, однако в конечном счете с этим удается разобраться, и она остается довольна. Пока она располагается в кресле, я напоследок проверяю шкаф и туалет, а также заглядываю под кровать. Все-таки карточный столик оказался наш, а не ее собственный. Его нужно будет тщательно протереть антибактериальными салфетками, но этим, думаю, займется уборщица. Правила относительно того, кто что должен убрать после выписки пациента, время от времени меняются.

Муж Дороти поднимается из своего тесного кресла, слегка поправляет свои очки и заходит за коляску, в которой сидит его жена. Взявшись за ручки и посмотрев прямо перед собой, он выкатывает ее из палаты.

– Обязательно поделись конфетами со всеми, – наклоняется ко мне Дороти, обхватив руками свое фиолетовое одеяло.

– Ну, не знаю, Дороти. Может быть, я выберу все ириски, чтобы оставить их себе.

Она смеется, а из палаты Шейлы выходит Питер. Не останавливаясь, он уходит по коридору. Я снова чувствую, как у меня сжимается горло. Как давно я уже не проверяла у Шейлы давление? На часы я даже не смотрю – точное время особой разницы не играет, однако мне нужно сделать это как можно быстрее, а также убедиться, что последняя порция дилаудида ей действительно помогла.

– Всем пока, – кричит Дороти, удаляясь на коляске по коридору. Она машет всем по-королевски сложенной чашечкой рукой, соединив пальцы вместе. Затем она, хихикая, принимается посылать воздушные поцелуи. Что бы сегодня еще ни произошло, я обязательно запомню этот торжественный момент. После того как поправился, нет ничего лучше, чем покинуть больницу, чтобы вернуться домой.

9

Немного настойчивости

«Слушай, прости, что меня не было, когда приходил хирург, чтобы ты подписала форму информированного согласия на операцию». – Я направилась прямиком к Шейле, обмотала манжету тонометра вокруг ее левой руки и принялась накачивать грушу. Вся семья выглядит так, словно из них выжали последние жизненные соки. Мне нужно узнать, что им сказал Питер.

Инфузионный насос капельницы пищит, когда манжета надувается, не давая жидкости поступать Шейле в вену. Я заглушаю его, после чего прислушиваюсь к характерным ударам, чтобы измерить давление: первый удар на 152 и полная тишина после 90. Это звук протекающей тысячи километров артерий и вен крови, перекачиваемой неутомимым сердцем.

Полностью выпустив воздух из манжеты, я расстегиваю застежку-липучку и снимаю прибор с руки Шейлы. Я делала это бесчисленное количество раз, однако снова и снова восхищаюсь тем, как посредством столь незамысловатых манипуляций мне удается заглянуть внутрь человеческого организма. По полученным двум числам я сразу понимаю, все ли в порядке или же что-то начало выходить из-под контроля.

Первые несколько раз, когда эти числа выбивались из нормы, я была в шоке. Не из-за своих переживаний по поводу пациента, хотя их я тоже испытывала, а скорее, потому что не привыкла, что события, описанные в книгах – даже если это учебники, которые я читала в изрядном количестве, – могут стать явью.

– Не могла бы ты перепроверить давление? – попросила я Глорию, ту самую подругу, что подшучивала надо мной сегодня по поводу йогурта. Она собиралась мне отказать, сославшись на нехватку времени, но, должно быть, было в выражении моего лица что-то такое, из-за чего она передумала.

Измерив давление пациента, она, прищурившись, пристально посмотрела на меня.

– Шестьдесят на тридцать.

– У меня получилось семьдесят на сорок. – Мы разговаривали тихо, глядя прямо друг другу в глаза. Я читала про тяжелую гипотонию, видела ее раньше, однако, совсем еще мало проработав медсестрой, я была поражена, когда обнаружила ее собственноручно. Тот пациент в течение дня все больше и больше терял ориентацию, а теперь и вовсе пребывал в полубессознательном состоянии. Эти симптомы, скорее всего, были вызваны препаратом, который мы ему давали, – интерлейкин-2, однако снижение давления могло их еще больше усугубить.

– Ты в порядке? – спросила меня Глория, что в переводе на обычный язык означает «Тебе нужна помощь?», но даже если бы и была нужна, что бы она сделала?

– Да. Думаю, я в порядке. Я напишу на пейджер резиденту.

Она перезвонила мне незамедлительно. Все словно на иголках, когда пациент получает ИЛ-2. «Я сейчас же буду. Боюсь, что с таким давлением перфузия органов будет не полноценной».

Она так и сказала, словно, подобно мне, зазубрила фразу из учебника. Без перфузии жизнь была бы невозможна: эритроциты снабжают кислородом каждую клеточку нашего тела.

Пациента перевели в палату интенсивной терапии, где ему начали давать вазопрессоры – так называют препараты, которые повышают давление и поддерживают его на достаточно высоком уровне. Он вернулся к нам на следующий день, полностью придя в себя, хотя и почти ничего не помнил о том, что случилось за последние сутки.

– Что ж, теперь тебе будет о чем рассказать, – сказала я, отчего ему явно полегчало. Более того, кажется, он почувствовал прилив храбрости.

У Шейлы же давление пока держится стабильным. «Сто пятьдесят два на девяносто. Как и раньше, немного завышенное, но сейчас это даже хорошо», – говорю я Шейле, зрительно прикидывая, сколько жидкости осталось в капельнице. Вдруг до меня доходит, что ни Шейла, ни ее родные не услышали и слова из того, что я им сказала. Что же такого им сказал Питер, пока меня не было?

Сестра Шейлы кусает губы, показывая рукой на дверь. «Он сказал, – она замолкает и несколько раз моргает, – он сказал, что, возможно, придется отложить операцию до завтра».

– Что? – ошарашенно выпалила я.

Шейла, снова спрятавшись под горой одеял, казалось, тает, подобно огрызку воска, превращаясь в бесформенное переплетение боли, замешательства и безнадежности.

– Сейчас я с ним поговорю. Пойду и попробую его найти. – Скорее. За дверь, в коридор. Мне обязательно нужно узнать у Питера причину, а затем сказать ему, что Шейла в ужасе и недоумении из-за мысли о том, что придется ждать операцию еще один день.

Мне везет. Я вижу, как он направляется за двери, к лифту.

– Тереза, оставила бы уже, наконец, доктора Койна в покое! – восклицает наш администратор, да так громко, что все, кто рядом, это слышат. В такие моменты меня раздражает то, что она везде сует свой нос.

Я стараюсь не обращать внимания, как вдруг понимаю: она имела в виду, что мне следует придерживаться установленных отношений между врачом и медсестрой. Я чувствую, и это не в первый раз, будто меня уличили в чрезмерной для медсестры самоуверенности и даже надоедливости. Но с чего это вдруг? Разве не должна я вместо этого чувствовать себя ответственной и добросовестной? Разве эти качества ценятся не во всех медработниках?

Лучшие две статьи, прочитанные мной на тему взаимоотношений между врачами и медсестрами, назывались «Врач с медсестрой играют в игру» и «Врач с медсестрой играют в игру. Повторный анализ». Обе статьи были написаны психиатром Леонардом И. Штейном. Первая вышла в 1967-м, в то время как вторая – уже в 1990-м. В этих статьях не рассматриваются какие-то статистические данные, заимствованные из масштабных научных исследований, однако он беспощадно рубит горькую правду.

Само слово «игра» подразумевает не какие-то детские забавы, а замысловатое психологическое взаимодействие, подчиненное определенным правилам, даже если эти правила и не осознаются. Развитие отношений между врачами и медсестрами исторически происходило на фоне гендерного неравенства – еще всего сотню лет назад мужчины поголовно относились к женщинам снисходительно, считая себя выше их. Теперь среди врачей много женщин, да и количество медбратьев постоянно растет, однако пережитки прошлого все еще живы.

В шестидесятых Штейн написал, что если у медсестры и было какое-то свое мнение по поводу медицинского ухода за пациентом, то, согласно неписаным правилам, она должна была сделать так, чтобы ее рекомендации казались идеей самого врача.

Так, например, обсуждая пациента с бессонницей, медсестра могла сказать: «Предыдущей ночью ему прекрасно помогли сто миллилитров пентобарбитала», чтобы врач потом мог заключить: «Сто миллилитров пентобарбитала перед сном по мере необходимости, хорошо?» Препарат и дозировку назвала медсестра, однако врачу позволяется все перефразировать, словно это изначально была его идея.

Доктор Штейн пересмотрел игру, в которую играют врачи и медсестры, в 1990 году, и на этот раз он описал медсестру «упрямым вольнодумцем». Вместо того чтобы выдавать врачу готовый клинический сценарий, медсестра позволяет себе корректировать его потенциальные ошибки. Если снова вернуться к примеру с пентобарбиталом, то медсестра уже не вежливо и ненавязчиво намекает, а открыто и настойчиво требует: «У миссис Джонс бессонница. Ей нужен пентобарбитал». Предполагается, что медсестра при этом стоит, уперев руки в боки и вскинув голову, а ее тон словно подразумевает: «Твоему пациенту нужна помощь. Что ты собираешься по этому поводу делать?»

Некоторые медсестры ненавидят эти статьи, и я прекрасно понимаю почему – в обоих случаях представительница нашей профессии выставлена не в самом лучшем свете. Вместе с тем я знаю, что сама играла в оба варианта этой игры, а также во всевозможные вариации, лежащие между этими двумя крайностями. Больничных медсестер нанимают на работу и увольняют, независимо от воли врачей, однако, насколько я слышала, в немалом количестве больниц никто не станет заступаться за медсестру, если какой-нибудь влиятельный врач захочет от нее избавиться.

Врачи – наши тайные начальники, и если на то пошло, серые кардиналы, дергающие за наши ниточки.

Хотя официально врачи нас и не контролируют, на деле мы выполняем именно их приказы и предписания, присматриваем за их пациентами. Неудивительно, что наше профессиональное взаимодействие строится на играх.

К счастью, к Питеру это не относится. Он сразу же останавливается, готовый меня выслушать. Я гоню прочь слова администратора и стараюсь не думать о том, что кто-то может меня осудить. «Шейла сказала, что, возможно, придется отложить операцию до завтра». Он кивает. Он больше не выглядит злым, словно негодующим, прямо как я, из-за невозможности быть в двух местах одновременно.

– Если бы ты мог прооперировать сегодня, это было бы гораздо лучше для нее. Я понимаю, что анестезиологам нужно время, чтобы ее подготовить, однако ей сейчас так больно, что мне не хотелось бы, чтобы она спустилась вниз, встретилась с анестезиологами, а потом вернулась на этаж, чтобы завтра с утра опять отправиться в операционную.

– Возможно, будет лучше подождать до завтра. – Он явно слышит меня, однако смотрит за двери, в сторону лифта.

Я толком не знаю, что сказать. В конце концов, он ведь хирург, а не я, и ему, а не мне принимать решение, когда проводить операцию. Он, а не я будет держать в руке скальпель. Должно быть, он учел все факторы: и тяжесть ситуации Шейлы, и степень усталости, как своей, так и остальной хирургической бригады. Я знаю по своему опыту, как сильно усталость мешает сосредоточиться и вредит работе памяти, потому что мне довелось нянчить двух близнецов. Уверена, что Питер тоже знает, какую опасность может таить в себе усталость.

Когда медсестры и врачи проходят подготовку, то нам приходится преодолевать усталость, игнорировать ее, не поддаваться ей, однако лишь единицам удается справиться с этим без специальных препаратов, и уж точно никому не под силу делать это вечно, даже с помощью химических стимуляторов. Сон человеку нужен не меньше, чем еда и вода, и когда мы недополучаем его, то наш мозг начинает сдавать позиции. Считается, что сон нужен нам для «прочистки мозгов» – уставшие люди способны допускать ошибки, даже не отдавая себе в этом отчета. Шекспир явно был в курсе этого: «Тот сон, который тихо сматывает нити с клубка забот» («Макбет» в переводе Пастернака). Это поэзия, в которой спрятана правда. Возможно, будет лучше подождать до завтра, говорит Питер. Может быть, он и прав. Подобные решения принимаются после тщательного взвешивания всех за и против. Только ему известно, насколько он устал, как сильно его поизносила работа на этой неделе, а также что еще ему нужно сегодня сделать.

Но что насчет Шейлы? Ночью бактерии продолжат размножаться у нее в брюшной полости, и пока еще живые участки ее толстой кишки могут к утру начать или даже закончить отмирать. И с этим нужно считаться. Подобные повреждения тканей не лечатся – их приходится вырезать хирургу, который может быть при этом порядком уставшим. Плодящиеся бактерии же должны быть убиты мощными дозами внутривенных антибиотиков. Чем дольше времени содержимое кишечника Шейлы будет сочиться в ее внутренности, тем больше опасность того, что спасти ее не удастся.

Не существует какого-то хирургического протокола или клинического алгоритма, способного заранее четко определить время проведения операции для каждого конкретного случая. Если один пациент и может спокойно подождать, ничем не рискуя, то для другого задержка может быть равносильна смерти. Если для одного хирурга усталость окажется не способной перевесить многие годы подготовки и профессиональной дисциплины, то для другого она может оказаться непреодолимым препятствием. Не существует хрустального шара, способного предсказать, с каким именно пациентом и хирургом мы будем иметь дело в тот или иной день.

Меня, как медсестру, в первую очередь заботит Шейла, моя пациентка, изнывающая от боли и переживаний. Питер – мой друг и мой коллега, однако за Шейлу я несу ответственность, так что повторяю свою просьбу еще раз. «Если бы только получилось сегодня». Чрезмерная настойчивость или же просто объяснимая забота о пациенте? Он почти незаметно кивает головой, после чего поворачивается к лифту, на который так пристально все время смотрел, и не успеваю я сказать: «Буду благодарна, если ты подумаешь над этим», как он скрывается из виду.

Ко мне подходит Дэйв из аптеки с ритуксаном для мистера Хэмптона. Он говорит низким голосом, чуть ли не рычит, однако Дэйв довольно забавный и щурится, когда смеется. «Ритуксан для мистера Хэмптона», – протягивает мне наполненный прозрачной жидкостью пакет.

Вот так вот и выглядит процедура назначения пациенту ритуксана. Все началось, когда лечащий врач мистера Хэмптона решил дать ему этот препарат. После беременная интерн составила предписание, которое принесла мне, чтобы я могла перепроверить его совместно с еще одной медсестрой. После этого я оставила проверенное предписание для наших фармацевтов, которые забрали его и смешали препарат в соответствии со спецификацией. Наконец, Дэйв принес препарат мне, и теперь только и остается, что подключить его к внутривенной капельнице мистера Хэмптона.

Это сложный и тщательно продуманный протокол, потому что химиотерапия, равно как и хирургия, неизбежно связана с компромиссами в духе «Фауста». Мы убиваем раковые клетки пациентов, однако за это им приходится расплачиваться своими волосами, беспощадным поносом, неугомонной невралгией и/или язвами в полости рта, настолько ужасными, что невозможно есть. Главное же свойство ритуксана в том, что он активизирует иммунную систему пациента, чтобы та атаковала болезнь. Так как порой люди умирают даже от укуса пчелы или съеденного арахиса – в результате сильнейшей аллергии, то есть несоразмерной реакции иммунной системы, – то сложно предугадать, что произойдет, когда пациенту дадут препарат вроде ритуксана, и проблемы обычно если и возникают, то непосредственно в процессе введения: может резко упасть давление, начаться неукротимая дрожь, подскочить пульс, развиться сильнейшая одышка.

Я смотрю на часы. Как так вышло, что уже полпятого? Что ж, по крайней мере, за это время та премедикация, что Мэрилин дала мистеру Хэмптону, уже точно должна была подействовать, так что я могу подсоединить пакет с ритуксаном к его катетеру.

– Тереза! – Я вижу Нору и Эми, ту, что помогла мне, отнеся пациенту Сьюзи обед. – Хочешь что-нибудь? – говорит Эми, показывая мне подарочную карту в кофейню, что через дорогу от нас.

– Господи, да вы мои спасители! Где вы ее взяли? И откуда у вас свободное время?

– Ну-у-у, – говорит Эми, – помнишь чету Воан?

Я киваю.

– Боже, какие же они милые.

– Ага, в общем, они приходили к нам на прием в амбулаторную клинику и оставили.

Наверное, существует некое правило, по которому мы не должны принимать от пациентов подарки, если у них есть какой-либо прямой денежный эквивалент, однако я никогда не слышала, чтобы кто-то следил за его соблюдением.

– Так откуда все-таки у вас на это время?

– Да нет его у нас, – говорит Эми, – но нам обеим не помешало бы немного кофеина, тем более бесплатного!

Переведя взгляд на Нору, я спрашиваю, понизив голос: «Как там мистер Кинг в интенсивной терапии?»

Она пожимает плечами, смотрит куда-то в сторону, затем трясет головой.

– Полужирное латте? – бодрым голосом спрашивает меня Эми – все заказы она записывает на листке.

– Ты знаешь меня как облупленную. Спасибо. – Я на седьмом небе от счастья. Неужели то же самое чувствуют и наркоманы, предвкушая очередную дозу? Ох, да какая разница – даже если я и торчок, это же всего лишь кофе с молоком.

Вернувшись к своей рабочей станции, я снова начинаю думать про Шейлу и ее родных. Верчу пакет с ритуксаном в руке – там почти пол-литра, и вес довольно-таки ощутимый, – а затем кладу его на стол рядом с компьютером. Мне следует рассказать Шейле и ее родным о разговоре с Питером, однако этой несчастной женщине и без того приходится несладко, и мне до жути не хочется говорить ей, что мы по-прежнему не определились, когда ее будут оперировать.

Вспоминай. Я заставляю себя вспомнить о том, что на ее месте могла быть моя сестра, моя мать, я сама, в конце концов. Мне бы хотелось знать, что сказал хирург. Мне бы хотелось, чтобы моя медсестра не медлила с тем, чтобы мне обо всем рассказать. Я пытаюсь собраться с духом, найти в себе храбрость, где бы она во мне ни пряталась.

Там, где я стою, довольно тихо. Повернувшись к своей рабочей станции, я беру в руки пакет с ритуксаном. Я могла бы подвесить его и уже потом пойти поговорить с Шейлой и ее родными. Ушло бы пятнадцать-двадцать минут, чтобы проверить основные жизненные показатели, поставить капельницу и отчитаться обо всех своих действиях в нашей электронной системе учета. Дороти уехала, Кандас на этаже нет, а Ирвин еще не поступил. Я могла бы начать возню с ритуксаном, тем самым облегчив жизнь ночной смене, потому что чем раньше начать вводить препарат, тем раньше с ним – а также со всеми необходимыми проверками – можно будет покончить, и уже потом ввести Шейлу в курс дела.

Но я так не делаю.

Я захожу в ее темную палату. Ни Шейла, ни ее родные так за целый день и не открыли жалюзи. Возможно, им не хотелось, чтобы солнечный свет слепил им глаза, или же они попросту об этом не думали. Я могла бы им предложить их открыть, однако скоро уже все равно начнет темнеть.

Стоило мне переступить порог, как они все поднимают на меня глаза и выжидательно смотрят, а я тут же понимаю, что правильно поступила, решив зайти сюда, прежде чем подключать ритуксан. «Слушайте, я только что разговаривала с Питером Койном. Он попробует устроить все сегодня». Услышав это, сестра Шейлы поднимает голову, и ее напряженные плечи расслабляются и опускаются обратно на спинку кресла, в то время как сама Шейла закрывает глаза, и морщинки на ее лице на какое-то мгновение исчезают, из-за чего кожа становится гладкой на вид. «Не факт, однако, что получится, возможно, придется все равно ждать до завтра, – я немного импровизирую прямо на ходу, – в зависимости от того, как будет сворачиваться ваша кровь, а также от загрузки операционной. Как только я что-то узнаю, сразу же вам скажу».

Я боялась, что от этой информации у них снова опустятся руки – в конце концов, ничего нового я им не сообщила, – однако этого не произошло. Они, кажется, поняли, что время проведения операции зависит от многих факторов, а не только от личных предпочтений Питера. Возможно, им только и нужно было, чтобы кто-то сказал вслух о том, как тяжело пребывать в неизвестности, потому что как только я замолкаю, они дружно начинают кивать, и даже подбородок зятя медленно поднимается и опускается.

– Мне нужно начать в соседней палате химиотерапию, – показываю я большим пальцем на дверь у меня за спиной. – Вам что-нибудь принести? – Зять Шейлы отрицательно мотает головой, а ее сестра, с силой выдохнув воздух, устраивается обратно в своем кресле. Неопределенность способна вызвать тревогу, однако прежде всего, пожалуй, дело здесь во внешнем безразличии, смешанном с отсутствием какого-либо контроля над ситуацией.

Джон Китс, поэт девятнадцатого века, прекрасно понимал, насколько тяжело приходится человеку, не знающему наверняка, что ожидает его дальше, а также как много силы требуется, чтобы с этим справиться, – он даже придумал для этого специальный термин – «отрицательная способность». И дал этому понятию следующее определение: «Когда человек способен пребывать в неопределенности, колебаниях, сомнениях, при этом не пытаясь назойливо достучаться до фактов и здравого смысла». Всю свою недолгую жизнь Китс боролся с туберкулезом и умер в двадцать пять лет, так что он знал не понаслышке, что такое пытаться «назойливо достучаться до фактов» – для него это были не просто красивые слова. Он понимал, что болезнь его убьет, причем скоро: «Я в смерть бывал мучительно влюблен»[4] – и тем не менее его творчеству удалось восторжествовать над недугом.

Выйдя в коридор, я закрываю ненадолго глаза, чтобы прочистить голову, как вдруг у меня за плечом появляется Мэрилин, готовая предложить свою помощь.

– Подумала, что тебе нужно будет помочь с проверкой ритуксана.

– Спасибо.

– Вот, держи, – говорит она, протягивая мне халат из толстого полиэтилена.

– Ты просто лучшая.

– И еще вот это, – она показывает мне медкарту мистера Хэмптона.

– Так бы тебя и расцеловала.

– Пожалуйста, не надо.

– Тогда пошли.

В палате мистера Хэмптона все выглядит совсем не так, как у Шейлы. Несмотря на то что он подключен к кислородному баллону и страшно бледный, беспокойством здесь и не пахнет. Рядом с ним его сын Трэйс вместе со своим другом, и все трое выглядят расслабленными и непринужденными, словно это совершенно обычный, ничем не примечательный день.

Трэйс легким движением руки дружелюбно машет мне с Мэрилин, после чего показывает на сидящего рядом с ним человека. «Это Стивен», – говорит он, словно представляя гостей на проходящей у него дома коктейльной вечеринке.

Даже мистер Хэмптон машет нам рукой, и я беру его за запястье, чтобы прочитать написанную на больничном браслете информацию. Имя, фамилия. Дата рождения. Учетный номер пациента. Мэрилин проверяет всю эту информацию на соответствие той, что указана в предписании на химиотерапию, прикрепленном к его медкарте. Я возвращаю запястье обратно на кровать, не позабыв слегка погладить тыльную сторону ладони. Когда трогаешь пациентов, всегда нужно стараться быть ласковым.

Взяв в руки пакет с Ритуксаном, Мэрилин читает вслух, что на нем написано. Имя, фамилия пациента. Дата рождения. Учетный номер пациента. Название препарата. Доза. Скорость введения. Я проверяю все сказанное ей на соответствие информации в предписании на химиотерапию. Все сходится. Начальная скорость введения препарата составляет 25 мл/час, а через час я увеличу подачу до 50 мл/час. Святые угодники. Да этот пакет провисит тут всю ночь.

Мэрилин открывает на стоящем в палате компьютере электронную медкарту мистера Хэмптона, и вместе мы начинаем нашу двойную проверку пациента и препарата, поглядывая также и на медкарту в бумажном виде, однако в первую очередь подтверждая все официально на компьютере.

Уходя, Мэрилин мне подмигивает.

– Если понадобится помощь, обращайся, – говорит она.

– Что ж, настало время облачаться в костюм, – говорю я мистеру Хэмптону и его посетителям, надевая защитные перчатки, а затем и халат из голубого полиэтилена, который принесла мне Мэрилин. У него открытая спина и двойная завязка спереди. Я надеваю сверху еще одну пару перчаток, проследив за тем, чтобы накрыть ими белые манжеты защитного халата, тем самым надежно защитив кожу запястий от соприкосновения с токсичным препаратом.

Я подвешиваю на штатив капельницы литровый пакет с физраствором – просто «на всякий случай», то есть чтобы в случае, если его давление резко упадет, я могла прекратить подачу ритуксана и быстренько влить в вены пакет обычного солевого раствора. Быстрое введение физраствора – стандартная первостепенная мера борьбы с острой гипотонией.

Я подсоединяю пакет с физраствором к одному из просветов ПИЦК мистера Хэмптона, предварительно проверив его на забор крови. После этого я подсоединяю к трубке с физраствором ритуксан. «Это сам препарат, – показываю я на пакет с веществом, – а это просто физраствор. Ему нужен только этот небольшой пакет препарата».

Такова современная медицина во всей своей красе: в полиэтиленовом пакете, наполненном, казалось бы, обычной водой, на самом деле содержится одно из самых действенных лекарств от лимфомы.

Теперь я устанавливаю зажим на отходящую от пакета с ритуксаном трубку и подсоединяю ее к инфузионному насосу. Сняв зажим, запускаю насос, который тут же начинает мягко урчать, а я пристально смотрю на капельную камеру прямо под пакетом и вижу, как формируется и падает одна прозрачная капля.

Согласно указаниям врача, в течение первого часа я должна снимать показатели жизненно важных функций каждые пятнадцать минут, что довольно разумно, если учесть, насколько у мистера Хэмптона нестабильное состояние. Весь следующий час я буду постоянно заглядывать к нему в палату, наблюдать за ним.

Я снимаю верхние защитные перчатки и халат, а затем вторые перчатки, собираю все это в один ком и выбрасываю в специальное желтое ведро для химических отходов, стоящее в палате мистера Хэмптона. Не то чтобы физический контакт с ритуксаном сам по себе был таким опасным, однако многократное «случайное воздействие» таких препаратов или их паров может представлять угрозу здоровью медсестер. Когда мы имеем дело с химиотерапией, то руководствуемся подходом «береженого Бог бережет». Беременным медсестрам и вовсе никогда не поручают подключать такие пакеты. Зачем лишний раз рисковать?

– Вы, наверное, уже слышали про этот препарат, однако позвольте мне рассказать о нем еще раз. – Трэйс и его друг Стивен оба слегка наклоняются ко мне, готовясь слушать. – С ритуксаном бывает непросто. У многих из тех, кому его дают, никаких проблем не возникает, однако у некоторых возникают весьма неприятные побочные симптомы: сыпь, зуд, затрудненное дыхание, неконтролируемый тремор, жар, обильное потоотделение, а также общее недомогание – гадость еще та. – Они смеются – их позабавило, что я употребила слово «гадость». – Так что, как только он почувствует что-нибудь необычное, немедленно вызывайте меня, договорились? – Я показываю на кнопку вызова медсестры на пульте для телевизора, а также на еще одну за кроватью. – Лучше лишний раз позвать меня из-за пустяка, чем допустить, чтобы ему стало совсем плохо.

Они дружно энергично кивают. «Я вернусь через… – смотрю на часы, – десять минут». Прежде чем выйти за дверь, я бросаю беглый взгляд на мистера Хэмптона. Он все еще лежит неподвижно в кровати, однако теперь широко раскрыл свои оживившиеся глаза. Что ж, лекарство начало действовать. Теперь я буду за ним приглядывать.

Стоило мне выйти в коридор, как у меня звонит телефон. Это из интервенционной радиологии. Врач, который исследовал катетер Кандас с помощью красителя, говорит мне: «С катетером все в полном порядке. На самом деле, она даже не смогла объяснить мне, что с ним было не так». Не знаю, что ему сказать, так как процедуру заказывала не я и помимо сказанного Кандас, а также указанной в предписании общей информации, ничего не знала.

Врач из радиологии не унимается: «Нам пришлось перенести других пациентов, которым действительно была нужна диагностика, да еще и задержались на работе, чтобы провести эту процедуру. Совершенно неуместно заказывать снимок с контрастом для катетера без какой-либо явной проблемы».

Теперь я все поняла. Он недоволен онкологом, заказавшим это обследование, из-за чего пришлось ждать пациентам, которые, возможно, нуждались в нем больше. Мне хочется сказать: «Я что, врач? Разве я заказала это обследование?» Но я решаю промолчать. Какой смысл? Медсестры порой становятся такими посредниками между врачами: они вымещают на нас свое недовольство друг другом, потому что так безопасней.

«Эта пациентка… она очень настойчивая», – говорю я, стараясь быть дипломатичной.

– Да, это я уже понял, – вздыхает он. – Тем не менее в этой процедуре для нее не было необходимости. Ее катетер был в полном порядке, что и подтвердил на прошлой неделе рентген.

– Ей сделали на прошлой неделе рентген, показавший, что катетер работает как надо?

– Ага.

– Этого я не знала. – Повисла неловкая тишина – я снова не знаю, что сказать.

– Так что это обследование не нужно было проводить – во всяком случае не сегодня, когда у нас такая большая очередь других пациентов с реальными проблемами.

– Я вас понимаю, – говорю я, после чего, оставив свой профессионализм в стороне, переключаюсь на простой человеческий разговор: – Послушайте. Мне жаль, что вам пришлось задержаться, мне жаль, что пришлось перенести других пациентов. Это просто одна из тех ситуаций… – Мой голос обрывается. Мне сложно объяснить ему, кто такая Кандас, несколькими банальными фразами.

– Вы не виноваты, – говорит он, сразу же смягчившись. – Просто, понимаете, нам пришлось отложить до завтра обследование, которое было очень важным для другого пациента. Мне не нравится заставлять людей ждать просто так.

– Я понимаю. Тем не менее спасибо, что первым делом приняли ее. Она действительно нуждается в трансплантации клеток, которые должны спасти ей жизнь, – если это хоть как-то может обосновать срочность в проверке катетера.

Тут он заливается смехом. Может быть, он оценил иронию ситуации.

– Удачи вам с ней. Думаю, она вам понадобится.

– И не говорите. – Я вешаю трубку и смотрю на часы. Время проверить основные жизненные показатели мистера Хэмптона, убедиться, что он не задыхается у себя в палате, хотя это маловероятно, если учесть, что его сын сидит рядом.

Внезапно возвращается Эми с бумажным подносом в руках, на котором стоят одинаковые белые стаканчики. «Твой латте», – говорит она, ставит его на мой стол и идет дальше, сверкая своими светлыми локонами под ярким светом больничных ламп.

Я беру стакан и осторожно из него отпиваю. Горячо, но не обжигает. Воздушная молочная пена в сочетании с горьковатым кофе доставляют мне неописуемое вкусовое наслаждение. На часах всего пять вечера. Еще два с половиной часа, прежде чем я смогу с чистой совестью отправиться домой.

10

Вера

У меня есть еще несколько минут, прежде чем нужно будет снова проверять жизненные показатели мистера Хэмптона, и я решаю в очередной раз мысленно пробежаться по своим текущим задачам: Шейле пока обезболивающее понадобиться не должно, Кандас еще на этаж не вернулась, а Ирвина пока не привезли. Я иду дальше по коридору. Мне нужно немного отвлечься, да и у Бет, возможно, появились какие-нибудь новости от дочери.

Повернув за угол к ее рабочей станции, я чуть было в нее не врезаюсь. Смущаюсь, однако она так и светится: «Моя дочь написала мне по электронной почте, и я только что разговаривала с ней по телефону, – говорит она, показывая мне сотовый в правой руке, словно это завоеванный ею трофей. – Знаю, что нам не положено пользоваться своими мобильниками на работе, но это особый случай. – Она улыбается, и от напряжения на ее лице не остается и следа.

На смену моему мысленному образу падающего вертолета, столба черного дыма и душераздирающих криков приходит усталая женщина, бегущая в поднятой лопастями вертолета пыли. Пыль оседает у нее на губах, режет глаза, покрывает волосы, однако она уже на земле и никто не стреляет ей вслед. Она в безопасности.

– Я на седьмом небе от счастья, – признается она.

– Это просто замечательно. – Я так широко улыбаюсь, что у меня начинают болеть скулы. Чудесные новости. У Бет, как и у меня, близняшки, и не думаю, что после гибели одной из сестер вторая смогла когда-либо оправиться. В конце концов, она была с этим человеком вместе буквально с самого рождения.

Я стала медсестрой именно благодаря тому, что у меня родилась двойня, так что я частенько задумываюсь о связи между близнецами и сестринским делом.

Я никогда не ожидала двойни. Никогда. Но в начале беременности живот у меня был больше нормы, и меня страшно рвало, так что мне сделали ранний УЗИ на восьмой неделе. Когда оператор показал мне на экране два маленьких белых светящихся шарика, я почувствовала одновременно благоговейный трепет и сильный страх. Справлюсь ли я? Смогу ли позаботиться сразу о двух новых жизнях?

Тридцать четыре недели спустя они, полностью доношенные, появились на свет – Миранда и София, «удивительная» и «мудрая». Схватки начались в четыре утра. Меня привезли в больницу, где я переоделась в сорочку и встала в ванной, упершись ладонями в стену. Схватки были такими, что, казалось, мой живот разрывается на части изнутри. «Господи, неужели я смогу это пережить», – недоумевала я, однако роды прошли быстро. Всего три часа спустя они уже появились на свет с разницей в четыре минуты: две маленькие лысые головки, две пары глазок и ушек, два мозга, готовые открывать окружающий мир, два бьющихся сердечка.

Я полюбила их всем сердцем, вместе со всеми этими объятиями, полными корзинами грязного белья, невинными улыбками, бессонными ночами и другими двоякими радостями материнства. Во время беременности за мной присматривали акушерки, и после рождения Миранды и Софии я сама захотела стать акушеркой, поменять книги и университетские аудитории на управляемый хаос родильных отделений. Заинтересовавшись акушерством, я пришла в сестринское дело, и когда больше узнала о работе медсестры, то поняла, что нашла свое профессиональное призвание.

Дать начало сразу двум новым жизням в один день – довольно серьезное достижение. Оно дало мне понять, каковы на вкус те метания между жизнью и смертью, из которых состоят будни медсестры.

Возьмем мою подругу Бет. У нее две дочери, близнецы, одна из которых выросла и стала солдатом, чтобы рисковать своей жизнью на чужбине ради неясной цели и призрачной славы. Ее мама работает медсестрой, поддерживая при этом домашний очаг, и вот сегодня днем она слышит голос своей дочери на другом конце провода, в другом полушарии земли, и понимает, что ее маленькая девочка в безопасности, как и ее сестра-близнец. Волны разнеслись по Вселенной – ради таких моментов мы все и живем на этом свете.

– Какие планы сегодня на вечер?

– Знаешь, Тереза, я просто счастлива прямо сейчас, вот в этот самый момент, очень-очень счастлива. Так что я закончу работать, пойду домой и просто буду… счастливой.

Я ее обнимаю. Мне больше нечего к этому добавить.

– Тебе нужно чем-то помочь? У меня теперь такое чувство, будто у меня появился вагон свободного времени, – говорит Бет.

– Нет, пока справляюсь. Может быть, придется вызывать бригаду быстрого реагирования для этого парня, и вот тогда-то мне твоя помощь точно понадобится.

Она удивленно поднимает бровь.

– Что ж, ты знаешь, где меня искать, – говорит она.

Вернувшись к своему компьютеру, я встречаю Дорис – священника, которой писала. На ней кардиган из хлопка с синим узором, под который надета серая рубашка с белым пасторским воротником, а из-за небольшого животика она кажется такой мягкой, что ее хочется потискать. Круглое лицо Дорис обрамлено коротко подстриженными волнистыми каштановыми волосами, глядя на него невольно начинаешь улыбаться. Пресвитерианка? Думаю, она пресвитерианка. В больнице вероисповедание обычно не обсуждается.

– Простите, что так долго. Была на собрании. Нужно было кое-куда сходить, кое с кем встретиться.

Я рассказываю ей про Шейлу, ее сестру и зятя, про перфорацию ее кишечника, а также двадцатипроцентную вероятность смерти. Она с силой вдыхает воздух.

– Они попросили встречи со мной?

Я киваю:

– Угу.

– Хорошо.

Она решительно кивает мне в ответ, и я тут же понимаю, что она вызывает у меня доверие. Не уверена, с кем бы мне хотелось поговорить, знай я, что могу завтра умереть, однако от встречи с Дорис я бы точно отказываться не стала.

Она тихо стучится в палату Шейлы, в то время как я захожу в палату к мистеру Хэмптону.

– Как он?

Ни Трэйс, ни Стивен явно не кипят энтузиазмом. Я регистрирую показатели его жизненно важных функций: меряю тонометром давление, слушаю стетоскопом дыхание, считываю показатели пульсоксиметра, а также термометра. Состояние стабильное. Судя по данным, он даже вполне в порядке. Я смотрю на него, сведя брови домиком и слегка наклонив голову набок.

– Как вы себя чувствуете?

Мистер Хэмптон в ответ лишь пожимает плечами.

– Не беспокоят ли вас трудности с дыханием? Учащенное сердцебиение? Головокружение? – Он отрицательно мотает головой. – Зуд? – Он снова мотает головой. Я наклоняю голову на другой бок, внимательно к нему присматриваясь.

– Ничего странного не замечали? – спрашиваю я у Трэйса и Стивена. Они отрицательно качают головами. Я сжимаю губы и пожимаю плечами: – Прекрасно! Дайте мне знать, если что-то изменится.

Еще через пятнадцать минут надо будет проверить его жизненно важные показатели снова, после чего интервал увеличится до получаса. Я могла бы попросить заняться этим одну из санитарок, однако с этим лекарством и с этим пациентом мне хотелось бы проследить за всем собственноручно. Когда я знаю в точности все, что происходит, это создает иллюзию хоть какого-то контроля над ситуацией.

Я начинаю делать запись в нашей электронной системе учета: пишу о том, как приступила к введению ритуксана, описываю состояние мистера Хэмптона, отмечаю, что вместе с ним в палате его сын. Я пишу ЖПС: жизненные показатели стабильны. После этого ввожу конкретные значения жизненных показателей, указывая рядом точное время их измерения. Сегодня мне повезло: я смогла оценить их в положенное время. В противном случае мне пришлось бы бороться с собственной совестью, чтобы решить, что записать: настоящее время снятия показаний или же тот час, когда я должна была их снять. Это еще одна из ситуаций без выигрыша, в которые то и дело попадают медсестры. Нам не следует врать при составлении отчетности, однако мы не можем находиться в двух местах одновременно, из-за чего порой сталкиваемся с моральной дилеммой. Я переживаю о том, что если начну врать по мелочам при составлении отчетности, то в конечном счете стану нормально относиться к небольшой, безобидной лжи. Мне не хочется брать в привычку подделку отчетности, даже если речь идет о таком, казалось бы, пустяке.

Я заглядываю на вкладку с предписаниями – ничего нового, – перехожу к списку задач и вижу… Я напрочь забыла заполнить электронную форму, подтверждающую, что Дороти вернулась домой.

Я уже прикрепила документы на выписку к ее медкарте, однако бумаг недостаточно – нужно еще заполнить все в электронном виде. Я набираю на клавиатуре коротенькую заметку, подтверждающую, что Дороти покинула больницу в инвалидной коляске, а также, что она «подтвердила понимание» данных ей при выписке инструкций. После этого я заполняю электронную форму на выписку/перевод, отмечая, что она планировала покинуть больницу в личном автомобиле (а не на «Скорой») в сопровождении своего мужа, и направилась домой. Это самый настоящий апофеоз отчетности ПСЗ.

Мой телефон звонит. У Нэнси, старшей медсестры, новая информация по Ирвину. «Скорая» уже выехала, однако она не знает, когда именно. Я смотрю на часы. Уже почти полшестого. Скорее всего, мне придется принимать Ирвина одновременно с отправкой Шейлы в операционную.

Мы держим в руках бесконечность жизни наших пациентов, однако я просто физически не могу держать приходящего Ирвина и уходящую Шейлу одновременно в двух своих руках, хотя, возможно, у меня и не останется другого выбора.

– Есть ли у него жар, боли?

– Я не знаю. Это все, что они мне сказали. Как бы то ни было, у них на пути повсюду работы на дороге, к тому же сейчас самый разгар пробок. Думаю, нет смысла ждать их раньше чем через час.

Она вешает трубку. Я смотрю на телефон. Необязательно быть такой вот бесцеремонной, однако от напоминания про пробки мне стало несколько легче.

Хотя постойте. Нэнси же собиралась уйти пораньше, так ведь? Может быть, ее задержали и она пытается поскорее со всем разделаться, чтобы пойти домой, – досадное, должно быть, чувство. С ней в роли старшей медсестры приходится нелегко, однако я все равно ей капельку сочувствую.

У Ирвина ягодичный абсцесс – «нарыв на заднице». Не будь я озабочена предстоящей операцией Шейлы, со временем проведения которой мы так и не определились, я бы, наверное, рассмеялась. Смешного тут мало, и я уверена, что ему больно, однако именно так сказал бы мой папа. Еще он любил говорить что-нибудь вроде: «Смотри не обделайся». Или уж совсем вульгарное: «Просто подержись за свой стручок», когда ему казалось, будто кто-то ведет себя слишком нетерпеливо.

– Все нормально. Я в порядке! Можете остановиться прямо здесь, – слышу я голос Кандас, возвращающейся из радиологии. Она хочет слезть со своей каталки в коридоре, не дожидаясь, пока сопровождающий санитар довезет ее до палаты. Санитар старше меня – у него седые волосы и очки в толстой оправе. Монотонным голосом он с ней спорит.

– Таковы правила. Я должен вернуть вас в палату. Нельзя слезать в коридоре.

– Останови уже, останови!

Кандас свешивает ноги с каталки, слегка подпрыгнув, чтобы поставить на пол обе ноги.

– Это моя палата. – Она показывает на дверь. – Мы уже приехали, так что я слезаю.

Санитар смотрит на дверь.

– Это ваша палата?

– Да, это моя палата. – Он хмурится и издает какой-то шипящий звук.

– Хорошо. Вот ее медкарта, – он протягивает ее мне.

– Вот, вы снова в своей палате. – Взглянув в последний раз на Кандас, он разворачивается и начинает неторопливо толкать каталку перед собой по коридору.

– Они там внизу были со мной не очень-то милы. Совсем не милы, но теперь я хотя бы знаю наверняка, что катетер в порядке.

– Это хорошо. Я рада. – Я пытаюсь улыбнуться, однако уверена, что получается не очень-то искренне.

– Моей кузине нужно было отвезти своего сына, чтобы забрать его машину из мастерской, однако скоро она вернется. Я же пока что еще тут немного приберусь. – Я и не думаю ей возражать. Я могла бы назвать ее параноиком-гермофобом, однако она не так уж и неправа в своем желании дезинфицировать свою палату. Наверное, мне просто хотелось бы, чтобы она не распространялась об этом так публично.

Пятнадцать минут спустя снова пора снимать жизненные показатели мистера Хэмптона. На этот раз он уже не лежит, свернувшись калачиком в уголке кровати, а уверенно в ней сидит. Его щеки порозовели, и это не просто прилив крови из-за реакции организма на препарат – это самый настоящий здоровый розовый цвет лица. Я спрашиваю Трэйса, не они ли это усадили мистера Хэмптона.

– Нет, он сам уселся всего несколько минут назад.

Хммм. Не уверена, какой из этого мне следует сделать вывод. Уровень насыщения тканей кислородом также у него держится на ста процентах без каких-либо колебаний, так что, возможно, кислород ему уже и вовсе не нужен и он сможет спокойно дышать комнатным воздухом.

– Давайте отключим его от кислорода и посмотрим, как он справится без него.

Мистер Хэмптон одобрительно кивает головой. Я уменьшаю подачу кислорода до нуля, после чего достаю из ноздрей мистера Хэмптона назальные канюли и снимаю их у него с головы. Он следит за моими манипуляциями, в то время как я вешаю теперь уже отсоединенную кислородную трубку на стену.

Стивен рассказывает об их совместной поездке, и мистер Хэмптон внимательно его слушает.

Я слежу за уровнем насыщения его крови кислородом, чтобы понять, насколько ему хватает комнатного воздуха. К пульсоксиметрам с их скоростью работы и чувствительностью, как и ко всему хорошему, быстро привыкаешь: двузначное число моментально дает понять, хорошо все или плохо. Теперь, без подачи дополнительного кислорода, показатель насыщения у мистера Хэмптона колеблется между 97 и 99 процентами. Ничего себе. Это же норма для здорового человека. В компьютере я пытаюсь найти данные о предыдущих показателях, однако он поступил к нам только вчера в середине дня и его почти сразу же подключили к кислороду, так что от них толку мало.

– А дома он тоже на кислороде? – спрашиваю я Трэйса.

– Нет, что вы. Никогда не было такой необходимости.

Я удивленно хмурю лоб.

– А вы не знаете, случайно, почему они вообще подсоединили его к кислороду здесь?

– У него были трудности с дыханием, – объясняет мне Трэйс. – Он жаловался, что никак не может надышаться. – Он возвращается к истории про их совместный отдых, продолжая рассказывать про то, как им пришлось переносить по суше каноэ, в котором они сплавлялись. Он активно жестикулирует обеими руками, не забывая периодически ловить глазами мой взгляд, чтобы я тоже чувствовала себя участником беседы.

– Да, пришлось на славу потрудиться, – говорит, посмеиваясь, мистер Хэмптон. От неожиданности я даже вздрогнула. Он все понимает. Он говорит! Он смеется!

Трэйс и Стивен смеются вместе с ним, и тут я понимаю, что мистер Хэмптон – это не дряхлый старичок, кому пришла пора умирать. Он бодрый и энергичный мужчина за семьдесят, которому последние несколько дней было попросту не по себе.

Я никак не могу взять в толк, что происходит. Ритуксан не может действовать так быстро, а если и действует, то обычно вызывает серьезные проблемы. Могло ли дело быть в тех лекарствах, которые ему дали перед этим? Парацетамол, бенадрил, стероиды внутривенно – может быть, они были всему объяснением? Может, и так, однако я давала эти лекарства в таком сочетании многим людям, и после этого они ни разу столь чудесным образом не шли на поправку.

Я снова считываю его жизненные показатели – они идеальны. Он сам вытягивает руку, чтобы я надела на нее манжету манометра, улыбается, когда я подсовываю ему под язык термометр. Я в совершенном недоумении. У меня нет никаких объяснений этим невероятным переменам.

«Я скоро вернусь», – говорю я им. Трэйс безмолвно шевелит губами: «Спасибо». Стивен наклоняется в своем кресле вперед. «…Мне не нужно обогнать медведя», – говорит он, и Трэйс смеется над этим старым анекдотом. Мистер Хэмптон ложится обратно в кровать. Ему дышится совершенно легко и непринужденно. Уходя, я тихонько закрываю за собой дверь.

Лично я не особо верю в чудеса, однако всегда рада подобным приятным неожиданностям, будь то в больнице или повседневной жизни. Приятно думать, что любовь родных или друзей способна привести к выздоровлению, которое наука объяснить не в силах. Лиз Тилберис, главный редактор журнала Harper’s Bazaar, болела раком яичников, и в своих мемуарах под названием «Нет времени умирать» она рассказывает, как после звонка принцессы Дианы уровень ее тромбоцитов подскочил настолько, что она смогла покинуть больницу и провести выходные рядом с пляжем в Хэмптоне. «Я убеждена, что только благодаря принцессе я смогла вырваться из больницы, и никто не в силах меня в этом переубедить», – пишет она. Принцесса Диана позвонила, и концентрация тромбоцитов в крови Лиз Тилберис выросла.

Мистер Хэмптон нуждался в кислороде и был явно дезориентирован, пока не приехал его сын, и они не стали обмениваться воспоминаниями и шутками о своих былых совместных путешествиях. Мой рациональный разум отказывается верить в то, что можно вот так вот легко пойти на поправку, однако в больнице частенько случаются подобные истории, и не важно, действительно ли пациентов на ноги ставит любовь близких, или же это банальное совпадение.

Выйдя в коридор, я вижу ожидающую меня Дорис, священника.

– Мы помолились на случай, если она не выживет.

Я хмурюсь – звучит довольно-таки печально.

– Да нет, все без лишнего драматизма, – говорит она, а затем добавляет: – Я только что встречалась с мистером Томпсоном, и все прошло хорошо. – Вот почему она мне нравится: она одновременно и набожная, и приземленная. Дорис словно научилась подстраиваться со своей верой к каждой конкретной ситуации, при этом никогда не предавая своих религиозных взглядов. Мне по душе подобная гибкость.

– Им повезло, что их медсестра заботится не только о здоровье их тела, но и духа, – говорит она мне на прощание.

Прежде я никогда об этом не задумывалась, и мне приятно слышать такие слова. Вместе с тем вся правда в том, что они сами попросили позвать священника, так что я им его привела, как поступила бы и любая другая медсестра. В этом и заключается наша работа. Как-то раз одному заскучавшему пациенту я принесла по его просьбе газету. Однажды, в вечернюю смену, я чуть ли не рыдала от отчаяния, потому что не смогла достать джем для умирающего пациента, который грыз сухой тост. Другая медсестра на нашем этаже регулярно приносит с собой фруктовые хлопья для завтрака пациенту, который отказывается есть что-либо другое.

– Нужно бежать, – говорит Дороти, направляясь по коридору к своему очередному пациенту. Я смотрю вслед ее бодрой походке и думаю о том, что, возможно, стоило ее попросить помолиться и за меня.

В коридоре появляется одна из наших лаборантов.

– Я пришла, чтобы взять кровь у Филдс, – говорит она, подкатывая свою металлическую тележку с пробирками, жгутами, иголками и бирками.

– Что тут у нас?

Она протягивает мне три пробирки с бирками, чтобы подобрать Шейле кровь из нашего банка на случай, если во время операции понадобится переливание. По правилам две пробирки нужно заполнить сразу, а для третьей взять кровь только полчаса спустя. Если группа крови во всех трех пробирках окажется одинаковой и правильно промаркированной, то это будет гарантией того, что никто ничего не напутал.

Полагаю, все дело в том, что однажды кто-то (лаборант? медсестра?) допустил ошибку: отправил на определение группы крови пробирку, на которой была указана фамилия другого пациента. Как результат, были написаны неправильные данные, что является довольно-таки серьезным просчетом, потому что при переливании пациенту крови не той группы у него могут возникнуть тяжелые последствия для здоровья.

Конечно, эта дополнительная «третья пробирка» и могла бы стать надежной защитой от подобных ошибок, однако проблема в том, что такой метод ужасно непрактичен. Лаборанты бегают по всей больнице, и у них нет времени дважды приходить брать кровь у каждого пациента с интервалом в полчаса. Таким образом, все три пробирки заполняются кровью одновременно, и одна из них попросту отправляется в лабораторию позже других. Эта пробирка и становится той самой «третьей пробиркой», хотя кровь для нее была взята вместе с кровью и для остальных двух пробирок, так что она никоим образом не гарантирует точность определения группы крови.

Поэтому лаборантка принимается мне объяснять виноватым голосом: «Эмм, только я сразу возьму кровь для всех трех пробирок. Я ну никак не смогу вернуться к вам на этаж через полчаса».

На металлическом планшете в ее тележке я вижу полностью заполненный фамилиями пациентов и их группами крови верхний листок.

– Просто пошли мне эту третью пробирку через какое-то время. Мы так всегда делаем.

Я киваю. Вот так вот мы и выполняем новое правило, а это лишь один из примеров вынужденных хитростей больничного персонала. Кроме того, у нас и без того существуют определенные процедуры, при соблюдении которых никаких ошибок в маркировке пробирок с кровью не возникало бы и в помине. Так, например, согласно существующим правилам, сразу два человека должны проверить фамилию пациента и его идентификационный номер на бирках из лаборатории. Кроме того, нам, по идее, полагается собственноручно наклеивать эти проверенные бирки на пробирки с кровью прямо в палате пациента. Благодаря этим двум простым шагам ошибиться при маркировке пробирок с кровью практически невозможно. Введение дополнительного правила вряд ли будет способствовать увеличению скрупулезности медперсонала, который либо в силу нехватки времени, либо собственной безалаберности не считает нужным выполнять все необходимые проверки, однако именно так больницы решают проблемы, когда возникает какая-либо ошибка.

Лаборантка заходит в палату к Шейле, чтобы взять у нее кровь, и я иду следом за ней. Включается свет, и все трое – Шейла, ее сестра и зять – начинают дружно моргать и щуриться от столь неожиданной иллюминации.

– Я пришла, чтобы взять у вас кровь, – деловым тоном объявляет она. – Давайте посмотрим, что тут у нас. – Она наклоняется к Шейле, берет ее правую руку, а затем проводит по ней пальцами. – Вот эта подойдет. – Схватив жгут со своей тележки, она слегка обматывает его вокруг руки. Я вижу, как на сгибе ее локтя выпячивается венка.

Я беру Шейлу за левое запястье, чтобы прочитать ее идентификационный номер. «Простите за беспокойство, – тихонько говорю я. – Как с болью?» Она качает головой и закрывает глаза.

– Начинайте, – говорит лаборантка. Она пристально изучает бирки для пробирок, в то время как я вслух зачитываю фамилию Шейлы и ее учетный номер пациента, указанные на браслете.

– Все сходится. – Она быстренько записывает на бирках свои инициалы и время, после чего передает их мне, чтобы я сделала то же самое.

– Нам нужно перепроверить ее группу крови перед операцией, – объясняю я, в то время как лаборантка расставляет пробирки и распаковывает иглу. Сестра Шейлы одобрительно кивает головой.

– Я вас оставлю, – говорю я с вымученной улыбкой лаборантке, которая вводит иглу Шейле в вену. Та плотно зажмуривается, после чего громко выдыхает.

– Держитесь, мисс Филдс, мне нужно наполнить три пробирки, – слышу я слова лаборантки перед уходом.

Выйдя в коридор, я смотрю на время на экране своего компьютера: десять минут седьмого. До конца смены осталось от полутора до двух часов, в зависимости от того, как много у меня уйдет времени, чтобы все доделать. Я справлюсь.

Изрядное количество исследований показали, что работающие по 12 часов медсестры представляют для пациентов дополнительную опасность, да и сами быстрее выгорают на работе.

Мне нравится присматривать за своими пациентами целый день, с утра до вечера, однако рабочий день получается слишком уж длинным, и я не уверена, сколько лет смогу продолжать вкалывать в таком же ритме. Я также не уверена, идет ли моим пациентам на пользу то, что за ними двенадцать часов подряд ухаживает одна и та же медсестра – может быть, им было бы лучше, если бы каждые восемь часов приходила новая, полная сил.

Мимо меня проезжает тележка из столовой, и я чувствую запах еды. К счастью, он довольно пресный, так что аппетит у меня не просыпается. Разносчица останавливается, достает подносы и заносит ужин сначала мистеру Хэмптону, потом Кандас, в то время как я проверяю на компьютере, не появились ли новые предписания. Тридцать отдельных указаний для Кандас. Должно быть, их ввел клинический ординатор онкологии, Юн Сан, – здесь все, что ей нужно перед процедурой трансплантации. Я закрываю глаза.

Звонит телефон, но я не отвечаю. Один раз. Два. Три. Четвертый звонок. «Ти, чем это ты так там занята, что не берешь трубку?»

Это администратор, и уже второй раз за день меня раздражает ее дружелюбная навязчивость. В этот момент мне не до ее безудержной жизнерадостности.

– Ти, скажи честно. Ты была в туалете?

– Ага. Я уронила телефон в унитаз и целую минуту потом его вылавливала.

Она фыркает в трубку.

– Палата для Ирвина готова? Я должна была позвонить и узнать.

Я заглядываю в палату, где до этого была Дороти.

– Кажется, готова.

– Кажется? Слушай, Ти, после Кандас Мур с ее шторкой для душа лучше бы тебе зайти и убедиться, что там чисто.

Ага, значит, теперь мы еще должны выполнять и обязанности уборщиц. Я захожу в палату и пальцем протираю алюминиевый кронштейн на стене, к которому крепятся кислородная трубка и отсос. Пыли нет. Я заглядываю под кровать – пол блестит чистотой и никаких напичканных бактериями шариков из ворса.

– Чисто.

– Отлично.

Все бы на свете отдала ради минуты в полной тишине – никаких звонков, никаких вызовов.

Над дверью Шейлы загорается световой сигнал, и я смотрю в журнал учета, чтобы понять, не пора ли ей давать обезболивающее. Давно пора. Вполне вероятно, что ей уже было больно, когда я была в палате вместе с лаборанткой, просто она решила мне об этом не говорить. Кроме того, она переживает, что может умереть, если и не сегодня, то в ближайшее время, а тут в нее еще и тычут иглой.

Я снова в деле. Развернувшись, направляюсь к ней в палату, открываю дверь и тянусь к кнопке, чтобы отключить сигнал вызова. «Нужен еще дилаудид?» – отчетливо спрашиваю я ее ровным голосом.

Для этого, собственно, я здесь и нахожусь.

11

Новые поступления

Проделав стандартную процедуру – введя код доступа, код пациента и препарата, а также подтвердив все это, – я получаю на руки дилаудид. Проверяю указанную на ампуле концентрацию еще один раз, набираю препарат в шприц и разбавляю его десятью миллилитрами физраствора. Проверяю получившийся объем. Бросаю использованную стеклянную ампулу в специальный контейнер для игл и стекла, встроенный в мою рабочую станцию. Когда я училась на медсестру, нам рассказывали, что наркоманы порой выгребают пустые ампулы из мусора, чтобы заполучить оставшиеся на стенках капли. Понятия не имею, правда это или нет, однако с пустыми ампулами из-под наркотических препаратов я обращаюсь, словно с контрабандой.

Возвращаюсь в палату к Шейле. Лаборантка уже заканчивает брать у нее кровь и тайком протягивает мне «третью ампулу».

– Я прямо сейчас отправлю их в лабораторию, – говорит она нарочито громко, демонстрируя мне две другие пробирки.

Сестра Шейлы ненадолго поднимает на меня глаза, после чего продолжает пялиться в пол. Глаза Шейлы закрыты, а ее губы плотно сжаты от боли. Взяв ее за левую руку, я ввожу ей в капельницу дилаудид, а следом – шприц с физраствором.

– Что же ты мне не сказала, что тебе больно? – спрашиваю я.

– Сначала все было в порядке, – говорит она, крепко зажмурив глаза, – как вдруг, – она хватает ртом воздух, – боль резко усилилась.

Она открывает глаза и смотрит на меня с виноватым видом:

– Мне нужно пописать.

– Разумеется. Не могла бы ты перекатиться в мою сторону, к этому краю кровати? Так тебе меньше нужно будет пройти. – Она кивает, а затем осторожно перекатывается влево. Распахнув глаза, она тут же их закрывает. Пыхтит.

Я не стала просить ее оценить свою боль по шкале от одного до десяти, считая, что десять – это «самая ужасная боль на свете».

Некоторые люди – и Шейла, судя по всему, одна из них – будут, наверное, даже с разрубленной пополам рукой говорить, обливаясь потом, «шесть», изо всех сил стараясь, чтобы их голос звучал при этом нормально. Такие пациенты обычно просят обезболивающее, только когда боль становится невыносимой, потому что им кажется, будто их боль никогда не станет достаточно сильной для того, чтобы возникла необходимость с ней бороться.

Хотя я и объяснила Шейле физиологические причины, по которым боль лучше предупреждать, мне следовало догадаться, что она может и не прислушаться к моим рекомендациям. С такими пациентами лучше держать ухо востро – следить за выражениями их лиц, наблюдать, как они двигаются и двигаются ли вообще. Лицо обычно не может скрыть боли, однако порой нужно присматриваться повнимательней, и сегодня я этого не сделала. Стоицизм Шейлы оказался слишком убедительным – я поверила, что ей хватит меньше лекарств, чем нужно было на самом деле. Проблема только в том, что пострадала от этого не я – она сделала хуже самой себе.

Боль – ужасная штука. Она приносит страдания. Лучше всего справляются с болью наркотики, однако они неизбежно несут налет позора – даже здесь, в больнице. Некоторые из здешних медработников с особым презрением относятся к наркоманам, возможно от того, что мы все слышали рассказы про манипулирующих врачами торчков: про пациентов, которые, желая заполучить дозу, притворялись, будто им больно. На пациентов с хроническими болями часто навешивают такой ярлык. Больных серповидно-клеточной анемией, чья жизнь наполнена болью, а в самые пики болезни облегчение приносят лишь обильные дозы опиатов, порой принимают за банальных торчков. Ненавидим ли мы, работники здравоохранения, саму потребность в наркотиках у людей из-за высокой вероятности злоупотребления ими, или же у нас столь сильное возмущение вызывает сама боль? Мы не можем ее увидеть, потрогать, проверить, дать ей какую-то объективную оценку. Нас учили, что «боль такая, какой ее описывает пациент», однако когда мы не доверяем своим пациентам, то можем не придать их боли должного значения. Люди, лишенные чувства боли с рождения – это очень редкое отклонение, называемое врожденной сенсорной полинейропатией, – подвержены постоянной опасности. Когда нам больно, то нервы нашего организма усердно пытаются дать нам понять, что с нашим организмом что-то совсем не так. Сегодня я не смогла в полной мере оценить тяжесть боли Шейлы.

– Думаете, вы сможете встать, чтобы пойти в туалет? Позвольте мне вам помочь. – Только я начинаю тянуться к руке Шейлы, как у меня звонит телефон.

– Это операционная. Мы готовы принять вашу пациентку Филдс.

– Ох. – Я смотрю на часы: – Что-то вы рано. – Я не хотела, чтобы это прозвучало как обвинение, однако именно так и получилось.

– У нас была отмена. И они хотели прооперировать эту пациентку как можно скорее.

Это хорошие новости для Шейлы, однако я с ней еще не закончила. Ей нужно пописать, да и я еще не все бумаги заполнила.

– Это из операционной, – сообщаю я ей и ее родным, вешая трубку. – Они готовы ее принять.

– Готовы? Но ведь еще рано, – говорит ее сестра.

– Им удалось высвободить для нее время. Так что мне нужно поскорее разобраться со всеми бумагами, но сначала она сходит в туалет. – Я улыбаюсь Шейле, чьи глаза превратились в узкие щелочки.

– Нет, мы сами отведем ее в туалет, – говорит ее сестра. – Вы же идите и все подготовьте. – Она встает, а вслед за ней встает и ее муж.

– Вы уверены, что справитесь?

– Без проблем. У нас все получится. Ей просто нужно отправиться в операционную.

Я киваю. «Если понадоблюсь, вызывайте меня». Вернувшись к своему компьютеру, я вывожу на экран бланк, который мы заполняем обычно перед операцией. Снова ставить галочки и кликать мышкой.

Какие у пациента показатели жизненных функций? Есть ли у него аллергия? Есть ли история болезни, а также данные об осмотрах за последние три дня, и прикреплены ли они к ее медкарте? Были ли вещи пациента сложены в надежном месте? Последний вопрос кажется не таким уж и важным. В конце концов, Шейла может умереть прямо на операционном столе. Неужели так важно, что потом станет с ее одеждой? Даже посреди катастрофы не следует забывать о самых заурядных деталях. Это служит мне напоминанием о том, что жизнь продолжается, несмотря ни на что.

Один из самых странных случаев, произошедших со мной в больнице, также был связан с вещами пациента – вернее, с одной очень и очень личной вещью. В восемь утра, в самом начале смены я зашла в палату к пациентке – до этого момента я ни разу не встречалась ни с ней, ни с ее родными. Худая высокая женщина с очень короткой стрижкой протянула мне контейнер для зубных протезов с пластиковой крышкой на нем со словами: «Это не ее зубы!»

В больнице я всегда стараюсь сохранять терпение, однако порой все равно выхожу из себя, когда мне хамят, и это был один из таких случаев. Я нахмурила брови. «Это не ее зубы!» – повторила женщина, тыкая в меня контейнером для зубных протезов.

– Простите?

– Ее отправили вниз на КТ, а потом она вернулась в свою палату, и это не ее зубы!

Она повторила это уже в третий раз.

– А вы, простите, кто?

– Ее дочь.

Тут заговорила стоявшая с ней женщина, более плотная и не такая высокая: «Я тоже ее дочь, и это определенно не ее зубы!» Сразу после этого пришли с обходом врачи – их было шестеро. Я мало что узнала из отчета, однако, как только врачи начали обсуждать между собой пациента, стало ясно, что этой женщине за восемьдесят осталось недолго. Кроме того, она была в полубессознательном состоянии.

Так что я решила отложить мысли о ее зубных протезах подальше. Они вряд ли ей еще понадобятся. После этого я стала заниматься своими привычными делами, которых, по правде говоря, в тот день оказалось несколько больше, чем обычно: телефон не переставая звонил, то и дело возникали недопонимания, на разрешение которых уходило немало времени, я давала пациентам лекарства и, если уж быть совсем честной, занималась жизнями людей, которых еще можно было спасти.

Позже в тот день дочь умирающей пациентки разыскала меня, чтобы подробно описать, чем вставная челюсть в контейнере отличалась от протеза, который носила ее мать. Клыки были слишком длинными, а резцы слишком короткими – ну, или наоборот, я уже точно не помню. Я позвонила в кабинет компьютерной томографии и спросила, не забывал ли у них кто-нибудь вставную челюсть. Они отреагировали на этот вопрос так, словно я была сумасшедшей. Кроме того, этой пациентке томографию делали за день до этого, и персонал сегодня полностью сменился. Никто из присутствовавших тогда не видел пациентку, которой делали КТ в предыдущий день. Узнав об этом и поразмыслив над ситуацией, я задумалась о том, почему про перепутанные зубные протезы не спросили у дежурившей ночью медсестры. Возможно, к тому времени, когда пациентка вернулась к себе в палату после томографии, ее родные уже уехали домой.

Наконец, ближе к концу дежурства, у меня появилась возможность поговорить со старшей медсестрой смены, которая специально просила нас держать ее в курсе любых возникающих проблем. Она, в свою очередь, поговорила с главной медсестрой, ответственной за всю больницу. Ее рассуждения не помогли нам найти зубы, однако были довольно рациональными: «Ничего не понимаю, – сказала она. – У нас что, в отделении КТ стоит полка, где пациенты оставляют свои вставные зубы перед процедурой, которые персонал потом иногда путает местами и возвращает им чьи-то чужие?» В отделении КТ не имели ни малейшего понятия, как пациент мог вернуться к себе на этаж после снимка с чужой вставной челюстью. Зачем пациенту вообще могло понадобиться вынимать челюсть перед снимком? Более того, зачем вообще умирающему пациенту понадобилась КТ?

Я махнула рукой. Я сдалась. Я ушла домой. Моя смена закончилась, однако, когда я вспоминаю об этом случае теперь, мне стыдно из-за того, что я просто ушла, не разобравшись с проблемой. С другой стороны, однако, мне нечего было сказать этим женщинам по поводу зубного протеза их матери. Надеюсь, из-за нашего столь беззаботного отношения к зубным протезам ее дочери не решили, будто мы в целом наплевательски относились к их матери, в том числе и когда составляли сообщенный им мрачный прогноз. Медперсоналу больницы не до зубных протезов, когда у пациента нет практически никаких шансов выжить, однако его родные могут воспринимать подобные ситуации совершенно в другом ключе: если мы не в состоянии проследить за какими-то зубными протезами, то как вообще нам можно доверять здоровье человека?

Может быть и так, что они уцепились за вставную челюсть их матери, как за некий символ ее жизни. Это довольно распространенная реакция на известие о скорой гибели любимого человека. Боль, злость и скорбь фокусируются, подобно солнечным лучам в лупе, на какой-то совершенно неважной мелочи. «Это не ее зубы!» Жизни двух дочерей сконцентрировались на содержимом одного дешевого пластикового футляра для зубных протезов. Смерть матери – это тяжелейшая, безвозвратная утрата.

Я внимательно заполняю документ для Шейлы. Нет, у нее нет зубных протезов. Да, у нее есть очки, и она оставит их своей сестре. Нет, у нее нет ценных вещей, которые нужно было бы положить под замок. Да, ее сестра позаботится об ее одежде.

Наши пациенты подобны беженцам, гонимым с этажа на этаж, из палаты в палату с минимум пожитков. Я заканчиваю заполнять электронный документ и сохраняю его, после чего смотрю на часы: показатели жизнедеятельности! Совсем позабыла. Пулей в палату к мистеру Хэмптону: манжета тонометра, термометр, монитор пульсоксиметра. Он в норме – лучше просто некуда – и вместе с Трэйсом и Стивеном они продолжают свою оживленную беседу, на этот раз о ловле рыбы нахлыстом. Лично для меня рыбалка – самое скучное занятие на свете, однако они с таким энтузиазмом о ней говорят, что даже у меня появляется желание попробовать – вдруг это на самом деле так весело? Их необузданная энергия словно подпитывает меня, подобно тому как она, казалось бы, оживила мистера Хэмптона.

Я проверяю время на экране компьютера и понимаю, что опоздала с измерением на десять минут. Я вступаю сама с собой в привычные дебаты насчет того, записать ли мне нужное или фактическое время снятия показания, и в итоге записываю фактическое время.

«Он в порядке», – говорю я, внимательно изучив инфузионный насос капельницы и пластиковые трубки. Они прерывают свою беседу, чтобы вникнуть в сказанное мной, после чего возвращаются к своим забавным историям. Их самодостаточность меня вполне устраивает. Когда пациент так неожиданно идет на поправку, я только радуюсь тому, что никто во мне не нуждается.

Дверь в палату Кандас открыта, и стоило мне выйти в коридор, как она тут же кричит: «Вот ты где! Мне нужно кое-что спросить».

Черт бы ее побрал. Что ж, мне никак от нее не улизнуть, так что я захожу в палату, закрывая за собой дверь.

– Так что это был за врач, что приходил до этого? Какой-то там Юн, что ли?

Она имеет в виду Юн Сана, клинического ординатора онкологии. Я объясняю ей, что этот врач проходит стажировку в онкологии и вместе с ее лечащим врачом-онкологом из больницы они и будут проводить трансплантацию.

– То есть моего обычного врача здесь не будет даже во время процедуры?

– Не-е-е-т, – с неохотой признаюсь я ей. Пускай наш амбулаторный онкологический центр и находится буквально через дорогу от больницы, тот врач, к которому пациент приписан в нем – порой на протяжении многих месяцев и даже лет, – вовсе не обязательно участвует в медицинском уходе за этим больным после госпитализации. Лечащий врач стационарного пациента должен держать онколога пациента в курсе, однако если этому онкологу не назначено проводить обход для этого пациента в больнице, то он редко когда видится с ним во время его пребывания в больнице.

Так обычно все устроено в клиниках, и главная идея в том, чтобы максимально эффективно использовать врачебное время, однако пациентам подобный подход по понятным причинам не по душе. Им хочется, чтобы их наблюдал врач, который лучше всего знаком с их историей болезни.

В своей книге «Как думают врачи» Джером Групмэн пишет, что наличие индивидуального врача во многом определяет успешность лечения больных раком. Может быть и так, а может быть, и нет, однако если это действительно так, то почему тогда в клиниках все устроено именно таким образом: почему пациентов разлучают с их врачом в самые непростые моменты? Если так важно, чтобы пациентом занимался какой-то конкретный врач, то почему мы довольствуемся отчетами толком ничего не знающих о нем резидентов, клинических ординаторов или других врачей в столь критические моменты их лечения?

Кандас знает, как все устроено, однако делает вид, будто не в курсе общепринятого распорядка. Что ж, ее дело. Пациентам непросто, когда они видят «своего» врача во время обхода, однако тот даже не заходит к ним поздороваться. К тому же у меня нет достаточно убедительного объяснения того, почему именно в больнице принято так делать. Больным людям нет дела до эффективности обучающего процесса – им всего лишь хочется, чтобы за ними присматривал человек, которого они знают, которому доверяют.

– Этот парень толком не знает моей истории болезни. Я не хочу, чтобы за меня отвечал врач, не разбирающийся в плане моего лечения.

– Вы и не должны, Кандас. – Юн Сан здесь только учится быть онкологом, однако для Кандас трансплантация клеток – и без того пугающая процедура. Ей и так есть о чем переживать, помимо обрывочных знаний врача о своем пациенте. – Я сообщу куда надо. Может быть, получится поменять его на другого клинического ординатора онкологии, который лучше ознакомлен с вашим случаем. Я попытаюсь сделать все, что в моих силах.

– Договорились, – говорит она, решительно кивая головой. – Спасибо вам.

– Пожалуйста. – В эту секунду я ей восхищаюсь. Она готова открыто жаловаться о том, насчет чего многие пациенты предпочитают промолчать, хотя это беспокоит их не меньше ее. Я мысленно добавляю эту просьбу в список своих дел.

Покинув палату Кандас, я натыкаюсь на сопровождающую санитарку, протянувшую мне медкарту Шейлы, чтобы привлечь мое внимание. На этот раз пришла уже другая – молодая женщина с убранными в пушистый хвост длинными каштановыми волосами и ярко накрашенными глазами. Она мне нравится своим дружелюбием и терпением, столь не свойственными санитарам операционной. Обычно из-за чрезмерно плотного графика им попросту не до этого.

– Она ходит? – спрашивает она, мотнув головой в сторону двери в палату Шейлы.

– Да, но только медленно.

– Мне зайти с каталкой в палату?

– Нет, это необязательно. Я пойду и приведу ее.

Не совсем уверена, чем обусловлено такое мое решение. Проще не завозить каталку в палату, однако, оставив ее в коридоре, я усложнила процесс транспортировки для Шейлы. Вместе с тем мне кажется, что если ей удастся самостоятельно выйти из палаты, то это придаст ей дополнительной решительности. Операция, которую ей сегодня проведут, спасет ее жизнь, и я верю, что если она сама дойдет до каталки, то это поможет ей выйти из больницы несколько недель спустя, когда мы окончательно поставим ее на ноги.

У подобного мышления есть свое название: безумие. Это совершенно иррационально. «Если бы да кабы, то во рту росли б грибы», – говаривала моя мама. Что ж, ну и ладно. Попытка не пытка. Как только Шейлу заберут, я больше ничем не смогу ей помочь. Я не буду рядом, чтобы объяснить ей ошибку в диагностике, держать ее за руку и вытирать лоб, либо говорить: «Пожалуйста, пожалуйста, будьте с ней поосторожней». Я доверяю людям, с которыми работаю, но ведь они не я.

Я открываю дверь в палату Шейлы. Пришла пора отпустить ее в «вольное плавание».

«Они о тебе позаботятся. Ты в надежных руках». – Мне следует попрощаться с ней уверенным голосом и пожелать удачи.

Шейла сидит в кровати, а сестра с зятем стоят по бокам от нее. Она тяжело дышит и щурит глаза, словно стараясь справиться с болью. Похоже, от последней дозы дилаудида толку было мало.

– Если вам так больно ходить, мы можем подвезти каталку поближе, – предлагаю я.

Шейла отрицательно качает головой и медленно встает с кровати. Зажмурив глаза, она слегка нагибается вперед, а затем выпрямляется. Сестра берет ее под одну руку, зять – под другую. Я иду перед ними, держа в руках инфузомат и выставив одну руку в ее сторону, чтобы поймать, если она оступится и вдруг начнет падать.

Мы передвигаемся очень медленно. До двери, пожалуй, немногим большим метра, и еще столько же от двери до каталки. Время тянется бесконечно. С каждым сделанным шагом Шейла сдавленно ахает от боли.

Другая медсестра позвала бы санитарку, настояла на том, чтобы она зашла в палату. Но только не я. Может быть, это вовсе никакая не глупость и не предубеждения, и я попросту верю в то, что человеку важно чувствовать, что все нормально.

Наиболее отчетливо я осознала это, когда одиннадцатого сентября 2001 года в Нью-Йорке пали башни-близнецы торгового центра. Мы жили тогда в Принстоне, штат Нью-Джерси, – достаточно близко, чтобы почувствовать всю реальность происходящего. Нашим дочкам тогда было всего два с половиной, сыну – пять. Я была в принстонской библиотеке и готовилась к занятиям по микробиологии, на которые ходила в качестве подготовки к поступлению в колледж на медсестру. Нам нужно было написать небольшой доклад про лихорадку Западного Нила.

Я читала статьи и делала записи, как вдруг увидела в коридоре кучку людей, столпившихся вокруг телевизора. Заинтригованная, я пошла узнать, в чем же дело. «В башни врезался самолет», – сказала одна из библиотекарш тихим и напряженным голосом – казалось, она слишком сильно разнервничалась. Я ничего не понимала. Наверное, небольшой частный самолет сбился с курса. Странно. Понятно, что пассажирам не повезло, но помимо них вряд ли кто-то пострадал.

А затем по телевизору я увидела, как упала первая башня – сто десять этажей рухнули в огромную груду объятого огнем цемента, подняв ядовитую пыль. Вскоре та же участь постигла и вторую башню. Если верить моим воспоминаниям, то башни рухнули с интервалом всего в несколько минут, однако южная башня упала в 9.58, а северная – лишь в 10.28, полчаса спустя. После этого я вернулась к изучению литературы и выписала всю необходимую мне информацию, при этом рассуждая: «Все еще не скоро будет снова казаться нормальным – так что еще одна небольшая порция нормальной жизни напоследок мне не помешает».

Разумеется, я не могла быть уверена в том, что Шейла тоже предпочитала побыть нормальной вместо того, чтобы каталка оказалась прямо у ее кровати. Она настолько стойко все переносит, что вряд ли бы призналась, что не может идти, особенно после того, как я сама предложила ей дойти до каталки. Хммм. Не причинила ли я своим желанием помочь почувствовать себя непобедимой бессмысленную боль? Этого мне не узнать никогда.

Шейла наконец доходит до каталки, однако та оказывается слишком высокой для нее, и высота никак не регулируется. Что за гений создавал эти каталки? Шейла, конечно, не высокая, но и не коротышка. «Я схожу за ступенькой», – говорит санитарка, в спешке куда-то убегая, в то время как Шейла стоит, прислонившись спиной к каталке. Она медленно вдыхает и с силой выдыхает воздух. Она не обливается потом, так что эта «прогулка» не так уж ее и вымотала.

Санитарка быстро возвращается.

– Вот, держи! – говорит она, поставив на пол позади ног Шейлы небольшую скамеечку высотой в одну ступеньку, после чего слегка отодвигает назад каталку, чтобы у пациентки было больше пространства для маневров. Щелкнув фиксатором, она стабилизирует каталку на месте. Мы вчетвером помогаем Шейле на нее забраться. Сестра Шейлы берет ее за одну руку, зять – за другую. Я беру ее под мышки и тянусь вперед, в то время как санитарка ждет по другую сторону каталки, готовясь помочь. Я отсчитываю вслух: «Раз, два, три» – прямо как в фильмах, – и мы поднимаем Шейлу, только вот в реальности круто выглядеть со стороны недостаточно, и нам приходится по-настоящему поднапрячься.

Все получается, и Шейла оказывается на каталке. Плотно зажмурив глаза, она протяжно стонет.

– Теперь давай тебя уложим, – говорю я ей, следя за тем, чтобы она не запуталась в трубках капельницы. Не самый удачный момент, чтобы они отсоединились от ее руки.

Я помогаю ей опустить спину с одной стороны, ее зять – с другой, в то время как сестра Шейлы поднимает ноги. Мы кладем ее на спину, она вздыхает и открывает глаза. «Так лучше?» Шейла пожимает плечами.

Я внимательно на нее смотрю. Вот он, момент расставания, – я передаю ее в руки другим врачам. Последним знакомым лицом кого-то из персонала больницы, которое она увидит перед операцией, будет мое, и мне хочется, чтобы она запомнила его спокойным и уверенным.

– Я просто не могу тебя не обнять, – говорю я.

– И поцеловать, – удивляет она меня. Интересно, как именно она хочет, чтобы я ее поцеловала?

Поцелуи в больнице – настоящие поцелуи – подобны тем шести зернам граната, что Персефона получила в Царстве мертвых: большая, соблазнительная редкость, вкус настоящей жизни, перед которым невозможно устоять застрявшему в преисподней человеку.

Несколькими годами ранее жена одного только что умершего пациента снова и снова целовала меня в губы, стоя рядом со мной в коридоре. «Вы просто ангел», – шептала она.

Ну, я, конечно, не ангел, однако сделала все возможное, чтобы он мог умереть в больнице на нашем этаже, ставшим им обоим за последние несколько месяцев домом. Согласно правилам, он должен был отправиться в хоспис, что означало бы для него и его жены долгую и не самую приятную поездку, после которой они оказались бы в незнакомом месте в окружении незнакомых врачей и медсестер. У него был установлен катетер для сбора мочи в висевший снаружи пакет, однако он постоянно выходил из строя. Последние дни его жизни были сущим мучением.

Разговаривая с фельдшером паллиативной помощи, я настояла на том, чтобы его оставили в больнице. Не помню, что именно я ей сказала. Никаких медицинских причин держать его в больнице не было – он умирал, а люди могут умереть и умирают где попало. Как оказалось, вопрос был в деньгах. Больницам меньше платят за пациентов хосписов, чем за больных, которые могут выжить. Он занимал койку, за которую больница могла получить больше денег.

Мне же на все это было попросту наплевать. Не помню, переубедила ли я фельдшера или же она изначально была со мной заодно, однако мы устроили этому пациенту хоспис прямо в больнице. Это была наша самая большая палата – наверное, она предназначалась для высокопоставленных лиц, – с отдельной смежной комнатой, в которой стоял диван, – своего рода номер люкс в больнице. Больничная кровать была окружена закрывающими ее со всех сторон занавесками – своеобразным балдахином. После всего того, что эта женщина сделала за последние несколько месяцев для своего мужа, сражавшегося с неизбежным, она как минимум заслуживала удобный диван, а также, пожалуй, медаль за свою бесконечную и безропотную самоотверженность. Я знаю, что говорю. Я была там. Она-то уж точно ангел.

Я смотрю на лежащую на каталке Шейлу, обхватываю руками ее шею и целую ее в щеку, однако она поворачивает голову, и мы целуемся в губы. Скреплено поцелуем. Поцелуй – печать любви. Поцелуй Иуды. Поцелуй жизни.

Санитарка берется за каталку и толкает ее перед собой по коридору, а следом идут ее сестра с мужем с немногочисленными вещами Шейлы в руках, хотя мы могли и сами позже их перенести. Она все удаляется, и уже ничего в палате о ней не напоминает. «Удачи», – думаю я про себя, однако вслух ничего не говорю. Вместо этого я сглатываю слюну, и мой телефон звонит.

– Ти, тут привезли твоего пациента.

– Кого?

– Твоего пациента. Ирвина. Ты же ждала его полдня! Проснись уже, – смеется собеседница в трубку.

– Ах, ну да.

Мой мозг неповоротлив, словно пытающийся развернуться на мелководье линкор. Ирвин. «Отправьте его ко мне, как только он зарегистрируется».

И тут я вспоминаю то последнее, что должна была сделать для Шейлы. Я звоню Акашу, резиденту хирургии под началом Питера, моему соседу. «Ее отправили в хирургию», – сообщаю я ему, как он меня об этом просил.

Я не спрашиваю, будут ли они оперировать ее сегодня или же ее пока просто подготовят анестезиологи. Я уже сказала свое мнение Питеру, и теперь мне остается только надеяться, что операцию проведут, как только это будет безопасно для Шейлы. Кроме того, решать не Акашу, и прямо сейчас он может даже не быть в курсе. Возможно, даже и сам Питер не знает, так как все зависит от времени свертывания крови у Шейлы, которое сложно оценить из-за ее болезни и введенного ранее аргатробана.

Я отмечаю последний пункт в предоперационном бланке – там, где указывается, во сколько ее забрали в хирургию, – и, засунув руку в карман, нащупываю там «третью пробирку» с кровью Шейлы, которую дал мне флеботомист, чтобы я сама отправила ее в лабораторию. Точно. Совсем из головы вылетело. Я подхожу к терминалу пневматического трубопровода и отправляю пробирку в лабораторию – как раз прошло около получаса после того, как они получили первые две пробирки.

Вернувшись к своей рабочей станции, я вижу, как два плотных фельдшера «Скорой» толкают через двустворчатые двери, отделяющие наше отделение от остальной части больницы, каталку. Затем я слышу, как Ирвин говорит шепотом: «Хорошо. Теперь мы в больнице. Хорошо».

– Привет, Ирвин. Это Тереза, однако ты, возможно, меня и не помнишь.

Он привязан к каталке ремнями, однако все равно поднимает глаза и смотрит на меня.

– Может быть, и помню, – отвечает он, и один из работников «Скорой» протягивает мне конверт с документами на него, после чего они закатывают моего нового пациента в палату, где лежала Дороти.

12

Конец смены

– У вас тут, ребята, все в порядке?

Фельдшеры опускают носилки, освобождают Ирвина и убирают складные поручни.

– Да-да, мы знаем Ирвина.

Про фельдшеров «Скорой» частенько поговаривают, будто они адреналиновые торчки, которых сложно чем-то удивить, и им действительно приходится повидать всякого: умирающих от сердечных приступов людей, жертв огнестрельных ранений с залитой кровью одеждой, молодежь с передозировкой наркотиков.

Могу представить, что всплеск адреналина приносит приятные ощущения, да и приятно, должно быть, уметь сохранять спокойствие, когда все вокруг так и норовит спровоцировать панику.

Безжизненные тела, плачущие жены – ежедневное преодоление границы между жизнью и смертью способно опьянить любого. Лицензия на спасение жизней.

Вместе с тем подобная рутина способна сильно изматывать, потому что раз за разом бывают случаи, когда спасти пациента попросту не удается.

Пожалуй, иметь дело с кем-то вроде Ирвина для них сродни передышке, к тому же они, судя по всему, его и правда знают. Возможно, они привозили его на амбулаторную химиотерапию или приемы к врачу, став тем самым частью семьи, которой у него нет. Работники «Скорой» могут быть грубыми в разговоре и своих поступках, однако лично для меня очевидно, что их заботят люди, за которых они несут ответственность. В конце концов, зачем они стали бы иначе делать свою работу?

Когда моей дочери Софии было семь, она проглотила монетку. Она положила ее себе в рот, как это обычно делают дети, – видимо, ей хотелось исследовать языком ее гладкую поверхность, почувствовать ее округлые края. Монетка была у нее во рту, а затем оказалась в горле, и она закричала. Тогда я только начала учиться на медсестру, однако знала, что, если она может разговаривать, значит, и дышать тоже должна без проблем. Ее воздушные пути были свободны. Я также знала, что нужно позвонить в службу спасения, и вскоре приехала «Скорая» с двумя фельдшерами. На удивление привлекательная женщина с темной кожей и заплетенными в тугие косички волосами в точности соответствовала суровому стереотипу фельдшера «Скорой», однако второй фельдшер – молодой парень со светлыми волосами – поразил меня свой добротой.

Они сказали, что с нашей дочкой все было в порядке, однако после разговора по рации, пристегнутой у него на груди, парень очень мягко произнес: «Придется нам все-таки проехаться». Вот дерьмо. Было уже девять вечера, и я сильно надеялась, что удастся обойтись без больницы. К счастью, меня уже успели научить, что лучше не спорить – если они хотели нас забрать, значит, на то должна была быть причина.

Вместе с дочерью – она была в своей пижаме, так как уже готовилась ко сну, – мы спустились на улицу. Я схватила первую попавшуюся книгу – это был рассказ Редьярда Киплинга «Рикки-Тикки-Тави». Это был очень удачный выбор. Рикки-Тикки-Тави – отважный мангуст, который, чтобы защитить свою приемную семью живущих в Индии британцев, убивает двух взрослых кобр – мужа и жену, – а затем уничтожает кладку яиц, прежде чем вылупятся маленькие кобры. Ему немного помогают и другие животные, однако главным героем рассказа является именно Рикки-Тикки-Тави, который постоянно напоминает себе не терять бдительности и придумывает идеальный способ одержать победу в неравной схватке.

Добрый фельдшер сидел вместе со мной и дочерью в «Скорой», слушая, как я читаю ей книгу: «Это рассказ о великой войне, которую Рикки-Тикки-Тави вел в одиночку…» Казалось, мы добрались до больницы слишком быстро. Я успела прочитать только две трети книги. «Мне бы хотелось услышать, что в итоге произошло с Рикки-Тикки-Тави», – сказал фельдшер, подняв ее на руки, укутав в тонкое, но при этом просто огромное белое одеяльце, забрал из «Скорой» и усадил, словно маленькую принцессу, на стул в зале ожидания отделения неотложной помощи детской больницы Питтсбурга.

«Но мангуст не может бояться долго», – прочитала я, и фельдшеру, казалось, пришлась эта мысль по душе. Спустя долгое-долгое время после того, как рентген показал, что монетка не застряла в пищеводе, и этот случай превратился в нашу очередную семейную историю, я подумала о том, что было бы неплохо разыскать того фельдшера и подарить ему новенькую книгу про отважного мангуста, однако я так и не узнала, как его зовут.

– Я вам помогу, – говорю я фельдшерам, что доставили мистера Ирвина. – Мы на этаже всегда рады Ирвину.

Освободившись от ремней, Ирвин встает с каталки и направляется к стоящему в палате креслу. Это одно из кресел похуже, однако он усаживается в нем с выражением безмятежного удовлетворения. «Отлично». Его шепот с трудом можно разобрать, и он принимается тереться ладонями о подлокотники кресла, довольный до чертиков.

– Хорошо, Ирвин, – говорит один из фельдшеров чересчур громким, но вместе с тем дружелюбным голосом. – Мы вернемся за тобой, когда ты будешь готов поехать обратно домой. – Подняв каталку до уровня груди, чтобы ее было легче толкать, они направляются обратно по коридору на выход.

– Это Ирвин Муни? – Молодая женщина в длинном белом халате нерешительно заглядывает к нему в палату. Должно быть, это приписанный к Ирвину интерн. Она невысокого роста, а ее прямые черные волосы подстрижены по-современному каскадом прямо у основания шеи. Она заходит в палату и протягивает Ирвину руку.

– Меня зовут Мередит.

Ирвин словно не видит ее руки, ну, или не понимает, почему она показывает ему ее, однако медленно кивает, поднимая на нее глаза.

– И у вас ректальный абсцесс, так ведь?

– Э-э-э…. что? – Он удивленно наклоняет голову набок.

– Ректальный абсцесс. Ну, язва на, эмм, попе.

– Ах, ну да. Сзади. – Он слегка поворачивается, наклоняя свой правый бок в сторону нас с Мередит. Затем он тянется за спину правой рукой и показывает нам на свою поясницу: – Вот здесь… то болит, то проходит.

Мередит хмурит лоб. «Что-то я запуталась. Сзади или на заднице? Спина или ягодицы?» – она отчетливо проговаривает каждое слово.

– Сзади на спине. Вот тут… – Он снова наклоняется и показывает на свой правый бок, объясняя своим тихим мягким голосом: – Здесь – у меня на спине. Прямо вот тут. – Затем он выпрямляется в кресле, положив руки себе на колени, одна на другую.

В предыдущий раз, когда Ирвина госпитализировали, у него была ужасно опухшая мошонка, что довольно необычно, однако случается гораздо чаще, чем может подумать среднестатистический мужчина. Им обычно неловко обращаться по этому поводу к врачу, однако, насколько я слышала, это приносит ужасные неудобства. Во время утреннего обхода Ирвин сообщил врачам своим успокаивающим голосом: «У меня тут проблемка с моими яйцами». И я не сразу осознала, что он только что сказал.

– Мередит! – Другая женщина, немного постарше, тоже в длинном белом халате, заходит в палату к Ирвину вслед за ней. – Так что у него, ректальный абсцесс?

– Эмм, нет. Он говорит, что это на спине.

– На спине?

– На спине сбоку. – Она подходит к Ирвину и показывает рукой на его правый бок.

– Значит, никакого ректального абсцесса?

Мередит отрицательно качает головой. Это один из тех моментов, когда работа в больнице сильно напоминает детскую игру «испорченный телефон». У меня всегда были подозрения, что кто-то из детей специально шепотом передавал какую-то другую фразу, чтобы гарантировать веселье, однако мне достаточно часто приходилось видеть, как это происходит в больнице: «сбоку на спине» превращается в «сбоку сзади», что потом превращается в «на заднице», и в итоге речь идет уже о ректальном абсцессе. Хорошо еще, что нам не понадобится делать снимки, чтобы понять, что с Ирвином на самом деле, – достаточно будет просто посмотреть.

– Мистер Муни, меня зовут Эйлин, я резидент, и мне поручили ваш случай. Я работаю вместе с Мередит, и нам нужно увидеть абсцесс – язву – на вашей спине. Вы не против? – Ее голос звучит гораздо дружелюбнее, чем когда только зашла в палату – может быть, она расслабилась, когда узнала, что не придется иметь дело с воспаленной ранкой в столь интимном месте.

– Хорошо, хорошо, – говорит Ирвин скорее самому себе, чем Эйлин, однако ее это нисколько не смущает.

– Отлично! Потому что чем скорее мы это увидим, тем скорее поймем, с чем именно имеем дело. – Она поворачивается ко мне: – Вы его медсестра?

Я смотрю на часы: «Только на следующие сорок минут или около того».

– Можете идти. Мы им займемся. – Я смотрю на нее. Можете идти. От меня отделались или же позволили мне передохнуть? Ее поведение вроде бы сложно назвать грубым – просто она делает все целенаправленно – точно так же, как я только что вела себя с фельдшерами, доставившими в больницу Ирвина.

Я киваю им обеим.

– Звоните, если что-либо понадобится – если ему что-либо понадобится.

– Разумеется, – говорит Эйлин, а затем поворачивается обратно к Ирвину: – А теперь не могли бы вы лечь на кровать, мистер Муни?

Хихикая про себя по поводу путаницы с «ректальным абсцессом», я выхожу, закрывая за собой дверь. Над дверью в палату Кандас горит сигнал вызова – впрочем, у палаты мистера Хэмптона тоже. Первым делом я захожу к нему.

– У вас тут все в порядке?

Трэйс смеется, запрокинув голову, и я успеваю заметить, что даже зубы у него в идеальном состоянии.

– Загорелся сигнал вызова. Вам что-то нужно?

Я захожу в палату, закрывая за собой дверь. Так я не буду видеть световой сигнал вызова в палату Кандас, равно как и не буду слышать сопровождающий его звон. С глаз долой из сердца вон. Если бы она действительно была в беде, ее кузина наверняка выскочила бы из палаты с криками о помощи – во всяком случае, так я себя успокаиваю.

Трэйс берет себя в руки и поднимает глаза на горящую на стене лампу. «Ой, да нет, у нас все в порядке. Должно быть, случайно нажали».

Я подхожу к кровати и достаю пульт из-под колена мистера Хэмптона.

Мистер Хэмптон качает головой. «Ошибочка вышла», – говорит он.

– Слушайте – извините, – обращается ко мне Трэйс.

– Да ничего. Как я уже говорила, лучше прийти и ничего не обнаружить, чем опоздать из-за того, что меня решили не беспокоить. – Я тянусь за кровать, чтобы выключить сигнал вызова. – Я скоро ухожу домой – смена заканчивается. Вам что-нибудь принести, пока я еще здесь?

– Нет-нет, нам ничего не нужно, – спешит сообщить мне Трэйс. – Спасибо вам за все. – Он смотрит на меня искренним взглядом, на этот раз без своей голливудской улыбки.

Я собираюсь было отмахнуться от их благодарности, сказать, что просто делаю свою работу, однако вовремя себя одергиваю. «Пожалуйста», – говорю я, оглядывая их всех троих.

Когда я возвращаюсь в коридор, свет над дверью в палату Кандас уже не горит. Я написала отчет по мистеру Хэмптону, как только стало понятно, что ритуксан не вызвал у него каких-либо проблем. С Кандас пока мало что происходит, а Ирвина только что привезли, так что составить отчет по нему не составит труда. Записывать отчет по Шейле и вовсе не нужно, так как, даже если ее сегодня и не прооперируют, она практически наверняка отправится в палату интенсивной терапии. Дороти же уже и след простыл. По Кандас и Ирвину я отчитаюсь лично. От нас требуют всегда записывать всю необходимую информацию при пересменке для вышедшей на дежурство медсестры, однако при поступлении новых пациентов мы частенько обходимся без этого. Гораздо проще лично поговорить с заступающей на смену медсестрой.

Уже без пяти семь. Через пять минут мне нужно быть в конференц-зале. Ускорив шаг, я хватаю несколько дезинфицирующих салфеток из диспенсера на стене и иду в палату Шейлы, чтобы протереть кресло. Кандас, разумеется, сама его еще раз тщательно вытрет, однако мне не хочется нарываться, поставив в ее чистенькую палату грязное кресло.

Эти кресла большие и выглядят весьма массивными, однако на самом деле на удивление легкие. Закончив санитарную обработку кресла, я выталкиваю кресло из палаты Шейлы и подхожу с ним к двери Кандас. Я стучусь.

– Войдите, – слышу я два голоса одновременно.

Открыв дверь, я застаю Кандас и ее кузину, уплетающих пиццу. Когда это они успели ее принести? Должно быть, пока я была в палате Ирвина. Я улавливаю запах пеперони и сыра, и чувствую, как у меня сосет под ложечкой. Неудивительно.

– Слушайте, я подумала, что вам понравится одно из наших первоклассных кресел, – я показываю на него рукой. – Я только что его почистила. Оно стояло у другой пациентки, но ее только что отправили в операционную, и она к нам уже не вернется.

Кандас встает и принимается осматривать большое коричневое кресло. Ума не приложу, о чем она в этот момент думает.

– У меня в палате уже стоит кресло.

– Я знаю, но это более удобное, и я могу обменять его на твое. Мы тут иногда занимаемся перестановкой мебели.

– А его можно чистить хлоркой?

– Ага. Как и все остальные.

Она стоит где-то еще минуту, не произнося ни слова. «Хорошо. Замечательно. Но мы сами можем все сделать». Словно по какой-то безмолвной команде, кузина Кандас подскакивает и начинает двигать кресло поменьше в коридор, в то время как Кандас хватается за удобное кресло и направляет его в дверной проем.

– Нам придется его хорошенько вытереть, – энергично говорит она, после чего останавливается и смотрит на меня: – Спасибо вам.

– Еще бы! – отвечаю я, забирая старое кресло из рук ее кузины, чтобы поставить его в палату Шейлы.

В конференц-зале вышедшая мне на смену медсестра уже сидит, подготовив бумаги, готовая прослушать отчет. Я объясняю ей, что про двух новых пациентов я расскажу ей все сама, и она кивает, вбивая нужный код доступа, чтобы прослушать отчет по мистеру Хэмптону.

Санитарка Майя, собирающаяся работать вторую смену подряд, уплетает пиццу. Внутри каждого кусочка пеперони огромный серый кусок жира, однако от одного только вида у меня текут слюнки.

– Где ты это взяла? – спрашиваю я нарочито безразличным голосом.

– Кандас, – говорит она, жуя, и на секунду мне становится обидно от того, что они не предложили пиццы и мне, когда я к ним заходила.

– Она сказала, что собиралась тебя угостить, однако ты, должно быть, не услышала сигнал вызова.

– Ох. – Чувство голода внезапно становится невыносимым, и мое лицо, уверена, выглядит до ужаса несчастным.

– Так что я сама взяла для тебя кусочек. – Она протягивает мне другую тарелку, покрытую развернутой салфеткой, под которой виднеется еще один кусочек пиццы с пеперони, также лоснящийся от жира. Мне даже пеперони-то и не особо нравится, однако моему счастью при виде этого остывшего жирного куска пиццы попросту нет предела.

– Ты просто чудо. – Взяв у нее из рук тарелку, я наклоняюсь над одним из стоящих в конференц-зале компьютерных столов и вгрызаюсь в пиццу. Я жую и проглатываю практически без остановки – это словно наркотик.

Ей что-то понадобилось?

– Неа, – говорит Майя. Она крутит пальцем у виска: – Она совсем поехавшая.

Я смеюсь. Мне следовало бы сказать ей, что она ошибается, что Кандас через многое пришлось пройти, что многие из нас могли бы отреагировать на болезнь и госпитализацию подобным образом, однако решаю воздержаться от лишних слов. Я просто ем.

Пришедшая сменить меня медсестра заканчивает слушать отчет по мистеру Хэмптону и нажимает на телефоне «отбой». «Значит, капельница с ритуксаном проработает до двух ночи?» – выдает она. Должно быть, ей не по душе мысль о том, что придется не раз за ночь снимать у него жизненные показатели.

Я поднимаю руки ладонями к ней в успокаивающем жесте.

– К счастью, у него с этим нет никаких проблем.

Она вздыхает.

– Ритуксан, Кандас Мур, только что прибывший пациент, пациент Бет, который не может ходить и постоянно хочет писать, а также следующий несчастный, что поступит ночью в больницу, потому что это тоже на мне.

– Кандас пока что всем довольна, и до завтра у нее никаких процедур не намечено. Она поступила пораньше, так как переживала по поводу своего центрального катетера – который оказался в порядке, – так что по поводу нее можешь не беспокоиться. Ирвину, скорее всего, ничего, кроме внутривенных антибиотиков и физраствора, не понадобится. – Снова успокаивающий жест. – Ну и к тому же у меня завтра смена, – сообщаю я ей. Это должно значительно упростить пересменку для нас обеих, так как обычно мы получаем обратно своих прежних пациентов.

– Просто мне хочется быть где угодно, только не здесь, – признается она. – Это уже моя пятая смена за неделю.

– Пятая ночная смена за неделю! Серьезно?

– Ну да, у нас не хватает персонала, потому что они не утвердили новую ночную медсестру, да и, по правде говоря, лишние деньги мне не помешают. Наш паровой котел уже на ладан дышит.

Теперь до меня доходит. Она измотана и измучена.

Я быстренько рассказываю ей про Кандас и Ирвина, и она делает у себя необходимые пометки. Ее недовольство немного поутихло, и она даже не набрасывается на меня при виде новых предписаний для Ирвина, представляющих собой более-менее стандартный набор для его проблемы: установить капельницу, ввести необходимые препараты, приступить к лечению абсцесса с помощью двух разных антибиотиков внутривенно, а также проконсультироваться со специалистом по инфекционным заболеваниям, чтобы убедиться, что мы ничего не упустили из виду, каждые четыре часа снимать жизненные показатели, записывать количество вводимой и выводимой жидкости, вводить физраствор со скоростью 150 мл/час, а также обеспечить ему «стандартный» рацион. Так как состояние у Ирвина стабильное, то за него можно не волноваться.

В конференц-зал заходит Бет и машет рукой.

– Почти закончила, – говорит она, улыбаясь.

– Слушай, я пойду увижусь с Рэем, – говорю я ночной медсестре. – Если понадоблюсь, то я в его палате. – Она уже настроилась на рабочий лад, и отмахивается от моего предложения.

– Я справлюсь, – говорит она.

Рэй в своей палате один – он читает «Старикам здесь не место» Кормака Маккарти, и я спрашиваю у него, хорошая ли это книга. Я никогда ничего не читала Кормака Маккарти, несмотря на то, как мне нравятся повторяющиеся «к» и «р» в его имени и фамилии, в которых есть одновременно что-то ковбойское и ирландское.

Рэй говорит, что книга хороша, а затем спрашивает, видела ли я поставленный по ней фильм, завоевавший «Оскара» за лучший фильм в 2008-м.

– Нет. Трейлер меня отпугнул. – Прозвучало совсем отстойно. В конце концов, я ведь медсестра, работающая с онкологическими больными, я должна быть более закаленной. Тем не менее мне кино показалось слишком уж нигилистическим – много бессмысленного насилия без какой-либо морали. Я могу читать о таких вещах, однако смотреть на них, даже в кино, когда я знаю, что все это не по-настоящему, мне не очень-то по душе. Думаю, мне просто хочется верить, что все люди в душе не лишены морали и им не наплевать на окружающих.

– Фильм был тоже хорош, – говорит он, – но вы попробуйте почитать книгу. Все его книги что надо. – Он обдумывает каждое свое слово, будто у него еще впереди уйма времени, – мы словно снова оказались в той кофейне, где сидели с ним всего несколькими неделями ранее. Слишком уж часто я говорю со своими пациентами исключительно об их болезнях, потому что мне кажется, будто им именно это и нужно. Рэй же явно предпочитает разговоры о книгах и фильмах обсуждению его лейкемии.

– Я ее куплю, – обещаю я. – А потом расскажу, понравилась или нет.

– Что ж, я буду ждать, – говорит он, откинувшись в кровати и заведя за спину руки.

– Слушай, а где Лиз? У нее все в порядке с работой?

– Она пошла поужинать. Она ненавидит здешнюю еду. – На секунду он замолкает, задумавшись. – Я, впрочем, тоже, зато здесь за нее не надо платить. – Его одолевает печаль, и он отводит от меня глаза. Затем, взяв себя в руки и успокоившись, он отвечает на мой вопрос.

– С работой у Лиз все в норме. Ее попросили выйти и составить план на следующие несколько недель. Ну, знаете, чтобы заранее знать график.

– Значит, ее не уволят за то, что она так много времени проводит здесь с тобой?

– Неа. Ничего подобного. Ни в коем случае. – Он снова смотрит в сторону, и я не знаю, что и думать. Если утром и были какие-то проблемы с работой, то, полагаю, теперь они решены, что, без всякого сомнения, хорошо. Не хотелось бы мне быть вынужденной выбирать между работой и мужем.

Коллеги Рэя сильно ему с Лиз помогли. Среди пожарных – во всяком случае здесь, в Питтсбурге, – существует традиция замещать своих больных сослуживцев. Добровольцы из разных пожарных бригад по всему городу вызывались выходить вместо Рэя на каждое из его суточных дежурств. Они работали за него, однако деньги получал он, так что лейкемия не привела к внезапной потере заработка или медицинской страховки.

Сам Рэй признался, что прослыл на работе чудаком, так как читал во время дежурства книги по философии и постмодернистские романы, однако каждый пожарный считает своим долгом поддерживать своих попавших в беду коллег. Некоторые члены его бригады, может быть, и не были с ним особо близки, но угощали обедом каждого добровольца, заступавшего на смену вместо него, о чем сам Рэй узнал только после возвращения на работу. Никто из его пожарной бригады или других пожарных частей ни разу не говорил Рэю, будто он им чем-то обязан.

В то время как пожарные обеспечивали Рэя средствами к существованию, его друзья панк-рокеры присматривали за их с Лиз двумя детьми. Его сын заканчивал начальную школу, в то время как дочь училась в средних классах. Лиз составила расписание: каждый день кто-то из друзей приходил к ним домой, чтобы встретить детей после школы, приготовить ужин, помочь с домашними заданиями, вовремя уложить их в постель, при необходимости остаться на ночь, а затем с утра отправить детей в школу. Так происходило день за днем, чтобы Лиз могла быть в больнице со своим мужем. Неформалы с пирсингом, голубыми волосами, татуировками, в сетчатых чулках и мотоциклетных сапогах организованно сменяли друг друга, помогая сохранить целостность их семейной жизни.

Я не спрашиваю Рэя, что он чувствует по поводу рецидива болезни, напуган ли он. Должно быть, напуган. А кто бы не был? Боится предстоящей трансплантации, равно как и вероятности того, что ее вообще может и не быть. Вдруг разговора о Кормаке Маккарти более чем достаточно? Возможно, как Шейле, которая сама хотела дойти до каталки, ему только важно почувствоваать себя нормальным.

Выйдя из его палаты, я уже была настроена направиться домой, как вдруг сменяющая меня ночная медсестра зовет к сестринскому посту. «Питер Койн на проводе», – говорит она с тревожным видом. Интересно, что случилось? Неужели Шейлу сегодня не прооперируют? Может быть, ее кровь все еще слишком долго сворачивается.

Я беру в руки трубку, снимая звонок с удержания.

– Это Тереза.

– Ага, эмм, нам все еще не сообщили группу крови Терезы Филдс. Пробирки отправили?

– Да, но, возможно, у них возникла задержка с третьей пробиркой.

– Третьей пробиркой?

– Они ввели новое правило – когда нужно определить группу крови нового пациента, то во избежание ошибок с интервалом в тридцать минут в лабораторию отсылаются два отдельных образца крови. «Третья пробирка» – это и есть та самая вторая проба.

– Значит, эту вторую пробу еще не отправили?

– Нет-нет, ее отправили, но не так давно. Может быть, они еще с ней не закончили.

Я умалчиваю про то, что третья пробирка крови была наполнена вместе с первыми двумя.

Тут я начинаю мысленно все драматизировать и переживать, что Шейлу не прооперируют, и она умрет от сепсиса, потому что я схитрила и нарушила протокол изъятия крови. С другой стороны, мы бы никогда не позволили ничему такому случиться из-за подобной оплошности, да и время сбора крови никак не влияет на ее анализ.

– Было гораздо проще, когда анализ крови попросту определяли анестезиологи, – говорит Питер себе под нос.

– Что ж, ты же знаешь, что когда что-то работает как надо, то они принимают решение все усложнить.

– А еще онколог говорит, что ей поможет СЗП, так что может уйти еще пара часов… И мы прооперируем ее сегодня поздно вечером.

До меня не сразу доходит. Сегодня? Он прооперирует Шейлу сегодня. Он раздражен, недоволен медлительностью лаборантов, недоволен лабораторией в целом, недоволен лечащим онкологом Шейлы, а также принятым в последний момент решением дать ей свежезамороженную плазму (СЗП), однако мне только и хочется, что кричать от радости.

Вместо этого я говорю максимально сдержанным голосом: «Это замечательно», – однако сама улыбаюсь, даже скалюсь, подобно смеющемуся вместе со своим отцом Трэйсу или радостной Бет после разговора со своей дочерью. Если бы операцию отложили, то Шейле и ее семье было бы невероятно тяжело, а еще это могло бы быть и потенциально опасно, хотя для Питера и его бригады операция поздно вечером тоже может оказаться занятием не из простых.

– Спасибо тебе, – говорю я в трубку. Разумеется, он оперирует сегодня не чтобы сделать мне приятно, однако он это все равно делает. Я чувствую, как моя сложенная горстью ладонь раскрывается, наконец-то выпуская на свободу бесконечность жизни Шейлы.

Я вешаю трубку, и на этом все – смена подошла к концу. Я сделала все, что от меня требовалось, и теперь могу с чистой совестью уйти домой. Кандас, Ирвин, мистер Хэмптон, Шейла и даже Дороти больше не мои пациенты. Я ухожу, ухожу, ухожу. Вместо меня заступает другая медсестра, еще одна перегруженная работой душа в белом. А завтра утром я вернусь – выйду на очередное дневное дежурство.

Но пока я не думаю о завтрашнем дне. Главное то, что сейчас, – а прямо сейчас я ухожу. Я ставлю свой телефон в одну из зарядных станций на сестринском посту и чуть было не отправляю свои записи в шредер, вовремя спохватившись, что они могут мне понадобиться завтра. Мне всегда нравится выбрасывать свои записи в конце смены – эдакий финальный аккорд, – однако, с другой стороны, немного жалко так с ними поступать. Законодательные требования по поводу защиты конфиденциальности пациентов требуют от нас уничтожения всех бумаг, касающихся медицинского ухода за нашими пациентами в течение дня, превращения историй четырех человеческих жизней – пускай и всего за один день – в бессмысленное конфетти.

С записями в руках я направляюсь в нашу раздевалку, где натыкаюсь на похожего на сову интерна, который отвечает за мистера Хэмптона. Он останавливается в коридоре: голова слегка наклонена в сторону, плечи повернуты внутрь – точно так же он выглядел и сегодня утром.

– Он нормально переносит ритуксан? – спрашивает он. У него тихий и мягкий голос, а глаза за очками в толстой оправе то и дело моргают.

– Он переносит его невероятно хорошо, – говорю я, объясняя, что у мистера Хэмптона отпала потребность в дополнительном кислороде, что он сам сел в своей кровати, его дезориентации как не бывало, и с энтузиазмом поддерживает разговор. Я улыбаюсь, он с неизменным, слегка мрачным выражением лица смотрит прямо на меня, в то время как я продолжаю говорить.

– Я так за него переживала, а в итоге все оказалось в порядке.

– Что ж, – говорит он. – Если бы мы только могли знать будущее, нам было бы гораздо проще выполнять свою работу. – Он ненадолго устанавливает со мной полный зрительный контакт, и я снова вижу то, что изначально мне так понравилось в нем этим утром: за всей этой усталостью проглядывает впечатлившая меня человечность. С удивлением для себя я замечаю, что чувствую привязанность к этому человеку, которую ощущала и сегодня утром, хотя наше знакомство и ограничивалось лишь парой сказанных полушепотом фраз, когда мы встретились у двери в палату мистера Хэмптона.

Слегка улыбнувшись, я тут же нахмурила брови, недоумевая: «Как кто-то столь молодой может быть таким мудрым?»

А затем, как это часто бывает в больнице, мы едва заметно киваем друг другу и расходимся, каждый по своим делам.

Оказавшись в раздевалке, я снимаю рабочие туфли, кладу оставшиеся спиртовые салфетки и неиспользованные шприцы с физраствором обратно в свой шкафчик, бросаю в него записи вместе с закрепленной сверху ручкой и надеваю на себя велосипедные трико, куртку и шарф. Теперь я превращаюсь из медсестры опять в обычного человека.

Сегодня ночью работают одни женщины, так что я быстренько переодеваюсь прямо в раздевалке, а не в туалете – я никогда не упускаю возможности собраться побыстрее. И с удовольствием отмечаю про себя, что в своем черном одеянии, предназначенном для возвращения домой на велосипеде, я похожа на ниндзя, однако при этом прекрасно понимаю, что настоящее действо происходит и будет дальше происходить именно здесь, в больнице. Кроме того, моя ярко-желтая куртка полностью разрушает этот японский образ.

Мы, врачи и медсестры, появляемся в жизни друг друга, равно как и наших пациентов, лишь ненадолго, безликие, словно почтальоны или снимающие показания счетчиков работники водоканала. Определяющую роль играет первое впечатление. Сработаюсь ли я с этим человеком? Могу ли я ему довериться?

Я провожу своим пропуском по табельным часам, и компьютер спрашивает у меня, устраивала ли я получасовой обеденный перерыв. Полагаю, от нас ожидают, что мы будем колебаться, прежде чем нажимать «нет». Наверное, когда слишком много медсестер утверждают, что не успели пообедать, это бьет по репутации нашего руководства. Тем не менее я нажимаю «нет». Закон есть закон.

Повесив на плечо сумку, я тыкаю на нижнюю кнопку вызова лифта, а затем, так и не дождавшись его, иду на лестницу. Мне не хочется ждать, да и на лестничном пролете необычайно тихо. Здесь нет динамиков, так что не слышно никаких срочных вызовов реанимационной бригады, предупреждений о смерти пациента или очередной учебной пожарной тревоги. Вниз, вниз и еще раз вниз. Я ощущаю руками прохладу металлических поручней, а шипы на моих велоботинках слегка щелкают, пока я спускаюсь по лестнице.

Замешкавшись, бросаю взгляд в окно двери на лестничной клетке и вижу табличку «Отделение интенсивной терапии». «Мистер Кинг», – думаю я. Обхватив руками поручни: я было поднимаю ногу, чтобы продолжить свой спуск, однако тут же останавливаюсь, разворачиваюсь и захожу в дверь, снова оказавшись в больничном коридоре.

Я снова смотрю на указатель и иду по стрелке. Интенсивная терапия – не самое приятное для меня место, потому что именно здесь заканчивается жизнь многих из наших самых больных пациентов. Да и мы, медсестры онкологии, обычно не очень ладим с медсестрами интенсивной терапии. Для некоторых из нас пациенты онкологии являются «нашими», независимо от того, лежат ли они в интенсивной терапии или где-то еще, и порой мы не стесняемся критиковать оказываемый им здесь медицинский уход. С точки же зрения медсестер интенсивной терапии, мы посылаем им уже полуживых после нашего агрессивного лечения пациентов и надеемся на чудо.

Я распахиваю перед собой двойные двери, достаю из сумки бейдж, чтобы дать понять, что работаю в больнице, и всячески стараюсь выглядеть открытой и доброжелательной. «Мы ведь все коллеги», – напоминаю я себе.

Медсестра за стойкой поднимает на меня глаза и вопросительно смотрит, а я показываю ей свой бейдж.

– Меня зовут Тереза, я работаю в онкологии. Пришла увидеться с Фрэнком Кингом.

– Он, эмм, вон там, – показывает она рукой, после чего возвращается к своим бумагам.

– А кто его медсестра?

Она снова поднимает голову и смотрит на маркерную доску у нее за спиной.

– Сейчас посмотрим – был Тим, а теперь… Ева.

– Отлично. Спасибо. – Она не обращает на меня внимания, продолжая заниматься своими делами.

По дороге к мистеру Кингу я миную несколько палат и вижу пациентов, подключенных к аппаратам искусственной вентиляции легких, с торчащими из них всевозможными трубками капельниц и дренажей. Все палаты небольшие, и в них царит какофония писка и жужжания многочисленных мониторов и инфузионных насосов.

Дойдя до палаты мистера Книга, я ставлю на пол свою сумку и заглядываю внутрь. У его кровати стоит медсестра с заплетенными во французскую косичку блеклыми белокурыми волосами.

– Вас зовут Ева?

Она смотрит на меня ничего не выражающим взглядом. Я показываю ей свой бейдж. «Тереза, сверху, – показываю я ей на потолок указательным пальцем. – Хотела узнать, как его дела».

– Он не спит, – говорит она. – Только говорить не может из-за искусственной вентиляции легких.

– Не спит? Замечательно.

Я захожу в комнату и ловлю его взгляд, широко улыбнувшись.

– Привет, Фрэнк.

Он моргает глазами, которых почти не видно за дыхательным аппаратом у него во рту. Он выглядит очень слабым – что ж, хотя бы по подбородку у него больше не струится кровь.

– Ага, а еще сегодня была его жена и рассказывала нам историю про то, как она купила себе собаку, которая попросту влюбилась в Фрэнка и ходила за ним повсюду, а на нее вообще внимания не обращала.

– Серьезно? – Я этой истории никогда не слышала. Я смотрю ему прямо в глаза. – Что ж, очевидно, Фрэнк, что эта собака разбирается в людях.

Ева смеется, а Фрэнк щурит глаза.

Я беру его лежащую на простыне руку в свои. «Слушай, приятель, – мы все желаем тебе только самого лучшего. Ты уже не первый день в больнице». Он снова моргает.

– Наверху всем тебя не хватает. – Я сжимаю его руку, однако она никак не реагирует.

К палате подходит рентгенолог, и я вижу, что в коридоре стоит его аппарат. «Портативная флюорография, – говорит он. – Вам придется освободить помещение».

Ева смотрит на меня. «Прости», – беззвучно шевелит она мне губами, но я качаю головой. «А Опал здесь? Его жена?»

– Думаю, она пошла что-нибудь перекусить. – Ева пожимает плечами и слегка хмурится.

Рентгенолог заходит в палату, а следом за ним – его помощник с листом рентгеновской пленки. «Мне нужно сделать снимок как можно скорее», – говорит рентгенолог.

– Поняла, – отвечаю я, напоследок еще раз сжав руку Фрэнка. – Увидимся.

Оказавшись в коридоре, я отвожу Еву в сторонку. «Какой для него план лечения?»

Она объясняет, понизив голос: «Завтра встреча с родственниками. Сын раньше приехать не может, а они хотят принять решение по поводу хосписа совместно».

– Ясно. Что ж, спасибо. Он хороший человек. Мы уже давно о нем заботились.

В другой палате звучит сигнал вызова.

– Ева, это тебя, – слышится чей-то голос.

– Нужно идти, – говорит она и разворачивается, и ее светлые волосы сверкают, словно вспышка света.

Подняв с пола сумку, я возвращаюсь на лестничную клетку. «Вот и закончилось все для мистера Кинга», – думаю я и чувствую, как в горле образуется комок. Я мотаю головой, кашляю – сейчас не время оплакивать. Время идти домой.

Преодолев еще несколько лестничных пролетов, я оказываюсь на первом этаже. Медленно открыв массивную неповоротливую дверь, я выхожу в практически пустой коридор. Помимо меня здесь еще парочка медсестер, тоже возвращающихся домой, а также несколько посетителей – кто-то приходит, кто-то уходит. В столовой почти никого нет – они уже готовятся закрываться на ночь. Я понимаю, почему Опал решила купить еды где-то в другом месте.

Двойные стеклянные двери со свистом распахиваются, и теплый воздух еще на несколько шагов защищает меня от вечернего холода. После двенадцати часов, проведенных в герметично закрытом здании, свежий воздух словно оживляет. Я с наслаждением вдыхаю его, после чего чувствую, как мороз покалывает щеки, и прячу в своем шарфе шею и большую часть лица.

Сняв с велосипеда замок, надеваю защитный шлем, защелкиваю на груди ремень сумки и натягиваю перчатки. Когда я доберусь до дома, то буду обливаться потом, однако прямо сейчас я хочу чувствовать себя комфортно, так что стараюсь максимально укутаться. Включив фары, я пулей вылетаю со стоянки, радуясь тому, что с велосипедом мне не нужно брать никакие парковочные квитанции и уж тем более платить за парковку.

Выехав на проезжую часть, я чувствую себя по-настоящему свободной. На улице темно, а поздним будним вечером машин почти нет. Я начинаю думать о Дороти. Несколькими неделями ранее она рассказала мне про свою привязанность к ассоциации девочек-скаутов. Упомянула она об этом, потому что все пыталась заказать специальную шляпу с символикой ассоциации, однако они постоянно что-то путали с ее заказом. Интересно, насколько сложно заказать такую шляпу? А сколько она стоит? Я бы могла купить шляпу, чтобы устроить ей сюрприз? Ах, мечты, мечты – этому никогда не бывать. Прежде всего потому, что я не могу позволить себе покупать подарки своим пациентам. Но мне все равно хотелось бы достать для Дороти шляпу, которая ей так нравилась. Ну и что из того? Моя мама любила говорить, что дорога в ад вымощена благими намерениями, однако порой ничего другого нам в больнице попросту не остается.

Нажимаю на педали, дышу. Еду медленно, потому что уставшая. Я думаю о похожем на сову интерне и его словах о том, что нам гораздо легче было бы выполнять свою работу, умей мы предсказывать будущее.

Прежде чем я начала здесь работать, мне казалось, что я никогда не смогу оставить своего пациента в больнице по окончании смены, не смогу уйти, пока эта непростая глава в истории чьей-то жизни не будет закончена. К счастью, в колледже будущих медсестер учат, как уходить.

Медсестры встречаются друг с другом у себя на этаже в начале смены, а затем вместе уходят домой по ее завершении. Мы не звоним в больницу из дома, чтобы узнать, как дела у того или иного пациента.

Мы выкладываемся по полной, пока мы там, а потом просто уходим домой. И дело тут вовсе не в безразличии – так попросту практичней. Медсестры – это шестеренки, приводящие больницу в движение. Идея в том, чтобы каждый пациент получал непрерывный медицинский уход, и для этого нам приходится отделять от себя все случившееся за день – как плохое, так и хорошее, – подобно тому, как снимаем в конце смены свой медицинский костюм.

Порой мы и вовсе не знаем, чем закончилась история нашего пациента. С людьми теряется связь, они переезжают, их переводят на амбулаторное лечение, и они больше никогда не возвращаются в больницу. Я частенько не знаю судьбы пациента, с которым смеялась, плакала, которого досконально обсуждала с лечащим врачом, про которого рассказывала родным.

Нажимаю на педали, дышу. Теперь я еду в гору по небольшой полоске булыжной мостовой. Меня страшно трясет, однако я намеренно выбираю этот путь, чтобы избежать крутого подъема, пускай и с гладким асфальтом, в квартале отсюда.

Теперь я думаю про то, как удивительно и совершенно необъяснимо пошел на поправку мистер Хэмптон. Что, если ему и дальше будет становиться лучше? Что, если, получив полную дозу ритуксана, он полностью выздоровеет?

Что, если мистер Хэмптон, его сын Трэйс и друг Трэйса, Стивен, решат начать новую жизнь где-то еще? Интересно, куда бы они отправились? Крутани глобус, найди теплое, недорогое место. Это может быть остров, однако самое главное – быть в безопасности, подальше от болезни и вне зоны досягаемости современной медицины, потому что она ему будет не нужна. Я фантазирую, придумывая для мистера Хэмптона свое собственное место, где светло и чисто.

На смену булыжной мостовой приходит ровный асфальт, и я поворачиваю направо – меня ждет последний подъем на пути к дому. Издалека холм не кажется таким уж крутым, однако первое впечатление обманчиво – ехать по нему в гору не так-то просто. Тут я и начинаю потеть, несмотря на мороз, и окончательно сбиваюсь с ритма – просто медленно, но верно кручу педали, тяжело дыша.

Дав волю воображению, я представляю себе мистера Хэмптона вместе с семьей в тропическом лесу. Они построили бы себе дом на дереве, ловили рыбу, любовались бабочками, наслаждались трелями разноцветных птичек и дружно смеялись. Там было бы тепло, но не слишком влажно. Никаких затяжных ливней. Время бы для них остановилось.

И вот я дома. Захожу через подвал, чтобы поставить свой велосипед. Меня встречает и обнюхивает, виляя хвостом, наша собака. Ее темная шерсть сверкает в тусклом свете лампы. Из дома доносится звон посуды и новости по радио. Мой муж, должно быть, заканчивает готовить ужин, обдумывая последние события в мире или размышляя о физике. Когда я работаю, все меня ждут, чтобы мы могли поужинать вместе.

Я снимаю перчатки, шлем, расстегиваю молнию на куртке. Я дома. Я снова дома. Кажется, что ступеньки за день стали выше – или же их стало больше. Наконец, я поднимаюсь на самый верх и открываю дверь, повернув старую металлическую ручку, расшатанную и дребезжащую, какой, пожалуй, ей и положено быть.

Яркий свет, новые звуки. Не обжигающие люминесцентные лампы больницы, а мягкий, теплый свет ламп накаливания. Не писк, жужжание и звон, что окружают меня на этаже, а «Мама дома! Давайте есть!», а также звуки скрипки, на которой учится играть мой сын.

– Нам понадобятся ножи? – спрашивает моя дочь, накрывая на стол.

– Добралась, значит, – говорит мой муж, выглядывая из-за плиты, словно мне пришлось преодолеть огромный путь, просто чтобы приехать домой на ужин. Что ж, может быть, и так.

Я выключаю радио, и мы садимся ужинать: черная фасоль, белый рис, оранжевый сыр чеддер, зеленые брокколи, стакан красного вина. Еда отменная, и вино приносит чувство умиротворенности, но мыслями я все еще в больнице.

Дети рассказывают про школу, а я понятия не имею, о чем они толкуют. Думаю о Шейле. О том, как она встречается со своими анестезиологами. Как направляется в операционную.

С едой покончено, и муж ставит на стол прозрачный пластиковый контейнер, полный кап-кейков с арахисовым маслом. Я тут же вспоминаю вазу с конфетами, что стояла в палате у Дороти. Мне нравится стихотворение Уильяма Карлоса Уильямса «Так многое зависит / от / красной / тачки / покрытой дождевой / водой / стоящей возле белых / цыплят». Некоторые из аспирантов, которые учились со мной, высмеивали это стихотворение, как минималистичную претензию на искусство, написанную возомнившим себя поэтом врачом. Но эти люди никогда не знали Дороти с ее полной конфет вазой, которая так притягивала персонал. Они не знали, как эта ваза раскрывала сущность Дороти, давала понять, кем она является на самом деле: любящей, щедрой матерью, решительно настроенной заполучить от жизни желаемое.

После ужина я смываю с себя воспоминания о прошедшем дне в душе, бросаю медицинскую одежду в корзину для грязного белья, надеваю пижаму.

Сегодняшняя смена закончилась. Разместившись на нашем потертом диване в гостиной, я разгадываю ручкой кроссворд в «Нью-Йорк таймс». Я использую чернила, а не карандаш, не потому, что так уверена в своих силах, а просто из эстетических соображений. Карандаш царапает бумагу, да и на сером фоне написанное им сложно разглядеть. Ручкой же водить гораздо приятней, и получившиеся заглавные буквы отчетливо видны каждая в своем квадрате.

Кроссворд меня успокаивает. Я читаю вопрос: «Как странствуют рыцари», после чего записываю: «БЕСЦЕЛЬНО». Отлично. Может, у меня и не получится разгадать его полностью, но только из-за того, что я не пойму странную логику или экстравагантный каламбур его авторов, либо не буду знать названия какой-нибудь европейской реки или небольшого городка в Оклахоме. Если я не разгадаю его полностью, то это не будет связано с каким-то моим существенным промахом, недостаточной бдительностью, эффективностью или эмпатией, либо незнанием того, что у кого-то болит живот, потому что его кишечник разорвало на части. Никто не пострадает, если я не разгадаю кроссворд до конца, если я найду все ответы в Интернете, а затем совру, будто ответила сама, если я выкину его в мусорное ведро, заполнив лишь наполовину.

Я поднимаю глаза от газеты и вижу стоящих передо мной дочек. Они только что из душа, с мокрыми волосами, которые не дают причесать.

– Спокойной ночи, мама.

– Стойте! Стойте! – говорю я, забросив свой кроссворд вместе с мыслями о прошедшем дне. – Мне еще нужно вас обнять. – Почти то же самое я сказала и Шейле – к счастью, моим детям ничего не угрожает.

Одна дочка вытягивает свой указательный палец и касается им моего – только такой физический контакт она мне позволяет. Другая, лишь слегка посопротивлявшись, все-таки дает мне просунуть ей за спину руку и прижать к себе.

– Спокойной ночи! – хором говорят они.

– Хотите, чтобы я вас уложила?

– Нет.

Иногда они соглашаются, и тогда я иду вслед за ними в их логово на третий этаж нашего дома, где они начинают мне рассказывать всякие истории: про сюжет книги, которую одна из них читает, про необъяснимую или забавную выходку одного из учителей в школе. Порой у нас даже бывают женские разговоры по поводу их невероятно подробных школьных занятий по половому воспитанию.

Сегодня, однако, они на это не настроены, а я и не настаиваю. Как бы мне ни хотелось этого признавать, однако я попросту валюсь с ног от усталости.

Мой сын – в свои четырнадцать ложится он позже девочек – приносит в гостиную рюкзак и принимается в нем копаться, словно белка, пытающаяся отыскать нужный орешек в своих запасах.

– Нашел! – говорит он, доставая какой-то листок.

– Что это?

– Вопросы по истории США.

Я не в курсе, что они сейчас проходят в школе. Войну за независимость? Промышленную революцию? Подпольную железную дорогу?

– А что вы сейчас проходите?

– Да там разное, – отвечает он, садится с листком за компьютер и заходит на нужную страницу.

– Ты же знаешь, что тебе нужно спать?

– Ага. – Он увлеченно читает.

– Что ж, ну ладно. – Я подхожу и треплю его за плечо. «Спокойной ночи. Не засиживайся».

– Спокойной ночи, – говорит он, не отрываясь от монитора. Ему явно интересно то, что он читает.

Я отправляюсь чистить зубы, и что-то в рутинной обыденности этого ритуала заставляет меня подумать про Рэя, Ирвина, а также Кандас, вырванных из своей привычной жизни и вынужденных заниматься лечением своего потенциально смертельного рака.

– Ты собираешься в кровать? – это мой муж пришел меня проведать.

– Угушеньки.

– Ты в порядке?

Я наклоняю голову.

– А что?

– Ну не знаю – кажется, тебе больше не по себе, чем обычно после дежурства.

Я вдыхаю воздух и выпускаю его наружу.

– Сегодня была какая-то бессмыслица. У одного пациента, с которым, как я думала, все в полном порядке, оказались серьезные проблемы, в то время как другой, по поводу которого я переживала, что он может умереть от химиотерапии, неожиданно пошел на поправку.

– А разве у вас так не всегда? Разве не поэтому это такая тяжелая работа?

– Думаешь? – Неужели я всегда живу в такой неопределенности, при этом даже этого не осознавая? – Полагаю, ты прав, – говорю я ему.

Он кладет свой указательный палец мне на лоб и едва касается той самой вертикальной складки, появление которой всегда означает, что я о чем-то переживаю.

– Сможешь заснуть?

– Посмотрим, – отвечаю я.

– Потому что я пока ложиться не буду…

– Ничего. Постараюсь уснуть. – Он кивает и уходит, выключая свет. Я кладу голову на подушку, а затем поднимаю ее, чтобы посмотреть на часы. Пол-одиннадцатого, а мне завтра вставать в шесть. Шейла сейчас бог знает где в больнице.

Шейла, Шейла, Шейла.

Я редко когда сразу засыпаю после смены, особенно если на следующий день у меня тоже дежурство, однако сейчас ко мне приходит покой, отгоняя прочь ненужные мысли. Мое дыхание постепенно становится более глубоким, и я чувствую плавное погружение в забвение. Завтра все повторится вновь, а потом будет еще одна смена, и еще одна, и еще. Я буду снова окружена болезнями, в полном неведении по поводу будущего. А ведь именно там живут мои пациенты, так что хочется надеяться, что рядом с ними найдется место и для меня.

Послесловие. Известное будущее

Питер оперировал Шейлу до двух утра, и, как он мне рассказал, ее брюшная полость была вся заполнена каловыми массами. Вот дерьмо. Ее живот был весь забит фекалиями. Питер отрезал мертвую часть ее толстой кишки, после чего вывел оставшийся кишечник наружу через брюшную стенку. В ближайшем будущем – а может, и до конца своей жизни – она будет испражняться в закрепленный на животе пакет. Это называется колостома, и как бы отвратительно или постыдно это ни звучало, пациенты со временем привыкают. Самое же главное то, что они продолжают жить.

После того как Шейлу прооперировали, я еще несколько раз спускалась в отделение интенсивной терапии. Один раз я разговаривала с ее сестрой, другой – с ее медсестрой, однако с Шейлой, чьи дела были довольно плохи, мне так поговорить и не удалось. А потом я сама заболела бронхитом и синуситом. Когда я снова вышла на работу, то у меня была слабость и страшный сухой кашель, который было слышно на всем этаже.

Несколько недель я с трудом дорабатывала до конца смены, однако потом более-менее пришла в себя и стала разыскивать Шейлу. Она лежала у нас в палате хирургии, и как-то раз, когда у меня выдалась свободная минутка, я решила к ней заглянуть, но ее уже не было. Медсестра сказала, что она уехала всего за пару часов до этого, – наконец-то выписалась после целого месяца, проведенного в больнице.

Я все недоумевала: «Что? Ее нет?»

А медсестра Шейлы все повторяла: «Очень хорошо, что вы пришли ее навестить. Очень-очень хорошо».

Я не видела в этом ничего хорошего, но и плохого тоже. Все-таки она поправилась.

Дочь Бет тоже вернулась из Афганистана живой и здоровой. Вернувшись домой, она бесконечно долго принимала душ, а затем коротко постригла волосы – настолько сильно в них въелась афганская пыль. Она приехала в гости к Бет в Питтсбург, и вместе они ходили по магазинам, сидели во дворе и болтали, разгоняя осеннюю прохладу костром, – здорово было снова жить, не опасаясь за себя.

– Я никогда и подумать не могла, что моя дочь станет солдатом, – сказала мне однажды на работе Бет, – однако она пошла служить.

Рэй, Кандас, Ирвин – все они покинули больницу уже без рака. Их жизнь продолжится дальше.

Судьба Ирвина, пожалуй, самая простая. Будь то по своей природе, или же в силу множества своих проблем, Ирвин никогда не просил от жизни многого, так что был доволен тем, что имел. Он был в безопасности в своем приюте, ему было удобно в его кресле-качалке на крыльце, а голоса в его голове не были особо настойчивыми или требовательными. Он дал мне понять, что порой можно получить больше, чем тебе когда-либо было нужно, даже когда ты к этому и не стремишься.

Пересаженные от брата клетки вернули Рэя к жизни. Конечно, ему пришлось нелегко, однако ему повезло гораздо больше, чем многим в его ситуации. С него не слезала кожа, его не мучил сильнейший понос, и несмотря на то, что всю жизнь он в меру выпивал, его печень после химиотерапии осталась как новенькая. Несмотря на то что он подхватил инфекцию, у него были проблемы с дыханием, кровь в моче и сильный жар, он остался целым и невредимым.

Теперь его главная цель, по его собственным словам, – это как можно дольше не попадать в больницу. Пока что у него это получается. Он играет в своей рок-группе, любит свою жену и детей. Обычные радости жизни начинаешь по-настоящему ценить только после того, как чуть было их не лишился. Молодой возраст и крепкое здоровье дали ему лишь небольшое преимущество перед страшной болезнью. Он поставил на кон свою жизнь и победил.

Ну и Кандас. Злые люди могли сказать, что лечение Кандас прошло как по маслу, потому что она была такой озлобленной, что даже рак не хотел с ней связываться. Если бы все было так просто. Если бы только определенные особенности характера могли предотвратить бесконтрольное размножение клеток, закупоривающих вены и артерии, образующих опухоли, забирающие кровь у здоровых тканей. Когда ремиссия наступает у оптимиста, то все говорят, что дело в позитивном настрое. Когда же на поправку идет кто-то вроде Кандас, то это охотно списывают на ее упрямство.

Психология, может, и играет определенную роль, однако ей дело явно не ограничивается – все во многом зависит также и от банального везения. Во-первых, огромное значение имеет наследственность – порой на уровне определенных биохимических процессов, которые наука порой толком не понимает. Кроме того, немалое влияние оказывают различные случайные факторы: когда именно рак был обнаружен, когда было начато лечение, нашелся ли подходящий донор, если в нем (как это было у Рэя) возникла необходимость. Немало зависит также и от финансовой составляющей. Достаточно ли хорошая у пациента страховка, чтобы покрыть расходы на лучшее доступное лечение? Хватит ли у него денег оплатить многочисленные дополнительные расходы, при этом не разорившись? Даже регион проживания вносит свой вклад. Скажем, у больных раком жителей Нью-Йорка шансов на выздоровление будет больше, чем у пациентов из Южной Дакоты или Вайоминга, просто из-за того, что там больше больниц и специалистов.

Может быть, и так, что жизнь Кандас спасли ее дезинфицирующие салфетки вкупе с ее помешанностью на чистоте. Согласно статистике, столь тщательное соблюдение норм гигиены действительно повышает вероятность так называемого «благополучного исхода», так что она не «заноза в заднице», а скорее «хорошо осведомленный» пациент, пускай такие люди и доставляют работникам больниц сплошные неудобства.

Несмотря на все наши добрые пожелания, несколько месяцев спустя Дороти все-таки вернулась в больницу и вскоре умерла. Пожалуй, обойдемся без подробностей – в свои последние дни она не узнавала саму себя, не говоря уже о других людях. Ее муж был рядом – сидел, втиснувшись в слишком маленькое для него кресло, и все время молчал. Ее дочка, с которой я прежде не встречалась, тоже была здесь. Она была очень похожа на Дороти и такая же коренастая, только ее кожа была не темной, как у матери, а бледной. Она рассказывала мне про то, какой Дороти была порой упертой и требовательной, а затем у нее начинал дрожать голос, глаза наполнялись слезами, и она больше не могла произнести ни слова.

Дороти умерла, однако ее муж продолжил жить, равно как и ее дочка, а также внучка. Так уж устроена жизнь, нравится нам это или нет: мы все изначально в одинаковых условиях, а дальше уж каждому решать, относиться ли к этому по-философски или же категорически противиться.

С большим сожалением сообщаю, что после окончания своего лечения мистер Хэмптон не отправился в тропический лес, чтобы слушать пение разноцветных птичек и наблюдать за порханием бабочек. Через несколько недель после того, как я в последний раз была его медсестрой, придя на работу, я узнала, что он снова в больнице. Я не виделась с ним – только с его сыном со все той же неотразимой улыбкой, а также с заметной усталостью на лице. Морщинки вокруг глаз выдавали сильнейший стресс, а во взгляде появилась напряженность, которой раньше не было. Палата мистера Хэмптона находилась в переднем крыле, в то время как все мои пациенты были в заднем, с противоположной стороны коридора.

– Я думала, вы уехали, – с тоской в голосе сказала я Трэйсу, наткнувшись на него в коридоре.

– Уехали, но потом вернулись, – ответил он без тени улыбки. И тогда я все поняла. Когда его отец был у нас в последний раз, у него не произошло волшебного выздоровления. Из-за чего бы ему ни стало лучше тогда, когда ему ввели ритуксан, этот эффект длился недолго, что, к сожалению, было куда более вероятным развитием событий для человека его возраста с такой болезнью.

Трэйс ушел быстрой походкой, так что я не успела тогда узнать у него подробности, однако позже, когда у меня выпала такая возможность, я не стала расспрашивать медсестру мистера Хэмптона о том, как дела у ее пациента. Я закончила смену в полном неведении о постигшей его судьбе и впредь целенаправленно избегала любых упоминаний о нем. Я представляла, что он живет в райских тропиках, лакомится свежепойманной рыбой, лишь слегка обжаренной на костре. В ту смену я убедила себя в том, что валун мистера Хэмптона, загнанный мной на самую вершину холма здравоохранения, по-прежнему оставался на месте. Я понимала, что это совсем не так, однако на те двенадцать часов я предпочла слепую надежду горькой правде.

Прошло не меньше двух лет, прежде чем я случайно наткнулась в кофейне на того самого похожего на сову интерна. Я не помнила его имени, а он, уверена, не помнил, как зовут меня, однако мы моментально друг друга узнали. Оказалось, что мы с ним соседи.

Он стал клиническим ординатором, правда, не в онкологии, и я никак не могла решиться, рассказывать ли ему про эту книгу. Но потом все-таки рассказала. И о том, как повлияли на меня и это мое начинание его мудрые слова: «Если бы мы только могли знать будущее, нам было бы гораздо проще выполнять нашу работу».

– Должно быть, я сказал это в полусонном состоянии, – произнес он, однако не выглядел при этом сконфуженным или притворно скромным. Просто был полностью откровенен со мной, точно так же, как и в свою бытность интерном. Он даже не помнил, чтобы говорил эти слова, которые так повлияли на мою жизнь, но я это помнила отчетливо. А увидев его, вновь почувствовала всю значимость той смены для меня, для мистера Хэмптона, для Шейлы, Кандас, Дороти и Ирвина.

Благодарности

Спасибо Джилл Кнеерим, моему литературному агенту, подруге, а также просто необыкновенному человеку. Я так счастлива, что ты есть в моей жизни.

Эми Гэш, которая отредактировала эту книгу, сделав ее гораздо лучше, в мелочах и не только. Работать с Эми – все равно что иметь дополнительный мозг, который всегда знает правильный ответ.

Медсестры, врачи и пациенты нашего отделения трансплантации костного мозга заслуживают огромную благодарность за то, что они такие потрясающие коллеги и люди. Для меня было честью работать с каждым из вас. Особая благодарность прочитавшим черновики этой книги Элизабет Хельзингер, Энни Им, Шэнно Риски, Джошу Рубин, а также моему мужу, Артуру Косовски. Преподаватель английского языка, онколог, фельдшер онкологии, хирург и супруг. Вы все просто чудо и оказали мне неоценимую помощь!

Также спасибо Джудит за то, что подсказывала мне с Уильямом Блейком, а также за вдумчивые беседы по мере написания этой книги. И Джулии, которая всегда готова была меня поддержать.

Моему редактору из The New York Times, Клэй Райзену, который также писал свою книгу одновременно со мной, и мне было приятно обсуждать с ним рабочий процесс.

Бобу Миллеру, ныне работающему в издательстве «Макмиллан», который познакомил меня с Эми и помог мне договориться о сотрудничестве с издательством Algonquin.

Элизабет Шарлат, а также маркетологам и редакторам из Algonquin, продемонстрировавшим верх профессионализма в работе над моей книгой.

Медсестрам, с которыми я работала во время написания этой книги, пристально следившим за процессом и не возражавшим (во всяком случае, сильно), когда я работала меньше, чтобы успеть написать больше: Б. Байерс, Л. Марти, Н. Палмкист, К. Смит, С. Спанглер и Т. Рейзер. Также спасибо Л. Хартлейн, санитарке, и Л. Харрис, нашему потрясающему администратору, которой, казалось, удавалось находиться в двух местах одновременно, хотя я до сих пор не поняла, как именно она это делала.

Друзьям, соседям и родственникам, которые спрашивали, как продвигается эта книга, – вас слишком много, чтобы перечислить здесь всех, однако знайте, что я всегда была рада вашей заинтересованности, она всегда была для меня поддержкой.

Прототипом Рэя Мэнсона стал Дуг Вивер и его жена, Кейли Пирс. Он и его жена читали черновой вариант рукописи и делились со мной своими соображениями. Им хотелось бы поменять в книге только одно: чтобы я называла их Сид и Нэнси.

Родным благодарность зачастую выражается в последнюю очередь, и мои домочадцы внесли свой посильный вклад в появление этой книги на свет. Дети изо дня в день вдохновляют меня на работу медсестрой и писательскую деятельность. Мой муж и глазом не повел, когда я решила снова заняться учебой, чтобы стать медсестрой. Когда я только начала писать про свою работу медсестрой, он всячески меня поддержал. Вы все – самое ценное, что есть у меня в жизни. Огромное вам спасибо!

Примечания

1

Имеются в виду канарейки, которых шахтеры раньше, когда не было датчиков газов, брали с собой в забой – при достижении высокой концентрации токсичных газов, вроде метана или угарного, канарейки быстро умирали еще до того, как человек мог почувствовать негативные последствия для себя, и тогда было время выбраться наружу.

2

Актриса Ширли Темпл известна своей песней «On the Good Ship Lollipop», что можно перевести как «На самолете Леденец», впервые исполненной ею в пятилетнем возрасте в фильме «Сияющие глазки» 1934 года.

3

Это стихотворение есть в вольном переводе Маршака «Гвоздь и подкова»: «Не было гвоздя – Подкова Пропала. Не было подковы – Лошадь Захромала. Лошадь захромала – Командир Убит. Конница разбита – Армия Бежит. Враг вступает в город, Пленных не щадя, Оттого, что в кузнице Не было гвоздя».

4

«Ода соловью», перевод Евгения Витковского.

Content

Тереза Браун
Смена. 12 часов с медсестрой из онкологического отделения: события, переживания и пациенты, отвоеванные у болезни

Письменный отказ от ответственности

Пролог. Там, где светло и чисто

1 7.03

2 Отчет

3 На этаже

4 Переживания

5 Бригада Койна

6 Отчетность

7 Не до обеда

8 Двойная дамочка

9 Немного настойчивости

10 Вера

11 Новые поступления

12 Конец смены

Послесловие. Известное будущее

Благодарности

Примечания