Бранденбургские ворота

Часть первая

ЗА РОКОВОЙ ЧЕРТОЙ

«Пока еще в силе,

Пока еще с вами,

Какими мы были —

Расскажем мы сами»

ГЛАВА I

Недвижны деревья. По старинному парку беззвучно петляет темноводный ручей. Дна не видно, берега аккуратно оплетены лозой — чтобы не осыпались. Ручей словно бы попался в нескончаемую вершу.

На ровном расстоянии друг от друга — хоть проверяй рулеткой — горбатятся одинаковые белые мостики. Граф и графиня кормили здесь лебедей.

Лебедей распугала война. Граф с графиней своевременно сбежали. Вдоль ручья прогуливаются, стоят на мостиках раненые советские офицеры — в халатах и пижамах, сшитых из трофейной мануфактуры, иные в «наполеоновках», сделанных из пожелтевших газет… С костылями, с палочками, у некоторых еще не снят гипс.

Покуривают «филичевый» махорочный табачок, поплевывают в темную воду, жалеют, что нет в ручье никакой рыбешки. А то бы, милое дело, сварганить удочку из «подручных средств»: крючок можно сотворить из проволочки, поплавок из сухой коры, шелковую нитку выпросить у сестры в хирургическом.

Одна рыбка, впрочем, в бывшем поместье обитает — золотая, вуалехвостая, редкой красоты. Забыли ее впопыхах графские слуги в каменной чаше возле затейливого грота. Очень уж быстро пришлось отшвартовываться, когда в середине апреля загремел на востоке орудийный гром.

Андрей Бугров подолгу сидит на камне, нагретом солнцем, смотрит на забытую рыбку, на ее одинокое безысходное кружение. Нет из чаши истока, скучно ей, вуалехвостой, томит ее предчувствие, что есть где-то, должна быть Большая Вода…

Андрей в своем одеянии похож на эту экзотическую рыбку. На ногах малиновые графские пантофели с загнутыми носами, поверх перебинтованной груди накинут бело-розовый халат с желтым шнуром. Ему тоже до тошноты надоело кружить по старинному парку, опоясанному каменной стеной. Большая, настоящая жизнь далеко от этого замшелого замка, от крохотного приберлинского городка — обезлюдевшего, притихшего, оцепеневшего.

Кореши, с которыми Бугров воевал в последний год войны, не придут больше в госпиталь, как ходили в первые недели. Тех, кто постарше, демобилизовали. Молодых отправили в разные части. Им еще служить.

Кончилось общее дело. Ушло фронтовое братство. Теперь у каждого будет своя работа, свой дом, своя семья. Той большой солдатской семьи, что породнила их кровью и ратным трудом, уже нет. Она распалась так же внезапно, как возникла.

Ему, Андрею Бугрову, двадцать три стукнет осенью, но сколько всякого осталось там, за итоговой чертой войны!

Впереди какая-то новая жизнь. Она вырисовывается смутно. Даже страшит немного. Возможных путей неисчислимое множество — словно прямых из одной точки. А выбирать придется самому — без приказа, без вышестоящих командиров.

Напрягает фантазию вчерашний комроты, но представить — даже в приблизительных очертаниях — свое будущее никак не может. Слишком много изменилось за четыре военных года в стране, где он родился и вырос. И в нем самом.

Зато прошлое свое Бугров представляет довольно ясно. Это его безраздельное достояние. И чтобы распорядиться им по своему усмотрению, времени у него теперь больше чем достаточно. Он, можно сказать, только тем и занимается с тех пор, как очнулся после тяжелого ранения: перебирает и осмысливает нескончаемые картины воспоминаний.

Чаще всего видится Бугрову не только что отгремевшая война, а совсем иная жизнь — его далекое детство и скоротечная сумбурная юность.

* * *

…Июльский зной окутал трехэтажный полубревенчатый дом, принадлежавший еще недавно какому-то Пыльнову. Потому их двор вместе с домом и зовут в переулке: «Пыльновка». С крыши дома во двор уныло свисает поржавевшая пожарная лестница. В углу, рядом с общей уборной, гудит жирными синими мухами переполненная помойка — большой ларь, сбитый из досок. Поникли от жары тополя с дремлющими на стволах белыми ночными бабочками.

Скучно и тягостно босоногим ребятишкам, которых родители по разным причинам не отправили этим летом в деревню к родственникам или в заводской пионерлагерь. Играть из-за жары ни во что не хочется — даже в фантики. И разговаривать не хочется. Есть только одна радость и одно спасение — дарованная судьбой «Москварика»! Прохладная, безотказная, всегда доступная! И главное, она совсем рядом — под горой, под их Котельническим булыжно-травянистым переулком.

От ворот «Москварики» не видать: мешает густая листва тополей и крутой поворот переулка. Но освежающее соседство проточной воды все равно чувствуется. Слышно, как сочно шлепают по ней пароходные лопасти, как бьют на барже в медный колокол и раздаются басистые гудки: рулевые еще издалека — от Кремля или Крутицкого подворья — приветствуют и предостерегают друг друга. А таганским пацанам кажется, что протяжные гудки для них — они зовут их в дальние страны, к необитаемым островам с пальмами и попугаями. Трепетные сердца мальчишек замирают от волнующего предчувствия долгих и таинственных путешествий, которые обязательно начнутся, как только они вырастут.

По сторонам переулка лепятся вразброс бревенчатые неказистые домишки, но выше Пыльновки, на самой макушке переулка, стоит очень красивый желтоватый каменный особняк. Там, говорят, до революции жили дворяне. А еще раньше, до них — в совсем уж старинные времена — даже «бояре». Это те пузатые пучеглазые бородачи, которые носили высоченные шапки вроде паровозной трубы.

С другой стороны пыльновского дома проходит Козьма-Демьяновский переулок. Он тише и опрятней, за высокими плотными заборами раскинулись сады бывших купцов-староверов. Среди густой зелени кленов и каштанов белеет большой четырехэтажный дом фабрикантши Ляминой. В ее тенистом ухоженном саду сохранился причудливый фонтан с железным аистом и грот, сложенный из диких камней. Владелицу этого дома упомянул в одном из своих шутливых экспромтов сам Владимир Маяковский:

Краска дело мамино —

Моя мама Лямина.

Но об этом Андрюшка узнает позже, когда пойдет в школу. Узнает и о том, что Маяковский гулял по их переулку и по набережной, разговаривал с некоторыми пацанами, а соседского мальчишку Феликса Куприянова даже посадил на свое широкое плечо…

Берег Москвы-реки под переулком еще не покрыт гранитом. Он густо зарос лопухами, крапивой и одуванчиками. Там окрестные старухи собирают щавель, режут серпами крапиву для поросят, пасут противно мекающих козлят. И тут же оборванцы-беспризорники. Они купаются, пекут ворованную картошку, бьют вшей в своих лохмотьях.

По пыльной, кое-как замощенной булыжной набережной тащатся в сторону Китайгорода длинные деревенские обозы. Муку и картошку мужики везут в мешках, соленые огурцы, грибы и капусту — в кадушках, древесный уголь — в рогожных кулях, клюкву, смородину, крыжовник и малину — в березовых туесах и липовых решетах, репу и яблоки — навалом.

Как раз под их Котельническим переулком поставили недавно чугунную колонку-качалку. Возчики, понятное дело, останавливаются, чтобы напоить и перехомутать лошадей, самим испробовать столичной водицы, закусить накоротке или подымить цигаркой. Получается небольшой толчок — веселое, живое место. Чего только тут не насмотришься, чего не наслушаешься! Вдобавок можно всегда подработать. Сбегаешь домой, посмотришь на будильник, скажешь мужику, который час, — вот тебе и морковка. Подержишь чугунную рукоятку колонки, пока наливается вода в ведро, — вот тебе и яблочко. А иной деревенский бородач и вовсе раздобрится — краюху душистого ржаного хлеба отломит: «На, мол, кушай, малец. У вас в городе настоящего хлеба, в печи печенного, не пошамаешь».

Обозы со всякими деревенскими диковинками — это здорово. Но главное все-таки сама «Москварика». Не раз и не два на день чупахаются мальчишки в ее грязноватой ласковой воде. Норовят подобраться поближе к шлепающим пароходным колесам, чтобы всласть покачаться на пружинистых волнах. Или еще лучше — прицепиться незаметно за лодку, которая тащится на веревке за баржей, и, этаким манером прохлаждаясь, тянуться по воде до самого Кремля!

Удовольствие это, правда, — дело рискованное. За Устинским мостом появились мильтоны. Недавно погнался за пацанами один конопатый мильтон, так от него летели мальчишки без порток по всему берегу, как наскипидаренные, спаслись только тем, что все проломы и дыры в заборах наперечет знают. А трусики уж потом надели — на поповом дворе.

Зимой тоже хорошо. Разгонишься на санках с самой макушки горы, заорешь дурным голосом, чтобы дорогу дали, и несешься со свистом посреди переулка до самой набережной. А там внизу на ходу осмотришься: не видать на мостовой извозчиков? Нет, не видать. Тогда, не тормозя валенками, старахтишь с крутого берега на замерзшую «Москварику». И катишь по льду сначала быстро, а потом все медленнее, медленнее — до самой середины.

Москва-река была тогда мельче, спокойнее и потому замерзала зимой от берегов почти до середины. А по самой середке, словно в ледяном овражке, в теплые зимы бежал неглубокий ручей. Сквозь прозрачную воду можно было видеть песчаное дно с камушками, речную травку, мелкую рыбешку. И это был для мальчишек еще один огромный непознанный мир…

Гошка Поздняков однажды провалился в тот ручей: подточенный весенний лед не выдержал — хрястнул. С немалым трудом Феликс Куприянов и Андрейка вытянули приятеля за кусок рогожной веревки. Пока добежали до дома, Гошка обмерз весь, как сосулька, черные кудряшки заледенели. Ох и попало ему тогда от матери!

В другой раз Феликс спас от гибели Андрея. Это когда у них строили большой — в семь этажей! — дом на набережной. Схватился Андрюшка по своему невежеству руками за висевший провод. Обмотка на проводе была матерчатая, обтерханная, а тут еще незадолго до того дождичек покапал. Скрючило Андрюшку, затрясло смертной лихорадкой, а руки оторвать от провода не может. Феликс обхватил приятеля поперек живота, дернул изо всей мочи, оторвал от окаянного провода. Самого-то его в тот момент тоже здорово тряхануло. После этого Феликс и стал первым приятелем Андрюшки, выделился сразу изо всей ребячьей оравы. Но вообще-то он, Феликс, и до того выделялся среди других ровесников в переулке. Глаза у него были необыкновенные — большие, блестящие, похожие на спелый каштан. Наверное, потому и выделил его Маяковский из босоногой оравы, посадил на плечо и прошел с ним, счастливцем, по переулку до самой «Москварики».

Случалось, что ссорились Андрюшка с Феликсом и не «водились» дня по три, но дольше не выдерживали: тянуло их друг к другу. И дружба их с каждым годом становилась все крепче, хотя, как прочие мальчишки, они даже стыдились произносить вслух само это недворовое, книжное слово — «дружба».

В школе с первого класса, как договорились наперед, сели с Феликсом за одну парту. Но вместе сидели недолго, всего около месяца. Классный руководитель, исходя из каких-то высших педагогических соображений, рассадил приятелей, навязав Андрюшке хитроватого Гошку Позднякова.

Феликс учился лучше всех в школе. За все годы не было у него, кажется, никаких других отметок в дневнике, кроме «очхор». С третьего класса он начал писать стихи, которые знала вся школа. Андрюшка гордился таким другом и втайне был уверен, что талант у Феликса появился оттого, что он посидел на плече Маяковского. Если б великому поэту подвернулся Андрюшка, то, наверное, теперь и он читал бы свои стихи на школьных вечерах.

Гошка Поздняков тоже учился хорошо, но больше за счет ловкости: умел, хитрец, точно рассчитать, когда учитель вызовет его к доске. А Бугров Андрюшка учился по-всякому — и хорошо и плохо; подводили его внезапные увлеченья — не мог он устоять против маленьких соблазнов, которыми переполнен был родной переулок и остальная, все разраставшаяся в его познании Москва. То, заигравшись в футбол с мальчишками на соседнем дворе, приходил он в школу только к третьему уроку, то открывал запущенный Андроньев монастырь, то, вообразив себя путешественником, уезжал за гривенник на краснобоком трамвае так далеко от своей Таганки, что возвращался домой только к ночи и, конечно, не успевал выучить уроки.

Однажды ой заехал на «букашке»[1] к Воробьевым горам и очутился на каком-то безлюдном диком «бреге» с могучим дубом — только кота ученого недоставало на золотой цепи. Лежал, как зачарованный, на душистой весенней травке, смотрел на нескончаемо текущую воду, на легкие причудливые облака, отраженные в ней, пока не заметил вдруг, что вода в Москве-реке стала сиреневой. Поплыл по ней молоденький месяц и, как веснушки, неожиданно высыпали звезды… Счастливый был денек!

В переулке никто без прозвища не ходил. Это был стародавний обычай, не очень добрый подчас, но вполне выявлявший способность русского человека влепить походя хлесткое и меткое словечко. Прилипало иное прозвище на всю жизнь, причем своей исчерпывающей характеристикой вполне могло заменить самую длинную анкету.

Андрюшкиного отца прозвали необидно — Козак Крючков: по образу известного героя русско-германской войны, который поднимал на пику враз четырех вильгельмовских супостатов. Этого чубатого удалого молодца видел Андрей на уцелевшей обертке от мыла: она была приклеена на крышке сундука у Феньки-самогонщицы, их соседки по квартире.

Давно отгремела гражданская война, давно уж Иван Бугров работал слесарем на заводе «АМО», а все никак не хотелось ему сменить свои подшитые «чертовой кожей» буденновские галифе на «штафирские» брюки. И кавалерийскую примятую фуражечку долго носил. Без звездочки» разумеется, но зато с тем самым ремешком, который затягивал когда-то комэск Бугров под щетинистым подбородком перед лихой сабельной атакой.

Кудреватый пшеничный чуб золотился у Ивана Силыча из-под багряного околыша совсем как у легендарного казака, и усы закручивались так же лихо, но главное — имел он характер, вполне оправдывающий прозвище: был горяч и бесстрашен, первым кидался в любую драку, чтобы поддержать правого и покарать виноватого, никогда не прикидывал наперед, чем это может кончиться для самого вершителя правосудия.

А драки тогда, в первые годы после революции, случались в переулке частенько. Раскаленные идеями пролетарии завершали нередко политические дискуссии со всякого рода «недобитками» по старинке — врукопашную. «Недобитки» после этого не всегда перековывались и вставали на новые рельсы. Залечив синяки и шишки, они пытались взять реванш — излупить в позднее время в темном углу пролетария, одиноко возвращавшегося с вечерней смены, или активного комсомольца, потрудившегося аврально на пристани при разгрузке дров.

Водилось тогда много разной сволочи — и оставшейся от царского режима, и расплодившейся в годы разрухи. Козак Крючков вел нескончаемую войну с «домушниками» и «чердашниками», с «мазуриками», «попрыгунчиками», «червовыми валетами» и прочими ворами, бандитами и налетчиками. Держал в страхе божьем наглых «хитрованцев», обитавших по соседству, за Яузой. Эти пропойные, опустившиеся тунеядцы частенько заглядывали в соседние переулки для «промысла». Не гнушались ни штопаным бельишком, развешанным во дворе для просушки, ни колуном, оставленным на минутку в дровах, ни мослом во щах, коль на общей кухне случайно никого из хозяек не оказывалось.

Однажды зимней морозной ночью Иван Бугров, услышав, как в переулке кто-то предсмертно заголосил «караул», выскочил из дома в одном исподнем. Оставив раненого на попечение соседей, отставной комэск гнался за бандитами с шашкой до самой таганской аптеки. Двоих на берегу порубил, третьего, полуживого, приволок за шиворот в милицию. Тот оказался главарем опасной банды, за которой давно уже охотились муровцы.

Первым выходил Иван Бугров и на субботники, будь то по случаю избавления от мещанского векового мусора во дворе, или ввиду срочного оборудования в саду фабрикантши Ляминой бесплатной, на общественных началах «площадки» для рабочих детей. И трудился самозабвенно: старенькая, побывавшая под Перекопом гимнастерка промокала от ремня до ворота. Мать после, отмывая соль, говаривала Андрейке:

— Вот, сыночек, надо как работать. Учись у отца. Тогда и тебя будут люди уважать, как его.

Гошкин отец приходился Ивану Бугрову дальним родственником. Каким именно, никто толком не знал: в деревне, откуда они подростками приехали в столицу на заработки, все были в родстве.

Несмотря на родство и землячество, характером Яков Поздняков нисколько не походил на Ивана. От пылкого Козака Крючкова отличался он невозмутимым спокойствием и редкой осмотрительностью. Ничего не делал с бухты-барахты, а только хорошенько подумав, взвесив и рассчитав, какая ему, Яшке, будет от того выгода и каков убыток. Говорил мало, исключительно по делу, зато слушал внимательно все, что говорили другие, и все нужное ему, Яшке, запоминал крепко — словно в дальний сундук про запас укладывал.

Из-за такого своего положительного характера подвизался Яшка в Первой Конной в обозно-фуражной части и дослужился до старшего весовщика на складе. После войны устроился агентом по снабжению в какое-то полувоенное учреждение и довольно быстро поднялся до заведующего отделом. Подлаживаясь под ведомственное начальство, завел Яков Спиридонович картуз с высокой тульей, френч цвета хаки и хромовые сапоги. Кругловатое лицо его стало обретать значительное выражение, коренастая крестьянская фигура понемногу утрачивала мешковатость, появились городские манеры.

Однако приметливый и языкастый народ в переулке Позднякова не жаловал. Здоровались с ним кое-как, без почтения, иные ухмылялись в спину, а кто-то из острецов наградил поднадувшегося снабженца сомнительным прозвищем Яшка-Хлопотун. Оно пришлось впору и прилипло к нему до конца дней.

Прямодумный Козак Крючков грубовато осаживал Яшку, когда тот слишком важничал, но все же приятельствовал с ним по привычке. Не мог Иван позабыть давнишнее росное утро, когда вышли они вместе за околицу из голодной своей деревни и направились пехом за двадцать верст к станции — в лапотках, в отцовских обносках, с холщовыми торбами на боку. А в торбах — по краюхе полумякинного хлеба да по пятку луковиц. Вместе мыкались по Москве в поисках заработка, вместе снимали чулан для ночлега, вместе пошли служить в Красную Армию.

И еще была у них одна общая страстишка, связанная с крестьянским детством и со службой в кавалерии. В заветный день тайком от строгих жен отправлялись Иван и Яков на конное ристалище, иначе говоря, на ипподром у Ходынки. Для отвода глаз брали с собой Гошку с Андрюшкой — делали вид, будто идут смотреть футбол в «Сахарники», на стадион завода «Серп и молот». Стадиона «Динамо» тогда еще не было.

До Белорусско-Балтийского вокзала добирались на двух трамваях с пересадкой, потом еще полверсты шли пешком. На подходе к ипподрому, заслышав гул и рев множества голосов, азартный Иван не выдерживал — прибавлял шагу, почти бежал в своих сапогах с дырочками от шпор. А Яков, дорожа «солидностью», шел степенно в наяренных хромачах, самую малость разве ускорив ход. За это запальчивый Козак Крючков громко ругал приятеля то «обожравшимся мерином», то «жеребой кобылой».

С шутками и прибаутками присоединялся Козак Крючков к своим приятелям — «кобылятникам», занимавшим места в самой середине дощатых ярусов. Те встречали его басистыми сиплыми выкриками, густым дружным хохотом, увесистыми хлопками по плечам и по спине. Узнать «кобылятников» можно было за версту по синим и красным галифе, по лихо насаженным фуражечкам и кубаночкам, по изогнутым «циркулем» ногам. Ну, а если подойти поближе — по сабельным рубцам. Были среди них молодцы с отрубленным ухом, с рассеченной щекой, много беспалых, а двое — с култышками вместо правой, отсеченной по локоть руки. Один из таких одноруких — районный военком Гриценко — был большим приятелем Андрейкиного отца.

Яков Поздняков здоровался с «кобылятниками» издалека, приложив ладонь к начальственному картузу, и садился несколько в стороне, однако так, чтобы не терять из виду Ивана: тот мог дать хороший совет насчет того, на какую лошадку следует поставить.

«Кобылятники» поигрывали по маленькой — деньги для них были десятое дело. Они упивались другим — конскими статями, удалью всадников и наездников, самой гонкой, которая напоминала им славные атаки и стычки с белоказаками Деникина, Мамонтова, Шкуро и прочих сгинувших атаманов.

Страстно и до тонкостей обсуждали они достоинства каждой кобылки и жеребчика. Конь для них был не просто полезное домашнее животное о четырех ногах, но дивное чудо природы, самое красивое и разумное после человека создание. А сверх того верный боевой товарищ. Вряд ли отыскался бы среди «кобылятников» хоть один, кому гривастый друг не спас жизнь, не вынес бы его из бешеной свалки — в беспамятстве, окровавленного, порубанного саблей…

Иногда на ипподроме возникал жаркий спор. Страсти вскипали мгновенно, как молоко. Конники хватали друг друга за портупеи, дико вращали бесстрашными очами, поминали давние обиды и промахи. Но так же мгновенно, как стихает шквал в степи, мирились, обнимались по-братски, опять делали небольшую ставочку в складчину на каурого жеребчика с белой лысиной или на резвую гнедую кобылку в яблоках.

При удаче компанейски выпивали в буфете по рюмке водки, а при проигрыше дружно и забористо поносили ипподромных «жучков»: под Касторной и на Перекопе их не видать было, а тут, на Ходынке, поднаторели на шашнях!

Яшка-Хлопотун в складчине не участвовал, в буфет не ходил, а сидел в солидном одиночестве и обстоятельно изучал программку. Чернильным карандашом с металлическим наконечником, который он всегда носил в нагрудном кармане френча, делал пометки на полях программки, что-то прикидывал и рассчитывал. Его заветной мечтой было сорвать большой куш — редчайший куш, когда приходит первой сомнительная лошадка, на которую никто не ставил. В таких случаях огромную сумму загребал или прожженный жулик, подкупивший «жучков», или какой-нибудь недотепа, человек на ипподроме случайный, полный лабух, как говорится.

Нередко на трибунах появлялся Семен Михайлович Буденный. Жег по сторонам огневым черным глазом, пушил и накручивал на палец устрашающие усы, по-свойски ручкался со своими удальцами. Андрюшка с Гошкой глядели на него влюбленно — это ж герой из героев! Про него по всей стране поют звонкую песню — «Конная Буденного раскинулась в степи!»

С Иваном Бугровым легендарный командарм непременно беседовал, улыбчиво сверкая крепкими белыми зубами из-под смоляных усов: помнил Семен Михайлович доблесть своего комэска в одном славном деле под Белой Церковью, после которого сам вручил Ивану Бугрову орден Красного Знамени.

Спрашивал командарм, как работается бывшему комэску на заводе, нет ли ему каких притеснений от дураков-бюрократов? Иван смеялся: кто ж может его притиснуть? Он сам кого надо притиснет. Он рабочий класс — полный хозяин и на заводе и во всей своей огромной стране!

Последние перед каникулами школьные дни. За открытым окном густо летит тополиный пух, цокают по булыжникам Таганки копыта косматых битюгов, тарахтят железные ободья ломовых телег. Где-то у пахучих рыбных рядов посреди площади «дишканит» точильщик: «Точи-и-ить ножи-ножницы!..»

Почему столь ясно запомнился тот давний весенний день? Разве мало было других — с открытыми школьными окнами, с тополиным пухом, с цокотом копыт?

Потому что в тот день вошла в сознание Андрюшки старая учительница Катрин Райнер. Первое знакомство с нею состоялось еще зимой. Кто-то из пацанов даже фыркнул громко, когда из коридора в класс юркнула низенькая носатенькая старушенция, удивительно похожая на ручную белую мышку. Пышные волосы вздымались у нее на голове, как клок ваты. Черные быстрые глаза не притуманивались даже толстыми стеклами пенсне.

Старушка шмякнула потертым портфельчиком об учительский стол и уморительно представилась:

— Я есть ваш новый ушительница для немецкий язык! Прошу любить и жаловаться! Поскольку мой отец называется Иохан, постольку по-русски я образуюсь в Катерина Ифановна. Мой русский язык есть пока ошень плехой, но это не имеет важный знашение. Мы скоро все zusammen[2] замешательно поговорим на шистый немецкий!

Старушка расхаживала перед доской в больших подшитых валенках. Заношенная заграничная кофта с заплатками свисала с ее узких плеч почти до колен.

Прикрывая губы обчерниленными ладошками, таганские озорные пацаны зашушукались, загыгыкали, начали подбирать старушенции подходящее прозвище. Но немка вдруг распахнула свой потертый портфельчик и выхватила из него… браунинг! Настоящий! Вороненой стали! Заряженный, наверное!

— Was ist das? — торжествующе спросила учительница, подняв браунинг над седой головой. — Wer kann mir antworten?[3]

В классе воцарилась уважительная тишина…

Тяжелый черный браунинг подарили ей, оказывается, легендарные «красные матросы». Они приехали в Берлин из восставшего Киля, чтобы действовать по примеру моряков «Авроры», и взяли штурмом дворец кайзера. Вместе с берлинскими пролетариями и солдатами, покинувшими окопы на Восточном фронте, они провозгласили Советы как высшую власть немецкого народа!

Так появилась в жизни таганских мальчишек немка, «спартаковка», Мышка-Катеринушка (прозвище ей все-таки подобрали).

Урок за уроком приоткрывались перед шпанистыми пацанами разрозненные страницы революционной истории Германии. А вместе с тем они узнавали интереснейшие факты из жизни самой Катрин Райнер. Лет сорок назад она была красивой стройной студенткой Гумбольдтского университета. Ушла из богатой семьи, поссорившись с отцом, занималась пропагандой среди берлинских фабричных работниц, вступила в социал-демократическую партию.

С таганскими мальчишками происходило удивительное и непонятное: они удостоили чудаковатую иностранную учительницу какой-то особой любви. Так они не любили ни одного «своего», русского учителя. И было в этом чувстве нечто такое, что делало их самих значительнее, старше и умнее, что возвышало их в собственных глазах.

В тот запомнившийся весенний день рассказывала Катеринушка о ноябрьской революции в Германии, вспоминала, как встречалась в Берлине с Карлом Либкнехтом и Розой Люксембург — с «Карлом» и «Розой», как их называла учительница. Они были ее товарищами, вместе с ними она создавала в Германии новую боевую партию — коммунистическую.

Выходило, что и там мог победить трудовой народ, мог установить Советскую власть, и была бы тогда Германия, как Советский Союз, социалистической!

Но компартия появилась на свет слишком поздно, а одряхлевшие правые лидеры социал-демократии испугались революции. Они пошли на сговор с самой черной реакцией. Карла и Розу зверски убили. Тысячи лучших сыновей и дочерей Германии были расстреляны и арестованы. Катрин Райнер также грозила беспощадная расправа, но верные друзья устроили ей побег из тюрьмы и переправили ее за границу — в Страну Советов.

Среди тех, кто организовал побег, находился ее сын — молодой коммунист Бруно Райнер. Потом он сам был арестован в Берлине и брошен в фашистский застенок. Что с ним теперь, Катеринушка не знает. Может быть, уже нет в живых…

В Москве Катеринушка несколько лет работала в германской секции Профинтерна. Потом вышла на пенсию, но не пожелала сидеть без дела, пришла в роно и попросила, чтобы ей дали возможность заниматься немецким языком с московскими пионерами. Естественно, даром — «в порядке партийной нагрузки».

Немецкий язык Мышка-Катеринушка преподавала по собственной методе. Она разделила класс на две группы: «starke» и «schwache»[4]. «Сильные» составляли примерно треть класса, в их число попали и трое приятелей: Феликс, Андрюшка и Гошка. С ними Катрин Райнер занималась дополнительно, вдвое больше. Очень скоро «сильные» начали читать облегченного типа книжки и разговаривать по-немецки. Но и «слабые» знали немецкий язык значительно лучше, чем их одноклассники в других школах. А обиды у «слабых» не было, потому что немка хорошо разъяснила:

— У вас, ребята, есть обязательный способность к другой предмет. Один из вас есть ошень «сильный» на математика, другой — на ботаника, третий — на рисование. Пусть все ушитель школа констатировать, кто есть «сильный» по их предмет. Природный дарование должно… entwickeln[5] как можно рано. Это есть ошень важно, для ваш великий государство — Sowjet Union![6]

Словно живой, виделся притихшим пацанам Карл Либкнехт — худощавый, среднего роста, с небольшими черными усами на бледном лице и с такими же овальными стеклышками пенсне, как у Катерины Ивановны. Он единственный из сотен депутатов в германском рейхстаге встал и проголосовал против мировой войны. Потому и прозвали его «Совесть Германии». За то и бросили его в застенок.

Когда вспыхнула революция, берлинские пролетарии освободили из тюрьмы «Совесть Германии». В Люстгартене перед опустевшим дворцом кайзера собралась многотысячная толпа. Карл Либкнехт поднялся на балкон с золоченой решеткой и провозгласил Германскую Советскую Республику!

— О, киндер! — восклицала Катеринушка, и ее горячие черные глаза вспыхивали молодо. — Это была светлая минута немецкой истории! Звездная минута!

Потом черные глаза за овальными стеклышками затуманиваются болью и гневом, и мальчишки узнают о том, как была предана революция. Трусливые филистеры, случайно пробравшиеся в вожди, испугались очистительной народной бури. Они добровольно пошли в палачи к самой черной реакции. Да будут они навеки прокляты в памяти немецкого народа! Эберт! Шейдеман! Носке! Это они помогли реакции задушить революцию! Они проложили дорогу Гитлеру!

Но век фашизма не долог! Рожденное кровью, это коричневое чудовище в крови и захлебнется! Будут еще жертвы! Погибнут многие тысячи борцов, но Германия будет — слышите?! — обязательно будет социалистической! — trotz alledem! — как говорил Карл Либкнехт. — Trotz alledem![7]

Тогда Андрей усвоил на всю жизнь, что есть две Германии. Одна Германия — Маркса, Энгельса, Либкнехта и Тельмана. Другая — Бисмарка, кайзера Вильгельма, «кровавой собаки» Носке и фашиста Гитлера. Между этими двумя Германиями идет давний бой, который не может кончиться перемирием, компромиссом, сделкой. Только: Wer wen? — кто кого?

Германия Тельмана временно потерпела поражение. Тысячи патриотов убиты, брошены в тюрьмы и концлагеря. Сам Тельман томится в одиночной камере, в каменном склепе крепостной тюрьмы Моабит. Но он жив. И его Германия жива. Она борется. И еще неизвестно: кто — кого!

Там, в подполье, вместе с тысячами несгибаемых коммунистов борется сын учительницы, отважный Бруно Райнер. Полгода назад он послал матери весточку через товарищей из Коминтерна. Теперь Бруно опять молчит. Но все ребята в школе верят — он жив. Просто очень трудно теперь тельманцам поддерживать связь с коммунистами Советского Союза и других стран.

Есть у Катеринушки взрослые дочери. Они близнецы, двойняшки. Фрида замужем за монтером, а Берта за учителем. Видно, не очень интересные они у Катеринушки получились: обыкновенные хаусфрау[8]. Но зато уж сын Бруно — это да! Настоящий человек. На таких немцев вполне можно положиться. Такие смелые и крепкие парни в Германии, в Испании, во Франции, в других странах — самые стойкие в борьбе за коммунизм!

Неудобно учительницу расспрашивать, какой он из себя на вид, ее сын Бруно. Но промеж себя на переменах ребята строят догадки. Андрей считает, что Бруно похож на Тельмана: такие же у него широкие рабочие плечи, крепкая шея, весь он налит спокойной мужественной силой. Только волос на голове побольше: Бруно ведь много моложе Тельмана. Феликс Куприянов тоже так думает. А он человек серьезный и авторитетный — председатель совета отряда всей школы.

Один Гошка Поздняков говорит о Бруно не особенно уважительно. Наверное, потому, что недолюбливает учительницу. Отец растолковывал Гошке, что она «левая загибщица», за это, мол, ее и «поперли» из Профинтерна. А кроме того, у Гошки есть своя личная причина: Катеринушка сперва объявила «примусом»[9] Феликса Куприянова, потом два раза подряд Андрюшку Бугрова. А меж тем у Гошки отметки по немецкому не хуже, чем у приятелей. Так почему ж дважды «примусом» стал Андрюшка, а он ни разу?

Андрюшка сам удивляется. Никаких особых усилий он не прилагает, немецкие слова запоминаются ему легко, словно русские. Катеринушка говорит про него: begabt — значит «одаренный», «талантливый». Чепуха это, конечно. Просто ему интересно заниматься немецким языком, а когда интересно, то обязательно хорошо получается.

Когда Бугров стал «примусом» в третий раз, то за особые успехи Катеринушка подарила ему замечательную немецкую книжку, напечатанную в городе Лейпциге. Старинные немецкие сказки — такие же мудрые, как русские. В них сталкиваются Добро и Зло, Высокое и Низкое. Книжка Катерине Ивановне самой очень дорога: по ней учились читать ее сын Бруно и дочери-двойняшки. Но еще дороже ей принцип. Андрей Бугров первым в школе стал «тройным примусом» — ему полагается заслуженное вознаграждение. А больше учительнице подарить своему лучшему ученику нечего — она бедна, wie eine Kirchenmaus[10].

Никогда еще Андрей не держал в руках такой замечательной книги! Бумага плотная, гладкая, прочная. Потрогать пальцами — и то удовольствие. Учебники, по которым они учатся в школе, напечатаны на серой бумаге с желтыми вкраплинками соломенной трухи, края книги обрезаны криво, буквы блеклые. Да и таких-то учебников не хватает: распределяют в школе по списку один на четверых, приходится после уроков ходить друг к другу, чтобы выполнить домашнее задание. Тетрадей тоже не хватает, их выдают в классе в начале четверти по строгому счету, причем половина «промокающих». Это значит — как ни старайся, а чернильные буквы все равно будут расплываться.

А какие чудесные картинки в подаренной книжке! Высятся на неприступных скалах старинные замки — с остроглавыми башнями, зубчатыми стенами и коваными флюгерами. Благоденствуют чистенькие городки — уютные, живописные, под оранжевой черепицей. Желтые ровные дорожки, аккуратно подстриженные фруктовые деревья — обильные плоды на них висят, словно большие красные шарики.

Но главное — дети. Совсем не такие, как у них на Таганке, а нарядные и причесанные, воспитанные и упитанные. Почти как херувимы на Фенькиной иконе.

Книжка сбивает Андрея с толку. Какая ж тогда она — Германия? Такая красивая, чистая, ухоженная, как на этих картинках? Или такая, как рассказывает Катеринушка? Безработная, голодная, живущая в подвальных квартирах с крысами, где бледные детишки никогда не видят солнца?

Бруно, например, сын учительницы. Неужели он тоже был кудрявеньким, розовощеким херувимчиком? Но ведь такой не вырос бы настоящим парнем, не пошел бы драться с гитлеровскими штурмовиками.

Учительница поняла вопрос мальчика. Рассмеялась:

— Русский сказка про горбатый лошадка знаешь?

— Про Конька-Горбунка? — догадался Андрей.

— Вот! Там тоше в той книге имеются шудесные картинки. А как шиль русски народ на сам дель?

— Понимаю… Сказка?

— Да!

— А бумага? Бумага-то не сказка? У нас в Москве такой бумаги нет.

— Будет. Будет! У вас в Советский Союз все будет еще лучше, чем в Европа и даже в Америка. Пошиви ешо двадцать года. И вспомни тогда свой старый ушительниц. Будет!

Слово «будет» Андрей слышит от учительницы очень часто. Она произносит его с такой страстью, словно хочет передать любимому ученику свою беспредельную веру в Страну Советов.

Рядом с Катеринушкой появляется в памяти старый политкаторжанин Котомкин. Росточку небольшого, бородка пегая, железные очки в двух местах спаяны оловом, а заушники для прочности обмотаны суровой ниткой. Голосок у Петра Антоныча тихий, сипловатый, но при нем даже самые горлопанистые в переулке забулдыги и нахалюги мгновенно стихают. Кажется, что после беседы с Антонычем малограмотные и огрубевшие люди делаются умнее, душевнее и чище. А все потому, что каждое его слово — золотое слово правды. На любой вопрос старый большевик ответит просто, ясно и самым исчерпывающим образом.

О себе Котомкин рассказывать не любит, но все же известно в переулке, что Петр Антоныч прошел по Владимирке в кандалах, жил в самых что ни на есть глухоманных и студеных местах Сибири, определен был там на «вечное поселение». Но сбежал. Через Тихий океан в Америку, а потом через Атлантический — в Европу. Вокруг земного шара!

В Германии он получил задание от Ленина: повез в Россию в чемодане с двойным дном большевистскую газету «Искра». Первый номер ее был напечатан в Лейпциге. Помогали Ленину немецкие печатники. Может быть, те самые, которые печатали книжку, подаренную Мышкой-Катеринушкой. Вот здорово!

После Октября получил Котомкин важный пост в Совнаркоме, но, проработав несколько лет, ушел из-за слабого здоровья. Заявил товарищам, что, мол, работать так, как он сам считает нужным, не может: стар и немощен. Пусть другой товарищ возьмется за дело — помоложе, поэнергичней, у кого побольше пороху. Попросился на другой пост, где мог успешно справиться с делом. Просьбу его уважили и послали в Москворецкий роно. Там и встретила его Мышка-Катеринушка, когда пришла просить место в школе «в порядке партийной нагрузки». А знакомы были раньше — еще в Берлине и Лейпциге.

Последние годы жил Петр Антоныч в одной квартире с Бугровым. Кроме них, жили тогда в общей квартире из восьми комнатушек Фенька-самогонщица с очередным хахалем Долдоном, известный в Устинских банях горбатый мойщик Прошка Потри-ка Спинку, веселый стекольщик Балуев со своей немой женой и четырьмя писклявыми девчонками и еще три рабочих семьи с ребятишками.

Комната Антоныча по размеру считалась средней, единственное окошко выходило в сад, на верхушку старого тополя. Котомкин всячески оберегал окружающих людей от своей чахотки, нажитой им на каторге: в раковину, например, никогда не плевал, а использовал для этого специальную баночку из темно-бурого стекла с железной крышечкой. Как закашляется, зайдется — так сразу за свою баночку.

Как-то Андрюшка спросил отца:

— Политкаторжане — они все с такими баночками?

— Почти все, — ответил отец.

Комната Петра Антоныча заставлена книгами, словно дровяной сарай поленницами. Они уложены вдоль стен от пола почти до потолка. От двери к самодельному столу и от стола к железной прогнутой кровати ведут узенькие коридорчики. Возвращается Котомкин с работы поздно, и, если не занимается политпросветом с соседями, сразу садится за свои книги. И сидит долго, иной раз до рассвета.

Фенька-самогонщица спервоначала хай подняла: «Щечик обчий, а он липистричество жжоть!» Но Антоныч урезонил скандалистку: согласился оплачивать половину суммы в общей квартирной жировке.

Узнав про хамство Феньки, Иван Бугров выругал ее:

— Сунулась, халява, со своим сивушным рылом к такому человеку! Подумаешь, на гривенник тока он пережгет. Ну и что? Антоныч самого себя сжег для людей и никому, жировки не предъявляет!

Очень уважал отец Петра Антоныча. Готов был любого «бывшего» изрубить за него шашкой в мелкую капусту. Раз он подвел тихонько Андрюшку к приоткрытой двери соседа и показал: сидит Петр Антоныч за столом, за толстыми книгами, что-то читает, выписывает, думает, опять читает.

— Марксист! — прошептал отец таинственно и благоговейно. — Все насквозь прошел. Образованный, а все читает, учится, пишет!

— Зачем же тогда?

— Жизнь, брат, не стоит на месте.

— А кто они, марксисты?

— Ученые большевики. Людям дорогу освещают. Самая завидная доля! Вот бы тебе стать таким!

— Где уж мне! — усомнился Андрюшка. — Я обыкновенный…

ГЛАВА II

Широкие окна графского замка раскрыты настежь. Недвижны освещенные луной огромные платаны в парке. Тихо во всех залах, превращенных в госпитальные палаты. Только изредка раздается сердитое бормотанье, отчаянная русская ругань или резкий болезненный вскрик, Но боль теперь чаще не от пулевых и осколочных ран — эти раны у большинства заживают, — от воспоминаний.

В голове у каждого из отвоевавшихся офицеров свой архив незабываемых диапозитивов. Но в сюжетах много сходного: прут на позиции десятки фашистских «тигров», а у наших артиллеристов и бронебойщиков боеприпасы на исходе, отбиваться нечем. Или, скажем, заходят с неба по кривой воющие «хейнкели» и сбрасывают бомбы прямо на твой окопчик, точно тебе в темечко. А ты сиди и жди: авось промажут, авось на сей раз пронесет.

Память своенравна. Иной раз она высвечивает только отдельные детали, но уж зато крупным планом и такие, что не знаешь, куда деваться от тоски. Глаза смертельно раненного друга, с которым прошел бок о бок полвойны… В них мука и прощание с жизнью. Спешат они передать самую великую тайну, но не успевают — гаснут бессильно, как угли прогоревшего костра.

Когда начинает мерещиться подобное, то уж лучше не спать вовсе. И стараться вспомнить что-нибудь по своей воле — не по капризу памяти…

* * *

Однажды отец остановил в коридоре Катеринушку и смущенно попросил:

— Вы моему белобрысому спуску не давайте. Немецкий язык он должен изучить на ять. Когда поднимутся германские пролетарии, то сразу понадобятся толмачи, которые немецкий язык знают. Нам нужно будет побыстрее столковаться с вашими товарищами. Верно я понимаю, товарищ Райнер?

Катеринушка одобрительно кивала белой, как хлопок, головой:

— Ошень вер-рно, геноссе Бугров! Ошень! — И категорически уверяла отца: — Будет, геноссе Бугров, ваш сын говорить по-немецки, как… geborener[11]… как уродивший берлинец! Ему есть необходим только два лета. — Учительница показала два растопыренных пальца. — Будет!

Катеринушка ушла из профинтерновского общежития и живет теперь в одной комнате с Петром Антонычем. Не то чтобы они «поженились», как с кошачьей улыбочкой сообщила Фенька. Какое там жениться, у Катеринушки уж внуки есть в Германии, а Котомкин насквозь больной. Просто у них хороший товарищеский союз. Так им, старичкам, легче жить и работать.

Катеринушка взялась ухаживать за Антонычем, словно заправская сестра милосердия. Преобразила его жилье неузнаваемо: комната стала просторной и чистой. Сам он щеголяет в наглаженных брюках, побритый и подстриженный. Даже кашлять стал вроде бы поменьше.

Намеревалась чистоплотная немка навести порядок и в «местах общего пользования», попыталась организовать в квартире понедельное санитарное дежурство. Но не тут-то было: Фенька-самогонщица и немая Акуля объявили ей бойкот. «График дежурств по неделям» Фенька порвала в клочья и бросила в унитаз. Наблюдавшая за этим Акуля одобрительно гыгыкала и стучала себя в лоб перстом, давая понять, что у долгоносой заграничной старухи «не все дома».

Катеринушка не стала вывешивать новый график, но продолжала вести свою «неделю» самым добросовестным образом. Вооружившись щетками и тряпками, натянув красные резиновые перчатки, она доводила «места общего пользования» до высшего градуса чистоты. Не уступала чистоплотной немке и добросовестная во всякой работе Пелагея Бугрова. Она тоже любила чистоту и никак не могла допустить, чтобы иностранка превзошла ее, русскую женщину, в таком простом и привычном деле. Но Фенька с Акулькой все делали «чистюлям» назло: расплескивали у раковины воду, роняли кожуру от картошки на кухонный пол, разбрасывали по входной лестнице сор из поганого ведра. А когда этого показалось мало, нарочно засорили бумагой уборную.

На этот раз помог Козак Крючков, вернувшийся с завода. Он принес с чердака длинную толстую проволоку, прочистил трубы, а потом выдал походя зловредной Феньке хорошего «леща»:

— Это тебе от имени мирового пролетариата! За твой сволочизм!

— Что ж нам теперичи — и не шаволься? — пищала обиженная Фенька. — Фатера, чай, не ейная, а обчая.

Сама Катеринушка подлые выпады Феньки и Акульки относила на счет «проклятого царизма».

— Как ужасно, — объясняла она Пелагее Бугровой, — был деформирт русский женщина в реакционной самодержавие. С такой, как Фенька и Акулина, надо ошень много работать. Ошень сильно надо просвечивать их. В конце концов они будут сознательный и замешательный женщина! Будут!

Запомнилось одно из воскресений, точнее говоря, выходных, потому что месяцы тогда делились на пятидневки. Фанерная дверь в комнату Антоныча приоткрыта. Застелив стол газеткой, Антоныч и Катеринушка чаевничают и неторопливо беседуют. Катеринушка пьет морковный чай из единственной гостевой чашки, а сам Петр Антоныч — из помятой алюминиевой кружки, побывавшей с ним на «вечном поселении». Зубов у стариков осталось маловато, и потому они размачивают черные сухарики в кипятке, посыпают их сахарным песком с чайной ложечки и посасывают, словно леденцы.

— Нет, Катя, — мягким глухим тенорком возражает Петр Антоныч. — Ленин хорошо представлял себе участие народа в управлении государством…

Слушать интересно, хотя Андрей понимает далеко не все, о чем говорят старые коммунисты. Подметая веником пол, он нарочно подбирается как можно ближе к полуоткрытой двери Антоныча. Но в это самое время снизу по лестнице начинает подниматься пьяный Долдон. На предпоследней площадке он падает и ползет по ступенькам на карачках, к раскрытой настежь квартирной двери.

Андрюшку распирает от смеха: Долдон добрался-таки до верхней площадки и там наткнулся на дремавшего балуевского кота. Сердитый кот угрожающе раздулся и зашипел. Долдон ухватил кота за хвост — тот отчаянно рванулся, оцарапал пьянчуге рожу и с душераздирающим воплем помчался вниз по лестнице. Долдон тоже заорал, грязно матерясь.

Из своей комнаты показался Козак Крючков, отдыхавший после смены, ударом кулака оборвал паскудную брань. Схватив Долдона за ворот пиджака, потащил его вниз по лестнице, словно мешок с отрубями.

Долдон рычит и стонет, а отец, как всегда, выдает ему походя титулы среднего рода. Бросив пьянчугу во дворе около помойки, поднес к его опухшей, расцарапанной роже жилистый кулак с сабельным рубцом:

— Лежи, хамло!

— А в че-чем де-дело? — начал храбриться Долдон, когда Козак Крючков почти скрылся в дверях дома. — А шо такого? На каком таком праве?!

Фенькин сожитель долго лежит у помойки, скучает, отмахивается от жирных синих мух. Через полчаса Андрюшка пробежал мимо него к Москве-реке.

— Эй, ты, белобрысый! — позвал Долдон. — Подь-ка сюды. Скажи моей Феньке, чтоб булавку дала английскую. Все пуговицы вон… твой родитель… на ширинке оборвал.

Грянула мировая война. Это было непонятно и совершенно ни к чему. Верх взяла не Германия Тельмана, как предсказывали многие знающие люди, а наглая шайка Гитлера. Ей удалось на немцев надеть шинели вермахта и с легкостью необыкновенной захватить половину Европы. Теперь гитлеровцы крикливо бахвалятся своими победами и грозятся покорить весь мир.

Но еще прежде чем гитлеровский рейх начал мировую войну, в личной жизни Андрея произошло нечто такое, что внесло в его душу немалое смятение и отразилось на последующей судьбе не меньше, чем война.

Началось с того, что тяжело заболел и умер на руках верной Мышки-Катеринушки старый большевик Петр Антоныч Котомкин. Хоронили его всем переулком. Пришли, кроме того, многие люди из других мест Москвы, знавшие Антоныча еще до Октября — по подпольной борьбе, по сибирской ссылке, по тюрьме. Пришли и те, кто работал с ним в роно. Духового оркестра не было, надгробные речи на Калитниковском кладбище прозвучали как-то невнятно — никто не произнес тех самых задушевных справедливых слов, которых заслуживал покойный. И этого не мог снести Козак Крючков. Оратором он был никудышным, сам это понимал и потому вместо речи запел срывающимся голосом скорбную и гордую песню русских революционеров:

Служил ты недолго, но честно

Для блага родимой земли,

И мы, твои братья по делу,

Тебя на кладбище снесли…

Песню поддержали старые товарищи Антоныча, к ним присоединились рабочие из переулка и учителя из роно:

Наш враг над тобой не глумился,

Кругом тебя были свои.

Мы сами, родимый, закрыли

Орлиные очи твои…

Ивана Бугрова арестовали ночью за то, что по-своему «объяснился» после похорон с бывшим приятелем Яшкой Поздняковым: пересчитал ему все зубы за Антоныча и Катеринушку, над которыми тот смеялся, и засветил под глазом здоровенный фингал.

Новый заведующий роно со странной фамилией Кусец вызвал к себе Катрин Райнер и без долгих вступлений объявил, что со следующего учебного года она «может считать себя свободной».

— Я есть свободный всегда! — гордо ответила Катеринушка. — Назовите причина?

Кусец охотно пояснил:

— У нас имеются теперь свои, советские кадры. На ваше место придет молодая учительница. Она прекрасно владеет немецким языком и знает нашу передовую методологию.

— Немецкий язык есть мой муттерный язык! — выпалила Катеринушка, не сумев вгорячах перевести немецкое слово Muttersprache[12]. — А вы… как это по-русски?.. ошень большой нахал!

Кусец насмешливо оскалился, выдвинув массивную челюсть с редкими огромными зубами.

— Вы сам не есть советские кадри! — в сердцах добавила Катеринушка. — Советские кадри есть мой самый большой друзья. А такой кадри — mein Erzfeind![13] Вы находится на другой сторона баррикада!

Катеринушка хлопнула дверью и ушла. Ходили неясные слухи о том, что она будто бы имела разговор с Георгием Димитровым, Генсеком исполкома Коминтерна, и будто бы Димитров помог ей вернуться на нелегальную работу в Германию, но насколько можно было верить этим слухам, никто не знал.

Феликс тоже ушел из школы. Его отец, Павел Аверьянович, устроил обоих к себе на завод. Взял в свой цех, начал учить слесарному делу. Андрея опекал на первых порах больше, чем собственного сына.

— Старайся, Андрей, — приговаривал мастер. — Завод — он тоже школа. А об отце особо не кручинься. Все знают, что Иван не виновен.

На заводе старшего Куприянова уважают, на собраниях дружно поддерживают его нелицеприятную критику или толковые предложения. Свирепый вахтер в проходной, который даже у своего начальства требует удостоверение, мастера Павла Аверьяновича пропускает так, безо всякого, да еще сам первый картуз снимает. Неугомонный цеховой парторг Федор Грушин не принимает никаких решений, не посоветовавшись с мастером. Его уважает и новый директор: приглашает на совещание ИТР, называет «стахановцем».

У Палверьяновича, потомственного московского рабочего, — золотые руки, но дело не только в этом. Бывает, человек все может, все знает в своем деле, а работает ни шатко ни валко, с прохладцей. А Палверьяныч не такой, не было случая, чтобы он отнесся к делу небрежно или хоть малость спортачил. Всегда выполнит спецзадание в кратчайший срок и самым наилучшим образом. Не ради славы, а ради чести: нет для него на свете выше звания, чем «мастер».

Он твердо убежден: если бы в СССР каждый человек находился на своем месте и работал, как мастер, то полный коммунизм наступил бы очень скоро. Но, к сожалению, настоящих мастеров пока еще мало. Взять, к примеру, нового директора завода. Мужик горячий, крутой, но называться мастером ему рановато. Нередко попусту дергает людей то в одну, то в другую сторону, а от этого заводу пользы нет и стране, если вдуматься — один убыток.

Завод похож на Павла Аверьяновича: строгий, требовательный, вроде бы жестковатый к людям, но всегда справедливый. Ежели ты работаешь честно и живешь с цехом своим в ладу, то это непременно обернется для тебя самой высокой наградой — признанием и уважением рабочего племени.

На заводе давно уж сложилась крепкая лыжная секция. Возглавлял ее Клим Куприянов. Он считался одним из сильнейших в Москве лыжных гонщиков на длинные дистанции. В секцию входили хорошие ребята и девчата — Сашка Клетчатый, Боря Виноградов, нормировщица Валя Осетрова, невеста Клима. Сашка Клетчатый взял над пришедшим в секцию Андреем персональное шефство, стал учить его «русскому» и «финскому» ходу. Он был добрый и смешной парень: носил какой-то немыслимый пиджак в черно-белую клетку, доставшийся в наследство от покойного дяди-циркача. За это его и прозвали на заводе Клетчатым.

Дважды в неделю Андрей с Феликсом ходили на занятия в боксерскую секцию при районном Дворце культуры. Там у Андрея дело пошло хорошо. Тренер Сергей Наумыч, в прошлом известный чемпион в легком весе, уговаривал бросить лыжи и даже вечернюю школу, чтобы целиком посвятить себя боксу. Но у Андрея была своя цель: он хотел поступить в институт иностранных языков.

Феликс друга одобрял. Сам он уже дважды печатал свои стихи в «Вечерке» и серьезно готовился для поступления в Литературный институт. У него завелись знакомые студенты с литфака, они обещали помочь подготовиться во время приемных экзаменов.

Однажды, когда учитель по литературе дал им для классного сочинения свободную тему, Феликс написал за два часа большое стихотворение. Оно называлось «Прощание со старым переулком». Прощание потому, что полубревенчатые домишки стали сносить, а на их месте строили новые высокие каменные здания. Некоторые строчки из того стихотворения не забыл Андрей и по сей день:

В переулке фонарщик

Фонари зажигал.

На крыльце самоварчик

Мещанин раздувал.

Хитрованцы шныряли

По базарной толпе,

И шарманки визжали

О сиротской судьбе…

Быстро бежали загруженные работой и учебой дни. Андрей и не заметил, как сроднился с заводом, стал своим среди рабочих парней. Навсегда запомнилось ему одно комсомольское собрание, на котором ребята дружно проголосовали за восстановление его в рядах ВЛКСМ…

Берега Москвы-реки одели в гранит. Исчезли старухи с козлятами, вшивые беспризорники, нищие. Перекинулись через Москву-реку небывалые стальные мосты. Вдоль реки не тарахтят по булыгам ломовики, а катят по ровному асфальту автомобили.

На ступенчатых гранитных спусках сидят подросшие ребята из переулка — старшеклассники, «фабза», студенты. Смотрят, как проплывают к Центральному парку белые речные трамвайчики, подсвеченные золотыми гирляндами лампочек, делятся новостями, рассуждают о катаклизмах жизни, мечтают, какой она станет через несколько пятилеток.

Социализм строится планомерно и быстро. Растут заводы и комбинаты, запускаются электростанции, появляются на карте новые города. Многие из вчерашних рабочих и крестьян стали директорами, профессорами, изобретателями, писателями. Люди перебираются из подвалов и перенаселенных квартир в новые дома с электричеством, с ванной, с балконами, иные даже с мусоропроводом.

Получили ордера многодетный кровельщик Грохало и горбатый банщик Прошка Потри-ка Спинку, перебралась из подвала на третий этаж семья Куприяновых. Но первым в самую лучшую квартиру въехал Яков Спиридонович Поздняков. Ему дали трехкомнатную, в комфортабельном образцовом доме у Курского вокзала. Завел Хлопотун себе фетровую шляпу! Прежние знакомцы, когда встречают его на улице, таращатся на эту новинку, словно на рога дьявола.. Но шуточек, как прежде, не позволяют. Отшутились. С таким, как Яшка, пошутишь, пожалуй!..

Переезжали Поздняковы в будний летний день, и потому народу в переулке собралось не так чтобы много — человек полста. Все больше домохозяйки в ситцевых фартуках, скучающие старики в подшитых валенках, ребятишки всех калибров. Оказалась в толпе и Пелагея Бугрова: шла с фабрики на обед, остановилась поглядеть. Стояла рядом со своими товарками, в серой застиранной спецовке, на поседевшей голове — поблекший красненький платочек.

Вещей у Поздняковых накопилось изрядно — зеленая амовская полуторка заметно осела: комод с медными бляшками, шкаф зеркальный, буфет под орех, диван коленкоровый, дюжина гнутых «венских» стульев. На громадных узлах, обхваченных поверху байковыми одеялами и увязанных толстой бельевой веревкой, уселась дородная Гошкина мать в обнимку со швейной машинкой. Гошка с новеньким заграничным патефоном и узеньким чемоданчиком для пластинок залез к шоферу в кабину.

Последним вышел садиться в машину сам Яшка-Хлопотун — красный и распаренный после погрузки, но уже умытый и ровненько причесанный на косой пробор. В вытянутых руках за обернутые газеткой ножки он нес медный примус.

— Вот, Пелагея, — радушно сказал он Бугровой, — хочу подарить тебе примус. Почти что новый. Нам-то он теперь без надобности — с газом будем жить.

— Нам тоже без надобности, — ответила Пелагея. — У нас хорошая керосинка есть. Трехфитильная.

— Примус, он лучше, — ласково уговаривал Яков Спиридоныч. — Опять же, на память. Дружили мы с твоим Иваном.

— Дружили… Навроде Авеля с Каином.

Яков Спиридонович усмехнулся, пожал взмокшим плечом и аккуратно поставил примус на пороге покинутого дома:

— Тогда пущай берет всяк, кто хочет. Кто негордый.

Он молодцевато поставил ногу в хромовом сапоге на колесо полуторки, закорячил другую через борт и перемахнул на полосатый тюфяк.

— Заходить-то будешь, Хлопотун? — пропищала Фенька-самогонщица. — Приятелев навещать?

— А как же! — бодро ответствовал сверху Поздняков. — Все непременно! Мы своего пролетарского происхождения не чураемся. Наоборот даже.

Однако в переулке он больше не появился ни разу. Началась для Яшки новая жизнь, нашлись другие приятели…

В Москве стали поговаривать о том, что фюрер может кинуться на Советский Союз — не посчитается с тем, что подписал Пакт о ненападении. От такого можно всего ждать. Малосознательные столичные обыватели, памятуя голодуху и нехватку во время и после первой мировой, стали наскоро запасать муку и крупу, сахар и соль, мыло и спички. Нашлись и такие, кто готовился к войне еще хитрее. Фенька с Долдоном, к примеру, закупали во множестве швейные иголки.

— Ноне ей цена копейка, — растолковывала Фенька своей немой приятельнице Акулине. — А апосля по рублику брать будем!

На слете районного комсомольского актива, куда вместе с другими заводскими ребятами направили Андрея Бугрова, инструкторы и пропагандисты говорили, что нужно готовиться к «большим и суровым испытаниям». Побольше рекомендовали вовлекать парней в стрелковые кружки, а девушек — в военно-санитарные отряды. Надо, чтобы больше было значкистов ГТО, ГСО, «Ворошиловский стрелок». Возможный противник прямо не назывался — из-за дипломатических, понятно, соображений. Но намеки делались довольно прозрачные.

Один из докладчиков подробно рассказывал о зверствах гитлеровцев, приводил потрясающие факты. Многих известных немецких коммунистов пытали в застенках и замучили до смерти. Недавно была захвачена группа подпольщиков, выпускающих нелегальную газету «Rote Fahne». Их растерзанные и обезображенные тела нашли в каком-то подвале.

Среди имен, названных докладчиком, прозвучало: «Райнер». Андрей вздрогнул: «Не она ли? Мышка-Катеринушка?! Или, может быть, ее сын — Бруно Райнер?»

Едва дождавшись перерыва, Андрей подошел к докладчику, чтобы уточнить имя.

— Этот факт я взял из небольшой подпольной газеты, — сказал докладчик. — Сейчас посмотрим… Уточним…

— Позвольте взглянуть, — попросил Бугров.

— А вы что, читаете по-немецки? Ведь вы рабочий?

— Вам это кажется странным?

— Напротив! Побольше бы таких рабочих! Могу подарить газету.

— Спасибо.

Андрей отошел в сторону, встал около окна и быстро прочитал заметку, где говорилось о зверском убийстве подпольщиков. Фамилия Райнер действительно была среди них, но без имени.

«Неужели это она? — с тоской подумал Андрей. — Ее, старенькую, седенькую… такую беспомощную… Кололи ножами?..

В конце коридора появился Гошка Поздняков. Андрей уже видел его сегодня издалека, тот повзрослел, над губами появился пушок. Феликс сказал, что Гошка член комитета комсомола в новой школе у Курского вокзала.

Гошка вышагивал по коридору легко и упруго — стройный, кудреватый, в синей спортивной майке. Одна рука в кармане серых брюк, в другой надкушенное красное яблоко.

Андрей шагнул от стены — перегородил дорогу. Гошка слегка отпрянул от неожиданности, рука с красным яблоком замерла около влажной губы.

— Ты слышал? — гневно спросил Андрей. — Про немецких коммунистов?

— Слышал, — ответил Гошка.

— И ты можешь после этого жрать?!

— А что такого?

— Это, может быть, ее замучили! Она погибла!

— Она? Катеринушка? — Гошка смачно откусил яблоко. — Навряд ли…

— Сволочь!

Андрей яростно хлестнул Гошку газетой по губам. Желто-красный огрызок выскочил из пальцев и упал к ногам. Гошка сразу ответил взмахом кулака, но Андрей легко ушел от удара и врезал бы ему хорошим хуком в челюсть, если бы не Феликс. Тот крепко обхватил друга сзади:

— Вы что? На комсомольском активе! Позор!

— Пусти, Феликс! Это ж не хулиганская драка! Ты понимаешь сам.

Феликс понимал. Потом он даже написал хорошие стихи — «Яблоко раздора». Но в тот момент поступил правильно: райком — не место для кулачного боя.

ГЛАВА III

Светает помаленьку. Кто-то, стараясь не очень стучать костылями, прошел в уборную. Другой вышел в парк покурить, слышно, как он кашляет. Скоро за стеной в местной кирхе ударит колокол. Звук у него постный, чахлый — не то что у русского. А уж с раскатистым перезвоном нескольких разновеликих колоколов и сравнивать нечего.

Сегодня, когда за графской стеной раздалось привычное дребезжание, вспомнился Бугрову колокол на одной деревенской звоннице в Подмосковье.

В него звякнула немецкая пуля и — сплющенная, еще теплая — канула в рыхлый свежий снег под колокольней. Печальный стон уходил в глубь старинного медного литья очень долго — словно в бездонный колодец. И за это время промелькнули перед глазами спрятавшегося за колоколом Андрея картинки из школьных учебников, исторических романов и кинофильма «Александр Невский», который он смотрел незадолго до начала войны. Далекие предки Бугрова рубились со степняками, чтобы не попасть в полон и рабство, топили в Чудском озере псов-рыцарей, отбивались от Литвы и Швеции, рассеяли и заморозили «великую» армию Наполеона. А теперь его черед. Он должен уберечь родную землю от нового страшного нашествия…

Бугров стал спускаться с колокольни по крутой прогнившей лестнице. Задевал в полутьме плечами за мшистые стены, пригибал голову, чтобы не удариться лбом.

Стрелял в него, но попал в колокол снайпер из винтовки с оптическим прицелом. Промазал потому, что поздновато заметил Андрея. А тот успел уже разглядеть в бинокль все, ради чего забрался сюда, на колокольню. Фашисты сожгли только один, нижний порядок домов в деревне, стоявшей на косогоре. На месте пожарищ, там, где земля оттаяла, они выкопали два орудийных дворика, четыре гнезда для пулеметов и траншею для стрелков, связанную с огневыми точками. После этого выставили передовые дозоры, посадили где-то повыше снайпера-наблюдателя и ушли в уцелевшие избы. Сидят там в тепле, играют в карты, рыпят на губных гармошках. Культурно воюют, даже с комфортом…

Внизу его встретил Клим Куприянов, командир отделения лыжников-разведчиков. Андрей доложил обо всем, что удалось разглядеть.

— Молодца! — похвалил Клим по-суворовски. — Ты у нас, Андрюха, самый зоркий. Теперь можно возвращаться.

Разведчики покатили по своей же, слегка запорошенной лыжне. Шли привычно, сноровисто. На опушке леса, где их ждал в дозоре Мишка Гуськов, оставили лыжню, пошли по свежаку — так оно безопасней.

В этот раз они быстро управились. Командир батальона будет доволен. Он говорил, что за три удачных разведки полагается медаль «За отвагу». Значит, можно считать, треть медали Бугров заслужил.

Только что в ней будет радости, если фашистов не остановят… Нет! Такое нельзя, невозможно допустить!

Все шире и накатистей шаг у Клима Куприянова. И они, двое рядовых, не отстают. Мишка Гуськов с завода Ильича — тоже разрядник, бывший соперник на городских соревнованиях. Встречались в другой жизни: Сокольники, флажки на веревках вдоль трассы, духовой оркестр, незнакомые улыбчивые девчата…

Когда услышали по радио о войне, Андрей с Феликсом сразу пошли в военкомат: они спортсмены-разрядники, оба занимались в лыжной и боксерской секциях, прошли стрелковую подготовку. Просили, как и все добровольцы, чтобы сразу дали оружие и направили туда, где идут бои. Но у военкомата были свои планы. Им предложили заполнить анкеты в училище, которое срочно готовило пехотных командиров. Ничего не поделаешь — заполнили анкеты, прошли медкомиссию. Феликса взяли в курсанты без звука — у него было все в полном ажуре, а Андрея отсеяли.

Пришлось друзьям расстаться. Феликс утешал, говорил Андрею, что не важно кем, а важно как. Однорукий военком Гриценко — старый «кобылятник» — подошел, хлопнул по плечу:

— Не журись, хлопче. Иди в Особу Комсомольску брыгаду. В ней мы гуртуем наикрасчих спортсменив. Бейся за наш Червоннй Союз, як мы в гражданку с твоим батьком рубились. Потом добавил тихо:

— А моего Федька, мабуть, вже нема… Вин пограничник був…

Слева бухнул винтовочный выстрел. И сразу в ответ застрекотали автоматы, пять или шесть. Неподалеку, за молодым леском. Трое разведчиков замерли, тревожно разгадывая звуки невидимого боя — внезапного, короткого, суматошного…

Впереди просека. Там, наверное, разведгруппа соседей напоролась на немецкий дозор.

— Поможем? — почти беззвучно спросил Бугров. Куприянов колебался. Помочь надо бы, но задание выполнить — прежде всего. Добытые сведения нужны командиру.

— Ты, Бугров, давай жми дальше, — сказал Клим. — В случае чего — доложишь сам. Но за лесом подожди нас чуток.

Андрей взглянул на командира с укоризной: а еще свой, с одного завода. Но приказ есть приказ — переступил на лыжах «веером», яростно вдарил палками в снег и пошел «финским ходом».

Сзади раздались трескучие очереди. Андрей круто развернулся. Стреляли сержант и Гуськов. Выскочившие из ельника немцы охватывали их с двух сторон.

Бугров рванул к своим. Неподалеку от полянки вскинул автомат — палки повисли на запястьях, — дал длинную очередь, сбил двоих или троих. Суматошная трескотня автоматов с двух сторон… И вдруг стало тихо, жутко тихо — до звона в ушах. Величаво стоял лес, искрился снег, сыпалась с высокой сосны золотистая шелуха…

Кто-то застонал на поляне, выругался по-русски.

— Клим! — негромко окликнул Андрей. — Товарищ командир!

Клим не ответил. Бугров осторожно, выставив автомат, продвинулся вперед на несколько метров и опять негромко окликнул:

— Ребята! Где вы?

Раненый заматерился еще громче. Не Клима голос!..

— Гуськов! Мишка!

Теперь у Бугрова полный обзор. В снегу валяются убитые немцы — около десятка. Торчат ноги в серых обмотках, плечо с чужим погоном, застывшая рука высовывается из сугроба с черным «шмайссером»… А это?.. Это — Клим…

Он лежит навзничь, широко раскинув руки с палками. Одна лыжа подмята под себя, другая торчит острием в небо. А лицо уже не его…

Мишка опять натужно выругался. Бугров увидел его наконец. Он привалился спиной к заснеженному пню, полушубок распахнут, густо-красно окрашен понизу…

— Смотри! — отчаянно вскрикнул Гуськов. — Еще фрицы!

На поляну из ельника неловко выбирался рослый немец. Руки в серых перчатках он держал высоко над головой. Оружия нет — бросил. Лицо мокрое, искажено страхом.

— Nicht schießen! — с ужасом бормотал немец. — Bitte, nicht schießen![14]

— Стреляй! — закричал Гуськов, хватаясь за автомат, висевший у него на шее. — Стреляй, Бугров!

— Ich gebe auf! Ich kann nicht mehr![15]

— Стреляй, что глядишь! — заорал Мишка. — Бей! Бей!!!

Андрей смотрел в посиневшее, испуганное лицо немца словно околдованный. Ч е л о в е ч е с к о е  лицо. Может…

— А, сволочь! Трус! — завопил Мишка и саданул сначала по вершинам сосен, с которых посыпались снег и иголки, потом вниз! Немец упал на колени. Выше поднял руки над головой:

— Bitte, nicht… Bitte![16]

— Не стреляй! — крикнул Андрей. — Он сдается!

Но Мишка все стрелял. По ним обоим! И в обоих попал…

Падая, Бугров успел увидеть, как немец резко схватился за лицо. Из-под серых пальцев брызнули красные капли…

Тот убитый немецкий солдат — самый первый, которому Андрей успел взглянуть в лицо, — не был, конечно, из «Германии Тельмана». Ничем не походил он на отважного коммуниста Бруно Райнера, сына Мышки-Катеринушки. Тот не стал бы лепетать жалкие слова о пощаде, а выкрикнул бы слова-пароли, который любой советский человек сразу поймет. И первое из них — Genosse![17]

На других фронтах такое случалось — об этом приходилось слышать Бугрову. Один бывший пограничник рассказывал, что двадцать первого июня какой-то отчаянный немецкий парень переплыл порубежную речку Буг и предупредил о вероломном нападении рейха. Говорили, что и в других местах немецкие коммунисты переходили на сторону Красной Армии, воевали вместе с белорусскими и украинскими партизанами. Но таких случаев, наверное, было немного: сам Бугров за три года войны не встретил ни одного немца из «Германии Тельмана».

И после своего первого нелепого ранения Бугров продолжал вглядываться в лица пленных немцев. Иногда рисковал разговаривать с теми из них, кто казался симпатичнее прочих. Но из-за этой наивной физиогномики он попадал, случалось, в неприятное положение. Вполне симпатичный на вид немец оказывался закоренелым фашистом и отвечал на вопросы Андрея с наглым презрением «сверхчеловека». После подобных отрезвляющих экспериментов Бугров возненавидел фашизм еще больше, а юношеская чистая вера в «Германию Тельмана» стала понемногу угасать.

Совсем угаснуть, однако, она не могла. Воспылала эта чистая вера в душе Андрея от самых любимых и уважаемых людей — от конармейца-отца, спартаковки-Катеринушки, политкаторжанина Котомкина. Она стала частью самой его натуры…

Свежо в памяти Бугрова жаркое лето сорок четвертого. Война повернула к победе. Позади была великая битва под Сталинградом, огненная Курская дуга, десяток адских «котлов», поглотивших дивизии захватчиков. В Белоруссии, где воевала их гвардейская армия, стремительно развивалась стратегическая операция «Багратион». Несмотря на трудности передвижения по лесисто-болотистой местности, они освобождали по пять-шесть городов и крупных селений в сутки. Нормальных привалов и ночлегов почти не знали: кемарили помаленьку на ходу, в пропыленных грузовиках, на подскакивающем железном днище в кузовах «студебеккеров», на горячей броне танков и самоходок…

К этому времени воевать научились. На передовой командовали молодые ребята с хорошим образованием и природной смекалкой. Они не только овладели техникой и тактикой небывалой войны, но и сумели проникнуть в ее «психологию», научились одолевать врага, как в шахматной игре: разумом и волей, оставляя с каждым боем все больше шансов на жизнь себе, своим солдатам и все меньше — ненавистному врагу.

Далась такая наука недешево. В памяти Бугрова сотни убитых и раненых сверстников. Клим Куприянов и Мишка Гуськов — только первые в этой страшной череде.

В Белоруссии Бугров воевал уже взводным командиром, имел звание лейтенанта, награжден был двумя орденами Красной Звезды, а на орден Отечественной войны ушла реляция. В ней говорилось, что комвзвода Бугров заменил в бою ротного командира и в трудных условиях образцово выполнил боевое задание.

Покарябанный осколками, пыльный и грязный «студик» тащится по бездорожному межколесью. Темнеет, но фары включать нельзя — могут обнаружить немцы. Они хоть и драпают, но одинокая машина с полувзводом солдат может стать для них легкой добычей.

Что-то непонятное вырисовывается впереди: будто воздеты в лиловатое небо два молитвенно сложенных перста старовера. Андрей, сидевший рядом с водителем, разглядел первым: развороченная снарядом крестьянская изба, откуда торчат два спаренных бревна — одно чуть повыше другого.

Остановились. Вперед выслали разведчика мансийца Ювана. Он на вид мальчишка, но ловок и смышлен, как все охотники. Его уже полюбили, хотя он во взводе недавно. Вернувшись, Юван докладывает, что впереди сожженная деревня. Окраинная изба самая уцелевшая по сравнению с прочими. В развалинах вроде бы никого нет.

Ну что ж, лучше здесь заночевать, чем в ночном лесу, где темно, как в бочке с дегтем. А на рассвете можно тронуться дальше и выбраться на верную дорогу к своим.

Пахнет гарью в разоренном крестьянском жилье. Во дворе догнивает ненужный хлам. В заглохшем огороде вымахал бурьян по пояс, ольховник, кусты. Печально и тоскливо, особенно тому, кто сам крестьянствовал…

Не теряя времени попусту, солдаты залегли в траве вокруг полуразрушенного сруба и сразу притихли — погрузились в знакомое фронтовикам состояние: ни сон, ни бдение, а так, нечто среднее, мучительно-приятное, чему названия нет.

Присел и взводный около машины, прислонился усталой спиной к теплому рубчатому скату. Сладкая истома переливалась в вязкую дрему, но Андрей ей не поддавался, пересиливал себя. Хотелось сообразить, куда это их занесла нелегкая. Два хутора, обозначенные на старой топографической карте, по которым он мог бы сориентироваться, сгинули бесследно. Сожгли их, видно, немцы еще в начале войны — даже следа не осталось, сама дорога к ним заросла.

Внезапно машина с лязгом качнулась, резко ударило в лицо воздухом и землей. Он успел увидеть, как в желтом пламени подскочили бревна вместе с трухой…

«Средний калибр. Орудие навели еще засветло. А теперь услышали шум и шваркнули наугад».

— Затаись!.. В ружье!

Бойцы и без того уже затаились с оружием — все обстрелянные ребята, бывалые, знают, что надо делать.

Немцы не появились и больше не стреляли. Двоих раненых перевязали в потемках. Юван вскоре затих: большой осколок распорол ему живот. У самого Бугрова от близкого взрыва противно звенело в голове, словно подушками заложило уши. Вытащив из щеки ногтями несколько чешуйчатых осколков, он вытер кровь остатками бинта и заклеил глубокие ранки подорожником.

Потом выяснилось, что заночевали они на краю разрушенной деревни Обгучино. На рассвете подошла с востока наша свежая стрелковая дивизия, с марша крепко ударила по немцам, засевшим в лесу, стала «затягивать мешок». Впереди, в лесах и болотах, завязался клочковатый бой. Десятка три фашистов шарахнулись в сторону разбитой избы, где успели окопаться бойцы Бугрова. Первый натиск они отбили дельно. Но наступавшие немцы поняли, что силы русских в этом месте невелики, прорваться вполне можно. Подождали других, поднакопились в лесу и, растянув цепи пошире, пошли опять. Их было около полусотни. Продвигались без страха, густо поливая на ходу из автоматов и бросая гранаты, насаженные на длинные деревянные ручки. Возле избы началась рукопашная.

Последней очередью из ППШ Бугров срезал двоих, но третьего не успел — рослый широкий немец прыгнул в окопчик, ударил Андрея по каске коваными башмаками, оглушил…

Придя в себя после короткого нокдауна, Андрей увидел рядом перекошенную морду убийцы, его корявые пальцы подбирались к шее.

«И это — все? Ну нет!»

Нога нашла упор в стенке окопчика, он натужно перевалил тяжелого врага на бок и сразу, с поворота, остервенело ткнул кулаком под каску. Удар был хорош. Еще! Еще!

Выскочив из окопчика, Бугров увидел: прорвавшиеся немцы бегут не только по краям, но и по центру. Они прыгают через пустую траншею — в том месте, где еще недавно бил из ручного пулемета Сашка Безвинный. Его не видно, но пулемет в руках у старшины Петлая. Тот стоит под ветлой, прислонившись плечом к стволу, и лупит по убегающим немцам.

— Добивай! — бешено заорал Бугров. — Чтоб ни один не ушел!

Он бежал к старшине скачками, на ходу вытягивая из кобуры пистолет. И вдруг…

«Откуда он взялся?!»

В трех шагах возник худой небольшой немец с офицерскими погонами. Лицо белое, как из гипса. В замахнувшейся руке граната. Кольцо сдернуто.

«Ну, теперь-то все!.. Это уж точно…»

Глаза у немца были такие же белесые, как и звездочки на его погонах, в глазах безумие…

«Ну?! Все?!»

Слабая рука с гранатой опустилась к белому лицу. Фукнуло, шибануло воздухом…

Что-то острое вонзилось в плечо Андрея. Но это пустяковина! Он жив!

Сероватый прозрачный дымок улетучился. Безголовая фигура с забрызганными кровью погонами стояла, покачиваясь, и вдруг рухнула в ноги Бугрову.

Обтесали саперными лопатками глубокую воронку от вчерашнего снаряда. Застелили ее глинистое дно пахучими еловыми ветками. Одного за другим бережно уложили убитых товарищей. Их было больше, чем уцелевших.

Сверху покрыли застывшие тела трофейными плащ-палатками. Бросили по горсти земли. Стали закапывать. Легкий брезент обтянулся. Можно было угадать могучего Сашку Безвинного и низенького мансийца Ювана. В живом строю они никогда не стояли рядом…

Пошел песок вперемежку с сероватой глиной, потом сухая подзолистая землица. Сверху обложили холмик плодородной почвой с огорода и свежим нарубленным дерном. Полили травку из котелков — пусть не вянет, пусть всегда зеленеет. Всегда!

В головах поставили столбик от бывшего крестьянского крыльца, похожий на обычную воинскую пирамидку, прибили к нему дощечку. На дощечке написал Бугров чернильным карандашом фамилии, имена, даты рождения и смерти. А сверху номер полевой почты: солдатский адрес.

Трижды грохнули из карабинов в синее небо.

Шофер Чаладзе взялся чинить побитую машину, остальные пятеро пошли к заросшему пруду, оказавшемуся рядом в зарослях ольховника — помыться, перевязать раны.

Андрей захватил с собой полевую сумку немецкого офицерика, хотя не думал найти в ней что-нибудь путное. Обнаружил погнутый транспортир, поржавевший циркуль, пару красно-синих карандашей и поцарапанный компас, такой же почти, как у него самого. Но тактическая карта была у немца получше, чем у Бугрова, — посвежее и поточнее.

По такой можно без труда выбраться к своим.

А еще в сумке было последнее письмо от матери. Оказывается, покойный Альфред был единственным сыном у матери и женихом некой девушки по имени Ханне-Лоре. «Кончится война, — писала мать, — вернешься домой и женишься на Ханне-Лоре. Ее отец обещает оставить тебе нотариальную контору. И тогда заживете вы с ней in Hülle und Fülle»[18].

Бугров невесело усмехнулся: «Война для Альфреда кончилась, Hülle und Fülle не состоялось… Почему, однако, этот кандидат в нотариусы убил себя? Почему не взорвал меня — своего врага? Может быть, не мог… убить человека? Зато тот, другой, едва не придушил меня. А ведь наверняка работяга, собрат по классу — пальцы жесткие, мозолистые. Да и я его не обласкал, немецкого пролетария…»

Мимо погнали пленных. Было их сотни три. Слева и справа от колонны шагали молоденькие конвоиры в новом обмундировании, с чистыми еще погонами, в черных, словно чулочки, обмотках.

Старшина Петлай — жилистый, с волосатой грудью, с забинтованной по локоть рукой — выскочил из пруда. Ухватил чей-то автомат, висевший на суку, и, как был нагишом, помчался к колонне.

— А-а, — ревел он. — Сейчас я вам… мать вашу! Разнесу!

— Отставить! — закричал Бугров вслед. — Стой! Стой, говорю!

Петлай продолжал бежать, размахивая автоматом, как дубиной. Последним прыжком подскочил к аккуратненькому майору в очках, шагавшему впереди колонны. Немец испуганно отпрянул, защитно приподняв руку в серой замшевой перчатке. Остановилась вся колонна.

— Смотри, фриц! — Петлай повел забинтованной рукой в сторону зеленой братской могилы на берегу. — Видишь?! А?!

Майор надменно поджал тонкие губы. Такие холмики были ему знакомы. Но по какому праву этот голый абориген вопрошает его, кадрового офицера немецкого вермахта?

Заметив нехорошую улыбку, Петлай мгновенно перехватил автомат в раненую левую руку, а правой, здоровой, со свистом хлобыстнул майора в ухо. Фуражка с высокой тульей сорвалась с полысевшей макушки и полетела по параболе, а ее владелец опрокинулся на спину, высоко подкинув лакированные запыленные сапоги.

Бугров был уже рядом:

— Уйди, Денис! Ты ж солдат! Не палач!

Старшина глядел на командира волком. «Сейчас и мне влепит, — подумал Андрей. — Озверел, чалдон».

— Г-где уж нам… в палачи! — рябое лицо Петлая сморщилось. — Кореша моего, Сашку… С первых дней мы с ним… Из одного котелка…

Губы Петлая дернулись, из серых прижмуренных глаз по-детски брызнули слезы. Он шлепнул ремень автомата на голое плечо и пошел, ссутулившись, обратно к пруду. Из набухшего красного бинта часто капала кровь.

Майор меж тем поднялся, кто-то из пленных офицеров услужливо подал ему фуражку. Он надел ее, поправил ребром ладони и четким строевым шагом подошел к Бугрову.

— Господин офицер, я имею… дольг… По порушений мой регимент…

— Говорите по-немецки! — досадливо прервал Бугров. — Hoffentlich, können Sie das besser[19].

— Gern![20] — обрадовался немец и продолжал уже спокойнее, тщательно формулируя выражения. — По поручению, совета офицеров нашего полка я, как старший по званию, уполномочен заявить нижеследующее. После гибели командира полка мы, офицеры, приняли решение сложить оружие ввиду явной бессмысленности сопротивления. Однако в полк прибыла оперативная группа СС во главе с полковником Заттлером. Нас принудили продолжать сражение.

— Сколько же было людей в опергруппе полковника Заттлера?

— Три офицера.

— Три офицера принудили вооруженный полк?

— Вы сами, господин лейтенант, знаете, что такое воинская присяга.

— Присяга — кому? Людоеду Адольфу Гитлеру?

Майор поморщился, как от зубной боли.

— Где теперь эти эсэсовцы?

— Трусливо скрылись в разгар боя.

— А полковник Заттлер?

— Полковник тоже.

— Ладно, далеко не уйдут. Следуйте дальше, — обратился Бугров к сопровождающим колонну.

— Есть! — козырнул тупоносенький конвоир.

Он с нескрываемым восхищением таращился на лейтенанта из-под своих мочальных ресниц. Этак запросто говорить на немецком языке! Сам главный фашист отдал лейтенанту честь! Восторга новобранца ничуть не поубавили нашлепки из подорожника на вздутой щеке Бугрова.

Покалеченный «студик» кое-как завели и тронулись полегоньку по лесным дорогам дальше. На трофейной карте Бугров без труда определил: через какой-нибудь час они будут в штабе полка.

Из леса на дорогу вышел немец с карабином. Поднял руку. Бугров, сидевший рядом с шофером, остановил машину. Солдаты без команды выскочили из кузова, встали с оружием наготове по обе стороны. Немец с погонами ефрейтора, почти старик, подошел к Бугрову и протянул ему карабин: «Schluß!»[21] Потом сердито крикнул кому-то в кусты:

— Raus, Schweinehund! Schnell![22]

Из зарослей вылез другой немец — толстый, лысый, без мундира и фуражки. Нижняя рубаха его была перемазана болотной грязью, а обгоревшая на солнце лысина от множества комариных укусов стала розовой и пупырчатой.

— SS-Oberst Sattler![23] — представил его ефрейтор.

— А-а! — догадался Петлай. — Самая главная гнида? Ну, уж теперь, лейтенант… отведу душу!

— Я тебе отведу! — осадил Бугров. — В штаб дивизии свезем его. Сажай в кузов. Отвечаешь головой. Понял?

Петлай и немецкий ефрейтор «помогли» полковнику взобраться в кузов: он влетел туда словно жаба, подкинутая палкой, и громко шлепнулся на железное днище.

К вечеру разыскали свой полк. Пленных в штаб повел сам Бугров. Петлай, который дорогою успешно объяснялся с ефрейтором на пальцах, наставительно сказал комвзвода:

— Ты, лейтенант, растолкуй там: ефрейтор — он ничего фриц. Рабочий, видать, человек. На руках-то, глянь, мозоля. И вообще… Таких, он говорит, как этот плешивый боров, — Петлай показал в сторону полковника, — надо пук-пук.

— Пук-пук! — охотно подтвердил ефрейтор и энергично пошевелил согнутым указательным пальцем.

К штабу полка шли по узкой тропинке меж редких сосен. Разбухший полковник впереди враскоряку — он совсем обезножел, — за ним ефрейтор — этот шагал бодро и невозмутимо, словно никаких особых перемен в его судьбе не произошло.

Бугров спросил ефрейтора напрямик:

— Вы коммунист?

— Нет. Католик.

— Но… антифашист?

— Я — против войны.

— Давно?

— С самого начала войны.

— Чем занимались раньше? Где работали?

— В городской шпаркассе[24]. Контролером.

— А мозоли?

— Это от военной лопаты, будь она трижды проклята! За три года земли перекопал целую гору.

— И все чужую?

— Чужую. И зазря. Ничего не заработал на старости лет.

Полковника Заттлера увезли в штаб дивизии, а ефрейтора Ханса Шнитке оставили в полку, чтобы передать потом в общую маршевую колонну военнопленных.

Направляясь в медсанбат, где можно было смазать йодом ранки на лице, Андрей увидел Петлая. Тот нес котелок щей и полбуханки хлеба. На бревнах, заготовленных для дзота или землянки, сидел Ханс и пришивал к своему грязному голубоватому мундиру невесть откуда взявшийся целлулоидный подворотничок.

Когда лейтенант шел обратно, Петлай и немецкий ефрейтор уже дохлебывали щи из одного котелка. Петлай орудовал самодельной деревянной ложкой, немец — алюминиевой, складной, спаренной с вилкой. Работали раз за разом, как кузнецы у наковальни — неторопливо и сноровисто.

— Ну, как щи — гут? — благодушно спросил Петлай, пошабашив и облизав ложку.

— Гут! — одобрил немец, вычерпывая остатки.

— Щи хлебать не то, что людей убивать. Дело приятное.

— Яволь! — поддакивал Ханс Шнитке.

— Так бы нам и жить всегда. Мы вам, к примеру, кислой капусты или грибов сушеных, гречки. А вы нам, скажем, пива. Оно у вас, слыхать, крепкое — с градусом. Гут?

— Гут!

— Или так: я твоей бабе белок в тайге настреляю на шубу, а ты моей бабе — платье заграничное со всякими бантиками. Или обувку на тонком каблуке. Мы б с тобой договорились. Без обмана. А? Договорились бы? Ну?

— Яволь! — соглашался Ханс.

— Ну, вот и гут! Гутее некуда. — Петлай сунул свою деревянную ложку за голенище. А Ханс вытер складную алюминиевую ложку специальной тряпочкой и уложил в дерматиновый футлярчик.

* * *

Летом 1942-го в письме к матери из училища, куда Андрея направили после второго ранения, намекнул он, что задержится месяца на три в том городке, «который был нарисован у нас на календаре». Хитрость удалась: военная цензура слова о календаре не вымарала, а мать догадалась, где именно находится сын. Примчалась к нему в Вольск, не побоявшись никаких дорожных трудностей.

Увидев, какая она стала старенькая и слабенькая, проклял Андрей себя за то, что побудил ее на столь дальнюю и тяжелую поездку: поезда шли переполненные, подолгу стояли на перепутье, пропуская военные эшелоны. Две недели она голодала, натерпелась в дороге всякого страха и лиха. Но сама не пеняла ему, а напротив, была счастлива бесконечно увидеть сына.

Только в минуту встречи понял Андрей, как любит он мать — единственную и ни с кем не сравнимую! Гладил нежно седые прядки, выпавшие из-под платка, целовал ослабевшие худые руки, которые так много сделали для него.

Ввиду особого случая дали курсанту Бугрову увольнительную на целых четыре часа. Они ушли на высокий берег Волги, сели там на траве перед раздольной глубокой рекой. Было тепло, но снизу от воды задувал свежий ветерок, Андрей укрывал мать своей курсантской шинелькой, а она улыбалась и хвалила его за то, что он учится на командира и получил уже, как отец, почетный орден за храбрость.

Мать привезла гостинцы: каравай ржаного крестьянского хлеба, четыре вареных яичка и жухленькое яблочко. Все это выменяла на какой-то уцелевший чудом довоенный «ширпотреб». А сама в дороге ничего почти не ела.

Стараясь казаться веселой, рассказывала смешную историю про Феньку-самогонщицу и ее хамоватого Долдона.

В тревожные дни сорок первого, когда Гитлер подошел к Москве, нашлись еще такие, кто захотел поднажиться, прихватить в суматохе чужое. Вот и Долдон замыслил обворовать Феньку и сбежать от нее подальше. Забрался ночью в чулан, где сожительница прятала запасенное добро: мыло, спички, швейные иголки, — стал набивать большой мешок. А неусыпная Фенька тут и нагрянь! Протянула своего хахаля сковородником и завопила:

«Караул!»

Гналась она за ним с воплями по переулку до самой набережной. А тут как раз шли патрули. Схватили они Долдона, сдали куда следует. Потом судили его и отправили в штрафную роту. А Фенька — ничего, вывернулась. «Я, — заявила в суде, — сама вся насквозь пострадавшая, меня самою всюю обокрали!»

Смеялся Андрей, слушая рассказ, но подумалось ему, как по-разному проявили себя люди, жившие в одном переулке, когда над страной нависла беда…

Внизу на реке маленький крепыш-буксир волочил против течения две тяжело груженных баржи. Иногда он гудел сердитым басом, словно требуя помощи у тех, кто плыл налегке. И Андрею вспоминались те пароходы из детства, что ходили по «Москварике», ласковое шлепанье колес по воде, таинственные предрассветные гудки в тумане, звавшие таганских мальчишек в дальние дали.

Клима Куприянова уже нет. Сашка Клетчатый пропал без вести. Первый друг, Феликс, лежит в госпитале после тяжелого ранения. А сам Андрей? В каких далях он будет через месяц?

Зная, что придется расплатиться «губой» за опоздание, Андрей все-таки проводил мать до станции. Устроил ее в пассажирском вагоне, попросил проводника помочь сделать пересадку на узловой станции. А для вящей гарантии подарил ему хороший перочинный ножик со штопором — довоенный еще!

В последнюю минуту, стоя на площадке вагона, мать вынула из затрепанной клеенчатой сумочки конверт:

— Это от отца… На фронте он…

Поезд дал длинный гудок.

— Ступай, сынок! Беги, милый, опоздаешь…

Андрей бежал рядом с вагоном и все смотрел в дорогое лицо, в растерянные заплаканные глаза.

Вернувшись в училище, Андрей сразу пошел к комиссару Днепрову. Уважал он этого человека, воевавшего в Испании и на Хадхин-Голе, получившего последнее тяжелое ранение при обороне Москвы. Рассказал ему об отце, показал письмо.

Прочитал комиссар отцовы горячие слова и молча вернул письмо Андрею. Достал из стола кожаный кисет с махоркой, две тонкие папиросные бумажки с вершок. Протянул одну бумажку Андрею, отсыпал в нее зеленоватой крупки, молвил негромко:

— Хватани крепенького, курсант Бугров.

Хватанул курсант, затянулся до кишок и вспомнил: нельзя курить в политкабинете! Посмотрел вопросительно на комиссара. Тот отмахнулся: какие, мол, тут, к черту, правила, раз такие дела?

Закурил и сам комиссар, да так, что затрещала моршанская махра, словно подпаленная щетина.

— Война, Бугров, знаешь чем хороша? Покажет, кто чего стоит. Ты партии нашей веришь, на справедливость Родины своей надеешься. Так и держись, сынок. Верь!

Минуту комиссар сидел в хмурой молчаливости. Дымил ядовитой махрой, думал о чем-то. Потом сказал строго:

— Иди в свою роту, курсант Бугров. Учись добросовестно. Еще лучше, чем прежде. И подавай заявление в партию — дам, тебе, сынок, рекомендацию. Дам!

Андрей встал, зажав в кулаке горящий окурок. Ожога не почувствовал — глаза обожгло куда больнее.

— Я… Я никогда… вам этого… товарищ комиссар!

ГЛАВА IV

Несколько раз во время томительной госпитальной бессонницы виделась Бугрову привольная зеленая луговина с кущами чуть позлащенных берез. Между ними петляет в траве неторопливый ручеек. Трудно догадаться, что здесь пролегает государственная граница, если бы не вывороченный каменный столб с четырьмя буквами: СССР.

Тогда они бережно, словно тяжело раненного, подняли столб — поставили на прежнее место. Ямку углубили саперными лопатами, подсыпали песочку, притоптали с боков крепкими солдатскими сапогами.

Старшина Петлай, не то смеясь, не то плача, предложил:

— Давай, лейтенант, тово? Жахнем? Дадим вроде московского салюта!

Жахнули дружными залпами трижды. Постояли еще чуток и — один за другим — перешагнули скромный ручеек. Впереди была Европа.

Мотопехотная гвардейская дивизия, в которой Бугров командовал взводом, а позже ротой, шла к Берлину не по прямой. Сначала они двинулись вправо, к северу — в Восточную Пруссию, колыбель германского милитаризма. Первые километры по этой юнкерской земле тоже никогда не забудутся.

Серое небо, низкие рваные тучи, из них сочится меленький, холодный, тяжелый какой-то дождь. Ни души вокруг — одни «ландшафты». Каркает в безлистом черном лесу зловещая птица ворон, но и он не по-русски каркает — скрипуче и картаво. Шарахнуть бы по нему из винтаря!

Прошли километра два, а все то же: пусто, тихо, тоскливо…

Но вот показалась вдали вздыбленная горбом крыша большого каменного дома. Серая черепица — словно засохшая чешуя дракона — сливается с дымчатыми тучами. На крыше торчит нелепая печная труба, похожая на могильный памятник. Судя по всему, это и есть «фольварк» — помещичье хозяйство с конюшнями, коровниками и ангарами для машин.

Поместье обнесено кирпичной стеной, словно крепость. Стена высокая. Окна закрыты железными ставнями. За ними может быть засада с пулеметами…

Комбат велел Бугрову взять десяток бойцов и осмотреть фольварк, прежде чем войти в него всем батальоном. Вместе с Бугровым пошел политрук Сошников.

Распахнули незапертые ворота, оглядели огромный, просторный двор, рассыпались в разные стороны.

Бугров, Сошников и еще пятеро бойцов пошли правее. Старшина Петлай с остальными направились левее — к конюшне. Когда они приблизились, оттуда с пронзительным щебетом вылетела стайка воробьев. Солдаты шарахнулись по сторонам, а сам старшина привычно припал с автоматом возле локомобиля.

— Тьфу! Мать вашу… воробьиную! — выругался он, поднимаясь и отряхиваясь. Молоденький солдат Пыжиков трясся от неудержимого смеха. Чтобы не обидеть старшину, он делал вид, будто старательно отряхивает шинель от соломы.

Эх, желторотик! Он воюет недавно, не знает, какой это полезный рефлекс — сначала пригнись, изготовь оружие, а потом уж соображай, что в тебя летит: осколок или воробей. Многим это спасло жизнь. И Петлаю тоже.

Засады в поместье вроде бы нет. Не видать ни хозяев, ни слуг, ни работников. Оставлено все почти в полном порядке. В конюшнях стоит десятка два здоровущих лошадей. В коровнике жуют сено породистые коровы: рога торчком, вымя с подушку. Похрюкивают выкормленные свиньи невиданной масти: черно-бурые, узкорылые, похожие на огромных крыс с отрубленным хвостом. В каменном амбаре, в крепких вместительных закромах, сделанных из гладко обструганных досок, — зерно, крупа, горох, фасоль. Все чистое, сухое, провеянное; оставленное будто нарочно, напоказ.

Бугрова, однако, на такую дешевку не возьмешь. Он-то знает еще от Катеринушки, откуда берется в подобных поместьях богатство и культура. Фольварк этот — вековое паучье гнездо кровососа и насильника!

— А у нас таких давно уж под зад коленкой! — сказал он Борису Сошникову. — Тут целый совхоз устроить можно.

Однако не устоял перед соблазном: попробовал на зуб крупную, мраморной окраски фасоль, размолол ее крепкими зубами, пожевал. А политрук лизнул незаметно щепотку рыхлой пшеничной мучицы. Засыпана она была в ларе под самую крышку.

Посмотрели друг на друга понимающе: в какой-то чахлой Пруссии, в северном краю, на скудной земле, и на тебе — такая фасоль, такая пшеница!

Ленинградец Борис Сошников пережил страшную зимнюю блокаду. У ларя с пшеничкой мукой вспомнились ему крохотные ломтики хлеба, за которыми приходилось стоять в долгой очереди, Пискаревское неоглядное кладбище, где лежат все родные…

У ефрейтора Полищука из деревни под Витебском тоже не осталось никого, но его родня померла не от голода — расстреляли всех до единого за помощь партизанам. И деревню фашисты сожгли дотла, не осталось даже колышка. Потому и стало ефрейтору невмоготу, когда он увидел целенькое имение прусского помещика, а в нем столько всякого добра. Не обчистив раскисших кирзачей, что делал всегда, входя в жилье, потопал Полищук по гладкому навощенному паркету.

Подошел к громадному, в золотой лепнине, настенному зеркалу, хотел плюнуть в жирненького херувимчика, взлетевшего и улыбающегося, но оторопел, увидев в зеркале самого себя.

Отвык солдат от зеркал на войне, брился и то по памяти. А этак вот — в полный рост, во всей красе — видел себя Полищук вообще только раз в жизни: в мирное время, когда попал однажды в парикмахерскую в самом Витебске.

Промокшая грязная шинель стянута брезентовым ремнем по тощему животу. Раскисшая от дождя пилотка похожа на большой сопревший гриб. Но главное — лицо, худое, заросшее щетиной, изуродованное осколком, угодившим под самый нос, в верхнюю губу. Незнакомое, некрасивое, совсем чужое лицо.

Скрипнув зубами, ударил Полищук по зеркалу тяжелым прикладом. Лязгнуло стекло, проломилось, ощерилось длинной кривой трещиной. Разломился в нем и сам ефрейтор на две половинки. Но не помолодел… Не похорошел… Нет!

Ударил еще трижды — за спаленную хату, за погубленное село и за безмерное горе матки Беларуси…

Осыпалось на паркет толстое венецианское стекло, только в нижней части рамы остались клинья, как зубы колдуна. И по ним ляпнул разгневанный ефрейтор — не прикладом, а кирзачом с подковкой.

Бугров и Сошников прибежали на звон стекла.

— Ты чего ж натворил? — спросил политрук. — Зачем?

— Мстю! — ответил Полищук. — Як яны мяне…

— Зеркало-то при чем?

— Нехай! Душе легче…

И пошел вразвалку, оставляя на паркете мокрые следы.

Окна на помещичьей кухне плотно зашторили, зажгли трофейные свечки и затопили огромную кафельную плиту. По юнкерским покоям повеяло запахом свиных шкварок и говядины, зажаренной с луком, потом и вовсе русскими блинами! Кто-то из самых расторопных наладил это дело без настоящих сковородок, чапельников и топленого масла. И какое ж это было объедение для солдат!

Бугров с превеликим наслаждением съел десяточек блинов под свои фронтовые сто грамм. И жареного мяса съел изрядный кусок. И молока полкотелка выпил парного, которое надоил Полищук. После роскошного ужина потянуло на сон, но Андрей все же преодолел соблазн и вышел проверить посты, расставленные вокруг фольварка. Оглянувшись у ворот — хорошо ли зашторены окна, — он вспомнил с веселой усмешкой сказку про «Бременских музыкантов».

Израненный фашистский дракон отползал к Берлину нехотя. Злобно огрызался, изворачивался, норовя ударить стальными когтями и хвостом. Стратегические плацдармы и рубежи строились немцами заблаговременно — глубоко эшелонированные, с мощными бетонными бастионами, с огромными арсеналами, с подземными разветвлениями-лабиринтами. Вроде бы неприступные твердыни.

Но ничто не могло остановить сокрушающий вал, продвигавшийся по Европе с востока на запад. Лопались, как орехи от увесистого молотка, железобетонные укрепрайоны, разлетались рабские цепи, которыми сковали фашисты целые народы.

На трофейных картах, все чаще попадавших к штабистам, Гданьск именовался Данциг. После ожесточенных боев за этот город у Бугрова в роте осталась треть личного состава. Убитых солдат хоронили в городских парках и на центральных площадях.

Поляки встречали русских братьев жаркими объятьями, у многих текли слезы благодарности. Самые отважные просили оружие, чтобы вместе с Советской Армией идти дальше, громить ненавистных фашистов.

Крестьяне в селах, через которые проходили походным маршем, предлагали свою помощь и готовы были поделиться последним с советскими солдатами. Но что у них оставалось после тотального ограбления? Пепелища да обломки, беспорядочные кладбища да закопченные костелы. «Зондеркоманды» отнимали все подчистую, не оставляя горсти зерна для посева, мешка картошки для голодных сирот. На всю жизнь запомнилось Андрею жалобное причитание: «Нема исти! Вшистко герман забрал».

На постоях в деревнях солдаты нередко делились с польскими крестьянами своим фронтовым пайком. В какой-то деревне бородатый старик, благодаря Петлая за спасение умиравших от голода внуков, рухнул вдруг на колени, попытался поцеловать у него руку. Сибиряка словно кипятком ошпарило:

— Ты что, старик?! Я ж тебе не пан какой-нибудь! И не поп! Кончать с этим холопством надо!

Долгие кровопролитные бои шли за Кенигсберг — столицу Восточной Пруссии. Когда в городском парке Кенигсберга хоронили погибших советских воинов, полковник из политотдела дивизии в своей речи говорил о прадедах этих солдат, которые здесь же громили двести лет назад хваленые полки Фридриха Второго.

— Гитлер считает себя учеником и последователем «великого» Фридриха, — сказал полковник. — Говорят, над своим столом в рейхсканцелярии он повесил его портрет и в трудных случаях с ним советуется. Не знаю, что ему посоветует Фридрих, а нам надо вспомнить русского генерала Чернышева, который не стал мешкать, а, разбив Фридриха, с ходу взял Берлин.

Позже, когда дивизия отдыхала на окраине Кенигсберга, несколько офицеров, среди них Бугров, попросили полковника рассказать подробней о войне России с Пруссией.

— Наемная армия Фридриха разбежалась, — рассказывал полковник. — Чтобы избежать позора, «великий» собирался отравиться. Но тут, на его счастье, внезапно умерла царица Елизавета, дщерь Великого Петра. На престоле оказался ничтожный человек — голштинский принц Карл Петр Ульрих, назвавшийся Петром III. Он тотчас заключил мирный договор с Фридрихом, перед которым благоговел, вернул ему все завоеванные прибалтийские земли да еще обещал дать солдат для новых походов Фридриха. Такого надругательства русское офицерство не потерпело. Несколько отчаянных гвардейцев устроили заговор и закололи поганца.

— И поделом! — вырвалось у молоденького лейтенанта.

— На этот раз война закончится по-другому, — продолжал полковник. — Мы потребуем безоговорочной капитуляции. Беспощадно покараем тех, кто развязал эту войну и причинил столько горя народам. Отучим навсегда империалистических разбойников зариться на чужие земли, попирать права и достоинство других народов!

— Отучим! — раздались молодые голоса. — Отобьем охоту!

Севернее и южнее гремели крупные сражения, а дивизия, в которой находилась рота Бугрова, продвигалась по какой-то странной полосе. Словно кто-то неведомый убрал все живое, оставив в неприкосновенности дома, заводы, фабрики и прочие строения. Правда, при ближайшем рассмотрении оказывалось, что это не совсем так — машины и другое ценное оборудование было вывезено или испорчено. И все же в некоторых домах оставалось многое нетронутым: в шкафах висели платья и костюмы, кровати стояли застеленными, из-за поспешного бегства хозяева оставляли на кухне даже теплую пищу в кастрюлях и на сковородках. Случалось, правда, отравленную.

В одном таком обезлюдевшем городке Бугров отошел на несколько шагов от своего «студебеккера» и оказался вдруг в музыкальном магазине. Под добротными чехлами стояли пианино и рояли, на длинных полках пестрели богато инкрустированные аккордеоны, блестели медные трубы, а на прилавке в кожаном футляре лежала изящная темно-вишневая скрипка. Наверное, хозяин магазина хотел ее захватить с собой, но, услышав грохот танков, поспешно бежал.

С детства мечтал Андрей о скрипке, но такая не являлась ему даже в самых сладких грезах. Положив автомат на прилавок, он достал из бархата хрупкое чудо, отковырнул новенький смычок, затаив дыхание, провел им по струнам…

Скрипучий мерзостный звук прервал тишину. Бугрову показалось, что он разнесся по всему немецкому городку.

«Сбылась мечта идиота! — усмехнулся Андрей, уложил скрипку в футляр и опять привычно навесил на плечо автомат. — А вот на нем играть наловчился. Преуспел…»

В маленьком городишке Толькемит Бугров впервые увидел море. До войны только мечтал о нем, надеясь побывать когда-нибудь в Крыму или на Кавказе. А теперь увидел море замерзшим, покрытым нетолстой коркой льда. Подивился: соленая вода вроде бы не должна замерзать так легко. Правда, это был всего лишь небольшой заливчик.

Сквозь голубоватую корку льда в заливчике торчит прошлогодний тростник, словно порыжелая стерня в подмосковном поле, а на берегу прикорнул небольшой консервный заводик. Еще недавно он дымил вовсю. Теперь труба не дымит, котлы остыли, но заготовленной впрок сладкой продукции на всю дивизию хватит. Разбили несколько бочек прикладами, достали ложки из-за голенища и принялись за густой сливовый джем.

Подходили солдаты из соседних батальонов, разбивали на двоих-троих целую бочку, ели повидло ложками, словно из котелка. Самые лакомые этим не довольствовались — стали откупоривать обнаруженные на складе картонные ведра: вдруг в ведрах не сливовое, а какое-нибудь иное варево? Скажем, вишневое или малиновое? Оказалось, к сожалению, сплошь сливовое. Пожалковали. А еще жалковали, что нет хлебца свеженького и кипяточка вдоволь. Гольем-то много ли примешь?

Пожилые вздыхали о том, что никак нельзя этакую благодать отправить домой, ребятишкам. У них там, поди, сладкого вовсе нет. В городах каждый пайковый кусочек сахару делят в семье по крупинкам, а в деревнях, как в старину, лесной ягодой пробавляются…

Бугров отсылает матери все деньги, которые получает по офицерскому аттестату, но душа его неспокойна. Что теперь деньги? Солдаты, побывавшие по ранению дома, рассказывали, что некоторые талоны в карточках раньше не «отоваривали», потому как не хватало запасов на складах. Теперь стало получше: талоны не пропадают, разве что иной раз заменяют одни продукты другими.

Все бы ничего, жила бы мама в Москве не хуже других, но пошатнулось у нее здоровье, сильно пошатнулось. Она, конечно, скрывает, ни разу не жаловалась в своих письмах, но Андрей догадывается. Что он может сделать, как помочь ей, находясь на фронте? Только чаще писать, обнадеживать своим возвращением, а себя утешать мыслью, что сейчас миллионы матерей в таком положении.

Об отце мама ничего не знает, иначе она обязательно написала бы Андрею. Она еще надеется, конечно, будет ждать отца, покуда жива. А его, наверное, давно нет в живых…

ГЛАВА V

К Берлину подходили с запада. Взяли с ходу небольшой городок Бранденбург, в честь которого были названы Бранденбургские ворота, обращенные в его сторону. Для Бугрова этот городок оказался памятным потому, что в нем состоялась наконец встреча с «Германией Тельмана».

А дело было так. Одна из «тридцатьчетверок» угодила в тюремный двор. Стрелок-радист остался в башне за пулеметом, а два других танкиста побежали к центральному корпусу. Дали для порядка очередь из автомата, убедились что стражников нет, и открыли ближайшую камеру, взорвав замок ручной гранатой.

— Давай! — крикнули освобожденным немцам. — Свобода пришла!

Тюрьма загудела: здесь-то русских ждали давно. Это была политическая тюрьма, где находились видные деятели КПГ[25]. Огороженный с четырех сторон небольшой двор заполнился исхудалыми людьми в истертых серых робах. Они окружили танк, обнимали советских воинов, по очереди жали им руки, плакали, как малые дети, и целовали запыленную пятиконечную звезду на башне.

Потом туда же водрузили подобие красного флага, и начался стихийный митинг, на котором держать речь хотели все. Первое слово, однако, предоставили русскому майору. Бывалый вояка смутился — он никогда в жизни не ораторствовал, да и обстановка не та: Берлин еще не взят, их танковая бригада на марше. Но его уже подняли на танк, на него смотрели, как на представителя Страны Советов, которая принесла Европе свободу.

Танкист снял шлем, утер пот со лба и сказал не очень громко только одно слово: «Товарищи!» Его услышали самые дальние в толпе и поняли даже те, кто совсем не знал русского языка. Все, как один, в ответ запели «Интернационал».

Впрочем, не все. Один молодой политзаключенный при всем желании не мог петь в тот момент.

…Товарищи по партии, уходившие на казнь, наставляли молодых, в их числе и его, Вернера Бауэра: кто доживет до прихода Советской Армии, должен с первых минут всемерно помогать ей. Вернер Бауэр так и поступил. Когда его выпустили из камеры, он побежал к флигелю, где сидели уголовники. Опасных бандитов, налетчиков и убийц выпускать нельзя. Они могут навредить и Советской Армии, и немецкому населению.

Находившийся неподалеку русский танкист не понял действий Вернера. Увидев, как молодой немец втолкнул узника обратно в камеру и запер за ним дверь, сержант огрел Вернера по голове рукояткой пистолета. Парень упал в коридоре. Мимо него с улюлюканьем, свистом и хохотом бежали выпущенные уголовники.

Когда Вернер, пошатываясь и прижимая ко лбу окровавленную тряпку, выбрался во двор, митинг уже закончился. Его участники покидали тюрьму, расходились по улицам Бранденбурга, направляясь к своим городам и селениям или к Берлину, чтобы там помочь Советской Армии в тяжелых уличных боях.

Вернер вышел за тюремные ворота и пошел на шум советских машин, к центру Бранденбурга. Увидев колонну грузовиков, остановился на тротуаре и стал приветливо махать рукой молодым солдатам, сидевшим в открытых кузовах с карабинами и автоматами в руках.

Одна из машин вырулила в сторону и остановилась. Из нее выскочил рослый, спортивного вида офицер и бросился к Вернеру, словно к старому знакомому. Наверное, догадался, кто этот немец в полосатой тюремной одежде. Вернер, чтобы не осталось никаких сомнений, поднял сжатый кулак к правому виску:

— Rot Front, Genosse!

— Rot Front! — радостно ответил русский офицер. — Ich grüße dich, Genosse! Und gratuliere zu unserem Sieg!

— Ich auch! Ist schon Krieg zu Ende?

— Noch nicht. Aber wir fahren nach Berlin!

— Ich fahre mit![26] — решительно сказал Вернер.

Бугров открыл дверцу кабины и помог немцу взобраться на сиденье:

— Bist du verwundet?

— Halb so schlimm… Ich muss kämpfen![27]

Колонна пошла дальше — на Берлин. У них еще было достаточно времени получше познакомиться друг с другом:

— Schulter an Schulter! — сказал Вернер, дружески касаясь плечом русского офицера.

— Ja! Trotz alledem![28] — ответил Бугров.

Так состоялось их знакомство.

Бой в большом городе гораздо труднее и сложнее боя в полевых условиях. Здесь меняются обычные стратегия и тактика, способы использования оружия, возникает множество непредвиденных ситуаций. Противник находится в укрытии, но не в траншее, доте, дзоте или орудийном дворике, а в таком, которое нельзя порой сразу и распознать. Чтобы приблизиться к врагу, приходится исхитряться, проявлять двойную осторожность. Городской бой требует гораздо большей инициативы и самостоятельности от командира. О рядовых же воинах и говорить не приходится: сложный, зачастую внезапный бой в городе является для них универсальным испытанием смелости, сообразительности, выносливости — всего того, чему успел научиться воин.

Бугров знал все это по боям в других городах. Но двухнедельное сражение в Берлине намного превосходило их по сложности и ожесточенности.

В пригородах Берлина формировали штурмовые отряды. Командиров для них отбирали самых опытных. Предпочитали тех, кто лучше прочих научился за войну побеждать по-суворовски — не числом, а умением.

И, наверное, не следует слишком удивляться тому, что в самом конце войны в соседних штурмовых отрядах оказались два московских друга, разлученных в сорок первом, — Андрей Бугров и Феликс Куприянов.

Сами они едва поверили глазам своим:

— Феликс?!

— Андрей!.. Живой?

— Живой, братишка!.. Вот встреча!

Схватились, стиснули друг друга в крепких объятиях — возмужавшие, опаленные войной, испытанные на живучесть всеми страхами и муками. Словно хотели измерить силой крепость своей давней юношеской дружбы.

Потом сели, закурили:

— Вот так, Феликс!

— Так, Андрей! Воюем пока?

— Что значит — пока? До победы рукой подать. Вон он, Берлин — без бинокля видать.

— А сорок первый помнишь? Как пришли в военкомат? Ты все-таки стал офицером, Андрей, и орденов набрал. Молодец! Я рад за тебя.

У самого Феликса на погонах четыре звездочки, он капитан, заместитель комбата по политчасти. И, конечно, из тех, кто в атаку поднимается первым: на гимнастерке рядом с орденами две красные нашивки за легкое ранение в одна золотая — за тяжелое.

— В Москве бывал? — спросил Андрей.

— Один раз, но не так давно, по ранению.

— Что там? Расскажи. Я ни разу не был.

— Ждут нас А многих уже не ждут… Брат Клим погиб еще в сорок первом.

— Знаю.

— Отец мой в полном порядке. Как бывало, учит подростков — их теперь на заводе много. И мама ничего, здорова. Про твою маму я знаю… Ты почему не приезжал хоронить?

— Наступали. Почта отстала. Телеграмму получил через две недели. Где ее похоронили? На Калитниках?

— Недалеко от Антоныча. Возле пруда, под старыми ветлами.

— Там и родители ее лежат. Деда в девятьсот пятом на Красной Пресне казаки шашками засекли.

— Помню. Отец мне рассказывал. А твой отец? Там, в Москве, ничего не слышно…

Андрей пожал плечами. Оба замолчали ненадолго, но вспомнить в эти минуты успели многое.

— Я был вместе с Климом, — сказал Андрей, — когда он погиб.

— Я догадывался. Ты же был в его разведотделении. И почему старикам моим не написал, понимаю.

— Что я мог написать? Тебе расскажу, как было…

На другой день они встретились на занятиях по картам и макетам Берлина. Феликс спросил Андрея:

— А ты песню мою слышал?

— Песню? — удивился Андрей. — Какую?

— На мои стихи. Музыка, естественно, народная — солдаты сочинили.

Феликс напел песню, которую Андрей давно знал и, как многие фронтовики, любил:

Минуют военные годы,

Вернемся в родные края…

— Это ты?! Не знал. Ну, молодец! Не зря тебя Маяковский на плечо сажал! Ты же стал настоящий поэт!

— Нет еще. Так, маракую понемножку… Почитаю тебе кое-что, если выпадет часок.

Судьба расщедрилась — подарила им полтора. Феликс читал по памяти. Стихов было немного, с десяток, но все стоящие. Андрей радовался, восхищался, завидовал:

— Здорово! Счастливый ты, Феликс.

— Да брось ты, Андрей. Я еще только пробую.

— Чего там скромничать! Ведь получается. Ты станешь певцом нашего фронтового поколения. Тебе это на роду написано!

— Куды метнул! — звонко рассмеялся Феликс. — Где уж нам уж!.. — А чистые карие глаза сияли радостью, как в далеком детстве.

Вперемежку со стихами вспоминали Москву, родной завод, Катеринушку с ее уроками интернационализма. Феликс признался, что тоже искал на фронте «Германию Тельмана», но не встретил.

— А я, Феликс, встретил ее! Три дня назад, в Бранденбурге.

И Андрей поведал другу о своем неожиданном знакомстве с молодым немецким коммунистом Вернером Бауэром.

— Видно, настоящий парень! — согласился Феликс. — Наш. Геноссе. Ну и где же он теперь?

— Ушел в Берлин. Сказал, что будет помогать оттуда. Займется агитацией среди населения.

— Рискованное дело. Скажи, — Феликс лукаво улыбнулся, — а похож этот Вернер на нашего Бруно?

— Мы же по-разному его себе представляли. На Тельмана, во всяком случае, не похож — среднего роста, худой, черноволосый…

— А как думаешь, жива наша Мышка-Катеринушка?

— Едва ли… Ты же догадываешься, что творилось в рейхе во время войны. И все-таки надо будет поискать ее в Берлине. И ее сына Бруно.

— Обязательно поищем! Даже если погибли — все про них узнаем. Я напишу поэму о них, о тех, кто боролся вместе с нами…

Десятый день идет непрерывный бой за Берлин. От бессонницы, напряжения, грохота сливаются воедино явь и бред. Штурмовой отряд понес большие потери.

Но рейхстаг уже виден. Мимо него они теперь не просадят. А такое опасение было сперва. Того Берлина, что обозначен на картах, не оказалось: разбит он, поуродован до неузнаваемости. И даже днем бывает темно от дыма и каменной пыли.

Для последнего КП Бугров выбрал местечко очень удачно. Подворотня пятиэтажного каменного дома стоит к рейхстагу под косым углом. Обзор хорош, а прямой наводкой не ударить. К тому же булыги в подворотне сцементированы прочно — отплевывают фашистские пули, словно шелуху от семечек. Молодцы берлинские каменщики, на совесть поработали.

Бугров разлегся на пуховой перине — почему бы и не воспользоваться этой ничейной роскошью? Асфальт в подворотне холодный, стены мокрые, сильно сквозит. Если б не рейхстаг, храпанул бы сейчас на этой красной перинке минут шестьсот!

В последнюю неделю Бугров почти не спал. И теперь не подремлешь: скоро должна взлететь зеленая ракета, начнется последняя атака. Удастся ворваться в рейхстаг, перебить последнюю свору — и все! Конец войне!

Рядом с Бугровым устроился на такой же перине ефрейтор — связист. Поверх пилотки обрывком грязного бинта у него привязана к голове телефонная трубка — мембраной к уху. Через нее связь с комбатом. Два штурмовых отряда сомкнулись перед последней атакой — Феликс где-то рядом.

До рейхстага метров полтораста. В полевых условиях — один нормальный бросок. Но впереди не поле — вставшая дыбом площадь, завалы, заграждения, ямы, петли колючей проволоки, скрытые мины и фугасы. А за всем этим притаившийся огромный дот — рейхстаг. Только поднимется в атаку штурмовой отряд — он ударит из всех своих амбразур! Будет поливать железным градом каждый квадратный метр…

В уставшем воспаленном мозгу возникла на миг сладкая греза: родной дом в зеленом переулке над «Москварикой». Шумит за окном дождик с градом, хлещут белые горошины по широким глянцевым листьям тополей, отскакивают от подоконника. А он, пацаненок, лежит на кровати, прижавшись к широкой и теплой отцовской спине, под кавалерийской буденновской шинелью с красными поперечными застежками.

В комнате уютно стрекочет швейная машинка: мама шьет Андрюшке синюю сатиновую рубашку для школы. Он пойдет осенью в «нулевку». Звонко тикает на тумбочке Медный Будильник — приближает счастливый день 1 сентября.

Отцовский будильник! Медное чудо на ножках-растопырках! Ты часто вспоминаешься — и понятно почему!

В кумачовые дни Октября получил Иван Бугров этот будильник за исключительную храбрость. В гражданскую проскакал со своей тикающей наградой от Тулы до Перекопа, побывал с ней во многих сечах, о которых сложили потом бессмертные песни. А затем переселился отставной комэск в скромную комнатку московской ткачихи с тремя окошечками на Москву-реку. Поставил Медный Будильник на комод под портретом Ленина.

…Сейчас шумит совсем не весенний град, и не швейная машинка мамы стрекочет под окном. Мамы нет в живых, нет отца, и сам Андрей давно уже не мальчишка — ему брать рейхстаг. Взлетит через минуту ракета — поднимет Андрей свою штурмовую роту на последний решительный… и — кто знает, может, оборвется тут навсегда рабоче-крестьянский род Бугровых?

Феликс пробрался через развалины и проломы, ловко юркнул в подворотню:

— Шикарно устроился, старший лейтенант! На буржуйской перине!

— Ложись и ты, капитан, она двухместная. Воюем с комфортом напоследок.

Феликс прилег:

— Хорош-ша! Отродясь на такой не спал.

— Если в рейхстаге будем ночевать, можно вернуться сюда — захватить пуховичок. Тут недалеко.

— Оттуда сюда будет недалеко. А туда покудова далековато.

— Как-нибудь. Не впервой…

Помолчали минуту.

— Ну, мне пора к своим, — сказал Феликс. — Наперегонки, что ль, к рейхстагу-то пойдем? Как бывалоча?

— Можно и наперегонки. Посмотрим, кто первый «застучит»… об дверь рейхстага.

Феликс улыбнулся, подмигнул и опять исчез в развалинах.

Зыбкая тишина вокруг рейхстага вскоре оборвалась: затарахтели пулеметы и автоматы, зацокали пули о булыжную стенку, подворотни, загрохотали орудия, бившие прямой наводкой, и опять стало темно от дыма, каменной пыли и копоти.

Телефонист встрепенулся:

— Комбат на проводе! — подал трубку Бугрову.

— Бугров! Слышишь меня? — торопливо спросил знакомый хрипловатый голос.

— Слышу.

— Начинаем! Как подбавят огонька…

— Понял, товарищ майор.

— Дам зеленую ракету для точности.

— Понял.

— Рви когти по-умному. Последний бой — и кранты. Ясно?

— Так точно!

— Все!

Бугров повесил автомат на шею, сунул два рожка с патронами за голенища, поправил гранаты на боку…

«Вот она! Зеленая!»

— Рот-а-а! В атаку! За мной!

Рванулся вперед, не чуя своего тела, не оглядываясь. Знал, что за ним поднялись все. И батальон Феликса пошел справа — дружно, валом. И весь их гвардейский штурмовой отряд!

Остервенело хлещет железный градобой. Мимо, мимо… Проволока, сука!.. Траншея! Мимо, мимо… А тебе гранату! Заткнись!..

Середина площади? Или нет еще?.. Мимо… мимо… мимо…

Пулемет объявился. На и тебе, сволочь! Получи в хайло!..

Чуток бы еще!.. Мимо… мимо…

Вот они — широченные каменные ступени!.. Толстенные колонны… Как у Большого театра… Лопнуло небо!

ГЛАВА VI

Только в середине мая Бугров пришел в себя. Когда немного окреп, к нему пустили солдат его роты. Всех пятерых «стариков» — кто остался в живых и не попал в госпиталь. Вояки радовались, словно дети. Полищук хихикал, прикрывая изуродованную губу ладошкой. Петлай деловито выпрямлял своими ручищами помятую спинку железной кровати и басил с медвежьей ласковостью:

— Истаял ты, командир, маленько… Но ничего… кости целы — мясо нарастет… Молодой еще — здоровьечко образуется, прибудет…

— А мы тебе щиколаду на поправку принесли! — спохватился Полищук. — Заграничного! Целый вещмешок!

— Куда столько!.. — слабо усмехнулся Бугров. — Как там наши?

— Ничего! Поправляются ребята, — бодро начал Петлай. — Те, которые пораненные. Кроме нас еще четырнадцать… Но ты их не жди: они по разным госпиталям лежат. Их отсель прямиком по домам отправят.

— Ты мне дай список, старшина… Я знать должен… кто… там… у рейхстага…

Говорить было трудно не только из-за простреленного легкого. Подошла медсестра, строго потребовала, чтобы солдаты уходили. Пообещала денька через три пустить опять.

В следующий раз Петлай принес три списка: убитых у рейхстага, умерших в госпитале от ранения и тех, кто собирается домой. Первый список — самый длинный.

Кое-что Петлай приберег напоследок. Начал издалека, жалеючи ротного:

— Мы, командир, проскоблили твою фамилию на рейхстаге. Пусть она там на каменном столбе навечно будет.

— Навечно? Ну-ну…

— И фамилию твоего дружка капитана Куприянова рядом проскоблили. Штыком, поглубже, но его уж, понятно, посмертно…

— Феликс?! — остро рвануло в груди, в глазах поплыли желтые пятна…

— Ты что? — встревожился Петлай. — Сестра-а!

Приходившие к раненым однополчане рассказывали, что весь центр Берлина разбит. Поначалу нельзя было даже проехать на машине: приходилось растаскивать завалы из щебня, покалеченной военной техники, трупов своих и чужих солдат. К этим работам стали привлекать цивильных немцев — их из подвалов и бомбоубежищ выбралось довольно много, однако все они были еле живые. Гитлер довоевался «до ручки»: в Берлине не осталось ни продовольствия, ни медикаментов, ни топлива. В последние недели не было воды, не работала канализация, начались эпидемии.

Генерал Берзарин, назначенный комендантом Берлина, прежде всего распорядился накормить изголодавшихся берлинцев, оказать медицинскую помощь больным и раненым, дать кров бездомным. Особое распоряжение было принято о детях, им начали ежедневно выдавать молоко.

Интендатский майор, приходивший навестить капитана Володина, лежавшего в палате рядом с Бугровым, сообщил поразительные цифры: только первые дни после капитуляции советская военная администрация выдала населению Берлина шесть миллионов пудов муки и зерна, около ста тысяч тонн картошки, тысячи коров и свиней из юнкерских брошенных поместий. В огромных количествах выделялись армейские консервы. Без этих чрезвычайных мер многие немцы умерли бы от голода и болезней.

Новости, доставленные интендантом, вызвали в палате, целую бурю. Сосед Бугрова, младший лейтенант Кравченко, раненный у рейхстага в голову и оставшийся без глаза, взорвался словно фугас:

— Чи воны там сказылысь?! За що годувать их, фрицев, нашим хлибом? За тое лихо, шо воны нам вчинилы?!

— Да это-то-то… Да это-то-то… — побелев от ярости, силился высказаться контуженый лейтенант Рыжов.

Бывший тракторист Тюрин пропел из угла ехидным деревенским тенорком:

— Из дома пишут: крапиву у нас в деревне с лебедой кушают. Как в крепостное время. Не знают, чем яровые засевать, чем огород засаживать. А тут, понимаешь, вываливают немцам тысячами тонн. Кушай, разлюбезный фриц!

— А мы в России покудова корьем пробавляться будем! — плеснул Короткевич и ударил костылем об пол. — Будь моя воля, засадил бы я их, сволочей, в самые глубокие шахты — пускай там вечно убытки отрабатывают!

— Убытки? — опять взревел Кравченко. — Чи воны Оксану, мою голубу, отпрацують? Десь мени ее шукаты? Мабуть, вже и нэма ее на билом свити. Я им, катам, свой трибунал вчиню! Зализу в Берлине на самый наибильший дом и почну из крупнокалиберного садить!

— Ну и пойдешь под трибунал! — сердито сказал Бугров.

— А за що? — вскипел Кравченко. — «Смерть за смерть, кровь за кровь!» — так нас учили в войну. И добре учили! Коли б не билысь ми як скаженни, то не доперли бы сюдой, до Берлину.

— Теперь не война, младший лейтенант, — резонно заметил капитан Володин. — Лозунги придется менять. Трудовые люди в Германии сами были жертвами фашизма. Многие радуются теперь, что мы их освободили, а вы собираетесь с пулеметом на крышу лезть.

— «Трудовые люди»! — саркастически проскрипел из угла одессит Рогозинский. У него было тяжелое ранение в позвоночник. — Они «радуются!» Это они от «радости» так нас встретили? Две недели «салют» в нашу честь давали?

Не дождавшись ответа, Рогозинский едко продолжал:

— В меня из окошка кто пальнул? Гитлер? Геббельс? Геринг? Нет: мальчишка, плюгавый, берлинский недоносок! А почему? Потому, что его с горшка еще учили ненавидеть нас — советских людей. Убивать учили повсюду и при всякой возможности. А потому фашистскую заразу эту надо ликвидировать до последнего микроба!

— Верно! Дурную траву с поля вон! — Короткевич громко пристукнул костылем. — Всю, с корнем!

— Как это «с корнем»? — сердито спросил Володин. — Детей, что ли, истреблять? Чем же мы тогда будем лучше фашистов?

Все притихли от такого простого аргумента, но Рогозинский не унялся.

— Эту бледную спирохету, что меня поуродовала, я на дне моря найду! За мной не пропадет!

— И не стыдно вам будет, Рогозинский?

— Ничего, Володин. Бог мне простит. Он знает, каково мне…

Бугрова одолевали сомнения. Действия командования он признавал правильными, но в то же время не мог забыть того, что пережил, увидел и узнал за войну. Фашистские оккупанты жалости и пощады к советским людям не знали: истребляли их планомерно и методически, не делая исключения даже для детей.

— Бывало ли такое в истории, — спросил Бугров капитана Володина, преподававшего до войны философию в Ленинградском университете, — чтобы победитель отдавал свой хлеб побежденному? Поил молоком его детей?

Володин снял очки, провел тонкими пальцами по векам, дергающимся после контузии, промолвил раздумчиво:

— Не припоминаю, Бугров, Бисмарк, помнится, учил немцев так: побежденным следует оставлять лишь глаза, чтобы они могли оплакивать свою судьбу. После победы над Францией в 1871 году он так и поступил: взыскал с французов чудовищную, поистине разбойничью контрибуцию. Гитлер намеревался захватить наши земли до Урала и стереть все следы нашей тысячелетней культуры.

— Вот видите, какая разница!

— Это естественно, Бугров. Мы с вами представители совсем иной цивилизации. Мы несем людям свободу и небывалые возможности для демократического и социального развития.

Да, Андрею было над чем поразмыслить. Он понимал и одобрял Володина, но не мог не сочувствовать боли остальных. И все-таки знал Бугров наперед: Кравченко не полезет с пулеметом на берлинскую крышу, Короткевич никого не угробит своим костылем, а Рогозинский не станет разыскивать «бледную спирохету». Пройдет время, подлечатся израненные, издерганные, уставшие фронтовики и станут глядеть на мир спокойнее, разумнее, добрее. Иначе и быть не может. Иначе их великая победа утратит смысл.

Берлина Бугров по существу еще не видел. Не считать же Берлином те несколько покалеченных улиц, по которым его рота пробивалась к рейхстагу. Да и ничего примечательного на них не было. А если и было, что могли они разглядеть в суматохе боя, в дыму и пыли?

Тихий пригород за стеной графского парка — с низенькими домишками, чахлыми садочками, с обшарпанной кирхой и щербатой мостовой — тоже, разумеется, не Берлин. Но все-таки в нем обитают «цивильные» немцы — то есть совсем другие, отличные от тех, что лупили в Бугрова из всех видов оружия. Их куда с большим основанием можно назвать «немецким народом». Надо бы рассмотреть их как следует, узнать получше их суть.

Однако как это сделать? Стена высокая, у ворот — постовой. Он выпускает только тех, кто предъявляет пропуск, подписанный главврачом. Бугрову такой пропуск дадут не скоро: рана в груди каверзная, заживает плохо. Правда, имеется другой способ: уговорить одного славянина из соседней палаты «махнуться» трофеями, дать ему мельхиоровый портсигар за полевой бинокль.

Удалось! Пряча громоздкую оптическую штуковину под халатом, Андрей пробрался на пыльный графский чердак. Глянул мельком на унылый пригород, потом стал рассматривать детальнее, по кварталам, особенно ближайшую к замку улицу.

Обнаружил, что мужское население в пригороде почти отсутствует. Лишь изредка шаркают по тротуарам хилые старики и шмыгают тонконогие мальчишки в коротких кожаных штанах. Минут через пятнадцать появился первый взрослый мужчина. Без руки. Бежевое пальто болталось на нем как чужое. Еще через несколько минут проехал на рычаговой коляске другой инвалид. Торопиться ему, судя по всему, некуда. На культях, прикрытых пледом, возлежит кошка. Вместо грелки, наверное.

Вышел на перекресток слепец с желтой повязкой на рукаве и с белой тросточкой. Постукивая впереди себя палкой, прошел шагов двадцать по тротуару, прислонился к стене и вытянул руку, прося подаяния. А вокруг — никого. Некому подавать.

«Так кончаются войны», — вспомнилась вдруг Андрею фраза из какого-то забытого романа.

В Берлине выходит газета «Tägliche Rundschau». Иногда она попадает в госпиталь — ее приносят военврачи, которые квартируют в городе. Бугров каждый номер прочитывает от первой до последней строчки. По репортажам и заметкам видно: оживает понемногу Берлин, пущен уже водопровод, кое-где включена газовая сеть, пошел трамвай, задымили бани, выдали первую продукцию три небольшие фабрики. Все это помогли наладить и восстановить советские солдаты. Они пашут брошенные земли юнкеров и кулаков, засевают пашню русской рожью и украинской пшеницей. Не для себя сеют — для немцев, для вчерашних врагов, чтобы не голодали те с приходом зимы. Бывало ли такое в мировой истории? Навряд ли!

Оторванные войной от любимого труда, крестьяне пашут в охотку и чужую землю. Но как бы они пахали свою! Тоскуют они по родным местам, по женам и ребятишкам, оставшимся на Рязанщине и Тамбовщине, на Витебщине и Полтавщине! Как ждут там кормильцев, ставших заступниками на несколько долгих лет! Там, дома, тоже весна, земля просит заботливых рук…

По окрестным лесам еще бродят вооруженные «вервольфы». Они подстерегают и убивают поодиночке советских солдат и офицеров. А недавно растерзали молоденькую медсестру из госпиталя. Эта весть вызвала взрыв ярости. Еще немного — и подлечившиеся воины из графского замка черт знает что натворили бы в тихом пригороде! Еле удалось удержать.

Где-то притаились крупные банды, прячут оружие, взрывчатку, патроны — ждут своего часа. Несколько таких тайников вскрыли сами немцы. Об этом Бугров прочитал в той же «Tägliche Rundschau». В стычках погибли и были ранены немецкие коммунисты.

Андрей сразу подумал о Вернере Бауэре. Он и ему подобные, конечно же, не сидят сложа руки. А тут еще со своего чердачного НП увидел он в бинокль занятную картину: худющая пегая кляча тащит повозку, по краям ее прибиты две жерди и растянута половинка простыни, на которой красными буквами написано: «МЫ НАЧИНАЕМ НОВУЮ ЖИЗНЬ! КТО С НАМИ?»

За телегой шагает парень с перевязанной головой и несколько подростков с лопатами, кирками и ломами на плечах. Лица издалека не разглядишь. Может быть, тот немец с перевязанной головой — Вернер Бауэр? Если он уцелел во время боев за Берлин, то уж наверняка сейчас среди тех, кто начинает новую жизнь, среди «активистов первого часа», как их здесь называют.

Вот бы разыскать его!

У Вернер а нет никакого адреса, он сам говорил об этом, когда добирались от Бранденбурга до Берлина. Отца убили еще в тридцать третьем после поджога рейхстага. Тогда начались повальные аресты и дикие расправы с коммунистами. Самых активных рабочих гитлеровские бандиты подстерегали в глухих местах, налетали скопом на одного, забивали и затаптывали до смерти. Отца Вернера нашли искалеченным в смотровом колодце, вскоре он умер. А мать, старшая сестра и маленький племянник погибли при бомбежке Берлина в сорок четвертом. Так что ни родных, ни дома у Вернера не осталось.

Андрею вспомнилось, как госпитальный фельдшер Киселев рассказывал однажды, что видел в Берлине обломок стены, на которой немцы наклеивают бумажки с сообщениями: я, мол, такой-то, ищу такого-то, временно проживаю там-то или приду на встречу туда-то. Может, так и сделать? Написать по-немецки обращение к Вернеру, а Киселев его пришпилит к афишной стенке?

Шансов маловато, но вдруг бездомный берлинец все-таки прочтет? Или кто-нибудь из его знакомых сообщит ему, Вернеру, что некий Андрей хотел бы с ним повидаться…

В Берлине произошло крупное событие. В начале июля в соответствии с договоренностью об управлении четырьмя зонами оккупации западную часть города заняли гарнизоны трех союзных держав: США, Англии и Франции.

Это известие вызвало в госпитале едкие высказывания и шуточки в адрес «союзничков», которые Берлин не брали, а на постой напросились и вообще большие охотники на чужом горбу в рай ездить.

Последствия этих перемен сказались довольно скоро. Западные оккупационные власти стали наводить свои порядки, весьма отличные от тех, что были в советской зоне. В их секторах взбурлила чудовищная спекуляция, смыкавшаяся с прямым надувательством и ограблением немецкого населения. Были пущены в оборот большие массы залежалого продовольствия, которое обменивалось на драгоценности, антикварии и произведения искусства. Самый крупный «черный рынок» возник в английском секторе, неподалеку от рейхстага, где два месяца назад шли кровопролитные бои. «Рейхстаговка», как ее окрестили, кишела делягами и спекулянтами самого гнусного пошиба, сюда устремлялись мошенники не только из Берлина, но и из других городов. И здесь же, наряду с уголовниками, делали свой «гешефт» американские и английские военнослужащие, нередко офицеры и начальники оккупационных служб.

— Ну, союзнички! — рассказывал старшина Петлай, забежавший вместе с Полищуком проведать Бугрова. — Подъезжает к рейхстагу американский офицер на «виллисе». В нем полно консервы всякой, сигарет, чулок. И начинает, понимаешь, барышничать! Нисколько, сукин сын, не стесняется, что на нем погоны. Охмуряет голодных немцев, как фокусник на базаре, все норовит чего подороже выудить — колечко обручальное, часики золотые или фигурку какую из этого… как его?.. Из чего чашки делают?

— Из фарфора?

— Во-во! Он и есть — майский фарфор.

— Майсенский.

— Может, и так. Нахапает, обложится в своем «виллисе» этими вещами да еще посадит рядом с собой намазанную потаскушку. И едет по Берлину, поганец!

— Выгода у них первое дело, — запел Тюрин. — Как бы, значит, своего ближнего половчее облапошить, а себе побольше урвать. Потому они со вторым фронтом тянули — все выгадывали. Торгаши.

— Мы воевали кровью, а они тушенкой.

— Америка-то, говорят, поднажилась за войну. Стала еще богаче.

— Так у них же совести нема. Разве они люди?

— У них и слова такого в словаре нет — «совесть». Слыхом не слыхали.

— Расскажи-ка, — напомнил Полищук старшине, — как ты часы на агрегат выменял.

— Не говори! На кремень с кресалом!

— Брось травить, — не поверил Тюрин.

— Ей-богу! Американец один шальной. Навроде любитель он, ежели по-нашему. «Коллекшин», говорит. Но ты не подумай, я ему и спички показал, чтоб не было на нас потом напраслины. У нас, у советских, говорю ему, все имеется. А кремень с кресалом — это, мол, только так, про запас. Безотказный, вечный агрегат.

— А он часы отдал! — захихикал Полищук. — На шешнадцати камнях! Вот придурок!

— Это еще что! Другой хотел у меня сапоги старые выменять: чтоб показывать у себя дома гостям. Вот, мол, в какой обувке Иван от Москвы до Берлина дотопал. Пять бутылок виски давал, а я не соблазнился. Кирзачи драные больно — неудобно. Они ж потом пропаганду будут делать. Над нашей бедностью изгаляться станут. А какая ж бедность — у меня в запасе яловые сапожки есть, новые почти.

— Чего ж тогда кирзачи не выбрасываешь?

— Теперь уж нет! Мне тот американец мыслю подал. Я ж в своих кирзачах три тыщи верст прошел. Сам буду их опосля молодым чалдонам показывать. Цистерну первача выпью под них!

Вся палата грохнула от хохота. Бугров тоже смеялся, придерживая ладонью грудь.

— Ну силен ты, старшина!

— Дает!

— Однако научили тебя американцы бизнесу!

— Какой же тут бизнес? — возразил Петлай. — Мои поршня теперь и впрямь исторические — навроде колонн у рейхстага. Только те столбы каменные не утащить с собой в Сибирь, а кирзачи я в мешке увезу. Запросто!

ГЛАВА VII

Пожилых солдат демобилизовали. Тех, кто помоложе, перевели в другую часть, которая передислоцировалась в глубь России. Теперь к Бугрову в часы посещений никто не приходит и ждать вроде бы некого. Грустновато, конечно, но тут уж ничего не поделаешь: естественный ход событий…

И вдруг посетитель! Да еще какой! По одежде и по другим несомненным признакам соседи Андрея сразу угадали, что перед ним «фриц», хотя и цивильный. Среднего роста, темноволосый, худой до крайности… На голове большая засохшая болячка. Наверное, ранен был в последние дни войны.

Немец оглядел поочередно ближайшие кровати и, не обнаружив того, кого искал, спросил доверительно:

— Wo ist Oberleutnant Bugroff?[29]

Дремавший Андрей, услышав свою фамилию, повернулся от стены:

— Вернер?!

— Ich bin’s! Jawohl![30]

Он решительно протянул руку — Андрей приподнялся, крепко пожал ее, спросил по-немецки:

— Ты прочитал мою записку на стене?

— Да! И сразу отправился сюда. Поэтому, извини, пришел к тебе без гостинцев.

— Какие, к черту, гостинцы! Я рад до смерти, что ты нашел меня! Знаешь что?.. Давай выйдем отсюда в парк! Там воздух хороший и вообще…

Меж выразительных физиономий, под любопытствующими взглядами Бугров провел немца в коридор, потом в парк. Андрей был рад, что его знакомец не понимал русского. Иначе неизвестно, как он реагировал бы на некоторые реплики.

Вдоль темноводного ручья направились к излюбленному местечку Андрея — причудливому гроту и каменному аквариуму с забытой золотой рыбкой.

— Теперь я сижу за стеной, — пошутил на ходу Андрей, — как ты в бранденбургской тюрьме.

— Не похоже, — честно возразил Вернер.

— Сходство все же есть: мы очень мало знаем, что делается в Германии. Рассказывай.

— Коротко не расскажешь. Очень сложная и запутанная обстановка.

— Ну а если совсем просто?

— Тогда все по-прежнему: продолжают бороться две Германии. Одна хочет поскорее избавиться от скверны прошлого, а другая не спешит с этим — даже упирается, отбивается руками и ногами.

— Странная картина! Казалось бы, теперь-то уж все ясно?

— Разумеется, ясно — нам с тобой. А многим немцам еще нет.

— Многим?

— Не будем заблуждаться, Андрей. Сейчас нас, коммунистов, патриотов, несравненно меньше, чем их, обманутых. Но так не будет всегда: на нашей стороне историческая правда.

— Она и раньше была на вашей стороне. И все же власть захватил Гитлер со своей шайкой.

— Этого больше никогда не повторится. Немцы получили незабываемый урок, поверь мне. Мы очень много работаем, занимаемся просвещением, раскрываем глаза на горькую правду. И бельма начинают сходить понемногу. Правда, не у всех и не сразу: миллионы немцев подавлены семейным горем, потерями нажитого, крахом прежних заблуждений. Одни в отчаянии, другие в апатии, третьи не знают, с чего начать…

— Вот вы и подскажите.

— Мы стараемся, делаем все возможное. Но сейчас очень многое зависит от того, что решат великие державы в Потсдаме. Там проходит конференция «большой тройки»; Приехали Сталин, Черчилль, Трумэн. Решается судьба Германии, наше будущее, будущее Европы. Советский Союз понимает интересы немецкого народа, и мы надеемся, что он вступится за нас.

— Можешь не сомневаться.

— Но Советскому Союзу трудно держаться одному против трех западных держав. А у них свои интересы. Говорят, что американцы собираются расчленить Германию на несколько частей.

— Зачем это им?

— Так им удобнее будет кушать нас по кусочкам, как разрезанный бифштекс.

— Не позволим! Германия должна быть единым, демократическим и, главное, мирным государством. А наше слово решающее.

— Оно и должно быть решающим, но за столом переговоров западники действуют куда энергичней, чем на поле боя. Они объединились против вас.

— Нам это известно. Они и во время войны пытались обманывать нас — своих союзников. И все же, я думаю в Потсдаме мы немецкий народ в обиду не дадим. Не для того мы вас освобождали. Но тут и от вас многое зависит. Сами-то вы, немецкие патриоты, действуете?

— Ты читал программное воззвание КПГ от одиннадцатого июля?

— Нет, откуда же?

— Там изложена наша начальная практическая программа. Прежде всего — объединение антифашистских сил и создание демократических органов власти. Затем — постепенное восстановление хозяйственной жизни страны.

— Ну, и что удалось на деле?

— Мы уже создали антифашистский берлинский магистрат. В него вошли люди разных партий. Местные органы власти созданы и в наших провинциях, в округах — тоже преимущественно демократические. Берем в свои руки брошенные заводы и фабрики, правда, все они сильно разрушены. Готовим земельную реформу: хотим передать землю помещиков в руки тех, кто ее обрабатывает.

— Хорошо. Это похоже на то, что делалось у нас после Октябрьской революции.

— Похоже. Но и разница есть немалая. У вас в преобразованиях участвовало большинство народа. У нас только часть. Двенадцать лет фашизма со счетов не сбросишь. Теперь самая тяжелая работа — расчистка немецких мозгов.

Они присели на край нагретой солнцем каменной чаши. Андрей показал на золотую рыбку, затаившуюся в тени.

— Позабыл граф. Торопился очень.

— А золото и бриллианты, наверное, не позабыл. Такие, как он, все ценное увезли туда — на Запад.

Вернер рассказывал о стихийном «размежевании». Самые матерые фашисты и военные преступники бежали на Запад. Они опасались справедливого возмездия со стороны Советского Союза и рассчитывали на «понимание» у американцев и англичан. И напротив: немцы, пострадавшие от фашизма, в большинстве своем остались в Восточной Германии.

Поведал Вернер о том, как сотрудничают с Советской военной администрацией «активисты первого часа», какую огромную помощь получают они при восстановлении разрушенного городского хозяйства.

— Я познакомился с десятками советских офицеров. Они зачастую числятся в своих воинских частях, но работают у нас в Берлине как цивильные строители, механики, врачи, переводчики, даже знатоки искусства — помогают нам спасать и приводить в порядок музейные ценности.

— Уже до этого дошло?

— Ваши люди работают исключительно добросовестно и заинтересованно. Но притом — представляешь себе? — им приходится еще завоевывать доверие немцев! Доказывать нашим милым обывателям, что все делается им же на пользу. Есть такие, кто считает вас не освободителями, а покорителями!

— Для фашистов мы и были покорители. А для большинства немцев — избавители от чумы фашизма.

— Советских специалистов я считаю подвижниками, независимо от того, чем они занимаются. И слесаря, починившего котел в бане, и медсестру, которая лечит инвалидов бывшего вермахта, и музыканта, который играет вечерами в духовом оркестре, чтобы подбодрить приунывших берлинцев. Все они делают великое дело: помогают немцам избавиться от ложных представлений о советском народе, о вашей стране. Жаль, что сил и знаний у этих самоотверженных людей не всегда достаточно. Они обращаются к тому опыту, который накоплен в Советском Союзе, а он — скажу тебе, Андрей, с полной откровенностью — не всегда здесь пригоден: у большинства немцев не только другая идеология, но и совсем иные представления о многих конкретных вещах…

Палата встретила Андрея зловещим молчанием. Потом заклокотал Кравченко:

— Це була картына! Як он шмаровал з тем фрицом!

— Да-а! — подхватил Тюрин. — А ведь всю войну человек прошел! Видел своими глазами, что они у нас вытворяли!

— Половину роты у рейхстага оставил, — проскрипел из угла Рогозинский. — И сам чуть концы не отдал…

— Ось мий батько подывывся б, шо фрицами повешанный! Ось подывывся б!

— У Вернера отца тоже фашисты убили, — сердито ответил Андрей. — Еще раньше, чем твоего: в тридцать третьем.

— Сравнил!

— Отец у Вернера коммунист был. И сам он коммунист.

— Знаем мы этих коммунистов!

— Видно, не знаешь. Если бы сейчас поднять отца Вернера, он бы порадовался, что мы с его сыном так вот встретились — как друзья. Потому что он настоящий коммунист был — интернационалист. Не тебе чета.

— Ого! Советский коммунист, выходит, хуже немецкого?

За Андрея вступился капитан Володин:

— Что вы, товарищи! Вы, я смотрю, за войну основы марксизма подзабыли. Коммунист не может быть лучше или хуже в зависимости от национальности.

— Все коммунисты на планете — братья, — добавил Бугров с запалом. — Как бойцы одной роты.

— Куда загнул! — яростно выпалил из-под гипсового барабана Рогозинский. — Ты что ж, сравнишь ребят из твоей роты, которые тут схоронены… с этим?!

— Двуличный ты все-таки, Бугров! — пропел Тюрин.

— Я тоби в упор не бачу! — по-прокурорски заключил одноглазый Кравченко и повернулся к соседу спиной.

Упрямый хохол и в самом деле перестал замечать Бугрова. А когда его выписали из госпиталя, не подал Андрею даже руки на прощание.

Вернер навещал Андрея каждую неделю, рассказывал много интересного, например, о первых приказах СВАГ — Советской военной администрации в Германии, главноначальствующим которой назначен маршал Жуков.

Приказом номер два разрешено создавать в Советской зоне оккупации различные политические партии, профсоюзы и другие общественные организации, проводить публичные собрания, митинги и демонстрации, выпускать газеты и печатать книги. Одним словом, обеспечено свободное волеизъявление немецкого народа, созданы все условия для демократического переустройства всей жизни.

— Это полное доверие к прогрессивным силам нашего народа, — говорил Вернер, — оказано всего через месяц после окончания военных действий. Но мы оправдаем это доверие. Вот увидишь, Андрей, оправдаем!

Вернер подробно рассказал о концерте Краснознаменного ансамбля, который состоялся с самом центре Берлина, на площади между двумя разбомбленными соборами. На него собралось не менее ста тысяч берлинцев. Люди пришли со всех концов города, приехали из пригородов.

— Не для того, чтобы поразвлечься — нет! Чтобы поглядеть на вас, русских.

— И что? — полюбопытствовал Андрей. — Какими же мы показались берлинцам?

— Вы их потрясли! То, что произошло, похоже на библейское чудо. Попробуй себе представить: площадь, расчищенная среди руин, два обрушенных обгорелых собора вместо кулис. На эту «сцену» выходит хор людей, одетых в гимнастерки, — Краснознаменный ансамбль Александрова.

— Хотел бы я там быть!

— И грянула русская песня. Такая мощная и широкая, что может сравниться разве что с ливнем сказочной живой воды. И немцы поняли сразу: победа русских — это не страшно. Так может петь только очень добрый и великодушный народ. А когда солист ансамбля сладчайшим тенором вывел по-немецки строчку из бессмертной «Розочки»[31] стотысячная толпа берлинцев засветилась улыбками. Впервые после войны, впервые за много месяцев немцы… запели!

— Где ты живешь теперь? — спросил Андрей своего друга в конце беседы.

— Стыдно сказать. В шикарной трехкомнатной квартире.

— «Оккупировал» особняк сбежавшего нациста?

— Нет, это квартира моей жены.

— Ты женат? Когда ж успел?

— Уже целый месяц. Но мы еще не оформились, негде зарегистрировать брак.

— А кто твоя жена?

— Ее отец известный врач, у него еще до войны была своя хирургическая клиника. Но мы с Эвой вместе боролись в подполье.

— А ее отец?

— Как тебе сказать?.. С фашистами он особенно не якшался, но в тюрьму я попал все-таки из-за него.

— Хорош тестюшко!

— Эва стала пропадать из дома. Ее отцу сказали, что у нее завелся ухажер. Чтобы выследить нас, профессор нанял частного сыщика. А тот, разумеется, был связан с гестапо. Никаких фактов у них не было, но что-то, видно, показалось подозрительным. Меня бросили в бранденбургскую политическую тюрьму, где сидели видные люди нашей партии. Для начинающего, как я, это, разумеется, была честь не по заслугам. Но и ловушка. Они решили использовать меня как подсадную утку.

Опустив руки в каменную чашу, Вернер зачерпнул воды, плеснул на лицо.

— Я стал изображать из себя простачка. Мол, недалекий парень, к политике не причастен, страдаю исключительно из-за роковой любви к дочери богача. Но требовалось сообщить товарищам, что я как связной не провалился: все в полном порядке. Когда повели на допрос и конвоир шибанул меня в бок прикладом, я закричал: «Что вы меня бьете? Я ничего не знаю, и вы ничего не знаете! Наговариваете только напраслину!» В ближайших камерах услышали, передали мои слова на волю — связь работала четко. Но тюремщики тоже не дураки. Меня отделали так, что я три дня себя не помнил…

Рассказ заметно утомил Вернера. Лицо его побледнело.

— Ты плохо себя чувствуешь? — участливо спросил Андрей.

— Плоховато. Мало сплю.

— Много забот?

— Хватает. У нас, по сути, началась гражданская война. В особой форме, в особых условиях… Мне пора. Проводи меня до ворот.

Они пошли вдоль темноводного ручья, перешли по мостику.

— Ты помнишь, я просил тебя узнать про одну женщину?

— Про твою учительницу, Катрин Райнер?

— Да. И про ее сына Бруно.

— Извини, пока ничего не узнал. Не думай, что это просто. Таких мы потеряли тысячи… Многие пропали бесследно…

К появлениям Вернера в госпитале начали относиться спокойнее. И однажды, в августе, когда Андрей, по обыкновению, проводил друга до ворот, к нему подошла целая группа выздоравливающих офицеров. Стали расспрашивать о немцах: что они думают о подписанном в Потсдаме соглашении?

Со слов Вернера для большинства немцев соглашение много лучше, чем они ожидали: плата за ущерб, нанесенный другим народам, могла быть значительно более высокой. А главное, конечно, то, что советским представителям удалось все-таки предотвратить расчленение страны на несколько частей, как предлагали западные союзники.

— Германия остается пока разделенной на четыре оккупационных зоны, — продолжал» Бугров, — но это временно. Потом должно произойти объединение страны. «На демократической основе», как сказано в документе.

В свое время Вернер обратил внимание Андрея именно на эти слова:

— «Демократия» слово коварное. Для нас с тобой оно означает одно, а для западных политиков — совсем другое. В трех своих оккупационных зонах они постараются установить такую «демократию», от которой прогрессивным немцам не поздоровится.

— Вот тут немецкий народ и должен сказать свое слово, — возразил Андрей. — Вы не должны бездействовать в такой обстановке.

— Мы и не бездействуем. В западных зонах оккупации немецкие коммунисты тоже работают активно. Вместе с ними прозревшие социал-демократы и просто порядочные люди, которые хотят серьезного обновления Германии. Но англо-американские доброхоты этого не хотят. И уже привлекают к себе на службу правых социал-демократов. Среди этих беспринципных трепачей всегда находились усердные прислужники капитала. Должен тебе сказать откровенно, мы их побаиваемся больше, чем открытых врагов.

— Тридцать лет назад Эберт, Шейдеман и Носке предали ноябрьскую революцию. Неужели история повторится?

— В июньском воззвании КПГ, о котором я тебе говорил, записано: «Не повторить ошибок 1918 года». Мы сделаем все, чтобы их не повторить. Нам здесь будет легче, чем там, на Рейне. Там реставраторов прошлого подпирают оккупационные власти. Особенно старается «демократическая» Америка. Из кожи вон лезет!

В середине августа Бугрова выписали наконец из госпиталя. Накануне у него в последний раз побывал Вернер. Обещал прийти на вокзал — проводить.

— Хорошо, что успеваю. Через два дня мы едем бригадой в округ Коттбус. Надо налаживать снабжение Берлина углем. Люди сидят без света, машинам не хватает энергии, зима не за горами — понадобится много топлива. А тут диверсии… Крупную электростанцию подорвали недавно.

— Кто?

— Известно кто — «они».

— Фашисты?

— Нет, представь себе, «патриоты». Таковыми они себя считают. Мы, по их словам, стараемся для Кремля, а они — для Германии!

Бугров выругался по-русски, не перевод Вернеру не потребовался.

Помолчав немного, Вернер сказал:

— У меня для тебя невеселая новость…

— Катрин Райнер? — помрачнел Андрей.

— Бруно. Он, вероятно, погиб в концлагере. Один человек мне рассказывал. Он находился там вместе с Бруно. А про учительницу твою ничего не слыхать…

— Тоже, наверно, погибла…

— Не исключено. Уцелеть было мало шансов.

Выписанных из госпиталя и комиссованных вчистую привозили обычно на вокзал к самому отходу поезда. Делалось это во избежание ЧП. А они случались: как можно ехать домой, не простившись с боевыми друзьями? Демобилизованные офицеры находили свою родную часть, и там возгорался прощальный пир. В одном полку в честь отъезжающего ветерана устроили салют из всех видов оружия, включая танковую пушку.

У Бугрова фронтовых друзей в Берлине не осталось. Последние солдаты его роты, подлеченные в госпиталях, были отправлены в Россию. Но с товарищами по палате Андрей простился как положено. Раздобыл с помощью военфельдшера литровую бутыль чистого спирта, белого диетического хлеба, американских консервов, немного луку и позвал всех к каменной чаше с золотой рыбкой, где был устроен прощальный стол.

Разбавляя спирт водою из чаши, выпили понемногу, закусили. Приятели пожелали Андрею, как водится, получше устроиться на гражданке, обзавестись красивой доброй женой и полдюжиной ребятишек.

Не пивший никогда, но больше всех погрустневший капитан Володин сказал Бугрову:

— Вам учиться надо, Андрей. У вас хорошие задатки. Если зароете свой талант — потом себе не простите.

Поскрипывая новеньким протезом, Короткевич с грубоватой прямотой возразил ленинградцу:

— Э, капитан! Учись не учись — дураком помрешь. Вон ты какой у нас ученый, а толку что? Командовал ротой, как и я со своими семью классами. И на гражданке тебе звезд не хватать: деликатный больно, не ко времени. Ты его, Бугров, не слушай. Молодостью не попользоваться грешно. Неужели остатние молодые годочки за книгами корпеть? Не! Ты жимани, браток, так, чтобы небу жарко стало! Али ты себе радости не завоевал?

— Там видно будет, — уклончиво отвечал Андрей. — Жизнь покажет…

Отъезжающих оказалось больше десятка, в небольшой, крытый брезентом «доджик» еле вместились. Как ни пялился дорогой на вокзал Бугров в маленькое окошечко, ничего примечательного в Берлине не разглядел. Протянулись унылой чередой несколько разбомбленных улиц, промелькнул какой-то завод с обломанной кирпичной трубой, небольшая площадь с заржавевшими трамвайными линиями и оборванными проводами на покосившихся столбах, кирха с отбитой конической башней…

«Шлезишер банхоф» — единственный уцелевший вокзал в восточной части Берлина — произвел на него удручающее впечатление: обшарпанные стены, недостроенные лестницы, мусор, грязь, едкий запах хлорки. А хуже всего то, что поезда приходили и уходили без расписания. Московский состав еще не был сцеплен. Отправка откладывалась часа на два.

— Успеем сходить к Бранденбургским воротам? — спросил Андрей у Вернера. — Там мои товарищи… Братская могила.

— Рискованно, — ответил Вернер. — Ходок из тебя еще неважный. Но до Франкфуртераллее добраться успеем.

Вернер взял на плечо солдатский мешок Андрея. Он был не тяжел: сухой паек на три дня, суконная парадная гимнастерка, синие диагоналевые галифе, ордена и медали, завернутые в чистую тряпицу, и единственный «трофей» — томик стихов Генриха Гейне.

Вышли на «Франкфуртер», и Бугров остановился, пораженный страшной картиной…

Будто нечто стихийное и неотвратимое, вроде тунгусского метеорита, пронеслось по широкой осевой улице Берлина. От чудовищного огненного шквала полегли большие каменные дома — на улице длиною в шесть километров.

В жалких остатках зданий копошились крохотные фигурки людей: вдовы, сироты, немощные старики…

На плечо Андрея участливо легла рука Вернера:

— Ничего, Андрей. Мы вылезем из этих горьких развалин. Построим свой Берлин. Нашу новую Германию!

Часть вторая

ИНЫЕ БАТАЛИИ

ГЛАВА I

Узкая колея не дает паровозу разбежаться как следует, помчаться на всех парах к Москве. Бугров досадует, от нетерпения ему хочется соскочить с подножки выгона и, обгоняя медленный состав, бежать по шпалам.

В противоречии с этим нетерпением глаза его, изголодавшиеся в госпитальном однообразии, радуются тому, что видят окрест: зеленым лесам и раздольным полям, речкам и болотным урочищам, жилищам крестьян и всему, что находится рядом: телегам, колодцам, копнам сена, грядкам с капустными кочанами…

Старые солдаты в последние месяцы военной страды частенько вспоминали одну примету: после большой войны обязательно наступают годы, особенно «урожайные» на ребятишек. А уж после такой войнищи, самой громадной и страшной в истории, они пойдут и вовсе, как грибы после теплого дождичка. «Но, — шутковали старики, — вам, молодым, придется постараться!»

Что такое «настоящая любовь», Андрей представляет только по книгам и кинофильмам. И он не исключение среди ребят, которые отправились на войну, едва окончив школу. Редко кого из них осчастливила «настоящая любовь». Возмужали прежде, чем стали мужьями, убивать научились раньше, чем дали новую жизнь, взяли на грудь автомат вместо первенца-сына…

Но, может быть, еще не все потеряно? Еще выпадут и на их долю те самые заветные «золотые денечки»? Еще встретится та единственная, о которой так давно мечтается?

На всем пути по лесистой Белоруссии не видел Бугров ни единого уцелевшего вокзала или станции. Вместо довоенных мостов — почти всюду временные, деревянные, едва выдерживающие тяжесть состава. Незасыпанные воронки от снарядов и авиабомб, черные пятна пожарищ, искореженные, бесформенные остатки того, что было когда-то народным добром: вагонов, машин, тракторов, комбайнов… Не меньше и немецкой искалеченной военной техники.

На долгих стоянках воинского поезда, идущего вне графика, осаждают «заграничные» вагоны местные жители: рано постаревшие вдовы, голодные, оборванные ребятишки, немощные старики. Редко кто из них просит — только смотрят на демобилизованных солдат. Но как! Разве после этого не потянется рука к вещмешку с дорожным пайком?

Андрей раздал почти все свои припасы, но намного ли хватило его трехдневного пайка? Эх, война, война! Ты, видать, еще не натешилась горем людским. Помучаешь еще сирот, вдов и убогих не один годок!

На привокзальных базарах нужда соседствует с бойкой спекуляцией. Плохо одетые, тощие люди кишат суетно и бестолково. Самые голодные пытаются выменять какую-нибудь заношенную одежонку или пустяковую вещицу на хлеб. Кто немного посытее, ищут сахар, соль, мыло, спички. Есть и такие, кто на обмен ничего не имеет и надеется только на шальное базарное счастье или на быстроту собственных ног. Но украсть или обмануть на базаре непросто: люди за войну стали бдительные.

Опять появились исчезнувшие перед войной нищие. «Христа ради» не гнусят, как бывало в старой России, а упирают на гражданскую сознательность. Все мы, мол, граждане, от войны пострадали, а значит, надо друг дружке помогать, взаимовыручка требуется. И такой метод оправдывает себя. Бугров видел не раз, как растроганный инвалид отсыпал свой пайковый сахарный песок в газетный кулек, делился хлебом и махоркой…

Ночью мысли летят неудержимо к родным местам. Четыре года не видел Андрей своей Москвы, четыре долгих года ловил жадно слухи о ней, доходившие до фронта от тех счастливчиков, что побывали в столице после ранения.

Какая она стала, Москва? Что в ней изменилось за войну? Наверное, много. Сколько уж всякого пережила столица за свою долгую историю! И несмотря ни на что, строилась дальше, росла, хорошела. Говорят, во время войны в Москве продолжали строить метро. Удивительно! А он, Андрей Бугров, коренной москвич, не знает, как называются новые станции.

И все же для него самые большие перемены в Москве — печальные: нет теперь в ней мамы, нет отца… Как трудно без них представить Москву!

Первые эшелоны на Белорусском вокзале встречали всенародно. Звучали духовые оркестры, взволнованные речи, победителей засыпали цветами, обнимали, подбрасывали в воздух. Все были родными в те незабываемые дни, слезы радости и печали были общими. Но те счастливые эшелоны прошли.

Бугров прибыл на Белорусский вокзал в сентябре, дождливой прохладной ночью. Увидел в окно знакомый с детства перрон — слабо освещенный, почти безлюдный. Кого-то все же встречали: вдоль вагонов, жадно всматриваясь в окна и тамбуры, бежали женщины, семенили старики и старушки, чьи-то подросшие за войну детишки вскрикивали непривычное слово «папа».

Отчаянно затягиваясь папироской, далеко выбрасывая единственную ногу, шел на костылях по перрону крепкий мужчина лет тридцати — шинель без погон нараспашку, лысеющая голова не покрыта… Искал, видно, фронтового кореша или кого-то из родных.

Андрея встречать было некому. Вышел из вагона последним, на московский родной асфальт ступил осторожно — прочувствовал несколько первых шагов всей затрепетавшей душой…

Когда-то с этого перрона, остро пахнувшего шпалами, шлаком, отработанным маслом паровозов, уезжал он мальчишкой в пионерлагерь. Трубили медные горны, рокотали упругие барабаны, пестрели белые панамы и красные галстуки.

Теперешний вокзал казался меньше и вроде бы малость чужим. Те же привокзальные запахи отдавали какой-то сиротской обидой…

Бугров пристыдил себя: «Ну, чего ты засмурнел? Подумаешь, никто не встречает! Сколько таких московских ребят, как ты, мечтали увидеть Белорусский — и не увидят никогда. Ни этих чугунных фонарей, ни этих распахнутых ворот в город. Вся Москва перед тобой, охламон! До последнего булыжника! До последнего листочка на бульварах! До последней капельки в «Москварике»!

Иди же! Входи в свою Москву! Она ждала тебя и любит не меньше, чем любого другого своего сына! Поздоровайся с ней, поклонись земно!»

Обнял первый чугунный столб на тротуаре у входа в город. Прижался к мокрому, холодному железу горячим лбом:

— Здравствуй, Москва! Здравствуй!..

Он — дома. Здесь все родное и все безраздельно принадлежит ему, Андрею Бугрову. Захочет и пойдет куда вздумается. На Красную площадь — к Мавзолею, к Василию Блаженному; к Зарядью, к себе в Заяузье!..

Но нет! Теперь он никуда не пойдет. Он войдет в свою Москву утром, на рассвете, при восходе солнца — как ему мечталось, как давным-давно загадано.

Спать в зале ожидания не давали даже полулежа — это считалось «нарушением порядка». Молоденький солдатик из комендантской роты ходил меж массивных желтых скамеек и петушиным голоском покрикивал на нарушителей. Исключений не делал:

— Все воевали! Все раненые! Сидите, как положено!

— «Положено» от слова «положить», — пытался пошутить Бугров, но серьезный солдатик не уразумел шутки, пошел дальше.

Сняв с плеча отощавший в дороге вещмешок, Бугров приткнулся кое-как между пожилыми колхозниками в телогрейке и болезненного вида интеллигентом в очках с треснутыми стеклами. Интеллигент дремал, запрокинув худое лицо к вокзальному высокому потолку — будто плыл «на спинке». А старик колхозник то и дело клонился тяжелой носатой головой вниз, в кафельный пол.

Бугрову все казалось необычайно приятным и симпатичным: желтые стопудовые скамейки, цинковые бачки с кипяченой водой и кружкой на цепочке, мусорницы с раструбами, замызганный кафельный пол в шашечку. Но милее всего казались люди: и заросший бурой щетиной, припахивающий свинарником колхозник, и бледный интеллигент, пустивший во сне тонкую слюнку из краешка губ, и даже необстрелянный солдатик с его тыловой инструкцией. Все свои, такие родные, бесконечно милые!

А вдруг ему это лишь грезится? И на самом деле он, подбитый у рейхстага ротный, все еще мается в приберлинском госпитале? Стоит опустить ноги с кровати, и он попадет босыми ступнями в малиновые пантофели, уныло побредет в опостылевший графский парк…

Нет, нет, все взаправду. Он дождался, дотерпел: за дверями вокзала — бесконечно любимый город!

Чтобы скоротать время, Андрей пошел в уборную. Смазал там яловые трофейные сапоги остатками госпитального вазелина, надраил их до блеска бархоточкой от графской козетки. Потом тщательно умылся, почистил зубы пальцем и солью, причесался и достал из вещмешка парадную гимнастерку с заранее нацепленными в дороге орденами и медалями. Надел ее, почистил рукавом фуражку, пристроил на голове и только тогда взглянул на себя в зеркало.

«Ничего. Вид вполне… Тянешь, Бугров, на победителя в Великой войне!»

Продуктовый пункт при вокзале открывался рано, и очередь к нему была сравнительно небольшая. В последнем офицерском пайке Бугрова оказался приятный сюрприз: буханка свежего, московской выпечки, ржаного хлеба. Понюхал и не удержался — жадно откусил, как мальчишка, начал жевать неизъяснимо вкусную корочку. Вот это хлеб!

Дождик кончился. Над Москвой всходило солнце. В его ласковом свете все стало красивым: и разностильные строения привокзальной площади, и широкий мост к Ленинградскому шоссе, и рогатый троллейбус на нем, и первые пешеходы, направляющиеся к станции метро. Возле газетного киоска быстро выстроилась очередь: таких любознательных читателей нет, пожалуй, нигде в мире. А как ходят по тротуарам москвичи! С какой скоростью и маневренностью!

Бугров не поехал в метро и не сел в троллейбус, а направился к Красной площади пешком. Обогнул парикмахерскую, благоухавшую «Тройным» одеколоном даже при закрытых дверях, и вышел напрямую к главной улице Москвы.

Шел в своей парадной гимнастерке легко, пружинисто, под музыку собственного сердца. Счастье и гордость распирали грудь, на глаза набегали слезы.

Так, ничего вокруг не замечая, дошел он почти до площади Маяковского. Потом стал понемногу вбирать в себя то, что окружало и встречало его. Увидел, как обеднели знакомые магазины: на витринах вместо продуктов «оформление» кумачом и плакатами, некоторые витрины просто замазаны мелом или заклеены бумагой — торговать нечем, даже бутафория куда-то исчезла.

Люди, идущие навстречу Андрею, одеты плоховато. Пообносились за войну москвичи. В промтоварных магазинах пусто, одежда и пошивочные материалы продаются только по карточкам. С обувкой, похоже, дело обстоит еще хуже. Щеголяют кто в чем, большинство в сношенном и стоптанном старье, а иные вовсе в каких-то самодельных бахилах, тряпичных туфлях, резиновых чунях.

Не показаться бы глупым щеголем в этих своих надраенных трофейных сапогах! Андрей умерил шаг. Захотелось затеряться в потоке идущих. Неловко стало за свою силу и здоровье, за свою молодость, за то, что так повезло на войне…

Восстановить душевное равновесие он смог только у памятника Пушкину. Все так же гордо возвышался поэт на постаменте среди цветов и листвы. Андрея Бугрова он, конечно же, сразу заметил. Бугров слегка оробел, как перед высоким начальством, но и обрадовался. Подошел к памятнику поближе, встал по стойке «смирно» и беззвучно отрапортовал:

— Рядовой москвич Бугров! Прибыл из длительной командировки!

Пушкин одобрительно наклонил кудрявую голову.

— Начинаю сегодня новую жизнь, Александр Сергеевич. Как вы посмотрите, если я присяду здесь рядом с вами на скамейку и малость подкреплюсь? Ведь это вы написали, помнится:

Чредой слетает сон, чредой находит голод,

Легко и радостно играет в сердце кровь,

Желания кипят — я снова счастлив, молод…

Пушкин чуть улыбнулся: молодец, парнишка, не все забыл за войну. А Бугров, присев на скамейку, достал из солдатского мешка черный хлеб и сало. Только отрезал от буханки ломоть — спикировал с ветки проворный карий воробей. Тоже, видать, коренной москвич — расторопный, общительный. Глянул на возвратившегося земляка глазом-бусинкой и, возгласил:

— Жив-жив!

— Жив! — подтвердил Андрей. — И ты, земляк, перетерпел войну? Молодец!

Бросил ему крошку хлеба. Воробей проворно схватил ее клювом, вспорхнул и утащил на крышу «Известий».

Неподалеку остановилась старушка. Заслонившись от солнышка ладонью, она вглядывалась в лицо завтракавшего Андрея: видно, еще надеялась дождаться кого-то своего. Вздохнула, заковыляла дальше — в полинялом ситцевом платье, в самодельных тряпичных тапочках, в руке авоська с пайковым кусочком хлеба.

«Сначала к ней, к маме! — решил Андрей, завязывая мешок. — Не в военкомат, а к ней!»

Трамваи ходили по прежним маршрутам и под теми же номерами. Это было приятно. Но еще приятней стало от сознания того, что он, награжденный орденами офицер, имеет теперь государственную привилегию: может ехать на трамвае бесплатно куда угодно!

Когда приехал на конечную остановку, снова удивился: Птичий рынок существовал! Несмотря на войну, нужду и разорение, любители поющих пташек, рыбок, собак, кошек и прочей живности не перевелись! Как и до войны, здесь продолжалась шумная, бойкая торговля, в которой и теперь чувствовалось больше живого пристрастия, чем базарной корысти.

Пробившись сквозь вязкую толпу к воротам кладбищенской церкви, Андрей пошел знакомой тропинкой влево, вдоль зазеленевшего пруда. По этой тропочке водили его к могилам дедушки и бабушки еще в детстве…

Густая тишина охватывала все более властно. Откуда-то издали донесся тягучий гудок паровоза. Напомнил о невозвратном.

Вот он — крохотный холмик с деревянным размокшим крестом. Припал к нему головой:

— Мама!..

* * *

В первый же день возникла досадная закавыка, от каких в армии Бугров давно отвык. На работу отставному офицеру нельзя устроиться без прописки, а прописки дать Бугрову не могут, поскольку у него нет жилой площади — она у Феньки. Сволочная баба нахрапом захватила пустовавшую комнату и сумела прописаться.

На счастье, комиссаром в райвоенкомате до сих пор Гриценко — старый рубака, закадычный дружок отца. В сорок первом в трудную минуту он помог Андрею, направил его в Особую комсомольскую бригаду.

Военком признал Бугрова не сразу, но когда старший лейтенант назвал себя, заморгал белесыми ресницами:

— Андрий?!

— Я, Тарас Григорьевич!

— Жив?!

— Так точно, товарищ комиссар!

Старый хохол прослезился:

— Ну, спасибо, сынку!.. За то, что старший лейтенант гвардии… И за ордена с медалями… Вот бы батько твой!..

Не договорил, припал к груди Андрея, обнял его одной рукой; новые ордена Андрея прикоснулись к потемневшему ордену старой чеканки.

За полчаса запасника Бугрова поставили на учет, дали ему разрешение на московскую прописку, оформили отношение на завод. Однако с Фенькой-самогонщицей и сам Гриценко ничего поделать не мог.

— Подавай в суд. Це дило не простое. Спекули в войну развелись, як воши на тифозном.

Андрей несмело спросил про отца: не известно ли чего?

— Нема слуха, — удрученно ответил военком. — Мабуть, сгинул Иване, пухом ему земля. Добрый був комэск… — Не договорил, махнул рукой, заморгал. — Приходь ко мне вечерять. Отпразднуем нашу победу.

— Приду обязательно, Тарас Григорьевич! Спасибо за все.

Вот он, единственный в мире переулок, круто спадающий к Москве-реке. Желто-сизые булыжники мостовой, между которыми растут неприхотливые одуванчики; на горе — полубревенчатые домишки, окруженные садами и палисадниками, поверх и сквозь заборы лезут ветки одичавших кустов сирени, бузины, акаций. На крутом повороте расположилась давно закрытая церковь с вывеской химлаборатории над «паперкой».

Здесь, пониже «дворянского дома», стоял газовый фонарь, который сбили зимой разогнавшиеся ломовые сани с дровами. Внизу — чугунная колонка, где поили лошадей деревенские обозники. А под этим вот старым дуплистым тополем они мальчишками играли в ножички, в фантики, в расшибалку.

Сейчас выйдет Феликс из своего дома — худенький, босоногий, в черных штанишках на одной лямочке — и заголосит в сторону бугровского окна: «Андрю-ю-шка-аа! Пошли на Москварику купац-ааа!»

Не выйдет… Не позовет…

Медленно, как во сне, Андрей пересек маленький дворик, казавшийся некогда таким огромным. Здесь все звенело когда-то от ребячьих голосов. Здесь было сделано множество важнейших открытий. Теперь тихо. Играть некому.

Щербатая лестница из желтоватого камня ведет наверх. Он знал на ней каждую ступеньку. По этой лестнице после работы поднимался Козак Крючков, покашливая, медленно всходил политкаторжанин Котомкин.

Сейчас квартирная дверь распахнута настежь, в кухне никого нет. Андрей прошел по темноватому коридору к бывшей своей комнате, остановился перед белой дверью. На миг почудилось: там мама! В уютной комнате с тремя окошечками на «Москварику». Стрекочет на своей машинке, напевает что-то…

Распахнул дверь.

Чужая кровать с огромными подушками. Пузатый комод, на нем глиняная копилка-кошка. Над столом свисает шелковый оранжевый абажур. Под ним кастрюля, из нее поднимается суповой пар, в нем плавает распаренная рожа Феньки-самогонщицы.

— Ба! Гость! — пропищала Фенька и сделала испуганную кошачью улыбочку. — Смотри, какой ерой стал! Прям червовый валет! Ну, садись лапшу с мясом хавать.

Она схватилась одной рукой за чумичку, другой за тарелку.

— Не затем пришел, — с трудом выговорил Андрей.

— А шо — фатеру отбирать пришел? — Фенька хихикнула. — Мне она по закону дадена. И жировка на мене теперича. Но откупного дать могу — мы не бедные. Сколь ты хошь?

На комоде рядом с кошкой-копилкой Андрей увидел отцовский Медный Будильник. Потянулся к нему через закрученный Фенькин пучок со шпильками. Самогонщица испуганно охнула: подумала, видно, что Андрей собрался схватить ее глиняную кошку с деньгами. Но, поняв в чем дело, затараторила обрадованно:

— А-а, щасы? Щасы ваши. Это можно. У меня ишшо двое есть. Вона на стенке тикают и в ящике. Те золотые, трахфейные!

Андрей уже не слышал ее. Он слышал, как тикает будильник — идет время, начавшееся в Октябре. Не остановилось.

Вышел с Медным Будильником в тихий зеленый переулок, пошел в гору к Радищевской, потом к Ульяновской, крепко прижимая к груди отцовское наследство. Медали позвякивали на гимнастерке в лад с медной поступью заветных часов.

ГЛАВА II

Многое за войну изменилось на заводе. Построили два новых цеха, химическую лабораторию, отделами заново рабочую столовую. Пока Андрей шел через длинный двор, встречные смотрели с любопытством на него — незнакомого рослого парня в кителе без погон, — но не очень удивлялись. За четыре месяца таких вернулось много. Старики, возможно, не узнавали Андрея, а ровесников не попалось. Зато в своем цехе его встретили шумно и радостно. Там Бугрова ждали, как-то уже проведали, что оформляется на работу в отделе кадров. Несколько парней из тех, кто тоже уходил в армию в сорок первом и сорок втором, обнимали Бугрова по-братски, шутливо приговаривая, что-де «нашего полку прибыло», теперь можно опять лыжную секцию восстановить и футбольную команду собрать.

Пришла Валя Осетрова из соседнего цеха. Перед самой войной успели они расписаться с Климом Куприяновым и пожили вместе всего месяца два. Похудела Валя и подурнела, да и немудрено: из невест — в горькие вдовы. Обняла Андрея, поцеловала, как своего, и убежала куда-то.

Ребята подвели Бугрова к Почетной доске героев. Первыми на ней он увидел братьев Куприяновых — Феликса и Клима, еще такими, какие они были перед войной. А рядом портреты Сашки Клетчатого, Гришки Зайцева, Петьки Кузьмищева и других ребят — все в черно-красных траурных рамках.

Пониже, на фотографиях меньшего формата — те, кто уцелел. Там Бугров увидел и себя на репродукции с маленькой фотокарточки, раздобытой в отделе кадров: нескладный подросток с челочкой и в ковбойке с закатанными рукавами.

— Теперь давай настоящую фотокарточку, — потребовали ребята. — Со всеми орденами и нашивками.

— Пока нет такой.

— Ступай в заводскую фотографию. Там мигом сделают.

Подошел мастер Куприянов — постаревший, поседевший, но с тем же штангелем в нагрудном кармашке черного халата. Все притихли. Старик не обнял Андрея, а сердито подал ему темную от металла жесткую ладонь:

— Сперва в отдел кадров потащился? Потом уж в свой цех?

— Пропуск был нужен, Павел Аверьяныч, — смущенно пояснил Андрей. — Сначала оформился, как положено.

— Ишь ты! Дисциплинированный стал! Обошлись бы на такой случай. Когда прибыл?

— Вчера.

— Где жить думаешь, Аника-воин? Фенька-то, слыхать, оккупировала вашу комнату?

— Угол сниму пока. А там авось отсужу площадь.

— Ну-ну… Мог бы и у меня пожить. Места теперь нам со старухой… хватает…

У старика задергалась щека. Кто-то из догадливых ребят сразу забалаболил:

— А он у нас разбогател, Палверьяныч! Трофеев привез целый вагон! Как обозный генерал!

— Трофеи имеются, — поддержал шутку Андрей и медленно полез в карман галифе. — Сейчас покажу… во!

Вынул дерматиновый футлярчик.

— Ба! Никак, брульянты?

— Золотишко в кольцах? Платина?

Андрей выхватил алюминиевую складную ложку о вилкой. Ребята громко захохотали:

— Ну, добыча! Ну, агрегат!

— Оторвал, Бугров!

— Нашел трофей!

— Обогатился на войне!

— Позубоскалили, и хватит, — строго сказал Павел Аверьяныч. — Пошли по местам.

Ребята, посмеиваясь, стали расходиться к станкам, а мастер, кивнув Андрею, направился в свой отгороженный от цеха закуток.

— Пошли поговорим.

Ждал этого Бугров и боялся. Ну что он скажет старику? Где взять слова, чтобы рассказать про его сыновей?..

* * *

Жизнь размечена по минутам, и все-таки времени не хватает. Поднимается Андрей около шести. Первым делом выключает звонок Медного Будильника. Его он заводит только для подстраховки — фронтовая «биомеханика» срабатывает безотказно.

Старается все делать бесшумно, чтобы не разбудить хозяйку, у которой он снимает «угол». Эта чертова богомолка скаредна, словно Плюшкин, и обязательно будет клянчить. Андрей отдает ей за продавленную кровать четверть своей зарплаты, но старуха, угрожая «выписать», требует вдобавок то полпайки хлеба, то талончик на жиры, а то самовольно отхватывает ножом полкуска стирального мыла, пока он на работе.

По карточкам Бугров получает только хлеб, крупу и сахар. Картошку покупает на рынке. Она дьявольски дорогая, ради нее приходится подхалтуривать. Андрей ездит два раза в неделю на резиновый завод «Богатырь», разгружает ночью угольные платформы. Там хорошо платят — галошами.

Нащупав впотьмах выключатель, Андрей зажигает в кухне тусклую, загаженную мухами лампочку. От плиты во все стороны с шорохом разбегаются крупные, как чернослив, тараканы. Он снимает чугунную сковородку, прикрывающую круглый солдатский котелок. В нем шесть небольших картофелин, сваренных вчера. Две съедает, крепко сдабривая солью, тут же, у плиты. Четыре, аккуратно завернув в обрывок газеты, укладывает в кирзовую полевую сумку. Две из них с куском хлеба съест в обед, еще две — без хлеба — в ужин, во время большой перемены в заводской школе рабочей молодежи.

Еще кладет в сумку три кусочка пиленого сахара, завернутые в бумажку. Кипятка на заводе вдоволь, по потребности.

Мимо промежуточных остановок автобуса торопливо шагает в обратную от завода сторону — на конечную: оттуда наверняка уедешь, хотя и придется постоять в длинной очереди. Опаздывать на завод после недавнего случая Андрею никак нельзя.

А случай был такой. У него пропал рубль. Последний! Вечером, когда Андрей шел домой, он вполне реально нащупывался в кармане шинели. Мятенький такой, жухленький, однако вполне пригодный сделать свое полезное дело — доставить человека на завод, а вечером после смены — на угольную ветку «Богатыря». За разгрузку платформы Андрей должен получить пару отличных новеньких галош, вкусно пахнущих, с рубчатой подошвой, с малиновой подкладкой. В переулке у заводских ворот он отдаст галоши барыге за полторы сотни. И вот Андрей богач — целую неделю с картошкой и луком. Одним словом, мятенький жухленький рубль связывал концы с концами отличнейшим образом.

И вот он исчез! Андрей обнаружил это, когда подошел к автобусу. «Куда же он девался? Дырок в кармане нет. Шпана около меня не терлась. Не иначе хозяйка стырила. Вот святоша чертова!»

А очередь уже подошла, сзади поднаперли, и он, как щепка волной, был поднят на площадку автобуса. Со всех сторон его крепко стиснули такие же работяги — хмурые спросонья, припахивающие по́том и машинным маслом. Впрочем, не совсем такие же: у них в карманах сезонки, а у Бугрова пока нет, не разжился еще. И привилегия для награжденных фронтовиков на автобус не распространяется. Поехал «зайцем» и, как всегда бывает, сразу попался.

На переднюю площадку впрыгнул мордастый контролер. Прежде Бугров с достоинством и даже с удовольствием протягивал ему свой беленький билетик. Теперь же он съежился от стыда и, не спуская глаз с контролера, начал отчаянно протискиваться к задней двери — то есть делал то, чего ни в коем случае не сделал бы опытный безбилетник. И мордан сразу догадался, «усек», как говорят. Вламываясь в толпу колуном, наступая на чужие ноги и не обращая внимания на ругань и проклятья, он устремился к нарушителю.

Бугров продрался к двери, растолкал пацанов-ремесленников и неловко спрыгнул. Скорость к тому времени автобус набрал изрядную. Споткнувшись, Андрей едва не шибанулся о фонарный столб.

Глянул на сапоги и обомлел: обе подметки оторвались почти напрочь!

До завода оставалось километра три. Пока нашел в бурьяне кусок проволоки и примотал подметки, пока доковылял до проходной, время опоздания перевалило за роковое «очко» — двадцать одну минуту.

Бдительный вахтер стал названивать начальству, и не миновать бы Андрею лихой беды, если бы трубку поднял начальник цеха Цыплаков. Но трубку взял мастер Павел Аверьяныч.

Еще более возрос за войну авторитет Палверьяныча. Сменились на заводе три директора, четыре раза переизбирали секретаря парткома и председателя профкома, перестраивали завод, укрупнялось и разукрупнялось ведающее им министерство, а он, несуетный простой человек шел себе с утра на работу, добросовестно делал свое необходимое дело, оправдывая каждую минуту высочайшее звание — мастер.

Про начальника цеха Цыплакова люди говорят плохо, про очередного директора — всякое. Рабочий класс каждому выдает по достоинству, не процеживая слова через ситечко. А о старике Палверьяныче слышит Андрей только самые сердечные и уважительные слова. И хотя в последнее время стал мастер все крепче выпивать, все знают, почему пьет Палверьяныч, и душевно сочувствуют ему.

Пьет Палверьяныч не под забором и не дома в одиночку, а в ресторане «Ласточка», два раза в месяц, регулярно — в день получки. Потому цеховой парторг Федор Грушин, сам потерявший сына на войне, придумал разумное мероприятие: поочередное дежурство у ресторана учеников Палверьяныча.

Всего учеников набралось на заводе около полусотни. Среди них и такие, кому под сорок. В день получки дежурные по графику должны находиться поблизости от «Ласточки», не употреблять даже пива, караулить момент и действовать строго по разработанному «ритуалу».

О наступлении момента официант сигнализирует в окошко белой салфеткой. Дежурные входят в ресторан, один из них расплачивается, остальные подходят к Палверьянычу, почтительно берут под руки. Палверьяныч безмолвствует и вообще держится с достоинством. На седой голове сидит картузик с пупочкой, довоенное драповое черное пальто застегнуто на все пуговицы. Неподалеку от «Ласточки» стоит заводской ЗИМ. Машину профком отбивает каждый раз у директора для «исключительно важного мероприятия». Профком, в котором теперь много фронтовиков, на большой высоте!

Андрей уже дважды дежурил у «Ласточки» и отвозил старика домой. Раздевал Палверьяныча вместе с доброй Авдотьей Митрофановной, провожал до постели. Однако жить у Палверьяныча, как тот ни уговаривал, Андрей наотрез отказался. Это было выше его сил — спать в комнате, где спали Клим и Феликс, сидеть за тем столом, где они обедали, смотреть на их увеличенные портреты над диваном…

Школа рабочей молодежи помещается в бывшем заводском бомбоубежище. Небольшой цементный туннель под землей разгорожен фанерой на четыре класса. Занятия идут в три смены с утра и до ночи, поэтому в школе довольно тепло без отопления. С кислородом и тишиной похуже.

Перед лестницей, ведущей в подвал, небольшая площадка, оборудованная под курилку. Красный ящик с песком, пожарный инвентарь, три самодельных урны для окурков. Здесь всегда по-хорошему шумно. Ребята в застиранных гимнастерках, плохоньких курточках и пиджачках обмениваются учебниками, конспектами, делятся папиросами и хлебом, подбадривают и подначивают друг друга.

В десятом «А», где учится Андрей, больше половины демобилизованных. Есть рядовые, сержанты, офицеры, один даже отставной подполковник. Вместе с ними сидят за партами хилые бледнолицые подростки, попавшие на завод после того, как их многодетные матери получили похоронку. Они очень устают — работать и учиться тяжко, школа порядком надоела. А вчерашние фронтовики, напротив, изголодались по учению. Они похожи на стальную пружину, которая долго была сжата, а теперь ее спустили с крючка. У них неутомимая жажда читать, слушать учителей, решать задачи — одним словом, работать мозговыми извилинами. Упущено за время войны много, потому с акульей жадностью заглатывают вчерашние окопники не только важное и обязательное, но и всякую познавательную мелочишку, мало-мальски полезные факты и сведения.

Добытыми крохами знаний они щедро делятся друг с другом: жива еще солдатская смычка. Один ночью прочитал интересную книжку — в курилке коротко пересказывает ее содержание всем. Второй услышал по радио нужную передачу, которую пропустили другие, и сообщает о ней главное. Третий случайно попал на галерку Большого театра — его слушают, как посланца других миров.

Полный расчет учиться только на пятерки: с золотой и серебряной медалью в институты принимают без экзаменов. Но фронтовикам учиться на пятерки нелегко: про-белы в знаниях устрашающие, а кроме того, тянутся такие военные «хвосты», как бессонница и малокровие, последствия ранений и контузий. Да и в школу они идут после смены, отработав восемь часов у ставка, — усталые, голодные, раздраженные. Вяжет апатия, коварно подкрадывается сонливость.

Те, что живут за городом и тратят на дорогу часа три в день, засыпают на уроках первыми. В плавную речь учителя вплетается внезапно храп, а то и блаженное бормотание. Но никто в классе не улыбается: толкнут сплоховавшего соседа локтем, чтобы очухался, тот вздрогнет, виновато нахмурится, и опять все слушают, едут дальше по необозримой дороге знаний.

Учителя не сердятся: знают, каково приходится их великовозрастным ученикам. Они говорят спокойно и негромко — иначе все будет слышно через фанерные стены в соседнем классе.

Минут десять спустя после начала первого урока на цементной лестнице, ведущей в подвал, раздается звонкий и частый цокот каблучков. Все оживляются, на лицах улыбки: это она, Шурочка Сарогина — Шуренок! Она опаздывает обязательно, без этого никак не может, такая уж неорганизоваивая личность.

К этой «личности» многие парий питают симпатию. Шуренок складненькая, головка с короткой стрижкой «под мальчика» вздернута с вызовом, бойкие карие глаза поблескивают. И вообще, по виду она не из тех себе на уме недотрог, за которыми надо долго ухаживать, а потом непременно жениться. То и другое ребятам ни к чему: времени для довоенного «ухаживания» у них нет, к тому же из Шуренка жена, надо думать, как из шайбы гайка. Она единственная дочь большого начальника, наверняка избалованна и в домашнем хозяйстве полная неумеха.

Однако все происки заводских донжуанов тщетны. Шуренок ловко «отбривает» даже самых ушлых. Те удивляются, а иные, подобно басенной лисице в винограднике, объясняют свой провал тем, что «зелена еще ягодка», «еще ничего не петрит».

И никому не приходит в голову простой вроде бы вопрос: почему единственная дочка большого начальника работает на заводе во вредной химлаборатории и учится не в обычной, а в вечерней школе? Да и одевается Шуренок так себе, ниже среднего.

У Андрея в мыслях не было «подбить клин». Он просто разговаривал с Шуренком в цехе, куда она заходила иногда, общался с ней на переменах в ШРМ и постепенно узнал кое-что такое, что заставило взглянуть на нее совсем иными глазами.

Три года назад большой начальник товарищ Сарогин оставил свою жену. Променял больную и рано постаревшую мать Шуренка на молодую, красивую стенографистку из своего министерства. Мать вернулась в районный городок, откуда вместе с Сарогиным приехала когда-то в столицу по путевкам комсомола, чтобы учиться. Высшего образования она так и не получила вначале из-за рождения дочери, потом из-за тяжелой болезни.

С отцом Шуренок не знается с той поры, как он оставил мать. Живет она у тетки; деньги, которые Сарогин посылает ей до совершеннолетия, регулярно отправляла матери, а сама существовала на скудный заработок ученицы химлаборатории. Правда, недавно Шуренок стала лаборанткой, зарабатывает больше, но половину денег посылает матери, потому что Сарогин перестал платить алименты, как только дочери исполнилось восемнадцать.

После окончания ШРМ намеревается Шуренок поступить в институт, разумеется, на вечернее отделение. Кроме матери, она посильно поддерживает тетку Агриппину, у которой живет в Дубровках, за Крестьянской заставой, в покосившемся бревенчатом домишке. Муж тетки, механик с «Шарикоподшипника», погиб на войне, трое детишек растут сиротами. Шуренок делится с сородичами всем, что ей удается раздобыть в орсовской заводской столовой, помогает вдове по хозяйству: стирает, шьет, моет полы. Потому и времени девчонке не хватает, потому и опаздывает она везде, да и учится плоховато.

Но Шуренок очень гордая. Она не считает нужным перед кем-то отчитываться. Никто на заводе не знает о ее нелегкой жизни.

С Андреем она почему-то удивительно откровенна, хотя он ничего не сделал такого, чтобы заслужить это особое доверие. Правда, проводил девчонку раза три-четыре в Дубровки: время после школы позднее, дорога длинная, шпаны в столице хватает. А путем-дорогою, понятно, не молчали, болтали о том, о сем. И вот, сам не зная как, оказался Андрей в крохотной комнатке, половину которой занимал покрытый байковым одеялом продавленный диван. Уютно подсвечивала маленькая настенная лампочка, завешенная голубой косынкой, пахло чем-то сладким: духами, что ли, — в общем, чем-то женским. И они сидели рядом, и Шурочка была такая доверчивая, такая доступная…

Произошло то, что и должно было, наверное, произойти в таких обстоятельствах, и он был бесконечно благодарен ей. И все-таки в глубине души Андрея разочаровала грубая простота того, что случилось. Все оказалось не так, как втайне мечталось.

Что ж, коль дело у них с Шуренком зашло дальше дружбы, то надо оформляться, узаконить все, как делают порядочные люди.

Так он и заявил Шуренку при следующей встрече в Дубровках:

— Пошли в загс — распишемся.

Шуренок звонко рассмеялась:

— Так я и знала!

— Что ты знала? Пошли.

— Зачем спешить?

— А зачем ждать?

— Я еще подумаю…

— Чего ж теперь думать… Будем вместе жить.

— И нищих плодить?

— Так уж и нищих! Еще год-два, и будет все в норме. А пока можем вместе быт свой получше организовать. Учиться нам с тобой полегче будет. Ну и вообще…

— А что «вообще»? По-моему, лучше изредка праздник, чем каждый день хабальство.

— Что значит «хабальство»?

— Паскудные семейные будни. Муж и жена ссорятся по пустякам из-за нехватки, хамят друг другу…

— Разве это обязательно?

— Почти. Муж всегда изображает из себя главную персону, а жена…

— Постой! Разве я на такого похож?

— Ты на мужа пока вообще не похож. Не сердись… И брось эту затею с загсом, не надо портить наш праздник. К чему залезать в дрязги? Сейчас тебе не нужно думать о моем прокорме, мне — о том, чтобы твое бельишко стирать и штопать.

— Не беспокойся, я солдат. Стирать и шить умею.

— Не только в этом дело. Тебе что — плохо со мной?

— Почему плохо? Хорошо.

— И мне хорошо. Вот и поживем пока. А там посмотрим…

Андрей чувствовал себя бессильным и обиженным. Она не оценила его порыва, вроде даже и посмеялась над ним. Хотел сгоряча уйти, однако не ушел. Заночевал.

Ранним утром, добираясь до завода на двух трамваях и автобусе, был крайне себе противен. Тело казалось невесомым, измыленным. Долго, как ни силился, не мог изгнать из памяти бледное, напряженное лицо Щуренка с полузакрытыми глазами…

Разве это и есть то огромное, таинственное и непостижимое, что называют любовью?

Недавно Андрей вместе с другими заводскими ребятами гулял на свадьбе у Дуни Завьяловой. Всю войну ждала Дуня своего Сашку Клетчатого, хотя в сорок втором еще пришла на него, похоронка. И еще восемь месяцев после войны ждала. Только когда вернулись последние раненые из Германии, согласилась Дуня расписаться с заводским парнем Олегом Ежовым, который давно и серьезно за ней ухаживал. Свадьба получилась многолюдная. Пили, ели, танцевали под патефон. Вдруг открывается дверь и появляется… Сашка Клетчатый! Худющий, с беззубым, провалившимся ртом, едва, его узнали.

Оказалось, что в начале войны Сашка был контужен, очнулся в плену, увезли его в Германию, заставили работать в шахте. Все, кто туда попал, были обречены на скоротечную чахотку. Однако Сашка в числе немногих продержался, дождался своих. И вот приехал домой.

Что творилось с бедной Дуняшей!

Вскрикнула она страшным голосом, бросилась к своему Сашке, прижалась к его груди. Думали, что с ума сойдет от радости, но ничего — отходили.

ГЛАВА III

Сашка Клетчатый опять устроился на завод. Хотел сразу встать к своему строгальному станку, но завком заставил его отдохнуть и подлечиться. Помогли вставить зубы, дали путевку в хороший санаторий. За всеми радостями не забыл, однако, Сашка поведать старому приятелю Бугрову одну волнующую историю. В долгих странствиях Клетчатый услышал рассказ о некоей старой учительнице, жившей во время войны в сибирском поселке Медвежьи Столбы. Она была немка по национальности и преподавала в школе немецкий язык.

Как звали ее, неизвестно, но все приметы сходятся: маленькая ростом, седая, носила пенсне.

— Ты думаешь… наша Катеринушка?

— Почти уверен. Разве много было у нас таких немок?

— Но ведь говорили, что Катеринушка вернулась в Германию? Чтобы бороться в подполье…

— И все же ты, Андрей, написал бы письмо в эти Столбы, на имя директора школы. Спросил бы: живет ли, мол, у вас немецкая учительница? Как ее зовут? Может, получишь ответ.

— Может быть… Напишу!

Ответное письмо пришло довольно скоро, особенно если принять во внимание расстояние от Москвы до таежного поселка. Написала его одна из бывших учениц Катеринушки.

«Дорогой Андрей!

Мы все очень счастливы, что получили Ваше письмо! Катерина Ивановна часто вспоминала на наших занятиях своих московских учеников и всегда ставила в пример «тройного примуса» — Андрюшу Бугрова. Она очень беспокоилась за своих ребят, которые сражались на фронте против фашистов. Как замечательно, что Вы остались живы и вернулись! Может быть, и другие ребята из Вашей школы тоже вернулись? Ну и порадовалась бы теперь за всех вас наша добрая Катерина Ивановна!..»

Листочки из школьной тетради дрогнули в руке Андрея: «Порадовалась бы?.. Она умерла?

Заставил себя читать дальше:

«Катерина Ивановна отправила несколько писем в Москву своим друзьям. На адрес Вашей матери она тоже писала — я точно знаю. Но ответа не получила.

Вместе с советским народом Катерина Ивановна верила в нашу непобедимую силу в самые тяжелые дни, когда фашисты подходили к Москве. Вместе с нами она радовалась Победе. Когда был взят Берлин, она сразу же написала в Москву, прося, чтобы ее немедленно отправили на родину — устанавливать народную власть.

Теперь Катерина Ивановна в Берлине. Она обещала сообщить свой адрес. Письма пока еще не было, но мы понимаем, какие теперь трудности, и обязательно дождемся от нее письма. И тогда сразу же сообщим Вам берлинский адрес Катерины Ивановны. Ждите.

Спасибо Вам за Победу над фашизмом!

Валентина Веселова — учительница и временно исполняющая обязанности директора школы в поселке Медвежьи Столбы».

«Жива Мышка-Катеринушка! Она в Берлине!» — Андрей ликовал. Вот ведь еще какой стороной повернулась победа над фашизмом! Катрин Райнер вместе с другими прогрессивными немцами сможет теперь взяться за осуществление мечты о Новой Германии — величайшей мечты всех лучших сыновей и дочерей немецкого народа!

Теперь Андрей Бугров станет с еще большей жадностью и вниманием читать в газетах о том, что происходит в Восточной Германии. Жаль только, что так скупы тассовские строчки. Собственные корреспонденты газет в своих статьях и репортажах тоже почему-то не сообщают подробностей. А что бы взять да рассказать попросту таким любознательным людям, как Бугров, что делают восточные немцы, как строят новую жизнь.

Суть дела всем уже ясна: нет больше прежней Германии — агрессивной, опасной, жадной до чужих земель. Советская Армия разбила ее, фашизм и милитаризм в этой стране никогда уже не восстанут из праха.

Однако помирать империалисты не хотят. Вот и гребут против истории, делают все от них зависящее, чтобы задержать развитие в Европе демократии, социализма и коммунизма. Потому и не выводят свои войска из Западной Германии, потому не жалеют никаких миллионов для так называемой «помощи». А чтобы не так заметна была суть их неприглядной политики — клевещут вовсю на Советский Союз.

Бывший союзничек Черчилль и вовсе обнаглел — затевает опять «крестовый поход» против Советского Союза. Против страны, которая спасла Англию от вторжения вермахта!

Английский народ, видать, разобрался, что это за фрукт — забаллотировал Черчилля на последних парламентских выборах. Но твердолобый лорд не унялся. Выступил с речью в американском городке Фултоне и призвал все страны Запада объединиться в военный союз… против СССР.

Если бы в Фултоне был в это время хоть один из тех американских солдат, с которыми наши ребята повстречались на Эльбе, бросился бы он к трибуне и двинул бывшему премьеру в бульдожью морду — не погань самое святое, не глумись над памятью русских, американских и английских солдат, павших в общей борьбе.

Но в Фултоне не было тех американцев, что побратались с нашими ребятами на Эльбе. Тех, говорят, сразу демобилизовали, разбросали по сорока восьми штатам и «посоветовали» держать язык за зубами, никому не рассказывать про встречу на Эльбе, про то, какие они на самом деле, советские люди.

Что ж будет, если так и дальше пойдет?

В апреле в Восточной зоне объединились в одну партию коммунисты и социал-демократы — событие исторической важности. Был преодолен роковой раскол немецкого рабочего класса. Новая партия стала называться — Социалистическая единая партия Германии, сокращенно СЕПГ. Ближайшая цель ее — создание нового немецкого государства, миролюбивого и демократического, в котором хозяевами заводов будут рабочие, а хозяевами земли — крестьяне.

Прочитав о создании СЕПГ, Андрей подумал, что Катрин Райнер и Вернер Бауэр, конечно же, вошли в ряды новой партии. Плечом к плечу встали молодой коммунист, боровшийся с фашизмом, и старая спартаковка, принимавшая участие еще в ноябрьской революции 1918 года. Получился сплав опытных борцов и молодых энтузиастов — самый необходимый сплав!

Если Вернер уже познакомился с Катеринушкой, то он ей обо всем рассказал: о том, как встретился с Андреем в Бранденбурге, как навещал его в госпитале, как провожал на Родину.

И тогда… тогда Катеринушка написала, наверное, письмо Андрею. На его прежний адрес. Другого она не знает. Надо сегодня же сходить в родной переулок, вдруг там оно лежит?

Он не был в переулке ни разу с тех пор, как унес единственное свое наследство — отцовский Медный Будильник. Не хотелось терзать сердце воспоминаниями.

Но теперь от них никуда не денешься — хлынули опять потоком в душу. Здесь, на самой макушке горы, он садился в самодельные салазки и, замирая от страха и восторга, «рыбкой» мчался по переулку до самой Москвы-реки. Свистел в ушах ветер, мелькали по сторонам мальчишки и девчонки, взбиравшиеся в гору — кто на лыжах, сделанных из дощечек кадушки, кто на одном коньке, прикрученном веревкой к валенку, кто с такими же салазками, смастряченными из досок отцом или дедом. Все в снегу, промокшие, румяные, счастливые донельзя!

Вечером газовые фонари едва освещали горку, но буйное веселье и звонкий гомон долго еще не прекращались. Чуть не до ночи. А может быть, так казалось тогда? Или время в ту пору текло и воспринималось совсем иначе?..

На сей раз Фенька ничуть не испугалась, увидев его. Игриво ткнув очередного сожителя пальцем в бок, весело пропищала:

— Глянь-кось! Андрюшка Бугров обратно припер! Хотит фатеру отжиливать!

Бородавчатый сожитель утерся ладошкой и тупо уставился на вошедшего.

— Не за тем пришел, — спокойно сказал Андрей. — Отдайте только все письма, которые приходили Бугровым.

— Какея письма? Никакех писем не было!

— Были. От немецкой учительницы. От Катрин Райнер.

— Ах, теи? Во время войны которые? Ну, такыть теи кады еще… Уж их нетути!

— Куда ж они подевались?

— Нешто всяку бумажку упомнишь?.. Может, кто для дела взял: печку растопить аль в уборную…

— Мразь ты! — не сдержался Андрей. — Нет для тебя ничего святого!

— Но-но! — выпячивая дряблую грудь, сожитель поднялся со стула. — У нас без хамства!

Андрей примерился: можно врезать апперкотом. Морда с разгулявшимися бородавками вполне для того подходящая.

— Мили-цыя! — заголосила вдруг Фенька пронзительно. — Ми-и-и-ли-я-цыя! Людей уби-ва-ю-ють! Ох, уби-ва-ю-ють!..

— Кто вас убивает? — осердился Андрей. — Перестань базарить!

У открытой двери столпились соседи. Все незнакомые Андрею, все похожие чем-то на Феньку и ее хахаля. Смугловатый тип с ухватками барыги прошепелявил сквозь латунные «фиксы»:

— Вы не фулиханьте, хражданин. Вам здесь не хронт!

— Заткнись! — коротко бросил ему Андрей. — Если б фронт!..

Он резко одернул гимнастерку и пошел к выходу. Перед ним боязливо расступались. А он думал: «Отец ринулся бы на эту свору. Всем бы досталось! А я ухожу без драки… Не мельчаешь ли характером, единственный и законный отпрыск Козака Крючкова?»

* * *

Жизнь идет своим чередом. Трудностей и неприятностей, конечно, хватает, но все переносится легче, когда человек имеет достойную цель. А у Андрея Бугрова она теперь есть: после ШРМ он собирается поступить в институт. Партийная заводская организация намерена поддержать своего активиста положительной характеристикой. Пусть дерзает парень.

Где-то у Крымского моста есть, говорят, Московский государственный институт международных отношений, сокращенно — МГИМО. Он появился не так давно и готовит кадры для загранработы. Принимают туда лучших выпускников школ и обязательно со способностями к иностранным языкам. А ведь он был «тройным примусом» у Мышки-Катеринушки. И аттестат об окончании ШРМ тоже будет приличный. Одна или две «четверки», остальные — «пять».

Что, если удастся по счастливому случаю поступить? Уж он учился бы в таком институте на всю катушку. Грыз бы гранит науки с яростью, не щадя зубов. И может, встретился бы с Вернером Бауэром. И с Катеринушкой — если она к тому времени будет еще жива.

Да-а, фантастика…

И все-таки он подал заявление и документы. Риск — благородное дело, неудачи бояться — удачи не видать.

Ребята из ШРМ подняли Андрея на смех:

— Куда-куда? В МГИМО? Ух ты! Силен! С суконным рылом да в калашный ряд!

— Не вздумай в этих драных сапожищах на экзамен притопать. Купи сначала лакировки. И галстук-бабочку!

Бугров отшучивался, как мог, разговоров на эту тему старался избегать, но готовился к вступительным экзаменам упрямо и серьезно.

ШРМ окончил он с золотой медалью. Немецкий язык на вступительных экзаменах в МГИМО сдал на «пятерку» — других экзаменов медалисту сдавать не требовалось. Прошел благополучно собеседование, хотя на один вопрос ответил слабовато, расплывчато.

А через три дня, со страхом смертным подойдя к дверям МГИМО, увидел себя в списках студентов.

ГЛАВА IV

Первые дни ходил Бугров по институту, словно лунатик: не верилось в реальность такого непостижимого счастья. Но нет! Он живой каплей движется в густом потоке студентов, кочующих из одного лекционного зала в другой. Коридоры соединяются под прямым углом, и за каждым углом в толпе все новые незнакомые лица. Сколько ума в глазах, воли, веры в себя! И он, Андрей Бугров, совсем обыкновенный человек, слесарь пятого разряда, недавний ванька-взводный — среди них. Сон, сон! Счастливый и жутковатый сон!

Целую неделю не заходил в буфет: томило глупое предчувствие, что именно там, среди зеркальных стен, дивный сон оборвется, белые колонны растают, как свечи, студенты поблекнут и исчезнут, словно призраки при третьем крике петуха; а возникнут вновь землянка, нары, покрытые сосновыми ветками, и спящие после боя солдаты в грязных шинелях…

На кафедру полуприлег слабой грудью сутуловатый старичок с бледным, добрым, слегка оплывшим личиком — академик Тарле. Знаменитый историк, мудрец и корифей, две книги которого — «Наполеон» и «Талейран» — Андрей читал еще до войны.

Говорит он тихим, слабым голосом. Неторопливо распутывает события минувших веков: «Периоды» академика длинны и витиеваты, повествует он обо всем наиподробнейшим образом — не день за днем, а час за часом. Словно жил сам тогда, в годы Великой Французской революции, ходил с ружьем на штурм Бастилии, слушал в Конвенте громогласного Дантона, вел куртуазные беседы с лукавым Талейраном и поднимался на эшафот с непреклонным Робеспьером. А когда речь заходит о Наполеоне, то его хладную душу ученый извлекает и препарирует так, словно был бессменным исповедником у Бонапарта с младенческих лет и до конца жизни.

Лекция окончена. Вместе с другими студентами Андрей Бугров провожает академика к выходу, где ждет институтская машина.

Академик застенчиво улыбается, дотрагивается слабыми пальцами до орденских колодочек Андрея на гимнастерке. Шепчет ему ласково и доверительно уходящим голосом:

— Об этом, юноша, будут написаны многие тома… Фолианты! Библиотеки!

Тарле сменяют на кафедре другие корифеи — целая плеяда блистательных профессоров, ученых, авторов известных книг. Студент Бугров слушает их лекции с упоением, с сознанием того, что ему выпало редчайшее счастье, какое выпадает, может быть, на долю одного из миллиона людей.

Счастье-то счастье, но как вместить его — этот океан знаний?

А Шуренку не повезло. Пыталась поступить в педучилище и не набрала нужных очков. Жаль девчонку, хотя этого следовало ожидать: занималась она мало, дни, которые полагались для подготовки к вступительным экзаменам, использовала для поездки к больной матери.

Шуренок наверняка стала бы хорошей учительницей. У нее к этому талант. Детишек она любит, легко находит для них нужные слова, умеет заинтересовать. Андрей не раз видел в Дубровках, как она занимается со своими маленькими родственниками. Но таланты и наклонности поступающих экзаменаторы, к сожалению, во внимание редко принимают.

И за других ребят из ШРМ, которые не попали в институт, Бугрову тоже обидно. По баллам они уступили тем, кто пришел на экзамены из дневной школы, хотя потом заводские ребята наверстали бы и учились бы в институте упорнее и старательнее, чем избалованные мальчишки из благополучных семей, не знавшие ни военного лиха, ни заводских грохочущих будней. А получив заветный диплом, работали бы на совесть, с полной отдачей сил.

Наверное, об этом догадываются самые добрые экзаменаторы в приемных институтских комиссиях. Заводским ребятам они делают скидки, прощают небольшие ошибки и промахи. Но почему все это не предусмотрено указами и инструкциями?

С Шуренком произошел не очень приятный разговор:

— Уходишь с завода? — спросила она вроде бы равнодушно.

— Ухожу. Учиться в институте надо как полагается. Мне стипендии на прокорм хватит.

— Значит, скоро будет у нас расставаньице?

— Почему бы это?

— Гусь свинье не товарищ. У матери с отцом так же было. Выучился мой родитель и — «с большим приветом!»

— Ерунда! Разве он ушел от твоей матери потому, что получил образование? И вообще, зачем всех мерить одним аршином?

— Ладно… Посмотрим…

— Чего ж смотреть? Пошли хоть сегодня в загс. Я получил деньги под расчет. В воскресенье можно позвать ребят», отпраздновать, как водится.

— Не хочу. Говорено уже.

— Ну, ты все-таки ягодка! У меня ведь тоже самолюбие есть!

— Ишь ты! Обидели убитого.

— Последний раз говорю: пошли!

— Ультиматум? Ты еще «хенде хох» мне скомандуй!

Андрей выругался, а Шуренок весело рассмеялась, как ни в чем не бывало подставила для поцелуя пухлые губки, трепетно обняла. Он вырывался, а Шуренок все жарче и крепче обнимала его…

Голод не тетка — как ни настроен был Бугров против институтского буфета, но зашел в конце концов заморить червячка. Взял, как все живущие на стипендию, две порции винегрета, стакан сладкого чая, положил на тарелку побольше бесплатного черного хлеба. Сел за столик со своей роскошью, поднес ко рту кусок… Что такое? Гошка!

Точно, рядом сидит он — Гошка Поздняков. Возмужалый, красивый, в кителе с орденскими планками.

Гошка тоже пялится на него, как на выходца с того света. Ни тот, ни другой слова промолвить не могут.

— Ты? — выдохнул наконец Андрей.

— Я… — еле слышно ответил Гошка.

— Живой?

— А почему ж нет?..

Китель у Позднякова из дорогого суконца, сшит по фигуре. Ордена, судя по колодкам, повыше, чем у Андрея.

— Штабной кителек-то?

— Штабной. Не рядовым воевал. Имел отношение к стратегическим решениям.

— Понятно. А у меня гимнастерочка так себе: мы ведь пехота — все больше на пузе. Локтями да коленками п-па-хали!

— И теперь что ж — студент?

— По совместительству! А в основном-то истопником здесь работаю. Совковой лопатой шурую.

— Ну, ну. Шуруй. Вкалывай… Я покудова не возражаю.

Гошка пружинисто встал, слегка одернул китель и пошел к дверям. Зеркала с трех сторон отразили стройную фигуру с красиво посаженной кудреватой головой. Вид у него был прямо тореадорский. Хоть сейчас в оперу «Кармен».

Андрей узнал, что Поздняков учится уже на втором курсе. Демобилизовался сразу после окончания войны, хотя в то время офицеров их возраста из армии еще не отпускали. Сыграло, видно, роль высокое служебное положение отца: Яшка Хлопотун во время войны шибко продвинулся в министерстве.

Напряженные, спрессованные недели пролетают быстро. Скоро первая экзаменационная сессия — самая ответственная. Бугров готовится к ней так, чтобы исключить случайную осечку. В полевой сумке носит постоянно книги и брошюры, газеты и конспекты, которые читает урывками в столовой, в трамвае, в очередях, но больше всего ночью, отхватывая от сна часа по два, по три. Ему надо сдавать только на «пять» и на «четыре». Получить хотя бы одну «тройку» — значит остаться без стипендии. А стипендия — единственный источник существования. Не то что у какого-нибудь «зеленошляпника», как прозвали в институте пижонистых мальчиков. Для них стипендия — мелкие деньги на карманные расходы.

Правильно недавно изрек однорукий морячок Танцюра:

— Не тушуйтесь, хлопцы. Будущее принадлежит не «зеленошляпникам», а нам. На нас Родина вполне может положиться. Мы ее и прежде никогда не подводили.

Отставные солдаты и вчерашние рабочие вошли в институтский партком, в профком, в комитет комсомола. Их избрала студенческая масса — честное активное большинство. Бугрова выбрали в профком. Поручали ему самый тяжелый и ответственный участок: соцбытсектор. В круг его обязанностей входит квартирное и бытовое устройство иногородних студентов, распределение денежной помощи, ордеров на одежду и обувь, а во время каникул — путевок в дома отдыха, в санатории, на турбазы. Работа эта хлопотная, но очень нужная. Андрей понимает, старается, хотя все это отнимает много сил и времени.

Нуждающихся студентов — легион. Они одолевают Бугрова на переменах, в столовой, в прокуренной комнате профкома и, что всего хуже, вечером в общежитии. Не дают, черти, заниматься! А он не может, разумеется, как презренный бюрократ, повесить на дверях дощечку: «Принимаю только до шести вечера».

Больше Андрея огорчает то, что при всем желании и старании не может он обеспечить всех нуждающихся: возможности у профкома скудные. А среди тех, кто голодает, живет по «углам», ходит зимой полураздетым, есть очень способные, талантливые ребята. Подкормить бы их, поддержать теперь!

Все труднее стало выкраивать время для встреч с Щуренком. Гордая девчонка не подает вида, что обижена, но Андрей чувствует это по ее демонстрациям «независимости».

Свалив первый, самый трудный экзамен, Андрей помчался в Дубровку, чтобы поделиться с Шуренком радостью. Но в Дубровках его ожидала новость: тетка сообщила, что Шура уехала. Совсем. Куда-то очень далеко.

Для него оставлено письмо. Несколько наспех набросанных карандашом строчек:

«Вот и все, Андрей! Дороги наши разошлись. Тебе надо серьезно учиться, мне пора устраивать свою жизнь. Ты со своими способностями обязательно пробьешься туда, куда стремишься. А я решила перебраться в один новый город. Там очень нужны работники моей профессии. Твердо обещают комнату и хорошую зарплату. Как устроюсь, перевезу к себе маму. Если ты в самом деле друг и желаешь мне добра, не ищи меня. Это все, о чем я тебя прошу.

Прощай! Спасибо тебе за кусочек счастья. Я буду вспоминать тебя по-доброму».

Тетка была опечалена, хотя Шуренок обещала ей помогать деньгами, когда окрепнет на новом месте. Дело-то не в одних деньгах. Трудно ей теперь будет совладать с ребятишками.

На заводе ничего толком сказать Андрею не могли: прошмыгнула с «бегунком» по начальству, за два дня рассчиталась, снялась с комсомольского учета и еще успела выменять у Зинки Чухиной какие-то шмотки на старый фибровый чемодан.

Неужели все оборвалось? Так вдруг? Так нелепо?

ГЛАВА V

Казенный ЗИМ стоит на углу Метростроевской давно: крышу толсто запушил сыроватый снежок. Привыкший к долгим ожиданиям шофер дремлет, уткнувшись в барашковый воротник.

Отделившись от своих однокурсников, Гошка помахал им кожаной перчаткой и повел к машине девушку, печатая на белом снегу елочку своими модными заграничными ботинками на толстой подошве. Девушка — красавица с «лилейной шейкой», которую Бугров приметил еще в начале года. Гошка, видно, заморочил ей голову.

Сейчас он с небрежным изяществом подтолкнул девушку в автоальков, ловко впрыгнул туда сам, ЗИМ плавно тронулся и, быстро набирая скорость, пошел по Садовому кольцу.

Крымский мост штурмуют ноябрьские ветры с дождем и снегом. Бугров шагает против этой злобной стихии и с возмущением думает: «Ну почему, почему такое возможно? Пожилой шофер сгибается по-холуйски перед каким-то Гошкой! А эта девушка? Она же комсомолка! Что за слепота такая?»

Мост кажется сегодня длиннее, а подъем до Калужской к кинотеатру «Авангард» значительно круче. Потом надо еще пройти по всей Житной до Серпуховки и свернуть к Стремянному переулку, где находится их студенческое общежитие.

Андрей шлепает в такую погоду пешком не потому, что хочет освежить после лекций усталую голову. Есть другая более прозаическая причина: приходится экономить каждую копейку. Обидно, конечно, и досадно, потому что время по существу несравненно дороже денег. Но без денег — будь они трижды прокляты! — никак не обойдешься: в метро не войдешь, ботинок даже самых плохоньких не купишь, А ботинки, между прочим, вовсе не роскошь, а первейшая необходимость. Сапоги сносились вдрызг, из-за вечно промокших портянок недолго и захворать.

Бугров шагает, наклоняясь вперед при сильных порывах ветра, придерживая рукой поношенную кепчонку, купленную по случаю на барахолке.

Где-то рядом в сизой дымке, окутавшей изогнутый берег, прикорнул родной завод. Там все по-прежнему: ребята вкалывают, не упуская возможности позубоскалить и похохмить, когда выпадает минутка. Может, ой зря ушел с завода? Там ему жилось легче и проще. Работали бы с Шуренком в одном цехе, поженились бы, завели пару ребятишек, как нормальные люди. Летом ездили бы всей семьей купаться в Серебряный бор, осенью за грибами в Белые Столбы, зимой учил бы малышню бегать на коньках и на лыжах…

Где она теперь, дурочка? Куда ее занесло? Получила ли обещанную комнату? Эти вербовщики трепаться мастера, а как до дела доходит — руками разводят и напирают на пролетарскую сознательность.

Несмотря на дурную погоду и опустевшие катки, в Центральном парке слышится веселая музыка. Репродукторы доносят новую, недавно появившуюся песенку, слова которой звучат сегодня словно специально для Андрея:

«Догони!.. Догони!» —

Ты лукаво кричишь мне вослед…

Может быть, и в самом деле бросить к чертовой бабушке МГИМО и догонять Шуренка?

Весь институт взбудоражило «персональное дело» студента Кирпичева.

До того Юрка Кирпичев ничем особо не выделялся. Воевать ему не довелось, но пришел он в МГИМО не со школьной скамьи — успел поработать около года в шахте навалоотбойщиком. Учился прилично, вел себя правильно, так что на втором курсе его даже выбрали в курсовое профбюро. Но вскоре после этого угораздило его жениться на столичной маникюрше по имени Леокадия. Тут, как говорится, и таилась погибель его.

Леокадия по-своему любила Юрку. И почему бы ей его не любить, ежели он парень симпатичный, энергичный и к тому же «перспективный»? Однако после того, как Юрка перебрался из общежития в ее комнату, она начала обнаруживать такие стороны характера, что даже неприхотливого Юрку привела в растерянность. Две первые его стипендии — в придачу к собственной зарплате Леокадия угрохала на новое крепдешиновое платье и туфли-лодочки. Юрка этот номер вытерпел, попросил только свою благоверную не расходовать впредь все до копейки на шмотки. Оставлять хотя бы маленько на харчи.

Два месяца брал Юрка в студенческой столовке черняшку и чай, экономил даже на куреве. Молчал, не попрекал легкомысленную супругу. Но когда Леокадия промотала и третью стипендию вместе со своей зарплатой, терпение у парня лопнуло. Обложил он суженую по-шахтерски и ушел жить к ребятам в общежитие.

Втайне Кирпичев надеялся, что Леокадия очухается, раскается и больше никогда не станет вытворять подобные штуки. Тогда он, разумеется, вернется к жене. Но не тут-то было. Леокадия выкинула новое коленце, похлеще. Взяла и наглоталась каких-то порошков — изобразила перед соседями самоубийство!

В больнице ее прополоскали, поставили на ноги, но, естественно, выдали затребованную справку об отравлении. С ней она и явилась в институтский комитет комсомола. «Разоблачила» Юрку и потребовала немедленно «вернуть мужа законной жене»!

Логики в ее заявлении было маловато, но материала для «персоналки», как посчитали некоторые, оказалось вполне достаточно. Было объявлено общее институтское собрание.

Бугров на собрании выступил коротко, не стал морализировать, а предложил простое решение: пусть Кирпичев и Леокадия встретятся и сами договорятся меж собой, как им быть дальше. Решать такие вопросы на общем собрании вряд ли удобно.

Инициаторов «воспитательного мероприятия» возмутило выступление Андрея, причем особенно старался Гошка Поздняков. Он обрушился на «кирпичевщину» и на тех, кто по своей политической слепоте не только оправдывает ее, но и пытается оказать ей поддержку.

— МГИМО, — трубил Поздняков, — учебное заведение особого типа, которое не может мириться даже крохотным пятнышком на своем знамени. Не потерпит оно и гнилого мелкобуржуазного либерализма.

Говорил Поздняков умно, уверенно, однако некоторые из сидящих в зале хорошо знали, что из себя представляет оратор на самом деле. Но все молчали. Чтобы выступить на таком собрании, нужны доказательства, а ими никто из ребят не располагал. Вот если бы поднялась одна из облапошенных Гошкой девиц и рассказала про его «моральный облик»… Но кто ж захочет испить публично горькую чашу позора?

Бугров катал желваки под скулами. Ему вспомнилось довоенное собрание в школьном физкультурном зале. Тогда Гошка только начинал, был неловок, не уверен в себе, простоват. С тех пор он много набрал, подрос, подразвился, от застенчивости не осталось и следа. Он обрел голос, манеры не просто образованного человека, а начинающего  д е я т е л я.

Но и Андрей Бугров уже не тот наивный, обиженный мальчик в вельветовой курточке. Теперь он будет драться иначе, умнее и результативнее — как дрался в конце войны. Сегодня Юрку Кирпичева защитить невозможно. Парня из института исключат, будет принята резолюция с широкими обобщениями и радикальными выводами. Но потом эту резолюцию можно будет обратить против «зеленошляпников». И против самого Гошки Позднякова.

А Юрка не пропадет, как не пропал в свое время Андрей Бугров, он — рабочая кость. Кирпичев получил письмо со своей родной шахты: там его примут, дадут хорошее рабочее место, помогут устроиться на учебу. Будет Юрка толковым инженером, может быть, со временем и начальником шахты, у него задатки для этого подходящие. Но сегодня ему плохо. Сегодня и Андрею обидно за то, что Юрка уйдет, а Гошка останется.

Андрею вдруг захотелось повидать приятелей в цехе, навестить Палверьяныча, а заодно узнать у девчат в химлаборатории, не слышно ли что о Шуренке? Может быть, написала кому-нибудь письмецо, сообщила, где находится, как устроилась и вообще про свое житье-бытье?

Визит в лабораторию ничего приятного не принес. Языкастые девчонки стали подначивать студента, намекать на то, что сам, мол, виноват — не смог удержать возле себя красивую подружку.

— Не судьба! — отшучивался Андрей. — Нашла, видно, Шурочка то, что искала. Потому и не пишет ни вам, ни мне.

В заводском дворе настиг Бугрова цеховой парторг Федор Грушин, уговорил выступить сразу после конца смены в родном цехе с докладом о международном положении.

— Ты ж теперь ого-го — международник. Давай, брат, просвещай нас, пролетариев. Зря, что ль, мы тебе положительную характеристику давали?

Несмотря на внезапность мероприятия, на доклад остались многие. Пока одни ребята переодевались и умывались, другие расспрашивали Андрея о том, как он себя «самочувствует» в новом звании студента, потянул ли в институте, достойно ли представляет там рабочий класс?

Обзор международного положения Бугров начал с германской проблемы. В Восточной зоне, где проходили решающие сражения в конце войны, экономическое положение очень тяжелое. Города лежат в развалинах, заводы еще не восстановлены. Но все эти трудности восточные немцы постепенно преодолевают, потому что СЕПГ проводит верную линию и в полном соответствии с Потсдамским соглашением осуществляет четыре «Д»: денацификацию, демилитаризацию, декартелизацию и демократизацию. А это значит, что Восточная зона по-настоящему оздоровляется и укрепляется.

Совсем иначе обстоит дело в трех западных оккупационных зонах. Там реализацию четырех «Д» не считают обязательным делом. Недобитые фашисты это почувствовали и вылезают из темных щелей. Самых матерых, правда, к власти пока не допускают, но не допускают и прогрессивных немцев. Пользуясь своими возможностями оккупантов, американцы и англичане продвигают и поддерживают консервативных политиков…

— Постой, Бугров! — слышится сердитый голос Палверьяныча. — Объясни толком! Какая ж это «демократизация», коли так? Липа! Обман!

— Конечно, обман, — подтверждает Бугров. — В том-то и дело, Павел Аверьянович, что они большие мастера извращать смысл слов. Взять, к примеру, слово «демократия». Оно пошло от древних греков. И означает это слово «власть народа», то есть власть большинства. А у них, на Западе, как раз напротив — власть меньшинства. И в Западной Германии они хотят установить такую же «демократическую» систему. Продвигают к власти старого политикана Конрада Аденауэра…

— Про это знаем! — раздаются голоса. — Читали в газетах!

— Видно птицу по полету: будет служить круппам и фликам!

— А еще фордам с рокфеллерами!

— Ему иначе нельзя, — съязвил кто-то. — А то дадут по шее, и вся недолга.

— И вся демократия!

— Постойте, ребята! — вмешался Сашка Клетчатый. — С ним все ясно. А вот с этим, с социал-демократом… тут недавно про него по радио говорили…

— Курт Шумахер? — напомнил Бугров.

— Во-во! Он же сидел в концлагере. Инвалид, пишут, потерял ногу на империалистической войне. Ему бы, кажись, понимать надо. А он что? Вместе с Аденауэром и американскими генералами прежние порядки спасает? Хорош социалист!

— Ты вот скажи что, докладчик, — строго обратился к Бугрову Палверьяныч. — Почему мы бездействуем? Почему позволяем в Европе хозяйничать разным Трумэнам, Даллесам и Черчиллям? По какому праву? Что им Европа — колония? Нас в правом деле все народы поддержат. И силы, я думаю, у нас довольно.

— Силы достаточно, Павел Аверьянович, — уважительно ответил Бугров своему учителю. — Но применять ее произвольно мы не можем. Не в наших это принципах. И рискованно. Разве нужна нам война?

— Оно конечно, — вздохнул Палверьяныч. — Тут ничего не скажешь… Нам война без надобности.

— К тому ж у американцев атомная бомба, — напомнил кто-то из подростков.

— Ну и что? — напустился на него Сашка Клетчатый. — Дай срок, и у нас будет. Не глупее их.

— Сделаем, это несомненно, — подтвердил Федор Грушин. — Но наша мощь не в бомбах, а в идеях. Для них наши идеи страшнее всего. Потому и сочиняют всякие «планы Маршалла», отгораживаются от идей консервами. Всю Европу залежалой кукурузой и бобами завалили. Но это ж пустое дело! Разве можно от идей харчами и барахлом спасаться? Да ни в жисть! Конечная победа все едино будет за коммунизмом!

Раздались громкие аплодисменты:

— Правильно, Грушин! Верно!

— Ничего у них не выйдет, сколь бы ни гоношились!..

— Моржового им…

После столь единодушных высказываний докладчик посчитал излишним делать обобщение. Молодцы все-таки заводские ребята, в четкости политической ориентации им не откажешь.

И аудитория осталась довольна докладчиком.

— Ты, Андрюха, приходи почаще, — сказал Палверьяныч. — Полезный разговор получается. Не зря мы тебя в интеллигенцию выдвинули.

Приятно было услышать такие слова от крестного, но сердце Андрея сжалось от набежавшей мысли: если бы Феликс вернулся с войны, он пошел бы дальше Андрея, стал бы за это время признанным поэтом. Песни Феликса звучали бы по радио, а старый мастер гордился бы успехами сына…

Вечерами, шагая после лекций по Крымскому мосту, видит Бугров разноцветные гирлянды лампочек в Центральном парке. С катков доносятся звонкие голоса, взрывы девичьего смеха.

Подмывает желание ринуться туда, в этот зимний раздольный праздник, взять на последние гроши коньки напрокат, промчаться вихрем по ледяным дорожкам, упиться морозным воздухом.

Но ни единого раза за зиму не свернул Андрей со своего пути от института до общежития. Каждый час дорог и становится все драгоценнее. Усложняется учебная программа, все больше дают курсовых заданий, умножаются и общественные нагрузки. Бугров начинает теперь понимать услышанную некогда поговорку: кто везет лучше, у того и воз больше.

Чтобы совсем не зачахнуть от долгих сидений на лекциях и за книгами, он делает по утрам короткую, но интенсивную гимнастику, поднимает двухпудовую гирю — коллективное достояние студентов, пребывающее на половичке в коридоре общежития. В воскресный день ему удается иногда прогуляться, возвращаясь из Ленинки или Исторички, по центральным улицам, через Китай-город и Зарядье.

Институт помог Андрею заново открыть всю прелесть московской старины. Теперь он знает, что стоявшие некогда по окраинам Москвы монастырские обители служили передовыми оборонительными сооружениями. А выйдя однажды из Зарядья на Старую площадь, Андрей представил вдруг себе войско Дмитрия Донского. Оно стояло коленопреклоненным по всему склону холма перед крохотным храмом Богородицы на Кулижках. Торжественно совершался молебен, суровые воины клялись не пожалеть живота в битве с ненавистным врагом. И не пожалели. Многие пали, замертво на поле Куликовом…

В другой раз он шел на закате зимнего дня через Китай-город. Громко каркали вороны над бывшими боярскими теремами и торговыми рядами, собираясь на ночлег у своих гнездовищ на крышах и чердаках. Слушая их голоса, Андрей впервые подумал, что они наверняка правнучки тех ворон, что видели Великий пожар Москвы, а потом сопровождали побитое и замерзающее войско Наполеона до Можая, а может быть, и до самой Березины.

«И все-таки, — подумалось Андрею, — подвиг народа во Вторую Отечественную был еще огромнее, чем в Первую: не крепостные темные мужики воевали, а сознательные советские граждане, не за царскую, а за свою, народную власть. Потому сражались еще храбрее, самоотверженнее и заклятого врага в столицу не пустили. А в столицу врага, в Берлин, — вошли!»

Привычную череду студенческих будней оборвала внезапная весть: умер Палверьяныч. Умер возле станка, за которым обучал очередного новичка, пришедшего в цех.

Подточили сердце старого мастера горести, что послала ему судьба: гибель сыновей на войне, недавняя кончина жены, с которой прожил сорок лет.

Хоронили мастера с наивысшими почестями. За гробом шел весь завод, много других людей, знавших Палверьяныча. Пришли те, кто жил вместе с Куприяновыми до войны в тихом Котельническом переулке, и те, кто жил с ними в новом доме на Ленинградском проспекте. Приковыляли давно ушедшие на пенсию старики с бывшего завода «Гужон», где начинал мастер свою рабочую жизнь в двенадцать лет.

Возле обитого кумачом гроба не было видно заплаканных родственников — не осталось никого у Палверьяныча. Зато в почетном карауле стояло много известных людей. Предложили стать в изголовье покойного и Андрею Бугрову — как ученику мастера и однополчанину его погибших сыновей. Прикололи на рукав гимнастерки траурную повязку. Впервые после того как вернулся с войны, прицепил Андрей на гимнастерку не колодочки, а ордена и медали. И многие другие бывшие фронтовики из учеников Палверьяныча поступили так же.

Когда грузовик с опущенными бортами и копной свежих цветов, покрывших гроб, медленно тронулся под рыдание оркестра, у каждого словно что-то оборвалось в груди. Грузовик медленно удалялся от завода, а колонна провожавших Палверьяныча в последний путь все не прерывалась. И казалось, не кончится она никогда…

— Кого хоронят? — спрашивали люди, стоявшие на тротуаре.

— Мастера! — внушительно отвечали им. — Мастера!

Долгих речей над могилой не произносили, но все слова были честными, от души. Медленно протянулась минута молчания. Издали, от заставы Ильича, прозвучал протяжный фабричный гудок.

Слезы обожгли глаза Андрея. Он вспомнил отца и мать, Клима, Феликса… Никого из них не пришлось ему хоронить. Две тяжелые слезы упали на землю — сразу за всех…

ГЛАВА VI

Тает лед в Центральном парке. Вместо катков образовались мелководные пруды, которые пускают гигантские солнечные зайчики.

Талую воду жадно пьют корнями ожившие деревья. Еще несколько дней, и вздуются почки на кленах, зазеленеют холмы Нескучного сада, и к привычному, чуть нефтяному дыханию реки добавится волнующий аромат молодой травы.

Приближается шестая экзаменационная сессия. Для Бугрова это скорее приятная возможность проверить себя. Портрет его висит в институте на доске Почета, с ним здороваются студенты с других курсов и даже молодые преподаватели и аспиранты.

Повышенная стипендия позволила ему теперь сменить экипировку. Андрей сбросил наконец китель и потертые галифе — купил себе первый в жизни хороший костюм. Габардиновый двубортный пиджак с модными подложенными плечиками делает фигуру еще более атлетической, походка благодаря кожимитовым полуботинкам стала легкой и стремительной. Вообще как в песне: «Жить стало лучше, стало веселей!»

Андрей разыскал все-таки адрес Шуренка, написал ей письмо, спросил, как она устроилась, чем занимается, не нуждается ли. Шуренок ответила довольно скоро и коротко:

«Я вышла замуж. Прошу мне больше не писать. Не ставь меня в дурацкое положение. Желаю успеха. Прощай!»

Что ж, ладно. Лишь бы муж оказался человеком стоящим. Совет да любовь, как говорится…

За эти два с лишним года Андрей ни с кем не встречался, даже попыток не делал познакомиться. Но Москва не пустыня: вон их сколько вокруг, хорошеньких девчонок!

Бугров и раньше замечал, что весна чудодейственно преображает девушек. Зимой они зябнут, как птицы. Весной же в них проявляется нечто таинственное и завлекательное, чему и слова не подберешь.

Прошлой зимой посылали Бугрова по путевке райкома в Орехово-Зуево с докладом о международном положении. Поехал охотно, давно мечтал побывать в краю ткачей, где до революции проходили знаменитые стачки. О них рассказывал еще покойный дед, гордясь тем, что они, ткачи, не уступали по духу самим металлистам.

Не догадывался Андрей, с какими страшными последствиями войны столкнется он в районном городе, где на сотню работающих женщин приходилось меньше десяти мужчин, да и то стариков, инвалидов и подростков. На доклад Бугрова пришли почти сплошь молодые женщины и девчата. Все старались сесть поближе к докладчику, чтобы получше слышать и видеть. Вопросов задавали много, половина никакого отношения к докладу не имеющих, лишь бы обратить на себя внимание пригожего отставного офицера.

Но Андрей их не осуждал. Напротив, чувствовал себя виноватым перед ними. По дороге домой, за черным стеклом вагонного окошка мерещились ему братские могилы, которые он видел когда-то в других местах. В них лежали те, кого так не хватает теперь в Орехове-Зуеве, в Иванове, в Костроме…

От Метростроевской, под горку к дверям института шумной стайкой продвигаются девчонки-первокурсницы. Болтают, смеются, все как на подбор стройненькие, хорошенькие. Особенно одна. Ее Андрей приметил еще в начале учебного года. Зимой девушка носила потертое пальтишко с рыжим лисьим воротничком и малиновый беретик, который надевала на свою белокурую головку задорно, почти гребешком. Про себя Андрей назвал незнакомую первокурсницу «Малиновый беретик — лисичкин воротник».

Сейчас он спустился по лестнице с Крымского моста и подошел к институтским, дверям чуть раньше девичьей стайки. С галантностью распахнул дверь и склонил голову. Девушки улыбались, шутливо благодарили кавалера.

Последней влетела через открытую дверь в вестибюль она, и не просто влетела, а на ходу глянула в упор своими большими зеленоватыми глазами. И он мгновенно, как Персей от взгляда Медузы Горгоны, окаменел.

Но не боль, не ужас наполнили его — блаженство и беспредельный восторг. О н а  существует! Это  е е  глаза! Е е  улыбка!

Небывалая радость взмыла его на третий этаж, словно пушинку. Стены института стали разноцветными, как мыльные пузыри. И вообще, над Землей включили второе Солнце — все кругом дивно освещено и согрето!

Он вошел в актовый зал, даже не заметив, что профессор уже начал читать лекцию. Куда-то присел, кому-то кивнул, но разумом и душою оставался далеко. Его не покидала огромная, потрясающая мысль о невероятном совпадении и удаче — об ослепительном счастье, выпавшем на его долю.

«Как же мне повезло! Мало того что  о н а  есть на белом свете, о н а  еще учится в нашем институте. А ведь могла бы учиться в другом, Могла бы жить в другом городе. Да что там — в другой стране или другом веке… Ведь мы бы тогда… не встретились?! Вот ужас!»

То, что он испытывает сейчас, нисколько не похоже на то, что было у него с Шуренком. Даже сравнивать кощунственно!

Бугров был счастлив тем, что видел ее по два или три раза в день в институтских коридорах, в гардеробной, с высоты Крымского моста, когда она подходила к дверям института. Казалось бы, какое значение имеет имя? Важно то, что она  т а к а я, а там называйте как хотите. Но оказалось — нет. Бесконечно приятно было узнать Бугрову, что родители дали ей имя Анечка. Никакое другое ей и не подошло бы, это самое красивое имя на свете.

А-не-чка!..

И фамилия у нее очень хорошая — Калинкина. А вместе — имя и фамилия — вообще получается какая-то песенная строчка: Анечка Калинкина!

Чудится Андрею, что давным-давно, еще в раннем детстве, слышал он это волшебное сочетание: А-ане-чка Ка-лин-ки-на, Ка-лин-ки-на А-ане-е-ечка!

Несчетное число раз на день повторял Андрей про себя волшебное сочетание. Как молитву. И был счастлив.

И вдруг его счастье увеличилось еще во сто крат. Помог чуду тот самый студенческий буфет, которого Андрей когда-то суеверно страшился.

В буфет Анечка пришла слишком поздно — минуты через три после того, как прозвенел звонок. Увидев прилепившуюся к стойке длинную очередь, она обидчиво надула розовые губки, наморщила носик и повернула было к дверям. Андрея, стоявшего в очереди и видевшего все это, подбросило к ней:

— Не уходите! Садитесь, пожалуйста, за любой столик! Я принесу вам все, что вы пожелаете!

— Спасибо! — улыбнулась Анечка, и глаза ее засветились, как два маленьких зеленоватых озерка. — Стакан сметаны и два пирожка, пожалуйста.

Втиснувшись опять в очередь, Андрей вспомнил и — похолодел. Денег-то у него — кот наплакал! Будь они трижды прокляты! Из-за такой ерунды рушится самое прекрасное в жизни!

«Что же делать? Что делать-то? — металось в голове, — У меня всего рубль тридцать… А сметана стоит… Да еще два пирожка… Не хватит! Никак не хватит! Хоть умри!»

Очередь небывало быстро продвигалась к жбану со сметаной и к плоскому ящику с пирожками. Андрей рыскал глазами по лицам студентов: «Кто? Ну кто же выручит? Кому по гроб жизни?..»

Никого из приятелей… Ни одного обнадеживающего лица… «Судьба! За что ж надругалась ты? Так щедро одарила сперва, а теперь?..»

Откуда-то сзади вытянулась крепкая рука и вложила в растопыренную ладонь Андрея смятый зеленый троячок.

Он даже не поверил сперва глазам: уж не мерещится ли с отчаяния? Оглянулся — Опанас Танцюра! Морячок — соленая душа! Однорукий фронтовой братишка!

— Бери, бери, пехота. Действуй.

— Я тебе через час!.. Из-под земли…

— Мне не к спеху, завтра отдашь. Твоя очередь. Отоваривайся.

Андрей был спасен. Во хмелю фантастической удачи он даже не заметил, отходя с нагруженным подносом, что приземистый парень в черном кителе и с протезом вместо правой руки отделился от очереди и пошел, метя клешами по паркету, в спасительную курилку: трояк у Опанаса был последний.

Первые слова, которыми они с Анечкой обменялись, Андрей запомнил на всю жизнь. И мелодию каждого слова тоже, пусть даже слова сами по себе были незначительными: о пирожках, о сметане, о чайной ложечке. Кто умеет слушать — а влюбленные умеют! — тот слышит не слова, а музыку души.

С безмерным восторгом услышал Андрей, что душа девушки звучит чисто, ласково и нежно. Значит, ему повезло вдвойне! Не всегда ведь душа бывает так же прекрасна, как лицо. Она, Анечка Калинкина, — само совершенство!

Ну разве можно за такой «ухаживать», навязывать ей свое общество? Это было бы так низко и пошло, а главное — оскорбительно для нее. Он, Андрей Бугров, признает только естественное и гармоничное развитие отношений. Потому он даже не представился, не назвал девушке своего имени.

Прозвучал звонок — они улыбнулись друг другу, поднялись и поспешили из буфета, каждый в свою аудиторию.

И как же щедро он был вознагражден за свою скромность, когда через день при случайной встрече в коридоре Анечка назвала его Андреем! Выходит, она узнала окольным путем его имя? Значит… немножко интересуется им?

И вот они уже обмениваются приветствиями. Когда первый и третий курс встречаются в коридорах, он радостно восклицает:

— Здравствуй, Анечка!

— Здравствуй, Андрей! — приветливо отвечает она.

Никто, понятно, не замечает, что это отнюдь не простое банальное «здоровканье». Это таинство! Андрей называет краткие счастливые встречи в коридорах «чудные мгновенья».

На концерте, устроенном для студентов, они оказались довольно близко друг от друга. Андрей едва слушал знаменитую и очень красивую певицу — он все время смотрел на Анечку. И она, заметив это, ничуть не рассердилась.

Если так счастливо пойдет и дальше, то после следующего концерта он подойдет к Анечке и спросит ее мнение об исполнителе. Именно такое поэтапное сближение Андрей считает единственно возможным и настоящим. И не дай бог ему загубить святое дело какой-нибудь фальшью. Между настоящим и ненастоящим в любви — роковая пропасть, как между правдой и неправдой.

В перерыве между лекциями на лестничной площадке к Анечке подошел Гошка Поздняков — элегантно одетый, красивый, тореадористый. Заговорил с ней непринужденно, без малейшего волнения, будто она самая обыкновенная девчонка. И, что еще ужаснее, Анечка держалась с ним тоже очень просто. Как будто в том, что она говорит с Гошкой, нет ничего особенного…

Андрей встревожился. Уж не слишком ли он упивается своим счастьем? Нельзя блаженствовать и бездействовать, когда рядом околачивается этот «умелец» с папашиным альковом на колесах!

После исключения Юрки Кирпичева из института Гошку предложили на его место в курсовое бюро. Внешне Поздняков изменился, держится теперь солидно, девушек на виду у всех в машину не сажает. Зато приятельствует с некоторыми членами общеинститутского парткома, здоровается за руку с деканом факультета. Далеко пойдет красавчик, переплюнет своего папашу!

Андрей дождался Анечку, задержавшуюся в читалке, и навязался проводить ее до дома. Именно навязался, презирая себя за это. Однако все получилось удивительно хорошо. Они подошли к метро, потом пересели на трамвай. К счастью, Анечка жила далеко, за Бутырским хутором. На задней площадке с запыленными окнами Андрей вдохновенно плел какую-то ерунду, напропалую острил и не замечал никого вокруг. И она смеялась в ответ.

Не раз и не два всплывало опасение: не погубил ли он своим хамским натиском и развязностью самое дорогое? Может быть, Анечка просто растерялась от его наглости и ей не осталось ничего другого, как согласиться на это пошлое провожание? Завтра в институте она едва поздоровается, а через неделю вообще не узнает его в потоке студентов…

Но Анечка как ни в чем не бывало рассказывала, что мама у нее — швея на фабрике «Большевичка», отец инвалид, но не военный, он пострадал во время пожара на железной дороге. Теперь он работает на дому по заказам скобяной артели — делает маленькие замочки для чемоданов и портфелей. Есть еще сестренка Зойка, она кончает техникум связи, будет телефонисткой.

«И тут мне повезло! — радостно думал Андрей. — У Анечки самая нашенская, пролетарская семья!»

Прощались у дверей бревенчатого, с отвалившейся штукатуркой дома — такого приятного сердцу Андрея, такого похожего на родной дом в тихом переулке. А тут еще Анечка своей маленькой ручкой заботливо поправила темно-зеленую полоску биллиардного сукна, заменявшую студенту кашне. Это растрогало Андрея. Расхрабрившись, он предложил ей сходить вместе в кино. Когда-нибудь, не скоро, не завтра же…

И Анечка согласилась. Совсем просто, как будто в этом не было ничего дерзновенного!

Помахав Андрею милыми тонкими пальчиками, она скрылась за ободранной клеенчатой дверью. А он стоял, оглушенный счастьем. Восторг распирал грудь. Потом побежал, не замечая гололеда, колдобин, редких прохожих и бездомных собак. И если бы на его пути встретилась знаменитая шпана из Марьиной рощи, он управился бы со всей кодлой играючи!

Бежал он долго, до самого трамвайного круга у Савеловского вокзала. Трясясь в пустом холодном вагоне, напевал коротенькую песенку, сочинившуюся само собой, про «Малиновый беретик — лисичкин воротник».

ГЛАВА VII

В следующее воскресенье в кино они не попали. Андрея по путевке райкома послали в Ярославль делать доклад о международном положении.

Потом навалилась экзаменационная сессия. Андрей не посмел мешать Анечке заниматься: для нее тройка на экзаменах — катастрофа. А в самом конце сессии он опять увидел Анечку вместе с Гошкой. Тот ловко брал в разговоре Анечку за локоток, снимал с ее плечика незримые пушинки, а прощаясь, галантно чмокнул губами — обозначил воздушный поцелуй!

В ту ночь Андрей спал плохо. Утром поднялся разбитый, с головной болью, с пожелтевшим, осунувшимся лицом.

И как нарочно, Анечка повстречала его у входа в институт. Похоже, что она ждала его.

— Что с тобой, Андрюша? — спросила встревоженно.

— Со мной? Ничего.

— Ты болен? У тебя такое лицо…

— Экзамены.

— Ты уж слишком стараешься. Опять на Сталинскую стипендию хочешь?

— Надо бы. Пальто решил купить. А как твои дела?

— Пока четверки получаю. Тьфу-тьфу! Когда ж мы пойдем в кино?

— Когда ты сможешь.

— Послезавтра. Хорошо?

— Хорошо.

Полегчало. Словно приложили к ушибленному месту примочку.

Три раза подряд он ходил с Анечкой в кино и провожал ее домой. О Гошке, разумеется, ни слова. Только в последний раз, когда они долго прощались у ее дверей, Андрей будто между прочим сказал, что видел Анечку однажды с четверокурсником Поздняковым.

— Кажется, я ему нравлюсь, — простодушно заметила Анечка. — Подходит ко мне на переменах… Разговаривает…

— И все?

— Конечно, все. Ты что, Андрюша?

Глаза ласково упрекают — чистые, зеленоватые, как два лесных озерца, освещенные летним солнцем…

Едва закончилась весенняя сессия, как Бугрова по решению райкома партии послали читать лекции на новостройки Казахстана. На целый месяц. Предстояла долгая разлука с Анечкой, но она на лето тоже уезжала из Москвы: студентов МГИМО приглашали на разбивку крымских виноградников, обещали хорошие заработки. Так что «дан приказ: ему — на запад, ей — в другую сторону…» Обещали друг другу писать каждую неделю.

Размах казахстанской стройки захватил Андрея. Такого он еще никогда не видел. На него повеяло настоящей романтикой, чем-то огромным, вдохновенным. На каждом шагу встречались горячие, мужественные люди, жаждущие настоящего дела. Было много демобилизованных солдат, которые хотя и не воевали, но закалились в армии, окрепли телом и духом. Андрею захотелось написать о них, о том, что он увидел и почувствовал, как по-новому открылось для него значение слова «патриотизм».

Он написал репортаж для многотиражки, потом другой. В редакции сказали, что это «тянет на серию». Такая оценка подняла Андрея в собственных глазах, придала ему новые силы. Захотелось писать еще лучше, не уступая мастерам газетного пера.

Его репортажи заметила областная газета, перепечатала три из восьми, сократив и соединив в один трехчастный очерк. Получилось хорошо — сам Бугров до этого никогда бы не додумался. А через неделю этот удавшийся очерк перепечатала «Комсомольская правда» да еще снабдила его двумя снимками своего фотокорреспондента. Это был настоящий успех!

Знакомые ребята на стройке от души поздравляли Бугрова. По этому поводу была организована небольшая вечеринка с тостами. А через три дня пришло официальное письмо из редакции «Комсомольской правды», в котором Бугрову предлагалось стать собкором на весь период строительства. Предложение заставило призадуматься: может, и в самом деле остаться здесь, на стройке? Уйти с головой в эту кипучую жизнь?

И все-таки он решил воздержаться. Сперва надо ликвидировать пробелы в своем образовании. Как можно браться за просвещение и убеждение других людей, когда сам многого не знаешь и не разумеешь?

К тому же — Анечка. Она уже в Москве, прислала ему письмо, поздравила с успехом в «Комсомолке» и призналась, что очень соскучилась. После такого письма Андрей начал подгонять дни, оставшиеся до отъезда, и при первой возможности отправился в Москву.

Их встреча в ЦПКО была настоящим праздником. Они вертелись в «чертовом колесе», катались на лодке, танцевали, а потом долго сидели за столиком в кафе-мороженом. Расставаясь у дома Анечки, договорились, что в следующий раз пойдут в шашлычную и прокатятся на речном трамвайчике по Москве-реке.

Но этим планам ее суждено было сбыться: в институт пришло решение горкома комсомола о создании комсомольской бригады по оказанию помощи колхозникам при уборке картошки. Бригадиром назначили Бугрова. Это его не обрадовало. Почему не пошлют кого-нибудь другого? Одному три партийных нагрузки, а другому ни одной?

— А ты гордись! — наставительно сказал Опанас Танцюра, ставший заместителем секретаря парткома. — Туда мы не пошлем замухрышку какого-нибудь. — Он подтянул здоровой рукой клеши, сползающие с тощего живота. — И еще, Бугров, учти, каких людей мы тебе в бригаду даем.

Андрей взял бумагу, пробежал напечатанный на машинке список и увидел песенное слово — Калинкина.

Это меняло дело. Тут не только на картошку в Подмосковье, а хоть на тигров в Бенгалию!

— То-то же! — лукаво хмыкнул Опанас. — Хороший партруководитель всегда учитывает интересы трудящихся.

И он, как всегда делал на собраниях, заключая речь, пристукнул по столу своим тяжелым протезом. Словно печать приложил.

Председатель колхоза «Красный луч» Агафон Лукич Тесемкин встретил столичных помощников без ликования. Под жилье отвел клуб, в котором с начала войны не ступала нога человека. Здоровенный лабазный замок на дверях прикипел к пробою ржавчиной, и его выворачивали ломом. Пол, прогнивший из-за худой крыши, затрещал и захрупал, едва студенты вошли в «клуб». Пришлось Тесемкину расселять прибывших по избам.

На следующее утро Бугров и студенты искали председателя часа два. Прежде него появился участковый милиционер Федя Крынкин — человек разговорчивый и прямодушный. Он объяснил Бугрову, как бывшему фронтовому корешу, что Тесемкин и его братия нисколь не заинтересованы в помощи москвичей. Если картошка останется в поле неубранной — не беда. Тогда «Красный луч» может сдать государству «по возможности»: объявит, что каждый, кто примет участие в уборке, девять мешков несет в колхозный бурт, а десятый берет себе. Картошку выкапывают ходко, но никто не может проверить, точно ли соблюдается условие.

Наконец показался председатель. Завидев Федю, он захихикал:

— Что? Все уже обсказал?

— Не все, — ответил Федя, удаляясь. — Ужо еще расскажу.

— А вы не верьте ему, — продолжал Тесемкин. — Он у нас контуженый.

— Чему не верить? — спросил Бугров. — Может быть, он про вас очень хорошие слова говорил.

— Ну, навряд! — усомнился председатель. — Мы его знаем!

Оказалось, что и Агафон Тесемкин бывший фронтовик. Был минером, оторвало четыре пальца на левой руке.

Махнув беспалой, как оладья, ладонью в сторону длинных размытых грядок, председатель усмешливо изрек:

— Вот она, ваша плантация. Хотите — за месяц управляйтесь, хотите — за два. Мне все едино. Картошку ешьте по потребности, как при коммунизме. А хлеба нету: можете на станции покупать. На свои. Вроде все?

— Нет, не все. Чем копать? На чем возить? Куда?

Агафон показал место на меже, где ссыпают картошку. Дал десяток тупых вил, насаженных на занозистые черенки. Выбросил из кустов раскисшие корзины.

Пошли на конюшню. В загаженных, прогнивших стойлах дремали четыре тощих лошаденки. Столичной бригаде выделили древнего одноглазого мерина по кличке Нарцисс. С ним вместе был прикомандирован временно колхозный пахарь Пимен Судариков — тоже инвалид войны. Но Пимен продержался в бригаде всего полтора дня: затосковал, закручинился, умылся в поле из лужицы и подался на станцию «поправляться». Больше его студенты не видели.

Неискушенные москвичи недоумевали: зачем понадобилось Пимену уходить куда-то на сторону, если пьянка в его собственной деревне идет с широким размахом? Пьет напропалую сам председатель Агафон Тесемкин, не просыхают неделями его бригадиры. Следом за ними начинают втягиваться в пьянку и молодые, из тех, кто еще не успел сорваться в город. «Зелье», сиречь самогон, варили в каждой третьей избе.

Милиционер Федя рассказывал, что Тесемкин — восьмой председатель из числа бригадиров, входивших в правление колхоза. А меж бригадирами имелся будто бы тайный уговор: пропивать колхозное добро «всем вместях», а который становится председателем, тот и отвечает в случае чего. Как уж кому повезет.

Возможно, Федя сгущал краски, но многое в колхозе «Красный луч» и в самом деле наводило на печальные размышления. И обтянутые, словно обручи, ребра голодной скотины, и отсутствие необходимого инвентаря в хозяйстве, и то, что картошку, которую студенты складывали на межи у дороги, бригадиры и их сородичи брали без учета по записке Тесемкина.

— А что ж ты, Федя, на это спокойно смотришь? — возмутился Бугров. — Это ж, по сути дела, уголовщина.

— Я спокойно смотрю?! — вскипел Федя. — Это мой начальник в районе глазки прижмуривает! Больно уж любит свежие яйца и сливки! Разожрался котище — стул не держит.

— Иди выше. Не дрейфь: ты же фронтовик.

— Пробовал уже. Глухо…

Едва студенты на рассвете следующего дня принялись за работу, на дороге, ведущей через поле к станции, показались колхозные парни и девчата.

— Бог помочь! — насмешливо приветствовали они москвичей. — Намозолили, чай, белы ручки-то? Это вам не книжечки листать!

— Ничего, — отвечали студенты. — Нам такая работа в охотку — на свежем воздухе, на солнышке. Чудно, однако, получается: мы из города приехали вам помогать, а вы газанули в город?

— Догадливы! Точно подметили! Платили бы нам тут, как рабочим в городе, мы бы и не ездили. И втрое больше вас наработали бы.

«Верно! — подумал Бугров. — Чепуха получается. Слишком дорого обходится государству такая картошка. Не лучше ли заинтересовать материально самих колхозников?»

Ночью, при керосиновой лампе, написал Бугров докладную в ЦК партии. В стиле «не могу молчать». Выдвигал ряд предложений: как заинтересовать колхозников работой на земле, как удешевить себестоимость картошки, как сделать, чтобы клубни не пропадали из-за плохой уборки и хранения.

Написал, отправил, а сам подумал: «Неужели без меня там не знают? Чего я лезу? Что я — крупный спец по земледелию?»

А потом успокоил себя: «Коммунист должен действовать всюду, где замечает непорядок. Иначе — зачем он в партии?»

За плугом Андрей ходил посменно с Мишкой Худолаем. Низкорослый, плечистый, с тяжелыми руками, похожими на клешни, Мишка в работе казался артистом. Андрей восхищался, глядя, как из-под блестящего лемеха нескончаемым жгутом выворачивается лента земли, нашпигованная желтоватыми клубнями. И завидовал Мишкиной ловкости: ему самому не удавалось так при всем старании — не хватало практики и таланта.

Пошли обещанные синоптиками затяжные дожди. Картошку приходилось выбирать из холодной грязи не столько вилами, сколько руками. Трикотажные перчатки, которые девчата предусмотрительно захватили с собой из Москвы, быстро продырявились, штопать их они не успевали.

Андрей жалел всех девчат, но особенно переживал за Анечку. Такому ли нежному созданию мокнуть под дождем? Такими ли тонкими пальчиками выковыривать скользкие холодные клубни? Но вслух он, разумеется, ничего не говорил. Ни Анечке, ни другим девушкам. Напротив, подбадривал их, шутил, сам вкалывал за троих, дабы доказать, что норму можно перевыполнить.

Жили пять девушек-второкурсниц в одной большой избе у бабы-солдатки. С первого дня учредили коммуну. Все складывали в общий котел: хлеб, который покупали на станции, сахар, селедку и маргарин, привезенные из Москвы. По очереди кухарничали, вместе устраивали стирку, баню, уборку дома. Хорошо, в общем-то, жили, правильно. По вечерам из-за отсутствия электрического света и радио пели песни.

Ребята жили не так складно и организованно. Некоторые запустили себя, ходили грязные и небритые. Опустился малость и сам бригадир: забот у него было побольше, чем у прочих. Но тяготы картофельной страды он переносил легче других — пригодилась фронтовая закалка.

За месяц бригада студентов позволила себе только один выходной, вернее, санитарный день. Нужно было помыться, обстираться, почистить и подлатать одежонку. Но все же к вечеру нашлось время и для отдохновения души. Кто засел за книгу, кто взялся за гитару, верную спутницу студенческих лет, а несколько парней и девчат отправились прогуляться «в багрец и золото одетые леса».

Прекрасный осенний день угасал; медленно синел хрустальный воздух над полями, кольцо лесов вокруг них стало покрываться сизоватой дымкой, но еще было светло, и все краски вблизи заявляли о себе ярко и чисто.

Пока студенты шли по проселку до леса, они оживленно говорили, шутили, смеялись, но вступив под кроны деревьев, притихли. Шелест листвы, запахи хвои и увядающих листьев будили в душе какие-то смутные волнующие догадки о временах давно прошедших. Чем-то невыразимо приятным веяло на них в лесной тишине, хотелось идти и идти без цели, пить бесконечно целебный хвойный настой.

На этот раз свое родство с лесом Андрей ощущал особенно глубоко и сильно. Рядом с ним была Анечка. Сперва они шагали по золотому шуршащему ковру вместе с другими ребятами, потом их словно ветерком отнесло в сторону, и они, взявшись за руки, стали уходить все дальше и дальше. Вскоре не слышно стало шороха листьев — слышалось только биение сердец. Продолжая держаться за руки, они понеслись сквозь березовую рощу.

Белые, омытые осенними дождями стволы берез стояли часто, и роща в отдалении казалась сплошной молочной стеной: Но она не препятствовала им — приветливо пропускала влюбленных все дальше и дальше в бесконечную счастливую сказку…

Газеты, купленные утром на станции вместе с хлебом, сообщали о важном событии: 7 октября 1949 года на карте Европы появилось новое государство — Германская Демократическая Республика. Возникла при не совсем обычных обстоятельствах — в ответ на незаконное (вопреки положениям Потсдамского соглашения) сколачивание западными державами Федеративной Республики Германии.

Событие обсуждали всей бригадой возле бурта свеженакопанной картошки. Годы ученья не прошли даром, студенты начинали мыслить широко, высказывали по поводу появления ГДР интересные суждения.

В дискуссии принял участие и сельский милиционер Федя Крынкин. Федеративную Республику он сразу окрестил как «Федепротивную» и очень переживал, что в ФРГ у власти оказалась «та же свора, что и прежде».

— Они ж опять приноровятся и будут пить кровь из рабочих и крестьян. Опять станут задуривать голову простым людям и, глядишь, когда-нибудь опять науськают немцев против нас. Нет! Зря мы тогда остановились возле Берлина. Надо было переть дальше — до самого конца Европы, очистить ее всю целиком.

— Ну, силен ты, Федя, — усмехнулся кто-то из ребят. — У себя в деревне с самогонщиками не справляешься, а собрался в Европе наводить порядок.

— И навел бы! — разъярился Крынкин. — В этой самой «Федепротивной» республике я бы за неделю управился! Пролетариат-то был бы на моей стороне.

— Нет, товарищ участковый, — захохотал Мишка Худолай, — не сможем мы тебя послом в Западную Германию направить! Ты нам за три минуты все дипломатические отношения поломаешь.

— Вот и завершилось послевоенное устройство Германии, — заметил кто-то. — Нет больше единой страны, образовались два государства. Теперь будут катиться в разные стороны все дальше друг от друга.

— Не согласен с тобой, — возразил Бугров. — В ФРГ будет продолжаться процесс классового размежевания. В конце концов победят те, кто за обновление, за прогресс, за истинную демократию.

— Что ж тогда будет? — спросила Анечка.

— Социализм! И тогда оба немецких государства опять сольются в одно — в единую социалистическую Германию.

— Навряд ли это произойдет скоро, — усомнился Мишка. — Против этого нацелены план Маршалла и доктрина Трумэна, да и войска свои, помяни мое слово, американцы еще долго не выведут из Западной Европы.

— Хотите, я вам расскажу про одного берлинского парня? — предложил Бугров. — Такие, как он, основали ГДР.

— Расскажи! — первым откликнулся Федя-милиционер.

И Андрей начал рассказывать о своей встрече с Вернером Бауэром, о том, как освобожденные из тюрем и концлагерей немецкие коммунисты собрались у Бранденбургских ворот в Берлине и провели там первое свое партийное собрание. В разрушенные триумфальные ворота они воткнули красный флаг, и он развевался на ветру рядом с победным советским знаменем над рейхстагом.

— Это и было, по-моему, — сказал Андрей, — начало того государства, которое появилось теперь на карте Европы.

— Верно! — согласился Федя. — Зародыш сперва. А потом из него растет сама существенность. Так и с хлебом, и с человеком. Все путевое так вырастает. И государство, если народное.

— А ты, Андрей, с ним, с этим Бауэром, отношения поддерживаешь? — спросил кто-то.

— Пробовал, — ответил Андрей. — Четыре письма в Берлин посылал. Ответа пока не получил. Но теперь у восточных немцев будет своя почта, отношения с Советским Союзом установятся нормальные.

— И должна быть регулярная связь, — согласилась Анечка.

— А как же! — оживился Федя Крынкин. — Таким людям, как Бугров и Вернер Бауэр, надо меж собой смычку иметь.

— Мало ли что надо, — скептически заметил Худолай и пошел к своему мерину Нарциссу. Перекур кончился. Пора было браться за картошку.

На другой день колхозная почтальонша принесла телеграмму. Анечку Калинкину срочно вызывали в Москву: тяжело заболел отец.

Работа уже шла к концу. Худолай вспахал впрок несколько грядок, и Андрей решил подвезти Анечку к станции на лошади. Та быстро собрала свой чемоданишко, Нарцисса запрягли в телегу и поехали. После тяжелого плуга мерин тянул податливую «колесницу» без особой натуги. Он легко находил в сумерках едва наезженную лесную колею, пофыркивая, размашисто шагал по мелким лужам. На ухабах телега раскачивалась, словно лодка, и Андрей слегка поддерживал Анечку за плечи.

Сквозь старенькую телогрейку он чувствовал ее нежное ровное тепло, и ему было несказанно приятно. Вечно бы плыть так через душистый темный лес! Никогда бы не кончалась эта заглохшая дорога!

Но бесконечных дорог не бывает. Кончился лес. Показалась маленькая станция, подсвеченная тремя тусклыми желтыми фонарями. С нарастающим грохотом пронеслась электричка из Москвы.

До встречной осталось минут пятнадцать. Андрей привязал Нарцисса к телеграфному столбу, взял Анечкин чемодан. Они поднялись на дощатый перрон, купили билет и сели на скамейку, прижавшись друг к другу. Кругом ни души. Только дряхлый Нарцисс вздыхает да блещет над головой своими звездами вечная Вселенная А у них всего несколько минут…

Андрей ласково утешал Анечку:

— Все будет хорошо. Поправится отец, он старик крепкий. А я скоро вернусь в Москву — работа к концу.

Из темноты ударил ослепляющий луч. С грохотом подлетела электричка к перрону. Вагон, остановившийся против скамейки, был почти пуст. Андрей быстро внес чемодан, поставил его меж скамеек и вышел. Анечка из окна помахала рукой. Вагон дернулся. Набирая скорость, электричка отошла от перрона и скрылась в темной глуби лесов.

ГЛАВА VIII

Картошку с поля убрали досрочно. В тот же день студенты уехали в Москву. Но бригадиру нужно было остаться, чтобы получить от председателя колхоза справки о выполнении задания. И тут Тесемкин взял реванш за то, что Бугров в их деревенских делах встал на сторону Феди-милиционера: исчез куда-то на целые сутки. Без справки колхоза «Красный луч», заверенной в райисполкоме, бригадир не мог вернуться в Москву.

По этой причине Андрей попал домой только на другой день к вечеру. В общежитии тихое безлюдье: видно, затянулось какое-то институтское мероприятие. Долго раздумывать не стал — завернул чистое бельишко в газетку и побежал в соседние Строченовские бани.

Попариться в баньке Андрей любил с детства. Вкус к этому привил ему отец, большой знаток русского банного радения. Он не раз втолковывал сыну, что чем глубже человек прозяб, дольше насиделся в сырости и притомился от мускульной работы, тем большее наслаждение ожидает его в парной.

Эту немудрящую, но верную в своей сути формулу вспомнил Андрей, намаявшийся на картофельной страде. Полчаса хлестал себя березовым веничком, потом еще полчаса сидел в душистом ласковом пару, словно малиновый бог в облаках.

Поутру встал как новенький. Пошвырял в свое удовольствие двухпудовую гирю, облился холодной водой, оделся и побежал в институт. И жизнь хор-р-роша, и жить хор-р-рошо!

Но только до Крымского моста.

Там Андрей увидел, как от Метростроевской подкатил черный ЗИМ. Из него выскочил красавец Гошка, ловко распахнул дверцу и галантно подал руку… Анечке!

Андрей не поверил глазам. Но ее стройную фигурку он не мог спутать ни с кем. Кроме того: «Малиновый беретик — лисичкин воротник»! Она!

Что же делать? Сбежать с моста и, грозно встретив обоих около институтских дверей, потребовать прямого ответа? Остановиться на мосту и подождать, пока они войдут в институт? Сделать вид, что ничего не заметил?

Резко повернулся, пошел обратно. «Наверное, — старался утешить себя, — Анечка села к нему в машину, потому что накрапывает дождь. Ехал Гошка мимо, увидел знакомую девушку ну и приказал шоферу остановиться. Подвез человека, только и всего. Не нужно паниковать, Бугров».

Он снова повернул к институту. Дошел до конца моста, сбежал с лестницы. До звонка оставалось минуты две, нужно было успеть раздеться и подняться на третий этаж.

У вешалки ждала Анечка. «Заметила, наверное, мои нелепые маневры на Крымском мосту. Фу, черт! Как глупо и некрасиво получилось!»

— Здравствуй, Андрюша! — Подлетела к нему птичкой, дотронулась нежным пальчиком до пуговки на рубашке. — Ты когда приехал? Вчера?

— Вчера.

— У тебя все хорошо?

— Порядок. Пойдем скорее. Сейчас будет звонок.

— Тебе на какой этаж? — На третий!

— Мне тоже на третий!

Анечка прыгала по ступенькам, размахивала клеенчатым портфелем, щебетала про дождь, про автобусы, которые ужасно плохо ходят, про то, что она уже два раза опоздала на лекции из-за отца.

— Да! — осенило Андрея. — Как отец-то?

— Ему уже лучше. Он в хорошей больнице.

— Ну, я рад. Очень рад за тебя. Беги скорей!

— На переменке встретимся? Здесь же, ладно?

— Хорошо!

И они разбежались в разные стороны. На переменке Анечка сообщила, что устроить отца в больницу помог Георгий.

— Какой Георгий? — не сразу сообразил Андрей.

— Поздняков. Ну, Гошка, как ты его зовешь. Он узнал, что папа тяжело болен, и сам предложил помочь.

— Откуда он узнал? От кого?

— Не знаю. Не сердись. Разве я могла отказаться? Папе было так плохо! Он мог умереть. А там очень хорошая больница. Ему дали заграничное лекарство — теперь он поправляется. Но ты не думай, пожалуйста… Георгий просто хороший товарищ… Душевный.

— Да? Н-не замечал. Впрочем, тебе видней.

— Ты напрасно так, — надула губки Анечка. — Как ты можешь на меня сердиться? После того, что было…

Она смотрела на него такими нежными глазами, что Андрею стало стыдно за свою подозрительность.

Отца Анечки привезли из больницы домой на Гошкиной машине. Простодушный Дмитрий Данилыч слов не мог подобрать для благодарности. Какие ж есть уважительные молодые люди! Устроил постороннего инвалида в хорошую больницу, навещал его там, приносил икру и апельсины, а теперь, вишь, домой доставил по первому разряду.

Марья Васильевна посмеивалась. Она-то понимала, почему Георгий не скупился на деликатесы. Нужен ему старый хрыч, как же! Ей самой Георгий тоже подарочки делает, да еще похлеще. Пробивной он, знает все ходы и выходы. А Марья Васильевна таких людей завсегда уважала. И дочерям своим желала именно таких женихов: умеющих жить, оборотистых, хватких. Уж коли удались девочки лицом и всем прочим, то, понятное дело, козырять надо. Прихлопнуть туза козырной шестеркой!

И Марья Васильевна соответствующим образом настраивала старшую дочь, учила ее неустанно уму-разуму. Гошка стал бывать у Калинкиных все чаще.

Анечка поначалу держалась с ним прохладно. Делала вид, будто верит, что ходит Георгий не к ней, а к больному отцу: проведать скучающего Дмитрия Данилыча, побаловать гостинцами, поиграть в шашки.

А Гошка не торопился, действовал умело, тактично, не давал повода для резкого отпора со стороны Анечки. Подарки предназначались сперва только уважаемым родителям и вручались всегда с такой приятностью, что трудно было отказаться. Обворожил удалец и папу, и маму, и сестренку Зойку. Не умри бабушка Авдотья — и она возлюбила бы красивого и щедрого Георгия.

Четыре года стоял инвалид Калинкин в районных списках очередников на квартиру. Каждый раз обещали, что скоро дадут ордер, и каждый раз находился кто-нибудь более заслуженный.

И вдруг Калинкин сам оказался в «сверхочередниках». Все в доме ликовали. Теперь у них будет квартира с паровым отоплением, с газом на кухне, своей ванной! И все это они получат от государства как должное, как заслуженное, потому что когда нужно было спасать государственное добро, Дмитрий Данилович Калинкин первым кинулся в огонь.

Андрей ничего об этом не знал, но почувствовал резкую перемену в поведении Анечки: она избегает его, находит причины и поводы, чтобы не встречаться, здоровается поспешно, не смея поднять глаза.

Дождавшись Анечку после лекций, он подошел к ней, решительно взял под руку, повел на набережную Москвы-реки и спросил прямо:

— Почему?

Анечка заплакала:

— Ты умный, добрый… Ты все понимаешь… А я не могу…

— Я ничего не понимаю. Объясни.

— Он сделал мне предложение.

— Георгий?

— Да. Он в этом году получает диплом и едет на работу за границу. Сначала я не соглашалась. Но мама и папа…

Анечка заплакала еще горше и припала на грудь Андрея. Он гладил ее волосы и не знал, что сказать.

— Ты только подумай хорошенько…

Морячок Танцюра расхаживал по комнате в толстых шерстяных носках и гвоздил Андрея без всякой пощады:

— Капитулировал, Бугров? «Хенде хох» сыграл?

— Отвяжись, Опанас.

— А ты не будь цуциком.

— Это уж не твое дело.

— Как это не мое? Ты позоришь наше фронтовое племя. Неужели, скажут, этакие раскисляи набили морду Гитлеру? Никто ж не поверит!

— Теперь не война. И передо мной не дот, а девушка. Не могу я действовать как на фронте.

— Ты не можешь? А этот стиляга может? Он не церемонится.

Обрубок руки воинственно торчит, бесстрашные глаза Опанаса — сама непреклонность.

— Это не только твое личное дело, Бугров. Это общая проблема. Вопрос государственного значения. Если ты настоящий партиец, то при решении этого вопроса не можешь рассуждать как амеба. Или… или клади на стол партбилет! Клади, сукин кот!

— Ты что? Ошалел совсем?

— Нет! Не ошалел! Разве можем мы допустить, чтобы наши девушки, наши комсомолки выбирали себе женихов по таким вот критериям? Шикарная квартира, казенная дача, машина?.. Если вся эта мура станет эталоном семейного счастья, что тогда будет? Ради чего ж, спрашивается, мы огород городили?

— Ну, ты хватил, Танцюра! Загнул!

— Ничего не хватил. И не загнул. В точку бью. Подумай, коммунист Бугров. Подумай, куда нас приведут вот такие вот уступочки. И о себе подумай — о своей судьбе!

Во дворе дома Калинкиных стояла грузовая машина, заполненная до половины домашним скарбом и старой мебелью. Командовала погрузкой Марья Васильевна. Вещи со второго этажа носили четверо парней, не похожих на профессиональных грузчиков.

Андрей сдержанно поздоровался с Марьей Васильевной. Она бойко затараторила:

— А-а! Вот и еще помощник объявился! Это наш знакомец — Андрюша Бугров. Он с Анечкой вместе учится.

— Опоздал малость, — сказал один из парней, неприязненно глянув на Бугрова. — Мелочь осталась.

Из дома вышла Анечкина сестра Зойка. Она несла свои учебники и тетради, перевязанные бечевками в две пачки. Зойка радостно сообщила:

— А мы папу с Аней вперед отправили! Они уже там, на новом месте!

Поднявшись в квартиру вместе с Зойкой, он вынес к машине какие-то остатки: корзинку со старой обувью, вешалку, картину в дешевой рамке. Четверо парней, получившие, как видно, исчерпывающую информацию от самой хозяйки, встретили его насмешками.

— Интеллихент! — осклабился один, сплюнув на сторону.

— Навроде Чернышевского! — добавил другой.

Не будь рядом Зойки, он нашел бы, что ответить этим мордоплюям. А она, ничего не заметив, вдруг радостно захлопала в ладоши:

— Едет! Едет Георгий обратно.

Во двор врулил черный лаковый ЗИМ. Из него выскочил оживленный Гошка. Словно бы не заметив Андрея, распорядился:

— Все спроворили, ребята? Увязывайте получше, и поехали. Прошу в машину, Марья Васильевна. Битте зер!

Усадив будущую тещу, Гошка галантно распахнул дверцу перед счастливой Зойкой:

— Прошу, синьорита!

Сияющая Зойка шмыгнула в машину со своими учебниками.

— А Дмитрий Данилыч там по паркету в коляске катается. Пока в комнатах просторно.

— Не упал бы… — забеспокоилась Марья Васильевна.

— Не упадет. Он на первой скорости, — отшутился жених.

Все совершалось словно на сцене. Андрей стоял, прислонившись к стволу безлистого тополя, как единственный невольный зритель.

Мария Васильевна глянула в окошко лимузина на свой опустевший, ободранный дом, всхлипнула громко и начала утирать быстро краснеющий нос платочком.

— Двадцать годов тут прожили… Всю молодость… Детей взрастили…

— Чего ж плакать, Марья Васильевна? — с бодрой задушевностью утешал Гошка, усаживаясь рядом с шофером. — Радоваться надо. В отличной квартире будете жить. Со всеми удобствами.

Он взмахнул перчаткой — сделал знак, чтобы грузовик следовал за ним, и черный ЗИМ плавно выехал на улицу.

Круто, со скрежетом выползла из ворот нагруженная скарбом машина. Четыре наглеца скалились сверху на Андрея, лежа на полосатых матрацах. И ему вспомнилась берлинская подворотня, последний бой за рейхстаг… Феликс… Лопнувшее небо…

Жгучая обида сорвала Бугрова с места. Он рванулся к застрявшей на колдобине машине, одним прыжком перемахнул в кузов и свалился на какой-то тюк. Парни удивленно притихли.

Грузовик вышел на Новослободскую, потом свернул влево и поехал по переулку. Вскоре Андрей увидел большой новый дом с разбросанным вокруг него строительным хламом. Около одного из подъездов стоял черный Гошкин лимузин. В нем никого уже не было.

Андрей спрыгнул с остановившегося грузовика и вошел в подъезд. Светящийся красный квадратик показывал, что лифт занят. Андрей торопливо пошел вверх по лестнице, хотя не знал, на каком этаже новая квартира Калинкиных!.

«Затем иду? — тоскливо думал, поднимаясь. — Пошло и бессмысленно…»

На площадке шестого этажа двери одной квартиры были открыты настежь. В конце освещенного коридора виднелся Гошка. Он снял куртку, свитер красиво облегал его спортивную фигуру. В дверях большой комнаты шофер и Марья Васильевна возились с длинными палками, наверное, гардинными.

Из боковой комнаты вышла Анечка, испуганно вскрикнула, схватила Андрея за руку, потянула его за собой в пустую комнату, резко захлопнула дверь.

Они остались вдвоем. Глаза в глаза.

— Андрей… — прижавшись к его груди, она зарыдала.

— Аня!

Еще миг — и никакая сила их не расторгнет. Они будут вместе всю жизнь. Всегда.

Но она подняла несчастное лицо, жалобно проговорила:

— Прости меня… И уйди…

Распахнулась дверь — в проеме Гошка с молотком в руке, за ним еще четверо.

— Пропустите его! — вскричала Анечка. — Не смейте!

Сжав опущенные кулаки, Андрей медленно пошел на них. Все расступились.

По паркетному коридору шустро подъехал на коляске Дмитрий Данилыч:

— Вот, Андрей, радость у нас какая! Не квартира, а чистый музей!

— Музей! — хрипло подхватил Бугров. — Даже паноптикум!

* * *

Чудится: стоит он на берегу зимней речки. Черная мертвая вода течет меж ледяных берегов ровно, неудержимо. Что-то надо сделать ему… Забыл… Перейти речку вброд? Потом атаковать немцев, засевших в траншеях на пригорке?..

Выскочил из-под земли синий поезд. Шибанул теплым резиновым ветерком. Женщина в красной фуражке подбежала, закричала сердито. Безликие люди повели Андрея под руки. Потом понесли на носилках. «Видно, опять меня ляпнуло осколком… Ничего, спасут люди… Или на сей раз все?.. Хватит — пожил, устал… Не хочу больше…»

Откуда-то появился морячок Опанас Танцюра. Из-под больничного халата выпирает согнутая в локте железная рука. Похожа на автомат. И сам он в белом больничном халате словно десантник сорок первого. Так приходили к Андрею ребята из Особого комсомольского батальона, когда он был ранен.

Морячок подмигнул бесстрашным глазом и со стуком выложил на тумбочку пяток примороженных яблок.

— На Зацепском рынке купил! Ну, на чем подорвался? — спросил, садясь на стул верхом. — Излагай!

Андрей молчал. Трудно было разомкнуть высохший рот, двигать языком, говорить. Опанас понял, помог ему:

— Сказали: «Переутомление». С таким диагнозом, братишка, весь наш партком можно сюда положить. На-кось яблочко! Погрей маленько. Помнишь, как промерзший хлеб в траншеях отогревали?

Андрей помнит: прокопченная землянка, печурка, сделанная из перевернутого ведра, на жестяном донце отогреваются кусочки ржаного солдатского хлеба. Пахнет вкусно — как в крестьянской избе…

И он заговорил — будто затвор автомата с предохранителя сорвался:

— Выступаем на партсобраниях… Говорим правильные слова… Перед заводскими рабочими выступаем, рассказываем о международном положении. На все вопросы отвечаем. По убеждению своему, открыто, честно…

Он так же внезапно умолк, как начал.

— Ну? — заинтересовался Танцюра. — Давай дальше.

— И они тоже.

— Кто они?

— Они! Не знаю, как их назвать. Которые — не мы. Они тоже говорят правильные слова. Провозглашают те же святые принципы, что и мы с тобой. Вроде бы борются вместе с нами за одно дело.

Он опять умолк.

— Ну, договаривай, раз начал.

— А на самом деле только делают вид, что борются. Святые принципы для них всего лишь маскировочная сетка. Разглагольствуют об одном, а живут совсем по-другому.

— Есть. Водятся, — сказал Танцюра, — отрицать нельзя.

— Почему ж такое возможно, Опанас? Чтоб стяжатель, выжига, кулак — и носил в кармане партбилет?

— Дело временное, Андрюха.

— И почему у них сила? Возможности? Каких нет подчас у честных людей?

— Недолго так будет. Почистимся. Поправим. Отберем у них рычаги и рубильники.

— Ты уверен?

— Как в том, что море — соленое. Историю, брат, на кривой не объедешь. У нее свои законы. Их никто отменить не может. Они самые неукоснительные.

Опанас подошел к окну. Открыл его одной рукой, шумно, но ловко.

— Как другу советую: не делай глубоких обобщений на мелких местах. Некий склизкий тип отбил дешевую бабенку…

— Опанас! Прошу!..

— Спокойно! Дыши глубже. Закаляйся, как сталь.

— Я уж, кажется, того — перекалился…

— Не гнуси. Из тебя еще такого человека можно сделать — сносу не будет. Вкуси яблочка-то.

Опанас сел на кровать, тоже взял упругое холодное яблоко, со скрипом откусил.

— Помнишь, Андрюха, как в конце войны «махались» трофейными часами и зажигалками? Так вот: давай махнемся с тобой?

— Что на что?

— Твою разнесчастную любовь на мою культю.

— Хм!.. Что тебе культя? Ты и с одной рукой удалец.

— Не ври, братишка. Зачем? Не уподобляйся иным писателям, которые изображают нас, военных инвалидов, в опереточном стиле. Горькая это планида, и главное — пожизненная. Сколько раз на день отмечаю: это не для тебя, Опанас. Это тоже не для тебя — для них, для двуруких. Штангу не жиманешь. На гитаре, как бывало, не сыграешь. Девушку любимую и то как надо не обнимешь… Так-то, Бугров. Мне бы твои заботы!

В самом модном ресторане столицы начинался шикарный свадебный банкет, устроенный Яковом Спиридонычем Поздняковым для единственного сына. Ресторан находился в гостинице, построенной на месте бывшего «Яра», где любили некогда кутить московские купцы. И по воле случая — аккурат напротив достопамятного ипподрома, куда в довоенные времена похаживали два приятеля: Яшка Хлопотун и Иван по прозвищу Козак Крючков.

Теперь, лет пятнадцать спустя, восседает Поздняков-старший за роскошным банкетным столом в полной красе — в меру располневший, с легкой проседью в волосах, со значительным выражением лоснящегося лица. Рядом с ним заняли места такие же видные и сановитые сослуживцы.

Гости со стороны невесты, напротив, люди совсем простые: отец — инвалид труда, мать — фабричная швея, два дяди невесты — штамповщики с завода «ЗИС» с женами-домохозяйками, незамужняя тетя — кондукторша трамвая.

Длинные столы составлены в виде буквы «П». Самые почетные гости сидят в центре. Слева заняли места однокурсники жениха и невесты (не все, разумеется). За правым столом — часть институтского руководства, профессуры и некоторые представители общественных органов. Среди них, как ни странно, однорукий морячок Танцюра.

Ради торжественного случая Опанас принарядился, надел свой выходной мичманский мундир с орденами и поблескивающей Золотой Звездочкой. С двух сторон его подпирают плечами еще два Героя Советского Союза — Вилен Вольнов и Сурен Качатрян, один артиллерист, другой летчик-истребитель. Вместе они как бы представляют три рода войск. И Поздняков-старший еще в начале свадьбы не преминул обратить на это внимание своих коллег:

— Смотрите, какие орлы сидят! Товарищи моего Георгия.

Прозвучали обычные свадебные речи, прокричали традиционное «го-о-орько», и тут морячок Танцюра поднялся со своего места. Призвав к вниманию, он представительским голосом произнес:

— Прошу прощения за нарушение устоявшихся традиций. Есть особый тост.

Гости одобрительно зашумели, захлопали в ладоши, закричали: «Просим!», «Давай!», «Героям слово!»

Наконец в большом зале с колоннами и с высоченным потолком воцарилась тишина.

— Мы предлагаем… — твердо произнес Танцюра и сделал многозначительную паузу. В левом, живом кулаке он словно гранату сжимал фужер с пенистым шампанским. Правым, железным — как за столом партсобрания — крепко упирался в белоснежную скатерть. — Мы предлагаем выпить за солдата великой войны, за честного человека и настоящего коммуниста…

Поздняков-старший одобрительно кивал головой. Раскрасневшееся лицо его выражало полное удовлетворение.

— …за Андрея Бугрова!

Три героя залпом выпили шампанское, дружно хлопнули бокалы о паркетный пол и торжественным шагом — в ряд — пошли к выходу.

Часть третья

РАЗДВОЕННЫЙ БЕРЛИН

ГЛАВА I

На открытую форточку села бойкая черно-желтая синичка. Бесстрашно и задорно тинькает на весь Карлсхорст — радостно оповещает всех, что там, на вершине сухой и колючей акации, где она только что побывала, уже пахнуло весной. Припожалует скоро весна в Берлин! Радуйтесь все!

За широким окном знакомая до мелочей картина: подрезанные саженцы яблонь, увязнувшие в зернистом, сером от копоти снегу, проволочные заборы и пестрые мансарды «кляйнгертнеров» — мелких садоводов, большей частью одиноких берлинских стариков, переживших войну.

Сегодня картина подсвечена розовым — над лесом за Мюгельзее медленно поднимается солнце. Ему удалось пробиться сквозь пелену низких облаков, тумана и буроугольного дыма, запахом которого густо пропитаны берлинские окраины. Чаще же эта картина в такое время бывает сизоватого тона.

В питомнике для служебных собак завыли голодные овчарки. Они всегда воют перед кормежкой. Теперь к этим тоскливым звукам Бугров относится спокойно, но вначале ему было не по себе. Так же, как от того, что поселился он в бывшем особняке эсэсовца.

Ко всему привыкает человек. Теперь даже мимо «Дома, где кончилась война» Андрей проезжает на машине без особых волнений: это стало для него будничным делом. Рядом с историческим Домом находится гараж, где он оставляет на ночь свою «Победу», а утром приходит туда пораньше, чтобы помыть ее, разогреть мотор, коли холодно, заправить бензином, подлить водички в радиатор. Впереди день, полный забот.

И только вечером, устроив снова машину на ночлег, останавливается иногда Бугров у оградки, смотрит, как дремлют на гранитных постаментах товарищи его боевой юности — танки, самоходки, орудия разных калибров.

Накрапывает довольно частый в Берлине занудливый дождик. Изредка пройдет человек в полутьме, в зеленоватом газовом освещении фонарей. И опять тихо, сыро, печально…

«Прикорнули, кореши, — беззвучно говорит Бугров. — Совсем тихие вы стали, скромные такие, музейные. Поливают вас дожди, секут вас порывистые ветры, прилетающие с северных морей, ржавеете вы потихонечку, стареете. Может быть, кое-кому и невдомек, какими громкими и грозными были вы семь лет назад…»

Иногда Бугров думает на другой лад:

«Чудно все же! Вот он — «Дом, где кончилась война». Кто из нас, миллионов солдат, мог знать наперед, где именно она кончится? Вообразить себе обыкновенный трехэтажный дом под крышей, где будет поставлена последняя точка? Никто! Не было таких ясновидцев даже среди генералов. Да что там генералы — сам Верховный не знал наперед про этот трехэтажный карлсхорстский дом!

А он существовал. Пробил час — рухнули последние цитадели Гитлера, сыграли «хенде хох» последние фашистские фанатики, вошли в эту дверь победители и свершился исторический акт — полная и безоговорочная капитуляция рейха!»

По рассказам лихих военных корреспондентов Бугров довольно живо представляет себе, как происходило подписание исторического документа. Около Дома, несмотря на то что война кончилась, стояли часовые в полном боевом снаряжении: с автоматами, гранатами, малыми саперными лопатками и скатками через плечо. От них еще пахло войной, долгими дорогами от Москвы до Берлина, и это должны были почувствовать западные участники заключительной церемонии.

В большом зале Дома выставлены флаги СССР, США, Англии и Франции, в центре длинный стол, покрытый темно-зеленым сукном. Его густо окружают знаменитые генералы, а на самом главном месте сидит он — маршал Жуков, живая легенда и кумир фронтовиков: крепко сбитый, излучающий несокрушимую победную энергию и безграничное мужество.

Привезли откуда-то помятого, посеревшего лицом Кейтеля и еще двух представителей опрокинутого рейха. Настроение у них, естественно, ниже кислого. К тому же после долгого сидения под землей они впервые увидели, что стало с Берлином, и, может быть, впервые подумали о своей ответственности за неизмеримое зло, причиненное немецкому народу.

Жуков не посадил, разумеется, гитлеровцев за один стол с победителями. Подписание военной капитуляции — не то что протокольные дипломатические акты. Там, случается, заклятые враги сидят за одним столом да еще и улыбаются друг дружке. У военных людей проще и честнее. Все сидят по своим местам. Кейтель — побежденный, капитулянт, его место в сторонке за невзрачным столиком, на каких обычно стоят графины с водой. «Jedem das Seine»[32], — как говорилось в рухнувшем рейхе.

Фельдмаршал пыжится из последних сил, изображая прусскую надменность: строго поджимает губы, многозначительно поскребывает мизинцем щеточку усов под носом, манипулирует маршальским жезлом и — уж совсем некстати — подбоченивается.

Кейтелю подносят акт безоговорочной капитуляции. Он с важным видом вставляет монокль под седую лохматую бровь, снимает серую замшевую перчатку, берет ручку, чтобы подписать бумагу… И вдруг — «O mein Gott!»[33]

По зеленому сукну, словно по травке-муравке, шагают пыльные, изрядно поношенные русские сапоги!

Дерзкого фоторепортера, разумеется, мгновенно стаскивают со стола. Кто-то из расторопных штабистов дает ему походя по шее. Но парень свое дело сделал: исторический момент увековечен!

Если верить журналистским байкам, снимок через три часа был в Москве. Воистину неисповедимы пути рыцарей прессы, и спустя годы никто уж не разберет, где правда, а где легенда!

В этом же скромном трехэтажном здании произошло в 1949 году другое историческое событие. Через три дня после провозглашения Германской Демократической Республики главноначальствующий СВАГ[34] генерал армии В. И. Чуйков принял здесь президента временной Народной палаты и премьер-министра Отто Гротеволя, которому палата поручила сформировать правительство ГДР. От имени Советского правительства герой Сталинграда Чуйков передал функции СВАГ законным представителям рабоче-крестьянской власти.

15 октября 1949 года Советское правительство первым в мире признало Германскую Демократическую Республику. СССР и ГДР обменялись дипломатическими миссиями.

Синичка улетела куда-то. Утренние газеты обеих Германий и Западного Берлина просмотрены. Отработанные валяются на ковре вокруг письменного стола. Пяток нужных газет с карандашными пометками лежит на кресле у радиоприемника. Красно-синими стрелками и кружками на полях они напоминают военные тактические карты.

Почта в Карлсхорсте стала работать лучше. Первую пачку газет она доставляет на корпункт утром, вторую — вместе с журналами, деловыми письмами и всякого рода информационными вестниками — к полудню. Дневную порцию Бугров поглощает в среднем темпе, но по утренним газетным полосам скачет бешеным аллюром, срубая на скаку то, что необходимо для номера, который спешно рождается в Москве. Там время, по сравнению с берлинским, отсчитывается на два часа раньше.

Телефон на столе звонит ровно в восемь. Шутливое приветствие старшей стенографистке, несколько слов задерганному дежурному отдела, и вот уже он диктует свой ежедневный кусок. Чаще всего это оперативная информация, реже незамысловатый репортажик строк на полтораста, еще реже — политический комментарий, заготовленный с вечера и доработанный утром после просмотра газет.

Большие проблемные очерки, на которые вместе с поисками материала уходит около недели, стенографическое бюро принимает позже, когда утихает буйный прибой новостей со всего света. Но за очерки Бугров берется не часто. Не потому, что не о чем писать или он ленится, а исключительно из-за нехватки места на полосе. Важных событий в родной стране и за рубежом великое множество, а полосы у газеты всего четыре.

Продиктовав очередную «информашку», Бугров наскоро перебирает письма, телеграммы, приглашения и уведомления — уточняет план начавшегося дня. Важнейшее правило в работе корреспондента, как он уяснил себе, состоит в умении отбирать необходимое и отбрасывать второстепенное. Иначе зароешься в мелочах и пустяках и не сделаешь то, что позарез нужно в номер.

Из-за ранних передач редко удается сделать настоящую спортивную разминку, но сегодняшний рабочий план не очень плотный, и можно позволить себе небольшую прогулку с пробежкой по лесопарку имени Тельмана. Он неподалеку, надо только выбраться из лабиринта Карлсхорста и пересечь пустырь.

Метров двести вдоль проволочных изгородей «кляйнгертнеров» Бугров проходит бодрым темпом, с приятным ощущением уходящего напряжения: начинается своеобразная перекачка усталости от головы к ногам. Хорошо бежать по узкой, едва заметной тропке, дышать полной грудью и радоваться всему, что видишь вокруг!

Как всегда, Бугров приостанавливается на последнем пригорке перед парком и поворачивается лицом к Берлину. Перед ним холмистый пустырь, серый от засохшей травы и низких кустов. За пустырем громада бесформенного, полуразрушенного города. Берлин…

И какой уже раз тридцатилетний, начинающий седеть человек задает себе вопрос: «Неужели это и вправду Берлин? И как меня опять занесло сюда? Почему именно меня, одного из многих тысяч, штурмовавших город семь лет назад?

Корреспонденту необходимы большие знания, нужен талант политика, способность быстро и глубоко анализировать события, обнаруживать едва возникающие явления.

Есть ли у меня такие знания и способности? Смогу ли я справиться с такой ответственной миссией? И не лучше ли было направить в Берлин молодого журналиста, не отягощенного воспоминаниями о войне? Ему, наверное, было бы легче разобраться в том, что происходит здесь.

А может, судьба именно потому и забросила меня опять в Берлин, что я — рядовой, ничем не выделяющийся представитель своего поколения? Забросило для того, чтобы я мог увидеть, понять, рассмотреть, за что погибли миллионы моих фронтовых братьев?..»

В первый день больше всего хотелось прямо с вокзала проехать по центру города и постоять хотя бы минуту у Бранденбургских ворот. Посмотреть на рейхстаг, на ту вздыбленную площадь, через которую под ураганным огнем бежали они с Феликсом к ступеням рейхстага…

Но было поздно, встречавший Бугрова коллега спешил доставить его на место и устроить на ночлег. Пришлось подчиниться обстоятельствам, да и к памятным местам хотелось прийти одному, не торопясь все вспомнить и поразмыслить.

За ночным ужином на корпункте обсудили только существенные вопросы приемо-сдачи. Коллега повел Бугрова на второй этаж особняка, где была приготовлена постель. Но Андрей ложиться не стал, а подождав, пока хозяин уляжется, спустился вниз, открыл наружную дверь и очутился в ночном Берлине.

В черной от мрака зелени дремали невысокие особнячки и коттеджи с плотно закрытыми ставнями. Когда-то здесь жили берлинцы среднего сословия: чиновники, коммерсанты, офицеры рейха. Теперь многих из них нет — кто погиб на войне, а кто предпочел переместиться в другую половину бывшей Германии.

Андрей остановился и поглядел на свой двухэтажный коттедж под черепицей, где ему предстояло жить и работать, может быть, не один год. Коллега сказал, что раньше им владел эсэсовский полковник. Метаморфоза!

Далеко от корпункта он отойти не решился. Впотьмах можно и заблудиться, а спросить дорогу ночью не у кого. Да и что, собственно, спрашивать: «Не скажете ли, где находится мой дом?»

Прошел немного в другую сторону, где начинался огромный пустырь, частично застроенный бараками и халупами. В них живут берлинцы, оставшиеся без нормального жилья.

Со стороны бараков на тропинке, вилявшей среди кустов сирени, показалась странная человеческая фигура. Кто-то маленький шел, низко опустив голову на грудь, таща за собой тачку-волокушу на одном колесе. В клочьях предутреннего тумана возникла старушка. Казалось, она шла, едва касаясь ногами земли, почти летела навстречу Андрею.

«Мышка-Катеринушка?!»

Она шла прямо на него. Андрей оцепенел, как в страшном детском сне…

— Guten Morgen![35] — картаво промурлыкала старушка.

— …Morgen! — с облегчением промолвил Андрей: не Катеринушка!

Потом он узнал историю этой странной немки с волокушей. Старухой она была только по виду, а не по годам. В Карлсхорсте прозвали ее Кошатницей.

Костлявая, сутулая, с седыми волосами, небрежно подобранными под вязаный колпак, она плетется, повесив голову на грудь, и волочит за собой тачку. С такими тачками-волокушами старые немки ходят за покупками, но Кошатницу с покупками никто не видел. Она возит десятка полтора жестяных консервных банок, увязанных между собой тряпками и тесемками. В них — варево для кошек.

Услышав знакомое побрякивание, все бездомные кошки Карлсхорста сбегаются на край пустыря. Там под зарослями бузины и крапивы белеют остатки разбомбленного дома. Возле этих развалин, вдали от людей, старуха развязывает свои банки, снимает с них картонные крышки, расставляет. Начинается кошачий пир. Урча и мяукая, облезлые, одичавшие зверьки жадно пожирают варево. Старуха молча стоит среди них и безумно улыбается.

Под каменными развалинами лежат ее погибшие дети…

В тот первый день, едва дождавшись рассвета, Андрей отправился на городской электричке к центру Берлина.

Окраины вблизи карлсхорстской станции S-бана[36] застроены бараками и хижинами, кое-как собранными из фанеры, жести, обломков кирпичей. На крохотных огородиках растет картошка, капуста, зеленеют лук, салат и шпинат. Пожилые немцы прилежно пропалывают и подкармливают растения, поливают их из леек и шлангов. А молодых немцев почти совсем не видать.

В тени разросшихся садов кое-где стоят поблекшие, обшарпанные особняки богачей. Прежние хозяева сгинули, у новых еще нет средств на ремонт. Разбитые окна прикрыты фанерой, стены подперты бревнами, крыши дырявые.

С той и с другой стороны от насыпи — беспорядочное смешение железнодорожных и фабричных строений, складов, мастерских, котельных. Все это так же полуразрушено; а то, что восстановлено и отремонтировано, вопиет о непреодоленной еще бедности города. Мелькнула за окном кирха, похожая на остро заточенный карандаш, потом старая водокачка с полукруглой верхушкой, украшенной острым шишаком — словно шлем немецкого солдата времен первой мировой войны, и опять грузовые платформы, пакгаузы, коптящие трубы котельных, курганы бурого угля, измазанные бочки с каким-то горючим, заготовленные бревна и просто дрова. Грузовая изнанка Берлина, один из его трудовых образов.

С высоких земляных насыпей и кирпичных эстакад, по которым идет электричка, Берлин просматривается по обе стороны довольно далеко. Сразу видно, что он еще инвалид, безжалостно изувеченный войной. В его кварталах больше развалин, чем целых домов. А в центре, там, где шли самые упорные и кровопролитные бои, — ни единой целой улицы, многие километры сплошных руин.

Побитые цепами войны дома, которые набегают с двух сторон насыпи, кажутся Бугрову старыми знакомыми, хотя он в этих местах не воевал. На стенах видны глубокие пунктирные строчки пулеметов, помельче и почаще — автоматов, рябины от осколков, сквозные пробоины от болванок. Семь лет прошло, а еще не успели все заштукатурить. Берлину не до косметики: многие тысячи семей не имеют настоящего жилья с теплой печкой и крепкой крышей над головой.

Чем ближе продвигается поезд к центру Берлина, тем больше ровных площадок, очищенных от обломков. Здесь остатки стен разобраны до основания, а кирпичи и половинки кирпичей аккуратно сложены штабелями — из них будут построены новые дома.

А это, конечно, она — Сталиналлее! Единственный в Берлине прямой и светлый проспект, возникающий на месте бывшей разрушенной Франкфуртераллее. Первая новая улица во всей республике!

Она протянулась уже примерно на километр, а шириной, вероятно, не уступает улице Горького в Москве. И светло-серые высокие дома похожи на те, что стоят сейчас на Можайском шоссе: те же архитектурные проекты домов, тот же облицовочный камень. Строительные машины, работающие на этой улице Берлина, тоже московские. Победившая Москва помогает побежденному Берлину, хотя в самой советской столице жилищное строительство пока не развернулось в полную силу: не хватает людей и средств.

«Да, Москва помогает Берлину, — подумалось Бугрову. — А что ожидало Москву, если бы фашистам удалось ворваться в нее в сорок первом? Гитлер собирался истребить всех жителей, а город уничтожить».

Подготавливаясь к работе в ГДР, Андрей ознакомился с довольно любопытным документом, фигурировавшим на Нюрнбергском процессе: выступлением Гитлера на совещании в штабе группы армий «Центр». Разъясняя генералам суть своей «восточной политики», фюрер сделал такое распоряжение относительно Москвы:

«Город должен быть окружен так, чтобы ни один русский солдат, ни один житель — будь то мужчина, женщина или ребенок — не мог его покинуть. Всякую попытку выхода подавлять силой. Произвести необходимые приготовления, чтобы Москва и ее окрестности с помощью огромных сооружений были затоплены водой. Там, где сейчас Москва, должно возникнуть огромное озеро, которое навсегда скроет от цивилизованного мира столицу русского народа…»[37]

Сталиналлее представляется Андрею позвоночником нового Берлина. Пройдет время, и от позвоночника начнут расти ребра — другие улицы. Зазеленеют опять парки и бульвары. Возникнет большой красивый город, наверняка лучше прежнего. Но сколько понадобится для этого десятилетий?

Военные раны тяжелы, но излечимы, они постепенно затягиваются. Но есть другая рана — послевоенная. «Зональная граница» проходит зигзагом через весь Берлин с севера на юг, раскалывая город надвое.

На Потсдамской конференции бывший рейх разделили на четыре оккупационные зоны и Берлин разделили так же. Разделили временно, только на срок, необходимый для завершения денацификации и демократизации. Но довольно скоро корыстные расчеты западных держав возобладали над понятием долга и чести. Они грубо нарушили важнейшие статьи Потсдамского соглашения — раскололи Германию и расчленили Берлин так, что стало невозможным воссоединение. Во всяком случае, в скором времени.

В этой, восточной половине бывшей Германии все делается по букве и духу Потсдама: преданы суду фашистские и военные преступники, у них отобраны банки и концерны, земельные угодья и заводы. Все это перешло в собственность трудового народа. Два года назад правительство ГДР приняло первый пятилетний план по восстановлению и развитию страны. Здесь появляется на свет новая Германия, страна уходит все дальше от Германии фашистской, империалистической, ненавистной большинству европейцев.

А в той, западной половине грубо нарушается Потсдамское соглашение: многие тысячи уцелевших фашистов, среди них подчас довольно крупные заправилы НСДАП[38], сняли свои униформы, облачились в пиджаки и как ни в чем не бывало принялись за иные «гешефты». Оживились крупные промышленники, помогавшие Гитлеру захватить власть и предоставившие ему миллионы на подавление народа и подготовку войны. Опять, как прежде, все продается и покупается: труд, творчество, тело, мысли, совесть…

Бугров вышел на одной из центральных станций S-бана и стал пробираться по разрушенным улицам поближе к Унтер-ден-Линден. Хоть город и нещадно измолочен войной, но все же Унтер-ден-Линден остался его главным парадным проспектом. В конце улицы, побитые осколками, стоят Бранденбургские ворота. А сразу за ними, чуть правее, — фашистский рейхстаг.

В сорок пятом Бугров пробирался к нему не с этой, а с обратной, западной стороны, от Ландверканала, так что Унтер-ден-Линден видеть не мог. Знаменитые липы, давшие название проспекту, были к тому времени вырублены по приказу Гитлера, чтобы затруднить бомбежку центральной части города. Там находилось «подземное логово» фюрера, а он, как все диктаторы, в душе был трус и болезненно дорожил своей жизнью.

О рейхстаге ротный Бугров знал тогда едва-едва. Только то, пожалуй, что в февральскую ночь 1933 года фашисты подожгли это громадное здание, чтобы свалить преступление на компартию и таким образом оклеветать ее. Но это им не удалось: Георгий Димитров на знаменитом судебном процессе в Лейпциге разоблачил истинных поджигателей и пригвоздил шайку Гитлера к позорному столбу.

В институте Бугров узнал о событиях 1933 года побольше. В документах, найденных после войны в архивах НСДАП, четко просматривался сценарий поджога, организованного Гитлером, Геббельсом и Герингом, и то, как они позже устраняли рядовых участников и свидетелей преступления. И другое понял Бугров: гитлеровцам все же удалось начать тотальную кампанию репрессий против коммунистов и антифашистов. Были зверски убиты самые активные борцы, тысячи брошены в тюрьмы и концлагеря. Истреблялись не только коммунисты, социалисты, либералы; но подчас и аполитичные интеллигенты — их, интеллигентных, даровитых немцев, Гитлер ненавидел патологически. Об этом он не раз заявлял с циничной откровенностью.

Знаменательно, что война, развязанная фашистами, окончилась именно у рейхстага, там, где факел поджигателя и убийцы возвестил ее начало сперва против германского народа, а потом и против всего человечества.

Это… Унтер-ден-Линден?

Бугров оторопел: расчищенная широкая просека среди руин, в середине — два ряда невысоких слабеньких деревьев — посадки лип на месте вековых знаменитых Linden, загубленных Гитлером…

Как непохоже это на репродукцию Унтер-ден-Линден, что видел Бугров в довоенных буклетах и альбомах! Куда подевались роскошные здания, что высились горделиво по обеим сторонам проспекта — университет Гумбольдта, Опера, музеи, театры, храмы? Только бесформенные остовы и груды обломков…

Низкорослая аллейка уходит к западу и, сужаясь, указывает, словно зеленая стрела, на Бранденбургские ворота, достопамятный символ Берлина. Не узнать их невозможно, хотя они тоже здорово покалечены и еще не восстановлены.

Создатели Бранденбургских ворот архитектор Карл Готхард Лангханс и скульптор Готфрид Шадов мечтали возвести «Врата мира». В колесницу, запряженную четверкой коней, они посадили улыбчивую богиню, увенчанную лаврами мудрости. Но как часто бывало в германской истории, высокие замыслы создателей не помешали низменным расчетам разрушителей. В грохоте военных маршей прошли через «Врата мира» пикоголовые полки кайзера Вильгельма — грянула первая мировая война. Спустя четверть века через Бранденбургские ворота прогрохотали факельщики Гитлера — началась вторая мировая.

И вот чем все это завершилось! Парадная, роскошная Унтер-ден-Линден разрушена. Сами триумфальные ворота выглядят до жалости убого: глориетта с лепными символами разбита вдребезги, колонны искромсаны осколками, от квадриги осталась одна безголовая двуногая лошадь. А улыбчивая богиня-мироносица, увенчанная лаврами мудрости, разлетелась от прямого попадания снаряда…

На левой стороне Унтер-ден-Линден заканчивается ремонт здания советского посольства. Над его фронтоном полощется красный флаг.

Когда-то на этом месте находилось скромное Временное представительство молодой Советской России. Здесь в ноябре 1918 года выступал Карл Либкнехт. Он пришел вскоре после освобождения из тюрьмы, во главе колонны демонстрантов. Либкнехт призывал немцев не теряя времени взять власть в свои руки и создать Германскую советскую республику. Берлинцы восторженно аплодировали, размахивали красными флагами и кричали «ура!». Больше всех, наверное, ликовала в толпе энтузиастов молодая учительница Катрин Райнер.

Жива ли она еще? Если жива и здесь, в Берлине, Андрей разыщет ее. Вот будет встреча!

Тогда революция была предана. Карла и Розу убили. Это произошло в Тиргартене — там, за Бранденбургскими воротами, немного левее. Карла подло и трусливо застрелили в темной аллее, а Розу — хрупкую, слабую — забили насмерть. Голову умнейшей женщины Германии размозжили тяжелыми прикладами карабинов, обезображенное тело сбросили в канал… В тот самый Ландверканал, который форсировал штурмовой отряд Бугрова, когда они пробивались к рейхстагу.

Фашисты били прямой наводкой. Убитые падали с понтонов в воду…

Карл, Роза и семнадцать солдат из роты Бугрова погибли рядом, в борьбе против общих врагов. И он там мог расстаться с жизнью.

А все-таки в последнем бою враг безоговорочно капитулировал! Красный флаг вознесся над рейхстагом, над Берлином, над всей Германией!

Бугров остановился перед Бранденбургскими воротами и долго всматривался со странным чувством. Он видел их впервые, но вместе с тем они были ему так знакомы, так накрепко увязаны с его судьбой!

Знакомый Бугрову капитан рассказывал в сорок пятом году в госпитале, что он едва не взорвал Бранденбургские врата. Фашисты замуровали их понизу кирпичом, чтобы затруднить подход советских солдат к рейхстагу. Капитан заложил под стенку сколько требовалось взрывчатки, подвел бикфордов шнур, только собрался повернуть рукоятку, чтоб дать искру, как вдруг объявляется какой-то незнакомый политработник:

— Ты что, капитан, обалдел напоследок?

— А что? Надо ж проход пехоте пробить.

— Тактический смысл есть. А что будет потом, когда война кончится? Сто лет будут говорить, что мы, русские, варвары. Не пощадили знаменитое архитектурное сооружение.

— Да и пес с ними! — ответил капитан. — Сколько они у нас взорвали? И без всякой военной необходимости.

О всех преступлениях гитлеровцев капитан в то время не знал, но ему приходилось читать в газетах, что взорваны киевские и новгородские древности, превращен в руины Петродворец со всеми его фонтанами, разрушены десятки других дворцов и русских храмов. В Святогорском монастыре была заминирована могила Пушкина, а в Ясной Поляне, в усадьбе Льва Толстого «чистопородные культуртрегеры» устроили конюшню.

Да, капитан не повернул тогда ручку ротора, не взорвал Бранденбургские ворота. А сделай он это, не было бы их теперь…

Рейхстаг огорожен высоким забором. Бугров усмехнулся: «И сегодня к тебе, проклятому, не так просто подобраться!» Пошел вдоль забора, надеясь найти если не проход, то пролом?

Наконец-то дырка в заборе! Тропинка через бурьян, а за ним виден он — сундук Кащея. И похож и не похож на тот, оставшийся в памяти. Сволокли разбитый обгорелый каркас купола, посеченные осколками статуи германских завоевателей тоже убрали. Заложенные кирпичом окна размуровали и вставили в рамы стекла. Тускло желтеют новые высоченные двери вместо черневших пробоин, сделанных прямой наводкой из пушек.

Там, где перед рейхстагом было все вздыблено, перекопано, замотано колючей проволокой, теперь ровная большая площадь, замощенная брусчаткой. Людей на ней не видно. Ничто не мешает пройти по тому «азимуту», по которому он бежал впереди своей роты к ступеням рейхстага.

Определить точно невозможно, однако каким-то шестым чувством он угадывает ее — ту невидимую роковую линию. Медленно идет по ней к месту, где упал, где лопнуло над ним небо…

Остановился, прислушался: вот-вот очнется мертвый рейхстаг, грохнет из всех своих стволов. Захлещет опять железный градобой…

Подошел к широким ступеням, к громадным колоннам. Здесь он упал.

На сером камне нет никакого следа. Нет даже чуть заметных очертаний от высохшей кровавой лужицы. Смыли солдатскую кровь осенние дожди, замели зимние ветры…

И на каменных колоннах нет солдатских росписей. Тех великих и наивных «автографов» советских солдат, начертанных в счастливом хмелю победы — углем и мелом, мазутом и дегтем, трофейной краской и собственной кровью из ран!

Обессиленный, побрел Бугров прочь от рейхстага. Тяжело на душе. Больно…

А стоит ли так убиваться, солдат? Ты ведь слышал еще в Москве, что нет тех надписей на колоннах рейхстага. Их поспешили стереть, едва появилась возможность. И не уцелевшие немецкие фашисты, а бывшие «союзники» тщательно соскоблили все скребками, зацементировали, замазали серой краской.

Неужели они полагают, что так просто исказить историю? Взять лишь да соскоблить великие скрижали, замазать их серой краской? Чудаки! Жива память европейских народов, и они никогда не забудут освободителей.

Вот он — мемориал! Достойный памятник всем, кто погиб в Берлине в последние дни и часы войны. Его построили советские архитекторы и скульпторы из самых прочных материалов — гранита, мрамора, нержавеющей стали и бронзы. По обеим сторонам величественного монумента замерли «тридцатьчетверки» — те самые, что первыми ворвались в Берлин. А над гранитными блоками и ступенями, выше бронзовых светильников и слов признания, написанных золотыми буквами, возвышается фигура советского воина-пехотинца. Он в стальной каске и защитной плащ-палатке, в бессменных кирзачах и с винтовкой за плечами — он, как те семнадцать солдат Бугрова, что лежат здесь, под гранитными плитами.

На обратном пути Бугров заметил многое из того, что проглядел, когда спешил к Бранденбургским воротам.

Мимо молодых посадок по обеим сторонам движутся автомобили, в основном советские — новые грузовики ЗИС и ГАЗ, серые «Победы», отслужившие свое военные машины. Они переданы ГДР безвозмездно или за пустяковую цену.

В автопотоке попадаются и машины сгинувшего рейха — изношенные «бмв», «пух», «порше», а иногда и трехколесные грузовички с мотором, работающим на деревянных чурках. Они появились, когда с бензином в рейхе стало совсем «кпар»[39].

Однако в тысячу раз интереснее машин люди, шагающие навстречу Бугрову. Он пристально вглядывается в каждое мужское лицо, пытаясь определить самое главное: кто из них в не столь отдаленном прошлом считал Бугрова смертельным врагом, а кто ждал его, как освободителя.

Определить это в течение нескольких секунд очень трудно. По улицам идут обычные, обремененные заботами, дорожащие временем горожане. Ни в ком не обнаруживается даже малейшего намека на то, что этот человек мог вопить до посинения «Хайль Гитлер!». А ведь есть, наверно, такие. Не все бывшие фашисты перебежали в западные оккупационные зоны. Иные остались здесь, в новом государстве.

Бугрову привиделось вдруг, как откуда-то из боковых переулков — под углом к пестрому потоку автомашин — поперли серые от пыли «тридцатьчетверки». Они скрежетали гусеницами на поворотах и поводили стальными хоботами, выискивая цель. А на тротуарах, по которым продолжали идти сегодняшние деловые берлинцы с портфелями и сумками, появились вдруг давно убитые солдаты вермахта в грязных голубоватых кителях. Они лежат скрюченные, в лужицах крови, с восковыми неподвижными лицами…

Бугров сердито встряхнул головой — призраки улетучились, он с облегчением вздохнул.

Унтер-ден-Линден кончается. За каналом влево видны полуразрушенные каркасы дворцовых зданий — это знаменитые музеи Берлина. Перед штурмом «Музейный остров» был обозначен на картах как существующий, а на самом деле он уже тогда был искалечен — поработали англо-американские летчики.

Перешел по бывшему Дворцовому мосту через рукав Шпрее. Справа, на месте дворца Гогенцоллернов, виднелась бесформенная груда с остатками стен, а левее и дальше высился покалеченный берлинский собор, похожий колоннами и ступенями на рейхстаг.

Между собором и дворцом находился прежде Люстгартен, столько раз фигурировавший в рассказах Мышки-Катеринушки. Там выступали с речами известные всей Германии революционеры. В 1918 году перед огромной толпой Карл Либкнехт произнес свою знаменитую речь, которая оказалась пророческой — о том, что в Германии, как и в России, будет установлена Советская власть.

Внезапным порывом на Андрея набросился влажный упругий ветер. Он примчался с севера, с моря, где Киль и Гамбург, и откуда пришли сюда, на Дворцовую площадь, «красные матросы». Ветер хотел напомнить Андрею далекий школьный день с тополиным пухом и цокотом подков по булыжной мостовой, когда им, таганским пацанам, Мышка-Катеринушка показала вороненый браунинг как вещественное доказательство ноябрьской революции в Германии. Как символ продолжения Всемирной революции, начатой Октябрем.

— Я помню, — сказал Бугров соленому ветру. — Это со мной до конца жизни…

ГЛАВА II

Прибывшему в Берлин корреспонденту полагалось представиться и аккредитоваться. В диппредставительстве Бугров вместе со своим предшественником побывали в тот же день, а в Советскую Контрольную Комиссию ему предложили явиться назавтра: начальник Политуправления генерал Калашников чрезвычайно занят, его помощник назначил время и просил не опаздывать.

Опоздать мудрено: красивый трехэтажный особняк СКК стоит в нескольких минутах ходьбы от корпункта. Высокие медноствольные сосны, железная ограда, строгие часовые у ворот, дежурный КПП возле шлагбаума, перегородившего улицу…

Председатель СКК — Василий Иванович Чуйков. Он командовал под Сталинградом прославленной 8-й гвардейской армией и вместе с нею пришел в Берлин. Здесь он сыграл заметную роль не только в последних боях за рейхсканцелярию, но и момент капитуляции рейха. Фронтовиков Василий Иванович уважает, но журналистов, говорят, недолюбливает: с тех пор будто бы, как некий незадачливый «борзописец» исказил в своих репортажах картину великой битвы на Волге.

Сейчас Чуйкова нет, уехал в Москву. Но все равно Бугрову немного боязно. Вестибюль обставлен строго и торжественно. Широкая лестница, ведущая на второй этаж, покрыта пурпурной дорожкой. Сам визитер облачен в новый, не надеванный еще, темный костюм, сшитый на подъемные у хорошего портного, и белую нейлоновую рубашку. В этом наряде Андрей чувствует себя непривычно и неуверенно, галстук душит, остроносые модные полуботинки жмут. В офицерской гимнастерке и сапогах он бы чувствовал себя здесь, в СКК, совсем по-другому.

Поправил еще раз галстук перед зеркалом, одернул пиджак, стал подниматься по пурпурной лестнице между бронзовых бра. И вдруг! Что это?! Сверху навстречу ему бежит… Гошка Поздняков!

Разумеется, Андрей знал, что Гошка работает в аппарате СКК, и вовсе не исключал встречи с ним. Но не в первый же день! Не в самую же торжественную и ответственную минуту!

Гошке помогла инерция. Он проскочил мимо Андрея как ни в чем не бывало, словно мимо неодушевленного предмета. Андрею было труднее: он шел вверх, инерция была против него. Он замер в неловкой позе. Потом уж блеснула идиотская идея: вдарить бы правой снизу в челюсть!

Что произошло бы потом! Завертелся бы Поздняков по пурпуровым ступенькам, а едва аккредитованного корреспондента тут же отправили бы обратно в Москву…

Отдышался немного, вошел в приемную.

Помощник Калашникова, молодой капитан, писал какую-то спешную бумагу. На вошедшего он почти не обратил внимания. У генерала в кабинете — очень кстати — задержался один из советников. Так что времени у Андрея оказалось достаточно, чтобы прийти в себя. Но мысли и чувства были прикованы к Гошке, ко всему, что связано с ним.

…Как больная собака нужную траву, нашел тогда студент Бугров спасительное лекарство: с яростной одержимостью взялся за дипломную работу. В то время как однокурсники еще прикидывали возможную тему дипломной, он ушел в нее с головой. До проблемы, которая его увлекла, серьезные историки пока не добрались: два немецких государства недавно лишь появились на карте Европы, сравнивать их развитие не торопились, осторожничали. А дипломник Бугров ринулся в открытое неведомое море, без страха писал о принципиальных различиях в развитии ГДР и ФРГ, пытался даже рассуждать о возможных исторических последствиях этого для всей Европы.

О дерзком студенте заговорили в деканате, реферат Бугрова, кроме руководителя диплома и оппонентов, прочитали другие профессора. Потребовал для ознакомления нашумевший бугровский опус и сам «папа Юра» — директор института Юрий Павлович Францев, академик, крупный социолог, автор нескольких монографий. Пригласил Бугрова к себе в кабинет для серьезного разговора. С любопытством разглядывал дипломанта большими навыкате бирюзовыми глазами, бесцеремонно расспрашивал сипловатым от многих выступлений голосом, нащупывал у выпускника слабые места. А потом уверенно изрек:

— Не зря сидели на лекциях и в библиотеках. Знаний набрали изрядно. Но главное, можете самостоятельно мыслить. Это ценно. И пишете хорошо: ясно, просто, убедительно. Предлагаю вам пойти в аспирантуру.

— Я подумаю, — ответил Бугров. — Для меня это неожиданно.

— Подумать надо.

Ему завидовали, кто-то уже посчитал Бугрова пролазой, а он взял да и отказался. Сказал директору откровенно, как на духу, что мечтает о работе в ГДР:

— Хотел бы посмотреть, как идут дела у немецких товарищей.

Бирюзовые глаза потеплели:

— Как представитель своего поколения? Понимаю. Рад, что не ошибся в вас.

На заседании распределительной комиссии академик Францев порекомендовал направить Бугрова на работу в одну из центральных газет. Потом позвонил главному редактору, замолвил словечко за серьезного и способного парня, сказал, наверное, о его желании поехать в Берлин. А без того не скоро выбрался бы Андрей Бугров «на оперативный простор».

Везло ему все-таки на хороших людей.

Анечка так и не закончила институт. Вскоре после свадьбы молодые уехали сюда, в Берлин. Так что сегодняшняя внезапная встреча на лестнице наверняка не последняя. Надо брать себя в руки, Бугров, мобилизовать всю выдержку.

С Анечкой он тоже может случайно повстречаться где-нибудь около посольства. Держаться с ней следует корректно и любезно — ни в коем случае не изображать из себя обиженного. Поздороваться, раскланяться, спросить, как она поживает.

Нет, нет! Вот этого как раз не нужно делать! Нельзя ей такой вопрос задавать! Она еще подумает… Да и что может ответить?

А вообще он обязан знать, как ей живется. В этом смысле Опанас Танцюра прав: Бугров продолжает нести ответственность за судьбу Анечки. Доля его вины есть в том, что они расстались. Сколько бы лет ни прошло, как долго они оба ни проживут на свете, он всегда будет связан с Анечкой узами памяти и совести.

Невеселые мысли оборвал голос дежурного капитана:

— Проходите, товарищ Бугров, генерал ожидает вас.

Начальник Политуправления встретил нового корреспондента приветливо, поздоровался за руку, заговорил просто и сердечно:

— Не работали еще за границей, Андрей Иванович?

— Нет… Не приходилось…

Калашников пытливо взглянул на журналиста.

— Но воевали, слышал, здесь, в Берлине? И получили ранение?

— Да.

— Тяжелое?

— В грудь навылет.

— А теперь как себя чувствуете?

— Хорошо.

— Тогда придется еще маленько повоевать, Андрей Иванович. Борьба продолжается. В иных, разумеется, формах, иными методами. Солдат у вас теперь в подчинении не будет. Сами себе будете и командир, и все воинство. На первых порах, возможно, придется трудновато. Но воевать тоже небось не сразу научились?

— Не сразу, товарищ генерал.

— Вот видите. Так что не робейте. Каждый день упорно учитесь — изучайте страну пребывания, копите знания, оттачивайте перо. И никогда не забывайте, что вы на переднем крае. Немецкая рабоче-крестьянская республика находится в положении исключительно тяжелом. Она слаба и политически, и экономически. А врагов у нее множество — явных и скрытых.

— Понимаю, товарищ генерал.

— У вас, наверное, возникнет много вопросов. Не стесняйтесь, приходите, спрашивайте. Если дело потребует — обращайтесь прямо ко мне.

— Спасибо, товарищ генерал.

Прощаясь, Калашников протянул Андрею руку. Тот пожал ее с признательностью, с чувством теплоты.

Вниз по пурпурной дорожке Бугров сбежал, не чуя под собой ног. Дежурному офицеру у дверей улыбнулся словно старому однополчанину. Солнце на улице охватило теплом и светом. Свежий ветер дул во все паруса!

Бессчетные «скелеты» разрушенных домов — без этажных перекрытий, без крыш, с закопченными проломами окон. На карнизах и подоконниках растет трава. На бывшей внутренней стене, ставшей теперь наружной, — отпечатанный черный зигзаг рухнувшей лестницы. Зияющие пустоты вместо квартирных дверей, а возле них иногда — поблекшие таблички с именами исчезнувших жильцов.

Рядом с этими мертвыми домами стоят дома-половинки, четвертинки, кое-как слепленные одиночные квартиры и комнаты. В этих остатках домов живут люди: из форточек торчат жестяные трубы печек, их топят деревянными обломками Берлина, окна местами забиты фанерой и картоном, а то и заткнуты тряпками.

В переулке несколько разновозрастных немок строят себе жилье — одноэтажное, примитивное, неказистое. Одни выбирают из развалин целые кирпичи, другие подносят их, третьи укладывают в стену и скрепляют цементом. Работают неторопливо, но старательно: по-немецки.

Андрей уже слышал, что эти женщины дали сами себе горькое прозвище — «трюммерфрау» или «кламоттенфрау»[40]. По всему Берлину их насчитывается около миллиона. Большинство из них вдовы.

Но они не похожи на прежних немецких вдов — унылых, в черной одежде, с бледными, исхудалыми, заплаканными лицами. Они не тянутся к церкви, ведя за руку своих голодных сирот, а энергично орудуют совковыми лопатами, ломами, кирками, упорно растаскивают обломки, строят временные жилища.

Простенькими платочками на головах, пропыленными телогрейками и комбинезонами они похожи на русских женщин — тоже вдовствующих, тоже работающих сейчас в разрушенных городах, на железных дорогах, на полях. Бугров их видел, он помнит их лица. Всегда будет помнить.

А вот растет большой жилой дом. Он строится быстро и, наверное, как полагается — по проекту архитектора. На лесах видны не только женщины, но и мужчины — возможно, возвращенцы из плена.

Раздался предостерегающий оклик. Человек в спецовке и в заляпанной известкой шляпе показывал энергичными жестами, чтобы прохожий остановился: из ворот выезжал задом трехтонный советский грузовик. Бугров успел заметить, что немец волочит негнущуюся в колене левую ногу. На вид калеке за тридцать. Стало быть, один из «старых знакомых».

— Простите, что здесь строится? — спросил Андрей, помогая хромцу прикрыть ворота.

— Обычный жилой дом, — ответил тот. — Впрочем, не вполне обычный. Внизу будет продуктовый магазин.

— Оживляется торговлишка помаленьку?

— Н-не очень…

— А какая у вас профессия?

— Помощник прораба Фриц Курц, — он прикоснулся рукой к полям своей окропленной известкой шляпы. На кисти правой руки не хватало двух пальцев.

«Ишь ты! — подумал Бугров. — Изрядно потрепали. Интересно бы с тобой побалакать».

— А я советский журналист. Хочу написать в свою газету про то, как вы строите новый Берлин.

— П-приятная н-неожиданность! — не сразу выговорил немец. — Могу я пригласить вас ненадолго в мою конторку? Если у вас есть время, разумеется. У меня как раз начинается обеденный перерыв.

— Охотно!

Они пошли по дощатому пружинистому настилу и поднялись на первый этаж будущего дома. Посреди кирпичной коробки стоял раскладной стол из прессованных стружек и два стула с такими же сиденьями.

— Присаживайтесь, прошу вас!

Фриц Курц полез в фанерный шкаф, где аккуратно распяленный на самодельных проволочных плечиках висел его расхожий костюм и другая шляпа, достал полотенце и мыло. Извинившись, отошел вымыть руки, сполоснуть лицо, причесаться. Потом достал из шкафа потертый довоенный саквояж. Извлек оттуда небольшой термос и пластмассовую чашку с отбитой ручкой.

— Могу предложить вам чашку кофе. К сожалению, не настоящий — суррогат.

Бугров отказался, догадавшись, что два тонких ломтика хлеба с маргарином, извлеченные из саквояжа, и подслащенная темно-бурая жидкость в термосе составляют весь обед немца.

— Позвольте задать вам нескромный вопрос, — промолвил Курц, приступая по-немецки сначала к кофе. — Вам, так сказать, пришлось… принять участие?

— Пришлось.

— И вы, простите, были… ранены?

— Четыре раза. А у вас, очевидно, протез?

— Да. Моя правая нога зарыта под Сталинградом. А два пальца на левой руке я потерял здесь, при обороне Берлина: взяли, понимаете, в сорок пятом в ополчение, несмотря на инвалидность.

— Слишком плохи были дела у рейха?

Фриц Курц горестно махнул рукой и взялся за кусочки хлеба с маргарином.

— Видит бог: я не хотел воевать. Я был хороший арматурщик, прилично зарабатывал, понемногу откладывал, чтобы обзавестись семьей. Моя невеста Урзула была скромная, хозяйственная девушка из благочестивой евангелической семьи Надо вам сказать, что я евангелист. Мы, как водится у помолвленных, вместе с Урзулой проводили праздники, ходили на воскресные проповеди, в кино, на танцы. В общем, все было как у порядочных людей. Пока не пришел Гитлер.

Фриц Курц доел кусочек хлеба и взялся за второй. Ел он не жадно, но подбористо, не уронил ни единой крошки.

— Скажу вам откровенно: мы с Урзулой голосовали за Гитлера. Да. Тогда многие ошибались. Гитлер обещал потрясти богачей и улучшить жизнь маленького человека. А разве мы с Урзулой не были маленькими людьми? Именно! И еще Гитлер обещал уничтожить безработицу. Тысячи берлинцев не имели работы. Люди с хорошей профессией годами бедствовали. Мы с Урзулой очень боялись безработицы: тогда рухнули бы все наши мечты. И вы знаете, Гитлер не обманул — он уничтожил безработицу, дал крупные заказы заводам и фабрикам, начал строить длинные автострады. Все немцы трудились, все радовались. И мы с Урзулой тоже.

— И вы не понимали, что работаете на войну?

— Увы! — Фриц Курд горестно развел руками. — Для тех, кто занимался политикой, возможно, уже тогда было ясно, чем все это кончится. Но для таких, как мы с Урзулой, — нет. Мы всегда держались подальше от политики.

— Неужели вам ни разу не приходилось видеть на улицах гитлеровских головорезов? Они же горланили навесь Берлин: «Сегодня нам принадлежит Германия, завтра — весь мир!»

— Видели. Но мы с Урзулой думали, что эти свиньи дерут глотки спьяну. Нажрались пива — и бахвалятся.

— И вы ни разу не слышали, как кричали люди, которых избивали, волокли в тюремный фургон?

— Слышали. Но мы надеялись, что это скоро кончится. Так обещали нам. Говорили: скоро перебьют коммунистов, установят порядок, и настанет хорошая жизнь.

— И вы верили? — усмехнулся Бугров.

— Верили, — вздохнул Курц. — Верили.

Он вытер чистой бумажкой сухие губы:

— Началась мобилизация. Меня призвали, дали ружье, погнали на войну. Но вначале, по чести говоря, война не показалась мне страшной и неприятной. Это была Франция, которую мне давно хотелось посмотреть. Я побывал в Париже, прогулялся по Елисейским полям, заглянул на Пляс Пигаль, отослал Урзуле три гарнитура тонкого парижского белья, кружевную накидку, роскошную парфюмерию…

— Покупали или… так?

— Что вы! Я честный немец! Правда, французы делали нам большую скидку. Все этим пользовались, и я тоже. Почему же, собственно, нет? Потом нас, к сожалению, перебросили в Россию. О! Тут началась совсем иная война! Еще когда эшелон проходил через пограничные леса в Белоруссии, нас обстрелял кто-то из охотничьего ружья. Крупной дробью. Другим ничего, а мне отбило мочку уха.

— Дробью? — весело изумился Бугров. — Как по зайцу!

— Вы не думайте, что это был пустяк: я крови потерял не менее стакана.

— Представляю!

— В первый раз я тогда ругнул Гитлера. Про себя, в душе. А под Сталинградом, когда мне оторвало ногу, уже заорал во всю глотку: «Гитлер сволочь!» Правда, из-за грохота разрывов этого никто не слышал… Потом я потерял сознание, меня вместе с другими погрузили на санитарный самолет, который, как позже выяснилось, оказался последним. Нас доставили в Германию, а тысячи других раненых попали в плен. Если бы я знал, что меня ожидает в Берлине, я бы тоже предпочел плен.

— Почему?

— В Берлине ждала меня страшная новость… Урзула… — голос рассказчика пресекся. Он полез в карман за платком. — Урзула вышла замуж… за престарелого… ко-коммерсанта.

Справившись с волнением, Фриц Курц продолжал упавшим голосом:

— Через три месяца я вышел из берлинского госпиталя… На костылях… У меня не было ничего: ни крыши над головой, ни денег, ни здоровья! Кое-как доковылял впотьмах до Дворцового моста над Шпрее… Стоял, думал: не кануть ли тихо в че-е-ерную хо-олодную воду. Ни-ни-кто и не заметит…

Фриц Курц закрыл бумажным платком глаза. Андрей смотрел на плачущего немца со смешанным чувством. Отчасти ему было жаль инвалида с его горестной солдатской судьбой; но в то же время он никак не мог отделаться от назойливой мысли: «А если бы Фриц Курц вошел вместе с вермахтом в Москву? Как бы он разговаривал со мной — с побежденным Бугровым? Так ли, как сейчас я с ним? Или как «ариец», доказавший свое превосходство над «неполноценным» славянином? А может, и вовсе без особых раздумий пристрелил бы меня в соответствии с директивой Гитлера о поголовном истреблении всех москвичей?»

Взглянув на часы, немец начал собирать свой обеденный «гешир»[41]. Он почти успокоился:

— Оказалось правильно, что я остался жить. Да. Теперь самое тяжелое позади. Мне достался от дяди небольшой домишко на окраине Берлина, с огородиком, с десятком фруктовых деревьев. Развожу кроликов. Собираюсь жениться на одной вдовушке. Она не так молода и красива, но чистоплотна, экономна, разумно ведет домашнее хозяйство.

Фриц Курт аккуратно обернул бумагой и уложил в саквояж термос и пластмассовую чашечку. До конца обеденного перерыва осталось ровно пять минут.

— Вот так. Такова моя судьба… Довольно обычная для человека моего поколения… У меня еще хватит времени проводить вас.

Они начали спускаться по деревянному настилу. Немец шел впереди, ритмично и громко пристукивая протезом.

Бугров смотрел сверху на его укороченное дробью ухо и томился в догадках: «Зачем он передо мной исповедовался? Или у него, у немца, душа похожа на нашу, славянскую, — без исповеди не может?..»

Райком находился на улице, которая сравнительно мало пострадала от боев и бомбежки. Брошенное здание частного коммерческого заведения сохранило остатки презентабельности, многие стекла в фасонных окнах были целы. Около наружной лестницы, поднимавшейся к вестибюлю крутым амфитеатром, стоял единственный райкомовский автомобиль — довольно неказистый на вид, с «лысыми» покрышками, но чисто вымытый.

Пожилой, крепко сложенный человек в вельветовой куртке, стоявший у дверей, оказался охранником. Бугрову пришлось показать документы. Суровое лицо немца осветила улыбка:

— Проходите, товарищ!

Секретарь райкома сидел за столом и что-то озабоченно записывал в календарь. Не глядя на вошедшего, привычно сказал:

— Добрый день! Прошу садиться. Я скоро освобожусь.

Андрей остался стоять в дверях, разглядывая старого приятеля и думая растроганно: «Нет, не отъелся ты, геноссе Бауэр, за эти годы. И седина у тебя появилась в башке, как у меня, многогрешного…»

Зазвонил телефон, секретарь взял трубку, поднес ее к уху и только тут глянул на Бугрова.

Рука опустилась, трубка легла мимо рычага… Вернер Бауэр выбежал из-за стола, распахнул объятия и крепко притиснул Андрея к себе.

— Ты? Андрей?

— Я, Вернер! Я!

— Каким чудом?

— Никакого чуда. Приехал посмотреть, как ты тут воюешь после меня.

— Держусь пока! А ты теперь цивильный? Не офицер?

— Как сказать… Офицер запаса. И корреспондент центральной газеты.

— Молодец! Надолго к нам?

— Года на три.

— Прекрасно! Ох, как я рад!

Жадно разглядывая друг друга, приятели подошли к продавленному клеенчатому диванчику, сели, закурили.

— Ну что, Вернер? Есть рабоче-крестьянская республика? Существует?

— Существует, Андрей!

— Тротц алледем[42], как говаривал Карл Либкнехт?

— Тротц алледем! Но за нее все еще приходится драться. Каждый день, каждый час. Наше положение ты представляешь?

— В общих чертах.

— Поживешь — увидишь больше, все поймешь. Очень не нравится, видишь ли, мировому империализму то, что происходит в ГДР. Не хочет он допустить, чтобы наша республика пошла по социалистическому пути. Для этого разработан очень простой план. Восточная Германия пострадала от войны несравненно больше, чем Западная. А она и до войны была экономически слабее. Поэтому если теперь две половинки бывшей Германии разделить, порвать все естественные связи, рассечь их, как сиамских сестер, то восточная «сестра» скоро захиреет и погибнет. А на западную, более сильную «сестру», можно не жалеть средств — инъецировать миллиарды долларов в ее экономику.

— Это господам капиталистам обойдется недешево.

— Они считают, что потом все окупится. С помощью плана Маршалла они прочно засядут на Рейне, а потом постепенно приберут к своим рукам экономические ключи от всей Западной Европы.

— Они и на Восточную Европу поглядывают.

— А как же! Мечтают переиграть результаты войны. И наша республика в их замыслах стоит на первом месте. Хотят ослабить ГДР, довести ее до катастрофического положения и предъявить ультиматум: «Покорись, голодная и больная нищенка! Присоединяйся к своей сытой и здоровой западной «сестре» — или тебе капут!»

— Не преувеличиваешь, Вернер?

— Тебе врать не могу. Они делают все, чтобы подорвать наше государство. Прежде всего очень умело используют дыру в Западном Берлине. Ты ведь знаешь, проход оттуда к нам в республику почти свободный.

— Знаю и удивляюсь.

— А что можно сделать? Западники не признают наше государство. Давят нас своими оккупационными правами…

— Воевали бы так напористо!

— Наш район едва ли не самый тяжелый — пограничный с Западным Берлином. Берлин сейчас — самое уязвимое место в республике.

— Понимаю.

— Тебе, корреспонденту, надо знать все. Помнишь, что я говорил в госпитальном парке? Думал тогда, наивный человек, что Германия, согласно Потсдамскому договору, останется единой, что оккупация — дело временное. Оказалось, не так. Этот договор для империалистов — всего лишь клочок бумаги. Вопреки положениям Потсдама, они создали в Западной Германии антидемократическое реакционное государство. А Западный Берлин превратили в подрывную базу против нас. Ты слышал, как они его называют?

— «Бастионом НАТО в центре Европы»?

— А еще: «Самой дешевой атомной бомбой».

Вернер нервно затянулся сигаретой. Смугловатая кожа на лице побледнела, еще резче обтянулись скулы, под глазами, на нижних веках, заметнее стали роговые чечевички, какие бывают у людей с больными почками. Истязания в бранденбургской тюрьме не прошли даром, а лечиться было некогда.

Но характер Вернера окреп за эти годы. Он стал решительнее, держится уверенно. Он сделался как бы старше своего ровесника Андрея. Это, конечно, от большой и ответственной работы… Андрей тоже не бездельничал, но все-таки для него прошедшие годы были в основном годами ученья.

— Вы нам хорошо помогаете экономически, — сказал Вернер. — Но ваши возможности не беспредельны, а мы не хотим быть побирушками. Как только окрепнем, встанем на собственные ноги, тут же откажемся от вашей дотации. Но для этого нам понадобится по меньшей мере десять лет спокойного развития. А они, враги наши, их нам не дадут. Даже одного года не дадут.

Позвонили из ЦК. Лицо Вернера в ходе разговора еще больше посуровело и озаботилось. Ему нужно срочно ехать, возникла какая-то непредвиденная проблема.

— Вот номера моих телефонов, служебного и домашнего, — сказал он, передавая Андрею листок, вырванный из блокнота. — Звони! Обязательно встретимся на этой неделе.

Они вышли вместе. Вернер позвал своего шофера, и тот кинулся со всех ног к машине, сразу поняв, что секретарь очень торопится. Андрей на прощанье напомнил:

— Не забудь, о чем я просил тебя когда-то.

— Узнать о Катрин Райнер? Обязательно узнаю. Звони! Встретимся!

ГЛАВА III

Еще с той поры, когда в Карлсхорсте подписывался Акт о безоговорочной капитуляции, журналисты стали селиться неподалеку от «Дома, где кончилась война». Преимущественно на трех улочках: Рёмервег, Вальдоваллее и Лореляйнштрассе. Сначала в небольших уютных коттеджах жили знаменитые военные корреспонденты — Всеволод Вишневский, Борис Горбатов, Константин Симонов, Борис Полевой. Потом коттеджи заселило второе поколение, не столь известное. А прибывший недавно Андрей Бугров — представитель уже третьего.

Дуайеном[43] карлсхорстской братии негласно считается Мирон Львович Кричевский — полномочный представитель ТАСС, человек пожилой, многоопытный и сугубо осмотрительный. Свою карьеру зарубежного корреспондента он начинал вместе с Михаилом Кольцовым. Тогда журналистов, выезжавших за границу, можно было пересчитать по пальцам. Кричевский бывал в Германии еще до пресловутого «мюнхенского сговора», видел одряхлевшего Гинденбурга, слышал психозные речи Адольфа Гитлера, комментировал подписанный Молотовым и Риббентропом Пакт о ненападении. Когда кончилась война, присутствовал здесь, в Карлсхорсте, при капитуляции рейха, а потом отправился в Нюрнберг на судебный процесс над фашистскими военными преступниками.

Безволосая, похожая на увядшую дыню голова Мирона Львовича хранит великое множество фактов, каких не сыщешь ни в одном историческом архиве. Он мог бы написать десять томов потрясающих воспоминаний, которые взахлеб читали бы не только газетчики. Однако корифей пера не написал покуда ни единой мемуарной строчки и вряд ли когда-нибудь напишет.

И все же Мирон Львович не лишен тщеславия. Для того чтобы поддержать свой авторитет среди молодых коллег, он выдает иногда какой-нибудь безопасный эпизод или анекдотец, делает походя юмористическую зарисовочку из давнего или сравнительно недавнего прошлого. Это от него, Кричевского, пошла гулять байка о том, как во время подписания Акта о капитуляции разгуливал по зеленому столу в рваных кирзовых сапогах отчаянный фотоас Витька Темин. Другой анекдот Кричевского приурочен к историческим переговорам в Потсдаме. В фахверковом[44] дворце Цицилиенхоф, где проходили встречи «большой тройки», некий американский журналист воспользовался удобным моментом и беспардонно отхватил перочинным ножом щепку от кресла, на котором обычно сидел Сталин. Вернувшись к себе в Штаты, предприимчивый янки несколько раз имитировал «историческую щепочку» и продавал ее за хорошие деньги.

Раздаривая забавные байки и умело уходя от серьезных вопросов, Мирон Львович поглядывает на младших коллег с насмешливым превосходством. Словно бывалый моряк в синих наколках до ушей — на бледнокожих салажат, собравшихся в свое первое плавание. А уж о Бугрове и говорить нечего: он для Кричевского как журналист еще и не начинался.

Петро Малашенко тоже старый газетный конь, но другой породы. Мобилизованный областной газетчик, он стал вскоре одним из фронтовых корреспондентов «Красной звезды». Отступал в сорок первом вместе с пехотой и хлебнул полной мерой солдатского лиха. В сорок втором в обороне жил среди артиллеристов, ходил в разведку. Под Сталинградом был тяжело ранен. В сорок четвертом наступал с танкистами Ротмистрова. А кроме того, плавал на торпедных катерах в северных морях, летал на бомбардировщиках, ходил в глубокий конный рейд с партизанами.

Похоже, что сам Петро не пускал в ход ничего, креме карандаша, но в него садили из всех видов оружия. Малашенко продырявлен пулями и осколками и даже пропорот штыком. Ходит он с палочкой, припадая на правую ногу, а на спине лунка, словно от удара топором.

Есть и другие раны: пока кочевал Петро по фронтам и госпиталям, погибла вся его родня. Жену сожгли живьем, заперев в школе, где она работала учительницей.

Своим путем пришел в журналистику Володя Амочкин. Еще продолжались бои в Берлине, когда молодой комвзвода связи получил неожиданное задание: найти в развалинах города подходящую типографию и немца-наборщика, чтобы напечатать листовки для успокоения немецкого населения. Выбор начальства пал на Амочкина исключительно потому, что однажды, еще когда воевали на Смоленщине, написал он в армейскую газету заметку в десять строчек. С тех пор Володя считался в полку патентованным журналистом.

Типография, которую посчастливилось найти Амочкину, оказалась пригодной не только для того, чтобы набрать листовку, но и выпускать на немецком языке большую ежедневную газету. Ее и стали выпускать вскоре — это была знаменитая «Теглихе рундшау», сыгравшая роль в организации немецкого населения, в мобилизации его на преодоление военной разрухи.

Оставленный при этой газете лейтенант Амочкин, проявив энергию, находчивость и редкую одаренность, быстро превратился в заправского журналиста. Его отправили в Москву доучиваться, и вот год назад Владимир Амочкин вернулся в Берлин полноправным собкором центральной газеты.

Казалось, с ним бы и подружиться Бугрову: много схожего в их судьбе, они одногодки, оба москвичи, но дружба почему-то не задалась. У нее, как у любви, свои законы. Не сцепились некие шестеренки — получилось только приятельство.

Пятый в их карлсхорстской компании — Акимушка Сбитнев. Благодушный толстяк, вульгарный эпикуреец, немного наивный, но всегда искренний и неподкупный. С ним у Бугрова отношения сложились приятные, но поверхностные. Позднее понял Андрей, что благодушие и эпикурейство служили Акимушке чем-то вроде защитного маскхалата. Тогда дружба их стала крепнуть.

«Вотчина» у корреспондентов одна, служебные задачи в принципе те же, но всяк имеет свою тему или «любимого конька», на котором охотнее и чаще выезжает.

Старик Кричевский предпочитает заниматься комментированием главных политических событий. У него давние личные связи с начальством в представительстве и в СКК, он хорошо информирован. Опусы Кричевского суховаты, но «установочны»: ошибок в них не бывает. Поэтому Кричевского любят читать штатные пропагандисты и агитаторы, он надежный лоцман для их регулярных докладов и политбесед.

Петро Малашенко в своей армейской газете чаще других пишет о недавней войне и о военных, находящихся теперь, в мирное время, за рубежом — в бывшем рейхе, а ныне республике немецких рабочих и крестьян. Очерки у Петра Гаврилыча получаются серьезные и добротные, они трогают Бугрова раздумчивой интонацией, порой несколько горьковатой.

Акимушка Сбитнев специализируется на препарации буржуазного строя, используя для этого Западный Берлин. Попутно разоблачает аферистов и спекулянтов, которые подрывают экономические устои ГДР. Перо у толстяка на редкость легкое, глаз острый, читать его интересно.

А Бугрову еще предстоит выбрать свою главную тему. Пока же он присматривается и прислушивается к тому, что пишут и говорят более опытные коллеги, подмечает, что хорошо у этого, а что у того. Усердно изучает «страну пребывания», много читает — не только периодику, но и книги по истории Германии, документальные публикации, относящиеся к недавнему прошлому немцев. Делает выписки, завел небольшое досье. Не разобравшись в том, что происходило в Германии в последние десятилетия, нельзя понять многих явлений в сегодняшней жизни ГДР.

И все-таки у Бугрова есть преимущество перед другими журналистами — дружба с Вернером Бауэром. Она открывает такие возможности, каких нет даже у корифея Кричевского. Вернер знает очень много, с его выдвинутого на линию огня боевого КП просматривается весь напряженный фронт. И притом он ничего не скрывает от своего давнего друга.

— Некоторые ваши товарищи хотели бы, чтобы у нас немедленно все стало по-другому, — заметил он как-то Андрею.

— Ты только не думай, — отвечал Бугров, — что их точка зрения совпадает с нашей государственной политикой. Свои методы мы никому не собираемся навязывать. Ленин учил нас: есть общие закономерности в строительстве социализма, но есть и национальные особенности. В каждой стране могут быть свои формы и методы.

Вчера они опять встретились в райкоме. Чтобы не терять времени, Вернер пригласил Андрея вместе пообедать в их небольшой «кантине»[45].

— С утра выехал на цементный завод — завтракать некогда было.

Они спустились со второго этажа в подвал. Секретарь сел за один столик со своим шофером Хансом и пожилой машинисткой. Ели постный гороховый суп и картофельное пюре, подмазанное маргарином.

— Разносолов не держим, — пошутил Вернер. — Но в общем жить можно. Год назад и этого не было.

— Лиха беда начало, — ответил Андрей. — Знавали мы еще и не такие времена.

— Мы бы получше жили, — заметил шофер, как бы оправдываясь — если бы не дыра в Западный Берлин.

— И «тяжелая» марка, — добавила машинистка. Ее усталое лицо сморщилось в гримасе.

Общую картину Андрей уже представляет себе. В Западный Берлин из ФРГ тянутся транспортные линии: железнодорожная, шоссейная и воздушная. А стокилометровая «демаркационная линия» между гэдээровской столицей и Западным Берлином только номинальная, условная. Через десятки пропускных пунктов ежедневно проходит туда и сюда минимум полмиллиона немцев, в субботу и воскресенье целый миллион. Вместе с этой огромной массой людей текут в обе стороны миллиарды восточных и западных марок, совершается гигантская, неудержимая и нескончаемая товаро-валютная махинация. Она наносит молодой республике колоссальный ущерб.

— Спекулянтов и валютчиков развелось множество, — промолвил Вернер, отодвигая пустую тарелку. — Но профессионалы, те, кто наживает огромные деньги, составляют только часть потока. А большинство — обыкновенные обыватели, «гренцгенгеры»[46].

— И вы не можете воспрепятствовать этому?

— Пока не можем. Мы предельно бедны. Американцы отчисляют Западной Германии миллиарды долларов. Не меньше трети из этой суммы попадает в Западный Берлин. Кроме того, туда завезены горы залежавшихся за войну американских товаров. Купить их можно только на западную марку. А у нас продуктов питания не хватает, с одеждой и обувью дело обстоит еще хуже. Поэтому западная марка имеет большую покупательную силу, ее зовут «тяжелой». Теперь на черном рынке она идет уже за три наших восточных.

— За три с четвертью, — хмуро уточнила машинистка.

— Но это все сделано искусственно. Продукты питания у нас дешевле, чем там, на Западе, — продолжал Вернер. — Этим пользуются спекулянты. Возьмем для примера маргарин, который у нас дешевле вдвое, и нейлоновые кофточки, которых у нас вообще нет. Некий западный спекулянт покупает десять кофточек, садится на S-бан и приезжает в Восточный Берлин. Здесь он продает свой товар на восточные марки втрое дороже, чем покупал. На наши деньги он покупает здесь ящик маргарина. Везет его туда. Там продает вдвое дороже на западные марки. И на вырученные деньги покупает уже не десять, а шестьдесят кофточек.

— Ого! При такой механике можно быстро стать миллионером.

— Можно, только не все становятся. Между крупными «шиберами»[47] идет свирепая грызня. Конкурентов устраняют чикагскими методами. Самым нахальным воротилам и опасным уголовникам мы спуску не даем. Однако справиться со всеми нам не под силу. Не совладать пока и с огромной массой людей, поддерживающих «механизм двух марок» мелкими повседневными махинациями и просто необходимыми покупками. Это стихия. С ней можно совладать только при полной изоляции Западного Берлина.

— У вас в ГДР не хватает рабочих рук, — сказал Бугров, — и в то же время тысячи «гренцгенгеров» ходят в Западный Берлин и там работают на частника. Одна западная газета писала, что таких около ста тысяч. Неужели так много?

— Близко к этому, — неохотно ответил Вернер.

— Шкурники! — прорвало вдруг шофера Ханса. — Они воображают, что умнее нас, а на самом деле просто подонки!

Он начал рассказывать про своего дядюшку Карла Шустера. Чувствовалось, что у молодого парня накипела злость против родственника, которого, впрочем, он таковым уже не считал.

Вот он поднимается утром, «гренцгенгер» Карл Шустер. Натягивает на жирную задницу полосатые брюки, на раздутое брюхо рябой пиджак «сако». На ноги напяливает «дерьмодавы» — американские бутсы на толстой подметке. Все это куплено в Дрюбене. Но кофе пьет гэдээровское, масло, хлеб, сахар тоже здешние.

На работу Шустер едет городской электричкой и, понятно, по сезонному билету, купленному здесь, в ГДР, на восточные марки — это же в пять раз дешевле, чем там. В портфеле припасены сандвичи с колбасой и три бутылки пива, также купленные в ГДР. Когда Шустер в обеденный перерыв выпьет пиво, то пустые бутылки он сдаст там, в Западном Берлине. За три пустые бутылки получит «тяжелые» марки, на которые в ГДР можно купить три бутылки с пивом. Получается, что пустые бутылки наполняются пивом сами собой, только от перемещения «дядюшки» из одной половины Берлина в другую.

Когда электричка трогается, «гренцгенгер» видит в окно новую школу, в которую пошли его дети, и новую поликлинику, где лечится его хворая жена. Разумеется, бесплатно. Это хорошо, это то, что Шустеру в ГДР нравится. И он вообще не против социализма: ничего дурного в социализме для трудового человека нет. Но только пусть строят его другие, а ему, Шустеру, этим заниматься некогда: ему ж надо зашибать «тяжелые» марки!

— Заставить его работать у себя дома никак нельзя. Это насилие! Нарушение принципа демократии!

— Он еще и демагог, ваш дядюшка? — усмехнулся Бугров.

— Поискать такого! На каждом шагу вспоминает о своих правах. Если ему чего недодали, орет громче всех. Но когда дело доходит до его гражданских обязанностей — сразу на глазах линяет и — нет его!

Немецкий филистер знаком Бугрову по классической литературе. У Генриха Гейне он выведен в домашнем халате, в ночном колпаке, с фаянсовым горшком под кроватью. У Генриха Манна «верноподданный» Диттер уже иной — нахал с нафабренными усами, невежественный и предприимчивый, трусливый и агрессивный. А этот Шустер — новый, послевоенный типаж филистера: хитрый лодырь и демагог, использующий социальные завоевания, к которым он не причастен, за которые никогда не боролся. Он громче всех требует для себя лучшего куска от бедного еще государства, а сам государству не только не полезен, но даже вреден. При всей внешней модернизации нынешний филистер все такой же — заклятый враг нового и свежего, липкая грязь на ногах тех, кто шагает в будущее.

Жаль, что нельзя изобразить этого Шустера в хлестком газетном фельетоне. Про «гренцгенгеров» вообще нельзя писать, завотдела Балоболичев само это слово вычеркивает с остервенением.

Общение с дипломатами и экономистами — дело чрезвычайно полезное для журналиста, особенно начинающего. Они располагают большими знаниями, у них хранятся ценнейшие досье, подшивки и подборки захваченных документов рейха, уникальные немецкие книги и справочники. Работники дипломатического представительства и СКК специализируются обычно по отдельным крупным проблемам и «пашут», естественно, глубже и основательней, чем Бугров: ему одному приходится заниматься всеми проблемами. Где ж тягаться единоличнику с целым колхозом!

С другой стороны, сотрудники представительства и СКК поверх головы занятые люди. У них не то чтобы час — каждая минута на счету. Некогда им возиться с начинашками. Уж если журналисту оказано доверие, если его утвердили для самостоятельной работы за рубежом, то предполагается, что он толковый парень, хорошо ориентируется в общей международной обстановке, и особенно в отведенной ему стране. Уважающий себя собкор не станет консультироваться по пустякам и спрашивать то, что всем известно, само собой разумеется.

Однако попади собкор впросак, допусти по своей неопытности серьезную ошибку — ему не простят. В этом собкор похож на минера: ошибается только один раз.

Хворостинкин! Милая душа Семен Касьяныч! Первый человек среди дипломатов, протянувший руку помощи молодому корреспонденту! Сам догадался, сам понял, щедрая душа, какая именно помощь нужна Андрею Бугрову, чтобы поддержать его и самоуважения не лишить!

Из деревенской глухомани, из босоногих подпасков выбирался Хворостинкин в дипломаты — путем долгим и тернистым. Ему для этого понадобилось куда больше сил и природных способностей, чем, скажем, Гошке Позднякову. Поводырей и опекунов у Хворостинкина никогда не было, протекциями и привилегиями он отродясь не пользовался. Но мудрые учителя и добросовестные начальники попадались. Этого ему вполне хватило.

Касьяныч всегда с благодарностью вспоминал тех, кто ему помогал. Он и сам скор на помощь младшему, менее способному, начинающему. Этим он отличается от иных молодых дипломатов вроде Позднякова; те шли по ровной дорожке, в житейском котле не варились, настоящей цены доброте и товарищеской выручке не знают. Дипломы, свидетельствующие о высшем образовании, они обрели, но с образованием души у них слабовато — в рудиментарном, зачаточном еще состоянии у них душа.

Иные ловкачи подсмеиваются над стареющим Касьянычем, прохаживаются меж собой насчет его явно недипломатической внешности. С виду он и вправду не слишком манекенист: росточку небольшого, коренаст, руки от широких плеч свисают врастопыр. Типичный, одним словом, оратаюшко, коего легко представить себе на пашенке, в лапотках, за сохой.

Каждому новичку, прибывающему на работу в Берлин, рассказывают забавную историю про начало дипломатической карьеры Хворостинкина. Будто бы в двадцатых еще годах отправился он в одну из буржуазных стран в привычной своей деревенской одежке: в рубахе «горохами», плисовых портках и картузе. В свободное от дипслужбы время садился у ворот полпредства и наяривал на драной гармошке «Кирпичики». Но однажды взял Семен да и заиграл для разнообразия другую ходовую в народе песню — «Барыню»:

Барыня околела —

Много сахару поела!..

Из-за этого произошел будто бы первый в истории международных отношений казус с выдворением советского дипломата. В тот день, оказывается, скончалась жена одного видного промышленника, и слова «барыня околела» были квалифицированы как злостный политический выпад против страны пребывания. Семена Хворостинкина объявили persona non grata[48].

Если бы некоему художнику поручили написать портрет советского дипломата, он в качестве модели выбрал бы, возможно, Гошку Позднякова. Тот молод, красив, элегантен. А по существу, Хворостинкин как дипработник стоит много больше Позднякова. Голова у Касьяныча на редкость светлая, помнит он все прочно, соображает быстро, и нередко случается, что манекенистые ловкачи на важном совещании помалкивают, а невзрачный оратаюшко несуетно и скромно предлагает самое толковое решение.

Прямое начальство Хворостинкина и Позднякова, советник Викентий Иннокентьевич Кыртиков, имеет на этот счет свое мнение. Хворостинкина — именно за трезвый ум, инициативность и прямоту — недолюбливает, норовит при каждом случае принизить, Позднякова — за бессловесную исполнительность и обтекаемость — похваливает, отмечает в отчетах, постоянно ставит в пример всем прочим молодым специалистам.

В этом году опередив многих своих начинающих коллег, Поздняков первым получил дипломатический ранг атташе. Теперь он щеголяет в прекрасно сшитом мидовском светло-сером кителе с золотистыми звездочками и эмблемами и впрямь смотрится как плакатный рыцарь советской дипломатии.

Никому, кроме Бугрова, неведомо в Берлине, что Викентий Иннокентьевич долгое время был сослуживцем Позднякова-старшего, а на Гошкиной свадьбе сидел среди почетных гостей по правую руку от Яшки-Хлопотуна.

Советник Кыртиков руководит целым штатом образованных, сообразительных «мальчиков». Они хорошо знают сегодняшние проблемы, могут безошибочно перевести с немецкого на русский все что угодно, умеют фактически обосновать и толково написать любую справку для вышестоящего начальства. А дело Викентия Иннокентьевича — прочитать то, что ими написано, вычеркнуть или вписать два-три слова и утвердить!

Изредка — исключительно для того, чтобы поддержать свой престиж, — не утвердить. Заставить мальчиков «доработать», «довести», «дожать». Чтобы чувствовали и понимали: начальство не дремлет, оно все видит и тонко во всем разбирается.

Однако не эти несомненные деловые качества вывели Кыртикова в начальники, а нечто иное, куда более важное: умение своевременно угадывать изменение обстоятельств.

Механизм управления нижестоящими, которым пользуется Кыртиков, чрезвычайно прост, удобен и абсолютно надежен. В нем суть две пружины: бдительность и взыскательность.

Бдительность — она всегда хороша. Пользоваться ею можно неограниченно, ибо «перебдить» практически невозможно. Не было еще такого случая в практике Викентия Иннокентьевича, и он убежден: чем больше начальник бдит, тем выше ему цена.

Пружиной взыскательности, напротив, надо пользоваться осмотрительно — сообразуясь с обстановкой. Бывают случаи, когда взыскательность и строгость к подчиненному проявлять вовсе не требуется. Зачем, к примеру, проявлять оные к Георгию Позднякову? Он и без того уважает свое начальство, служит ему верой и правдой — так же, как в Москве, в управлении Якова Спиридоновича Позднякова, верно служит сынок Кыртикова. И потому он, младший сынок Вадик, тоже, естественно, пользуется «режимом наибольшего благоприятствования» у своего начальника.

Иное обращение с подчиненными, кои не проявляют должной скромности и почтения по отношению к своему непосредственному начальству. Против таких пружина взыскательности действует безотказно. В самом конце она бьет в лоб и наповал с силой парового молота. Но расправа приходит не вдруг, а, так сказать, по фазам.

Сначала подмечаются все, даже мельчайшие, недостатки и промахи с целью их накапливания и консервации до момента использования. На второй стадии они предъявляются намеченному субъекту: вот, мол, смотри и соображай, что к чему. Не лучше ли тебе притихнуть, стушеваться и верно служить своему начальнику? И уж если такое предупреждение не возымеет действия, упомянутая пружина начинает наносить систематические и всевозрастающие по силе удары: «на вид», «выговор», «строгий выговор», «выговор с последним предупреждением о возможном увольнении» и — «увольнение».

Механизм Кыртикова с двумя безотказными пружинами действует бесперебойно и осечек не дает. Не один молодой начинающий специалист вылетел из Берлина пробкой, получив вдогон соответствующую характеристику. Знай, умник, Кыртикова! До конца дней своих поминай всемогущество Викентия Иннокентьевича!

Впервые увидел Бугров грозного Кыртикова на большом совещании. Убедился, насколько точно обрисовали его внешность Петро Малашенко и Акимушка Сбитнев. Первый назвал его «замухрышкой с претензиями», второй — «фанерным Бонапартом».

Тогда же встретил Бугров и советника Паленых, прибывшего на работу в Берлин за несколько месяцев до него. По отзывам журналистов, новый советник — толковый экономист и человек с характером. Войну он окончил полковым комиссаром в танковых войсках, после фронта работал секретарем обкома в большой промышленной области, перед тем как поехать в ГДР, закончил Высшую партийную школу.

Рассказывали, что Кондрат Тимофеевич Паленых в самом конце войны получил осколочное ранение в лицо, но Андрей вначале не обратил на эти слова внимания: мало ли среди уцелевших фронтовиков так или иначе «меченных»?

Увидев, однако, советника, Бугров невольно поморщился. Это уже не метина, а страшная пожизненная маска. Целая горсть мелких осколков угодила человеку в лицо, изуродовала нос и губы, рассекла пополам левую бровь. Чудом каким-то уцелели глаза.

Хирурги сделали все, что могли: подкрепили нос танкисту кусочками его же ребра, поправили губы, зашили рубцы. Потрудилась и природа: подштопала за несколько лет дырки на лбу и на щеках, зарастила бородой подбородок и шею. Но все равно то, что получилось, похоже на маску.

А фигура у советника Паленых атлетическая, держится он молодцом, голос басистый — благородного колокольного звучания. Взошел на трибуну, заговорил, и сразу стало тихо в зале.

Обсуждался вопрос о неблагополучном положении в некоторых так называемых «акционерных предприятиях». Бугров знал уже, что это полуразрушенные и нередко полудемонтированные сбежавшими хозяевами заводы, которые достались Советскому Союзу в счет репарации по экономическим статьям Потсдамского договора. Они восстановлены и реконструированы на средства СССР с привлечением немецких рабочих. Управление предприятиями совместное: СССР и ГДР считаются равными «акционерами». На заводах трудятся немецкие рабочие, техники, инженеры, но есть и советские специалисты.

«Акционерными предприятиями» занимается теперь Кондрат Тимофеевич Паленых. В последние недели советник много ездил по стране, изучал положение на местах, беседовал с немецкими товарищами и сейчас, опираясь на факты, предлагал довольно радикальное решение: отказаться от мелких нерентабельных заводов и фабрик, сконцентрировав основные средства и технику на предприятиях крупных, ключевых, важных для нарождающейся экономики ГДР.

По тому, как страстно говорил советник, чувствовалось, что он горячо верит в жизненную силу молодой республики, в то, что ей удастся преодолеть все трудности и сложности, выйти со временем с помощью Советского Союза на прямую дорогу строительства социализма.

ГЛАВА IV

Вернер пригласил Андрея на воскресный обед, хотел познакомить с женой и сынишкой. Но накануне, в субботу, супруги поссорились, Эва взяла маленького Хейко и уехала к отцу в Западный Берлин.

— Взбрыкнула, — пояснил Вернер. — Это у нее бывает. Я тут кое-что накулинарничал сам. Надеюсь, ты не слишком большой гурман?

— Средней руки. А почему поссорились?

— Ты всмотрись в квартиру — тогда меньше придется объяснять.

— Квартира хорошая.

— Слишком хорошая. Эва дочь богача. У ее отца еще одна квартира в Западном Берлине и две виллы: одна в приморском курортном городке, другая в Баварских Альпах.

— И все это он добыл скальпелем?

— Как бы не так! Врач он неплохой, но его талант целителя куда скромней, чем талант деляги. Методы выкачивания денег из клиентов общеизвестны. Ты слышал уже анекдот про наших врачей?

— Нет еще.

— Сын одного преуспевающего врача окончил университет, стал врачом, начал помогать отцу. В первый же день он убедился, что половина постоянных пациентов отца практически здорова. Сын возмутился: «Зачем же ты, отец, морочишь им голову?» Тогда и папаша возмутился: «Молокосос! А на какие ж деньги я кормил и учил тебя?»

Андрей засмеялся:

— В Москве такого анекдота не сочинят. Образование я лечение у нас бесплатное.

— Теперь и у нас бесплатное. Но слишком мало государственных клиник и больниц. А опытные врачи бегут на Запад.

— Чтобы грабить пациентов?

— Разумеется. У нас нельзя: у нас за больных вступилось государство.

— А твоя благоверная? Она что, унаследовала от своего папаши все буржуазные понятия?

— Половину. Я с ними воюю по мере сил, но еще хватает. Потому и ссоримся с Эвой.

— Жалеешь, что женился на ней?

— Нет. У Эвы много хорошего, мы вместе боролись в подполье. Но теперь настала пора новых принципиальных размежеваний, в частности, по вопросам культуры. Мы с Эвой расходимся во взглядах на роль интеллигенции в государстве.

— В чем же суть расхождений?

— Я считаю, что интеллигенция должна служить народу. А Эва полагает, что интеллигенция не имеет перед народом и государством никаких обязанностей. Она должна быть «абсолютно свободна».

— И у нас такое было в свое время.

— На Эву плохо влияют приятели из берлинской «богемы». Она ведь у меня художница, вращается в этих сферах. А там сейчас жуткая говорильня. Среди «богемщиков» есть и враждебные нам элементы. Им наше государство очень не нравится.

— Чем?

— Прежде всего тем, что мы не выплачиваем им гонораров за вредную для нас «продукцию».

— Этого еще не хватало!

— Наша задача побить их идейно. Но когда они наглеют и выходят за рамки своего «чистого искусства», мы тоже выходим за рамки «чистой демократии»… Пиво будешь пить? Только прошу заранее прощенья: оно у нас дрянное еще, слабое.

— Ничего, мы люди не избалованные. У нас пиво не лучше.

— Зато водка у вас первоклассная.

— Сейчас установим.

Андрей пошел в коридор и извлек из плаща бутылку:

— При больных почках она полезней, чем ваше пиво.

— Уговорил. Немного выпью. Ради нашей встречи.

Вернер достал из буфета два стаканчика тонкого стекла. Чокнулись, выпили, стали закусывать.

— Как ты устроился? — спросил Вернер. — Где живешь?

— В доме бывшего полковника эсэс. Приезжай ко мне в следующее воскресенье на ответный холостяцкий ужин — увидишь. Угощу тебя русским супом из сушеных грибов.

— Приеду обязательно: никогда не ел такого супа.

Заговорили о серьезном, перескакивая с одной темы на другую. У Андрея за несколько дней, проведенных в Берлине, накопилось множество разных вопросов. Отвечая на один из них, Вернер встал, прошел в другую комнату и принес толстый лист бумаги, сложенный вчетверо.

— Помнишь, в сорок пятом, в госпитале, ты спросил меня: где была в годы войны «Германия Тельмана»? Сейчас я тебе отвечу. Это карта старой Германии в границах 1937 года. Я обозначил на ней треугольничками политические тюрьмы, а квадратиками — концлагеря. Видишь: самая густая черная сыпь вокруг больших рабочих городов — Берлина, Гамбурга, Лейпцига, Галле, вокруг промышленных городов Рура. Не десятки, а сотни политических и каторжных тюрем, концлагерей, всевозможных застенков.

— Густо…

— Прежде чем бросить свои дивизии на вас, Гитлер бросил свои бурые и черные фаланги на нас. Эсэсовцам и штурмовикам помогали полиция, суд, армия, церковь, школа. Мы упорно сражались, но силы были неравные.

— Понимаю.

— Вот где была «Германия Тельмана»! А еще в безвестных могилах. Только после этого посмел Гитлер повести немцев на Страну Советов.

— В начале борьбы у вас была немалая сила, но почему-то все-таки победили они, фашисты?

— Опыта было маловато у нас. Никто не знал еще, что такое «национал-социализм», на что он способен, какие у него приемы борьбы. Он оказался опасен не столько своим чудовищным террором, сколько социальной демагогией. Фашисты выдавали себя за друзей трудового народа.

— Кое-что можно было наблюдать уже в Италии. Там фашизм появился раньше немецкого национал-социализма.

— И все-таки свою законченную, «классическую» форму он принял в Германии. Тут оказалась для него особенно благополучная почва: махровый национализм, бесподобное немецкое филистерство, самая блудливая социал-демократия.

— Ты не все перечислил, Вернер.

— Не все. Начать надо было с ненасытных немецких концернов, которым всегда было тесно в Германии. Они тянулись к чужим землям, к дешевым рабам, к широким рынкам сбыта. Они и привели Гитлера к власти. Сам по себе он был ничтожен — крикливый демагог, уголовник в политике.

Помолчав немного, Вернер задумчиво поднял свой стаканчик:

— Я слышал, Андрей, что у вас в России не чокаются, когда пьют за погибших?

Сердце кольнула догадка:

— Я знал… Чувствовал… Ей было много лет.

— Нет, не то: Катрин Райнер убили. В сорок шестом.

— В сорок шестом?!

— Да. В школе.

— В школе?! — ошеломленно переспросил Бугров. — Ученики?

— Нет. Ученики ее очень любили.

— Кто же тогда? Кто на нее поднял руку?

— Неизвестно. Это было политическое убийство.

Андрей горестно молчал. Потом сказал:

— Я виноват! Недослал кому-то одну пулю…

Услышав, что по телефону говорит советский корреспондент, Роберт Зиверт спросил:

— Где вы живете?

— В Карлсхорсте, — ответил Бугров.

— Рядом, мы соседи. Я живу на Григоровусгассе, двенадцать. Сегодня вечером, часов в восемь, можете прийти ко мне? Вас это время устраивает?

— Конечно, устраивает!

— Ну, тогда приходите. Вместе поужинаем.

«Вот это да! — восхищенно подумал Андрей. — Соратник Тельмана! Человек, о котором при жизни рассказывают легенды!»

Он еще больше поразился, когда статс-секретарь вышел ему навстречу, чтобы открыть калитку палисадника, Бугров увидел перед собой того самого седого кряжистого старика, которого встречал уже в Карлсхорсте, удивляясь всегда его сходству с Иваном Поддубным в преклонном возрасте: круто развернутые плечи, мощная шея, седоватые волосы «ежиком». Один раз старик нес на широком плече тяжелое сырое бревно. Другой раз тащил в сумке около пуда картошки. Одет всегда был очень просто — в ковбойку с открытым воротом и вельветовые брюки. И это он — легендарный Зиверт! Человек из песни!

— Добрый вечер, геноссе! — приветливо произнес Зиверт и крепко пожал Андрею руку. Давно знакомое слово прозвучало как волнующий пароль: ведь так же Зиверт обращался к своему другу Тельману.

Старик повел его в сад, где Андрей увидел стол и скамейку, вкопанные под дощатым навесом. Все было построено недавно. Видно, сюда и пошли те бревна и доски, что носил статс-секретарь на своих широких плечах. В глиняном блюде лежали отборные спелые яблоки.

— Угощайтесь, — предложил хозяин. — Это ранние. Сейчас жена принесет пиво и закуску.

— Спасибо. Это вы сами смастерили? — Бугров показал рукой на садовую «мебель».

— Сам. Я люблю плотничать.

— Но ведь вы каменщик?

— Потомственный! И отец был каменщик, и дед. Ремесло свое я оставил только из-за революции. Впрочем, в Бухенвальде опять пришлось иметь дело с камнем: мостил дороги, работал в каменоломне, тесал.

— И теперь вы имеете прямое отношение к вашему потомственному ремеслу. Ведь статс-секретарь министерства строительства — это, можно сказать, Старшина Цеха каменщиков.

Старик поморщился — комплиментов явно не любил.

— Мне Вернер Бауэр сказал, что вы хотите написать очерк о том, как мы боролись?

— Да. И если можно, о вашей дружбе с Эрнстом Тельманом.

— Почему же нельзя? Я обязан рассказать о Тэдди. Не так уж много его близких товарищей осталось в живых. Только закусим вначале. Моя хлопотунья несет что-то. Спасибо, Марта, ты поставь поднос и ступай: у нас важное дело.

Зиверт налил пиво в стаканы, пододвинул гостю розетку с овощным салатом и тарелку с картошкой.

— Пей пиво, геноссе. Закусывай…

Обдумывая, с чего начать, старый коммунист не заметил, как перешел на «ты».

— С Тельманом мы подружились самым обыкновенным образом. Он был портовый рабочий, я каменщик. Вместе дрались — не в переносном, а в прямом смысле. Тогда ведь нам частенько приходилось сталкиваться на улице с разной сволочью. Потому наращивание бицепсов, физическую закалку считали обязательным партийным делом, а хилость рассматривали как разоружение рабочего класса. Мужали в уличных схватках с полицией, в жандармских мордобойнях, в камерах пыток. Но и голову, конечно, растили, не только мускулы. Читали Маркса, Энгельса, Ленина. Не в университетских библиотеках, а в прокисших подвалах, после изнуряющей работы у станка, у мартена, в шахте. Усваивали прочитанное прочно. Пытливости и дотошности у нас хватало. И уж чего в достатке было у нас, так это верности своему классу, злобы к врагу, воли к борьбе.

Зиверт раскусил ржаную корку крепкими зубами, прожевал.

— Тэдди родился вожаком. Люди труда, особенно рабочие, верили ему сердцем, чуяли в нем своего. Знавал я разных вождей — одних уважали, других побаивались, а Тельмана любили. Любили за то, что он всегда был честен с рабочими, не прятал за красивыми словечками правду, какая бы она ни была. Таким же был Владимир Ленин.

— А вы встречались с Лениным?

— Два раза… Это особый рассказ. Сейчас я доскажу о Тэдди.

Рассказывал он просто, однако с такими подробностями, что Эрнст Тельман словно живой встал перед столом, где они ужинали.

Так вот он какой был! Плотно сбитый рабочий парень с открытым лицом и смелыми ясными глазами. Походка у него тяжеловатая, с развалочкой — как у многих гамбургских грузчиков. Склад речи, выговор, крепкие словечки те же, что у них. Но Тэдди не подражал «низам», не подлаживался к массам — это был его собственный язык, своя походка, манера думать и говорить. Он был плоть от плоти, кость от кости своего рабочего класса.

В день рождения Тэдди, когда он жил в Гамбурге, к нему приходили с утра десятки простых людей. Шли с женами, с детишками, приодетые, несли ему красные гвоздики: знали, что Тэдди любил этот яркий цветок. А родился Тельман в апреле, в то время непросто раздобыть живые цветы, и они дороги.

Квартиру Тельман имел небольшую. Обычная рабочая квартира без особых удобств. Собравшиеся на площади, конечно, не могли уместиться в ней — толпились внизу и требовали, чтобы Тэдди вышел на балкон. Он шел на второй этаж к соседям — своего балкона в квартире не было, — благодарил за поздравления, шутил с приятелями, переговаривался. Потом спускался с лестницы в толпу, как сходит со стапелей в море большой корабль. Его встречали шумно и радостно. Начинались рукопожатия, шутки, похлопывание по плечу и по спине — словом, все то, что обычно бывает, когда встречаются «кумпели», товарищи по труду.

— И знаешь, как они называли эту площадь перед домом Тэдди? — неожиданно спросил Зиверт.

— Не знаю, — признался Бугров.

— Красная площадь!

Довольный произведенным эффектом, Зиверт громко и молодо засмеялся.

«Хотел бы я быть таким в старости! — восхищенно подумал Бугров. — Нелегкая жизнь прожита: тюрьма, концлагерь, пытки. А какой молодец старик! Сколько силы и бодрости!»

В саду быстро темнело. Андрей не мог записывать — только слушал жадно и старался побольше запомнить. А старый коммунист неторопливо рассказывал, как набирал в двадцатых годах силу рабочий класс Германии, как крепла партия, связанная узами интернационального братства со всеми другими европейскими партиями, входившими в Третий Ленинский Интернационал.

На выборах в рейхстаг в 1933 году за коммунистов проголосовало около шести миллионов немцев. Тельмана выдвинули кандидатом в президенты республики. У коммунистов была возможность прийти к власти вместе с другими демократическими партиями мирным, бескровным путем. Но именно потому, что банкиры, заводчики и юнкеры почуяли угрозу для себя, они позвали на выручку Гитлера с его погромщиками, палачами и убийцами.

В НСДАП, как в выгребную яму, стекались все отбросы буржуазной Германии: беспринципные карьеристы, фанатики-националисты, уголовники, выродки с патологическими наклонностями. И к этим-то подонкам, к этим громилам и уродам перешла государственная власть! А немецких патриотов, лучших людей Германии, тысячами бросали в тюрьмы и концлагеря, истребляли в застенках, на темных улицах, вламываясь в квартиры по ночам.

Тельмана бросили в крепостную тюрьму Моабит, в глухую одиночную камеру. Там он томился долгих одиннадцать лет. Зиверт был последним, кто видел Тэдди в живых. В тот день его выводили на прогулку во внутренний двор тюрьмы, а Тельмана вели на допрос. Они только успели окликнуть друг друга и обменяться салютом «Рот Фронта».

— А потом — Бухенвальд… Ты побывал там уже? В Бухенвальде? — спросил Андрея Зиверт.

— Нет еще. Я недавно приехал — не успел.

— Поедем вместе. Там будет скоро встреча узников концлагерей. Я тебе позвоню. И вот еще что: обращайся ко мне на «ты», называй меня «геноссе». Так у нас принято среди коммунистов.

У Бугрова потеплело в груди: так же обращались друг к другу старые большевики-ленинцы, которых он помнил.

Старенький, довоенного выпуска автомобиль «BMW» катит по прямому серому автобану. Пожилой шофер ведет министерскую машину неторопливо, на постоянной скорости. Роберт Зиверт рассказывает дорогой о том, что больше всего волнует его теперь, — о жилищном строительстве в республике. Надо строить во много раз больше и быстрее, чем теперь. Но где взять средств? Где взять рабочие руки? Этого статс-секретарь не знает. Никто не знает…

Широкая бетонная лента тянется от Берлина до Лейпцига, не пересекаясь с другими дорогами. Там, где нужно повернуть к какому-нибудь городу, имеются специальные разъезды вправо и влево с мостами и туннелями. Автобан, по которому Бугров едет впервые, — дело прекрасное, таким совершенным дорогам, несомненно, принадлежит будущее. Но что касается этой… Она строилась при Гитлере как стратегическая магистраль для будущей войны.

Ландшафты слева и справа похожи на картины среднерусской полосы. Но леса клочковаты и жидковаты, нет и больших полей, которые вдали смыкаются с горизонтом. Дома в деревнях каменные, большие, под черепицей. Каждый дом вместе с хозяйственными постройками отгорожен от соседей каменной стеной. Почти в каждой деревне кирха.

Проплывают вдали города, задымленные печными трубами, которые отапливаются бурым углем. Иногда можно разглядеть над городским массивом контуры готического собора, старинной крепости, дворца на высокой скале. Здесь есть уникальные произведения архитектуры, здания, связанные с крупными событиями немецкой истории. Бугров обязательно побывает когда-нибудь в этих городах, все осмотрит, изучит, постарается вникнуть в особенности местной жизни.

Но это потом. Сегодня он не сможет осмотреть Веймар, через который должна проехать их машина. А как хотелось бы походить по этому замечательному городу, который слыл когда-то литературной Меккой всей Европы! Здесь жили Гете и Шиллер, Виланд и Гердер, Бах и Кранах. К ним приезжали поэты, ученые, музыканты и художники едва ли не со всего просвещенного мира.

В самом конце войны американская авиация разбомбила Веймар. Янки утверждали потом, что они перепутали Веймар с Йеной, где находились военные оптические заводы, но от этого заявления никому не стало легче. Прямым-попаданием был разрушен Немецкий национальный театр, где творили Гете и Шиллер; превратился в груду обломков дом Шиллера; понес тяжелые увечья дом-музей Гете, где поэт жил много лет и где был создан гениальный «Фауст».

После окончания войны в Веймаре некоторое время находилась Сталинградская армия Чуйкова, вторично вошедшая в летопись Великой Отечественной войны доблестным штурмом Берлина. Рассказывают, что солдаты возложили живые цветы на могилы Гете и Шиллера и трижды отсалютовали оружейными залпами, полагая, что победа над фашизмом — это и победа немецкой культуры над варварством, дикостью и жестокостью. Сам Василий Иванович Чуйков при торжествах в Веймаре начал свою речь словами Пушкина: «Да здравствует солнце, да скроется тьма!»

Не доезжая до Лейпцига, машина свернула на запад. Автобан кончился, дальше пошло обычное узкое, щербатое шоссе. Погода начала портиться: налетел северный ветер, небо стало затягиваться серым флёром, пошел мелкий нескончаемый «шпрюреген»[49].

Из-за дождя и тумана изуродованный авиабомбами Веймар показался Андрею еще печальнее и сиротливее. Низкие серые домики дремали в сетке «шпрюрегена», словно дряхлые старички. На улицах пусто. Андрей был даже рад тому, что через несколько минут машина выехала на открытую равнину.

Впереди круто поднимался темный холм. Это мог быть только Эттерсберг — известная каждому немцу гора, покрытая буковым лесом.

Буковый лес, Бухенвальд. Название такое же поэтическое, как, скажем, Березовая роща или Сосновый бор. У веймарцев в прежние времена имелись все основания любить Буковый лес и гордиться им перед жителями Йены и Эрфурта. Здесь они гуляли по праздникам семейно или в компании друзей, смотрели с вершины Эттерсберга на живописный яркоцветный Веймар.

В буковом лесу любил гулять и Гете. Где-то на вершине Эттерсберга поэт облюбовал могучий живописный дуб, под которым мечтал о величественном будущем Германии.

У Адольфа Гитлера были свои представления о величии Германии. Эттерсберг опоясали колючей проволокой, в буковом лесу засмердили трубы крематория. «Дуб Гете» оказался посреди фашистского ада…

Расплескав дождевую лужицу, машина остановилась неподалеку от ворот бывшего концлагеря. Андрей увидел выкованные на железной решетке ворот слова «Jedem das Seine»[50].

Под порывистыми ударами мокрого ветра они вышли на огромный унылый пустырь.

— Аппельплац… — негромко промолвил Зиверт. — Здесь мы стояли часами в зимний мороз и в летнюю жару, под проливным дождем и при шквальном ветре. Кто падал от истощения или болезни, тех пристреливали, забивали железными палками, душили проволочной петлей. Для разнообразия натравливали собак-людоедов.

На суровом лице Зиверта напряглись желваки, глаза сузились и застыли. Какие картины всплыли в его памяти? Кого из своих товарищей он вспомнил?

С каменной башни сорвался стон бухенвальдского колокола, за ним второй, третий… Рыдающие аккорды поплыли над туманной веймарской долиной. Во все концы Германии…

Зиверт вел Бугрова куда-то вправо по косогору. У барака с каменной, круто уходящей вниз лестницей старый коммунист снял шляпу. Резкий ветер шевельнул седую прядь.

— Здесь тысячи наших товарищей стали пеплом…

Он смолк, катая желваки. Дождевые капли стекали по скулам, словно слезы.

— В августе сорок четвертого сюда привезли Тэдди. Ночью. Не в тюремном фургоне, а в черном лимузине, в каких разъезжало фашистское начальство. Они боялись огласки…

После одиннадцати лет одиночки у Тэдди сильно болели ноги. Но пройти оставалось совсем немного. Только до этой лестницы… Он любил жизнь. Умирать ему не хотелось. Но он был железный человек. Наверное, взглянул на звезды в последний раз, вдохнул побольше лесного воздуха, простился молча с Германией… Когда начал спускаться по лестнице, палачи прикрыли за ним дверь и выстрелили сверху в затылок. Кочегар слышал два выстрела подряд и еще один…

Наутро по Бухенвальду прокатилась страшная весть, в которую никто не хотел верить. Здесь, рядом с бараками, пока все спали, был убит Эрнст Тельман!

Среди двадцати тысяч узников из всех стран Европы не было ни одного, кто не знал бы Тельмана, не слышал его имени. Для всех он олицетворял рабочую Германию. Сорок тысяч кулаков сжались в ярости. Международный комитет Бухенвальда — «полосатый Коминтерн» — решил провести траурный митинг.

Митинг в концлагере? Где за малейшее подозрительное движение — удар дубины или пуля? Да! Иначе нельзя: Тельман — знамя. Не только коммунистов Германии. Всех коммунистов мира!

В подземный бункер для инфекционных больных фашисты заглядывать не любили. Этим и решили воспользоваться. Один за другим проскальзывают туда в темноте после отбоя делегаты восемнадцати наций. Немец принес портрет Тельмана, нарисованный углем на картоне. Француз — лоскут красной материи и черную кайму. Четыре русских музыканта заиграли еле слышно на примитивных самодельных инструментах революционный траурный марш.

Слово дали Роберту Зиверту: он дружил с Тэдди и последним видел его. Речь по обстоятельствам предельно краткая:

— Ничего не забудем! Красная Армия наступает, и она свернет Гитлеру шею, как сказал Тельман. А мы должны выполнить свой долг — сделать свой вклад в борьбу. Значит — вооружаться!

Вооружаться — в концлагере? Да! Осторожно, умело и во что бы то ни стало! Нужно готовиться к бою!

Кацетники[51] использовали громадный международный опыт конспирации. Оружие в основном примитивное: самодельные ножи, кастеты, первобытные палицы — камень, привязанный к палке обрывком веревки. С риском для жизни связные доставили в лагерь несколько пистолетов. Изготовили десяток самодельных гранат — нашелся среди узников умелец, офицер с Украины, которого все называли Алекс.

— Ему, Алексу, мы больше всего обязаны удачей. Если бы не его самодельные гранаты, нас перестреляли бы, прежде чем мы успели наброситься на фашистов.

Зиверт рассказывает просто, без прикрас, но Андрей видит все так ясно, словно на киноэкране.

…Идут, еле волоча ноги, изможденные люди в полосатых робах. Со всех сторон — каменные стены и колючая проволока, через которую пропущен ток, пулеметы на сторожевых вышках и конвоиры с автоматами.

И вдруг — взрываются бомбы, хлопают выстрелы, скелеты в полосатых робах пошли на неудержимый яростный штурм!..

— Кто-то из наших писателей, — продолжает Зиверт, — сравнил восстание в Бухенвальде с восстанием гладиаторов под руководством Спартака. Сходство было бесспорное — там тоже бились за свободу люди из разных стран. Но есть и разница. Гладиаторы были здоровенные парни-атлеты, профессиональные воины, а бухенвальдцы — искалеченные, измученные, полуживые дистрофики. И пошли они не против копий и мечей, а против автоматов и пулеметов. Ты, геноссе Бугров, воевал, разницу представляешь.

Один пожилой русский офицер — он сражался еще в Конармии Буденного — ворвался на вышку, палкой убил двух охранников и захватил пулемет. Сам он погиб от многих ран, но второй русский парень, бежавший следом, встал за пулемет и начал обстреливать фашистов. И другие ваши отличились: Николай Симаков, Иван Смирнов, Степан Бакланов. Не люди, а ураган!

— А как звали того… первого? Пожилого буденовца, который погиб?

— Кажется, Иван. Впрочем, в лагере всех русских звали «Иванами».

— Да, у нас Иванов много. На Иванах земля русская держится…

— Пойдем, я покажу тебе, где мы похоронили их — героев того последнего сражения.

«Может быть, это отец? — с острой тоской думал Андрей, шагая к братской интернациональной могиле. — Партизанил, был ранен, попал в плен… Козак Крючков тоже пошел бы на пулемет с палкой. В такой святой драке он был бы первым».

ГЛАВА V

В Москве, во время работы над дипломным рефератом, Бугров среди прочих монографий использовал книги Хартмута Майера — аналитические очерки по истории Германии с начала двадцатого века до захвата власти фашистами в 1933 году. Студента увлекали тогда не только глубокие мысли автора, но и его метафоричный, образный язык. Хартмут Майер был и крупный ученый, и талантливый писатель. Теперь от Роберта Зиверта узнал Андрей, что Хартмут Майер заканчивает вторую книгу — о преступлениях и крахе фашизма. Спешит, опасается не успеть: ему за восемьдесят, здоровье подорвано в тюрьмах и концлагерях.

Два года назад, когда Хартмут Майер жил в западной части Берлина, банда фашиствующих молодчиков ворвалась в его квартиру, учинила погром, разожгла на полу костер из книг и рукописей. К счастью, сам Хартмут Майер и его дочь Регина находились в это время по соседству у своих друзей. Пустив в ход лыжные палки, друзья старого профессора разогнали трусливую сволочь. Однако гибель уникальных книг и набросков новой книги тяжело сказалась на здоровье старика: у него был опасный сердечный приступ, парализовало ноги.

Товарищи, оберегающие ученого, убедительно просили Бугрова не задерживаться более получаса и не задавать вопросов, которые могут взволновать больного ветерана.

Уютный дом красиво обвит побегами дикого винограда. Прежде он принадлежал процветающему коммерсанту. Навстречу Андрею вышел человек решительного вида — вероятно, дежурный товарищ по охране. Мера предосторожности, как теперь знает Андрей, не лишняя.

Хартмут Майер сидит за работой в просторной светлой комнате. Ноги и спина его заботливо укутаны теплым пледом. Слева коробка с лекарствами и небольшой графин с водой. Справа кнопка сигнального звонка в комнату дочери. Перед ним пюпитр, он вмонтирован в ручки инвалидного кресла-коляски. На нем листы исписанной бумаги. Профессор работает с рассвета. Вначале диктует дочери, которая стенографирует, расшифровывает и записывает на машинке. Майер прочитывает то, что получилось, беспощадно правя написанное, после чего Регина перепечатывает набело.

— Вы прибыли точно! — приветствует вошедших профессор бодрым, но слабым голосом. — Рад вам! Садитесь поближе: громко говорить я не могу.

Голова у Хартмута Майера необыкновенно красивой и благородной формы. Огромный лоб с выпуклыми висками образует куполообразный вместительный свод. Волос на нем почти не осталось. Они сохранились только сухими белыми вспышками за ушами.

«И такую голову хотели отрубить!» — подумал Андрей.

Когда Майер был арестован в третий раз и сидел в дрезденской политической тюрьме, прозванной «Матильда», фашистский суд приговорил его к гильотине. Их по всему рейху стояло девятнадцать. Работали гильотины методично, словно станки на военных концернах Геринга; срезали самые умные и честные головы Германии.

Немощно старое измученное тело, недвижны сохнущие ноги, но мысли ученого по-прежнему плодотворны. Если бы Андрей не читал первой книги Майера, ему теперь трудно было бы успевать за их полетом, улавливать суть неожиданных отступлений, парадоксов, каламбуров. Всего нескольких емких фраз — и точно охарактеризована первая мировая война. Еще несколько — и показано значение Октябрьской революции для всемирной истории. Это высокое искусство напоминает Андрею любимого профессора Евгения Викторовича Тарле. Но тот всю жизнь был кабинетным ученым, работал в тиши, а Хартмут Майер — боец и практик. Он прошел со своей партией по площадям в рядах демонстрантов, по тюрьмам, через камеры пыток.

— Коммунистов моего поколения осталось теперь мало, — размышляет профессор. — Судьба, как видно, приберегла нас для того, чтобы мы могли осмыслить весь колоссальный этап новой европейской истории. Подростком я видел Маркса, в молодости слышал выступления Энгельса, в зрелые годы знал Ленина, имел счастье увидеть, как под его руководством свершилась величайшая революция. А теперь живу в эпоху, когда от факела Октября возгорается всемирный революционный процесс. Приходят в движение миллионные массы на всех континентах.

Старик мечтательно покачивает величавой головой. Седые пучки за ушами похожи на платиновые антенны — они улавливают будущее.

— Пожить бы еще лет тридцать. Увидеть, как преобразится политическая карта мира…

— Вы должны! Вы заслужили это! — горячо вырвалось у Бугрова.

Майер усмехнулся:

— Нет уж, это привилегия вашего поколения. А у нашего свое счастье. Вам, может быть, и не понять его до конца… После стольких лет борьбы, мук, сомнений увидеть своими глазами нашу немецкую рабоче-крестьянскую республику!

Старик откинулся на спинку кресла, закрыл глаза. Пергаментное лицо словно бы освещено изнутри.

Прошла минута. Андрей забеспокоился: его же строжайше предупреждали! Но профессор успокаивающе поднял руку:

— Ничего!.. У меня бывает… Отдохну немного… Никудышный я стал боец:

«Нет! Неправда! — возразил про себя Андрей. — Ты, геноссе, настоящий боец! Ты борешься так, как не могут тысячи молодых здоровенных парней. Твои книги — это целая армия умных и отважных борцов. Они будут драться еще долго после того, как тебя не станет. До полной нашей победы!»

Но вслух он не посмел так сказать — рискнул только улыбнуться и взглянуть на отпечатанную страницу, лежащую на пюпитре.

Старик слабо усмехнулся синеватыми губами:

— Я не писатель, геноссе Бугров. Я — свидетель. Пишу не для славы и не для денег. Долг огромен, а сил остается мало. Только бы успеть рассказать о своем времени… А там летопись продолжите вы — молодые журналисты, писатели, ученые.

Он достал из коробки какое-то лекарство. Андрей хотел помочь профессору налить воды из графина, но тот жестом остановил его:

— Нет, нет, геноссе Бугров. Не трудитесь. Мне нужны физические упражнения. Без них я давно бы лежал пластом. Правда, когда-то я поднимал двухпудовые гири, бегал на лыжах, взбирался на вершины Альп… Вместе с Августом Райнером. Другом моей юности. Мужем Катрин…

Бугров взглянул на старика: как внезапно он назвал это имя! Случайно?

— Она ушла из богатого дома. Познала нужду и тюрьму… Мы оба любили ее, но женой Катрин стала ему — Августу! Он умер молодым… Оставил троих детей…

Андрей молчал, напряженно ждал, когда старик продолжит свой рассказ.

— Я посильно помогал детям, когда Катрин была в эмиграции, пока сам не угодил в тюрьму. Бруно подростком пошел на завод, кормил и учил сестер. Потом я надолго потерял их из виду… Слышал, что Бруно был арестован, брошен в концлагерь… В Заксенхаузен… После войны я не видел его…

— А Катрин Райнер? — вырвалось у Андрея. — Вы видели ее?

— Да. С ней мы встретились еще один раз… В конце сорок пятого. Она вернулась из Сибири. Рассказывала, как жила там в маленьком заснеженном поселке. Учила русских детей.

Пепельные губы свела судорога. Андрей испуганно привстал со стула. В приоткрытой двери показалась Регина. В руках у нее приготовленный шприц.

— Простите меня! — горячо взмолился Андрей. — Мне не нужно было!..

— Помогите. Подержите руку.

Она привычно подняла рукав рубашки, Андрей увидел иссохшую бесцветную кожу с синими и черными пятнами от инъекций, давние побелевшие шрамы от пыток.

Сделав укол, Регина отложила шприц и укутала отца пледом.

— Теперь он будет спать, — сказала она. — Пойдемте со мной. Я вам дам адрес одной из дочерей Катрин Райнер.

— Она живет в Берлине?

— Да. У нее фамилия мужа — Кампе. Фрида Кампе…

Найти Фриду Кампе оказалось не так-то просто: от разбитой бомбежкой и разобранной на кирпичи улицы осталось только название. К тому же на трех бараках был один и тот же номер. К счастью, Бугров увидел в проулке пожилую женщину с палочкой.

— Знаю, знаю. К ней муж вернулся из плена. Теперь она в семейном бараке живет.

Немка проковыляла до угла, откуда был виден семейный барак, и, указав палочкой, подробно объяснила:

— Видите три двери? Войдете в среднюю, пойдете по коридору и посмотрите на левую сторону. Там написано. У семейных насчет этого полный порядок.

Андрей поблагодарил и через минуту стоял перед обитой клеенкой дверью, на которой была прибита фанерная дощечка со свежей надписью: «Вильгельм Кампе. Электрик».

Звонка не обнаружил. На стук открыла женщина лет сорока, которая, судя по всему, собиралась приняться за стирку: рукава ситцевого платья засучены по локоть, волосы прихвачены косыночкой.

— Простите! — пробормотал Андрей. — Я к вам… так невпопад.

— Ко мне? — удивилась женщина.

— Вы Фрида Кампе?

— Да.

— Тогда к вам. Дело в том, что я хорошо знал Катрин Райнер. Она была моей учительницей. В Москве. Я — русский журналист.

— Вот как?.. Проходите, пожалуйста.

Женщина пропустила нежданного визитера в небольшую комнату, тесно заставленную случайной мебелью. Треть ее занимала кровать — широкая, с металлической сеткой и медными шишечками. Рядом стояли два аккуратно свернутых красных тюфяка: видно, кто-то спал на них ночью, расстилая прямо на полу. В один из углов вместилось кожаное кресло, некогда шикарное, но теперь лопнувшее в нескольких местах и залатанное коленкором. В другом углу стоял самодельный кухонный стол с примусом. Он же, судя по всему, был и обеденным. Обстановку завершали три разностильных старых стула. «Все, наверное, извлечено из развалин, — подумал Андрей. — Из ничейных квартир».

— Присаживайтесь вот сюда, — Фрида выбрала стул покрепче. — Извините, живем… тесновато.

— Ничего, сейчас так многие живут. И у нас то же. Я ненадолго. Мне нужно кое-что спросить у вас.

— Хотите, я кофе поставлю? — предложила Фрида неуверенно. — Только кофе у нас не настоящий — эрзац.

Немецкое слово «эрзац», знакомое еще с войны, прозвучало сейчас по-новому. Тогда было приятно читать в газетах о том, что продовольствие в рейхе кончается и немцы перешли на «эрзац»: едят колбасу из опилок, лярд делают из отработанного мазута, кофе из желудей. Теперь о том, что Фрида и ее двое детей голодали во время войны, Андрею подумалось с болью.

При свете лампочки, свисавшей с потолка и прикрытой самодельным абажуром. Бугров разглядел Фриду получше. Она ничем не походила на свою покойную мать — значительно выше ростом, шире в плечах, волосы светло-русые, усталые глаза не то голубые, не то серые.

От кофе он отказался.

— А вы мало похожи на свою мать.

— Мы с сестрой Бертой — «папины». А Бруно был «мамин»: такой же темноволосый и черноглазый. Но ростом он удался в папу — высокий был.

— Я слышал, что ваш брат погиб в концлагере?

— Наверное. Мама пыталась найти товарищей Бруно, но безуспешно. Они тоже погибли. А про маму… вы знаете?

— Подробно — нет. Я, собственно, из-за этого и пришел. Она меня учила немецкому языку. Да и не только языку.

— Вы очень хорошо говорите по-немецки.

— Я был у нее в классе «примусом».

— Да? Мама вспоминала какого-то «тройного примуса».. За хорошие успехи она подарила нашу детскую книжку — «Сказки братьев Гримм».

— Это был я… Меня зовут Андрей Бугров.

Лицо Фриды осветилось доброй печальной улыбкой, и в нем проступило какое-то неуловимое сходство с Мышкой-Катеринушкой.

— Я все-таки поставлю кофе, — женщина взялась за жестяной кофейник, стоявший на столе. — Подождите немного… Схожу на кухню за водой.

Хозяйка вышла, Андрей осматривал скудную обстановку, пытаясь представить себе, как живут родичи Мышки-Катеринушки.

Фрида добрая, симпатичная, но, кажется, она все-таки обыкновенная берлинская Hausfrau с тремя пресловутыми «K»[52]. Весь мир таких женщин ограничивался до войны ближайшими улочками, где находились продуктовые лавки, аптека и затхлая кинушка.

Вильгельм и до войны работал монтером. Вечера, наверное, проводил с дружками в пивной, поигрывал в картишки по маленькой, домой возвращался в веселом или дурном настроении — в зависимости от выигрыша или проигрыша. От Фриды он, как всякий настоящий немецкий муж, требовал скрупулезного отчета за каждый пфенниг, проверял в конце недели магазинные счета, попрекал жену за «расточительность», как бы экономно ни вела она хозяйство. Словно заигранная граммофонная пластинка, твердил одну и ту же поговорку: «Spare, spare von der Wiege bis zum Bahre…»[53]

Фрида принесла кофейник и плетенку с тремя белыми сухариками. Наверное, заняла у соседей.

— Извините, что надолго оставила вас одного. Зато угощу вас настоящим черным кофе. Удалось раздобыть.

— Зря вы беспокоились, право.

— Вот сахар. Положите по вкусу.

В сахарнице лежало четыре кусочка: дневная норма семьи Кампе.

— Я пью кофе без сахара, — заверил Андрей. — Скажите, а ваша сестра Берта? Она… пережила войну?

По простодушному лицу Фриды было заметно, что вопрос ей неприятен. Но Андрей должен был задать его: от Регины, дочери профессора Майера, он знал, что судьба Берты сложилась совсем иначе. Муж ее, учитель гимназии Зепп Зандгрубе, примкнул к фашистам, стал активным пособником в воспитании подрастающих «арийцев». Его произвели в инспекторы, затем назначили директором какого-то закрытого воспитательного заведения, подчиненного непосредственно ведомству Геббельса.

— Сестра живет в Западном Берлине, — сдержанно ответила Фрида.

— С мужем? Я слышал, что после войны он сидел в тюрьме?

— Да. Около двух лет. Но мы с сестрой разошлись еще до войны, они с мужем разбогатели, у них появились новые друзья…

— А как отнеслась к этому ваша мама, когда вернулась?

— Зепп уже сидел. Мама попыталась уговорить Берту уйти от него. Берта ее не послушала; она говорила, что это неблагородно — оставить мужа в беде. Но я то ее знаю. Берта не хотела расстаться с достатком. Ей было известно, что Зепп пробудет в тюрьме недолго: нашлись влиятельные друзья среди американцев.

— А как жила ваша мама, когда вернулась? Чем занималась?

— Сначала новыми учебниками для школ. Их привезли в Берлин из Москвы к началу учебного года.

— В сорок пятом?

— Да. Успели напечатать. Но писали эти учебники немцы — те, что жили у вас в эмиграции. Первые слова в букварях были «мир», «труд», «дружба народов». Мама с гордостью говорила, что люди, писавшие эти учебники, всегда верили, что Советская Армия победит Гитлера. Даже когда вермахт подходил к Москве.

— Может быть, и сама она принимала участие в создании учебников?

— Возможно. Ей предлагали место в берлинском городском совете — она отказалась. Взялась за самое трудное: за перевоспитание подростков.

— И ей это удавалось?

— Да. Мама умела ладить с подростками. И вот за то, что она учила их добру…

Фрида заплакала, прикладывая к глазам и покрасневшему носу скомканный платочек. Андрей не утешал ее: не было слов для этого. Пробормотал по-русски:

— У нас в школе ее все любили… На Таганке…

Немного успокоившись, Фрида закончила рассказ.

В тот вечер старая учительница задержалась в школе. Сидела одна в пустом классе, проверяла сочинения. Радовалась, что ее ученики делают успехи. А в это время кто-то подкрался сзади и ударил по голове…

— Ее белые волосы… были в крови… И тетради тоже…

Бугров задумчиво шагал по унылым, скудно освещенным улицам. Не замечал прохожих, не чувствовал дождя. Шел к ее могиле, на кладбище старых социалистов.

Миновал «кламоттенберг» — огромную гору из обломков разбитых домов. В темноте она напоминала египетскую пирамиду. Ее возвели тысячи берлинских «трюммерфрау» — сложили постепенно грандиозный печальный памятник.

«Здесь и нужно было похоронить Катеринушку, — думал Бугров. — На самой вершине «кламоттенберг». Покрыть эту пирамиду плодородной почвой и посадить самые прекрасные цветы…»

Совсем стемнело, когда он добрался до района Вейсензее. Кладбищенские ворота стояли открытыми. Андрей вошел под свод высоких деревьев, как в ночной лес. Дождь тихо шелестел в листве. Справа ветер с тихим скрипом раскачивал фонарь на чугунном столбе. Слабыми желтоватыми мазками он чуть золотил могилы.

Вот и мемориал великих сыновей и дочерей Германии. Две вогнутые каменные стены, как два тяжелых орлиных крыла. Могильные плиты вдоль стен. Над ними чугунные и мраморные доски с именами, которых в темноте не разобрать.

Андрей снял мокрую, отяжелевшую от дождя шляпу.

Символическая могила Эрнста Тельмана в самом центре мемориала. Земляной диск густо порос цветами. В темноте они кажутся черными…

Рядом надгробные плиты Карла Либкнехта и Розы Люксембург. Они лежат бок о бок — как боролись и погибли…

А это ее могила — Катрин Райнер.

Слабый свет фонаря — словно из уважения к одинокому посетителю — перемещаясь, выхватывает из темноты ее имя и еще одно слово: gemeuchelt[54]…

Так же, как Карл, Роза и Тэдди…

ГЛАВА VI

Андрей с утра намеревался отправиться в университетскую библиотеку, но возле представительства повстречал советника Паленых, и тот пригласил Бугрова в свой кабинет — «побеседовать для вящего знакомства».

— Читал ваши первые опусы в газете, — сказал он, едва Бугров присел около стола. — Ничего, но мелковато. Ныряйте глубже.

— Пока не хватает дыхания.

— Развивайте. Направление вы взяли верное. Экономика сейчас для ГДР — решающее звено. Кстати, хотите получше познакомиться с сельским хозяйством? Через час я выезжаю в один интересный сельский кооператив. Это недалеко от Берлина. Могу вас взять с собой.

— Разумеется, хочу.

— Туда поступили недавно два наши трактора.

— Это уже из новой партии? Не из первой тысячи?

— Сверх того.

— Когда мы начинали коллективизацию, нам и одного трактора никто не дал.

— Некому было давать.

Разговаривая с советником, Андрей старался держаться так, словно у того было обычное лицо, а не страшная маска. Правда, это было нелегко.

Шофера Кондрат Тимофеевич отпустил: любил сам «покрутить баранку». Машину водить он начал еще до войны. Участвовал в каком-то трудном, даже героическом по тем временам осоавиахимовском автопробеге. А на фронте — хотя ему, крупному политработнику, это было вовсе не обязательно — мастерски научился водить «тридцатьчетверку».

Черный ЗИС проехал по тихим улицам Карлсхорста и вышел на щербатое асфальтовое шоссе, ведущее от Берлина прямо на восток, к городу Франкфурт-на-Одере. До него, по представлениям Бугрова, было километров шестьдесят.

Советник прибавил газу — тополя по обе стороны шоссе замелькали чаще.

— Неказистая дорожка по сравнению с автобаном, а вот поди ж ты — обозначена на картах третьего рейха «дорогой номер один». И все потому, что это главное стратегическое направление — Варшава, Брест, Москва. «Drang nach Osten»[55], одним словом. Да именно по этой дороге пошла война к нам. И по ней же вернулась обратно в сорок пятом…

Советник откуда-то знал уже, что Андрей принимал участие в боях за Берлин и едва не погиб у рейхстага.

— Тяжелое было ранение?

— Едва отходили.

Умолкли, каждый вспомнил свое, но сходное — из тех последних дней войны, наполненных предчувствием близкой победы и оборванных тяжелым ранением, долгим беспамятством.

Словно поддавшись их настроению, небо покрылось дымчатой вуалью. Широкий ландшафт холмистых полей сделался сумеречным и печальным. Начинались Зееловские высоты — арена огромного кровопролитного сражения. Самого последнего перед штурмом Берлина.

— Масштабы этого сражения представляете? — спросил советник, сбавляя скорость.

— Честно говоря, смутно. Ничего основательного о Зееловском сражении еще не написано.

— Меж тем по масштабам, по количеству участников и техники оно приближается к операции на Курской дуге. Гитлер посадил на этих холмах около миллиона солдат, поставил более десяти тысяч орудий и минометов, запустил полторы тысячи танков и самоходок, три тысячи самолетов…

— Огромная сила. Но я думаю, и у нас не меньше было?

— Не меньше. Однако тройного перевеса мы не имели, как полагается для наступающей стороны. Кроме того, рельеф и погодные условия были против нас. Апрель, весна, почва превратилась в жидкую вязкую грязь, низины залило талой водой. Пехоте было продвигаться тяжко, да и нам, танкистам, не легче. Три мощных противотанковых рубежа, на каждом километре двести стволов против нас, не считая фаустников и стрелкового оружия.

— Представляю…

— Сразу не смогли прорвать оборону. Сопротивление было отчаянным, фанатичным. Полегло много наших.

Сбросив газ, советник плавно остановил машину у обочины.

— Тут, за холмом, памятник нашим танкистам. Не видел еще?

— Нет.

— Пойдем…

Пошли вверх по тропинке к холму, поросшему молодым осинником.

— Нас, катуковцев, бросили сюда после Кюстрина. Не успели подремонтироваться, пополнить боезапас. Даже горючего в баках было маловато для хорошего боя. Торопились. Не хотели уступать Берлин американцам: они шли с запада, не встречая почти никакого сопротивления. Обидно, если бы после такой нашей солдатской страды Берлин взяли они.

— Не простили бы нам потомки.

— Я тоже так думаю. Но не понять им, потомкам, каково гореть в танке за две недели до конца войны.

Кондрат Тимофеевич остановился, вглядываясь через прогалину в широкую волнистую ложбину. Бугров понял: где-то там внизу комиссар Паленых вел в последнюю свою атаку танковую лавину.

…В прорези башни видно, как разлетаются бревна дзотов, как бегут и падают гитлеровцы, удирают фаустники, бросая пустые трубки. Но не все удирают — грохнуло по броне! Словно танк врезался на большой скорости в гранитную стену.

Из последних сил комиссар выбрался из люка, оглушенный, раненый, в тлеющем комбинезоне. И тут еще осколки в лицо!..

— Если бы полный боекомплект! — вырвалось у Паленых. — Если бы горючего в баках, как положено!..

Памятник на Зееловских высотах прост по композиции. Стоит советский воин в плащ-палатке, скорбно указывает рукой на каменный строй могил. У ног его сорванная тяжелым снарядом танковая башня. Ствол орудия наполовину отбит. Видно, скульптор чувствовал горький привкус зееловской победы.

Каменные плиты уложены ровными рядами. Имена высечены глубоко, буквы читаются отчетливо, словно в книге. Покоятся под плитами почти сплошь двадцатилетние ребята. Редко кому за тридцать.

«Иван Песня, — прочитал Бугров на одной из плит. — Надо же, какое имя!»

Ему представился синеглазый, белокурый, отчаянный парень. Черный замасленный шлем сдвинут за затылок, удалец смеется, подбоченившись, ничуть не сомневаясь в своей долгой счастливой жизни…

«Сгорел заживо в двадцать лет… Эх, Ваня, Ваня, бесталанный братишка! Половину жизни своей я сейчас отдал бы тебе. Живи, милый!»

А вы, люди? Помните ли вы Ивана Песню, погибшего за полторы недели до Победы? Знаете ли, где зарыты его обгорелые косточки?

Медленно вернулись к машине. Кондрат Тимофеевич в несколько затяжек прикончил сигарету и сел за руль. Говорить не могли, но чувствовали, что исчезла между ними некоторая натянутость из-за разницы в возрасте, в служебном положении.

— Здесь осталось недалеко, — сказал Паленых, трогая машину. — Хочу тебе рассказать кое-что об этих местах. Тогда лучше поймешь, какой это СХК[56]. Перед Зееловским побоищем в здешних селах спешно подгребли последних «тотальников» — мальчишек лет по четырнадцать-пятнадцать. К каждому взводу новобранцев приставили матерого эсэсовца. Плохо обученные и необстрелянные пацаны сразу попали в пекло. Многие не выдержали, побежали с позиций куда глаза глядят. И тут эсэсовские опекуны стали делать свое дело — пристреливать мальчишек, словно кроликов.

— Сволочи! — не выдержал Андрей.

— Из пацанов мало кто уцелел. В окрестных деревнях ты не увидишь теперь молодых крестьян. Зато есть несколько кладбищ мальчишек.

Советник кивнул на ряды крестов возле деревни, которую они миновали.

«Мальчишки!.. — подумал Андрей. — Конечно, жаль их: мало жили и полегли попусту. Но ведь, может быть, комиссар, один из таких мальчишек ударил по твоему танку фаустпатроном?

А тот парнишка-новобранец под Гданьском? Он и пяти минут не провоевал… Облупленный смешной детский носик, белая челочка — пилотку потерял. Удивлялся, что так много крови вытекает из его разорванного живота…

А те семнадцать, что лежат в Тиргартене? Сколько им было, когда они начали воевать?»

Недавно Бугров опять ходил к их мемориалу в Западном Берлине. Попытался найти ту памятную подворотню, где лежали они с Феликсом перед последней атакой. Оказалось, что и самого дома уже не существует. Ничего от целого квартала не осталось, разобрали его развалины до фундаментов.

Словно приснился Бугрову тот последний час войны. Не было Феликса Куприянова. И его самого никогда не было, молодого ротного Андрея Бугрова — с запавшими щеками, в грязной гимнастерке, с привычным автоматом на шее…

Председатель первого в ГДР сельского кооператива Мартин Грюн неказист на вид. Он похож на старого колдуна из немецкой сказки: маленького роста, сгорбленный, с большим крючковатым носом. Но сила духа в этом невзрачном и хилом теле редкостная.

В двадцатых годах молодой батрак Мартин Грюн впервые угодил в тюрьму. Помещик упрятал его за решетку, чтобы не учил он крестьян отстаивать свои права. В тридцатых за Мартина взялись фашисты. Они отправили его в спецконцлагерь, откуда живым не выходил почти никто. Но Мартин выдержал, выжил, дотерпел до прихода Советской Армии, хотя потерял здоровье и постарел. Возвратившись в родные места, он увидел страшные перемены: разоренные деревни, в которых остались только убитые горем вдовы да немощные старухи.

Мартин вернулся тяжелобольным, но былая мечта о лучшей крестьянской доле не угасла. Земля при новой власти стала собственностью земледельцев, и он сумел убедить вдов и стариков вступить в кооператив, пробудил в них заново интерес к привычному труду, к жизни.

Слушая бесхитростный рассказ председателя, Бугров сравнивал его с гетевским доктором Фаустом. Сравнение оказалось не в пользу последнего. Фауст был законченным эгоцентристом. Только в конце жизни, пройдя через испытания, он додумался до верного тезиса: «Лишь тот достоин счастья и свободы, кто каждый день за них идет на бой».

Малограмотный батрак Мартин Грюн пришел к такому выводу значительно раньше — еще в своей юности. Он жил и боролся за счастье и свободу всю свою долгую жизнь. И главное, он обязательно достигнет цели: сам придет и земляков своих приведет к осмысленной, счастливой и достойной человека жизни. Ведь доктор Фауст, если разобраться, так никуда и не пришел. Чем окончилась его жизнь? Лемуры с хохотом потащили его в ад.

Сутулясь, шаркая согнутыми в коленках ревматическими ногами, председатель СХК вышел в соседнюю комнату, сказал что-то своей помощнице, и она вскоре внесла на овальной, чисто выструганной дощечке три алюминиевых миски с супом.

— Кользуппе, — пояснил Мартин Грюн. — Такой сегодня получили все, кто работал в поле. Мяса пока нет — не взыщите. Но зато хлеба вдоволь. Кушайте сколько хотите — теперь за обедом хлеб у нас «по потребности».

Хлеб и капустный суп — щедрое угощенье деревни, умиравшей недавно от голода и отчаяния. «Кользуппе», который Андрей ел впервые в жизни, показался ему чем-то похожим на русские щи. Правда, недоставало лука, моркови, лаврового листика. Однако Андрей всем своим видом показывал, что вегетарианское варево ему очень по вкусу.

А Кондрат Тимофеевич похвалил выпечку хлеба:

— Люблю, товарищ Грюн, свежий крестьянский хлеб. Городской, фабричный не имеет ни вкуса такого, ни запаха.

Он тут же припомнил подходящую немецкую поговорку:

— Везет дармоеду — всегда приходит к обеду. Объедаем мы ваш кооператив.

— Неверно! — категорически возразил Мартин Грюн. — Вы не дармоеды, а желанные гости. Разве поднять бы нам так скоро свое хозяйство без вас? Без ваших тракторов?

Старик с чувством приложил руку к сердцу:

— Мне бы вам сейчас отбивную котлету подать. Но, уж простите, геноссе, пока не можем. Приезжайте через год — будет. Обязательно угостим!

— Спасибо, приедем, — сказал Кондрат, отставляя алюминиевую миску.

— Официальное приглашение пришлем, когда будем резать первую свинью. На гербовой бумаге напишем.

…Теперь поскорее добраться до своего корпункта. Очерк в голове почти готов. Нужно только перенести его на бумагу. Великолепную концовку подсказывает широкая картина за «дорогой номер один», на которую они опять выезжают. Там, на Зееловских высотах, виден в легкой дымке памятник погибшим танкистам, а за ним, на взгорье, пашут тракторы. Как раз в тех местах, где шли в атаку «тридцатьчетверки» комиссара Паленых.

ГЛАВА VII

Как у всякого русского человека, пережившего войну, у Бугрова накопилось немало противоречивых представлений о немцах Надо было теперь разобраться, коль представилась такая возможность, отделить истинное от ложного, значительное от пустякового. А начать целесообразно, пожалуй, с «немецкой внешности». Существует ли такая вообще?

Выяснению этого вопроса Андрей посвятил одну из первых своих прогулок по Берлину. День был солнечный, у берлинцев, которые шли навстречу Бугрову, лица были хорошо освещены — словно на своеобразном вернисаже.

Пройдя около километра, при самом объективном отношении к изучаемому предмету, Бугров не мог обнаружить ничего примечательного. Ни особой конструкции «арийских» носов, ни исключительно волевых «нордических» подбородков, ни «чистопородно вытянутой» формы головы. Лица как лица, вполне человеческие. Чепуху городили гитлеровские «антропологи», тщась утвердить «право» фашистов на истребление «неполноценных народов», дабы захватить их земли.

Рыжих немцев — излюбленного объекта нашей прессы в годы войны — почти не видать. Соломенных блондинов ничуть не больше, чем на Псковщине или Вологодчине. Даже, пожалуй, много меньше. Преобладают же, как и в России, шатены всех оттенков.

Особого какого-то «немецкого телосложения» тоже не заметно. В этом Бугров окончательно убедился, когда купался на озере Кляйн-Мюгельзее. Один немец продолговатее, другой приземистее, тот пожирней, этот потощей — как повсюду на пляже, будь он итальянский или американский или, скажем, на окраине Москвы, под Кунцевом или в Серебряном бору. Нет и никаких отдельных чисто «немецких» деталей тела — все как у всех.

Иное дело «немецкий менталитет». Вот он, безусловно, существует, так же как существуют менталитеты итальянский, мексиканский, голландский, эскимосский, русский… Правда, самое слово «менталитет» не вошло еще в русский язык. Бугров ввернул недавно это новенькое для него слово в свой очередной репортаж, думал по простоте сердечной обогатить своих читателей полезным термином. Куда там! Редактор отдела Балоболичев не только вычеркнул слово «менталитет», но еще и расчихвостил своего корреспондента, чтобы впредь не баловался непонятными и сомнительными терминами.

Андрей и сам не любит засорять иностранщиной русскую речь, но на сей раз выпал тот самый случай, когда он, Бугров, не может, как ни старается, подобрать русское слово, вполне заменяющее слово «Mentalität». Его можно заменить только целым абзацем.

Менталитет — это комплекс понятий, взглядов, вкусов, привычек — одним словом, всего, что связано с повседневным проявлением национального характера. То, что сразу замечает каждый, попадающий впервые в другую страну.

Если иностранец достаточно умен и деликатен, то он, замечая нечто для него необычное в обиходе и поведении людей, не станет заметным образом удивляться, выражать недовольство или, помилуй бог, насмехаться над тем, что выглядит иначе, чем на его родине. Он внимательно приглядится, вникнет в особенности чужой страны, попытается разграничить хорошее, плохое и просто несравнимое, самобытное. И тогда обнаружит, возможно, кое-что «еще более хорошее», чем на его родине. К примеру, он честно отметит про себя, что итальянские спагетти вкуснее русских рожков, а пльзенское пиво лучше жигулевского.

Карл Маркс заметил однажды, что человек, не знающий другого языка, кроме родного, не может судить в полной мере о его достоинствах — потому что не может сделать сравнение. То же самое, наверное, можно сказать о менталитете. Пока человек не посмотрел, как живут другие народы, он не может объективно судить о своем собственном: насколько его народ добрее, храбрее, честнее и общительнее других. Или наоборот — уступает им в чем-то.

Разумеется, при оценке менталитета многое зависит от самого «оценщика». С точки зрения русского человека, того же Андрея Бугрова, немецкие женщины аккуратны и чистоплотны, но с точки зрения какого-нибудь голландца, у которого жена моет мылом полоску мостовой перед домом, возможно, это и не совсем так. Немецкие мужчины, по наблюдению того же Бугрова, довольно экономные и расчетливые люди, но у прижимистого ирландца немец, выпивший после работы кружку пива, — жуткий транжир и кутила.

Короче говоря, менталитет невозможно определить точно и окончательно. Никакой международной единицы измерения на сей счет пока не принято и вряд ли это когда-нибудь произойдет. Однако менталитет, безусловно, существует. Потому он, Бугров, невзирая на компетентное мнение своего прямого начальника Балоболичева, будет принимать немецкий менталитет во внимание.

Однажды во время приятельской беседы Вернер Бауэр пошутил:

— Ладно, Андрей, не будем говорить о вашем пиве и о нашем балете.

Оба посмеялись, а потом Бугрову подумалось:

«А ведь эта шутка когда-нибудь может стать непонятной. В результате экономического и культурного сотрудничества наших стран со временем станут лучше и советское пиво, и немецкий балет. И не только это, разумеется. И не только в этих двух странах. Обязательно и неудержимо будут сближаться менталитеты всех социалистических стран. И когда-нибудь возникнет единый менталитет. Он сложится из самых лучших национальных элементов».

Давно известны такие свойства немецкого национального характера, как расчетливость, методичность и добросовестность в труде. Немец не возьмется за работу с бухты-барахты, не прикинув наперед все выгоды и убытки. А убедившись в том, что дело стоящее, доведет его до конца, не бросит на полдороге, постарается в количественном и качественном отношении добиться максимального результата.

Бугров не раз убеждался, что производственные коллективы в ГДР не допускают грубого очковтирательства или обмана, несоответствия между цифрами и фактическим положением дела. Если записано, что на заводском складе находится пятьдесят тонн гвоздей, то можно не сомневаться — их именно пятьдесят тонн. Если удар молота по раскаленной железной заготовке стоит двадцать пфеннигов, то кузнец, сделавший десять ударов, получит точно две марки. Никто не сможет заплатить кузнецу хотя бы на один пфенниг больше или меньше.

Немецкая деловитость и добросовестность обращаются, как представляется Бугрову, в свою противоположность, когда немец берется за доклад. Выступая перед аудиторией, он стремится изложить всю тему целиком от A до Z, не упуская ничего, со всеми датами, фактами, цифрами и цитатами. То, что русский докладчик, ухватив основное, изложит за пятнадцать минут, немецкий будет методически развивать целый час. И немецкая аудитория такой доклад принимает как должное, считая, что уж если выступать с трибуны, то надо докладывать все, как полагается. Русской же аудитории такой доклад, скорее всего, не понравится.

В быту немецкая честность не такая абсолютная, как на производстве. Водятся и аферисты, и мелкие жулики. Рассказывают, что нравы очень подпортил «третий рейх», когда всякая уголовная сволочь процветала. А остальным уцелеть удавалось только благодаря притворству и изворотливости.

Разность менталитетов проявляется иногда в довольно курьезных мелочах. Например, когда напроказившего мальчишку — с благой целью — шлепают по мягкому месту, то русский мальчишка кричит «ай» или «ой», а немецкий — «ау» или «ауа».

Или поет поутру петух. Русскому мальчишке слышится: ку-ка-реку, а немецкому — ки-ки-рики. Почему? Ухо, что ли, иначе устроено?

Берлинский учитель, преподающий немецкий язык в русской школе в Карлсхорсте, рассказал недавно Андрею любопытный эпизод. Он дал в советской школе и в соседней немецкой школе одну и ту же тему для классного сочинения по серии картинок в книжке. На картинках изображался такой случай: некий мальчик пошел ранней весною кататься на коньках, лед на пруду был уже подтаявший, тонкий, и он провалился в воду. Другой мальчик, увидев, что друг попал в беду, поспешил на помощь и спас его — вытянул из полыньи с помощью длинной палки.

Все русские школьники написали о том мальчишке, который спас своего товарища. Хвалили его: смелый, решительный, находчивый! Нужно быть таким, как он!

Все немецкие школьники написали о другом мальчишке — о том, который едва не утонул. Дружно порицали его: зачем он не послушался старших и пошел на пруд? Какой плохой, неразумный, недисциплинированный мальчик! Нельзя быть таким!

Проявление двух разных менталитетов? Пожалуй.

Или: бежал по Карлсхорсту русский мальчишка лет шести. В руках у него алюминиевый бидон с молоком. Упал — молоко потекло белым ручейком с тротуара на мостовую. Проворно вскочив на четвереньки, мальчишка подставил бидон под ручеек и стал загонять туда молоко ладошкой. Потом сообразил, что загрязненное молоко все равно пропало, и заплакал.

— Наш бы мальчишка сделал наоборот, — рассудительно заметил сосед Бугрова, «кляйнгертнер» Мельхиор Шульце, также свидетель этой сценки. — Сначала заплакал бы, а потом стал искать выход из положения.

— И нашел бы?

— Может быть, и нет, но попытался бы. Придумал бы какой-нибудь фильтр для молока из промокашки или тряпочки.

— Да, вы, немцы, склонны к этому, — согласился Андрей. — Любите изобретать, придумывать всякие приспособления. Один наш писатель сказал в шутку, что «немец без инструмента с кровати не свалится».

Старик Шульце посмеялся, потом ответил, покачав головой:

— А у нас своя шутка про русских. Мы тут в Карлсхорсте наблюдаем частенько, как ваши шоферы ремонтируют машины. Весь набор инструментов состоит из большого молотка и слова «мать».

— Главное — починить, — улыбнулся Бугров. — Русские умельцы одним топором храмы строили. Без единого гвоздя.

— Зачем же тогда придумали гвозди? — не понял Шульце. — Если бы они прибивали гвоздями, было бы не хуже.

Бугров не сумел объяснить немцу, почему без гвоздей все-таки лучше. Разные менталитеты!

При всем желании Андрей не может вообразить Мельхиора Шульца пуляющим из ружья даже по воробьям. Старый немец похож на куклу-голыша: круглая большая голова, розовые атласные щеки без единой морщинки, малиновый ротик бантиком, большие бледно-голубые глаза.

У Мельхиора редкая и странная болезнь: правый глаз постепенно заполняется прозрачной слезой, влага переливается через белесую ресницу и круглой каплей катится к подбородку. Мельхиор останавливается посреди своего сада, чтобы вытереть ее чистой тряпочкой. Тогда он еще больше похож на большого обиженного «голыша».

Из-за оригинальной болезни Мельхиор Шульце в вермахте не служил. Его не взяли даже в те дни, когда по тотальному набору подчищали всех стариков, инвалидов и подростков. Вероятно, кадровикам вермахта показалось недопустимым, чтобы солдат в боевом строю перманентно пускал слезу — разлагал и позорил армию.

Вероятно, по той же причине Мельхиор никогда не состоял ни в какой партии. Но неженатым он остался не из-за своей слезоточивости, а по твердому убеждению в том, что брак для представителя мужского пола — сделка невыгодная. Он так и растолковал русскому соседу:

— Жену кормить надо, одевать и вообще содержать. А то, что женщина может сделать, я и сам умею.

Владелец небольшой кондитерской, Мельхиор Шульце получил сперва от войны немалую выгоду: соседних конкурирующие кондитеров взяли в армию, и доходы его значительно возросли. Война, однако, затянулась, провизии в рейхе становилось все меньше, ввели карточки. Настали скверные дни, когда кондитер уже не мог достать муки, сахара, молока, патоки и прочих компонентов для изготовления своих «Süßigkeiten»[57]. А потом на Мельхиора обрушилось и настоящее военное горе: английская бомба уничтожила все, что он имел — квартиру, кондитерскую и деньги, которые находились в тайнике, в кухонной стенке. Осталось только то, что Мельхиор успел захватить с собой в бомбоубежище: старый тюфяк, надувная прорезиненная подушка и термос с остатками бульона.

Пришлось разоренному кондитеру поступить в услужение к жене полковника Гайера и за скромное жалование исполнять сразу три должности — эконома, истопника и садовника. Полковник, находившийся на фронте вместе с двумя сыновьями-офицерами, был владельцем того самого дома, в котором теперь помещается корпункт Бугрова. Весной сорок пятого, после того как овдовевшая полковница сбежала вместе с одним из уцелевших сыновей в Баварию, русская военная администрация учредила в доме офицерскую столовую. Мельхиор Шульце согласился работать «кухонным мужиком» — заготавливал дрова, чистил картошку, вытаскивал помои. Место по тем голодным временам считалось завидным: он был сыт, одет, начал опять откладывать денежки.

Немец работал на кухне старательно, поэтому интендантский майор Птаха, ведавший хозяйственным отделом, решил его «премировать». Пусть знает кухонный фриц, что советская администрация ценит добросовестный труд. Личной властью он передал Мельхиору «на вечные времена» половину бывшего полковничьего сада и повелел своим нестроевикам соорудить на ней «приличную хибару с печкой».

С той поры и живет Мельхиор Шульце в русской, прочно поставленной «хибаре», пользуется большим участком земли, и доходы его от сада и цветника возрастают с каждым годом.

Еще в первый свой берлинский день установил Бугров очевидную разницу между двумя половинами разделенного полковничьего владения. Та половина сада, где хозяйничал Мельхиор, походила на райский уголок. Ровненькими рядами стояли подстриженные и подмазанные деревца, увешанные крупными сочными плодами. Густо рдели ягоды на кустах. От разноцветья пестрело в глазах.

Полным контрастом гляделась русская половина, где сначала хозяйничали оккупационные офицеры, потом коллега и предшественник Бугрова. Здесь все густо заросло бурьяном, диким шиповником, крапивой. Посреди порыжелого дурнотравья стояла, словно заблудившаяся нищенка, единственная полузасохшая груша.

Завидев нового русского соседа, появившегося с лопатой на своей половине сада, Шульце утер очередную слезу с розовой щеки и подошел к забору:

— Гутен та-а-г! — протяжно проговорил он, приподняв выгоревшую шляпу, и представился: — Мельхиор Шульце, кляйнгертнер.

Бугров тоже представился, назвал свое имя, фамилию, профессию. Сказал, что и он рад познакомиться с соседом.

— Некоторые ваши предшественники, — рассудительно заметил Мельхиор после того, как соседи обменялись мнениями о погоде, — тоже иногда брались за лопату. Но от этого им не было никакой пользы. Советую вам: или совсем ничего не делайте, или делайте все как полагается. Вам следует очистить сначала весь участок от сорняков, а потом уже сажать полезные растения.

— Весь участок? — удивился Андрей.

— Только так. Весь, от забора до забора. Иначе ваш труд окажется напрасным. Все, что вы посадите, сорняки заглушат и загубят. Советую нанять нескольких поденщиков. Они быстро и аккуратно снимут дерн со всей площади сада, тщательно вскопают и взрыхлят грядки, заложат удобрения. Тогда на будущий год весной вы сможете заняться посадками фруктовых деревьев. И лет через пять…

— Такой долговременный план мне не подходит, — рассмеялся Андрей. — И денег у меня нет, чтобы платить поденщикам.

— Я понимаю вас. Был бы это ваш собственный сад — тогда другое дело. А так что ж?.. Честь имею!

Мельхиор приподнял свою рыжую шляпу, сложил маленький малиновый ротик порицающим бантиком и пошел неторопливо к образцовым грядкам.

Через несколько дней Андрей случайно услышал, как Шульце сообщал другому старому «кляйнгертнеру»:

— Еще один приехал. За лопату взялся. Ковырнул несколько раз и бросил. Русский! Известное дело…

Андрей усмехнулся: придется доказать этому слезоточивому, что русский не обязательно лентяй.

Еще в раннем детстве слышал Мельхиор от своих родителей, что немцы значительно умнее славян, культурнее и богаче. Хуже и грязнее всех живут славяне в далекой, холодной, покрытой лесами стране, которая зовется Rußland. Там люди ходят в меховых одеждах, а вместо ботинок надевают плетушки из березовой коры.

От учителя истории в школе маленький Шульце узнал, что немцы храбрее русских. Немцы побеждали их во всех войнах, победят, несомненно, и теперь, в новой войне, начавшейся из-за того, что злые сербы по наущению русских убили доброго и великодушного австрийского эрцгерцога Франца-Фердинанда. Немцы скоро победят и вернут обратно свои земли до Урала.

Многие сверстники Мельхиора погибли в первую мировую войну. Другие значительно поумнели и начали уже кое-что внушать своим детям. Но тут вскоре власть в Германии захватили фашисты, и за просвещение молодого поколения взялся лично доктор Геббельс. Он доходчиво объяснял, почему именно немцам, а не англичанам, французам или американцам должен принадлежать «Die ganze Welt»[58], по каким биологическим причинам славяне и прочие второстепенные народы должны стать безгласными рабами у истинной «нации господ».

Мельхиор Шульце не был нацистом, в НСДАП не записывался, но все-таки поражение третьего рейха в войне сильно огорчило его. Не оправдались надежды на то, что война поможет разбогатеть и завести фешенебельное кафе с кондитерской, кухней и прислугой.

Не слишком поколебала взгляды Мельхиора Шульце и простодушная доброта русских солдат, оказавшихся в Берлине. Он посчитал ее проявлением низкой культуры. Щедрость майора Птахи, наградившего Шульце садом и домом, расценил как расточительность.

Увиденное только умножило число известных Шульце анекдотов о неумении русских извлекать выгоду из того, чем они владеют. Когда полковнице Гайер дали в услужение русскую девку по имени Ниюшка, он, Мельхиор Шульце, умел ее заставить работать как надо. И не платил, разумеется, ни пфеннига.

Личная жизнь майора Птахи, за которой Мельхиор наблюдал из своего сада, казалась ему давно знакомым фарсом, разыгранным в рождественском балагане. Распахнутое настежь широкое окно вполне походило на сцену. Все происходящее сопровождалось оглушительной музыкой трофейного «телефункена», сотрясавшей Карлсхорст до канализационных глубин.

Жизнерадостного Птаху сменил задумчивый и даже несколько меланхоличный капитан Бушуев. Этот, по мнению Шульце значительно меньше походил на «настоящего русского» хотя бы потому, что носил очки, говорил спокойным голосом и в рот не брал хмельного. Но и за Бушуевым водилось такое, чего никак не мог постигнуть интеллект «кляйнгертнера». Ранним утром, задолго до начала службы, выходил капитан на пустырь исключительно для того, чтобы послушать пение перепелок. И мало того — военный человек, офицер! — он возвращался с пустыря к себе домой то с пучком сухого вереска, то с пожелтевшей веточкой клена. И эти жалкие, ни на что не пригодные растения капитан использовал для украшения своего жилища!

Ранней весною Бушуев попросил у Мельхиора несколько цветочных клубней, расплатившись за них со славянской безрассудностью драгоценными мясными консервами. А когда цветы на клумбе под его окном стали распускаться, Мельхиор увидел однажды, как осторожно и нежно поцеловал Бушуев красный тюльпан.

И Шульце вспомнились давнишние слова учителя гимназии:

— Русские живут в лесах и потому до сих пор подвержены языческим предрассудкам: молятся кустам и деревьям.

Предшественник Бугрова на корпункте Жора Дугин не походил ни на примитивного эпикурейца Птаху, ни на романтика Бушуева. Зато он в полной мере обладал — по представлениям Шульце — «славянской непосредственностью». Едва познакомившись с «кляйнгертнером», Жора посчитал, что теперь он может запросто заходить на половину Шульце, чтобы потолковать со стариком о том, о сем. Больше всего Жора любил порассуждать об удивительном умении немцев выращивать обильные плоды и фрукты на своей тощей земле. И, рассуждая об этом, беспардонный славянин то обрывал приглянувшуюся ему ягодку крыжовника, то спелую черешенку, а то и самую сочную грушу. Немецкую душу Мельхиора скребли кошки, лицо его теряло ангельскую кротость, но старику не оставалось ничего другого, как смущенно лепетать: «Bitte, bitte!»[59]

И у нового русского соседа обязательно обнаружатся со временем какие-либо типичные славянские свойства, хотя пока он удивляет Мельхиора упорством и терпением в работе. Несмотря на свою очевидную занятость по службе, он взялся, кажется, всерьез за расчистку сада и трудится с похвальным прилежанием. Почти как немец.

Впрочем, скорее всего начальство приказало ему содержать в порядке участок вокруг арендуемого дома. Вот он и старается.

Слой многолетнего дерна в саду оказался дьявольски прочным. Он был густо прошит корешками всевозможных сорняков. Чтобы добраться до чистой почвы, Бугрову приходилось снимать его сверху на треть «штыка» — железного затупа. Логика труда подсказала правильный метод: вырубать квадраты дерна и выдирать их вместе с корнями один за другим, словно впившихся в тело лесных клещей. Каждый квадрат следует тщательно вытрясать, иначе выкинешь половину земли из сада. Слой почвы в бывшем полковничьем саду тонкий, чуть больше вершка.

Работает Андрей урывками — если выдается свободное воскресенье или вечерами, когда отпускают нескончаемые корреспондентские хлопоты. Начинает копать и рубить горячо, азартно, снимая с себя нервное напряжение, словно тяжелую кольчугу после боя. Но через час-полтора работа уже не доставляет такого удовольствия, потом и вовсе становится неприятной. Однако бывший комроты заставляет себя выполнить поставленное самому себе боевое задание, помня наказ маршала Жукова, сделанный еще в сорок пятом: «Берлин мы взяли штурмом. А за немецкую душу нам придется долго и упорно бороться».

Как-то, понаблюдав за Бугровым, воюющим с сорняками, Шульце неторопливо подошел к заборчику и приподнял свою порыжелую шляпу:

— Гутен та-а-г!

Бугров любезно ответил. Воспользовавшись передышкой, вытер платком пылающее лицо, мокрую шею и грудь. Шульце тоже достал из кармана чистенькую тряпочку, утер очередную слезу с атласной щеки.

— Извините, господин Пукров, что я опять вмешиваюсь в ваши дела. Но при очистке сада от дерна вы используете не тот инструмент. Для этого существуют Hakengabel[60].

Мельхиор протянул через забор нечто похожее на маленькие вилы — с коротким держаком, с широкими, как ножи, загнутыми зубьями. У Бугрова мелькнуло: «А что ж ты раньше-то, благодетель?»

Инструмент, однако, принял с признательностью:

— Я еще не успел купить все необходимое для сада…

— Разумеется, разумеется, — отвечал Мельхиор. — Инвентарь приобретается не сразу. Постепенно — одно за другим. Так же и сад вырастает. Я создал свой сад за семь лет.

«Создал! — усмехнулся про себя Бугров. — Бог создал Землю, Бисмарк Германию, а Мельхиор Шульце свой густоунавоженный доходный сад. Чего бы ты создал, Besserwisser[61], если бы майор Птаха по простоте своей не облагодетельствовал тебя этой землицей?»

Загнутые вилы оказались штуковиной весьма удобной. Андрей быстро приноровился к ним, и работа пошла значительно быстрее. Жаль, что не знал он прежде о таком полезном изобретении.

Теперь он стал внимательнее приглядываться к «веркцойгам» Шульце — к садовым инструментам, которыми работал сосед. Удивлялся, что в России до некоторых еще не додумались. Разнотипные садовые ножницы, например, или всевозможные скребки для пропалывания сорняков вокруг стволов фруктовых деревьев. Очень толковые вещи: не нужно гнуть спину и КПД выше.

Однако не все хитроумные «веркцойги» показались Андрею нужными и необходимыми. От некоторых можно отказаться — удобнее действовать обычной лопатой или топором. Но, наверное, это для русского. А для немца все-таки лучше использовать специнструмент.

Что и говорить, у русских в работе есть свои положительные качества, теперь Бугрову это видно особенно отчетливо. Русский человек бывает тяжел на подъем, начинает работу вроде бы с ленцой, но как разойдется — не остановишь. Он способен на труд вдохновенный, радостный, до самозабвения.

Андрею Бугрову этот радостный, праздничный труд вполне доступен. Он русский человек. Растет пирамида вырубленных шашек дерна, очищенная почва уже занимает больше половины сада. Еще несколько рывков — и победа!

Но… экая досада! Хитроумные немецкие вилы не выдержали — хряснули! Отломилось два зубца.

Заметив, что взмокший сосед с озадаченным видом рассматривает сломанный «веркцойг», Шульце незамедлительно отреагировал. Не спрашивая на этот раз разрешения — как человек, действующий по закону, — прошел он на половину Бугрова и строго, как у провинившегося школьника, взял из рук Андрея держак с остатком железяки. Повертел его так и сяк, осуждающе покачал головой и с точностью до пфеннига определил причиненный ему, Мельхиору Шульце, убыток.

Андрей спросил, где можно купить новые вилы, вскочил в свою машину, стоявшую около дома, и через полчаса привез два новеньких «веркцойга» — один для соседа, другой для себя.

Старик удивился такой скоропалительности, придирчиво осмотрел новый инструмент, постучал по нему молотком, одобрил и тут же — опять-таки с точностью до пфеннига! — отсчитал соседу разницу. Ведь сломанные вилы были на тридцать пять процентов амортизированы самим владельцем.

Как Мельхиор определил, что именно на тридцать пять, а не на тридцать или сорок, — один Gott[62] немецкий ведает!

ГЛАВА VIII

Вечером, накануне выходного дня, в телефонной трубке раздался благородный оперный бас:

— Здоров ли князь?

— Здоров поке-е-еда, — тоже «по-оперному» дребезжащим тенорком пропел Андрей.

— Не навестишь ли попросту соседа? — в рифму вопросил Кондрат Тимофеевич.

— А повод есть? — продолжал «буриме» корреспондент.

— Чего еще, а это вмиг найдется.

— Ну что ж? Тогда, видать, придется…

— Спеши! Раздавим граммов двести.

— Спешу! В аду гореть нам вместе.

— Вдвоем теплей. И захвати огурчик.

Андрей пошевелил губами, но рифмы сразу подобрать не смог.

— Ха-ха-ха! — по-шаляпински захохотал советник. — Проиграл, журналист! Продул, Влас Дорошевич! И кому? Экономисту! Опростоволосился! Ха-ха-ха!

Ну голосина! Ему бы заглавные партии в героических операх петь. И голос, и темперамент, и фигура статная — все подходит. И обожженное лицо не помешало бы: театральным гримерам сделать лицо красивым легче, чем хирургам — с помощью податливой гуммозы, разноцветной пасты, накладной бороды и усов.

Мог вполне Кондрат Паленых пойти в оперу, а пошел в политэкономию. Понял, что на этом поприще он сможет послужить Отечеству с большей пользой.

Бугров радуется тому, что столь интересный и значительный человек проникся к нему дружеской теплотой, выделив его, скромного начинающего журналиста, из всей пишущей берлинской братии. Конечно, в их сближении сыграло немалую роль то, что оба они прошли войну, а также некоторое сходство в их довоенной жизни. Отец Кондрата Тимофеевича, как Иван Бугров, рубился в гражданскую войну с беляками. Как и для Андрея, остались навсегда для Кондрата священными реликвиями отцова красноармейская суконная «репка» с красной звездой, шинель с малиновыми «разговорами» и острая шашка с медной черно-желтой насечкой на рукояти.

Позже служил Тимофей Паленых на заставе в пограничном тогда Минске. Обстановка была тревожной, белогвардейцы, засевшие в панской Польше, использовали западную границу для постоянных вылазок и провокаций.

Как-то осенним вечером десятилетний Кондратик играл с отцом в шашки. Доска была самодельная: фанерка разрисована чернилами, шашки напилены из круглой палки. За темными окнами бушевало ненастье. Внезапно жахнул выстрел, зазвенело разбитое окно, и простреленная чубатая голова отца стала рывками клониться к клетчатой доске. Красная горячая струйка потекла на голые озябшие коленки мальчишки…

Этого, кроме Андрея, никому не рассказывал Паленых в Берлине. И Андрей в свою очередь рассказал Кондрату о себе все. Теперь, после письма, полученного недавно от Опанаса Танцюры, он может не скрывать, не таить правду о своем отце.

Однорукий морячок Танцюра не забыл студенческой дружбы. Работает в Москве, в Министерстве иностранных дел. Все, что удалось ему узнать об Иване Бугрове, он сообщил Андрею в Берлин:

«В тех местах, на Смоленщине, где партизанил твой батька, люди его долго не забудут. Там уже про Ивана Бугрова ходят легенды. Но в основе их, видно, много настоящего. Отчаянной храбрости был Козак Крючков. Положил немало фашистов, оставленных в тыловом гарнизоне. Они думали, что орудует целый отряд. Провели против него крупную карательную операцию с собаками и прожекторами, минометами и пулеметами. Убили героя где-то в лесу, но как было дело, пока никто толком не знает.

Когда приедешь из Берлина в отпуск, я подробно расскажу тебе, куда надо ехать, с какими людьми там встретиться…»

Живет Кондрат Тимофеевич в небольшом карлсхорстском особнячке — в том самом, в котором весной сорок пятого жили военные переводчики. Именно сюда принесли закопченную челюсть Гитлера, найденную среди головешек рейхсканцелярии. Подлинность челюсти — по протезам, мостам и пломбам — подтвердил личный дантист фюрера.

Полковой комиссар Паленых и ротный командир Бугров лежали в ту пору в госпитале. Не пришлось им повеселиться на славном пиру Победы. Но фантазии у них хватает, чтобы представить себе, что творилось в этом скромном домишке, когда после подписания капитуляции рейха ликовали «братья славяне».

Этот доставшийся Кондрату по наследству круглый стол был уставлен тогда не котелками с кашей, а яствами и напитками международного ассортимента: английским виски и французским коньяком, трофейными немецкими консервами из подвалов рейхсканцелярии и швейцарским шоколадом «Красного Креста». И тут же в живописном настольном хаосе валялась обыкновенная картонная коробка с челюстью Гитлера! Выразительный натюрморт!

В память о вселенском пире славян, на который они не попали по уважительным причинам, купил Андрей небольшую фаянсовую пепельницу в виде клыкастой челюсти питекантропа. И поставил ее в день рождения Кондрата Тимофеевича посреди стола. Подарок понравился. К концу праздничного ужина «символическая челюсть» была набита окурками и обгорелыми спичками.

Выпили друзья — если мерить русским аршином — совсем немного, привели себя в приятное состояние, при котором мысли текут свободно и обильно. А поразмыслить им есть о чем: проблем, доселе неведомых человечеству, великое множество.

Андрей, естественно, больше слушает. Многое из того, что он знает поверхностно, как вчерашний студент, советник усвоил на всю глубину. Он постигает обстановку послевоенной Европы не только по газетам и радиопередачам: у него источники информации серьезнее. Но дело не только в накоплении информации. Голова Кондрата Паленых устроена так, что разрозненные факты он систематизирует и перерабатывает в ценные конструктивные идеи.

Не все их можно реализовать тотчас или в ближайшее время. Некоторые рассчитаны на десяток, а то и на два десятка лет. Но есть и такие, которые надо принять для исполнения сегодня и как можно скорее. Это, очевидно, понимают многие умные люди. И все-таки идеи остаются нереализованными: препятствуют, по словам Кондрата, «объективные и субъективные факторы».

В окно своей кухни Бугров видел не раз, как совершают по Карлсхорсту моцион два трогательных старичка. Они старательно переставляют слабые ноги, через равные интервалы останавливаются отдыхать и выглядят в своих старомодных шляпах, как два осенних опенка, тронутых ночным морозцем. На повороте улицы приятели обязательно заходят в кустики, совершают там несложную облегчительную процедуру и опять размеренно бредут обратно.

Бугров нафантазировал себе историю их многолетней дружбы. Когда-то, еще при кайзере Вильгельме, старички учились вместе в одной гимназии, потом один стал провизором в аптеке, другой кассиром в больничной кассе. Женились оба по-немецки, поздно, с трезвым расчетом. Долго дружили семьями, строили неторопливые планы, как породниться через взрослеющих сыновей и дочерей. Но, тут, как буря, внезапно грянула война. Они потеряли всех своих близких. И теперь доживают век на карлсхорстском пустыре в бараках, в жалких временных жилищах.

Мельхиор Шульце развеял беспочвенные предположения журналиста. До войны жили старички в разных районах Берлина. Познакомились не так уж давно, после войны, когда перебрались из разбитых кварталов на пустырь. Сблизила их общая беда: бросили жестокие взрослые дети. Обобрали родителей и ушли в «Дрюбен»[63], чтобы начать там более легкую и приятную жизнь.

Таких негодяев в Берлине не так уж мало. Ведь перебраться в «Дрюбен» чрезвычайно просто. Взял чемоданы с самыми ценными вещами, пошел к ближайшей станции городской электрички, сел в вагон — и вот минут через двадцать ты уже в «свободном мире». Тут тебя никто не спросит, откуда, мол, барахлишко, не украл ли ты его, не обобрал ли ближайших родственников. И вообще тут людям без совести живется гораздо вольготнее. Можно пуститься в спекуляцию на «черном рынке», можно заняться валютным гешефтом, можно мошенничать в рамках закона, даже красть в сговоре с полицией и уж в крайности — если совсем не повезет — устроится на работу. В Западном Берлине сотня вербовочных пунктов, и в каждом примут тебя с распростертыми объятиями. Без бюрократической волокиты, без очередей и сутолок отправят в Рур, в Баварию, в Гессен — туда, где требуются рабочие руки. Дорогу оплатят, дадут пакет с продовольствием на время пути, а по прибытии на место платить тебе станут, как было обещано по радио, на целую сотню больше, чем здесь, в ГДР.

Почему ж не перебраться в «свободный мир», ежели все так просто и завлекательно? Престарелые родители? Друзья и близкие? Родные места? Ничего это не дорого молодому негодяю. Для него это все пустые слова, пережитки прошлого, постыдная сентиментальность.

Потом, правда, сбежавший начнет сомневаться и прикидывать, соответствует ли надбавка к заработку, полученная благодаря перемещению в «Дрюбен», той дополнительной силе, которую он теперь отдает хозяину. Ведь на него приходится работать не так, как на рабоче-крестьянское государство. Надо вкалывать без передышки, выкладываться без остатка, так, чтобы после окончания смены в тебе не оставалось никаких утаенных силенок, ни единой капельки. Так, чтобы дрожащие ноги едва могли дотащить тебя до столика в пивной или прямо до кровати. А иначе зачем ты хозяину? Тогда он возьмет другого — постарательнее, поуслужливее, поусерднее. Тот будет отдаваться ему целиком да еще благодарить за милость называть его Arbeitgeber und Brotgeber[64].

Подсчитает беглец и сообразит, что он здорово дал маху. Целая треть месячного заработка попадает в карман домовладельцу. Продукты питания в «свободном мире» вдвое дороже, чем в ГДР. А лечение обходится в жуткую монету: стоит заболеть на несколько недель, и улетучатся все твои сбережения. Если ж, избави бог, захвораешь серьезно, то и вовсе превратишься в бездомного, никому не нужного доходягу, подохнешь где-нибудь на бульваре или под мостом.

Однако беглец покуда молод и здоров. В бумажнике у него завелись «тяжелые марки». Пиво и сосиски в «Дрюбене» качеством получше, барахла навалом, хотя и не такого уж дешевого. Девочки продаются на каждом углу. Так что пока старость и болезни не нагрянули, жить можно: хапай, жируй, кейфуй!

Хозяин его тем более доволен: ему не нужно тратить капитал на обучение работника. Бери готовенького ишачка и сразу его в упряжку: вкалывай, милый, старайся, сам прибежал! Заслужи усердием хозяйское расположение — получишь надбавку! Может быть, он тебя не выгонит, когда появится следующий спад конъюнктуры. А может быть, и сам выбьешься в «люди», если окажешься хитрее и подлее прочих. Такое в «свободном мире» случается. Станешь «работодателем» и «хлебодателем».

Один западногерманский экономист подсчитал недавно, сколько ГДР могла бы построить новых благоустроенных квартир на деньги, которые пошли для обучения всех специалистов, сбежавших на Запад. Целый большой город! А между тем старики, брошенные своими детьми, обитают нередко в жилищах из досок и жести, прозябают в бараках. Они топят железные печурки бурым углем, воду носят ведрами с колонки, надрываются, болеют, умирают.

Теперь моцион перед окнами Бугрова проделывает только один понурый старичок с палочкой. Второй, наверное, заболел. Или помер уже?

В Берлине живут тысячи подобных старичков и старушек, покинутых молодыми, во цвете сил, эгоистами, любителями пожить без обременительных обязанностей. А кроме стариков есть и полусироты — малые дети, которые растут без отцов, сбежавших в «Дрюбен». Есть и «соломенные вдовы» — женщины, брошенные негодяями: в «свободном мире» большой выбор престарелых вдов с магазинчиками, с пивнушкой, с кондитерской, с прибыльным борделем. Можно заново жениться и жить барином, точнее шмаротцером[65].

Западное радио не перестает вещать о «расколе нации», в котором якобы виновны большевики, об угрозе «национальному немецкому единству», о том, что единственное спасение немцев — в аншлюсе Восточной Германии к Западной. Под скипетром «Его Препохабия Капитала», разумеется!

А меж тем возникшая проблема — Бугрову это ясно — вовсе не национальная, а классовая. Линия раскола не географическая, она проходит не по Эльбе, а совсем иначе — через немецкий народ, через семьи, разделяя родных и близких людей.

Минуют годы, послевоенные раны затянутся и заживут — их залечит время. Переведутся брошенные старички, постареют брошенные жены, вырастут покинутые дети. Но останется надолго презрение к подлецам и шмаротцерам — за их жестокость и бесчеловечность. За их низкую постыдную расчетливость. И в жизни, несравненно более красивой, дети «промотавшихся» отцов с полным основанием откажутся от своего биологического родства.

Накопилась уйма фактов и впечатлений. Надо в них разобраться, соорудить концепцию. Так и сказал по телефону Андрей Кондрату Тимофеевичу, когда тот вернулся в Берлин из очередной поездки по «акционерным предприятиям».

В трубке добродушное похохатывание:

— Ну что ж, Влас Дорошевич? Давай! Заходи вечерком. Давненько мы с тобой не брали шашек в руки.

У Кондрата есть потребность подумать вслух, обкатать свои мысли, прежде чем вынести на совещание, где его соображения и предложения «кыртиковцы» обязательно встретят в штыки.

Поужинали, выпили немного. Кондрат, по обыкновению, расхаживает мимо стола с объедками, сует на ходу в «челюсть Гитлера» недокуренные папиросы и выкладывает новые накопившиеся мысли.

Бугров слушает размышления старшего друга, как продолжение лекций, прочитанных академиками Тарле, Ивановым, Крыловым, «папой Юрой» и другими корифеями. Но институтский курс воспринимался Андреем как теоретический, теперь же тезисы и обобщения Паленых он ощущает как сугубо практическую материю. Живая история горячей магмой течет через всю Европу, через Берлин, за окнами их дома в Карлсхорсте…

Роль пробной аудитории Андрея нисколько не обижает. Напротив, он считает, что ему необыкновенно повезло. Общение с Кондратом обогащает его. Настолько обогащает и развивает, что Андрей начинает… возражать своему учителю. Пытается оспаривать отдельные его доводы.

Кондрат не сердится. Он доволен тем, что не ошибся в Бугрове. Парень не поддается инерции чужого мышления, не криводушничает. Рост Бугрова виден и по тому, как он стал писать в своей газете. Появилась глубина, обозначилась своя тема, прорезался свой голос. Выйдет из парня толк.

Постепенно отошли от текущих дел, от политики и социологии, заговорили о делах простых, житейских, а потом подошли к делам интимным, сугубо личным. И тут впервые понял Андрей, что несгибаемый советник носит в душе незаживающую рану.

А Кондрат заложил сильные руки за голову, запрокинул бородатое лицо и зарокотал колокольным басом очередную притчу:

— …На некое Добропорядочное государство напало Бурое Чудище. Почало тое Чудище свирепое хоромы жечь, нивы топтать, пожирать людей многими тыщами. И не было силы, чтобы одолеть огнедышащего гада. Много он зла сотворил.

Но нашлись все ж удалые молодцы. Опоясались они мечами, сели на коней борзых и поскакали навстречу Чудищу поганому. Бились не на живот, а на смерть сорок дней и сорок ночей. Многие полегли костьми, но все же Чудище одолели. Обрубили ему смрадные головы, перебили хребтину, окаянному.

В тяжком том и долгом бою опалило Бурое Чудище колдовским огнем одного удалого воина — лишило его былой молодецкой пригожести. Так опалило и обезобразило, что не хотелось витязю и домой в родные места возвращаться.

А в местах родных, в резном тереме ждала его Красна-девица. Была она нраву кроткого и сердца верного. Когда узнала от людей, что жених ее лишен пригожести, от слова своего не отступилася. Сказала, что пойдет с Опаленным Воином под венец, как только он домой вернется…

Вернулся он в свой родимый край, потому что продолжал любить Красну-девицу. Понадеялся, горемычный, незадачливый… Только глянула Красна-девица на лицо его опаленное — громко вскрикнула, очи смежила и упала в беспамятстве на землю. Не хватило ей силушки выдержать.

А когда снова очи открыла, Опаленного Воина уже не было: взял он снова котомку солдатскую и ушел в страны дальние за море. Навсегда ушел, проклиная судьбу свою гореванную и любовь свою несказанную…

Забыл, видать, Кондрат, что не один он в своем холостяцком жилище. Поднялся с кресла, пошел, раскачиваясь от боли, и запел в полный голос, словно в сосновом бору:

Не возьму в мужья красивого:

Красота земна кончается.

А пойду я за хороброго…

ГЛАВА IX

Анечку по приезде в Берлин не встречал Андрей долго. От Хворостинкина, который жил в одном доме с Поздняковыми, он узнал, что супруга Георгия Яковлевича родила девочку и, как многие жены советских сотрудников, имеющих детей, живет теперь летом в дачном поселке под Берлином.

— Вы, кажется, учились вместе с Поздняковым? — спросил Касьяныч.

— Да. На разных курсах.

— Я так и думал, что на разных, — усмехнулся дипломат. — Уж очень вы не похожи.

— А что?

— Так. Нехорошо сплетничать. Одно скажу: не люблю людей, которые на работе одни, а дома иные.

— Каков же Поздняков дома?

— Мещанин с барскими замашками.

— А она, его супруга?

— Анна Дмитриевна? Про нее ничего особого сказать не могу. Лицо симпатичное, но счастьем не светится.

Андрей вспомнил упреки однорукого морячка Танцюры. А Хворостинкин продолжал:

— Да и на работе, если приглядеться, не коммунист Поздняков. Скорее прагматист: что мне выгодно, то и хорошо, то и правильно…

Анечку увидел Андрей только осенью, на торжественном приеме в честь 35-й годовщины Октября. Для Бугрова это был первый в жизни официальный прием, куда он был приглашен наряду с людьми известными и занимающими высокое положение.

Кроме немецких государственных деятелей и видных творцов культуры, в гости пожаловали представители нескольких восточноевропейских стран, признавших уже официально Германскую Демократическую Республику. При входе в банкетный зал гостей встречали глава дипломатического представительства СССР, председатель Советской Контрольной Комиссии, а также более десятка главных советников. Среди них находились прославленные советские генералы, известные дипломаты и политработники. Гости поздравляли хозяев с праздником Великой революции и проходили через высокие двери к накрытым длинным столам, густо уставленным разнообразными закусками. Андрей был потрясен этим изобилием и красотой сервировки. Ничего подобного он никогда в жизни не видел.

Согласно этикету, все собравшиеся ждали президента немецкого государства рабочих и крестьян, старого коммуниста Вильгельма Пика. Так продолжалось минут десять. В зале тихо беседовали, обменивались последними новостями, раскланивались.

Но вот зазвучал государственный гимн ГДР — гости разом примолкли, приосанились, замерли. Восьмидесятилетний президент — седой, рабочего сложения человек — шел сквозь толпу величаво и просто. Он здоровался с десятками знакомых людей, крепко пожимал руки близким товарищам, Бугрову тоже улыбнулся, как своему знакомцу, хотя видел его впервые.

Последовали две речи: на русском — председателя ССК и на немецком — президента ГДР. Они вызвали продолжительные, но деликатные аплодисменты. И уже после этого гости стали выпивать и закусывать.

Андрей сразу подойти к столу постеснялся. Закуска хоть и отменная, но это ж не самое главное тут! Он во все глаза смотрел на Вильгельма Пика, Отто Гротеволя, Вальтера Ульбрихта и других государственных деятелей, о которых прежде только читал в газетах. Они беседовали с Чуйковым, Ильичевым, Семеновым, с окружившими их советскими товарищами. С радостью отметил Андрей, как уважительно разговаривал Вильгельм Пик с советником Паленых.

Гордый этим открытием, Бугров стал осторожно протискиваться сквозь толпу закусывающих к дверям на выход: поужинать можно и дома, а заодно послушать по радио праздничный концерт из Москвы. Но выбраться из толпы оказалось непросто, приходилось здороваться со знакомыми, останавливаться хотя бы на полминуты: поговорить, произнести, согласно этикету, подобающие слова про погоду и здоровье.

Пробился с трудом почти до дверей, но тут как раз наткнулся на милейшего Хворостинкина. Обрадовавшись, Касьяныч предложил хлопнуть стопочку за праздник; проворно нырнул к столу, накидал на большую плоскую тарелку фунта полтора колбасы и хлеба, поставил на нее же две рюмки водки и вернулся к Бугрову с таким видом, будто собирался вручить ему профсоюзную премию.

Поздравили друг друга, выпили, закусили.

— Ты, я смотрю, не освоил еще тактику наступления? — пошутил Хворостинкин. — Тут ведь чуть зазеваешься — уйдешь несолоно хлебавши.

— Да уж… — пробормотал Андрей. — Быстрота и натиск.

— Минуточку! — Касьяныч заговорщически поднял короткий и толстый перст. — Сейчас промыслю пивка.

Он подмигнул Андрею и опять исчез в толпе именитых гостей.

Андрей хотел поставить на угол стола опустевшую тарелку и уйти, но, подняв глаза к зеркалу, висевшему наклонно на стене, увидел… лицо Анечки!

Она тоже заметила Андрея, замерла, неловко повернув шею с большим малиновым кулоном на золотой цепочке. Сердце Андрея сжалось — ему вспомнилась наивная припевочка: «Малиновый беретик — лисичкин воротник…» Где он теперь, этот скромный беретик? Куда заброшен? Где милое поношенное пальтишко?

И глаза у нее не такие, как прежде, — печальные, с затаенной болью…

Забыв про Хворостинкина, Андрей пошел к дверям. Спустился по мраморной лестнице, вышел на Унтер-ден-Линден, побрел, сам не зная куда.

Прав был морячок Танцюра! Анечка несчастлива с Гошкой, и в ответе за это он, Андрей Бугров. Не смог удержать, уступил негодяю. А ведь было, было у них настоящее счастье — там, в золотом осеннем лесу. Летели они с Анечкой, держась за руки, в дивную бесконечную сказку…

Надо было крепче тогда держать ее за руку. Так крепко, чтобы никто в мире не отнял ее!

На Унтер-ден-Линден пустынно. Блестят мокрые тротуары, в них кое-где отражаются зеленоватые пятна света от газовых фонарей. И град сыплется с неба зеленоватый… А впереди слабо освещенные Бранденбургские ворота. За ними Западный Берлин. Там, во тьме Тиргартена, в холодной мокрой земле лежат семнадцать солдат его роты. И Феликс… Словно крупной солдатской солью, осыпана градом их братская могила…

Прошел под высокой аркой Бранденбургских ворот. По бокам широкой аллеи ветер раскачивает безлистые деревья. Справа во тьме чернеет рейхстаг — затихший, мертвый, чем-то еще угрожающий.

Шквалом ударил зеленоватый град. Распахнул легкий плащ, забросил на плечо галстук, больно ударил по щекам. Бей крепче! Крепче!..

Советник Кыртиков пил свой обязательный послеобеденный стакан чая. Обтянутое кителем рыхлое тельце его покоилось в мягком замшевом кресле табачного цвета, и в целом все воспринималось издали как нечто странное с шестью ногами.

Советник не изменил вальяжной позы после того, как перед ним появился вызванный журналист. Только повел глазами и небрежно указал на стул для посетителей, стоявший сбоку от стола. Не спеша отпил еще несколько глотков, хрупая крохотками сахара и сладко причмокивая.

— Так вот ты какой… Бугров, — начал наконец, Викентий Иннокентьевич, отодвигая стакан в тяжелом серебряном подстаканнике и доставая из галифе шелковый носовой платок. — А то я смотрю, появился в газете… цеце… некий новый берлинский собкор. Думаю себе… уж не тот ли Бугров, что у нас в области… це-це… элеватором заведовал. До войны еще…

Кыртиков утирал платком одутловатое лицо, а студенистые липкие глазки меж тем продолжали делать свое дело — оценивали и определяли: хитер журналист или прост, трусоват или не очень.

— М-да… Газетку вашу почитываю регулярно, это входит в мои обязанности. Интересуюсь, что она публикует про ГДР, особенно если не ТАСС сообщает, а пишет собственный корреспондент под собственную, так сказать, ответственность…

Кыртиков многозначительно умолк. Бугров понимал, что это всего лишь «увертюра».

— М-да… В последнее время некий флюсик в ваших писаниях замечается, — Кыртиков почему-то перешел на «вы».

— Флюсик? Какой флюсик?

— Пока небольшой. Некий перекосец в прошлое, в прошедшую историю Германии. Почему бы это?

— Мне думается, — сказал Бугров, стараясь выражаться мягко, — без истории, без знания прошлого трудно понять то, что происходит теперь. Не все читатели у нас так уж хорошо знают германскую историю.

— Основное наши люди знают хорошо: был фашизм, был Гитлер, была война. Теперь этого нет и никогда не будет. Так что уводить их слишком далеко назад, в исторические дебри, не следует. Так можно людям голову задурить. Зачем, к примеру, вспоминать Розу Люксембург? Вы знаете, что у нее были политические загибы?

— Знаю. Очень сложное время было, нелегко было сразу разобраться. И все-таки Ленин назвал Розу Люксембург «единственным мужчиной» в Германии среди трусов, болтунов и оппортунистов.

— Вот я и говорю: сложно. Значит, нечего запутывать читателей. Пишите проще, о тех, кто сегодня руководит и проводит верную линию.

Советник запихнул влажный платок в карман галифе.

— Я и о них пишу. В последнем очерке.

— Однако! — Кыртиков предостерегающе поднял палец. — Однако и тут надо быть осторожным и точным. Каждое слово десять раз взвесить, прежде чем тащить в газетку. Вот вы недавно написали очерк про этого… ну, как его?.. Который Тельмана знал?

— Роберт Зиверт?

— Вот, вот. О нем можно, конечно, писать: сидел в концлагере, и вообще. Но не подряд же все пересказывать, что он говорит. Мало ли что он может сказать… Или вспомнить…

Советник достал из ящика и протянул Бугрову газету с его очерком. Ткнул пальцем в абзац, обведенный тонким красным карандашом:

— Вот. Прочитайте, что вы написали.

— И что же здесь вам… показалось?

— Не понимаете? Смотрите, Бугров, — совсем тихо проговорил Кыртиков. — Малейшая ваша ошибка, и… никакие покровители вам не помогут.

«Вот оно что! — догадался Бугров. — Ему доложили, что я бываю у советника Паленых!»

— Кроме того, — продолжал Кыртиков, — замечено, что вы слишком свободно перемещаетесь в стране пребывания. Разъезжаете и расхаживаете туда-сюда, словно у себя в деревне.

— Я корреспондент. Чтобы выполнять свои обязанности, я должен больше видеть, общаться с людьми…

— От бдительности корреспонденты не освобождаются, — отрезал Кыртиков. — Я вас предупредил, это мой долг. Помните наш разговор. Советую работать честно и не умничать. Проводить нашу, советскую линию. Мы вашу газету читаем оч-чень внимательно!

По берлинским мостовым грохают тяжелые подкованные башмаки. Над притихшим городом нависла песня гитлеровских штурмовиков: «Сегодня нам принадлежит Германия. Завтра — весь мир!»

В огромный костер, полыхающий вначале Унтер-ден-Линден, фашистские молодчики бросают книги из университетской библиотеки. Охрипшие глотки рявкают: «Зиг хайль! Зиг хайль!» Клочьями разлетается сажа.

В их беснование, в прожорливый гул инквизиторского костра вплетается издалека проникновенный человеческий голос: «Нет! Этому не бывать! Германия будет иной!»

Сила голоса все нарастает. Это голос рабочей Германии!

На киностудии ДЕФА в пригороде Берлина озвучивают исторический документальный фильм. Песни звучат не с пластинки — поет сам Эрнст Буш. Поет с прежней страстью, попирая ложные слухи о своей гибели. Поет так, словно за ним идет в сраженье весь атакующий класс планеты.

Он среднего роста, одет в черную поношенную фуфайку и темно-серые брюки, подпоясанные ремнем. Голова с залысинами, на лбу виден большой шрам, левая половина лица слегка перекошена.

И все-таки лицо это прекрасно! Оно выражает мужество и волю, оно излучает победное вдохновенье. И поза у Поющего Трибуна все та же, что много лет назад, когда он пел перед Германией Тельмана — поза рабочего парня, знающего себе цену, умеющего постоять за себя и товарищей. Одна рука в кармане, другая, крепко сжатая в кулак, то отбивает такт, словно молот по наковальне, то взлетает над головой выпущенной на волю птицей.

Эрнст Буш родился вместе с двадцатым веком в том самом портовом городе Киле, откуда «красные матросы» пришли в 1918 году штурмовать берлинский дворец Гогенцоллернов. Перед будущим авангардом революции сынишка докера Буша «дебютировал» в возрасте семи лет. Он пел на портовом празднике любимые народные песни, а завершил свой дебют революционным «Интернационалом»!

Кудрявому белокурому малышу дружно подпевали матросы, грузчики, строители кораблей. И никто из них не догадывался тогда, что в этот час у рабочей Германии родился запевала, что пройдет время — и песни Эрнста Буша станут неотделимыми от истории борьбы рабочего класса Германии и Европы.

Предательство ноябрьской революции правыми лидерами социал-демократии нанесло огромный ущерб рабочему движению, но остановить его борьбы не могло. В двадцатых годах продолжались яростные схватки пролетариев с черными сотнями реакции, а затем с бандами фашизма. В этих схватках рабочий класс Германии накапливал опыт борьбы и создавал свое боевое искусство. Время выдвинуло Иоганнесса Бехера и Эриха Вайнерта, Бертольда Брехта и Анну Зегерс, Ханса Эйслера и Пауля Дессау. Парень из портового Киля — бесстрашный и неукротимый Эрнст Буш — запел на городских площадях перед многотысячными толпами. Запел небывалые, неслыханные до того песни.

Нередко такая песня рождалась вскоре после крупного политического события: от ее создания до исполнения на площади проходило всего несколько часов. Песни Эйслера и Дессау на стихи Бехера, Вайнерта или Брехта обладали огромной зажигательной силой. Признание этой силы заключено в смертном приговоре Бушу, вынесенном фашистами: «За распространение коммунизма посредством поэтических выступлений»!

Во время войны прошел неясный слух о гибели Эрнста Буша. Говорили, что он был схвачен фашистами, брошен в тюрьму и во время пыток главный палач рейха Гиммлер будто бы проткнул горло великого певца ножом. Зная уже, на что способны фашисты, многие верили. Но на сей раз, к счастью, слух подтвердился не полностью. Буша действительно бросили в камеру смертников, он был изранен, изувечен, но все же остался жив. Вернувшись в Москву и работая на заводе, Андрей Бугров с огромной радостью прочитал в газете стихи Константина Симонова:

В Берлине, на холодной сцене,

Пел немец, раненый в Испании,

По обвинению в измене

Казненный за глаза́ заранее,

Пять раз друзьями похороненный,

Пять раз гестапо провороненный,

То гримированный, то в тюрьмах ломанный,

То вновь иголкой в стог оброненный.

Воскресший, бледный, как видение,

Стоял он, шрамом изуродованный,

Как документ Сопротивления,

Вдруг в этом зале обнародованный…[66]

Легендарный Буш не только воскрес, но и запел! Это был настоящий подвиг мужества и воли. И об этом подвиге Бугров должен теперь написать газетный очерк. Концерты Буша в крупнейших залах Берлина и по радио, его работа в кино и театре, сама его яркая неповторимая личность чрезвычайно важны для воспитания молодых, для связи поколений и преемственности боевых традиций.

Озвучивание фильма закончено. Андрей пробирается в полутьме к роялю, слабо освещенному небольшим софитом. Там Эрнст Буш о чем-то спорит со своим аккомпаниатором. В искусстве он компромиссов не знает. Фальши не терпит. За каждый верный звук и слово готов драться. Но Буш не бранит аккомпаниатора, не подавляет его своим авторитетом, а доказывает ему, в чем «душа песни». Напевая, четко отстукивает ритм костяшками пальцев по крышке рояля.

Выждав удобную минуту, Андрей представляется. Буш протягивает жесткую крепкую руку:

— Здравствуйте! Рад познакомиться. Мне Вернер Бауэр говорил, и я охотно побеседую с вами, но не сейчас: в театре у Брехта неожиданно назначили прогонную репетицию.

— Я знаю, читал в газетах: в «Берлинер Ансамбль» скоро премьера. И у вас главная роль.

— Да, пытаюсь сыграть Галилея. Чертовски трудно! Вы утром когда встаете?

— В шесть.

— Ну и превосходно! Если завтра придете ко мне часиков в семь — поговорим. Подходит?

— Вполне!

«Еще бы не подходит! Да ради такой встречи я готов… еще раз штурмовать «рейхстаг!»

Тихая зеленая улица. Недавно кончился дождь. Крупные капли повисли на синих иглах сосны за окном — единственном дереве в небольшом палисаднике. Картина в оконной раме вполне реалистическая. Фантастично то, что происходит по эту сторону окна, в скромной комнате с поцарапанным роялем.

— Я быстро! — говорит Буш, добриваясь. — Присядьте в это кресло… Здесь любит сидеть Берт.

Бугров уже опустился было в низенькое кожаное креслице, стоящее в углу, но, услышав конец фразы, едва не вскочил на ноги: «Берт» — это же Бертольд Брехт!»

А Буш продолжает бриться дешевой электробритвой. Морщит свое и без того морщинистое лицо.

Кофеварка и плитка стоят на столике в углу. Заваривая и разливая кофе, Буш незаметно переходит на «ты»:

— Я пел у вас в Москве в тридцать четвертом. Не слышал?

— Нет. Тогда я был еще пионером.

— Концерт был устроен для рабочих московских заводов — для молодых «ударников». Какие это были замечательные парни! Я пел для них с величайшим удовольствием. А они все никак не хотели меня отпускать. Говорили: «Оставайся, товарищ Буш, в СССР — мы любим твои песни!» — «Что вы, ребята, — ответил им я. — В Европе началась такая драка. Там мои песни нужнее». И уехал. Пел во Франции, в Голландии, в Бельгии, Дании. Потом началась гражданская война в Испании — я сразу подался туда: пел в Мадриде, Барселоне, на позициях интернациональных бригад. Сначала дела у нас пошли хорошо, мы лупили фалангистов. Тогда же мне удалось записать патефонную пластинку. Качество записи неважнецкое — записывали не в студии, а в случайном помещении. Но зато эту пластинку можно считать уникальным историческим документом: в песню вписался грохот боя — стрекот пулеметов, разрывы гранат…

Буш подошел к полке, взял пластинку в скромном синеватом пакете без рисунка — подержал ее в руках, но заводить не стал, бережно положил на крышку рояля, заваленную клавирами и листами нотной бумаги.

— Потом послушаем. Доскажу тебе про Испанию. Мы бы непременно разбили фалангистов Франко, если бы им не помогли Германия и Италия. Банды Франко получали из рейха самолеты, танки и пушки нового производства. Инструкторы Гитлера испытывали это оружие на наших костях. Затем они использовали его против вас в большой войне. Ты был ранен?

— Не раз.

— Ну вот. Может быть, тем же оружием… Мы истекали кровью, удерживать позиции стало невозможно. Пришлось отступать…

— А что было потом с бойцами интернациональных бригад?

— Некоторым удалось добраться морем до Советского Союза. Другие попытались укрыться в соседней Франции. Но там правили пособники Гитлера. Они нас интернировали: разоружили и поместили в спецлагеря. А кое-кого выдали с головой гестапо. Меня схватили, привезли в Германию, бросили в Моабит.

— Там уже находился Тельман?

— Да. Но я об этом не знал. Связи с товарищами у меня не было. Даже о том, что Гитлер начал войну против Советского Союза, я узнал только осенью сорок первого. Надзиратель пришел поиздеваться: сказал, что вермахт вошел в Москву. Я ему не поверил, но понял, что Красной Армии приходится тяжело.

После Сталинграда настроение у фашистов стало меняться. Мы заметили это даже в тюрьме. В сорок четвертом услышали, как бомбят Берлин. У нас появилась надежда на спасение. Но во время одной из крупных бомбежек в тот флигель, где находилась моя камера, попала авиабомба. На меня рухнула часть потолка и тяжелая балка. Вместе с другими погибшими во время бомбежки меня поволокли на пустырь, чтобы закопать. Но я в беспамятстве застонал. Тогда меня потащили обратно и оказали медицинскую помощь. Был у фашистов такой «милый» обычай: прежде чем отрубить голову, подлечить и привести человека в пристойный вид. Однако это оказалось непросто! Я был здорово поломан: череп пробит, половина лица, плечо и рука парализованы. Тюремщики потешались надо мной: гляньте, мол, на эту кривую рожу! Эта вредная скотина больше не запоет!

Меня перевели в Бранденбургскую тюрьму. Счет месяцам и дням я потерял, чувствовал только, что приближается весна. И вдруг двери моей камеры распахиваются! На пороге стоит рослый парень в шинели и с красной звездой на шапке! Сон или бред? Он сказал по-русски: «Давай!» — махнул рукой на выход и исчез.

«В эти минуты я был совсем рядом! — взволнованно подумал Бугров. — Если бы знать!»

— По дороге на Берлин я подобрал брошенный велосипед, кое-как взобрался на него, поехал. На перекрестке меня остановил советский патруль. Никаких документов у меня, разумеется, не-было. Нескольких русских слов, которые я знал, не хватило, чтобы объясниться. Красноармеец повел меня под ружьем в караульное помещение. Там я вместо предъявления документов — ничего другого не оставалось — попробовал запеть. Получилось некое мычание: половина рта у меня не открывалась совсем, язык едва шевелился. Я изо всех сил вымучивал «Песню единого фронта…» И оказалось, не зря! Мне повезло: среди офицеров нашелся один, который догадался, кто я такой. Он был москвич и слушал меня в тот раз в Колонном зале!

Меня тут же усадили за стол, налили полную кружку водки, открыли несколько банок консервов, в общем, стали угощать по-русски — сразу всем, что имели. Пока я пил и ел, красноармейцы раздобыли мне пиджак и брюки, а еще подарили совсем новенькие солдатские ботинки. Так я вместе с советскими солдатами отпраздновал 1 Мая 1945 года, а потом нашу великую Победу.

Буш взволнованно прошелся между роялем и полкой с книгами.

— Война кончилась. Началась новая жизнь. Я должен был петь для людей, создавать новые песни, иначе жизнь лишалась смысла. Но я не мог даже говорить разборчиво: половина лица была мертва, рот не открывался, голос пропал. Я пошел к советским хирургам. Соглашался на любую операцию. Что могли, они сделали, но больших результатов это не дало. Тогда один старый мудрый врач, Иван Иваныч — он был фельдшером еще в гражданскую войну, участвовал в битве за Перекоп — сказал мне откровенно: «Твой случай особый. Возможности медицины ограничены в таком деле. Запеть может только сам человек». И он рассказал мне про летчика Маресьева, который без ног, наперекор судьбе сумел опять подняться в небо, начал летать.

«Если Маресьев взлетел, я запою» — так я решил и взялся за себя основательно. Отрезал подходящий кусок резины от старой автомобильной покрышки и принялся часами жевать его, разрабатывая челюсти, язык и глотку. Подолгу делал специальные упражнения губами и щеками для отработки артикуляции. Утром тянул сольфеджио, вечерами читал вслух стихи. Не скажу, что дело пошло сразу на лад. Но я все же заставлял себя и достиг цели. Прав оказался мудрый Иван Иваныч, а не тот фашистский врач, который сказал, что «кривая рожа» никогда больше не запоет. Я пою. Ты вчера слышал. Может быть, не так, как пел прежде, но мой рабочий Берлин принимает меня по-прежнему.

— Лучше прежнего!

— На мое счастье, изобрели микрофоны с усилителями — они мне очень помогают. У меня есть план: хочу записать большой цикл пластинок: «XX век в революционных песнях». В него войдут самые лучшие советские, немецкие, испанские и французские песни, отражающие революционный дух нашей эпохи.

Помнишь, как звучали ваши революционные песни на майских и октябрьских демонстрациях?

— Еще бы!

— Ну и отлично!

Буш взял испанскую пластинку, лежавшую на рояле, и протянул Андрею.

— Нет! — почти испуганно возразил журналист. — Разве можно…

— Почему ж нет? — улыбнулся Буш.

ГЛАВА X

За последние недели Вернер Бауэр еще больше похудел, бурые пятна под глазами стали темнее, «куриные мозоли», на нижних веках образовали сплошные подковки. Таким усталым и измученным Бугров никогда не видел друга.

— Ты не можешь себе представить, Андрей, как нас вяжет филистерская масса. Они не желают принимать во внимание, какое «хозяйство» мы получили от рейха. Их не устраивают методы, которыми мы хотим преодолеть разруху, развал, нужду. Филистер возмущен тем, что мы призываем больше трудиться, повышаем нормы выработки. Как будто бы существуют другие способы для роста производства! Для того чтобы стало больше товаров и продовольствия!

— Да, товары с неба не свалятся, — согласился Бугров.

— Нам сейчас тяжело: нет финансовых средств, достаточных природных ресурсов, запасов — ничего нет! А он, филистер, об этих объективных трудностях знать не желает. Ему подавай сразу все и без промедления. Если недостает чего-нибудь — он негодует, он даже бастовать готов, сукин сын! Против Круппа, Флика и Стинеса не бастовал — боялся, снимал перед хозяином шляпу за версту. А против нас хамит и бунтует! Знает, подлец, что мы не станем выпускать на него карателей, как это принято в буржуазных «демократиях».

Он подошел к окну, устало оперся руками на мраморный подоконник и приложил пылающий лоб к холодному стеклу.

На другой стороне улицы, наискосок от райкома, виден заколоченный досками вестибюль некогда модного ресторана «Парадиз»[67]. Хозяин его удрал на Запад. До войны в этом «раю» любили развлекаться коммерсанты и чиновники средней руки: пили вино, пиво, жрали шницели и жареных цыплят, а завершали кутеж в соседнем «ein Stundenhotel»[68]. Типичный мещанский «рай»!

А Эва — артистическая натура, художница. Разве она похожа на них, зажравшихся до отупения филистеров? Она антипод им во всем! И своим обликом, и помыслами, и устремлениями. И все же… Как иначе, если не мещанством, назвать ее неуемную страсть к нарядам? Постоянное желание пустить пыль в глаза своим приятельницам и знакомым? Конечно, мещанство!

Было время, когда Вернер относился к этому терпимо. Тогда склонность Эвы к пижонству помогала большому делу. Фарсом и выкаблучиванием она могла морочить голову гестаповским ищейкам. Они пялились на красивую, кокетливую девицу, распустив слюни до полу, и не могли вообразить, что эта разряженная куколка связана с антифашистским подпольем!

Но теперь нет никакой нужды в буффонаде с переодеванием. Даже напротив, нельзя ни в коем случае этого делать. Напяливать на себя дорогие тряпки, когда весь Берлин живет в непролазной нужде, — стыдно и глупо. Даже молодые женщины ходят в довоенных обносках и перешитых платьях. Как же можно форсить и пижонить перед ними — перед усталыми и озабоченными «кламоттенфрау»!

К тому же Эва не сама по себе — она жена секретаря райкома. По ней судят о всех женах партийных работников. И нельзя допустить, чтобы она, словно цирковая лошадка, выбрыкивала кунштюки на пашне. Сейчас надо всем пахать и возить, всем надо жевать общее сено, если в государственных яслях нет для всех доброго овса!

Месяц назад Эва возвратилась от своего заграничного папаши с тремя чемоданами, набитыми платьями, кофтами, юбками и модельными туфлями. Зная характер Вернера, она долго не решалась извлечь все это на свет божий, но потом отважилась и в отсутствие мужа напялила на себя обновы.

Вернер заметил разряженную Эву на Унтер-ден-Линден, когда возвращался в райком из Дома министров. Секретарь едва не вскрикнул: идиотская шляпка Эвы затмила весь парадный проспект! Какая-то марципановая плюшка с длинным павлиньим пером…

Вернер выскочил из машины, схватил Эву под руку и почти потащил за собой. Подтолкнув жену в кабину, плюхнулся с нею рядом и велел шоферу гнать к их квартире.

Дорогой Эва крепилась, но едва перешагнула порог, взорвалась, словно рождественская петарда. Ревела дурным голосом, называла мужа «угнетателем», «инквизитором» и даже «Гиммлером».

Вернер молча переждал первый, самый бурный штурм и натиск. Затем сам пошел в наступление:

— Выпендривайся дома, перед зеркалом! Можешь хоть абажур на голову надеть! Но ни шагу за дверь, не позорь меня и мою партию!

Перепалка продолжалась минут двадцать, а когда Вернер уехал, Эва мигом собрала вещи и опять помчалась к отцу в Западный Берлин. И опять взяла с собой кудрявого Хейко. Знала, как отыграться!

Бедный Хейко! Что с ним станет при таких родителях? Конечно, сам Вернер уделяет сынишке очень мало времени — в день считанные минуты. Но разве это вина, а не беда? Что ж он может поделать? Даже по воскресеньям занят с утра до ночи.

Зато богатый заграничный дедушка занимается с Хейко охотно и подолгу. У дедушки времени предостаточно: самому хозяину находиться в клинике не обязательно, есть управляющий. Представительный дедушка сажает счастливого внука в свою шикарную машину, везет его к морю, в Баварские Альпы, на Рейн, показывает ему романтические замки и древние соборы, музейные городки и живописные селения. А по вечерам в дорогом отеле, в уютном номере с камином, милый дедушка рассказывает внуку чудесные сказки про злых великанов и добрых гномов, про грубых простолюдинов и благородных баронов. Может быть, он уже поведал Хейко о «хороших немцах», которые храбро сражались за свой любимый фатерланд, и о «плохих немцах», которые бунтовали против законной власти?

В дом отца Хейко возвращается неохотно. Здесь нет дорогих игрушек и лакомств, книжек с дивными картинками и альбомов с коллекциями редких марок. Он так однажды и заявил отцу с независимостью шестилетнего человека: «У дедушки лучше. Там есть все».

А почему так — кудрявому маленькому Хейко еще не понять. Про хитроумный «план Маршалла» ему не расскажешь. Не разъяснишь, почему одни дедушки в Западной Германии имеют клиники, виллы и машины, а другие живут в лачугах и не знают, как добыть денег, чтобы купить внучатам пальтишко и ботинки. Рано еще читать Хейко курс лекций о первоначальном накоплении и вскрывать государственный механизм страны, где под видом «законности» и «демократии» возрождается преступное прошлое Германии.

«Хейко еще мал и наивен, — с горечью думает Вернер, стоя у холодного окна. — Но ты-то, Эва! Ты же взрослый, умный человек, ты должна все понять и признать нашу правду. Другой правды на свете нет. А еще потому… что ты любишь меня. Я ведь знаю, хоть ты и назвала меня «инквизитором». Вспомни, как хорошо все у нас начиналось. В ту пору не важно было, что ты дочь богатого профессора, а я — сын рабочего. Когда меня арестовали, ты передала с воли записку: «Держись, любимый! Буду ждать! Мы обязательно доживем до свободы и счастья!»

И мы дожили. Вспомни, как мы были счастливы, Эва!»

Он много раз пытался вразумить Эву, объяснял, что Германия раскололась надвое, что этот раскол болезненный, но закономерный. И прежде существовали две Германии, но они помещались в рамках одной страны. Теперь возникли два антиподных государства. Они не сформировались еще окончательно, гражданская война — в особой форме — продолжается. И надо занять свое место в этой борьбе — понять, за что ты, за кого ты, кто ты?..

А Эва упрямо твердила:

— Нельзя раскалывать немецкий народ! Нельзя немцам жить в двух государствах. Это противоестественно. Надо слиться в единое государство. Это же так просто! Пусть наша, меньшая по площади и населению часть Германии примкнет к большей, западной части. Немецкий народ получил горький урок. Он никогда не повторит своей ужасной ошибки: не выберет в парламент прохвостов и авантюристов. Германия — вся, большая, целая — будет с самого начала мирной и демократической!

— Не будет! Ничего не выйдет! Не тот путь! — горячо возражал Вернер. — В Западной Германии либералы, вроде тебя, тоже хотели учредить демократическое мирное государство. А что получилось? Разве там не идет полным ходом реставрация прежних порядков? Разве там не разгуливают свободно военные преступники?

Эва молчала. Все, что сказал Вернер, правда: многие из тех, кто помогал Гитлеру захватить власть или занимал в рейхе видное положение, благоденствуют в ФРГ. Население Западной Германии слишком легко поддается реакционным политикам, которые пользуются поддержкой американских оккупантов. Но у Эвы остался еще один аргумент для спора с мужем:

— Вот ты сотрудничаешь с русскими… Разве интересы русских и немцев совпадают?

— Каких немцев? И каких русских? Если таких, как я и Андрей Бугров, то совпадают. Целиком совпадают!

— Вот как! А твои и мои?

— Как ни парадоксально — не целиком, не всегда.

— И ты считаешь это естественным?

— Да.

— Вот как! О чем же нам тогда говорить с тобой? Зачем я тебе? Отправляйся к своему Бугрову.

— Постой! Что за ерунду ты несешь?

— А еще лучше, если твои русские уйдут к себе в Московию. И возьмут с собой таких, как ты. Мы обойдемся без вас. И очень скоро приведем свои дела в порядок!

— Кто это «мы»?

— Мы — настоящие немцы.

— Не вы, а мы настоящие немцы, — убежденно и страстно возразил Вернер. — Потому что мы знаем верную дорогу в будущее и отдаем этому будущему все наши силы. А русские помогают нам, поддерживают нас в самую тяжелую пору. Мы сами просим их об этом, как своих товарищей.

— Просите?

— Да. Иначе нам не удержаться. Не устоять.

— А может быть… так будет лучше для немецкого народа? Чтобы вы не устояли?..

Минуту в комнате было тихо. Потом прозвучал голос Вернера:

— Уходи. Больше ты мне не жена.

Письма из-за границы на имя этого человека поступают почти каждую неделю. На многих конвертах всего два слова: «Ораниенбург. Стани». И этого достаточно: почтальоны несут письма Владиславу Мерчински. Все знают, что борющийся Заксенхаузен звал его так — Стани.

— Дом Стани построен около первых ворот бывшего концлагеря, — сказал Вернер в конце беседы в райкоме.

— Как же он может жить там? — удивился Андрей. — После всего, что пережил в лагере?

— Это человек долга. Настоящий коммунист. Он будет жить возле лагеря до последнего своего дня и каждый день будет рассказывать молодым немцам, что такое фашизм.

…В крохотном домике у первых ворот Стани не оказалось. Он сопровождал очередную группу экскурсантов, приехавшую из Берлина. Андрей вошел в глубь бывшего концлагеря.

За первыми воротами — сосновый парк. Чистые каменные дорожки, тишина, беззаботный щебет птиц. Похоже на загородный санаторий.

А за вторыми воротами — стандартный фашистский ад с виселицами, газовыми камерами, инструментами для пыток, с печами крематория, которые никогда не затухали. Все это размещалось в равностороннем треугольнике меж высоких каменных стен. По углам торчали сторожевые башни с прожекторами и пулеметами. Каждый квадратный метр просматривался и простреливался.

Нечто странное возникло впереди: кирпичная кладка, сквозь щели которой просвечивают голубоватые кресты. Словно мираж несуществующего кладбища тех тысяч узников, чей пепел развеян по Германии ветрами.

Возле входа в бывший ад остановилась группа пионеров в синих галстуках[69]. Коренастый человек в темном костюме что-то говорит им, указывая рукой на лагерные башенные ворота. Это он, Стани, «Пожизненный Гид».

Стани тоже догадывается, что высокий молодой человек с седыми висками — тот самый Бугров, о котором говорил ему по телефону Вернер Бауэр. Поздоровавшись, он продолжает пояснять ребятам, в чем смысл трех слов, начертанных фашистами на воротах Заксенхаузена: «Труд делает свободным».

Подневольного человека легко замучить непосильным трудом, это известно со времен рабовладельческих царств. Но фашисты убивали трудом бессмысленным. Чтобы прежде чем уничтожить, отупить и унизить человека.

Долгими часами вертели изможденные узники бесполезное колесо, переносили с места на место тяжести, воду, снег. Часами шагали по кругу в новых солдатских ботинках с мешком песка за спиной. Двадцать, тридцать, сорок километров без отдыха… Круг выложен различными образцами дорожного покрытия — булыжник, песок, брусчатка, асфальт и бетон. Считалось, что узники «испытывают» прочность обуви для солдат вермахта. В действительности испытывали на прочность самих кацетников, среди которых большинство составляли немецкие коммунисты. Прочность оказалась несокрушимой. Толстые подкованные подметки стирались и отлетали, загнанные насмерть заключенные падали, но стонов и мольбы о пощаде палачи не слышали…

Когда началась вторая мировая война, в Заксенхаузен стали привозить антифашистов из других стран. Для изощренных пыток палачам не хватало времени — они наладили скоростное массовое убийство. Пять печей крематория работали по цикличному графику.

Голодали в лагере все, но советских узников морили голодом наособицу. Им давали половину мизерной лагерной пайки эрзацхлеба, а остатки баланды из гнилой свеклы при раздаче будто бы невзначай нередко выливали из бачка на землю.

В интернациональный лагерный комитет входили немец Эрнст Шнеллер, чех Антонин Запотоцкий, поляк Вишневский, русский генерал Зотов, еще несколько человек. Комитет принял решение спасать советских людей. Аргументация комитета была предельно проста: «Спасти нас может только Красная Армия. Потому и наш долг — спасать советских людей».

Каждый коммунист Заксенхаузена ежедневно отщипывал от своего крохотного пайка кусочек хлеба с мизинец. Это был партийный взнос. Не нашлось ни одного среди самых голодных и слабых, даже среди обреченных дистрофиков, кто отказался бы внести свой партийный взнос хлебом.

У фургона, на котором привозили хлеб в лагерь, сделали двойное дно. В русский блок стали попадать ежедневно десять буханок сверх голодной нормы. Это удавалось несколько недель. Рискованной операцией занимался лучший конспиратор — Стани Мерчински. Но он знал, что при всей осторожности долго так продержаться не сможет, знал наперед, чем это кончится…

Его подвесили к потолку на вывернутых руках. Хлестали железными прутьями сначала по ребрам, потом по лицу. Вышибли передние зубы, перебили нос, выбили глаз… Когда сбросили с крюка на землю, он уже ничего не чувствовал…

Стани пришлось прервать рассказ: к воротам подошла еще одна группа экскурсантов-школьников. С рюкзаками за спиной ребята идут из Левенталя в Берлин турпоходом. Бугров присоединился к ним, чтобы понаблюдать, как они будут слушать рассказ Стани. Пока они не знают, что их гид десять лет мучился в Заксенхаузене, что у него железный корсет, стягивающий перебитый позвоночник. Не замечают даже, что один глаз у Стани стеклянный, что руки его после пыток дрожат неудержимой мелкой дрожью. Все это они заметят, быть может, когда услышат его рассказ о партийном взносе хлебом…

Все заметили, милые! Лица стали серьезны. Притихшие, проходят они через вторые ворота, под которыми обозначено место виселицы. Они никогда не забудут этой плиты — на нее один за другим ложатся полевые цветы, собранные по дороге в полях и перелесках… Еще цветы — на то место, где стреляли узникам в затылок…

Где их травили газом…

Где умерщвляли медицинским шприцем…

Не хватило цветов: не знали юные паломники из Левенталя, что способов убить человека очень много.

К печи, где сжигали тела убитых, легла только одна маленькая голубая незабудка — Vergissmeinnicht[70].

На обратном пути через парк Андрей и Стани успели познакомиться ближе. Подошли к крохотному домику с тремя окошечками. Там гостя приветливо встретила жена Стани, молодая еще, симпатичная женщина с простым добрым лицом, и две похожие на нее девчушки шести и трех лет. Представив свою «женскую команду», хозяин доверительно сообщил Андрею:

— Теперь ждем сынишку.

Он нежно погладил жену по фартуку, обтянувшему круглый живот:

— Нашей республике нужно побольше мальчиков — строителей и воинов. Не подкачаешь, жена?

Женщина засмущалась, ушла на кухню.

— Она у меня хорошая, — сказал Стани. — Настоящая, верная подруга. А что Вернер? Все еще мучается со своей Эвой?

— Кажется, разошлись.

— Посмотрим. Они раз пять расходились. Все дело в том, что они, черти, любят друг друга! А это такая загвоздка!

Выпили пива, закусили, жена Стани ушла с девчушками погулять в парк.

— Так тебя интересует судьба Бруно Райнера?

— Да.

— Он был здесь в сорок четвертом и в начале сорок пятого. Хорошо помогал подпольному комитету. Мы потеряли из виду друг друга, когда я после пытки попал в барак подыхающих. В апреле сорок пятого здоровых узников колоннами фашисты погнали к морю, чтобы всех утопить и так устранить следы своих преступлений. А нас — больных и ослабевших — добивали здесь и сжигали в печах. До меня черед не дошел — подоспели красноармейцы.

— А Бруно?

— Думаю, что он был в колоннах, которые гнали к морю. Но точно не знаю. Надо будет кое-кого порасспросить. Я напишу письмо товарищам.

— Родственники Бруно тоже ничего не знают. Я встречался с его сестрой.

— С которой? С Фридой?

— Да.

— А с Бертой? Не встречался?

— Нет. Она вышла замуж за фашиста.

— Я знаю. И все-таки Бруно пошел бы прежде к ней, если бы дождался освобождения.

— Почему?

— Потому что Берта, когда Бруно арестовали, взяла на воспитание его сына.

— Разве у Бруно был сын? — поразился Андрей.

— Был. И жена, очень хорошая женщина, но слабая. Покончила с собой, когда Бруно арестовали. А у Берты никогда не было детей — вот она и взяла малолетнего племянника.

— Но ведь ее муж — этот Зепп Зандгрубе — он матерый фашист! Как же он согласился взять в свою семью сына коммуниста?

— Охотно взял! Фашисты для пропаганды использовали самые изощренные методы. Сын коммуниста — и вдруг становится членом «гитлерюгенд». Это же им козырь в руки! Они вопят об этом во всех газетах. Вот, мол, еще одно доказательство нашего идейного превосходства над коммунистами.

— И что, много было таких случаев?

— Немного. Но Геббельс умел раздуть из мухи слона.

— А что стало с сыном Бруно? Как его звали, кстати?

— Звали его Фреди, Фридрих, как Энгельса. Но фашист Зепп дал мальчонке новое имя. Ведь ему было всего три года. Назвал его Рольф.

— И Бруно узнал об этом? О том, что сын попал в лапы фашиста?

— Узнал. Мучился. Все лагерные мытарства отступали по сравнению с этим.

— А теперь жив он, сын Бруно Райнера?

— Не знаю. Ты спроси об этом у Фриды. Или поезжай прямо к Берте в Западный Берлин. Но будь осторожен.

— Понимаю… Странно, однако, что Фрида ничего не рассказала мне о своем племяннике.

— Что ж здесь странного? О таком не торопятся рассказывать. Но может быть и другое: Рольфа нет в живых. Ведь была война. Ты сходи к Фриде еще разок, порасспроси.

— Обязательно схожу.

Взволнованный рассказом Стани, он почти не замечал дороги, по которой ехал к Берлину. До сих пор Андрею и в голову не приходило, что у Бруно при столь короткой жизни, которая прошла к тому же в суровой борьбе, тюрьмах и концлагерях, могли быть жена и ребенок.

Если мальчик не погиб в конце войны, то ему теперь… больше двадцати! Он уже взрослый человек!

А вот какой — вопрос. Ведь этот инспектор Зепп Зандгрубе слыл у Геббельса не последним компрачикосом. Он умел уродовать ребятишек. Мог и пасынка растлить, сделать из него свое подобие.

Надо немедля отправиться к Фриде Кампе. Не заезжая на обед в корпункт. Узнать все о ее племяннике.

ГЛАВА XI

Горячо молилась Фрида за мужа, просила бога не оставлять ее детей сиротами, и бог наградил ее. За благочестие и за то, что верно ждала она своего Вильгельма.

Как были счастливы дети, когда отец вернулся из плена живым и здоровым! Рыжий чертенок Вилли повис у него на шее, Линда прильнула к отцовскому плечу и плакала от радости, а сама Фрида словно поглупела: не знала, что делать, за что взяться…

Многие соседки ей тогда завидовали. Еще бы! Почти все овдовели за войну. А иные злобились: мол, твой муженек словно бы не с войны, а с курорта приехал. И верно: ни разу не был ранен Вильгельм, даже суровые русские морозы его не тронули.

Фрида других женщин понимала, не сердилась на них — жалела. Ничего им не оставалось, как только завидовать да вспоминать промелькнувшую молодость.

Хорошая жизнь у Фриды начиналась! Им дали комнату в старом, но не разбитом доме. С центральным отоплением, с газом на кухне. Со временем обещали целую квартиру, потому что семья Кампе имеет на это полное право: Вильгельм работает на строительстве электромонтажником, а сама Фрида стала штукатуром, дочь Линда поступила ученицей на завод в Трептове. Трое рабочих в семье — не пустяк. В республике, слава богу, ценят людей по труду.

Фрида и теперь довольна жизнью, работой, новым своим государством. Одно только плохо: муженек, который поначалу тоже радовался всему, теперь все чаще сравнивает Берлин с «Дрюбеном». Там, мол, и платят больше, и марки «тяжелые», на них в магазинах все купить можно.

— Что ж делать? — вздыхает Фрида. — Бедное пока еще наше государство…

— Война и там была. Причина другая: им дают, а нам не дают.

— Так они дают не по доброте. Ты ж знаешь, без расчета и выгоды гроша ломаного никому не дадут.

— Ясное дело, у них свое на уме, большая политика. А нам, маленьким людям, что до того? В «Дрюбене» живется легче. Магазины всего полны. А у нас шерстяных вещей не купишь, нейлона и капрона нет.

— Зато у нас продовольствие дешевле, — нашлась Фрида.

— Хлеб, картошка и маргарин — это точно. А там апельсины и шоколад купить можно. Пиво там хорошее, с нашим не сравнишь.

— Тебе бы только пиво хлестать!

— Какой же я немец без пива?

— Есть вещи и поважнее. Государство наше бедное, а детей бесплатно учит. Линда в университет поступила. Разве прежде мы с тобой могли о таком мечтать?

— Это, мать, тоже не от хорошей жизни. Настоящие-то инженеры на Запад бегут, вот у нас и штампуют на скорую руку замену. Сама подумай, какой из девчонки инженер?

— Ну, это ты зря. В трудные годы некоторые женщины показали себя не хуже мужчин. А наша Линда всем взяла — и умница, и прилежница, и характером бог не обидел.

— Дай ей бог. Буду рад, если из нее что-нибудь путное получится. Вообще-то жизнь, Фрида, не так просто переделать, как представляют эти агитаторы. Каждый человек больше всех себя самого любит и всегда будет стараться урвать себе кусок побольше и повкусней. У него и руки так господом богом сконструированы, чтобы хватать.

— А совесть? Зачем бог совесть сконструировал? Чтобы человек жил в ладу с нею — честно и разумно.

— Ты, Фрида, всегда была благочестивой овечкой. В кирху по воскресеньям ходишь, пфареру все свои грехи рассказываешь. А ведь наши новые правители, между прочим, безбожники. Твоего бога они не признают. У них вместо него Карл Маркс.

— Но совесть у них все-таки есть, они заботятся о нас, простых рабочих людях. А там, на Западе, хозяева божьими заветами только прикрываются, а сами притесняют рабочих людей, помышляют только о наживе.

— Ну, Фрида! — весело удивился Вильгельм. — Ты, я смотрю, скоро сама агитатором станешь, как твоя покойная матушка. Пойду-ка я лучше в локаль[71], с приятелями в картишки перекинусь.

Вильгельм надел шляпу набекрень, поправил пестрый галстук и направился к двери. Но тут раздался звонок. Открыв дверь, он увидел перед собой того самого русского журналиста, которого застал у Фриды два дня назад. «Повадился! — с неприязнью подумал Вильгельм. — И чего ему у нас надо?»

— Добрый вечер, господин Кампе, — сказал Бугров. — Могу я видеть Фриду?

— Хм… Пожалуйста… Правда, у нас, молодой человек, не принято заявляться к дамам, пока муж не ушел.

Фрида уже подошла к ним:

— Проходите, Андрей. Не слушайте его. Вильгельм любит пошутить, но это у него не всегда получается.

— Что же мне остается, как не шутить? — развел руками Вильгельм.

Андрей сдержался, но про себя подумал: «Я ведь не то что ты, — пришел в твой дом не грабить».

Разгадав по взгляду мысли русского, немец усмехнулся и, уходя, сделал Фриде ручкой: winki-winki![72]

Наконец-то Андрей собрался съездить в Дрезден. Вернее, на место развалин, которые остались от некогда прекрасного города после двух массированных ночных бомбежек англо-американской авиации. Подтолкнул его ускорить эту поездку один факт, ставший известным недавно.

Разрушение Дрездена и убийство ста тридцати тысяч его мирных жителей казались Бугрову прежде преступлением бессмысленным. Оно было совершено тринадцатого и четырнадцатого февраля сорок пятого года, когда Советская Армия уже разгромила основные силы гитлеровского вермахта, вошла в пределы Германии и быстро продвигалась к Берлину. Не оставалось сомнения в том, что война завершится вскоре полным разгромом фашистского рейха. Оказалось, что «смысл» был. Быстрое продвижение Советской Армии по Европе вызвало у западных союзников тревогу и замешательство. Вопреки их расчетам, Советский Союз — несмотря на огромные человеческие жертвы и материальные потери — в ходе войны еще более окреп и стал обладать могучим военным потенциалом. Это очень огорчило тех, кто затягивал открытие второго фронта и мешал успешным боевым действиям Советской Армии. Они забили тревогу, указывая на «опасность» сильного союзника и на «ужасный» рост его авторитета среди европейских народов.

Вчерашние кунктаторы[73] вдруг стали проявлять излишнюю активность в организации военных действий против рейха. Нередко это приводило к печальным для них самих результатам. Так было, например, с попыткой наступления в Арденнах, где англо-американцы завязали и едва не потерпели сокрушительное поражение. Их спасла только быстрая и великодушная помощь Советской Армии.

По Ялтинскому соглашению, Советскому Союзу надлежало разбить основные силы фашистского вермахта и оккупировать временно ряд районов восточной Германии с такими большими городами, как Лейпциг, Дрезден, Хемниц, Магдебург, Йена и другие. Оккупация связывалась с возможностью взыскания репараций для возмещения убытков и потерь, понесенных Советским Союзом от гитлеровского нашествия.

Соглашение в Ялте западные союзники подписали, но не хотели допустить, чтобы перечисленные города — центры машиностроения, полиграфии, оптики — достались Советскому Союзу целыми и невредимыми. И вот начались массированные бомбежки как раз тех немецких городов, куда должна была войти Советская Армия. При этом число человеческих жертв западных политиков не особенно тревожило. В своих мемуарах многие из них пишут об этом без угрызений совести, уверяя, что в том была стратегическая необходимость!

Теперь один из американских деятелей пошел еще дальше. Он считает, что уцелевшие жители Дрездена должны благодарить американцев за «великодушие», ибо их ожидала куда более плачевная участь: ведь испытание первой атомной бомбы намечалось провести сперва не в Хиросиме, а в Дрездене. Подвели растяпы-ученые: поднесли атомное «бэби» президенту Трумэну только в ходе Потсдамской конференции. А то бы не Хиросима, а Дрезден стал нарицательным словом для начала атомной эры.

О разрушенном Дрездене Бугров прочитал немало. Видел сотни снимков, запечатлевших развалины «метрополии на Эльбе», и был вполне подготовлен к тому, что увидит. И все же, свернув с автобана вправо и заметив впереди руины бывшего города, он поразился: так жутко не выглядел даже Берлин в сорок пятом, после долгих упорных боев.

Медленно, словно на кладбище, въехал Бугров в центр бывшего Дрездена — туда, где когда-то высились палас Цвингер, дворец Саксонских королей, Земпер-Опера, Фрауэнкирхе, набережная Брюль с музеями…

Ничего этого теперь нет. Не существует. Уничтожено варварски и безвозвратно. Видны только выгоревшие остовы, обрушенные стены, бесформенные нагромождения камня, кирпича, штукатурки, мусора.

Ехать дальше невозможно — каменные завалы перегородили дорогу. Бугров вышел из машины и огляделся. Ему казалось, что он в кошмарном сне. С трудом догадался, что впереди торчат остатки Фрауэнкирхе. Он видел этот замечательный храм в художественных довоенных альбомах. Попытался подобраться ближе к единственно уцелевшему пилону, сиротливо торчащему из крошева, но мешали завалы. Удалось обнаружить только какой-то памятник, отброшенный взрывом. На обломке пьедестала прочитал имя: Мартин Лютер.

Великий реформатор, создатель немецкого литературного языка, лежал ничком, уткнувшись лицом в грязь…

Ближе к рыночной площади Бугров заметил строительных рабочих, вернее, разнорабочих, потому что им приходилось не столько строить, сколько растаскивать обломки. С одним из них, рослым симпатичным парнем в перемазанном комбинезоне, отдыхавшим возле курилки, Андрей решил познакомиться. Напрямки объявил ему, что он советский журналист и желал бы побеседовать. Парень тоже не стал играть в жмурки: сказал, что был во время войны военным летчиком, несколько лет находился в плену в Советском Союзе, не так давно вернулся в свой разбомбленный Дрезден, теперь рядовой строитель.

— Здесь работенки хватит надолго, — изрек он и поправил старую шляпу с обрезанными полями.

«Под пилотку обкорнал», — подумал Бугров. А вслух заметил:

— Да уж, поусердствовали ваши англо-американские коллеги.

Парень только развел руками.

— Я слышал, — смягчился Бугров, — сперва хотели Дрезден строить на новом месте, ниже по Эльбе?

— Были такие планы, — подтвердил парень. — На ровном месте строить дешевле и скорее. Но коренные дрезденцы не согласились. Тогда это будет другой город. Теперь вот выволакиваем обломки — а им конца не видать, но кое-что уже и строим помалу.

— Вижу. Можете мне рассказать, что уже построено в Дрездене? Каковы дальнейшие наметки?

— Хм… Это будет долгий разговор. Придется отпроситься у бригадира. У нас скоро обед. Пойдемте вместе в столовку.

Под временным навесом за длинными дощатыми столами сидели сотни две рабочих, одетых примерно так же, как — новый знакомый, Ханс Вальде. Они ели из алюминиевых мисок картофельную похлебку, заправленную консервами. Ели довольно «уплетисто», как и подобает здоровым работягам, хорошо потрудившимся на свежем воздухе. При всей активности, однако, едоки успевали разговаривать меж собой, балагурить и шутить. Никаких следов уныния Бугров не заметил.

Уладив дело с бригадиром, Ханс Вальде принес две миски с похлебкой, и они сели с Бугровым на краю общего стола.

— Много здесь таких, как вы? — спросил Андрей. — Побывавших у нас в «гостях»?

— Почти все, — ответил Ханс, разрезая хлебную пайку пополам. — Слепые котята были, а там у вас прозрели: впервые прочитали хорошие немецкие книги, услышали настоящую немецкую музыку, узнали, что жили в Германии великие мыслители Маркс и Энгельс.

Бугров покачал головой.

— Хороший заряд мы получили в России, — продолжал Ханс. — На всю жизнь. Рвались домой, в Германию, но возвращение оказалось не особенно веселым: утрата самых близких людей, развалины вместо отчего дома, голод, неустройство…

— И у нас было то же, когда мы возвращались, — заметил Бугров. — Теперь стало лучше. Вкалывать надо, не покладая рук. Другого выхода нет. С неба ничего не падает.

— Кроме авиабомб, — невесело пошутил бывший летчик. И неожиданно стал рассказывать о довоенном Дрездене.

Дедушка Ханса славился на всю Саксонию. Он считался одной из достопримечательностей Дрездена, поскольку был самым старым вагоновожатым Германии и имел внешность исключительно импозантную: фигурой напоминал легендарного Зигфрида, а бакенбардами мог потягаться с самим Францем-Иосифом. Когда он ехал по дворцовому городу на своей «щучке» — продолговатом зеленом трамвае с вытянутым передком, — то накручивая ручку с медным набалдашником, то давая корректные звонки на поворотах, всякий истинный дрезденец невольно умилялся. А если в ту пору рядом с ним находился гость или родственник из другого города, то дрезденец не упускал случая заметить приезжему:

— Это катит на своей «щучке» наш почтенный Франц Вальде. Такого второго бакенбардиста в Европе нет. И навряд ли будет.

Когда Ханс подрос, знаменитый дед стал катать внука на своем трамвае. Обычно это случалось в середине дня, когда пассажиров было мало и вагоны шли по уютным зеленым улицам полупустыми. По пути дед рассказывал внуку не только о достоинствах трамвая, но и об истории саксонской столицы, о примечательностях Дрездена. И мальчишке постепенно становилось понятно, почему когда немцы произносят: «Город на Эльбе», — то имеют в виду только Дрезден, хотя на Эльбе стоит добрая сотня других городов.

«Щучка» катилась то по одному, то по другому берегу Эльбы, выписывала замысловатые кренделя вокруг памятников на старых площадях, поднималась на холм в районе Вильдермана, а потом вбегала вдруг — словно для того, чтобы освежиться речным ветерком, — на Дворцовый каменный мост. С него открывался прекрасный вид на главный дворцово-музейно-храмовый ансамбль. Тянулся в небо башнями дворец саксонских курфюрстов, мчалась по воздуху золотая колесница Земпер-Опера, зачарованно гляделся в зеркала фонтанов изящный Цвингер. А над всей этой барочной роскошью вздымался, словно половинка гигантского пасхального яйца, лазурный купол Фрауэнкирхе. Мальчишке нетрудно было вообразить, будто он сам, своими руками ведет «щучку» над Эльбой, что весь древний прекрасный город принадлежит только ему.

Пятнадцати лет Ханс пошел учеником в трамвайный парк. Сначала подметал вагоны, мыл оконные стекла, помогал ремонтникам. Но мечтал, конечно, стать настоящим трамвайщиком — крутить черную ручку с медным набалдашником, вести по блестящим рельсам зеленую «щучку». Обучать Ханса взялся сам дед.

Мечтам помешала война: Ханса призвали в армию и направили в летное училище. Правда, вначале он не горевал. Вместе с другими молодыми курсантами браво маршировал по улицам небольшого тюрингского городка. Хорошо подогнанная униформа с нашивками подчеркивала подтянутость фигуры, синяя пилотка великолепно сочеталась с соломенными кудрями. Старички на тротуарах приветственно потрясали тросточками и зонтиками, миловидные девушки бросали цветы будущим героям. А они бодро распевали: «Flieger sind Sieger!»[74].

Предстоящие боевые вылеты Ханса не страшили, напротив, манили неизведанной романтикой. Он был уверен, что в воздушных боях можно отличиться и сделать блистательную карьеру. Наставники в училище внушали, что в европейском небе достойных для немецких асов противников вообще не водится.

Среди русских летчиков встречаются, правда «gefährliche Schweine»[75], но всем известно: самолеты у них допотопные, наполовину из фанеры. Рядом с бронированным «мессером», «фокке» они просто летающие гробы.

Между тем обстановка в небе войны менялась. У русских появились новые и весьма грозные самолеты. «Летающие Иваны» стали сбивать самых опытных немецких асов. Все чаще не возвращались на свои базы «мессеры» и «фокке», все чаще с предсмертным воем вонзались в русскую землю «хейнкели» и «юнкерсы».

Трусом фельдфебель Вальде не был, но его соломенные кудряшки шевелились под шлемом, когда в полете он попадал случайно вариометром на волну советского авиамаяка: какой-то переметнувшийся к Советам «красный немец» заунывным, прямо-таки замогильным голосом тянул через эфир одну-единственную нескончаемую строчку: «Stalingra-a-ad… Dein Liebchen liegt im Massengra-ab»[76].

— Мы сговорились меж собой, связали командира, который был фанатиком, поклонником Геринга, и решили посадить машину — сдаться русским. С воздуха мы увидели деревню и большое ровное поле. Туда мы и сели кое-как, сломав шасси. Но речка, за которой стояла деревня, оказалась глубокой. Нам пришлось снять одежду и плыть, держа ее над головой. Едва мы вышли на другой берег, послышались голоса: «Хенде хох!» И выскочили вдруг из кустов крестьянки с вилами наперевес! Кричат на нас сердито что-то по-русски, угрожают. Согнали в кучу и погнали.

«А ты как думал? — усмехнулся про себя Бугров. — Эти колхозные девчата, видать, правнучки старостихи Василисы!»

— Русские слепни нещадно жалили наше мокрое тело, мы шлепали себя то там, то тут, но разве отобьешься одной рукой? А вторая занята — прикрываем наготу. Ведь ваши крестьянки удивительно целомудренны: чуть ненароком обнажишься — сразу метят вилами в зад. Век не забуду этого почетного эскорта…

— А сколько вылетов сделал экипаж «хейнкеля»?

Ханс Вальде сразу стих, веселья как не бывало:

— Четыре вылета… Но я был стрелок-радист. Сам я бомбы не сбрасывал, хоть в воздушных боях участие принимал и получил «Медаль за храбрость». Мне кажется, я свое отработал в плену…

Они подошли через развороченную Рыночную площадь к подбитой башне старой дрезденской ратуши. Парадная лестница была разрушена, на ее остатки положили временные дощатые мостки с перилами. По ним Ханс и Андрей поднялись в захламленное помещение Торжественного зала и от него стали осторожно пробираться по темным переходам на верхний этаж. Над головами нависали остатки разорванного сферического потолка, закрученные взрывом поржавевшие балки, где-то сбоку вдруг открывался расчищенный желтоватый прямоугольник замечательного паркетного пола с художественной инкрустацией или фрагмент старинной мозаики.

Верхний этаж ратуши остался без потолка. Именно отсюда был сделан фотоснимок, который обошел все журналы мира: скорбный мраморный ангел печально простирает единственную уцелевшую руку над мертвыми руинами Дрездена. Словно призывает грядущее человечество в свидетели и судьи чудовищного злодеяния.

Теперь в позе скорбного ангела стоит бывший летчик Ханс Вальде.

— Видите вдали мост через Эльбу? — спрашивает он.

— Да… Вижу…

— В него попала полутонная бомба, когда там на «щучке» ехал мой дед… Нашли только форменную фуражку…

В длинные коридоры ратуши с выбитыми стеклами влетел ветер с Эльбы. Завыл тоскливо, словно играя на огромной флейте.

— А вон развалины Фрауэнкирхе, — продолжал Ханс. — В катакомбах под храмом Геббельс устроил хранилище для своих пропагандистских фильмов. Во время бомбежки огромный склад с пленками вспыхнул. Пламя вырвалось из-под Фрауэнкирхе — раздался чудовищный взрыв, голубой купол треснул и разлетелся на куски. Каменный храм, где сотни женщин и детей надеялись спастись молитвами, обрушился и завалил их своими тяжелыми камнями. Они так и лежат там все до сих пор. И моя мама тоже…

В Дрездене, который прежде славился гостиницами, переночевать было негде. Сам Ханс Вальде жил в переполненном временном общежитии. Он честно предупредил Бугрова, что даже «минимального комфорта» не обещает.

Без комфорта Андрей обошелся бы: ему приходилось спать и в снегу, и в болоте, но не хотелось ставить в неловкое положение нового приятеля. Найдутся, может быть, такие, кто косо посмотрит на гостеприимство Ханса.

Распрощавшись с Вальде и пригласив его к себе в гости, Бугров отправился обратно в Берлин. Не сразу нашел нужную дорогу, выводившую из лабиринта развалин на автобан, но зато потом ехать стало легче. По прямой он мог даже на своей старенькой «Победе» развивать скорость почти в девяносто километров.

Настроение постепенно поправлялось. Нажимая на железку акселератора, Бугров вспомнил школьное: «И какой же русский не любит быстрой езды!..» Усмехнулся: не раздольная степь расстилалась вокруг, а немецкие клочковатые поля с крохотными перелесками, не вожжи зажаты в руках, а железный вибрирующий руль. Но пьянящая радость от быстрой езды была все та же, что и у тех русских прадедов, которые увековечены в песнях. Та же, что у отца, когда он мчался в атаку впереди своего лихого эскадрона.

«В небе ясном заря догорала…» — пропел с чувством Андрей строчку из любимой отцовской песни. Но продолжать не стал, только вздохнул глубоко.

Вспомнился недавний, похожий на сегодняшний закат в Берлине. Он шел по Унтер-ден-Линден от центра города к зданию представительства. Солнце спускалось точно за Бранденбургскими воротами и подкрашивало дома и деревья в красноватый цвет. Из-за того что последние лучи били прямо в глаза Бугрову, лица встречных людей виделись смутно, и потому он не сразу узнал Анечку. К тому же на ней было незнакомое элегантное пальто с высоким воротником и модная шляпка.

Анечка остановилась от неожиданности, крепко сжала никелированную дужку детской коляски и растерянно смотрела на подходившего Андрея. А он, не замечая ее, быстро приближался, думая о чем-то своем, связанном с газетой. И вдруг тоже остановился, словно налетел на ствол молодой липки.

— Здрав-ствуй! — проговорил по складам и нелепо поклонился. — Это ты?

— Я… Здравствуй, Андрюша.

Как давно он не слышал ее голоса! В памяти вспыхнула картина золотой осени, их сладкий полет в березовую сказку…

— Вот это встреча! — подавив растерянность, бодрым голосом проговорил Андрей. —У самых Бранденбургских ворот!

— Да… Странно… Кто бы мог подумать!

Андрей заглянул под голубой козырек коляски:

— Зеленоглазая… В маму… А назвали как?

— Виктория.

— Виктория? Победа, значит. Хорошее имя!

Посмотрел ей в лицо. В чистых зеленоватых глазах стояли слезы. «Что ж я делаю? — ужаснулся он. — Как же я смею так?»

— У тебя… не все хорошо?

— Нет… Мы разойдемся, наверное, когда вернемся в Москву. А теперь нельзя. Это может повредить Георгию по службе.

— Как же ты будешь жить?.. В институт вернешься?

— Вряд ли. Вернусь к маме, поступлю работать…

— Жаль. Тебе ж всего два курса оставалось.

— Какой теперь институт… Ребенок…

Лицо ее вдруг исказила гримаса, и Анечка беззвучно заплакала, прижимая платочек к губам. Над низко опущенной головой, точно подбитая птица, вздрагивал высокий воротник.

Острая жалость переполнила сердце Андрея. Он взял Анечку за руку, хотел сказать какие-то слова… Но их не было.

Анечка перестала плакать, утерла слезы, поправила газовый шарфик на шее.

— Ты ступай, Андрей… Нас могут увидеть… Нехорошо получится.

— Да, я пойду.

— А за меня не беспокойся. Это я так…

Он кивнул головой, хотел пойти дальше, но Анечка поспешно, понизив голос, предостерегла:

— Ты его берегись! Он тебя ненавидит.

— Знаю. Он и должен меня ненавидеть. Но ты за меня тоже не беспокойся. Как-нибудь…

Она улыбнулась невесело. Слабо помахала ему рукой.

ГЛАВА XII

На этот раз не было никаких признаков благодушия: ни чаепития с причмокиванием, ни вальяжной позы в мягком кресле. Всей своей фигурой и выражением лица советник Кыртиков являл суровость и непреклонность.

— Я вас предупреждал, кажется? — строго вопросил он, едва Бугров вошел к нему в кабинет.

Не ожидая ничего хорошего от этой встречи, Бугров дал себе слово держаться как можно спокойнее.

— Не понимаю. Что вы имеете в виду?

— Не прикидывайтесь простачком! — яростным фальцетом прикрикнул советник. — Что вы опять колбасите? Куда гнете ваше «творчество»?

— Никуда не гну. Делаю то, что нужно.

— Если бы! Нет, вы протаскиваете в газету вреднейшую чепуху!

— Прошу конкретно: что вам не нравится в нашей газете?

— Не в вашей газете, а у вас! В ваших сомнительных писаниях.

— Наша газета не частная лавочка. Когда она что-то публикует, то отвечает за каждое слово. И если вам не нравится…

— Не мне персонально, а всему руководству.

— Кому именно? Кроме вас пока никто…

— Я отвечаю за ваше поведение здесь! Несу прямую ответственность за все ваши загибы и выверты. Не в меру стали самонадеянны: пишете что захочется, разъезжаете куда вздумается, встречаетесь с кем попало…

— С «кем попало» я не встречаюсь.

— Встречаетесь! Нам все известно! Тут разной швали еще предостаточно, они вам напевают, а вы все на веру берете. Человек вы молодой, неопытный, политически не очень грамотный…

— Я вас попрошу!..

— Нечего меня просить! Я знаю свои обязанности! Это вы своих не знаете!

Кыртиков извлек из ящика несколько газетных вырезок, сцепленных скрепкой. Это были последние очерки и репортажи Бугрова. Некоторые абзацы тонко и аккуратно, как в прошлый раз, обведены красным карандашом.

«Гошкина работа! Аккуратист! Систематик и аналитик!»

Пробежав один из обведенных абзацев, Кыртиков ткнул в него пальцем:

— Во! Что за чушь? О каких это вы плетете «издержках послевоенных исканий»?

— А что, разве их не было? Все было наперед известно? Разве немцы не создают государственные, политические и общественные формы, каких они прежде не знали?

— Это никому не интересно, что вы считаете. Мало ли что вам придет в голову! А уж если завелось «собственное мнение» — держите его при себе, не тащите в газету, не засоряйте мозги миллионам.

Бугров промолчал. Сдержался.

— Или вот еще: «Линия раскола проходит не по немецкой земле, а по немецким сердцам». Что это — стишки? Есенинщина?

— Написано плоховато, — согласился Бугров. — Но мысль не такая уж глупая. Я имел в виду…

— Никого не интересует, что вы имели в виду. Рано вам доверили ответственную политическую работу. Ошиблись!

— Это ваше личное мнение?

— Мое мнение — это мнение коллектива. А что это за «новых немцев» вы изобрели?

— Я не изобрел. Они существуют. Их породила сама жизнь.

— Чушь! Вреднейший идеализм! Нам надо проявлять сугубую бдительность, всегда быть готовыми дать отпор. А вы? Вы своими глупыми писаниями размагничиваете, расслабляете, дезориентируете! И это все потому, что вы выбрали себе в поводыри опасного политического слепца. Советник Паленых экономист и не понимает всей серьезности политической обстановки. Ему всюду мерещатся друзья.

— А вам — враги?

— Не грубите! — взвизгнул Кыртиков. — Надо уметь видеть врагов! Насквозь видеть! А вы их не видите, не замечаете, даже не чуете. Совсем потеряли бдительность. И рухнули в яму!

— Что за «яма»? Куда я рухнул?

— Он даже не подозревает! Вот до чего докатился!

— Да вы конкретно скажите: в чем дело? По существу.

— Будет и по существу. Мы имеем дело с фактами, а не с пустыми «теориями». Отправляйтесь к атташе Позднякову. Он покажет вам кое-что. Может быть, поймете наконец.

— К Позднякову?.. Скажите вначале: в чем дело?

Кыртиков посмотрел на Андрея с откровенной неприязнью и зловеще прошептал:

— Немецкую семью Кампе посещали?

— Да. И что?

— Ступайте! — выкрикнул Кыртиков на самой высокой ноте. — Поздняков вас просветит!

К двери Позднякова Андрей подходил словно к молчащему до поры доту: знал, что из укрытия нацелено на него убойное оружие, а вот какое именно — не знал…

Нажал медную ручку вниз, потянул массивную дверь на себя — она открылась медленно, тяжко, словно была чугунная.

Большая комната с высоким лепным потолком пуста. С потолка свисает желтоватый стеклянный плафон. Черные и бурые корешки папок на стеллажах. На них наклейки с индексами и номерами. Ниже картотечные ящики. Один из них вытянут для работы: в пачке белых картонных формуляров торчит красная закладка.

— Разрешите? — негромко произнес Бугров. В горле у него пересохло.

— Да. Пожалуйста, — откуда-то из-за стеллажей ответил спокойный Гошкин голос.

И тут же появился он сам. Ничуть не удивлен: видимо, уведомил уже Кыртиков по внутреннему телефону. Выражение красивого, чисто выбритого лица вроде бы даже приветливое.

Андрей сделал шаг к столу, за которым оказался Поздняков, сказал глуховато:

— Меня интересует судьба немецкого коммуниста Бруно Райнера. Известно, что перед концом войны он находился в концлагере Заксенхаузен.

Агатовые глаза атташе насмешливо блеснули: «Ишь ты, как сформулировал!» Но Андрей не видел Гошкиных глаз. Он смотрел на его руки с холеными розоватыми пальцами и аккуратно подпиленными ногтями.

— Он погиб, — с любезной готовностью сообщил атташе. — В названном концлагере, в Заксенхаузене.

— Это достоверный факт?

— Вполне.

Андрей собрался с силами и взглянул в ненавистные глаза:

— Когда? При каких обстоятельствах?

— При обычных. В начале сорок пятого. Умер от дистрофии. «Дошел», как говорили.

Слово «дошел» Гошка произнес благозвучно и отчетливо, будто оно означало нечто приятное. У Андрея пальцы судорожно сжались в кулаки.

Поздняков подошел к шкафу, открыл дверцу и, не разыскивая, взял с полки пронумерованную серенькую папочку.

— Здесь все, что известно о Бруно Райнере. В частности, показания двух кацетников-антифашистов, подтвердивших его кончину в начале сорок пятого.

— Кто эти люди? Где они?

— Их уже нет. Один умер вскоре после освобождения, второй живет в Западной Германии. Адрес неизвестен.

— Жаль…

— Ознакомьтесь, — Поздняков протянул папку Бугрову. — Кроме показаний двух кацетников, тут есть одна любопытная газетная вырезка. Она тоже касается почтенного семейства Райнеров. Присядьте на всякий случай.

Последние слова прозвучали с издевательской ласковостью. Бугров почувствовал, что в тонкой папочке запрятана мина.

Он отошел к свободному столику, присел на стул, открыл папку.

Несколько сколотых скрепкой листочков и пожелтевшие вырезки. Кое-где абзацы тонко и аккуратно очерчены красным карандашом. Как у Кыртикова!

Вот показания двух кацетников: по-немецки, плохо отпечатанные на машинке, на пожелтевшей бумаге. Сверху указаны партийная принадлежность, профессия, место жительства до ареста. Внизу подпись и дата. Все вроде бы достоверно.

— Который из них умер: Мазер или Хакенбауэр?

— Хакенбауэр.

— Могу я списать данные о Мазере?

— Пожалуйста.

Бугров перевернул подшитый листок в папке и увидел сложенную пополам газетную вырезку. Поздняков ожидал этого момента.

— Любопытная расшифровка одного известного фотоснимка. Он сделан в апреле сорок пятого около рейхсканцелярии.

Андрей развернул газетную вырезку и увидел знакомый материал. Два года назад, начав готовиться к защите диплома, он наткнулся в архиве на записки некоего «очевидца» о последних днях Адольфа Гитлера. Дорожа временем, студент Бугров пробежал их тогда наскоро — прямого отношения к теме диплома это не имело. Суть, однако, уяснил. Офицер из охраны Гитлера, отсидевшийся где-то в опасные послевоенные годы и почуявший, что теперь можно не бояться, пытался героизировать жалкие и позорные обстоятельства, при которых покончил с собой его обожаемый фюрер.

От одного из абзацев, обведенного Гошкиным красным карандашом, отходит тонкая стрелка к фотоснимку: Гитлер перед строем мальчишек-тотальников в солдатских касках. Одному из них он прицепляет на грудь Железный крест.

Скоропостижно одряхлевший, сгорбленный, с отвисшей челюстью и мертвым, застывшим взглядом, фюрер похож на подыхающую ворону. А перед ним мальчишка-тотальник лет пятнадцати: худенький, в большой, не по голове каске, с широко раскрытыми, блестящими от восторга глазами. Видно, что обманутый дурачок готов броситься за своего фюрера в огонь и в воду.

А что написано в абзаце, обведенном Гошкиным карандашом? Что там плетет уцелевший офицер из охраны Гитлера?

«Среди героических защитников рейхсканцелярии, которые сражались за свое немецкое отечество до последнего трагического часа, находился и пятнадцатилетний R. Бесстрашно выдвинувшись вперед, он подбил фаустпатроном советский танк системы Т-34. За этот подвиг юный герой был награжден Железным крестом. Фюрер лично вручил ему высочайшую награду. Окрыленный R. тут же вновь отправился на Потсдамерплац, чтобы драться с бронированными чудовищами красных до победного конца.

Юный герой погиб смертью храбрых…»

— Прочитали? — прозвучал вкрадчивый голос.

— Да.

— И что скажете?

— Не понимаю, какое отношение это имеет к моей просьбе.

— Охотно растолкую. Сей «бесстрашный» R. не кто иной, как Рольф Зандгрубе. Родной сын Бруно Райнера, воспитанный в семье дяди. Старший внук, пардон, Мышки-Катеринушки!

Каждое слово Гошки впивалось в сердце, словно ядовитая колючка. Бугров почувствовал, что бледнеет.

— Мы с вами, конечно, по-разному понимаем некоторые вещи, — глумливо продолжал Поздняков. — Однако при всем при том факты, как говорится, упрямая вещь…

— Чему… ты… радуешься? — с мукой выдавил из себя Бугров.

Поздняков усмехнулся снисходительно:

— Я не радуюсь, а констатирую. Мне остается сообщить еще только один факт. «Бесстрашный Рольф» не «погиб смертью храбрых». Он жив и здоров. Благоденствует вместе со своим приемным папашей в Западном Берлине. Кто такой Зепп Зандгрубе, надеюсь, вам известно?

«Если я не выбегу сейчас, — с отчаянием подумал Бугров, — я убью его».

— Что с вами? — с участием спросил Гошка. — Водички, может быть?..

— Со мной полный порядок, — медленно проговорил Андрей. — А с тобой… что? Откуда ты взялся… такой? Почему живешь со мною рядом?.. Состоишь в моей партии?

Красивое Гошкино лицо исказила надменная усмешка. Сдерживая себя, Бугров повернулся и пошел к двери.

А новые немцы есть. Их становится все больше. Бугров встречает их повсюду в своих поездках по стране, чаще всего — на важнейших новостройках. И он уверен: когда они станут большинством в своей республике — окончательно определится судьба ГДР, Германия будет социалистической.

Бугрова особенно интересует та часть молодежи, которая учится на рабфаке в университете Гумбольдта. Это самые горячее и одаренные ребята, завязь новой трудовой интеллигенции. Последние недели Бугров часто бывает в УНИ, как называют студенты свой университет, знакомится и беседует со многими рабфаковцами, расспрашивает их о прожитой жизни и о том, как они представляют себе будущее — свое и своей страны.

Рабфаковцы — народ необычайно пестрый и по возрасту и по опыту жизни. Большинство составляют дети рабочих, меньше выходцев из крестьянских и батрацких семей, есть дети служащих, ремесленников, мелких торговцев. Роднит их всех неуемное желание поскорее и побольше набрать знаний, чтобы ринуться в титаническую работу по переустройству и обновлению Германии. Потому все учатся с жадностью, многие проходят экстерном в год два курса, ухитряются, кроме основных предметов по специальности, захватить предметы факультативные, полезные в практической работе.

Русское слово «субботник» вошло в студенческий язык так же прочно, как и слово «рабфак». Уплотняя учебное время, студенты ремонтируют разбитые университетские корпуса, построили больницу для медицинского комплекса Шарите, штопают нескончаемые дыры в городском коммунальном хозяйстве, помогают земледельцам. И всюду, где бы они ни находились, рабфаковцы ведут агитационную работу.

— Масса нашего населения далеко не однородна, — объяснял Бугрову один из студентов, бывший батрак. — Немало таких людей, которые в нашем государстве оказались неожиданно и случайно. Но это поправимо: мы перепашем мозги обывателям плугом правды и засеем их новым чистым зерном.

— Вагонетка лязгнула, — заметил другой парень, постарше, пришедший на рабфак из угольной шахты. — Дальше катить ее будет полегче. Важно только, чтобы рельсы были проложены верно.

Среди профессуры имеются еще скрытые расисты, националисты, просто путаники, воображающие себя оригинальными мыслителями. Однако от сомнительных лекторов покуда избавиться невозможно — других профессоров и доцентов взять негде.

Новое студенчество очень чутко различает настоящее и фальшивое. Между ним и старой профессурой идет напряженная борьба, по сути своей классовая. Профессура имеет в этой борьбе свои естественные преимущества — эрудицию, апломб, искусство вести публичные дискуссии, плести интриги в университетских кулуарах, умение, наконец, «срезать» студента на экзамене. У студенчества свои неотъемлемые преимущества — ясность взгляда на происходящее в стране и в мире, уверенность в исторической правоте, энтузиазм, бесстрашие, стойкость.

Жаль только, что самые боевитые, одаренные и работоспособные ребята уходят из УНИ не доучившись — республике позарез нужны свои руководящие кадры: прорабы, директора, управляющие, представители сельских кооперативов, даже министры. И рабфаковцы идут туда, куда их посылают СЕПГ и ССНМ[77]. Доучиваться придется на ходу, в жаркой работе.

Разъезжая по стране, Бугров видит вчерашних «рабфаковцев» в горячем деле. Многие из них на высоких руководящих постах, замотаны предельно, время их поджимает. И все же общаться с ними советскому корреспонденту легко, он сразу находит общий язык. И они тоже воспринимают Бугрова как человека своей формации, как современника в самом высоком смысле слова.

У героев газетных очерков Бугрова в прошлой Германии прототипов нет. Поэтому журналист сравнивает их с литературными героями любимых советских книг. Так и читателям газеты понятнее. Молодого доменщика Зигфрида Юнга, к примеру, он сравнил с Павкой Корчагиным. Хотя Зигфрид не рубал шашкой махновцев и бандитов из шайки Чеснока, зато он вылавливал фашистских «вервольфов»; не прокладывал, как Павка, спасительную узкоколейку, чтобы замерзающий город получил дрова, но зато пошел по призыву Союза свободной немецкой молодежи в угольный карьер, чтобы дать людям тепло и свет, а заводским машинам энергию. По первому призыву пошел Зигфрид строить и металлургический комбинат.

Строительство этого гиганта — металлургического комбината «Ost» — очень похоже на то, что рассказывается в другой любимой с юных лет книги — «Первая домна». У немецкой республики рабочих и крестьян тоже не было вначале своей металлургии, и, что еще хуже, не нашлось специалистов, которые могли бы строить домны. А вопрос вставал ребром: или рабоче-крестьянская республика создаст в кратчайший срок свою металлургию, или ей каюк.

…Летом 1950 года на песчаниках западнее города Фюрстенберга еще покачивались медноствольные сосны и распевали беззаботные дрозды. А спустя полгода здесь уже раскинулась огромная строительная площадка: началась подготовка к возведению шести доменных печей. К сентябрю строители обещали металлургам дать первую домну.

«Домну за девять месяцев?! — глумились западногерманские газеты. — Вместо двух лет? Разумеется, можно! Только у нее будет один небольшой дефект: она не сможет варить металл».

Господа злопыхатели не приняли во внимание обстоятельство, оказавшееся решающим: ГДР была не одинока, соседние дружественные страны поддержали ее в важном деле — дали своих специалистов, руду и уголь. В строительстве комбината принял участие советский академик Иван Бардин, которого в ГДР прозвали «отец металла».

Спустя восемь с половиной месяцев у домны величиной с многоэтажный дом собралась ликующая толпа строителей. Зигфрид Юнг со своей бригадой монтажников занял почетное место рядом с трибуной, на которой стояли руководители партии и правительства. Задуть первую домну республики поручили крестьянскому парнишке из соседней деревни — пионеру Вернеру Гаркишу.

— Смелее, малыш! — ласково подбадривали мальчика монтажники, когда он шел к домне с горящим факелом. — Смелее!

И вот вспыхнула, загудела первая домна. Зародилась в ГДР своя металлургия!

Теперь вступают одна за другой новые домны, строится второй металлургический комбинат «West» в округе Магдебург, наращивают мощности восстановленные сталеплавильные и сталепрокатные заводы в Бранденбурге, Ризе, Гредице, Хенингсдорфе. Специальность металлурга получают сотни вчерашних землекопов, каменщиков, разнорабочих. Бригадир монтажников Зигфрид Юнг решил стать доменщиком и уехал на производственную практику в Советский Союз.

По совету Вернера Андрей отправился на EAW[78] — известный берлинский завод электроаппаратуры в районе Трептов. Завод крупный, один из самых авангардных в республике, восстановлен с помощью Советского Союза и считается «акционерным». Управляет им советский директор Куренной — старый коммунист, поднявшийся в руководители в годы первых пятилеток. Немцы уважают директора, довольны условиями труда и заработками, на заводе «хороший климат».

Когда-то на EAW работал прославленный антифашист, спортсмен с мировым именем Вернер Зееленбиндер. В двадцатых годах Зееленбиндер, чемпион Германии по классической борьбе, в составе спортивной делегации немецких рабочих приезжал в Москву. Там он встречался со спортсменами советской столицы в товарищеских матчах, учил начинающих борцов, сам учился у Ивана Заикина и Ивана Поддубного.

Фашисты попытались привлечь популярного атлета на свою сторону. Но Вернер Зееленбиндер не поддался на лесть и подкуп — демонстративно отказался участвовать в берлинской Олимпиаде 1937 года, которую открывал Гитлер.

Когда гестапо удалось раскрыть подпольную боевую организацию, в рядах которой активно боролся Зееленбиндер, его арестовали и бросили в бранденбургскую каторжную тюрьму. В октябре сорок четвертого бесстрашному коммунисту отрубили голову гильотиной.

Памятник Вернеру Зееленбиндеру у входа в главный корпус завода Бугров увидел сразу. Широкие мускулистые плечи, крепкая шея и улыбчивое простое лицо рабочего парня. На позеленевшем приполке бронзового барельефа — темно-красные розы. Словно крупные капли запекшейся крови…

От цехов и переходов EAW пахнуло на Андрея чем-то родным, схожим с запахом его московского завода. И пожилой партсекретарь цеха напомнил Палверьяныча: вышел к нему навстречу из такого же закутка, отгороженного от машин фанерной стенкой. В нагрудном кармашке спецовки у Ханса Хорна — как у русского мастера штангель — торчала логарифмическая линейка.

Оказалось, что Ханс Хорн тоже был арестован и сидел в тюрьме по «делу Зееленбиндера». Его успели освободить танкисты, ворвавшиеся на боевой машине в Бранденбург.

— Мы взялись за дело, не сменив «гардероба», — рассказывал секретарь. — Очень уж хотелось сокрушить все, что еще оставалось от проклятого рейха. Но самое важное, что осталось, сокрушать было нельзя — люди, их мозги. Тут требовалась не яростная атака, а наоборот, предельное спокойствие, выдержка, осторожность. Работа с людьми — самая кропотливая из всех. За прошедшие годы мы немало сделали, но это еще только начало. Даже иных рабочих не просто перетянуть целиком на нашу сторону.

— Это понятно. Инерция прошлого.

— Есть на заводе «золотой фонд». Эти люди выдержат любые испытания. Особые надежды мы возлагаем на наших «рабфаковцев». Со всеми познакомить тебя не могу, но несколько человек пригласил для беседы. Сейчас они, придут. Можешь говорить с ними на любую тему. Но только, извини, — не больше часа. Дел у нас гора.

В комнату секретаря входили парни и девушки в синих блузах, здоровались, рассаживались по скамейкам, поглядывая на Бугрова с нескрываемым любопытством.

Миловидная девушка с золотистыми, коротко остриженными волосами улыбнулась Андрею как старому знакомому. И он обрадованно узнал ее — это же Линда, дочь Фриды Кампе! Оказывается, среди самых лучших на заводе и внучка Катеринушки!

— Здравствуйте, геноссе Бугров.

— Здравствуйте, Линда. Какая неожиданная встреча! Мы потом поговорим с тобой?

— Охотно!

Началось «коллективное интервью». У синеблузых было что рассказать корреспонденту, они могли бы отвечать на его вопросы целую неделю, но Бугров, помня о регламенте, спрашивал главным образом о том, что касалось духовного мира учащейся заводской молодежи: об их политических взглядах, этических понятиях, о том, как они представляют будущее. Все отвечали откровенно и увлеченно — речь шла о самом заветном. Час пролетел. Расставаться не хотелось ни Бугрову, ни рабфаковцам, но Ханс Хорн уже дважды взглянул на свои часы.

Прощаясь, договорились встретиться в конце недели, после окончания смены. Линда вызвалась проводить гостя до проходной:

— Мне нужно в УНИ на лекции. Я иду до станции S-бана. Тут недалеко.

— Я подвезу вас до центра. А вы, Линда, на каком факультете?

— На физико-математическом, но у нас имеется и более узкая специализация. Я хочу стать инженером по приборам, который выпускает наш завод.

— Разумно.

— Вы были ранены на войне? — неожиданно спросила Линда.

— Был.

— Тяжело?

— Один раз тяжело. Здесь, в Берлине. Около рейхстага…

Они подошли к машине. Андрей открыл дверцу ключом.

— Это и есть знаменитая русская «Победа»? — промолвила Линда, разглядывая темно-серую, не раз побывавшую в ремонте машину.

— Что? Неказиста? — улыбнулся Андрей. — Зато надежна. На плохой дороге не подведет. Прошу!

Он сделал преувеличенно галантный жест.

— Данке! — в тон ему ответила Линда. Грациозно изогнувшись, она проскользнула на сиденье и тут же аккуратнейшим образом расправила черную юбочку на стройных ножках.

— Тот парень, который вас больше всех расспрашивал, Пауль Дозе, называет русские машины Halbpanzer[79].

— Почему? Такие тяжелые?

— Однажды он видел, как на улице столкнулись «Победа» и «опель-капитан», в котором ехал пьяный американский офицер. «Опель» сплющился, словно гармошка, а «Победа» стояла как ни в чем не бывало.

— Вот видите! — Андрей рассмеялся. — Я же говорю: самая надежная конструкция.

Ему было легко и приятно с этой симпатичной девушкой. Она была такая искренняя и душевная, а кроме того — внучка Катеринушки.

Машина переехала по мосту через Шпрее и оказалась возле Восточного вокзала. Андрею вспомнился сорок пятый: как провожал его после госпиталя Вернер Бауэр, как шли они по разбитой Франкфуртераллее, где среди развалин копошились вдовы и сироты погибших солдат вермахта. Линда тогда была еще маленькой девочкой. Невеселое у нее было детство…

Проехали мимо покалеченной Красной ратуши — там шел упорный кровопролитный бой в последние дни войны. Выехали на бывшую Дворцовую площадь с остатками дворца Гогенцоллернов.

— Про эту площадь и про Люстгартен нам, московским мальчишкам, рассказывала ваша бабушка.

— И мне тоже рассказывала, когда вернулась: здесь красные матросы из Киля подарили ей браунинг.

Андрей невольно сбавил скорость: «Сейчас она заговорит про Карла и Розу! Про то, как Либкнехт с балкона кайзеровского дворца провозгласил Германию советской республикой!..»

— Я слышала, что есть интересный проект, — оживленно продолжала девушка, не замечая его волнения. — На этой площади хотят построить большое красивое здание Государственного совета — высшего органа нашей народной власти. В фасад здания будет вмонтирована позолоченная балконная решетка дворца Гогенцоллернов: ее нашли в развалинах. С того балкона в дни ноябрьской революции Карл Либкнехт произнес пророческие слова. Теперь пророчество сбывается: социалистическую Германию мы построим. Она будет!

По дороге к Ораниенбургу за машиной Бугрова гналась черно-белая туча. Она настигла его, когда он подъехал к воротам бывшего концлагеря.

Остановив машину, Андрей выскочил и под первыми крупными каплями дождя побежал к дому Стани. Сосны за лагерной стеной гнулись и стонали. Оттуда ударил порыв ветра, принеся с собой песок и мелкие камешки. «Эти каменные крупинки пропитаны кровью…» — подумалось Андрею.

Он позвонил и через стеклянное окошечко в двери увидел маленькую Лизе-Лотту, старшую дочку Стани. Девочка испуганно всматривалась в незнакомца, тускло освещенного лампочкой из коридора.

— Мамы и папы нет дома! — прокричала она дрожащим голоском.

— Впусти меня, Лотхен! Видишь, какой сильный дождь? Я русский дядя. Помнишь, был недавно у твоего папы?

— А-а! — девочка узнала Бугрова и торопливо открыла дверь. — Проходите! Проходите скорей, дядя Бургхоф. (Девчурка переделала его фамилию на немецкий лад.)

— Где же папа с мамой? — спросил Бугров, прикрыв за собой дверь и вытирая ноги о ветошку.

— Они уехали в больницу за маленьким братиком. Папа сказал: «Alle gute Sachen sind drei»[80].

— А давно они уехали?

— Утром. Скоро привезут, наверное. Кроватка для братика уже готова. Хотите посмотреть?

— Очень хочу. Только сниму плащ. Он намок от дождя.

— Я вас угощу чаем, дядя Бургхоф. Папа говорил, что русские очень любят пить чай.

— Верно, Лотхен, очень любим!

— А еще он говорит: русские очень смелые люди. Они даже черта не боятся.

— И это верно. Не боимся мы его, хвостатого, нисколько.

Они вошли в детскую комнату. Возле железной кроватки, на которой спала младшая сестричка, стояла маленькая деревянная колыбелька, выструганная, очевидно, самим Стани.

— Хорошенькая, правда?

— Очень хорошенькая! И одеяльце, и подушечка — все замечательное. А почему лежит твоя сестренка? Она не заболела?

— Нет, что вы! Она просто еще маленькая. Ей надо после обеда спать.

— А ты не спишь после обеда?

— Сплю. Но сегодня я хозяйка. А когда через два года в школу пойду, то совсем спать не буду после обеда. Пойдемте, я покажу вам, как я научилась считать.

Лотхен взяла Бугрова за руку и повела в комнату отца. Стол в углу был завален письмами. Некоторые Стани еще не успел вскрыть.

— Вот видите, сколько? Целых сто! Теперь смотрите, как я буду их считать. Раз, два, три, четыре…

Лотхен перебирала тонкими пальчиками конверты с марками и штемпелями разных стран. Бугров взял несколько разрезанных конвертов, начал читать письма и не заметил, как девочка ушла на кухню готовить чай.

Раздался долгий звонок. Обрадованная Лотхен помчалась со всех ног по коридору к дверям:

— Папа! Папочка! А у нас русский дядя Бургхоф!

Стани, мокрый и счастливый, шел по коридору навстречу гостю.

— Андрей! Вот кстати! Поздравь меня: я трижды отец! Еще девочка родилась — на три кило с гаком!

— Поздравляю, Стани. Ты молодчага!

— Ну, а уж сына — в следующий раз.

Повернувшись в сторону бывшего концлагеря, он весело погрозил кому-то крепким мокрым кулаком:

— Я вам, сволочам, еще докажу!

Выпили за мать и за новорожденную, закусили и сразу перешли к делу, ради которого Андрей приехал.

За полтора месяца Стани получил несколько писем, так или иначе касающихся судьбы Бруно Райнера. Писали коммунисты из разных стран, но самыми ценными оказались три письма: от западного немца, француза и чеха.

— Я пронумеровал конверты, — сказал Стани. — Так лучше понять, что к чему. Все письма написаны по-немецки. Читай, а я пойду посмотрю, как там моя младшенькая… Хм! Уже не младшенькая, а средненькая!

Первое письмо — от Густава Мазера, того самого кацетника, показание которого находится в папке у Позднякова. В своем письме старик утверждает, что Бруно Райнер умер от истощения. Он своими глазами видел, как его тело несли в крематорий.

Во втором письме бывший кацетник Поль Шере пишет из Марселя, что своими глазами видел Бруно Райнера в тот момент, когда эсэсовцы сбивали узников в колонны, чтобы гнать их к морю. Бруно повел себя довольно странно: сделал вид, что не узнал Поля, и поспешил затеряться среди других заключенных. Они попали в разные концы колонны, и больше Поль Шере своего знакомого не видел — ни по дороге на север, ни после освобождения узников советскими танкистами.

Второе письмо противоречило первому. Если Мазер видел Бруно умершим, то как мог его увидеть Шере спустя месяц в толпе узников?

Все разъяснилось в третьем письме, пришедшем из Праги:

«В последние недели Бруно жил под чужим номером, и об этом знали немногие. В его робе, под прежним номером, сожгли умершего от истощения польского товарища. Подмена номера спасла Бруно от казни, но он погиб месяца через два, когда нас погнали к морю, чтобы утопить. Подоспевшие советские танкисты освободили нас без особого труда. Однако там, где шел Бруно, между танкистами и крупной эсэсовской частью завязался бой, и во время него стражники хотели перебить всех кацетников. Один из уцелевших кумпелей[81] мне рассказывал, что Бруно и другие товарищи сумели обезоружить несколько конвоиров и вступили в драку с остальными. Но долго продержаться, конечно, не смогли.

Похоронили всех убитых товарищей в одной общей братской могиле. Где она находится, я точно указать не могу. Знаю только, что где-то у дороги, ведущей от Нойштрелица к морю. Тебе, Стани, надо поехать туда и расспросить местных крестьян. Они, наверное, покажут место захоронения…»

Вот и выяснилась до конца судьба Бруно Райнера — сына спартаковки Катеринушки. Всю жизнь, до последнего часа, он вел бой с фашистами и, умирая, был счастлив тем, что увидел краснозвездных воинов Страны Советов. Бруно знал: они несут его родине свободу и революционное обновление…

Бугров выходит из вагона городской электрички, спускается по лестнице с эстакады на Александерплац.

Это, конечно, не тот прежний «Алекс», что так сочно запечатлел на юмористических картинках Хайнрих Цилле. От старого «Алекса» остались только наспех починенный железнодорожный мост да несколько полуразрушенных бомбами мелких магазинов. А от того, что жители называли когда-то «Berliner Duft»[82], и вовсе ничего не осталось.

«Алекс» считался некогда самым «злачным» местом. Кроме берлинского «чрева» — большого пестрого рынка, где домашние хозяйки покупали по утрам провизию, — здесь размещались магазины всех рангов, рестораны и кафе, дешевые гаштеты и закусочные. Пенилось в кружках пиво, пестрели и шумели развлекательные заведения, кишели жулики и мошенники, гнусили попрошайки, легко находили себе клиентуру панельные красавицы. Словом, вовсе не случайно берлинские анекдоты начинались со слов: «Шел как-то раз по Алексу ein fescher Herr…» или: «Шла как-то раз по Алексу eine attraktive Frau…»[83]

В непосредственной близости от этого «вавилона» располагался полицей-президиум — штаб берлинской полиции. Базарно-панельные скандалы он переносил спокойно, но если на центральных площадях: столицы появлялась демонстрация под красным флагом, то полицей-президиум действовал незамедлительно. Из казарм выскакивали мордастые «быки» в каскетках и принимались лупить дубинками по тощим спинам рабочих, по головам интеллигентов и всех прочих, кто попадался под руку. Случалось, гремели выстрелы и горячая кровь поливала булыжную мостовую.

В 1933 году в тюрьму на «Алексе» был брошен народный кандидат в президенты республики Эрнст Тельман. За него проголосовали шесть миллионов немцев, и хозяева концернов перепугались не на шутку. Тут уж не до болтовни о «демократии» и «гражданских правах», записанных в Веймарской конституции! Она была отменена, и вместо нее принят указ об «Охране народа и государства» — начала действовать банда Гитлера. Главный удар был направлен против коммунистов. Из трехсот тысяч членов КПГ сто пятьдесят тысяч были убиты или арестованы, многие вынуждены были покинуть Германию.

По плану берлинского Совета полуразрушенные дома на «Алексе» пойдут на слом. Вместо них построят здания современной архитектуры, центр столицы будет преображен неузнаваемо. Но когда начнется реконструкция и строительство, пока неизвестно. Средств у молодого государства не хватает даже на самые насущные нужды — во многом потому, что через огромную брешь в Западный Берлин продолжают утекать десятки миллионов марок. Положение напоминает школьную задачку с бассейном и двумя трубами. Через одну трубу вода вливается в бассейн — через другую одновременно вытекает…

Однако в историческом плане ГДР взяла верный курс, идет в кильватере обновленных стран Европы и обязательно пришвартуется к социалистическому берегу. Но это, понятно, произойдет не сразу. Путь долог, судно надо перестраивать и чинить на ходу. На него налетают бури, ему угрожают рифы и мели. Не у всех хватает мужества выдержать плавание, есть среди пассажиров и такие, что норовят тайком продырявить судно и сбежать на чужой берег. Вот реальная, действительная обстановка.

Немецкие коммунисты, и среди них Вернер Бауэр, верят в конечную победу социализма. Поэтому открыто говорят и пишут о том, что республика стоит перед грозным испытанием. Указывают на огромный урон, который приносят республике засылаемые диверсанты и шпионы, подкупленные саботажники и шписбюргеры[84], «голосующие ногами» против народного строя, против новой Германии.

И такие люди, как советник Паленых, правды не боятся. По отчетам Кондрата Тимофеевича, которые он направляет в Центр, можно ясно представить себе экономическую и политическую обстановку в ГДР.

А Кыртиков навряд ли информирует свое начальство объективно. Он полагает себя ответственным за «полный порядок». В его личных интересах докладывать, что «все в ажуре».

Центральный дом Общества германо-советской дружбы стоит в начале Унтер-ден-Линден. Раньше там помещалось правление крупного банка.

Первых немцев, посещавших Дом дружбы, ожидали подчас большие неприятности от знакомых и соседей. В глаза и за глаза их называли «предателями», «лакеями русских», «платными агентами Кремля». В ряды любопытствующей, но довольно робкой поначалу публики часто затесывались горластые провокаторы. Они допекали выступавших ядовитыми вопросами, глумливыми репликами, грубыми хулиганскими выходками, поджигали химические шашки с удушливым дымом. А однажды перед выступлением известного советского ученого дежурные извлекли из-под стены подложенную бомбу.

В прошлый раз, когда Бугров по приглашению актива Дома дружбы пришел сюда, чтобы согласовать тему доклада, он заинтересовался книгой для почетных гостей и обнаружил в ней записи, оставленные Всеволодом Вишневским, Константином Фединым, Константином Симоновым, другими советскими писателями, поэтами, учеными, композиторами, художниками и артистами. Все они придавали большое значение возрождению культурных связей, прерванных с приходом к власти фашистов. Следовать примеру таких крупных людей — для начинающего журналиста Бугрова большая честь.

Поднявшись на сцену, где стояла кафедра и висела карта Европы, Андрей увидел много молодых ребят и девчат в синих блузах. Среди них он узнал своих знакомцев с завода EAW — Линду Кампе, Пауля Дозе, Макса и еще двух парней, имена которых не запомнил. Они встретили Бугрова дружными аплодисментами, улыбками, что-то оживленно сообщая на ходу своим соседям. Видно, рассказывали, как он брал у них «коллективное интервью».

Бугров тоже улыбался и приветственно махал рукой синеблузым. Прежде чем начать доклад, пошутил насчет того, что у него, словно у модного тренера, завелись постоянные слушатели. При этом он подпустил нарочно несколько словечек из берлинского диалекта: знал уже, что это производит на аудиторию хорошее впечатление. И в самом деле, легкая шутка и умение говорить «по-берлински» сразу расположили к докладчику большую часть присутствующих.

О серьезных и не слишком приятных вещах Бугров говорил без напускной учености — просто и доступно. Доклад в целом понравился, хотя по окончании аплодировали не все. Немало было замкнутых лиц.

Главное еще предстояло — ответы на вопросы. Это куда труднее. Спросить могут обо всем, ответ ты должен дать самый точный, а для обдумывания — считанные секунды. Андрей старался держаться так, словно он не страшится никаких вопросов: чем труднее вопрос, тем он охотнее ответит на него. Ему даже доставит удовольствие разъяснить, например, не слишком популярное среди немцев постановление Контрольной Комиссии, расчихвостить злостную антисоветскую выдумку, сбросить щелчком небольшой, но ехидный «факт».

После особенно удачных ответов синеблузые громко хлопали в ладоши. Больше всех старалась Линда. Крепко сцепив пальцы, она подняла руки над головой: держись, геноссе Бугров! Мы на твоей стороне!

Вдруг в задних рядах возникла тень. Тощий, плохо одетый человек вышел в проход и поднял для вопроса руку-протез.

Все насторожились.

— Вы меня узнаете? — раздался вибрирующий голос.

— Кажется… нет, — ответил Бугров, вглядываясь издалека в бледное лицо с выгнутым хрящевым носом.

— Как же так? — насмешливо воскликнул инвалид, обращаясь к аудитории. — Он меня не узнает! Ведь вы воевали, мой любезный?

— Воевал, — ответил Бугров.

— Конечно! — воскликнул инвалид. — Я вас сразу узнал! Это вы изуродовали мне руку!

Он с треском оторвал пуговицу на манжете рубашки и задрал рукав, чтобы все увидели протез из кожи и железных пластин.

— Вырвали мне глаз! — немец выковырнул пальцем стеклянный глаз, показал и сунул в карман.

— Выбили мне зубы прикладом! — он вынул изо рта пластмассовую челюсть и опять вставил на место. — И теперь… Теперь вы меня не узнаете?!

В зале воцарилась напряженная тишина. Все переводили взгляд с инвалида на русского: что он ответит?

Одни смотрели с напряженным любопытством, другие со злобой, некоторые с мучительным стыдом…

— Это — провокатор! — гневно закричала Линда. — Надо проверить, кто он такой!

— Ясно — провокатор! — поддержали ее другие синеблузые с завода. — Знаем мы таких! Подослали из Западного Берлина! Заплатили! Гнать его в шею!

Бугров вышел из-за кафедры и остановился на самом краю высокой сцены:

— Подождите! Я отвечу ему. Я обязан. От имени миллионов моих погибших сограждан…

Перебивая его, однорукий закричал:

— Все, что вы скажете, я знаю наперед!..

— Есть только одна правда. И она вам известна. Разве это мы́, советские люди, пошли на немцев войной? Разве мы́ собирались дойти до Рейна, а не фашисты до Урала? Разве мы́ хотели половину немцев истребить, а другую половину превратить в своих рабов? Я не знаю вас лично. На фронте мы с вами не встречались. Но мне такие, как вы, хорошо известны. После них от наших городов и сел оставались пепелища, виселицы и длинные рвы, заполненные трупами. Такие, как вы, увозили наш хлеб, металл и уголь. Разворовывали наши музеи. Я не могу здесь перечислить всего: счет моего народа слишком велик. Его не оплатить и за сотни лет!

— И предъявляйте ваш счет! А я — мой! — пронзительно крикнул немец. — И нечего петь романсы о дружбе немцев и русских!

— Ах вот оно что! — насмешливо воскликнул Бугров. — Дружба вам не нравится? Вам нужна вражда между немцами и русскими? Так хотели бы ваши хозяева? Но ничего у них не получится. Гражданам ГДР мы не предъявляем счет. Напротив, мы помогаем им оправиться от страшных ран, нанесенных фашизмом и войной. Я здесь, на сцене, не стану снимать пиджак и рубашку. Не стану показывать свои солдатские болячки — они у меня тоже имеются. Потому что я не хочу вражды между немцами и русскими. Я не хочу войны. И дерусь теперь за понимание, уважение и дружбу. Чтобы никогда не было искалеченных солдат, несчастных матерей, вдов и сирот!

Зал взорвался горячими аплодисментами. Некоторые не только аплодировали и кричали слова одобрения, но по-тельмански вскидывали к виску крепко сжатый кулак.

Пригнувшись, словно под градом камней, провокатор поспешил к выходу.

Андрея плотной толпой обступили синеблузые. Линда первая бросилась к Бугрову, крепко и благодарно схватила его за руку:

— Спасибо, геноссе Бугров! От всех нас — спасибо!

Другие молодые немцы тоже пожимали ему руку, говорили хорошие — из самого сердца — слова.

«Свои ребята! — радовался Андрей. — Совсем свои! Вот они — новые немцы. И Линда среди них!»

Шагая к «подземке» по темным улицам, едва освещенным газовыми фонарями, Бугров заметил, что за ним крадутся. Кажется, четверо… Свернул за угол полуразрушенного дома, он подождал преследователей и, сделав шаг навстречу, крикнул:

— Жизнь или кошелек?

При этом он сложил пальцы пистолетом. Преследователи испуганно отпрянули. Это оказались синеблузые.

— Эх вы! — Бугров добродушно рассмеялся. — А если бы у меня был настоящий пистолет?

— Вы так неожиданно… — смущенно проговорила Линда.

— А кто на заводе говорил о бдительности и боеготовности?

— Мы, — ответил за всех Макс. — Но мы шли за другом, а не за врагом. Хотели подстраховать вас.

— Почему вы ходите пешком? — сказала Линда. — У вас ведь есть машина. Вечером у нас ходить одному небезопасно. Вам бы, геноссе Бугров, тоже не мешало помнить о бдительности.

— Моя машина в ремонте. А бдительность всегда при мне. Иначе разве я заметил бы вас в такой темноте?

Ближе всех от Дома дружбы жила Линда. Решили вначале проводить ее, а потом пойти к станции электрички.

— Жаль, что прошляпили, не схватили провокатора, — сказал Макс. — Он успел вскочить в машину.

— В новенький «оппель»! — подтвердил Пауль. — Он стоял за углом возле театра.

— Номер заметили?

— Где там! Шофер сразу газанул, не включив даже подфарники. Западноберлинский номер — можно не сомневаться.

— Матерые волки, — заверил Макс. — Наверняка из тех «объединений» и «союзов», каких теперь в «Дрюбене» хоть пруд пруди.

— Для их сколачивания не жалеют никаких денег.

— Недобитую фашистскую дрянь подбирают!

— И не только: в этих бандах немало молодых кретинов.

— Опять пошли за «Крысоловом»![85]

— Чего ж удивительного? «Крысолову» помогают и церковь, и школа, и газеты, и кино.

— Нарочно оболванивают подростков. Они ведь там ничего не знают про фашизм и войну.

— Я вам покажу, геноссе Бугров, школьный учебник истории, по которому учат в «Дрюбене». Там написано, что войну начал Советский Союз! Русские пришли в Европу не для того, чтобы освободить народы от фашизма, а потому, что стремились к мировому господству!

— Негодяи без стыда и совести! — пылко возмутилась Линда.

— Это уж точно, — согласился Бугров. — Они действуют по рецептам своего духовного папаши Геббельса: врут и клевещут напропалую, надеясь, что хоть малость в голове останется. Вот вы говорите: «объединения» и «союзы». А какие из «их вам известны?

— Да мало ли их? — первым отозвался Макс. — «Стальной шлем», «Союз немецких солдат», объединение эсэсовских союзов «ХИАГ»… Эти самые отъявленные — они открыто прославляют Гитлера, его палачей и генералов, призывают немцев готовиться к реваншу и прежде всего уничтожить нашу народную республику.

— А еще есть банды профессиональных террористов и диверсантов, — сказал Пауль Дозе. — Например, «Группа борьбы против бесчеловечности». Назвали-то как себя! Кто-нибудь и вправду поверит, что они гуманисты. А на самом деле — поджигатели, взрыватели, отравители и убийцы!

— Ну, этих-то уже разоблачили. Схватили несколько человек.

— Мост хотели взорвать у нас на железной дороге.

— И шлюз на канале!

— А про «Ферейн молодых патриотов» вам приходилось слышать? — спросил Бугров.

— Я не слышал, — ответил Макс. — Это, наверное, новый.

— Нет, — возразил Пауль, — мне название встречалось.

— Это военизированная террористическая организация, — сказал Бугров. — Она ставит целью систематическое убийство самых активных политических и общественных деятелей. Здесь, в ГДР, и в Западном Берлине. У этого Союза на счету десятки убитых.

— Недавно у нас опять убили коммуниста.

— И в Западном Берлине двоих…

— Давайте остановимся, — Макс взял Бугрова за рукав, другие ребята тоже остановились. — Нам надо поговорить с вами, геноссе Бугров.

— Пожалуйста.

— Вы понимаете: положение серьезное. Мы не хотим быть жертвами. Нам нужно давать отпор убийцам. А нам не доверяют оружие. У нашей заводской организации ССНМ нет ни одной боевой винтовки, ни одного патрона. Разве это правильно?

Вопрос застал Бугрова врасплох — он не знал, что ответить.

— Есть решение Союзного контрольного совета, — на всякий случай напомнил он. — Оно запрещает подобную военизацию.

— А им? Этим наемным убийцам в «Дрюбене» не запрещает? Выходит, неофашисты могут вооружаться до зубов, могут убивать кого хотят, а мы должны отбиваться кулаками?

— Вы, геноссе Бугров, не могли бы нам посодействовать? — душевно спросила Линда. — Сказать кому следует, чтобы нам разрешили иметь оружие? Это ведь необходимо.

— А мы не подкачаем, — заверили дружно Макс и Пауль. — На нас можно положиться.

— Это я вижу, ребята, — ответил Бугров. — Все понимаю. И я бы лично доверил вам оружие. Даже научил бы им пользоваться. Но журналисты не решают такие вопросы. Попробую сказать одному человеку. Его, может быть, и послушают.

Часть четвертая

«ДЕНЬ ИКС»

ГЛАВА I

Умер Сталин.

Хотя скорбная весть была подготовлена короткими тревожными бюллетенями о состоянии здоровья вождя, хотя все знали, что заболел он тяжело и опасно, сам факт смерти казался невозможным, противоестественным, непостижимым…

До Берлина страшная весть долетела по радио. Поразила советских людей, словно удар грома при ясном небе. Боевые генералы, испытанные дипломаты не находили слов для выражения горя.

Хворостинкин закрылся в своем кабинете, забился в большое кресло, словно в дупло, поджал по-мальчишески ноги и всхлипывал, жалобно причитая по-деревенски.

Советник Паленых, узнав о случившемся, насупился, молча вышел из посольства, зашагал куда-то. Ему необходимо было побыть одному, осмыслить то, что произошло, что может произойти теперь.

Кондрат Паленых понимал, что имя Сталина воплощает в себе целую эпоху, которая измеряется не продолжительностью казенных оваций, не тысячами статуй и бюстов вождя, а четырьмя ударными пятилетками и результатами самой страшной и великой войны. Весь титанический труд в мирные годы, тяжкая военная страда, пот и кровь, жертвы и подвиги — неотделимы от имени Сталина.

Андрея Бугрова и многих других фронтовиков из тех, кто находился в Берлине, потянуло к Бранденбургским воротам — к тому месту, где их поколение пережило свой «звездный час».

…Сына комэска первым в роду Бугровых не крестили в церковной купели. Не повязывали крестик на озябшее крохотное тельце с незажившим пупком, не называли «рабом божиим». «Крещение» состоялось позже, когда он подрос, и не где-нибудь, а на Красной площади. Первого мая.

В то утро Иван Бугров объявил семилетнему сынишке, что его, подросшего до «октябренка», он может взять в колонну автозаводцев, которая пройдет по Красной площади. От этой новости в маленьком сердце Андрейки вспыхнула беспредельная радость. Счастливей его в тот день не было никого на свете.

Трамваи, понятно, в такой день не ходили. Вместо трамваев по мостовой шли медные оркестры, а за ними множество веселых и празднично одетых людей: не только с отцовского завода «АМО», но и с «Шарика», и с «Химика», и с «Часового», на котором будильники делают, и еще с каких-то совсем уж дальних заводов и фабрик. Улицы, площади и вся Крестьянская застава, куда стекался народ, полыхали кумачом: на каждом доме красный флаг, в руках демонстрантов красные плакаты, на головах комсомолок красные платочки, детские шарики тоже красные, да еще значки — они приколоты на красных шелковых кружочках!

На Крестьянской площади, окруженной бревенчатыми домишками, народ скапливается быстро, словно вода в запруженном ручейке. Победно гремят медные трубы, бодро грохают барабаны, лихо наяривают гармошки. Люди поют, пляшут, смеются. Молодые работницы размахивают большущими бумажными цветами и пестрыми косынками. Весело! Хорошо!

Откуда-то притащили смехотворные чучела на длинных палках — «Буржуя», «Кулака», «Попа» и «Чемберлена». Пузатые уродцы дрыгают хилыми ножками и ручками, а фабричная «комса» поет про них озорные частушки:

Чемберлен чечетку бьет

По своей привычке

И поэтому пойдет

К черту на кулички!

Октябренок у порога

Заявил: «Не верю в бога!

Хлеб дает нам не Христос,

А машина и колхоз!»

Наконец человек с красной повязкой на рукаве приказал через жестяную растопырчатую трубу строиться в шеренги. А когда встали в ряды, то получилась колонна.

Впереди отцовской колонны шагают «тридцать три богатыря». Они несут огромный автомобиль. Не настоящий, понятно, — из досок и фанеры, но зато на нем написано, сколько завод АМО сделал новых автомашин и сколько еще выпустят за пятилетку.

За дядьку Черномора перед богатырями вышагивает директор завода Иван Лихачев. Он человек уважаемый: бывший рабочий, а потом командир гражданской войны. Все партийцы на заводе говорят ему «ты», называют просто Иван, а отец Андрюшкин и вовсе зовет директора по-свойски — «тезка».

С песнями и плясками, с шутками и частушками, которые не могут перекрыть даже марши духовых оркестров, движется человеческий поток через Таганку, Солянку и площадь имени товарища Ногина. А оттуда недалеко уж и до самой главной площади в мире — до Красной площади. Там стоит Мавзолей Ленина.

Красные реки вливаются в Красную площадь. Несчетные тысячи людей, и у каждого человека сердце бьется так же крепко и радостно, как у Андрюшки. Словно целый миллион дружных рабочих молотков стучат в огромном цехе. Потому и поют, наверное, люди песню про удалых кузнецов:

Вздымайся выше, наш тяжкий молот,

В стальную грудь сильней стучи-стучи-стучи!..

Отец поднимает Андрюшку и сажает к себе на крепкую шею. Андрюшка сразу стал великаном. Он видит всю громадную площадь, бескрайнее праздничное море с красными бурунами знамен. И плывут по этому морю кремлевские высоченные башни — каменные краснозвездные корабли.

А Мавзолей даже сравнить не с чем. Красиво, строго сложены мраморные кубы. На них пять темно-красных букв, составляющих слово ЛЕНИН — короткое и громадное.

Андрейка недавно начал читать по слогам, но это слово знает хорошо. И еще знает, что Ленин по-настоящему вовсе не умер. Первый стишок он выучил со слов отца:

Ленин жил!

Ленин жив!

Ленин будет жить!

И все же теперь, когда октябренок Андрейка оглядывает с отцовской шеи стоящих на трибуне Мавзолея вождей, в его белобрысой головенке возникает самый первый в жизни «политический вопрос». И он звонко спрашивает:

— Па, а кто теперь замест Ленина?

— Никто. Нет такого человека, чтоб Ленина заменить.

Растерялся Андрейка:

— А как же тогда?.. Как же нам быть?..

— У нас, Андрюха, хороших вождей много. Все вместе они — Ленин. Смотри! Вон они!

Некоторых Андрейка знает по портретам, но первым замечает, разумеется, Буденного. Узнать его легко: по громадным усам и по четырем орденам на шелковых красных кружочках. Кроме того, он видел командарма совсем близко — на ипподроме. Еще бы не узнать!

Потом замечает Всероссийского старосту Калинина, как его все зовут. Он похож на соседа по квартире — политкаторжанина Петра Антоныча: и очки у него такие же, и бородка пеньковым клинышком. Говорят, что Калинин, когда выходит прогуляться, на свою палочку опираясь, с народом в магазинах и на улице беседует — все про жизнь простых людей знает.

А вот и кудрявый веселый Серго стоит в шеренге. О нем в последнее время много рассказывают приятели отца. Фамилия у него трудная: Орджоникидзе. Серго бывает у отца на заводе, спорит с Иваном Лихачевым, советуется с ударниками — как бы побольше грузовиков сделать. «Толковый мужик Серго! — говорят про него амовцы. — И сердце у него горячее — за дело всей душой болеет».

Военные стоят на трибуне Мавзолея с орденами, с красными ромбами в петлицах, опоясаны и перекрещены кожаными портупеями. У иных даже шашки. Ворошилов! Блюхер! Ока Городовиков! Тухачевский! Про них все говорят: «Непобедимые полководцы». Кого хошь разгромят, любого врага!

Есть, однако, герои гражданской войны, которые зачем-то переоделись в пиджаки и рубашки. Вон стоит себе скромненько невысокий коренастый Мироныч. Фамилия у него Киров. На нем простая косоворотка и ни одного ордена. О нем рассказывают: «Всегда народу правду говорит. Доверяет народу». — Андрей сам слышал.

А высокий, в вышитой сорочке, кудрявый такой — Валерьян Куйбышев.

— А рядом с Серго кто стоит? — спрашивает Андрейка, сидя на шее у отца. — Небольшой такой и тоже с усами?

— Товарищ Сталин.

Фамилия нравится Андрейке. Очень хорошая фамилия: крепкий, должно быть, человек. Такой не дрогнет, ежели что.

В тот день почувствовал себя Андрей капелькой этого великого советского океана — человеком счастливой Страны Советов.

Помнит Бугров и другие парады на Красной площади. Комсомольцем, физкультурником, правофланговым в своей колонне маршировал он с полюбившейся всему народу новой гордой песней:

Человек проходит как хозяин

Необъятной Родины своей…

И он в самом деле чувствовал себя хозяином всего, что видел. Всего, что было уже построено, и всего, что будет построено советским народом в грядущие пятилетки. Они завершатся полной победой социализма в Советском Союзе. И это произойдет при жизни Андрея Бугрова. А может быть, он доживет до тех счастливых времен, когда и в других странах произойдет революция и они тоже станут социалистическими!

…Парад 7 Ноября 1941 года на Красной площади. Боец Особой комсомольской бригады Андрей Бугров шагает в белом маскхалате, с лыжами на плече и с автоматом на груди. Рядом с ним добровольцы московских заводов, лучшие физкультурники, комсомольцы уходят в бой на защиту Москвы. Их провожает Сталин. Он стоит на трибуне постаревший, осунувшийся, в простой солдатской шапке с опущенными ушами. И нет рядом с ним легендарных героев гражданской войны — командармов, комкоров, комдивов. Меж пустых цементных трибун возле кремлевской стены ветер сметает белую поземку, гонит ее вниз к Москве-реке — к черной холодной воде…

И многих одетых в белое солдат сметет в ближайшее дни война в черную пропасть небытия. Но сейчас думать об этом не хочется. Шагая мимо Мавзолея, они думают о том, что любой ценой спасут родную Москву, защитят Советскую власть, завоеванную отцами. И Андрей Бугров думает так же. В этот час он присягает Родине на верность.

Бранденбургские ворота — словно огромная амбразура на Запад, откуда можно ждать нападения. Хмуро стоят перед ней бывшие фронтовики. Среди них Паленых и Бугров.

У бывшего комиссара руки заложены за спину, суровый взгляд нацелен туда, где сейчас взвешивают новые возможности для антисоветских провокаций, а может, и для военных авантюр. На обожженном лице печать непреклонности.

Ротный Бугров думает о том, что в двухстах метрах на запад от Бранденбургских ворот лежат в чужой земле его товарищи, ходившие в бой с именем Сталина…

Не сговариваясь, они пошли по Унтер-ден-Линден к зданию посольства. Двери вестибюля раскрыты настежь. Звучит тихая траурная музыка. В мраморном холле большой портрет Сталина, обрамленный черным и красным шелком. Он утопает в цветах.

Старые генералы и дипломаты, помнившие гражданскую войну, разруху, Турксиб и Днепрогэс, партийные чистки и сражения с фашистским рейхом, стоят перед портретом, стиснув зубы, катая желваки на скулах. Постояв, расходятся, поникшие и опустошенные.

Бугров не помнил, как сел в машину. Очнулся, когда подкатил к своему корпункту в Карлсхорсте. Вышел из «Победы», прошел через сад к домику и, открывая дверь ключом, услышал в кабинете долгий телефонный звонок. Взял трубку в недоумении: сегодня звонить некому и незачем.

— Мне необходимо к тебе приехать, — услышал он голос Вернера. — Сейчас.

— Приезжай.

«Для них это тоже удар, — подумал Андрей. — А что я ему скажу? Не знаю…»

Лицо Вернера подурнело и осунулось, резче выступили под глазами ороговевшие буроватые чечевички. Поздоровавшись, он устало опустился в кресло:

— У нас не только горе… Мы серьезно обеспокоены…

— Чем?

— Западники воспользуются этим. Против нас.

— Могут.

— И еще: смерть Сталина вызовет изменения в руководстве вашей партии. Некоторые у нас считают, что это может повлиять на внешнеполитический курс. На вашу политику здесь, в центре Берлина.

— Принципы нашей внешней политики неизменны. Они определены Лениным.

Андрей молча засыпал в кофейник кофе, залил его кипятком и поставил на плитку. А Вернер уже не мог остановиться:

— Ваш народ свою революцию выстрадал. Он завоевал власть с оружием в руках, построил новое государство собственными руками. Поэтому он отстаивал и будет отстаивать свое государство до последнего дыхания. А наша республика появилась на свет по-другому. Под одной крышей живут те, кому дорог этот дом, и те, кому он противен и ненавистен. Есть немало и таких в нашей стране, кто не только не станет ее защищать, но при удобном случае ударит ей в спину.

— И у нас тоже находились такие. Переходили на сторону врага…

— У нас сейчас нет единства. Мы существуем всего несколько лет. Нам нужно время, чтобы окрепнуть.

— Хотя бы три ударных пятилетки, — согласился Бугров. — Нас они спасли, мы успели подготовиться и отбить штурм империализма.

— Ваш опыт нам очень пригодится. Верю, что и у нас будут пятилетки. Но что делать сегодня?

— Успокойся, Вернер, не для того мы и вы боролись, чтобы отдать все врагу.

Андрей поставил на стол хлеб и консервы, достал бутылку водки:

— Выпьем за то, чтобы вам устоять. По возможности самим.

ГЛАВА II

Жизнь продолжается, несмотря ни на что. «Новые немцы» делают свое дело. И одно из свидетельств тому — открытие Международной ярмарки в Лейпциге.

Восемьсот лет без малого славилась эта ярмарка в Европе. Но настал 1933 год, и ее долгая история пресеклась. А в конце 1943 года не стало и ярмарочного городка: англо-американская авиация смела павильоны, магазины и лавки, изуродовала знаменитые Ратушу, Оперу, Старый и Новый Театр, Университет, Музей изобразительных искусств.

Советские солдаты помогли возродить в Лейпциге хозяйственную жизнь: восстановили ряд заводов, наладили транспорт. В начале марта 1946 года последовал приказ Главноначальствующего советской военной администрации в Германии о возобновления лейпцигских международных ярмарок. Претворялось в жизнь положение Потсдамского соглашения о нормализации в Германии экономической жизни.

— Разумеется, первая ярмарка, проходившая ровно через год после окончания волны, не могла сравниться с прежними, довоенными. Фанерные, наскоро сколоченные павильоны посреди разбомбленного города выглядели убого, товары выставлялись скудно, в экспозициях приняли участие представители всего двенадцати стран. Но год от года число ее иностранных участников увеличивалось, ярмарка начала расширяться.

Настоящему развитию Лейпцигской ярмарки препятствовал бойкот империалистических стран. Они делали все от них зависящее, чтобы помешать ее возрождению. Им не нравились новые хозяева Лейпцига, кроме того, они опасались, что участие многих стран будет рассматриваться как признание de facto[86] Германской Демократической республики. А этого они допустить не могут. Они на весь мир заявили, что «этого никогда не будет».

Самые злобные голоса и теперь раздаются, естественно, оттуда, где засели бывшие хозяева Германии. На все лады искажают и чернят они то, что делается организаторами Лейпцигской ярмарки, уверяют, что ярмарка «дышит на ладан» и вскоре «непременно сдохнет».

Вовсю старается «РИАС» — подрывная американская радиостанция, построенная в Западном Берлине. Формально она считается органом службы информации США, но какая там, к чертам, информация! Хлещет из «РИАС» в эфир, словно из прорвавшейся канализационной трубы, всякая зловонная дрянь, грязнящая ГДР и другие новые страны Восточной Европы.

Считается, что первым додумался использовать радио для подобных целей Геббельс. Если это и так, то ему далеко до изощренных, изворотливых «специалистов», засевших на «РИАС». На техническое оснащение этой радиостанции и содержание многочисленного штата не пожалели американцы многих миллионов. Средства на подрывные действия поступают не только из государственного бюджета США, но и из разных частных «фондов», созданных монополиями, которые стремятся прибрать к своим рукам Европу.

Кроме «РИАС», американцы сооружают мощную радиостанцию возле Мюнхена. Она будет вести диверсионные передачи на нескольких языках. Направление — Советский Союз и новые страны Восточной Европы. Цель все та же: помешать естественному движению народов к социализму. Главный объект подрывных передач, разумеется, СССР. Недаром Трумэн после вступления на пост президента заявил: «Русские скоро будут поставлены на свое место, и тогда США возьмут на себя руководство миром, чтобы вести его по тому пути, по какому следует».

Отправляясь год назад на Международную ярмарку, Андрей Бугров счел для себя обязательным побывать на городской окраине Лейпцига, в бывшем пригороде Пробстхайде. Здесь на Руссенштрассе в начале века была создана ленинская «Искра».

За полвека в Пробстхайде многое переменилось. Умерли люди, знавшие Генриха Рау, владельца местной небольшой типографии, погибли в борьбе с фашизмом старые социалисты Лейпцига, помогавшие Ленину и его товарищам. Новые владельцы помещение, где была типография, превратили в сарай для хлама. Но память об «Искре» жила. После войны немецкие товарищи взялись за восстановление подпольной типографии, чтобы создать музей «Искры».

Очень помог племянник Генриха Рау, теперь уже сам старик. Он помнил устройство типографии, марки машин, которые там стояли, расположение скудной мебели. По его рассказам удалось разыскать такой же «быстроходный печатный станок», работавший от газового мотора, наборные кассы с русским шрифтом, ручной гектограф, чугунную печку, выходившую своей коленчатой трубой в окно. С помощью старика подобрали крохотный столик с керосиновой лампой, похожий на тот, за которым работал «русский редактор». По описанию старожилов, был он небольшого роста, лысоват, говорил очень живо и приятно грассировал.

Учредители музея обратились ко всем, кто мог помочь воссозданию типографии «Искры». Одним из первых откликнулся партийный историк Хартмут Майер. Он продиктовал своей дочери Регине подробное письмо, в котором напомнил, что Ленин при издании газеты пользовался постоянной поддержкой своих немецких товарищей — Розы Люксембург, Франца Меринга, Клары Цеткин. Вероятно, по их советам была подобрана скромная типография в лейпцигском пригороде. Техническому оснащению типографии содействовали печатники боевой популярной газеты «Лейпцигер фольксцайтунг». Немецкие товарищи помогали и при доставке напечатанной «Искры» к границам России.

Перед поездкой в Лейпциг Бугров снова побывал у старого ученого. Хартмут Майер, как и в первый раз, тепло встретил его. Рассказал значительно больше того, что было в письме, и это позволило корреспонденту написать очерк. Оказывается, помогала «искровцам» и Катрин Райнер. Она была связана с русскими курьерами, доставлявшими газету в Россию, устраивала их на ночлег, переводила через границу. Возможно, тогда она и познакомилась с Петром Антоновичем Котомкиным, бежавшим из сибирской ссылки и добравшимся до Лейпцига.

Неподалеку от Руссенштрассе высится потемневший монумент, формой напоминающий колокол, — памятник «Битва народов». На верхнем венце памятника вокруг черного купола стоят двенадцать каменных великанов. Они закованы в латы и опираются на широкие двуручные мечи. Все бородатые, с непокрытыми головами. Здесь в октябре 1813 года объединенные армии России, Пруссии и Австрии одержали победу над войсками Наполеона. В битве, которая продолжалась несколько дней, погибло двадцать две тысячи русских, шестнадцать тысяч немецких и двенадцать тысяч австрийских солдат. Увидев эти цифры на мемориальной доске, Бугров невольно подумал: «И здесь наших больше всех полегло».

Он прошел в небольшую православную церковь, построенную в старом новгородском стиле. Ее воздвигли внуки погибших перед первой мировой войной в ознаменование столетия исторической битвы. В часовне-склепе захоронены останки русских героев, павших на чужой земле, в молельне висит потемневший портрет фельдмаршала Кутузова, в углу — знамена гвардейских и казачьих полков…

Когда-то Наполеон заставил покоренные европейские страны включиться в «континентальную блокаду» против Англии. Французские каратели не раз конфисковали все товары, которые купцы пытались провезти в Лейпциг. Но после разгрома Наполеона ярмарка опять расцвела. К концу девятнадцатого века она превратилась из товарной, где совершалась купля-продажа, в ярмарку образцов, в международный центр оптовой торговли.

Не смогли пресечь историю Лейпцигской ярмарки ни Наполеон, ни Гитлер. Не смогут этого и те, кто пытается блокировать и компрометировать ее теперь. Газеты пишут, что в Лейпциг на этот раз будет доставлено более трех тысяч экспонатов из разных стран, в том числе промышленных фирм ФРГ, Англии и США.

В этот приезд Бугрову посчастливилось найти номер в гостинице неподалеку от памятника «Шагающий Гете». Он назван так жителями города потому, что изображает не седовласого величавого поэта, а молодого веселого студента, каким и был Иоганн Вольфганг, когда жил и учился здесь, в Лейпциге. Одна нога беззаботного студента сдвинута с пьедестала, словно ему надоело позировать перед ярмарочной толпой и он решил направиться к соседнему погребку Ауэрбаха, знаменитому питейному заведению.

По городским записям, первым владельцем погребка был медик Генрих Штромер, прибывший в Лейпциг из небольшого городка Ауэрбаха в 1530 году. О кабачке, названном владельцем «Ауэрбахскеллер», во времена студента Гете ходили легенды. Со страхом рассказывали, будто бы доктор Фауст летал здесь под сводчатым потолком верхом на бочке. А Мефистофель своим чертовым пальцем выпускал из простого стола струйки вина, так что и денег никаких не требовалось. Несмотря на россказни, кабачок Ауэрбаха пользовался у студентов большой популярностью. Они любили сидеть здесь вечерами, пить легкое светлое вино, спорить о боге и черте, петь народные песни. Молодой Гете тоже бывал здесь частенько: пил и пел, спорил и балагурил, переглядывался и перемигивался с хорошенькими девушками. Но при всем том пылкая фантазия комбинировала и выстраивала замысел бессмертного «Фауста». На его осуществление понадобилось сорок лет.

Стены вместительного заведения расписаны маслом. На картинах изображены сцены из «Фауста» — уже по Гете. В красочном меню, которое обычно подается вместе с кружкой пива, содержится такое утверждение:

«Если бы в этом городе имелся только кабачок Ауэрбаха, то и тогда весь мир знал бы о существовании Лейпцига!»

В знаменитом кабачке Бугров побывает обязательно. Выпьет кружку пива, посмотрит лубочные картины. Но прежде — дело. Надо осмотреть ярмарку.

Описать Лейпцигскую ярмарку невозможно. Тем более на двух страничках, отведенных Балоболичевым. А как хотелось бы! Да и читателям наверняка было бы интересно.

С утра до ночи кипит и гудит в Лейпциге разноязычная, пестро одетая толпа. Тысячи людей бродят по улицам возрожденного города, глазеют в павильонах, и пассажах, заглядывают в витрины магазинов, покупают книги, газеты, сувениры, обмениваются визитными карточками и просто листочками из блокнотов, на которых написаны имя и адрес. Записывают в тот же блокнот цифры, делают подсчеты и заметки. Спорят, фотографируют, пьют кофе и пиво, едят сосиски и кукурузные жареные хлопья прямо возле ларьков на колесах, слушают органную музыку в Томаскирхе, где некогда состоял органистом многодетный Иоганн Себастьян Бах, смотрят сатирические скетчи в маленьком знаменитом кабаре «Пфефермюлле», разглядывают красивых манекенщиц, прохаживающихся по дорожкам вернисажа то в сибирских мехах, то в купальниках французской фирмы «Манон», и совершают еще множество непременных ярмарочных дел, перечислить которые невозможно. Самое существенное, однако, фиксируется организаторами ярмарки и подается в концентрированной форме в виде последних известий. Золотые электрические знаки бегут строчками по крыше самого высокого в Лейпциге здания, сообщая новости, размеры подписанных соглашений, прогнозы…

Восхищенный Гете однажды воскликнул: «Целый мир в ореховой скорлупке!» Что бы он сказал теперь? За сто пятьдесят лет Лейпцигская ярмарка стала куда представительнее и богаче экспонатами. Россия, к примеру, в то время привозила сюда меха, кожи, лен, пеньку, щетину и лыко. А теперь Советский Союз доставляет на ярмарку машины, станки, точные приборы. Молодые страны Европы заинтересованы в том, чтобы приобрести эту продукцию, и наша страна идет им навстречу.

Продиктовав по телефону в редакцию небольшой репортажик об открытии ярмарки, Бугров направился в кабачок Ауэрбаха пообедать, но встретил по дороге польского корреспондента Тадеуша Лабского. Приятели обрадовались друг другу и остаток дня решили провести вместе. Тадеуш предложил закусить на ходу и постараться попасть до закрытия в «Мемориал Димитрова» — бывшее здание имперского суда, где проходил знаменитый процесс.

— А успеем? — спросил Андрей.

— Успеем! Тут же недалеко.

Увидев огромное здание, Бугров чуть не споткнулся: оно удивительно походило на рейхстаг. «Надо же, какое совпадение!» — подумал он. Однако делиться своими впечатлениями с Тадеушем не стал, потому что тот увлеченно рассказывал, как он брал интервью у Альберта Нордена, одного из авторов «Коричневой книги»[87]. Старый немецкий коммунист хорошо знал историю фашистской провокации с поджогом рейхстага и героической борьбы Димитрова против банды фальсификаторов.

— Я считаю, — говорил поляк, — что это самая великая книга в мировой публицистике. Какие перья вдарили «залпом» — Мартин Андерсен-Нексе, Ромен Роллан, Эгон Эрвин Киш, Анри Барбюс!

— И в какие сжатые сроки она была написана! — подхватил Бугров.

— А условия, в которых книга печаталась? Ведь типография находилась в Страсбурге. Партийным курьерам приходилось возить за границу и обратно рукописи и гранки.

— Так же, как в свое время с «Искрой», не правда ли?

Они подошли к высоким массивным дверям.

— Кто вы такие? — спросил их смотритель.

— Польский и советский журналисты, — ответил Бугров.

— Извините, но у нас тут… Какая-то сволочь разбросала листовки со свастикой.

— Где?

— В том зале, где выступал Димитров… Мемориал временно закрыт, но вас уж, так и быть, пущу. Идите.

Они вошли под своды бывшего имперского суда и направились к дверям единственного освещенного зала. Остановились на пороге, оглядывая обстановку. Так же, как в тридцать третьем, высился судейский стол и кресло прокурора, под ними — скамья для подсудимых, отгороженная от публики. Из всех участников исторического процесса остался в зале один Димитров. Вытянув бронзовую руку, он указывал в сторону невидимого уличенного Геринга: «Вы боитесь моих вопросов, господин рейхсканцлер!» Андрей и Тадеуш переглянулись:

— Он навсегда здесь. А их уж нет…

По стенам развешаны фотографии. Экспозиция начинается с портрета Тельмана, выступающего перед рабочими Гамбурга. Приятели подошли было ближе, но тут же остановились:

— Смотри, Андрей! Видишь?

— Горит что-то!

Они растащили несколько стульев и увидели зеленые язычки огня на паркете. Рядом валялась какая-то жестянка. На шум прибежал смотритель. Он увидел, что поляк набросил на огонь свою шляпу и топчет ее ногами. А русский сорвал со стены огнетушитель.

— Постой, постой! — закричал немец Бугрову. — Дай я сам! Это мое дело!

— И наше тоже! — ответил ему Бугров и ударил кнопкой огнетушителя о паркетный пол.

Затушив огонь, позвонили в пожарное управление Лейпцига, чтобы приехали составить протокол. Тадеуш и Андрей остались как свидетели. До приезда пожарников они успели прочитать листовку, которую им показал смотритель. Между крючками черной свастики было написано, что в Лейпциг скоро вернутся «настоящие немцы» и «наведут порядок». Тех, кто стоял за Пика, Ульбрихта и Гротеволя, они вздернут на виселицу.

— Руки коротки! — пробормотал сквозь зубы Бугров.

— Напевно![88] Однако из-за этих скотов пропал мой капелуш[89].

— Не тужи, друже. Завтра купим лучше прежнего.

ГЛАВА III

Доктрина «отбрасывания» коммунизма — не такая уж новинка. Она возникла в ответ на появление Страны Советов. Интервенция четырнадцати держав и всякого рода «крестовые походы» были не чем иным, как попытками «отбрасывания», равно как и нашествие бронированной гитлеровской орды. Вынашиваются все новые планы «отбрасывания», торопливо сколачиваются военные пакты, устраиваются антиправительственные заговоры и подлейшие провокации.

Сегодня можно отчетливо видеть три основных направления реализации этой авантюристической доктрины. Прежде всего, безудержное вооружение. Никогда еще не расходовала Америка и ее союзники такие горы денег на оружие и военную технику.

Затем — беспардонная внешняя политика, в которой ничего не осталось от дипломатию все делается нахрапом, бесстыжим нажимом на тех, кто слабее. Ни одно предложение Советского Союза не принимается. Отклоняется все подряд, нередко под нелепым и смехотворным предлогом.

Одновременно с этим ведется массированная, не прекращающаяся ни на минуту барабанная пропаганда, рассчитанная на то, чтобы оболванить массы, вывернуть наизнанку суть происходящего, представить империалистический блок защитником мира и демократии, а Советский Союз — агрессором, захватчиком, угнетателем.

Тем временем вокруг Советского Союза строятся десятки военных баз и опорных пунктов с аэродромами и ракетами. В американских газетах не раз публиковались схематические карты с указанием радиуса действия бомбардировщиков, которые могут доставлять до цели атомные бомбы. Цели эти — советские города: Москва, Ленинград, Киев, Иркутск, Новосибирск…

После внезапных атомных ударов события должны разворачиваться очень быстро. Об этом недавно с полной откровенностью поведал один американский иллюстрированный журнал. Мотопехотные десанты США методом «блицкрига» подавят сопротивление советского народа и в короткое время осуществят полную оккупацию территории от Тихого океана до западной границы СССР. Произойдет все это через каких-то семь лет, примерно в 1961 году.

Прежде даже самая реакционная пресса не позволяла себе подобных публикаций. А теперь они появляются все чаще. Значит, кому-то это нужно. Кто-то подготавливает американцев к тотальной войне, настраивает их на новый поход против Советского Союза.

Неужели американцы дадут себя облапошить? Поверят Трумэну и Даллесу, как немцы поверили Гитлеру и Геббельсу?

Западный Берлин представляется Бугрову вражеским плацдармом, выдвинутым на целых двести километров к самому сердцу новой Германии. Очень удобно для внезапного удара не только по ГДР, но и по всему блоку новых стран Восточной Европы.

Подрывные центры в «Дрюбене» развили в последнее время бешеную активность. Центрами руководят американские профессионалы, прошедшие выучку в спецслужбах Гувера и Аллена Даллеса, в академиях Пентагона и на полигонах ЦРУ. Им помогают немецкие коллеги, выученики Геббельса, Канариса, Кальтенбруннера. Воинство комплектуется из недобитков «махагони»[90], из всякого рода новых фашистских и неофашистских фербандов[91]. В ГДР начали засылаться обученные диверсанты и поджигатели, наемные убийцы и отравители. Наряду с матерыми уголовниками направляются интеллигентные словоблуды, готовые за хорошее вознаграждение облить грязью кого угодно. Они везут с собой подрывную литературу, листовки, порнографию и молитвенники.

Часть этих «культуртрегеров» удается задержать и обезвредить. Но многие проходят и проезжают через границу, двигаясь в массовом потоке вместе с «гренцгенгерами». А когда их все-таки задерживают, западная пресса начинает вопить, что в ГДР «отсутствует свобода информации».

Американской радиостанции «РИАС» вовсю помогает теперь «FSB»[92], финансируемая из бюджетных средств ФРГ и американских субсидий. Включились в эту кампанию и американские радиостанции, построенные недавно возле Мюнхена: «Свобода», «Свободная Европа», «Освобождение». Названы они так, чтобы обмануть радиослушателей: авось не поймут, что мюнхенские Савонаролы[93] работают как раз против освобождения народов!

Всего радиостанций более тридцати. Они неумолчно клевещут на социализм, расковыривают незажившие еще военные раны немцев, глумятся над всем, что с таким напряжением удалось достичь молодому государству, существующему на свете всего четыре года.

Излюбленные мишени эфирных бандитов — руководители СЕПГ, министры правительства ГДР, депутаты Народной палаты, рядовые патриоты, активные строители нового. Их чернят и окарикатуривают. На них взваливается вина за то, что в стране не хватает жилищ, продуктов питания и одежды. Будто бы они, а не Гитлер со своей шайкой довели немцев до развалин и нищеты.

Для экономии времени Бугров слушает радио при уборке своего корпункта, в обед и ужин, но чаще всего — в машине, во время поездок по Берлину и по стране.

Большинство немцев в ГДР понимают, почему они оказались в таком прискорбном экономическом положении. Многие готовы перетерпеть лихое время, вырваться из нужды честным упорным трудом. Но их постоянно сбивают с толку, утверждая, будто в ГДР все делается не так, как надо, много хуже, чем в ФРГ. Походя говорится, что Ульбрихт и его окружение напрасно отказались от материальной помощи США в обмен на некоторые политические уступки. Теперь бы восточным немцам жилось куда вольготнее.

Многие передачи рассчитаны на старых немцев, потерявших своих детей из-за войны, а таких немало. Нельзя, дескать, прощать русским гибель миллионов немецких солдат! Надо метить им, а заодно их прислужникам — всем, кто занимает в ГДР руководящие посты. Надо беспощадно истреблять злейших врагов немецкого народа, чтобы «Восточная зона» как можно скорее примкнула к истинной Германии, и тогда все немцы заживут одной счастливой семьей!

Устав от трескучих передач «РИАС» и «FSB», Бугров выходит в свой сад — отдышаться, успокоиться, посмотреть, что делается вокруг.

В Карлсхорсте тихо и спокойно. Кляйнгертнеров что-то не видать; наверное, отдыхают в своих мансардах. Где-то в «макромире» молодежь ГДР строит ударными темпами плотину для электростанции «SOSA», набирает мощь буроугольный комбинат «Шварце Пумпе», растут заводы и фабрики, жилые дома и школы. А здесь, в «микромире», филистеры тщательно расчесывают грабельками овощные грядки, аккуратно подмазывают стволы фруктовых деревьев, похрапывают на своих убогих кроватях и топчанах и… видят во сне толстые пачки марок!

Отношения между Мельхиором Шульце и Бугровым в последние недели вроде бы не изменились к худшему. Правда, на днях был один малоприятный случай. Приступ раздражения у слезоточивого старика вызвало то, что Бугров на своей половине сделал посадку не по-немецки: взял да и посадил Vogelbaum![94]

Экая нелепость! Любой немецкий мальчишка знает, что Vogelbaum — лесное дерево, а следовательно, ему место в лесу, а не в саду. Нет, русские, даже такие порядочные, как этот Pukroff, неспособны к осмысленному труду. Сам господь бог лишил их практического мышления.

Две половинки бывшего сада полковника Гайера хотя и сблизились немного, пока находятся на разных уровнях цивилизации. Андрею трудно соревноваться с Мельхиором: начали они с разных стартов, немец был на несколько лет впереди. На яблоневых саженцах Бугрова этой весной появились первые робкие цветочки, а у Мельхиора сад стоял весь в белой пене. Таким же разительным будет отличие и осенью, когда вырастут плоды. Но радовался Андрей считанным бело-розовым цветочкам больше, чем возрадуется Мельхиор своему обильному урожаю.

Будущие яблоки в саду Бугрова должны отличаться размером, красотой и вкусом. Они ни в коем случае не будут хуже шульцевских. Но как сравнить плоды, если в саду Мельхиора нет антоновки? Он этот сорт не признает. Когда Андрей рассказал соседу о достоинствах антоновки, Мельхиор сразу же изрек, что «умные люди» такие яблоки покупать не станут. «Кислые и жесткие — можно набить оскомину!»

Опять проявилось различие немецкого и русского менталитета. Немцы не любят кислых яблок, кислых щей, кислого кваса. И уж тем более недоступны их восприятию Такие «экзотические», истинно русские яства, как щавелевый суп, мурцовка с зеленым луком или редька с солью.

Но это, в общем-то, пустяки. Если бы различия во вкусах народов проявлялись лишь таким образом, то никаких особых проблем не возникало бы.

Не надеясь победить до поры до времени Мельхиора в садово-огородном соревновании, Бугров изыскал-таки способ не уронить своего национального достоинства. Он стал по-соседски… помогать старику. Да, помогать в той работе, которую невозможно делать одному: пилить двуручной пилой, носить поклажу на носилках или снимать плоды с высокого дерева.

Когда Андрей помог в первый раз, Мельхиор попытался расплатиться с ним марками. Предложенная сумма, само собой, точно соответствовала существующим в Карлсхорсте расценкам, по которым «кляйнгертнеры» платят своим поденщикам. Но Андрей от денег категорически отказался. Тогда добросовестный немец, принимая во внимание странности русского менталитета, расплатился с соседом ранней черешней. Такую плату Бугров принял с удовольствием. Поблагодарив старика, он в свою очередь подарил Мельхиору большую пачку хорошего грузинского чая.

Мельхиор приятно удивился, пробормотал что-то вроде: «У нас так не принято», — но от презента не отказался. А Бугрову в тот момент вспомнился давний фронтовой эпизод: как старшина Петляй угощал пленного немца солдатской похлебкой. Угощал и приговаривал:

— Так бы нам и жить всегда. Мы вам, к примеру, пшена или гречки, а вы нам, скажем, пива…

У Тадеуша Лабского неплохие контакты с корреспондентами, работающими в Западном Берлине, следовательно, есть возможность хотя бы стороной узнать, что творится в подрывных центрах. Недавно один довольно осведомленный борзописец поведал польскому коллеге, что в Западный Берлин прибыла большая группа диверсантов и террористов, подготовленных в Баварии американскими инструкторами. Он назвал имена инструкторов, и Тадеуш запомнил их, но использовать полученные сведения в своей газете пока не решился: возможно, это провокация. Обсудив и проанализировав вместе с Бугровым некоторые факты, они договорились подождать.

А вот уже не сплетня и не слух: в Западный Берлин пожаловал заместитель верховного комиссара США в Германии Самуэль Ребер. Он встретился с представителями главного подрывного центра — так называемого «Исследовательского комитета по вопросам объединения Германии».

Ребер нанес визит обербургомистру Западного Берлина Эрнсту Рейтеру. О чем они совещались, газетчикам узнать не удалось, но Рейтер после этого полетел в США и там встречался с обоими Даллесами — госсекретарем Джоном Фостером и руководителем американкой разведки Алленом. Американские газеты сообщали, что при встрече обсуждались «проблемы объединения Германии».

Чтобы сделать логический вывод из названных фактов, большого ума не требуется. К тому же сегодня добавилось новое сообщение: американский генерал разведслужбы, с которым бургомистр Рейтер также встречался в США, прибывает в Западный Берлин во главе спецкомиссии с инспекционной целью: будет проверять готовность некоей «крупной политической акции».

Все делается почти в открытую. И все же Бугров решил сверить факты и наблюдения с тем, что известно Вернеру.

— Ты понимаешь правильно, — невесело подтвердил Вернер, когда Андрей приехал к нему в райком. — Против нас готовится крупная вылазка. Не исключено, что тот самый «день икс». О нем ты, конечно, слышал?

— Да. Приходилось.

— Они давно его запланировали. Все подрывные действия последних недель были наверняка непосредственной подготовкой к нему.

— Вроде артподготовки перед боем?

— Именно. У нас есть сведения, что пресловутый «Исследовательский комитет по вопросам объединения Германии» составил полный список предприятий в ГДР, подлежащих возврату бывшим хозяевам. Составлена также картотека на всех активных политических и общественных деятелей ГДР, подлежащих уничтожению или аресту. Разработан примерный состав будущего правительства «всей Германии».

— Вот обнаглели!

— Куда уж дальше! Все это поднялось на американских дрожжах. Братья Даллесы представляют в большом бизнесе США тай называемую «германскую группу». Она уже владеет крупными активами в ФРГ и Западном Берлине, а со временем собирается наложить лапу и на «всю Германию». Эти воротилы вместе с другими им подобными и затеяли «день икс» и не жалеют средств на его подготовку, полагая, что «вложения капитала» со временем оправдаются.

Вернер устало опустился на продавленный кожаный диван рядом с Андреем. Помолчав, сказал с горькой усмешкой:

— Тут такие дела, а у нас с Эвой опять…

— Опять взбрыкнула?

— Угу…

— И Хейко уволокла?

Вернер не ответил. Неловко достал из кармана коробку, размял папиросу, прикурив, затянулся несколько раз подряд и лишь тогда стал рассказывать о том, что случилось.

Эве предложили сняться в небольшом рекламном фильме «Купальные моды сезона». За три минуты съемки она должна была получить изрядную сумму денег, кроме того, для нее, как считала сама Эва, это стало бы хорошим «паблисити».

Узнав о контракте, Вернер рассердился, отчитал по телефону хозяина фирмы и строжайше запретил ему впредь делать его жене подобные предложения. А после этого стал готовиться к неизбежной домашней баталии: знал, что Эва обязательно закатит скандал.

Он грянул, да еще какой! Эва металась разъяренной тигрицей:

— Ты зануда и деспот! Все мои друзья тебя презирают! Вы хотите превратить деятелей культуры в послушных рабов!

— Чепуха! — отвечал Вернер. — Мы за свободное творчество и за высочайшую культуру. Но идет яростная классовая борьба…

— Я слышать не хочу ни о какой вашей классовой борьбе! Никаких баррикад! Никаких размежеваний!

— Можно ли быть столь наивной, Эва? Ты ведь не овечка среди цветов! Борьба — это объективный процесс истории. Тебя хотели втравить в скандальную историю не случайно. Ты им нужна полуобнаженная для того, чтобы поставить в неудобное положение меня, секретаря райкома!

— Не обольщайся! Твоя персона никого не интересовала. Ты видишь одну политику во всем. А жизнь куда содержательней.

— Жизнь не только содержательна, но и сложна. Я это понимаю. Но понимают ли это твои богемствующие приятели, эти пожизненные сидельцы в кафе и ресторанах? Они тебя сбивают с толку. Неужели ты не видишь, Эва, что они пустозвоны и бездельники? А твой муж занят важным делом. Он трудится и борется, чтобы добыть для немцев не только материальное благополучие, но и самую настоящую демократию, самую полную свободу. Теперь, когда нам приходится туго, враги используют такие святые пароли, как «свобода», «демократия», «права человека» против нас. Но это всего лишь демагогия вроде той, что помогла Гитлеру околпачить немцев. Они никогда не дадут народу ни свободы, ни демократии, ни человеческих прав. Пока мы не вырвем у них! Вспомни, как вопил Гитлер о правах «маленького человека», о «всеобщем благе», о «народном немецком государстве»? А что было потом? Чем обернулось это пустословие? Вспомни, Эва, оглянись вокруг! Разгляди истинный порядок вещей! Разве мы можем допустить, чтобы кровопийцы и угнетатели надули нас опять?

Вернер говорил еще долго и страстно. Ему казалось, что Эва поддается его доводам. Но вернувшись вечером домой, он нашел квартиру пустой: Эва опять уехала к отцу и взяла с собой Хейко…

Таблетки, которые выпил Вернер, не помогли. Не поспав за всю ночь даже получаса, он отправился на работу усталым и разбитым.

ГЛАВА IV

Очень важно знать, каково настроение рабочих на крупных предприятиях и новостройках. Бугров уже побывал на сталелитейных заводах в Гредлице и Магдебурге, продиктовал по телефону большой очерк о буроугольном комбинате «Шварце Пумпе». Теперь хочет поехать на строящуюся в районе Коттбуса ТЭЦ, о которой говорил Кондрат.

— Долго не могли определить для нее места, — рассказывал Паленых. — Где ни копнут — повсюду бурый уголь. Конечно, он не то что наш каменный: калорийность поменьше, но зато запасы огромны. На триста лет хватит.

— Ну вот, не надо будет переводить ТЭЦ на новое место.

— Сказанул! А ты представляешь себе, Влас Дорошевич, что такое трехблочная ТЭЦ? Это не пивной ларек, чтобы переносить ее с места на место. Громадина с девятиэтажный дом! Проектировать ее, между прочем, помогал инженер Иванов, который в свое время строил знаменитую Шатурскую.

— При Ленине? В двадцатых годах?

— Да. Теперь рядом с нашими новыми гигантами Шатура кажется скромной, но тогда, она была великой стройкой. Ею гордились, на нее возлагали огромные надежды.

— Поговорить бы с инженером Ивановым. Можно написать очерк, сравнить тогдашнюю молодую Советскую Россию и теперешнюю ГДР.

— Хорошая задумка. Но сейчас Иванова нет: уехал в Москву по делам. Зато есть начальник стройки — замечательный парень Карл Радке. Он бывший военнопленный, восстанавливал Днепрогэс, потом учился у нас в энергетическом институте. Если надумаешь поехать в Коттбус, могу позвонить Радке, он все тебе покажет и расскажет.

Это было недели три назад. Теперь положение изменилось, так просто на стройку не попадешь: диверсанты, подосланные из «Дрюбена», пытались взорвать на ТЭЦ тортовый первый блок. Приняты строгие меры предосторожности.

Помог Вернер Бауэр: достал для друга разрешение, а Кондрат Паленых позвонил начальнику стройки.

Карл Радке встретил корреспондента как старого приятеля. С русскими шутками и прибаутками повел Андрея в теплый барак, где жили инженеры, сбегав куда-то, притащил раскладушку с постельными принадлежностями, потом принес ужин в алюминиевых судках и три бутылки пива в карманах. Поставил на электроплитку большой чайник, бросил туда горсть молотого кофе, размешал ножом. И все говорил, рассказывал о своей стройке, причем так увлекательно, что Андрею оставалось только жалеть о невозможности записать все слово в слово.

Стемнело. В окно барака Андрей видел освещенные подвесными «времянками» высокие стены из светло-серого кирпича — растущий третий блок. Две молодежные бригады продолжали, как по-русски сказал Карл Радке, «вкалывать» по собственному почину, чтобы республика скорее получила свет, тепло и энергию для машин.

О недавнем ЧП на стройке Радке рассказал корреспонденту с полной откровенностью:

— Поймали диверсантов в общем-то случайно, в самую последнюю минуту. Если бы блок вышел из строя, какой урон понесла бы наша республика!

— И не только экономический. «РИАС» наверняка стал бы вопить, что это сделали «сами немецкие рабочее». Они, мол, саботируют строительство, не хотят новой жизни.

— Да уж, на подобные выверты они мастера! Те двое, что притащили сюда взрывчатку, были закуплены с требухой. Каждому в случае успеха обещали по двадцать тысяч долларов.

— Вся беда в том, что граница в Берлине по сути открыта и сделать пока ничего нельзя.

— Сделать-то можно, — возразил Радке.

— Как?

— Очень просто. Взять и наглухо закрыть границу с Западным Берлином, поставить каменную стену.

— Колоссальная работа, — усомнился Андрей.

— Мы, немцы, работы не боимся. Загвоздка в другом: западники могут усмотреть нарушение статуса Берлина. Они и так не признают ГДР суверенным государством.

— Дай срок, признают, — обнадежил Андрей.

— Главное для нас — продержаться еще несколько лет. Успеть заложить крепкий экономический фундамент: побольше построить заводов электростанций, наладить транспорт, добычу природных ресурсов. От всего этого зависит наша государственная мощь, а значит, и самостоятельность.

— Верно, — согласился Андрей, отмечая про себя сходство мыслей Карла Радке, Вернера Бауэра и Кондрата Паленых. Но начальник стройки пошел дальше, стал развивать концепцию «нового немецкого патриотизма»:

— Построил, допустим, рабочей мост через Эльбу. Ходит, поглядывает на стальную громадину и думает: «Я построил. Моя работа. Машины по мосту едут, трамваи катят по рельсам, сотни людей движутся туда-сюда. А среди них шагают мои ребятишки, моя благоверная жена и уважаемая теща».

— Картина!

— Теперь вообрази, Андрей, что кто-нибудь из западных родственников этого строителя приехал к нему в гости и стал охаивать новый мост. Мостик, мол, через Эльбу так себе. На Западе, мол, мосты строят лучше и тому подобное. Как, по-твоему, станет реагировать дрезденский рабочий?

— Думаю, что вступится за свой мост.

— Во! Будь уверен! Не даст его в обиду! И может быть, еще накостыляет злопыхателю… по-родственному!

Одного примера Карлу Радке показалось мало:

— Или, скажем, взять рабочих с заводов «Симсон» в Зуле. Они восстановили разбитые цеха и опять начали выпускать мотоциклы. Мотоциклы, между нами, пока еще неважнецкие. Но свои, черт побери! Свои! Сработанные зульскими умельцами без старых инженеров и конструкторов, сбежавших на Запад. Изобретенные почти заново! И, понятное дело, зульцам их рожденное в муках детище дороже всего на свете.

— Естественно.

— А у нас? У молодых рабочих эта ТЭЦ — первая стройка. Она для них… как первая любовь! День, когда наша ТЭЦ даст электроток, станет для них незабываемым праздником. Таких дней в жизни человека бывает немного. И настоящий человек дорожит ими — не променяет ни на что эту высокую радость.

— Согласен.

— Вот и получается: наш новый патриотизм вырастает вместе с тем, что мы создаем и строим своими руками. Мы, немцы, народ очень материальный. Наши идеалы всегда имеют материальную основу.

Карл, не спрашивая, подлил в кружку Андрею горячего кофе.

— Ну, а поэты, романтики, мечтатели, которыми славилась Германия? — спросил шутливо Бугров. — Их что, нет теперь в ГДР? Или они республике не нужны?

— Кто говорит, что не нужны? Нужны. Но сейчас все-таки важнее строители, изобретатели и рационализаторы. Не до мечтаний — вкалывать надо. — И добавил, прихлебывая чай: — Я долго жил в Советском Союзе и знаю точно: среди вас, русских, идеалистов и романтиков больше, чем у нас. Думаю даже, что идеалисты и романтики составляют у вас большинство.

Андрей усомнился, но Радке убежденно продолжал:

— С одной стороны, это хорошо: вы свободны от мелочей, от скрупулезных расчетов, от стеснительных правил. Мечтая, вы обретаете крылья для полета.

— А с другой стороны? — с испытующей улыбкой спросил Бугров. — Наш идеализм порой переходит в прожектерство и разгильдяйство?

— Замечал, не скрою. А наш «материализм» переходит порой в сухой педантизм, скаредность и занудство. Поэтому, я думаю, что сотрудничество наших народов вдвойне полезно. Будем обогащать друг друга нашими лучшими национальными качествами и в конце концов выработаем идеальный тип человека будущего.

— А если возобладают не лучшие, а худшие качества? Немецкий педантизм и русское разгильдяйство?

Карл захохотал:

— От такого гибрида избави нас бог!

Насмеявшись вдоволь, они стали укладываться спать.

За утренним кофе хозяин коротко изложил план знакомства со стройкой, но Андрей предложил заняться каждому своим делом.

— Давай! — согласился Карл Радке. — Ходи по стройке куда хочешь, смотри во все глаза, беседуй с кем пожелаешь. Условие только одно: не подложи нам под роторы динамит. — Он рассмеялся своей шутке и подвинул кружку: — Подлей кипяточку.

Бугрову подумалось, что в директоре сохранилось много студенческого, «рабфаковского», «комсомольского» — того, что, к сожалению, постепенно исчезает в человеке с годами. Особенно у тех, кто становится «начальством».

Из барака вышли вместе, но тут же разошлись в разные стороны. Через минуту коренастая закомбинезоненная фигура Радке затерялась среди молодых строителей, «вкалывающих» в третьем блоке.

Народ на стройке собрался горячий, любознательный, но зачастую непрофессиональный. Это далеко не «фахманы» — рабочее высокой квалификации, мастера своего дела. Конечно, парни, приехавшие из глубинки, станут специалистами, но им придется еще немало потрудиться на лесах ударной стройки.

Был когда-то в Советском Союзе лозунг: «Кадры решают все!» Бугров видел его мальчишкой на заводских воротах, на заборах, огораживающих первые шахты Метростроя, на кумачовых транспарантах во время первомайских и октябрьских демонстраций. Теперь ГДР переживает такой же исторический этап, когда «кадры решают все». И здесь теперь в разгаре первая пятилетка.

Вот она и родилась, идея серьезного очерка! В Демократической Германии рождается новый рабочий класс. Республика кует собственные кадры. Ударная стройка ТЭЦ — кузница двойного назначения. Здесь куют два молота. Один превращает неуклюжего подростка из провинции в умелого рабочего человека. Другой выковывает из него грамотного политического бойца.

Каркас очерка в голове. В карманах два исписанных блокнота. Казалось бы, можно возвращаться в Берлин. Тем более что следующий день — воскресенье. Но стоит, пожалуй, написать и о том, как проходит воскресенье здесь, на стройке. Как руководство сочетает свой досуг с важнейшей партийной задачей — воспитанием молодежи. Мало дать парням и девчатам хорошую профессию, мало даже принять лучших в ССНМ — нужно сделать из каждого молодого рабочего полноценного гражданина, патриота, гармонически развитую личность. Для этого недостаточно собраний, заседаний и лозунгов на красном кумаче. Жизнь сложнее самой правильной резолюции, она шире самого широкого транспаранта с призывным словом «вперед».

Все это очень хорошо разъяснил Бугрову партийный секретарь стройки Симон Функе и комсомольский секретарь Хайнц Рунге — оба недавние рабфаковцы, талантливые инженеры, отличные организаторы производства. Вдобавок они оказались еще и лучшими на стройке футболистами. Крайнего левого играет партийный вожак, крайнего правого — «комсомольский бог». Носятся по зеленому полю словно заведенные, обводят друг друга и лупят по воротам так, что любо-дорого смотреть. Кажется, Функе и Рунге забыли о том, что завтра на их плечи опять навалится уйма производственных забот и хлопот.

Бугров смотрит на футбольную игру с восхищением и легкой завистью. Сам-то он давненько не бегал по зеленому полю в легких подшнурованных бутсах, не испытывал блаженного предвкушения верного гола, когда упругий кожаный мяч после сильного удара летит со звоном точно в «девятку»!

Вечером, когда стемнело, в просторном бараке, оборудованном под клуб, состоялся самодеятельный концерт. И опять во всех затеях молодежи приняли участие руководители стройки — пели веселые песни, танцевали, играли в коротеньких сатирических скетчах на злободневные темы, сочиненных самими же.

Андрею подумалось: «Как все повторяется! Чапаев любил петь со своими бойцами. Буденный плясал на крейсере в кругу матросов. Иван Лихачев на первомайской демонстрации наяривал на гармошке…»

Наповал сразил Андрея сам начальник строительства Карл Радке. Он вышел на сцену с настоящей русской балалайкой. Ее подарили советские друзья, когда он уезжал на родину. Играл Радке по русской мерке ниже среднего, но вызвал у молодых немцев такие овации, каких не мог бы вызвать и сам король балалайки Василий Андреев, гастролировавший в Германии в начале века. Еще бы! Радке — единственный балалаечник в округе Коттбус, да к тому же любимый начальник!

По бурному требованию трудящихся вспотевший и счастливый руководитель ударной стройки трижды подряд исполнил бессмертную «Катюшу». Это был успех. Настоящее признание масс!

В зеркале — задумчивое усталое лицо с морщинками на лбу и у подбородка. Лицо преждевременно стареющей женщины, которая тяжело потрудилась на своем веку, всегда знала, почем фунт хлеба и картошки, что такое большая субботняя стирка и штопка изношенной одежды по ночам. Сказались и годы войны, когда она, не думая о себе, спасала своих детей.

В облике Фриды Кампе много общего с теми вдовами, которые работают вместе с ней на стройке. Раньше в Германии geschiedene Frau[95] узнавали с первого взгляда: по скромной одежде, по особой манере держаться, по какому-то виноватому выражению лица. Жизнь разведенной женщины дальнейшего смысла не имела, считалась прозябанием.

Теперь разведенных миллионы, и «развела» их с мужьями война. У солдатских вдов тоже есть типичные черты: ранняя седина, преждевременные морщины, следы долгого голодания, болезни от непосильного труда. Но в облике берлинских женщин, в облике Фриды и ее подруг не проступает униженность, чувство своей вины и неполноценности. Напротив, у них, переживших войну и взявшихся теперь за мужскую работу строителя, видна уверенность в своей значимости и даже необходимости.

Семейные отношения Фриды с Вильгельмом складываются теперь иначе, чем перед войной. Она уже не безропотная заезженная «хаусфрау». Круг ее интересов стал значительно шире, она привыкла иметь свое мнение и умеет за него постоять.

Фрида резко восстает против намерения мужа стать «гренцгенгером». У нее есть сильный довод: будущее их детей. Вилли учится в хорошей новой школе, Линда — в университете Гумбольдта. Что скажут товарищи, если узнают, что у них отец «гренцгенгер» — двоедушный человек, подрывающий устои рабоче-крестьянской республики? Ведь «гренцгенгеры» работают на капиталистов в «Дрюбене», а пользуются всеми благами в ГДР. Стыдно и неловко будет детям, особенно Линде, которая считается активисткой в УНИ и на заводе. Она девушка гордая и принципиальная. Такая может оставить университет, чтобы избавиться от позора.

Приятель мужа Удо Аугенштехер — шмаротцер[96] и бездельник, каких мало. Он подыскал себе в Западном Берлине подходящую вдовушку, владелицу гаштета[97], навещает ее три раза в неделю, обещает жениться, а сам покуда пьет и жрет в ее харчевне задарма в три горла. Мало того, угощает своих приятелей, в том числе Вильгельма.

Узнав об этом, Фрида стала укорять мужа: можно ли так бессовестно облапошивать вдовую женщину, хотя бы и хозяйку харчевни? Разве порядочный немец позволит себе пить и есть обманом за чужой счет?

Вильгельм только ухмылялся, как отъевшийся ленивый кот. Отчего же Удо не попользоваться своим холостяцким положением, ежели теперь такая нехватка мужчин? Удо со своими кобелиными способностями может стать при желании не то что владельцем харчевни, а даже хозяином завода. Надо только отыскать подходящую «вакансию». Будь он, Вильгельм, холостым и бездетным, он тоже бы теперь не моргал.

Фрида возмутилась:

— Я тебя не держу. Ищи «вакансию» и убирайся насовсем в этот поганый «Дрюбен».

— А что? Подумаю! — хохотнул Вильгельм. — Ежели повезет, можно враз миллионером заделаться.

— На чужом горбу в рай? — укорила Фрида.

— Все умные люди так живут.

— Не умные, а хитрые, без стыда и совести. Что ж, по-твоему, все остальные — сплошь дураки? Хороший человек не побежит. Не покинет свою родину, отчий дом, близких людей. Нормальный человек без этого жить не может.

— Ничего, там тоже Германия.

— Германия, да не та.

— Верно: получше. В той Германии все имеется.

— И у нас все будет. Мы сложа руки не сидим — работаем.

— Работаем! Вкалываем! Пыхтим! И сколько еще лет собираетесь пыхтеть? Жизнь у человека одна, ее надо прожить в свое удовольствие.

— Так рассуждают себялюбцы, которым ни до чего нет дела, кроме собственной утробы.

— У меня лучшие годочки пропали из-за войны. Что ж, я не могу теперь пожить по-человечески?

— Как Удо-шмаротцер? Чего ж тут человеческого? Грязь и свинство!

— Ты, я смотрю, совсем агитатором заделалась. Видно, передалось по наследству от покойной матушки Катрин.

— Мне до нее очень далеко. Но я горжусь своей матерью.

— Гордись, пожалуйста. Твое дело. А я хочу жить по-своему. Я при Гитлере в политику не лез и теперь не лезу. Мне все едино, была бы жизнь нормальная.

— «Нормальная»! — с горечью повторила Фрида. — Сколько мы, немцы, страдали, сколько всякого пережили, а тебе все не впрок. Ничего не понял: как был пивной пузырь, так и остался…

— Живу, как мне нравится. Мое дело.

Помолчали немного, недовольные друг другом, ни в чем друг друга не убедившие.

— А Вилли в Западный Берлин не таскай! — строго сказала Фрида. — Ему учиться надо.

— Там можно тоже кое-чему научиться.

— Чему? Спекулировать на черном рынке? Валютой промышлять?

— Жизни! Жизни учиться! Не плакатной, а настоящей.

— У наших детей будет хорошая жизнь. Не то что была у нас с тобой.

— Навряд ли!

— Насчет Вилли я тебя серьезно предупреждаю.

— Что еще за ультиматум? Ты это брось! Вот новости!

— Время новое — потому и новости!

Окапывая вечером яблоньки в своем саду, услышал Андрей по соседству два мужских голоса. Удивился: с кем это беседует Мельхиор? Подойдя ближе, увидел, что рядом с садовником стоит незнакомый старик в фуфайке — высокого роста, сухопарый, с рыжеватыми усами и бородой, закрывающими рот. «Видно, тоже кляйнгертнер, — подумал Андрей, продолжая свою работу. — Пришел что-нибудь купить или спросить».

Через несколько минут Мельхиор подошел к заборчику, разделявшему участки соседей. Приподняв по обыкновению порыжелую шляпу, приветствовал соседа и вкрадчиво спросил:

— Не разрешит ли господин Бугров познакомить его с господином Хуго Штаммом? Он когда-то жил здесь, в Карлсхорсте. Ему хотелось бы заработать немного.

Андрей пожал плечами:

— Вы знаете, я сам работаю в саду. У меня на поденщиков денег нет.

— Что вы! Господин Штамм просит вовсе не об этом!

— Ну, пожалуйста, если я смогу…

Мельхиор подвел своего приятеля, тот поклонился и произнес низким хрипловатым голосом:

— Хуго Штамм. Пенсионер.

— Тут дело вот в чем, — пояснил Мельхиор. — Хозяйка этого дома, который вы теперь занимаете, живет в Баварии…

— Я арендую дом в установленном порядке, — на всякий случай предупредил Бугров. — Он принадлежит берлинскому горсовету.

— Нет, нет! — заверил Мельхиор. — У полковницы нет никаких претензий. У нее только небольшая просьба. Госпожа Гайер прислала с Хуго письмо, своего рода доверенность. Он все сейчас изложит сам.

Хуго поклонился и заговорил рублеными фразами:

— Госпожа полковница очень набожна. Когда она уезжала отсюда, то намеревалась захватить с собой фамильное распятие. Однако оно было крепко вклеено в изголовье дубовой кровати. Шофер полковницы никак не мог его вынуть, поторопился, и распятие сломалось. Часть его осталась здесь, а остальное полковница увезла в Баварию в имение своего брата. Простите: у вас в доме все еще стоит двуспальная кровать?

— Кровать стоит, я на ней сплю.

— Это хорошо! Полковница невольно совершила святотатство и душевно терзается. За распятие она не пожалеет даже… триста марок. Западных.

— Этого не нужно. Если сможете вынуть остаток распятия — пожалуйста.

— Данке шен! — обрадовался Хуго. — Если позволите, мы с Мельхиором тотчас же придем к вам.

«Курьезная история! — подумал Андрей, поставив на место лопату и направляясь к умывальнику. — Даже фамильное распятие — как бывшая Германия — разломилось надвое».

Хуго и Мельхиор притащили тазик с горячей водой, тряпку, стамеску и молоток. Все это, конечно, можно было найти в доме у Бугрова, но сработал немецкий менталитет: ведь согреть воду на газовой плите стоит денег, не говоря уж об амортизации инструмента.

Прежде чем переступить порог, Хуго Штамм тщательно вытер ноги. При этом он почтительно озирался: видно, для него это жилище все еще оставалось «господским домом». На лестнице, которая вела на второй этаж, где находилась спальня, он еще раз попытался «соблазнить» Бугрова:

— А почему бы вам не взять триста марок? Ведь это «тяжелые» марки. На них в Западном Берлине можно купить много такого, чего здесь не купишь.

— Я не христопродавец, — отшутился Андрей. — Орудуйте! Думаю, что извлечь желаемое будет не так легко.

— Мы постараемся!

«Еще бы! — усмешливо подумал Андрей. — За тысячу «тяжелых» ты, пожалуй, у Мельхиора из задницы ноги выдерешь».

Хуго и Мельхиор трудились минут сорок: отпаривали дерево горячими тряпками, расшатывали комелек, подковыривали его стамеской. Особенно усердствовал Хуго. Он сопел, кряхтел и вроде бы даже тихо урчал.

Добившись своего, Хуго тщательно обмыл комелек в тазике с теплой водой и, запеленав его в заготовленную белую тряпочку, спрятал в карман. Было в этой операции что-то неприятное, хотя Бугров никак не мог понять, что именно. Но отказать старым немцам в просьбе он все равно бы не смог. Тот же Мельхиор, который сегодня был так любезен, мог сказать своим соседям: «Чего ж вы хотите от этих русских? Разве они могут понять верующего человека?»

Правда, «благочестивая старушка» была женой полковника СС и матерью двух офицеров вермахта. Они убивали стариков и детей, сожгли десятки русских городов и деревень. Но об этом Мельхиор со своими приятелями, конечно, не вспомнят. Они помнят только свои болячки, подсчитывают только свои убытки.

Андрей рывком приподнялся с постели: сквозь сон ему почудилось, что кто-то жалобно стонет…

Через распахнутое окно в комнату льется ночная прохлада. Высокая разветвленная акация серебрится от лунного света. Горбятся темные черепичные крыши. Внизу, под окном, мирно дремлют во тьме молодые яблоньки. Левее темнеет сад Мельхиора Шульце.

Может, мяукнула кошка?

Опять… Нет! Это не кошка — голос Мельхиора!

Андрей сорвался с кровати и как был — в одних трусах, босой — сбежал вниз по лестнице. На ходу схватил что-то из садового инструмента, стоявшего у входной двери. Это оказался «веркцойг»: короткие вилы с загнутыми зубьями.

Большими скачками, с трезубцем в правой руке — словно индеец с томагавком — подобрался через грядки к заборчику. Замер.

Опять жалобный стон! Из хибары Шульце!

Резким ударом пятки отбил две доски от заборчика — они отлетели с хрустом, резко скрипнув ржавыми гвоздями. Кинулся в пролом, помчался, ломая кусты смородины, не чувствуя царапин, прямо к домику Мельхиора.

От дверей шарахнулась высокая верная фигура, побежала напролом к задней ограде сада.

— Хальт! — крикнул Бугров. — Хальт, сволочь!

Он нагнал бы бежавшего, но из приоткрытой двери снова донесся жалобный стон, и Андрей поспешил на выручку.

Нащупав на стене выключатель, повернул рычажок — зажглась электрическая лампочка под бумажным абажуром. Мельхиор лежал на своей кровати в одном белье, оплетенный толстой веревкой. Во рту у старика торчала скомканная тряпка.

Вырвав кляп, Андрей острым садовым ножом, валявшимся на столе, перерезал веревку на груди, на руках и на ногах.

— Кто это был? Кто связал вас?

Мельхиор смотрел на Андрея испуганными, мокрыми от слез глазами и беспомощно шлепал губами:

— Птя-птя-птя…

Прыгающей рукой начал шарить сзади. На его кальсонах расплывались два красных пятна.

— Вы ранены?

— Он… Он колол меня… шилом!

— Кто?

— Хуго… Он хотел отнять мои деньги!

Бугров бесцеремонно перевернул старика вверх спиной и стянул с него кальсоны.

— Йод есть у вас?

— Есть. Там, в шкапчике… И пластырь есть. Он грозил мне… выколоть глаза!

Бугров намочил вату йодом:

— Потерпите немного — прижигаю.

— Ауа!

— Потерпите еще.

— Ауа!

— Сейчас заклею пластырем и позвоню в полицию.

— Нет! Не надо в полицию! — Мельхиор испуганно вцепился в руки Андрея. — И в больницу не надо!

— Почему?

— Меня увезут, а он вернется! Будет здесь искать!..

— Что искать?

— Мои деньги! Он думает, что у меня их много.

— А у вас их немного?

— Немного…

— Чего ж вы тогда переживаете? Здоровье дороже. Есть у вас свежие кальсоны?

— Кажется, есть… Не уходите от меня! Побудьте здесь до утра!

— Ладно. При одном условии: чтоб никто не знал об этой ночной катавасии.

— Ни одна душа! — обрадованно заверил Мельхиор.

Утром следующего дня, как было намечено, Бугров отправился в округ Галле, на химические заводы возле города Мерзебург.

Название зловещего химического концерна «ИГ Фарбениндустри» он встретил впервые после войны. В газетных репортажах о ходе международного суда в Нюрнберге хозяева «ИГ Фарбен» предстали перед всем миром не только как поставщики оружия для разбойничьего вермахта, но и как подлинные хозяева Германии, которые вместе с другими промышленниками и банкирами привели к власти Гитлера.

«ИГ Фарбен» здорово потрепали в конце войны. Восстановить заводы — дело дорогостоящее, тем более что правительство ГДР решило перестроить цеха для производства мирной продукции. Будущий химический комбинат должен работать не на погибель, а на пользу людям.

Целый день провел корреспондент в беседах с архитекторами, строителями и химиками — сплошь молодыми энтузиастами.

Их планы поражали Бугрова своим размахом и дерзновенностью. Творческая энергия клокотала во вчерашних рабфаковцах, словно магма в кратере вулкана.

Возвращаясь на другой день домой под сильным впечатлением от встречи с этими «новыми немцами», Андрей заметил у ограды палисадника фигуру священника в черной поношенной сутане и старомодной велюровой шляпе. Он, видимо, ожидал журналиста и, когда тот вышел из машины, направился к нему со смущенной улыбкой на старом некрасивом лице.

Чуть наклонив голову в знак приветствия, попросил извинения за свою нескромность: шел мимо по улице и невольно залюбовался молодым садом. Юные яблоньки растрогали его чрезвычайно.

— Они ведь так похожи на детей! — пояснил пфарер, как бы оправдываясь, и добавил: — Вы проделали титаническую работу. Эта половина сада долгое время была безнадежно запущена.

— А вы видели сад прежде? В те времена, когда им владел полковник Гайер?

— Видел, видел… — каким-то странным тоном ответил священник. — Жена полковника была моя прихожанка.

Ответ его насторожил Бугрова. Сработало необъяснимое, но редко обманывающее чувство журналиста: здесь, в этом престарелом чудаковатом пфарере, таится любопытный «материал»!

— Не соблаговолите ли зайти ко мне? Выпить чашку русского чая? — предложил Андрей.

— А у вас есть само-вар? — священник смешно выговорил русское слово. — Я никогда не пил чай из русского самовара.

Бугров развел руками:

— Чего нет — того нет. У меня электрочайник, но зато есть отличный грузинский чай и армянская халва.

Кавказская экзотика тоже оказалась привлекательной для общительного пфарера.

Войдя в дом, он снял шляпу, остался в поношенной сутане с очень белым накрахмаленным подворотничком — тщательно побритый, морщинистый, похожий осанкой на морского офицера.

— Здесь все изменилось… Впрочем, это естественно.

— Вы и в доме полковника бывали?

— Бывал… Накоротке…

Отпивая с нескрываемым удовольствием ароматный крепкий чай, пфарер стал рассказывать:

— Теперь у нас в Карлсхорсте много новых людей. Но прежде, до войны, я хорошо знал свой приход. Человек на исповеди рассказывает не только о себе: священник слышит иной раз то, что жена не расскажет своему супругу, а дети — родителям. Все хотят отпущения грехов, все уверены в сохранении тайны исповеди. Потому я довольно хорошо представлял себе жизнь в этом доме, хотя сам полковник Гайер и его сыновья никогда у меня не исповедовались: они были атеистами.

Помолчав немного, он продолжал:

— Я, разумеется, всегда хранил тайну исповеди. Иначе, однако, получилось с «тайной проповеди». Во время одной из моих воскресных служб я имел неосторожность поставить в своей проповеди под сомнение «божественность» миссии Адольфа Гитлера, о которой начали поговаривать. Я намекнул, что уж скорее дьявол мог послать на землю подобную креатуру.

Прихожан в церкви в тот раз было немного. Я не видел никого постороннего. А моих мирян я знал и не опасался их.

На одной из первых скамеек, как обычно, сидела фрау Гайер, жена майора. Он был еще тогда майором. Мне казалось, что она слушает меня сочувственно. Я ошибался. В ночь на понедельник ко мне в дом ворвались униформированные молодчики, схватили, затолкали в машину, увезли…

Надо знать немецкие традиции, чтобы понять, почему я сразу подумал о фрау Гайер. В воскресенье никто у нас не пойдет с доносом — воскресенье не служебный день. Немец сделает это утром в понедельник. Ну, а дома, в семейном кругу, за обеденным столом… пусть не выдать человека, но проболтаться можно. Вот и явились ко мне в тот же день молодчики майора.

— Это было очень неосторожно с вашей стороны, — сказал Андрей, наливая священнику вторую чашку чая. — Говорить о Гитлере в присутствии жены эсэсовца…

— Я был уверен в ее порядочности. И теперь я уверен, что фрау Гайер выдала меня не по злой воле, а… как бы это поделикатней выразиться? Умственные способности полковницы… весьма скромны.

— Понятно: глупа.

Священник развел белыми ладонями:

— Увы!.. Допрашивал меня сам майор Гайер. Он делал тогда быструю карьеру, хотел лично доложить начальству. Я старался держаться достойно, надеялся, что от грубого обращения меня оградит мой сан.

Рука священника задрожала, чашка звякнула о блюдце.

— Успокойтесь, — сказал Андрей сочувственно.

— Палача звали Хуго Шлям. Он знал свое дело… Потом полковник взял его с собой на фронт. Полковника убили, а он уцелел. Это он в сорок пятом помогал фрау Гайер уехать в Баварию, в спешке обломал распятие, и он же… приходил недавно к вам в дом, чтобы извлечь его остатки из кровати.

— Кто?.. Хуго Штамм?

— Нет, Хуго Шлям. Это его настоящее имя.

Теперь Андрей был вынужден поставить свою чашку на стол.

— Мне все рассказал Мельхиор Шульце, — продолжал священник. — Он исповедуется у меня. Поверьте: господин Шульце очень раскаивается, что обманул вас и привел к вам этого монстра. Простите его: он ведь и сам наказан за то, что покривил душой. Если бы не вы, то господин Шульце расстался бы и со своими деньгами, и с жизнью…

— Это он, Мельхиор, просил вас прийти ко мне? Он же обещал молчать!

— Нет. Я сам пришел.

— Позвольте, пфарер. Но что же получается? Вы… нарушили тайну исповеди?

— Нарушил. Бог простит меня: я не мог иначе. Я пришел вас поблагодарить.

— Но теперь я вас прошу, — сказал Бугров. — Никому не говорить ни слова об этом ночном происшествии.

— Хорошо. Будьте спокойны. Скажите, чем я могу…

— Не надо никакой благодарности. Я сделал только то, чего не мог не сделать.

— Так я и думал. Вы, русские, странные люди! В бога не верите, а между тем часто поступаете по его заповедям. У вас врожденное свойство — помогать людям в беде. А ведь это важнейшая заповедь бога нашего Иисуса Христа. Парадокс!

— Еще больший парадокс в том, что многие верующие люди не живут по заповедям Христа.

— Да, это, к сожалению, правда. Совесть не позволяет мне отрицать ваши слова.

— Как же вы можете объяснить все это, пфарер?

— Ответа пока не знаю, хотя думаю об этом давно, — признался старик.

— А у меня есть свое суждение. Если вы позволите…

— Да-да, мне это важно услышать. Именно от вас.

— Мне думается, что сама жизнь в буржуазном обществе делает человека антихристианином. Все покупается и продается, люди становятся расчетливыми, черствыми, жестокими. Бесчеловечные условия жизни вытравливают постепенно в людях все человеческое.

— Это глубокая мысль. Вы еще молодой человек, а между тем мыслите весьма… последовательно.

Пфарер уходил с встревоженной душой. Андрей проводил его до калитки, пожелал спокойной ночи.

— Храни вас господь! — сказал священник. Рука его приподнялась было по привычке для благословения, но тут же беспомощно опустилась.

ГЛАВА V

Солнце показалось из-за синеватых лесов Мюгельзее, когда Бугров вышел из своего корпункта со стремянкой и красным флагом. Поставив лестницу и взобравшись по ней на верхнюю ступеньку, дотянулся до чугунного массивного держака, вставил древко в круглую черную горловину. Не довелось Андрею Бугрову водрузить красный флаг на крышу рейхстага, зато теперь, в мае 1953 года, он вывешивает флаг с величайшим удовольствием на этом бывшем логове эсэсовца.

С высоты своей стремянки он видит сотни красных флагов, которые вывесили на домах берлинцы. И еще сотни красивых трехцветных флагов с эмблемами мирного труда — молотком и циркулем, обрамленными золотыми колосьями. Это государственный флаг Германской Демократической Республики, полная противоположность флагу ФРГ с когтистым орлом. Сейчас Андрей словно принимает парад с высокой трибуны… Прежде чем спуститься обратно, он ласково расправляет алую шелковистую ткань.

По традиции, заведенной еще первым поколением берлинских собкоров, День Победы журналисты отмечают вместе. Организаторами застолья обычно выступают Акимушка Сбитнев и его дражайшая половина Манечка, бывшая фронтовая медсестра, а ныне единодушно признанная среди журналистов мать-начальница и королева сибирской кухни.

Оповещая приятелей по телефону о часе торжественного сбора, Акимушка сообщил вчера каждому из них приятную новость: на этот раз кроме журналистов пожалуют на пир Победы два уважаемых дипломата: Паленых и Хворостинкин.

Андрей Бугров, Петр Малашенко и Вадим Амочкин этой новости душевно обрадовались. Иначе, однако, отнесся к ней «Мафусаил берлинской пишущей колонии» Мирон Кричевский. Узнав о том, что приглашен советник Паленых, он сказался больным — впервые за восемь лет. Расхождения между Паленых и Кыртиковым стали в последнее время еще глубже, и многоопытный Мирон осторожничает — избегает навлекать на себя недовольство Кыртикова.

Паленых встретил события последних недель внутренне подготовленным. Он считает, что надо предостеречь немецких товарищей от некоторых левацких загибов, убедить их в необходимости выдержки и гибкости по отношению к тем слоям населения, которые противятся радикальным реформам и нововведениям.

Кыртиков призывает к предельной бдительности. Он советует немецким товарищам не давать поблажки тем, кто пытается в какой-либо форме выражать свое недовольство.

Посреди огромного, изрядно потертого ковра, которым застелена самая большая комната на корпункте Сбитнева, «горит костер». Березовые дрова самые натуральные, сложены по всем правилам — колодцем. А внутри Акимушка и Манечка заложили ветками электрическую лампочку, обернутую красным кумачом. Светит она из-под дровишек, словно загорающийся огонь, а сверху на треноге висит закопченный солдатский котелок с горячей, испускающей белый парок картошкой.

Вокруг «костра» возлежат в свободных позах, как, бывало, в лесу прифронтовом, Кондрат Паленых, Семен Хворостинкин, Петро Малашенко, Андрей Бугров и дородный Акимушка со своей верной Манечкой. Уже выпито, как водится, и за Великую Победу, и за любимое Отечество, и за товарищей, что полегли на долгом пути до Берлина. Теперь душа просит песен. Самых заветных, тех, что певали на больших привалах, в заснеженных землянках: «Я уходил тогда в поход…», «Темная ночь…», «На позицию девушка…», «Он из госпиталя ехал…»

Какие песни! Сколько в них горькой и гордой романтики войны, запаха тревожного, буйного времени! Сколько молодости!..

Манечке посвятили ее любимую песню. Но она была дорога и остальным: все присутствующие мужчины были ранены в войну, у каждого сохранилось благодарное чувство к самоотверженным «сестричкам». А в этой песне к тому же точно поведано, как начиналась любовь у кареокой Манечки и стройного в то время связиста Акимушки:

Был я ранен, и капля за каплей

Кровь горячая стыла в снегу.

Наши близко, но силы иссякли,

И не страшен я больше врагу…

Голос Акимушки пресекся, он крепко зажмурил добрые близорукие глаза, чтобы скрыть слезы. Но колокольный, стихший до благороднейшего пианиссимо бас Кондрата подхватил песню и понес дальше:

Медсестра, дорогая Анюта,

Подползла, прошептала: «Живой…»

К могучему басу присоединился мягкий задушевный тенор Петра Малашенко:

И взвалила на девичьи плечи,

И во фляге согрелась вода…

И уже вместе, словно пела одна многострунная душа, фронтовые братья завершили:

Этой встречи в тот памятный вечер

Не забыть ни за что, никогда!

Была в этих простых словах гордая боль и печальная красота, понятные вполне только тем, кто к этой войне своею кровью причастен…

С внезапной щемящей тоской Андрею вспомнился Шуренок — какой она была в своей крохотной, пахнущей недорогими духами девичьей комнатушке в Дубровках. Все-таки, пожалуй, это была любовь. Не такая красивая, как в книгах и кино, но живая, человеческая. Если бы пошел он на вечерний факультет обычного института, продолжая работать на заводе, то скорее всего из их связи выросла бы нормальная семья, каких в стране миллионы.

Как ей живется теперь? Счастлива ли она? Вспоминает ли хоть изредка его, Андрея Бугрова, променявшего синицу в руках на журавля в небе? Наверное, у Шуренка есть дети, и она права, если напрочь вытравила его из памяти…

И у Анечки растет дочка. Недавно Андрей опять видел се с коляской на Унтер-ден-Линден. Поздоровался, поговорил немного и сам удивился своей холодности. Отчасти была виновата в том и Анечка: сообщила, что они с Георгием помирились, что он подарил ей рубиновый кулон на золотой цепочке…

Зачем она это сделала? Однажды он сказал ей, что у него не было никогда ни единой золотой вещи и не будет, он презирает этот металл. Тогда Анечка рассмеялась, хотя Андрей говорил на полном серьезе. И вот теперь… Неужели она хотела подчеркнуть разницу между ним и Гошкой? Разницу в пользу Георгия?

«Нет, Бугров, не финти. Не ври самому себе. Ты ведь знаешь, что холодность и равнодушие твое к Анечке имеет совсем иную причину. Ты знаешь, что в твоей жизни возникло нечто такое… Возникло? Ничего еще не возникло, хватит с меня того, что было — сыт по горло! Если уж с Анечкой хлебнул я горячего до слез, то на этот раз с Линдой замучаюсь вовсе. Нет, нет, нет!

Я не мальчишка — у меня седые виски, мне уж за тридцать перевалило. Счастье наше невозможно, и оно обязательно окончится крушением всего, бесконечной пыткой для обоих. Нет! Все растопчу, все задушу в себе, пока не поздно!..»

Возвращаясь с работы, Фрида остановилась около нового, недавно открытого посудного магазина. Она уже побывала в нем два дня назад, купила большое цинковое ведро для стирки, но только сейчас сообразила, где именно построили магазин. А построили его как раз на том самом месте, где они, голодные берлинские «трюммерфрау», начинали в сорок пятом разбирать страшные развалины Франкфуртераллее. Может быть, тут вот, где двери магазина, Фрида зачерпнула самую первую лопату щебня…

Ох и тяжела тогда показалась Фриде она! До сих пор помнит, как ныла у нее спина, как болели после работы плечи и руки. Фриде и теперь ясно видится грубо обструганный держак лопаты с кривым сучком посредине. Отполировала Фрида держак своими ладонями, сучок стал похож на янтарный камешек. Сколько же тонн щебня и земли пришлось перекидать «трюммерфрау», сколько километров проковыляли они с тяжелыми носилками?

Привыкли, притерпелись, мускулы на руках вздулись и затвердели, как у мужчин, А потом появились советские грузовики и экскаваторы, стало легче. Детям и подросткам запретили работать. Их послали в школу, там им давали бесплатные учебники, завтраки, ордера на одежду. Линда и Вилли тоже пошли, тоже радовались…

«Ах, Вилли, Вилли! — горестно вырвалось у Фриды. — Как же ты мог вырасти таким?»

Никак не может она совладать с сыном: пока мать и сестра на работе, Вилли уезжает в Западный Берлин к отцу, а вечером успевает прошмыгнуть до их возвращения обратно. Он пытается врать и отпираться, но в конце концов всегда признается матери, кается, дает ей слово не ездить в «Дрюбен». А сам опять отправляется в это гнездовище шиберов, шмаротцеров и шлямпе![98] На какие-то деньги покупает резиновые американские жвачки, дешевые подкрашенные конфеты, оловянных ковбоев и гангстеров. Смотрит там в кинушках всякую гадость. И виноват во всем непутевый гуляка отец: проложил в «Дрюбен» дорожку несмышленышу.

Вчера снова пришлось стать Фриде следователем и исповедником собственного сына. Она нашла нужные слова, чтобы убедить Вилли, раскрыть ему глаза, дала почувствовать свою материнскую боль за него. Тот зашмыгал носом: он ведь любит свою маму, ему не хочется огорчать ее так сильно…

Что ожидает ее дома сегодня? Не улизнул ли Вилли опять в «Дрюбен», когда она ушла на работу?

Дурное предчувствие не обмануло: Вилли дома не оказалось. Фрида опустилась на стул в кухне и заплакала: «Эх, Вилли, Вилли! Для того ли я спасала тебя, прикрывала своим телом при бомбежке, отдавала тебе последний кусок? Почему ты не хочешь стать хорошим человеком, таким, как твоя сестра Линда? Прилежно учиться, честно работать…»

В дверях звякнул звонок: «Линда!»

Фрида поспешно утерла слезы. Пошла к дверям, стараясь придать своему лицу бодрое выражение.

Свежая и оживленная Линда поцеловала мать в щеку, но тут же отстранилась:

— Опять плакала, мама? Мы же с тобой договорились! Ты не должна плакать!

— Я не плакала. Так, немного… Не об отце — о Вилли.

— Тоже не надо, мама. Не стоит. Стукнется своим глупым лбом, набьет здоровенную шишку — тогда сам поймет.

— Что ты говоришь, Линда? Ну как можно?

— Да, да, иначе его не убедишь. У нас на заводе нашлись два таких же поросенка, правда, чуть постарше: сбежали в Западный Берлин. Думали, им все предоставят даром: шоколад, апельсины, бананы. Как бы не так! Никому они там оказались не нужны, своих лоботрясов девать некуда. Вернулись обратно, словно побитые собачонки. Хлебнули «свободы» и «демократии»!

— Вилли отец приваживает…

— Не называй его так! Не отец он мне! И Вилли, если уйдет в «Дрюбен», перестанет быть братом. Я ему так и сказала.

— В кого ты такая… непримиримая? — вздохнула Фрида. — Смотри, солоно придется тебе в жизни. Таким людям жить нелегко. Потому и женихов у тебя нет настоящих. Отталкиваешь своим характером.

— Мне женихов не надо. Я за дипломную взялась.

— Диплом дипломом, а муж мужем. Не остаться бы тебе одинокой, красавица.

Линда пропустила слова матери мимо ушей.

— Мама, собирайся в кино!

— Что за кино? Как это так вдруг?

— Вовсе не вдруг. В Доме дружбы. Сегодня там картина очень хорошая — советская, студии «Мосфильм».

— До того ли мне, дочка? Пошла бы лучше с подругами.

— Нет, нет, я хочу с тобой. Ты моя лучшая подруга, — Линда обняла мать, поцеловала ее в седую прядку и, напевая, пошла умываться.

Душевная дочь Линда, чуткая, заботливая. Знает, что у матери тяжело на сердце, вот и развлекает ее, поведет то в кино, то в театр, или книгу принесет интересную.

Фрида включила кофеварку. Сегодня ей удалось купить натурального кофе. Линда любит покрепче.

Прежде Фрида совсем не читала книг. Да и кто из обремененных семьей «хаусфрау» успевал читать? А теперь простые берлинские женщины читают. Есть даже такие, которые выписывают газеты. Начали шевелить мозгами, размышлять.

Название книги, которую Линда принесла из библиотеки Дома дружбы, такое, что она словно бы предназначалась именно Фриде Кампе: «Мать». Имя русского писателя тоже примечательное: по-немецки означает bitter[99]. Такое имя он взял потому, что жил смолоду горькой жизнью бедняка, познал все невзгоды простых людей. Про эту самую безрадостную жизнь он и пишет в начале своей книги, а потом про то, как лучшие русские люди решили изменить эту жизнь — свергнуть царя и других господ.

Пишет Максим Горький очень просто и понятно — не так, как иные прежние немецкие писатели, которые выдумывали всякую ерунду. Люди в его книге встают перед глазами живые — словно бы Фрида сама их знала когда-то. Взять хотя бы Пауля Власова. Он хоть и русский, а удивительно похож на покойного брата Бруно. И совсем так же флаг нес перед колонной демонстрантов — как Бруно в двадцать девятом году. И так же его арестовали полицейские. Только Бруно потом замучили в концлагере, а что стало с Паулем — неизвестно. Может быть, он остался жив?

Спросила Линду. Но дочь тоже не знала:

— Так уж кончается книга, мама. Наверное, Пауль участвовал потом в Октябрьской революции и в гражданской войне. А ты не находишь, мама, что между вами есть сходство? Между тобой и Ниловной?

Фрида от удивления приоткрыла рот:

— Что ты! Что ж между нами общего?

— Ниловна была такая же честная работница и заботливая мать, как ты. И потому она пошла за своим сыном Паулем.

— А я? Разве я собираюсь идти за тобой? Где уж мне!

— Да. Ты, мама, Человек другого поколения, тебе очень трудно перестроиться, но все же мы с тобой делаем одно дело. Мы с тобой политические соратники.

Фрида тихо рассмеялась:

— Ну и сказанула ты, Линда! Какой я «соратник»? Я человек, далекий от политики.

— Вот уж неправда! Ты принимаешь самое активное участие в политике. В самой большой — в практической.

Линда начала горячо объяснять матери, как она своим трудом строителя наносит сокрушительные удары противникам ГДР.

Фрида только отмахнулась:

— Что ты, Линда! Оставь! Зачем нелепые преувеличения?

Времени до начала кино оставалось достаточно. Линда предложила прогуляться до Дома дружбы пешком. Дорогой она не переставала говорить о Ниловне, о том, как революция в России изменила судьбу женщин. Может быть, Линда знала содержание кинокартины, потому что фильм, который они смотрели, показался Фриде продолжением книги Максима Горького.

После революции, прогнав царя и важных господ, простые русские люди засучили рукава и принялись за дело. Кто строил завод, кто пахал землю, кто учился на рабфаке так же, как теперь Линда. Советской России тоже требовались свои специалисты, своя трудовая интеллигенция.

Но грянула война: проклятый идиот Гитлер послал вермахт завоевывать Советскую Россию. И тогда русские мужчины пошли в окопы, а женщины стали делать для них снаряды и патроны. Многие русские солдаты погибали. Но умирали они по-человечески, а не по-геройски. Потому и жалко их было по-человечески, этих простых людей, которые не хотели воевать и умирать, оставлять по себе несчастных вдов и сирот.

До слез и боли в сердце жалела Фрида главного героя фильма — простого рабочего парня Алешу, который погиб, спасая товарища. Он удивительно походил на Андрея Бугрова — единственного русского, которого Фрида знает хорошо. Такой же славный, скромный парень, на вид очень простой, а по сути — в сто раз благороднее тех киногероев во фраках и смокингах, которых Фрида видела на экране до войны.

Много погибло таких хороших парней. А чем они были виноваты? Что плохого они сделали немцам?

«Как же бог мог допустить такое безумие? Такую несправедливость?» — думала Фрида и страшилась своих крамольных мыслей.

ГЛАВА VI

«Победа» идет по правой стороне бульвара прямо к Бранденбургским воротам. После ремонта они смотрятся гораздо внушительнее. Но без квадриги — четверки коней с колесницей — Бранденбургские ворота все еще не обрели своего былого величия.

Бугров слышал, что музейные работники нашли где-то сохранившуюся чудом литейную форму: знаменитую квадригу можно изготовить заново. Но теперь главная забота республики — не украшение Берлина. Реакционные силы ФРГ, мобилизованные американскими стратегами антикоммунизма, готовят крупную вылазку против новой Германии. Министр обороны ФРГ Теодор Бланк с наглостью реваншиста недавно заявил: «Все мы работаем на «день икс».

Те, кто в сорок пятом прятался куда подальше, действительно опять «работают». Они уверены, что будут иметь успех при поддержке своих заокеанских благодетелей, и не особенно скрывают подготовку к нападению на ГДР. В западную печать проникают такие сведения, которые, казалось бы, должны держаться в секрете. Газеты пишут, что в Баварии на американских военно-учебных полигонах проходят обучение головорезы из неонацистских «фербандов» и «ферайнов». Руководит ими эсэсовец Рихард Топп, известный среди террористов под кличкой Хельге-Шторх.

Всего на «зональной границе» около 80 пунктов для перехода из «Дрюбена» в Берлин и обратно. Однако главный КПП[100] — у Бранденбургских ворот. Через них, как нитка сквозь игольное ушко, проходит осевая трасса с востока на запад и движется основной поток машин. С восточной стороны ворот несут службу гэдээровские пограничники и советские дежурные офицеры СКК — на случай какого-либо международного осложнения. А на западной стороне видны оккупационные английские солдаты и западноберлинская полиция.

Как обычно, гэдээровские пограничники пропускают Бугрова без проверки документов. Они знают по номеру машин, кто едет, а к советским людям полное доверие. Два знакомых дежурных офицера из СКК с красными повязками на рукавах берут под козырек: им Бугров лично известен — выступал недавно в их воинской части с докладом о международном положении. Они знают, возможно, что отставной комроты вел как раз здесь, у Бранденбургских ворот, свой последний бой.

Английским офицерам до проезжего журналиста будто бы вовсе нет дела. Один «томми» даже зевнул, прикрывая тонкогубый рот ладошкой. Но это притворство: за каждым советским человеком, въезжающим в Западный Берлин, будь то дипломат или журналист, установлена слежка. Бугров не раз замечал, как после проезда через КПП в хвост его «Победе» пристраивалась невзрачная машина, а сидящие в ней глазастые мальчики фиксировали все его стоянки и места, куда он заходит. Очень любопытно знать их начальникам, куда ездит советский журналист, с кем встречается, не замечается ли расхождения между профессиональными обязанностями аккредитованного корреспондента и его фактической деятельностью.

Сегодня «хвоста» нет, это хорошо, а то бы пришлось искать способ отделаться от неприятной свиты.

Справа, за деревьями и кустарником, виден памятник советским воинам, погибшим в последние часы войны. Там навеки остались солдаты Бугрова: веселый и хваткий Кузовкин, рассудительный Шевчук, красавец Рафик Газизов, Тимофеев, Поляков, Гулько, Чонпанкулов…

Там единственный друг юности Феликс.

Восемь лет прошло с тех пор, как их нет. А он, Андрей Бугров, жив.

Когда его «Победа» проходит вдоль Мемориала, Бугрову кажется, что гигантский монумент излучает биотоки. Ему слышится немой вопрос, и он шепчет в ответ:

— По делу еду, ребята. Нужно встретиться с одним человеком…

Ездит Бугров в «Дрюбен» и через другие КПП, не столь приметные, но все же и там ощущается «стык двух миров».

Вроде та же улица за чертой, с тем же названием. Такие же побитые дома, дворы-колодцы, где мальчишки и девчонки играют в те же немецкие игры, такие же скрюченные старушки волокут по тротуарам тачки об одном колесе. Но здесь, за белой линией, начинаются «черные рынки». Там кишат, словно крысы на свалке, шмаротцеры и шиберы. И сразу чувствуешь — ты за границей!

Магазины «Дрюбена» завалены товарами. От этого, разумеется, тоже ощущение заграницы, но Бугрова это изобилие с толку не сбивает: он знает, что товары эти не обычные, а политические, доставлены по плану Маршалла с целью подрыва экономики ГДР.

Какое все-таки уродство, когда торгующих в городе больше, чем покупающих! Какие дикие картины порождает искусственно раздуваемое «свободное предпринимательство»! Сколько лжи, обмана, унижения человеческого достоинства!

Вот большой мебельный магазин. В длинной и широкой витрине образцы великолепной мебели. И ни одного покупателя. Ни единого! За конторкой угрюмым филином сидит очкастый приказчик, подпиливает, от нечего делать, ногти напильничком.

Разве не изуверство делать шикарную мебель, когда тысячи бедняков не имеют кровати и стола?

А вот обувной магазин. Продавцов пятеро, а покупатель один. Бросились к нему, когда он появился на пороге, словно к отцу родному. Усадили, сняли благоговейно с ноги старую штиблетину, надели новую, суетятся, заискивают, готовы пятку лизнуть, только бы продать товар, выслужится перед хозяином!

Столики кафе отгорожены от прохожих на тротуаре декоративными кустиками в ящиках. Тихо, уютно, приятно пахнет свежемолотым кофе. А занято только два столика из сорока. Остальные столики сиротливо пустуют. Нет! В принципе Бугров за уют и любезное обслуживание. Чего хорошего стоять в очереди у дверей кафе, а потом, «захватив» столик, долго упрашивать официанта, чтобы он соблаговолил подойти к тебе? Но и подобное безлюдье в магазинах и ресторанах угнетает.

Курфюрстендамм, или Кудам, как ее называют берлинцы, — самая витринная улица «витринного города». Нижние этажи сплошь заняты магазинами, ресторанами, кафе, пивными, барами, варьете, полуборделями и просто борделями.

Именно тут, на Кудам, впервые Бугров увидел профессиональных проституток. Поражен был не столько их видом и повадками, сколько тем, как обычен здесь этот род «гешефта», как просто, без малейшей стеснительности, совершаются сделки.

На Кудаме как нельзя лучше видно, что предлагается взамен настоящей культуры. Драматических и музыкальных театров нет совсем. Кабаре, варьете, «ночные клубы» предлагают на рекламных фотовитринах такое, от чего порядочного человека должно стошнить. Про кинотеатры и говорить нечего: экраны Кудама показывают по сути одну-единственную киноленту — убийства, мордобои, ограбления, изощренный разврат, всяческое глумление над человеческим достоинством. Все это считается, судя по рецензиям, не только «современным», но и единственно возможным содержанием кино. Остальное — консерватизм, вчерашний день, отсталость и серость. И чем изобретательнее показывает режиссер жестокости, гнусности и уродства жизни, тем громче его прославляют, тем больше у него шансов разбогатеть.

А книги, выставленные в витринах Кудама? О, где ты, мастер Гутенберг? Воскресни на миг и взгляни, как используют твое великое изобретение! Печатный станок уже не орудие просвещения, а напротив, орудие затемнения разума, оглупления молодежи, ее оскотинивания. Самые высокие идеалы человечества принижаются и поносятся. Самые лучшие люди, жившие и живущие на земле, оклеветаны и преданы анафеме, как слуги сатаны.

«Ну уж нет, господа! — думает Бугров, шагая по самой витринной улице «витринного города». — Обойдемся мы покуда без шоколада-мармелада, без апельсинов и бананов. Но уж что касается настоящей культуры, то мы вас обошли на целую голову, а дай срок, обгоним на весь корпус. И не оглянемся!»

Он идет по Кудам широким шагом, легко обгоняя ленивых филистеров, шатающихся без цели, и насмешливо поглядывает на пустоглазую толпу.

Сегодня побродить по Кудам не придется: есть определенная цель поездки. Старый чудаковатый пастор пришел к Бугрову на корпункт и предложил сенсационный материал для газеты.

— Что за материал? — удивился корреспондент.

— Я не могу вам сообщить это. Им располагает мой родственник. Он журналист. Живет в Западном Берлине. Всегда там жил.

— Чем он занимается? Где печатается?

— В «Вечерней газете для всех».

— Это, кажется, бульварное издание?

— Да, это так, но Хельмут… Моего племянника зовут Хельмут Хазе — он пишет для этой газеты только для заработка. А вообще он серьезный социолог.

Андрей не знал, что ответить пфареру. Спросил его:

— Если ваш родственник журналист, то почему бы ему самому не использовать «сенсационный материал»?

— Он говорит, это невозможно. «Вечерняя газета» ни за что это не опубликует.

— Пусть в другие газеты попробует устроиться.

— И они тоже не опубликуют. Кроме того, Хельмут не хочет рисковать.

— Он коммунист?

— Нет, он беспартийный. Но хороший человек. Христианин.

— На днях я буду по делам в Западном Берлине. Пожалуй, загляну к нему. Дайте адрес или телефон.

— Вы должны торопиться. Дело весьма срочное.

И вот Бугров едет к незнакомому Хельмуту Хазе. Это, конечно, рискованно. Но старый чудак в сутане внушает ему доверие. После того что пфарер рассказал о себе, не верится, чтобы он был способен на провокацию. Но этот Хазе? Кто он?

Отыскав нужный переулок, Бугров из предосторожности проехал до следующего поворота и запарковал машину на соседней улице. Вернулся к дому пешком, позвонил два раза, как было указано на табличке под кнопкой. Дверь открыл худой, неопрятно одетый человек лет сорока.

— Мне нужен Хельмут Хазе.

— Это я, — ответил человек. — Идите за мной.

Они прошли по слабо освещенному коридору, из которого, судя по дверям справа и слева, можно было попасть в комнаты соседей. Из общей кухни пахло дешевой соленой рыбой. Закрыв за собой дверь, Хазе спросил полуутвердительно:

— Вы господин Бугров?

— Бугров.

— Извините, у меня не убрано. С женой разошелся, а на прислугу нет денег.

— Понятно.

— Присядьте. Кофе еще теплый — хотите?

— Нет. Недавно пил.

Они присели по разные стороны стола, заваленного книгами, писчей бумагой и окурками.

— Не найдется ли у вас закурить? — спросил Хазе. — Я как раз собирался пойти за сигаретами.

— Пожалуйста.

Бугров положил перед хозяином пачку. Закурили. Судя по тому, как жадно, несколько раз подряд затянулся Хазе, он был страстный курильщик и давно не курил.

— Вы не читали моих книг?

— Не приходилось. С репортажами в «Вечерней газете», правда, ознакомился.

— Тогда вы меня совсем знаете. Репортажи я пишу, чтобы не околеть с голоду. Продаюсь за кусок хлеба. Оправдаться пытаюсь тем, что напишу когда-нибудь настоящую честную книгу.

Хазе показал на тонкую стопку, лежавшую между стареньким «ундервудом» и закопченной спиртовкой:

— Моя книга будет написана не скоро. А то, что я хочу рассказать вам, не терпит отлагательства. Надо, чтобы люди об этом узнали как можно скорее. Это касается «дня икс». Я расскажу вам…

— На всякий случай должен предупредить вас, что в советской прессе не принято…

— Не договаривайте. Я беден, но у меня есть убеждения, за которые я могу пойти на костер. Платы мне не требуется.

— Извините! Я не хотел вас обидеть.

— Я считаю своим долгом действовать, если могу предотвратить пролитие человеческой крови. Только поэтому и рассказываю вам сейчас то, что узнал случайно…

Хазе произнес всего несколько фраз, и Бугров понял, что рисковал не зря. Не открывая, откуда ему это известно, немец назвал пункты в Западном Берлине, где собираются и проходят специальную подготовку вооруженные отряды для нападения на ГДР. На днях в Западный Берлин прилетела Элеонора Даллес, сестра государственного секретаря США Джона Фостера Даллеса и начальника американской секретной службы Аллена Даллеса. Она считается экспертом Госдепартамента США по германскому вопросу, но, что гораздо важнее, Элеонора Даллес — доверенное лицо «германской группы», большого американского бизнеса, имеющего интересы в ФРГ и Западном Берлине.

Появление Элеоноры всегда предшествует крупным авантюрам ее «братьев-разбойников», как выразился Хельмут Хазе. Даллесы не только связаны с большим бизнесом» но и обязаны ему своим выдвижением на государственные посты. Их теперешняя сверхактивность в Европе вполне объяснима.

Элеонора Даллес нанесла визит обербургомистру Рейтеру. На его квартире она имела встречу с представителем «Исследовательского совета по вопросам объединения Германии» и, по-видимому, получила все необходимые сведения о ходе подготовки к «дню икс». Там же она совещалась с руководителями упомянутых выше спецотрядов и вручила им крупные денежные суммы. К ассигнованиям «дня икс» причастны «Фонд Форда», рокфеллеровский нефтяной трест «Стандарт Ойл оф Нью-Джерси» и еще пять или шесть промышленно-финансовых тузов США.

— Приготовления вступили в завершающую стадию, — заключил рассказ Хельмут Хазе. — Авантюра может привести к кровопролитию, тысячам человеческих жертв. Нельзя этого допустить ни в коем случае!

— Что же, по-вашему, можно сделать? — спросил Бугров. — Как вы себе представляете возможное противодействие?

— Помочь можете только вы — ваша сильная армия.

Бугров усмехнулся:

— Благодарим за честь, как говорится. Разумеется, сил у нас достаточно, чтобы сорвать эту преступную затею. Но вы представьте себе, что будет твориться потом? Какой визг поднимется в «свободном западном мире»? В каких несусветных преступлениях нас обвинят?

— Представляю. Но другого выхода нет. Будущие историки восстановят правду. И народы Европы — прежде всего наш многострадальный немецкий народ — отдадут должное благородству вашей страны.

Бугров решил сразу же отправиться к советнику Паленых, а потом к Вернеру Бауэру. Однако по дороге ему пришла в голову дерзкая мысль: прежде чем заявиться к ним, следует убедиться самому, что сведения западноберлинского журналиста достоверны. Для этого достаточно взглянуть на один из трех «штабов», о которых он рассказывал.

От центра города «Победа» стала забирать севернее, к району Шпандау. Андрей редко бывал здесь и, чтобы не сбиться, держал в голове «кроки». Кроме того, он помнил описание виллы «Хуфайзен», сделанное Хельмутом Хазе с изрядным журналистским мастерством. Вилла стоит на полуостровке, выступающем ровным полукругом, и имеет такой же полукружный фасад, обращенный к воде. Поставлено здание на высоком цоколе из дикого камня, очень похожем на копыто. Но копыто есть и у черта — это нехорошо, а вот подкова — несомненно приятный символ, поскольку сулит счастье. Поэтому владелец и назвал свою виллу «Hufeisen»[101].

Оставив машину на берегу в кустах одичавшей сирени, Бугров пошел по тропинке, разглядывая виллы богачей. Большинство из них было построено после войны. Виллу «Хуфайзен» он обнаружил довольно скоро. Белыми переборками, круглыми окнами и высокой радиомачтой на крыше она напоминала морскую яхту. Владение с двух сторон до самого озера было огорожено железной оградой. Дорожка к озеру, ведущая от виллы, выложена плитами из такого же дикого камня, как цоколь. На берегу — купальня, обтянутая оранжевой тканью. Рядом изящные мостки для ужения рыбы.

«Шикарно живут, сволочи! — подумал Бугров. — Загорают, дышат озончиком, купаются, рыбу ловят. Да-а… Не булыгами, а черепами надо бы уложить цоколь вашего вертепа! И назвать его не «Хуфайзен», а «Шедельберг»![102]

Андрей подошел ближе к вилле, через железную решетку разглядел вазоны с ухоженными цветами, потом искусственный водоем с зелеными стрелами камыша. В каменной чаше плавают, надо полагать, золотые рыбки, как в достопамятном замке. «Где вы теперь, родные кореши? Одноглазый Кравченко? Безногий Рыжов? Тюрин? Как существуете…»

А если здесь и впрямь укрылся один из штабов? Радиомачта не простая, железные глухие ворота с зуммером пропускают только своих. Возможно, и наблюдатель с биноклем сидит на чердаке. Но Бугрова он вряд ли заметил: Андрей зашел со стороны берега, поросшего густыми кустами. И теперь стоит хорошо — у самого проволочного забора, но под кроной старого дерева.

Показалась немолодая, по-дачному одетая женщина, стала неторопливо спускаться к озеру. Что-то знакомое почудилось Андрею в фигуре ее. Будто он уже видел ее когда-то…

Женщина свернула направо — в сторону Бугрова, стоящего за кустами сирени. Прошла неторопливо еще десяток шагов, и… Андрей чуть не вскрикнул, перед ним была Фрида Кампе!

«Нет! — сообразил он тут же. — Это ее сестра Берта! Они ж двойняшки! До чего похожи! Фрида, правда, выглядит постарше — седые виски, морщины на лице. А эта, Берта — моложавее, свежее. Понятное дело, она всегда жила в достатке, у нее не было детей, ей не пришлось разгребать руины Берлина.

Значит, вилла «Хуфайзен» принадлежит Зеппу Зандгрубе. Этот фашистский выползень, сделавший карьеру при Геббельсе, опять «при деле». Ну, совпаденьице! А что… что, если заговорить с ней? Чем я рискую? Она меня никогда не видала. Допустим, шел мимо…»

— Тысячу извинений, мадам! — опереточным голосом воскликнул Бугров. — Смею ли я спросить вас? Эта прекрасная вилла — «Хуфайзен»?

— Да, вы не ошиблись, мой любезный господин. А почему вас это, собственно, интересует?

Голос Берты ничуть не похож на голос Фриды. Он сразу выдает в ней избалованную барыньку. Фрида добрая мать, честная работница, а эта — кукла. Выхоленная, никому не нужная старая кокетка.

— Видите ли, — прежним тоном продолжал Бугров, — я надумал купить здесь участок земли. Хочу построить виллу. Не такую роскошную, разумеется, как ваша, но все-таки достаточно презентабельную.

— Это разумное намерение, — покровительственно изрекла госпожа Зандгрубе. — Советую вам поспешить с оформлением купчей. Как только Берлин станет столицей всей Германии, земля резко вздорожает.

— Несомненно! Однако, я полагаю, что это произойдет не так уж скоро.

— О! Вы заблуждаетесь, мой любезный. Это может случиться оч-чень скоро.

— Что вы говорите! — поразился Бугров.

— Да-да, можете не сомневаться: оч-чень скоро все переменится к лучшему.

— Так, вероятно, утверждает ваш супруг, господин Зандгрубе?

— А вы его знаете?

— Разумеется. Я ж навел справки, чтобы знать, кто мои будущие соседи.

— Мой муж хорошо информирован. У него солидные связи.

Берта самодовольно улыбнулась, а Бугров развел руками с таким видом, будто у него нет слов для выражения чувств. Любезно раскланявшись, он пошел обратно по тропинке к озеру, не забывая, что надо держаться там, где кусты погуще.

«И это дочь Мышки-Катеринушки! Родная сестра Фриды! Как раздвоилась ты, Германия!

А Рольф — выкормыш Зеппа Зандгрубе. Командир какого-нибудь спецотряда, главарь погромщиков и убийц. И пойдет скоро, вооруженный до зубов, через границу в ГДР, чтобы убивать таких коммунистов, как Вернер Бауэр, таких молодых активистов, как Линда Кампе!»

Представив на миг Линду в смертельной опасности, Андрей вспыхнул: «Ну уж фигу вам! Не дадим в обиду новых немцев!»

ГЛАВА VII

Вернувшись вечером из «Дрюбена», Вилли привез апельсины и шоколад. Хотел, глупый, порадовать мать.

— Я теперь зарабатываю, мама! Это мой первый честный заработок!

Если бы это в самом деле было так, разве Фрида не порадовалась бы? Какая же немецкая мать такому не порадуется?

— Как же ты заработал эти деньги? — спросила Фрида.

— Меня взяли «боем» в один приличный отель. Помогаю постояльцам, которые приезжают и уезжают. Ношу чемоданы. Пока без жалованья, но господа дают чаевые.

— Ты протягиваешь руку, как нищий?

— Я не протягиваю, они сами дают. Там так принято.

— Да, там так принято: одни — господа, другие — слуги. Одни живут в свое удовольствие, а другие гнут спину, унижаются.

— Так будет недолго, мама. Как только отец разбогатеет и заведет свой гешефт, я больше не буду боем.

— Так это он устроил тебя на работу?

— Конечно, он. Отцу нужно как можно скорее скопить двадцать тысяч «тяжелых» марок. Ему уже обещали лицензию.

— «Лицензию»! «Гешефт»! Раньше ты и слов таких не знал.

— Я теперь много всякого знаю. Развиваюсь же.

— Развиваешься. Вижу. Только в какую сторону? Хочешь стать шмаротцером, как твой отец?

— Неправда! Отец не шмаротцер. Он вошел в пай.

— Куда вошел?

— В пай. Стал наполовину хозяином небольшого салона.

— Что еще за салон? Портновский, что ли?

— Нет, салон для породистых собачек. Там их стригут по моде, моют шампунями, вообще наводят им всякую косметику.

— Ну, докатился, электрик! — возмутилась Фрида. — Господских собачек стрижет и моет!

— Он не сам: в салоне два парикмахера и один мойщик.

— Того хуже! Эксплуататором стал твой отец!

— Ну что ты, мам! Какой же он эксплуататор? Он ведь и сам очень много работает — бегает, достает все, хлопочет как менеджер. Так называется управляющий по-американски.

— «Менеджер»? Слово-то какое противное! И ты будешь отдавать свой заработок… «менеджеру»?

— Да. Ему ведь надо расплатиться за свой пай. А потом я почти все деньги буду приносить тебе.

— Нет уж, дорогой сынок! Мне твоих денег не нужно. Чтобы я, честная работница, взяла господские чаевые? Никогда! И тебе запрещаю. Слышишь: за-пре-щаю брать поганые деньги!

— Как же, мама? — растерялся подросток. — Я уже на службе… Я ж теперь не могу…

— Можешь. Тебя ведь взяли без жалованья?

— Но отец… Он сказал…

— Отец? Какой это отец, если толкает сына в помойную яму?

— Ну что ты говоришь, мама? Это несправедливо! Отец старается, как получше сделать для всех нас.

— Нам с Линдой такой «благодати» не требуется. И ты не ходи завтра в проклятый «Дрюбен»! Никогда не ходи!

Вилли слушал мать растерянный и огорченный. Пухлое румяное лицо его сердито нахмурилось, толстые губы сложились обидчиво. Он горестно поглядывал на две плитки шоколада и четыре апельсина, лежавшие на столе. А ему так хотелось порадовать маму!

Сегодня, придя с работы, Фрида не застала дома никого: Линда пошла на праздник молодежи, а к отсутствию мужа она уже привыкла. Но Вилли… Неужели он все-таки ушел туда?

Фрида чувствовала себя бессильной. Остается поставить мужу условие: или он откажется от «Дрюбена», или… от семьи. Но она боится поставить вопрос так ультимативно. Ей ведь не двадцать, а сорок с хвостиком. Она уже не та Фрида, за которой когда-то так ухлестывал Вильгельм. А он цветущий мужчина, такие там, в «Дрюбене», нарасхват. Если поставить его перед выбором, то можно обмишуриться, все сразу погубить…

Она хотела взяться за ужин, но все валилось из рук, разболелась голова. Неожиданно пришел Вильгельм. Он был заметно навеселе, от ужина отказался, но две бутылки пива выпил с охотой и вскоре совсем осоловел. Говорить с таким серьезно не имело смысла. Фрида опросила только, когда вернется Вилли.

— Задержится парнишка немного, — ответил муж, зевая, и стал раздеваться. — У него сегодня служба до десяти.

— До десяти? Разве это детское время?

— Ничего, — ухмыльнулся Вильгельм, почесывая живот. — Зато монетки капают. И все тяжеленькие.

— Слишком тяжеленькие: он большие чемоданы таскает.

— Пусть привыкает. Пусть знает, как они даются, деньги-то. Я тоже с двенадцати лет пошел работать.

— Другие были времена. У нас теперь…

— Такие же и были, — не дослушав, изрек Вильгельм. — Умные всегда жили по-умному, а глупые — по-глупому. Вот ты все ругаешь свою сестру Берту, а ведь зря.

— Ты что? Видел ее?

— Видел. Говорил с нею и с племянником твоим — Рольфом.

— Зачтем это тебе понадобилось?

— Зачем! А ты что думала — легко там лицензию получить?

— Какая нужда?

— Тебе нет, а мне — нужда. И Вилли нашего они помогли устроить на хорошее место. Очень даже приличный отель. Солидные господа останавливаются. «Вальдмюлле» называется.

— Губишь ты своего сына!

— Не-е-е, — заваливаясь на кровать, блаженно простонал Вильгельм. — Наоборо-о-от… Скоро нашему Вилли все школьные приятели позавидуют.

— Почему бы?

— А тут скоро все поломается… Чуток осталось. Скоро ку-ку!

Вильгельм приложил к уху большой палец и пошевелил ладошкой.

— Что ты бормочешь, непутевый? Спи уж лучше, коли напился.

— Увидишь! Народ-то, он разный… Бывает та-такой… — Вильгельм захрапел, но тут же встрепенулся и пробормотал: — А начнется, между прочим, не где-нибудь… у вас на стройке — на Сталиналлее…

И Вильгельм опять захрапел.

Фрида пошла на кухню, выпила холодной воды, чтобы успокоиться. То, что болтает муженек — плохой признак, если даже до таких равнодушных ушей дошло что-то там, в «Дрюбене».

На стройке у них и в самом деле происходит непонятное, Фрида это чувствует, замечает. Да и не она одна…

Сначала все шло хорошо. Высокие светлые дома росли по обеим сторонам широкой Сталиналлее. Никто прежде и не поверил бы, что такие громадные здания с сотнями просторных благоустроенных квартир можно строить столь быстро. А секрет был простой: советские строительные машины, советский опыт, советские темпы.

Многие берлинцы после работы приходили на Сталиналлее полюбоваться, как идет строительство, как растет первая новая улица республики. Хвалили каменщиков и арматурщиков, завидовали новоселам, верили, что постепенно очередь дойдет до всех нуждающихся. Раз дело так повернулось, значат, и другие берлинские районы начнут отстраиваться. Можно подождать, коли есть на что надеяться.

Нормы у строителей тоже росли. Фрида не видела в этом ничего дурного. Нельзя же в самом деле им, бригаде штукатурщиков, работать с прошлогодней скоростью! Тогда бывшие «трюммерфрау» только начинали осваивать профессию, а теперь они стали настоящими мастерицами — не уступят иному мужчине. Да и как же не постараться, если столько семей ждут хорошего жилья? Как же не поднажать, коли есть силы? К тому же платят за работу аккордно.

Однако в последние месяцы кто-то стал перегибать палку. Два раза подряд, не дав людям привыкнуть к новым нормам, опять увеличили объем выработки на десять процентов. Это уж слишком! Разве так делают разумные руководители? Не каждый мог и прежнюю норму вытянуть, Фрида это знает точно. Сама она справлялась, но вдова Краузе, которая старше ее на девять лет, никак не могла осилить. И слабенькая очкастая Матильда тоже. Старались, а не могли. Что ж им делать теперь?

Фрида пыталась объясниться с бригадиром, говорила ему, что тут явный перегиб, ничего путного не получится. Люди недовольны, ворчат, ругают начальство. Их тоже надо понять. Но бригадир только морщился и безнадежно махал рукой.

В последние месяцы на гигантскую берлинскую стройку приехало много разнорабочих из других округов. Они только понаслышке знают, что такое «берлинский темп». Им и без того трудно втягиваться, а тут еще этот резкий скачок. Да и сознание у провинциалов не то, что у столичных пролетариев, — они охотнее верят вздорным слухам.

Слухи ползут и множатся в последнее время пуще прежнего. Западные радиостанции долбят с утра до ночи. «РИАС» разглагольствует про «потогонную систему». Хватает же наглости этакое молоть! Бесстыжие рожи! Уж она-то, Фрида, знает, как умеют хозяева выматывать жилы из рабочего человека. Ей приходилось работать на них. А сколько всяких унижений приходилось глотать! Закон-то всегда был на стороне богатых.

Несколько дней назад на стройке появились какие-то слишком разговорчивые люди. Одеты по-рабочему, а говорят с оглядочкой, вкрадчиво толкуют о «гражданских правах», о «свободных выборах».

Этих вкрадчивых, с тихими голосами, некоторые слушают, соглашаются с ними. У людей сейчас много трудностей, забот, а тут еще скачком вздули нормы. Причины для недовольства есть, что и говорить…

Парк Фридрихсхайн, зеленый остров среди каменного моря, — излюбленное место отдыха берлинцев. Здесь находятся памятники героям двух революций — 1848 и 1918 годов.

На краю парка «Кламоттенберг» — огромный холм, возникший из обломков Берлина. Его покрыли слоем земли, посеяли газонную травку, посадили кусты и молодые деревца — липы, ели, березы. Когда деревья станут большими, в их тени можно будет посидеть на скамейке, вспомнить минувшие тяжкие годы. «Кламоттенберг» останется навсегда грандиозным памятником берлинским пролетаркам, женщинам с совковыми лопатами.

Фридрихсхайн густо заполняет синеблузая молодежь. Сегодня вечером здесь праздник ударного труда. Трубят заводские духовые оркестры, разносятся старые боевые песни. Перед публикой, сидящей прямо на траве по склону холма, выступают на подмостках самодеятельные артисты. Искусство их не самого высокого класса, но артисты стараются от души: чем богаты, тем и рады. И это публика высоко ценит и одобряет.

«Такие взаимоотношения артистов и публики тоже нечто новое в молодом государстве, — думает Бугров, шагая по аллеям парка, под живым еще впечатлением от уличных картин Западного Берлина. — Между ними нет своекорыстных посредников, нет пошлости. Чистое, жизнерадостное искусство!»

Побывав днем, как и намеревался, в посольстве у Паленых и в райкоме у Вернера, он рассчитывал теперь найти Линду, чтобы рассказать ей о вилле «Хуфайзен». Линда должна быть здесь: EAW один из организаторов праздника.

Вспомнив, что с утра не проглотил ни крошки, Бугров вошел на веранду, взял у буфетной стойки порцию сосисок и кружку пива, сел в углу за деревянный стол.

Рядом под кронами сидят уставшие после работы пожилые берлинцы. Неторопливо тянут пиво, жуют бутерброды и сосиски со сладковатой немецкой горчицей, негромко переговариваются.

Обслуживают они себя сами: если захотелось еще одну кружечку «прицепить», то подойди к стойке, возьми ту, где уже отстоялась пена, долей из бочки и принеси. Труд не велик, зато никакого былого ресторанного чванства.

«В нашем пролетарском гимне поется: «Мы наш, мы новый мир построим». И построим — дай срок, — думает Бугров. — Все будет в том мире новое. Будут построены огромные стадионы, где люди смогут заниматься любимыми видами спорта. Поднимутся дворцы культуры с залами и студиями для всех видов самодеятельного искусства. Вырастут парки, во сто раз благоустроеннее этого Фридрихсхайна, оснащенные всем, что нужно людям для отдыха, развития и веселья».

Прихлебывая пиво, он с интересом слушает разговоры берлинцев, которые откровенно обменивались мнениями по всем проблемам:

— Пиво вроде бы получше стало, — замечает один пожилой толстяк, явный «Nimmervoll»[103], опустошая седьмую кружку.

— Получше малость, — соглашается его приятель. — А все же не то, что до войны.

— Ишь чего захотел!

— А чего? Вон в «Дрюбене» варят же как надо.

— Там частник варит. Ему иначе нельзя, а то конкурент его заклюет. А у нас завод государственный. Он конкуренции не боится.

— Зато наше дешевле, — встревает в разговор третий, такой же пожилой немец. — Хуже, но дешевле.

— Так и должно быть, раз хуже.

— Иной раз хочется марочного пивка хлебнуть, — признается «Nimmervoll». — И денег не жалко, да взять негде.

— Как это негде? Сел на трамвай, проехал три остановки — и пей любое пиво.

— Тяжелые марки нужны.

— Добудь.

— А я не хочу «добывать». Я не спекуль. Я желаю у себя дома за свои кровные деньги пить свое хорошее пиво…

На веранду вошла веселая шумная стайка синеблузой молодежи. По-хозяйски сдвинули три столика, расставили картонные тарелочки с сосисками, рядом с каждой порцией поставили по бутылке лимонада с соломинкой.

Следом три девушки принесли мороженое, каждому вручили картонный стаканчик с торчащей деревянной лопаточкой. Андрей едва успел удивиться, что одной из трех девушек оказалась Линда, — она первой заметила его и подошла, осветясь улыбкой:

— Здравствуйте, геноссе Бугров! Вы тоже пришли на наш праздник?

— Тоже, — ответил Андрей. — Прикинулся молодым и проскочил в ворота мимо ваших дежурных.

— Вы наш почетный гость. Садитесь к нам за стол! Просим! Просим! — зашумели другие синеблузые. Все они были с завода EAW и узнали журналиста. Мигом освободили стул. Андрей очутился рядом с Линдой. От сосисок он отказался, объяснив, что уже закусил, но вторую кружку пива ребята ему все-таки принесли.

Сразу завязался разговор на самые актуальные политические темы, в частности, о намеченном пленуме ЦК СЕПГ, на котором будут поставлены важнейшие вопросы государственного строительства.

— Ходят слухи, — сказал Макс, обращаясь к Бугрову, — будто Советский Союз откажется вскоре от остатка репараций.

— Мне пока ничего не известно, — ответил Бугров. — Но я не исключаю такой возможности.

— В мае пятидесятого, — продолжал Макс, — Советский Союз снизил размер репараций больше чем на три миллиарда. Если теперь ваша страна откажется от остатка, то получится, что из десяти миллиардов, которые предусмотрены Потсдамским соглашением, почти шесть вы нам скостили.

— Добавь к этому безвозмездную материальную помощь, которую нам оказал Советский Союз, — напомнила Линда. — И тогда получится, что он не взял с нас ни гроша.

— А что? — вступила в разговор Магда, одна из подруг Линды. — Мы-то ведь не виноваты перед Советским Союзом. Мы совсем другое государство!

— А поставь себя на место советских людей, — возразил Пауль Дозе. — Они понесли колоссальные потери и убытки. Кто им это возместит?

— Мы возместим! — ответила Линда. — Не теперь, конечно, а когда окрепнем и будем богаты. Мы обязаны это сделать.

— Но ведь мы были еще детьми, когда разбойничали фашисты, — не сдавалась Магда. — Почему же нам платить?

— Как ты не понимаешь, Магда? — возмутилась Линда. — Все немцы в неоплатном долгу перед Советским Союзом. Советский Союз избавил немцев от фашизма, помог им осуществить мечту о новой Германии, о социализме.

— Ты не совсем права, Линда, — вмешался Бугров. — Моя страна помогала и будет помогать ГДР вовсе не для того, чтобы считать немцев «в вечном неоплатном долгу». В конечном счете мы и немецкие патриоты стремились к одной цели.

— Разумеется, к одной, — дружно поддержали Макс и Пауль. — В этом вся суть. И теперь конечная цель у нас одна.

— «Иного нет у нас пути…» — напел Бугров и перевел. — Так пелось в одной из лучших наших комсомольских песен.

Он поднялся и стал прощаться с синеблузыми, сославшись на спешные дела:

— Мне нужно поговорить с тобой, Линда. Позволь увести тебя на пять минут из честной компании?

— Охотно! — ответила она и поднялась со своего места, радостно сияя серо-голубыми глазами.

В аллеях сгущались сумерки, бродили парами молодые влюбленные — рука об руку, полуобнявшись. Андрей вдруг почувствовал, что если он возьмет Линду за руку, она не отнимет ее, не отодвинется в сторону…

Нет-нет, советского журналиста Андрея Бугрова и немецкую комсомолку Линду Кампе связывают только принципиальные отношения. У них неотложное общее дело.

Андрей стал деловито рассказывать про виллу «Хуфайзен» — фашистский вертеп Зеппа Зандгрубе, связанный с американской разведкой.

— Об этом пока никому ни слова, — предупредил Андрей. — Понимаешь? Это очень серьезно. Я решил рассказать тебе все потому, что твой брат Вилли бывает в Западном Берлине. Он ведь может наведаться к родственникам.

Милое лицо померкло:

— Может…

— Ты понимаешь, в каком опасном положении он окажется?

— Понимаю. Надо что-то делать. Срочно спасать его… Но мама ничего не должна знать!

— Да, пожалуй. Так будет лучше. Вилли придет сегодня домой ночевать?

— Не знаю. Он не всегда теперь ночует.

— Если придет, удержи его любой ценой.

— А если не придет?

— Тогда плохо. Один день, даже несколько часов могут стать роковыми.

— Если Вилли не придет сегодня, то завтра утром я сама поеду в Западный Берлин.

— Нет! Это не годится!

— Я же не пойду в их вертеп. Разыщу отель «Вальдмюлле».

— И это опасно. Надо хорошо подумать. Будем думать вместе. Я помогу, сделаю все, что в моих силах.

Линда благодарно взяла Андрея за руку:

— Андрей!.. Вы такой человек!.. Спасибо вам за все!

Они остановились посреди аллеи. Линда доверчиво прижалась к нему плечом. От этого сердце Андрея забилось учащенно и громко. Он почувствовал, как совсем близко трепещет и ее сердце.

По аллее шли другие пары, но никто не замечал, что происходит с Андреем и Линдой. Наверное, другие влюбленные испытывали то же самое, что и они. Показалась еще одна пара: безукоризненно одетый мужчина и молодая, красивая, слегка располневшая дама. Они шли рядом, но за руки не держались: видимо, это были муж и жена, отвыкшие уже от подобного проявления нежности.

Супруги подошли к ним совсем близко, и никакого сомнения не осталось: Гошка и Анечка Поздняковы!

— О-о! — сначала удивленно, потом с нескрываемым торжеством протянул Гошка. — Вот это встреча! Это ж… наш старый знакомый — Андрей Иваныч Бугров!

— Добрый вечер, — растерянно пролепетала Анечка.

— Может быть, вы нам представите, — переходя на немецкий, предложил Гошка, — э-э-э… свою юную даму?

Андрей ответил очень спокойно:

— Это моя невеста — Линда Кампе. Родная внучка Мышки-Катеринушки. Племянница немецкого коммуниста Бруно Райнера.

Счастливая от неожиданного слова «невеста» Линда протянула руку для знакомства, но Андрей удержал ее:

— О, нет, любимая! Этого не следует делать — не тот случай.

То, что произошло два часа назад, безмерное счастье и — неотвратимое несчастье.

Гошка, наверное, помчался на квартиру Кыртикова: как же ему не порадовать своего благодетеля? И Кыртиков тоже не станет медлить: представился случай нанести еще один удар Кондрату Паленых. Завтра же Викентий Иннокентьевич даст в центр «сигнал о моральном разложении» Бугрова и о необходимости его срочного отзыва.

Заснуть невозможно. Андрей сидит полураздетый в своей холостяцкой кухне, пьет горький чай, заваренный в большом чайнике, не замечает, сколько времени прошло с тех пор, как он вернулся в корпункт, проводив Линду до дома.

Прощаясь, он поцеловал ее. Она порывисто ответила ему, дала понять, что ее счастье безмерно…

Андрей вскидывается с табуретки, бросается в предрассветный сад, в освежающую полутьму. Густой аромат цветов охватывает его, он жадно вбирает в себя душистую прохладу. Показавшийся шар солнца подкрашивает серые мансарды кляйнгертнеров, румянит его молодые яблоньки.

— Прощай, сад! — шепчет Андрей. — Прости меня: не дождаться мне твоих плодов…

По мокрой еще траве он подходит к рябинке около калитки, гладит ее по зелено-коричневому, в мелких крапинках стволу. Ее он посадил осенью прошлого года в память об отце. Любимое дерево комэска Бугрова…

А надумалось Андрею посадить лесное деревце после памятной встречи с бывшим буденовцем Паулем Кригером. Из газеты «Берлинер цайтунг» он узнал, что живет в предгорьях Гарца старый немец, который в гражданскую командовал восьмым полком Первой Конной Буденного. После войны старик приехал в Германию, чтобы помочь своему народу установить Советскую власть.

Увидев Пауля Кригера, Андрей мгновенно вернулся в далекое детство: перед ним был типичнейший «кобылятник». Седеющие усы у бывшего комполка лихо закручивались, ноги стояли врастопыр, а на правой руке, которую рубака подал ему, Андрей ощутил давнишний сабельный рубец.

Кригер говорил на чистейшем русском языке, и один из первых его вопросов едва не сразил Андрея наповал:

— До чего ж ты, парень, похож на одного моего товарища давних лет! Воевал, понимаешь, у меня в полку комэск Иван Бугров. Славный командир, удалой рубака. Все говорил мне: в России порубим контру — к вам в Германию поскачем. Настоящий был коммунист! Уж не сын ли ты Ивана Бугрова? А?

Острые глаза смотрели на Андрея с полной готовностью признать в нем законного наследника.

— Однофамилец… — смущенно пробормотал Андрей.

Старый рубака опечаленно вздохнул:

— Показалось… Давненько дело-то было. Годы идут, память не та, мать их…

И тут немец завернул такое пятиколенное выражение, какого Бугров давно уж не слыхивал. И чем-то бесконечно родным повеяло от этих грубых солдатских слов — слезы обожгли глаза.

Кригер заметил их, но понял по-своему:

— Видать, погиб отец-то?

— Ага…

— Ну, пухом ему земля… А знаешь, в ГДР еще один буденовец живет. Да! В Плауэне, и тоже орденоносец. Я ему недавно письмо написал: давай, говорю, кореш, связь держать. Мол, ты да я — целое конармейское подразделение. В случае чего, если сунется к нам белая сволочь с Запада, — возьмемся за клинки и…

Старик поднял рассеченный кулак над головой, хакнув, опустил его к бедру — словно саблей рубанул!

ГЛАВА VIII

Фрида так и не дождалась сына. Около двенадцати ночи она растолкала Вильгельма, но муж беспечно отмахнулся:

— Подумаешь! Задержался на службе, остался ночевать в отеле. Со спаньем там устроиться можно.

— Вилли еще мальчишка! С ним всякое может случиться. Он там совсем один.

— Не один. Управляющий там — приятель Рольфа, твоего племянника. Заступится, ежели что…

В этот момент появилась Линда. Тихо открыла дверь своим ключом — думала, что все спят давно.

— Хороший был праздник? — бодрым голосом спросила Фрида. — Вдоволь повеселились? — Она не хотела втягивать любимую дочь в неприятности. — Ужинать будешь? Пойдем на кухню.

— Нет, мама, ничего не надо. Прекрасный был праздник!

Фрида взглянула на дочь. Такой она ее никогда не видела. Интуиция подсказала, что с Линдой что-то произошло. Может быть, то, на что Фрида давно надеялась?

«Нашелся, видно, кто-то. Только бы не испортила она все своим характером. С мужчинами нельзя быть слишком прямодушной. Дай ей, боже, в меру благоразумия и немножко отваги! А более всего — удачи! Время-то вон какое…»

Вызывать дочь на откровенность Фрида не стала. Если захочет, сама расскажет.

— Что Вилли? — спросила Линда. — Не приходил сегодня?

— Отец говорит: задержался. Остался там ночевать.

— Как же так? — встревожилась Линда. — Нельзя этого допускать! А утром он придет домой?

— Отец говорит, придет, — солгала Фрида, надеясь, впрочем, что Вилли и вправду утром появится. — Ложись-ка спать, гуляка. Завтра рано вставать. Доброй ночи!

— Доброй ночи, мама!

Ночью Фрида слала плохо, но утром встала, как всегда, первой, приготовила завтрак и на стройку успела прийти раньше других — в обязанности помощницы бригадира входила раздача рабочего инвентаря и материала. Удивилась, что кладовщик еще не пришел: на дверях склада висел замок.

Подошли две пожилые женщины, ее давние подружки — бывшие «трюммерфрау», рассказали, что по стройке ходят какие-то люди, предупреждают, чтоб никто не начинал работу без особого распоряжения. Комитет решил бастовать.

— Какой комитет? — спросила Фрида. — Что за особое распоряжение?

Женщины не знали. Кладовщика все не было. Фрида забеспокоилась, пошла искать прораба.

Пробираясь по лесам, она увидела сверху, как Сталиналлее быстро наполняется народом, большей частью рабочими-строителями. Многие еще не заходили к себе на участок: в руках сумки, портфели, свертки с едой.

С противоположной стороны улицы появилась небольшая колонна с транспарантами. Колонна примкнула к стоявшей толпе, но не слилась с нею, а продолжала держаться особняком, привлекая внимание короткими лозунгами, которые слаженно и громко выкрикивали молодые горластые парни. Иногда они скандировали и то, что было написано у них на транспарантах: «Мы выступаем за свои законные права!», «Отменить десятипроцентное увеличение норм!», «Справедливая зарплата за честный труд!», «Бастуем! Все бастуем!»

Толпа на Сталиналлее быстро росла. К плотно сбитой голосистой колонне присоединились сотни строителей. Но из бригады Фриды на улицу не пошла ни одна женщина. Бывшие «трюммерфрау» решили, что бастовать на ударной стройке № 1 не только глупо, но и вредно. Раньше, когда рабочие бастовали, они сознательно наносили удар хозяину — в ответ на его эксплуатацию и притеснения. А теперь кому удар, кому ущерб? Самим себе?

Женщины — хотя и с опозданием из-за того, что не пришли на работу бригадир и кладовщик, — раздобыли инструмент и материал, взялись за свое обычное дело.

Тем временем шумная колонна под красными транспарантами двинулась от Сталиналлее к Александерплатц. Парни из колонны через рупоры и мегафоны кричали берлинцам, стоявшим на тротуарах, что они честные рабочие и направляются в Центральное правление профсоюзов, где хотят предъявить законные требования об отмене невыносимых норм. С тротуаров слышались сочувственные реплики. Сотни новых людей присоединялись к шествию, колонна росла, заполняя улицы.

В Центральном правлении ОСП[104] разговаривать с демонстрантами не стали: кто-то из функционеров вышел и объявил, что пришедшие самозванцы, никто их, организаторов провокационной демонстрации, на переговоры с ОСП не уполномочивал. А потому — расходитесь!

Такой поворот дела оказался на руку зачинщикам манифестации. Они стали обрадованно кричать в свои рупоры:

— Вы видите? Начальство не желает разговаривать с простыми рабочими!

— Капиталисты на Западе и то принимают рабочих делегатов!

— Обюрократились! Оторвались от народа!

— Долой профсоюзных бонз! Доло-о-ой!

Расходясь, грозили, что завтра — 17 июня — начнется всеобщая забастовка по всей стране.

Обеспокоенная тем, что происходит в центре города, Фрида несколько раз звонила дочери на завод, в район Трептов.

— На EAW полный порядок, — каждый раз отвечала Линда. — Работа идет, как обычно. Утром, правда, кое-кто хотел затеять бузу, но у нас народ стойкий. Быстро разобрались что к чему и дали отпор крикунам и провокаторам.

— У нас на стройке тоже разберутся, — сказала Фрида. — Оттуда, из «Дрюбена», все затеяли.

— Ничего у них не выйдет, мама! — кричала Линда с другого конца провода. — Мы им покажем, что такое настоящие рабочие!

— Ты там не очень! — забеспокоилась Фрида. — Не кипятись, Линда. Не забывай, что ты — девица.

— Ладно, мама. Ты не беспокойся. Я тут не одна. У нас много крепких ребят.

— Все равно будь осторожна! Бог тебя храни, дочка!..

Андрей позвонил Линде еще с утра. Линда обрадовалась его голосу:

— Все нормально, Андрей! Ты не беспокойся! У нашего EAW революционные традиции крепкие. Заводские дружинники мобилизованы, разделены на две группы и посменно несут охранную службу. Старые наши цеха — ты знаешь — огорожены кирпичной стеной, словно крепость. Полный порядок!

— Не все берлинские заводы так надежно огорожены, — заметил Андрей.

— Дело не в стене, а в людях, — ответила Линда. — Мы не допустим провокации.

«Она не допустит! — растроганно улыбнулся Бугров. — А голосок — словно майский колокольчик. Вряд ли она подозревает, какая туча двинулась на их молодую республику…»

Час назад Бугров побывал у советника Паленых. Никогда еще Андрей не видел старшего друга столь озабоченным.

— Ну, вот он и подкатил, «день икс». Готовились они к нему долго и время для реализации плана выбрали расчетливо. Международная обстановка в Европе накалена, в ГДР все, что можно было подорвать, они подорвали, ослабили. А кроме того, здесь некоторые товарищи в последние недели допустили вредный перегиб. И не только с нормами на стройках и заводах, но и в сельском хозяйстве. Кто-то додумался до конфискации у крестьян земли в случае задолженности по налогам. Чрезмерно зажали ремесленников и мелких предпринимателей — решили отобрать у них карточки. Это, естественно, вызвало резкое недовольство среди мелкобуржуазных слоев и части рабочих.

— А как ты считаешь, перегибы допущены по недомыслию или…

— С этим немецкие товарищи уже разбираются. Но успеют ли они? В Западный Берлин сейчас съезжаются те, кто будет руководить операцией. Приведены в состояние готовности спецотряды и неофашистские ферайны. Если они двинутся на Берлин не маршевыми колоннами, а мелкими группами и поодиночке — через десятки дыр в зональной границе, — задержать их будет невозможно.

— Я думаю, — сказал Андрей, — что часть этого воинства уже здесь. Их заслали загодя. Один польский журналист узнал, что в «Дрюбене» выпустили из тюрем матерых уголовников — для поддержки спецотрядов.

— Для них все средства хороши. Но все же этой разношерстной сволочи отводится только роль запала. Взрывчаткой должна послужить недовольная часть населения ГДР. В том, что «запал» сработает, я почти не сомневаюсь. Но как себя поведет «взрывчатка» — большой вопрос…

— А как ты думаешь?

— Я думаю, что если взрыв и будет, то не такой силы, на какую рассчитывают устроители. Большинство населения их замысел не поддержит. По двум причинам. Во-первых, исторический опыт не прошел для немцев даром. Во-вторых, немецкие товарищи успели за восемь лет сделать немало хорошего для народа, и люди поверили им. И все-таки положение крайне острое. Из Бонна прибыл в «Дрюбен» главнокомандующий вооруженных сил НАТО, «герой» грязной войны в Корее генерал Риджуэй. А до него там побывал инкогнито Аллен Даллес. Ожидают западногерманского министра по общегерманским вопросам Якоба Кайзера — по-видимому, практического руководителя этой авантюры. Кроме Кайзера, приезжает целая когорта боннских министров, статс-секретарей и депутатов бундестага…

— Это еще зачем?

— По их планам, путч должен быть коротким и эффективным — новый вариант «блицкрига». За два-три часа он должен смести все государственные устои ГДР — руководство СЕПГ, Народное правительство, все политические и общественные организации. После этого из Западного Берлина в «бывшую столицу ГДР» прибывают боннские министры и статс-секретари. Они быстренько формируют «законное правительство всей Германии». Составлен уже должностной список чиновников по всем министерствам и ведомствам.

— Похлеще плана «Барбаросса!» — усмехнулся Бугров.

— Похлеще. Используют свой и американский, опыт — в тех странах, где ЦРУ устраивало перевороты. Но это только первый этап. На втором — новое «законное правительство» обращается за помощью к Америке. Если два первых этапа пройдут гладко, то на третьем будет обставлено о «воссоединении» двух немецких государств.

— Лихо!

— А тогда уж останутся сущие пустяки: проведение «демократических реформ». Прежде всего, разумеется, восстановление священного права частной собственности. Банки вернут банкирам, заводы — заводчикам, поместья — юнкерам. Короче, довоенный статус-кво.

— Но ведь мы можем использовать положения Потсдамского договора, — напомнил Бугров. — Советский Союз имеет право выступить гарантом мирного и демократического развития Германии.

— Право мы имеем. Но остроты положения это не снимает. Потому что другой гарант — Соединенные Штаты — открыто игнорирует Потсдамское соглашение.

— А заставить их уважать и соблюдать то, что ими подписано — не можем?

— Мы принципиально против того, чтобы решать международные проблемы военной силой. Лучше всего, если немецкие товарищи сами справятся с надвигающейся опасностью. Сейчас это зависит от того, что им удалось сделать за восемь лет после войны. Каковы их реальные силы? Достаточна ли поддержка народа?

Из представительства Андрей поехал к Вернеру Бауэру — узнать, что собираются предпринимать немецкие коммунисты. Но в райкоме он Вернера не застал: парни, дежурившие у подъезда, сказали, что секретарь райкома и другие агитаторы разъехались с утра по большим заводам.

По пути в райком и на корпункт Бугров не выключал радиоприемник в машине. Подрывные радиостанции трещали в эфире не переставая. На каждой волне, куда бы ни попадала стрелка вариометра, слышались заливчатые голоса дикторов: «Мы — немцы… Наша Германия… Национальные интересы требуют… Наше будущее в единстве… Настал час!..»

Шумиха в эфире — нечто вроде артподготовки перед атакой. Цель та же — оглушить, ошарашить, привести противника в растерянность. Расчет на слабонервных. И на недовольных — на тех, кто от денацификации, демократизации и экономических преобразований в ГДР понес личный материальный ущерб.

Недовольны и многие филистеры, но не потому, что новый строй дал им меньше, чем при таких же обстоятельствах мог бы дать другой, а потому, что так уж он устроен — филистер. Ему желательно иметь все завтра же или в крайности послезавтра. Иначе он будет раздражаться, брюзжать и скандалить.

Вспомнились слова одного немецкого публициста:

«Германская реакция обязана филистеру самыми крупными своими победами. Тихий и безликий в будничной жизни, филистер в смутные периоды становится буйным, наглым и способным к исступленному стадному действию…»

ГЛАВА IX

Всю ночь Бугров слушал радио и размышлял. Он неплохо знал немецкую историю, больше года имел возможность наблюдать, что происходит в Германской Демократической Республике. Но то, что надвигается на немцев теперь, не имеет прецедентов. Нет на этот счет никаких рекомендаций и у классиков марксизма. А вот у Ленина, пожалуй, есть — в статьях и речах периода гражданской войны. Тогда международный империализм также пытался задушить Советскую Россию в колыбели с помощью интервенции и контрреволюционного отребья.

Имеются, однако, два существенных различия. В Восточной Германии не было революции, не произошло размежевания классовых сил. Это значит, что оно может произойти теперь — во время «дня икс». С другой стороны, империализму будет не так просто, как прежде, вмешаться в дела молодого государства, организовать против него нечто вроде «похода четырнадцати держав». Два решающих фактора…

Но что творится в эфире! Самый что ни на есть шабаш! Истошные радиовопли и заклинания Бугров воспринимает уже не как немецкую речь, а как зловонные запахи, пробивающиеся через сеточку радиоприемника и вызывающие тошноту. Не все сейчас в Берлине и в республике из тех, кто слушает «РИАС» и «FSB», воспринимают передачи подобным образом. Для недобитых гитлеровцев и тупых националистов они звучат сладкой музыкой. Для филистеров — завораживающей дудкой Крысолова…

Под утро Бугров ненадолго прилег, а дождавшись рассвета, поднялся, выпил наскоро чашку кофе, оделся и направился в центр Берлина. Поехал из осторожности не на «Победе», а на городской электричке.

Рабочий день начинался в столице, как всегда. Тысячи берлинцев ехали с окраин ближе к центру. Ничего особенного в их поведении Бугров не заметил. Разве что некоторые из его попутчиков по S-бану пристальней вглядывались в лица других, словно бы пытаясь разгадать их мысли, да чуть раздраженней, отрывистее обменивались извинениями, когда толкали друг друга при посадке и выходе из вагона.

Вместе с другими озабоченными людьми, спешившими на работу, Бугров спустился по лестнице на многолюдный «Алекс», затерялся в толпе и направился сквозь нее к Сталиналлее. Продвигаясь с трудом вперед, Бугров слышал разговоры.

— Чего нам идти на работу, когда никто не идет? — сказал рабочий с потертой брезентовой сумкой. — Мы не глупей других.

— Как это «никто не идет»? Вон сколько народу расходятся в разные стороны. Они не собираются бастовать.

Это произнес человек в фуражке трамвайщика. Постояв немного, он решительно добавил:

— И я пойду в свое депо.

— Трамвайщики — другое дело, — сказал пожилой тип с вялым лицом. — Им нормы не повышали. А мы, строители, будем бастовать.

«Строитель! — неприязненно подумал Бугров. — Много ты настроишь такими трясучками. Словно кур воровал… Алкаш — сразу видно».

Но алкаша поддержал плечистый парень с открытым обветренным лицом:

— Раз комитет решил, значит, будем бастовать. Солидарность для нас, рабочих, — первое дело.

— Оно так, — ответил рассудительный голос за спиной Бугрова. — Но надо ж сперва разобраться. Что это за комитет? Кто его выбирал?

— Вот именно! — поддержал уходивший трамвайщик. — Прикиньте. Из-за чего бастовать-то? Стоит ли?

— Ясно, из-за чего, — ответил рабочий с брезентовой сумкой. — Из-за того, что нормы вздрючили. Второй раз подряд!

— Да их уже отменили, — раздался все тот же рассудительный голос. — По радио утром сообщили, что состоялось заседание Политбюро. Ульбрихт говорил о перегибах и допущенных ошибках.

— Спохватились! — осклабился алкаш. — А раньше-то что ж? Думали: пройдет номер, и хорошо?

— Чего зря болтать? — гневно возразил рассудительный. — Разве они о барышах хлопочут? Для себя стараются?

— Я тоже слышал радио, — заметил худой почтальон. — Крестьян решили освободить от задолженности по налогам. А у кого конфисковали землю — вернуть.

— Да, нелегко в такое время страной править, — продолжал рассудительный. — Разруха, нехватки, миллионы рабочих на войне перебили…

Андрею очень хотелось оглянуться и посмотреть ему в лицо, но он удержался от соблазна. В толпе могут оказаться люди, которые видели его прежде и знают, что он советский журналист. Нельзя обращать на себя внимание.

Он направился к кучке людей, откуда доносился громкий хрипловатый голос. Вскоре увидел оратора: закатав рукава рубашки выше локтя, здоровенный немец показывал лагерный номер, наколотый на его толстой волосатой ручище:

— По тюрьмам мыкались! В кацетах костьми гремели! А чего ради? Чтобы теперь нас опять угнетали? Жилы из нас тянули?

«Неужели он был борцом Сопротивления?» — с сомнением подумал Андрей. — Больно похож на уголовника».

Он подобрался ближе и, прикинувшись простачком, спросил:

— А где страдал, приятель?

— В Заксенхаузене. Три года почти.

— А-а, слышал. Американцы вроде вас освободили?

— Что болтаешь-то? — напустился на Бугрова стоявший рядом тощий носатый немец в очках. — Как могли американцы Заксенхаузен освободить, если Берлин русские брали? Русские Заксенхаузен освободили. Я сам там сидел два года. — И, подозрительно глянув на витию с закатанным рукавом, добавил: — А тебя я что-то не припоминаю. Не встречал вроде бы.

— Сколько нас было-то? Тыщ-щи! Всех разве упомнишь?

— Оно так, — не унимался тощий. — А все ж в каком блоке ты находился?

— Да в разных…

— В разных? Такое случается редко… Назови хоть один!

«Влип, гад! Попался! — торжествовал Андрей. — Сейчас тебе этот тощий впаяет!»

Оглядывая густеющую толпу, Андрей увидел метрах в двадцати от себя новую шляпу Тадеуша Лабского, которую они в Лейпциге покупали вместе. Обрадовался: «Этот на месте! Молодец, братишка! Но я к тебе не подойду — нам сейчас лучше держаться порознь».

Вскоре огромная людская масса: на Сталиналлее заколебалась, зашевелилась и потянулась к «Алексу». «Кто-то повел толпу, — подумал Андрей. — Не сама двинулась. И нацеливают ее не куда-нибудь, а на здание Центрального Комитета».

Ему захотелось взглянуть на тех, кто впереди. Почему-то казалось, что он призна́ет среди них «старых знакомых» — матерых фашистов, которых видел в конце войны среди военнопленных. Но пробиться сквозь вязкую толпу в голову колонны не было никакой возможности. Андрею удалось только приблизиться немного, чтобы разобрать отдельные выкрики в рупоры и мегафоны. По сравнению с вчерашними они резко изменились: теперь призывные лозунги были направлены не против «дурацких норм» и «профсоюзных бонз», а против руководителей СЕПГ и народного строя.

«Замахиваются на самую суть, — подумал Бугров. — На этом и обломают себе рога!»

Теперь к толпе присоединялись не только люди, выходившие из станций S-бана и U-бана[105], но и тысячи проникших через «бреши» Западного Берлина. Сегодня зональной границы не существовало.

Неподалеку от себя Андрей заметил трех подозрительных молодчиков. Они, как волки в овечьем стаде, зыркали туда и сюда, вслушивались в разговоры, таили что-то под широкими плащами и пиджаками.

«Не пистолеты! Навешаны игрушки потяжелее!»

Толпа поднесла Бугрова к одному такому субъекту в раздутом габардиновом макинтоше без хлястика. Андрей сделал усилие, подобрался к нему вплотную и как бы случайно прижался боком. Ощутил нечто массивное, подвешенное от подмышки до бедра: «Шмайсер и рожки с патронами…»

От бывшей Дворцовой площади толпа растекалась двумя большими потоками. Бугров пытался втиснуться в тот главный поток, который направлялся в сторону Центрального Комитета СЕПГ, огромному каменному зданию за каналом Шпрее, где прежде находился крупнейший банк Германии. Но толпа понесла его, словно щепку, правее — к началу Унтер-ден-Линден, потом через какой-то переулок вынесла на Лейпцигерштрассе.

Здание ЦК он увидел, оглянувшись, уже позади себя. Оно было как надежная крепость. Рабочие-дружинники поставили прочный заслон и не впустили никого.

Но зато рядом, на соседних площадях и улицах, начался дикий погром. Враги новой республики, те, кто долго таился по темным щелям, крушили все подряд: с треском высаживали двери государственных и общественных учреждений, срывали вывески профсоюзных и кооперативных объединений, разбивали витрины магазинов, сдирали афиши, оповещения о лекциях, о пионерских сборах в лагеря — все, что хоть чем-то напоминало о народной власти. Тут же воры и спекулянты громили склады и магазины.

На стыке Лейпцигерштрассе и переулка, ведущего к «зональной границе», Бугров увидел, как полыхал костер из книг, журналов и газет. Он живо напомнил то время, когда очумелые фашисты громили Национальную библиотеку и жгли книги Маркса, Энгельса, Ленина, Гейне и Брехта, Толстого и Максима Горького…

Теперь в чудовищный костер вместе с книгами классиков летели брошюры с докладами и выступлениями Вальтера Ульбрихта и Отто Гротеволя, мемуары соратников Тельмана, документы Нюрнбергского процесса, сборники законов и постановлений, принятых в ГДР в интересах трудового народа.

Кипами летели в огонь и номера газеты «Neues Deutschland» с материалами последнего пленума ЦК СЕПГ, где были вскрыты и проанализированы ошибки и давались исчерпывающие разъяснения. В отблесках пламени и в хлопьях бумажной сажи тащили в сторону «Дрюбена» какого-то окровавленного человека. Его добивали на ходу.

Бугров не мог видеть всего, что творилось в центре Берлина. Только потом он узнал, что как раз в это время фашиствующие молодчики из «Дрюбена» забрались на Бранденбургские ворота и сорвали с них трехцветный флаг с трудовыми символами республики. Вместо него вонзили флаг с когтистым черным орлом, напомнившим многим берлинцам недавнее прошлое.

Бугров надеялся, что в других районах Берлина дело обстоит иначе. Там организовано мощное рабочее сопротивление реакционному мятежу, умело и решительно действуют вооруженные заводские отряды, вступает в бой отважная синеблузая молодежь. Да и старые тельманцы ринулись врукопашную, вспомнив, как лупили они униформированных бандитов Рема и Гитлера.

Из тайников памяти всплывали лица погибших солдат, которых он сам хоронил на долгом пути до Берлина. Родное лицо Феликса… Он смотрел на Андрея с непереносимым укором…

— Но что это?

Бугров услышал отдаленный гул. Он сразу узнал его, в этом он не мог ошибиться — шли родные «тридцатьчетверки». А потом он увидел их. Они продвигались походным маршем. Танки шли, строго соблюдая походный интервал. Никаких угрожающих маневров, ни единого поворота орудийных башен, ни единого выстрела.

Андрей смотрел на красные звезды и шептал растроганно:

— Спасибо, ребятки!.. Спасибо! Выручили! Успели!

Рокот мощных моторов звучал в его сердце гордым гимном. В него вплеталось задорное тиканье отцовского Медного Будильника, начавшего в октябре 1917 года отсчет революционного времени.

Толпы на центральных площадях и улицах Берлина стали быстро редеть. Большинство немцев оказались втянутыми в демонстрацию случайно или даже против своей воли. Они вовсе не собирались отстаивать те лозунги, которые выдвигали организаторы.

Теперь случайные демонстранты растерялись. Какой-то подросток не знал, как ему избавиться от антисоветского плаката, который он тащил во время выступления. Забежав в подворотню, парень поставил плакат возле мусорницы и вышел, посвистывая, с независимым видом.

Старая немка благонамеренной наружности несла к магазину с разбитой витриной украденные часы с кукушкой. Они продолжали идти. Похитительница подгадала повесить часы на прежнее место аккурат в тот момент, когда большая стрелка подошла к двенадцати. Кукушка выскочила из приоткрывшейся дверцы, старушка отпрянула, едва не упав.

На Унтер-ден-Линден возле университета Гумбольдта стояла группа рабфаковцев с красным флагом. Они заняли позицию возле медной таблички, где было написано, что здесь, в университетской библиотеке, в начале века работал В. И. Ленин. Рабфаковцы радостно приветствовали танкистов, благодарили их громко по-немецки, по-русски и на других языках.

На углу Глинкаштрассе приплясывал сухопарый высокий старик, похожий на Дон-Кихота — с белыми волосами из-под черного берета и в кожаных крагах, обтянувших тонкие ноги. При этом он пел и размахивал тросточкой. Когда танки прошли и шум стал тише, Бугров услышал «Катюшу»:

Выходиля, песнью заводиля…

Старик закашлялся — петь он уже не мог, но сквозь сухой кашель упрямо пояснил Андрею по-немецки:

— Нас… победить… нельзя!

— Нельзя! — согласился Бугров и поднял к виску крепко сжатый кулак — «Рот-Фронт»! Старик радостно ответил.

На окраинах, в рабочих районах Берлина события в этот день развивались иначе, чем в центре. Райкомы объявили на крупных предприятиях чрезвычайное положение. Заводские дружины получили винтовки и патроны. Они отбили наскоки вооруженных банд, отбросили диверсантов от городской электростанции Клингенберг, питающей энергией несколько районов, отстояли газовый завод на Грайфсвальдерштрассе и самый крупный берлинский хлебозавод «Активист».

Часть населения, принявшая участие в демонстрации, вернулась под вечер на свои предприятия. Однако работа возобновилась не повсеместно — люди были слишком взволнованы тем, что произошло. Продолжались горячие споры, доходившие порой до драки. Разными людьми события воспринимались по-разному. Сейчас многое на местах зависело от стойкости партийных руководителей, от их умения объяснять и убеждать.

Танковая колонна раздвоилась. Часть машин прошла по краю Дворцовой площади, вышла на Унтер-ден-Линден и двинулась к Бранденбургским воротам. Другая часть направилась по Лейпцигерштрассе, в конце которой зияла самая опасная брешь пробитая из «Дрюбена» в Берлин. Ее нужно было заткнуть в первую очередь. Бугров устремился за танками и, глядя на них издалека, вскоре понял, что машины встают вдоль «зональной границы» стальным неприступным валом.

В то время как во многих местах Берлина обстановка разрядилась, на «зональной границе» возле Потсдамской площади заварушка еще продолжалась. Разъяренная толпа, ядро которой составляли молодчики из полуфашистских «ферайнов» и «фербандов», не расходилась. Самые наглые пытались атаковать советские танки, стоявшие вдоль «зональной линии». Подобравшись к боевым машинам между развалинами домов, они бросали в танки бутылки с горючим, метали булыжники, стреляли по башням из огнестрельного оружия. Проделывали это поспешно и трусливо, из-за угла, и убегали.

Один из танков оказался в угрожающем положении. Его окружили со всех сторон, о броню разбились уже несколько бутылок с горючкой, показалось пламя. Огонь, по счастью, не проник внутрь, в машину — начал постепенно ослабевать. Тогда кто-то из провокаторов распорядился подтащить канистру с бензином, обломки деревянной тары, горючий мусор. Четверо буршей с железными канистрами стали подбираться к танку с тыла.

На танк взобрался какой-то человек. Он поднял руку, требуя внимания. Разглядев его лицо, Бугров похолодел: это был Вернер Бауэр. Живая мишень!

На танке Вернер казался меньше ростом, одет он был в простую спортивную рубашку, открывавшую худую смуглую шею. Лицо изможденное, гневное — решительное, прекрасное лицо!

Андрей подходил к дымящемуся танку, не спуская глаз с Вернера.

Тот взмахнул рукой, сжатой в кулак:

— Товарищи!

В него полетели обломки кирпичей и пивные бутылки.

— Граждане!

Крупный булыжник просвистел над головой.

— Немцы!

Голос Вернера звучал как туго натянутая струна. Болезненные, круги вокруг глаз казались совсем темными. Еще одна бутылка с пивом хряснула рядом с красной звездой на броне. И тут же хлопнул тихий выстрел. «Пистолет с глушителем!» — мелькнуло у Андрея. Он взглянул в толпу, но не увидел стрелявшего. Сердце его стучало, словно перед атакой. Но на фронте было легче. Там была война — можно было бить врага.

Стоявший неподалеку от Бугрова длинный парень с вислыми плечами замахнулся обрезком ржавой трубы — хотел метнуть ее в голову Вернера. Андрей рванулся было, но кто-то опередил, схватил длинного за руку:

— Постой! Послушаем…

— Вспомните! — начал Вернер. — Так уже было, так начиналось в тридцать третьем! А чем кончилось? Неужели вы забыли?

Кирпичи не летели больше, бутылки не хряпались о броню. Но какой-то тип в замшевой коричневой куртке, похожий на переодетого офицера, поднял пистолет с длинным навинченным дулом, прицелился и выстрелил. Второй выстрел ему сделать не дали. Толпа сдвинулась с места, приблизилась к Вернеру. Его слова дошли до людей, настроение толпы изменилось.

Вернер говорил коротко, резко, гневно самое нужное. На последних словах стоявшие впереди увидели, что из его левой брючины на башмак и на броню танка крупно и часто капает кровь. Пуля из пистолета с глушителем не прошла мимо: Вернер говорил, превозмогая боль и слабость.

Кто-то среднего роста, кряжистый, в сером пальто и в такой же кепке, помог Вернеру спуститься с танка на мостовую. Подоспел и Андрей — он уже не мог сдержать себя. Вдвоем они повели раненого к улице, отходящей от площади. Там было спокойнее, на обочинах стояли грузовики, подле них виднелись люди.

— Ничего, ничего… — тихо говорил Вернер. — Я и сам доберусь. А тебе тут нельзя… Ты уходи…

— Ладно, не разговаривай, — сердито отвечал Андрей.

От грузовиков к ним спешили плечистые парни в запачканных спецовках и фартуках. По тому, как они приняли Вернера, а потом бережно понесли, Андрей понял — свои ребята.

Коренастый сказал тем, кто нес раненого:

— Отвезем его в Шарите. У меня там есть знакомый хирург…

Не договорил — пошатнулся, схватился за живот, кепка упала с головы на мостовую. Бугров успел уловить слабый хлопок и оглянулся. Стрелял тот же «профи»[106] в коричневой замше. Он уже целился снова, положив длинный ствол пистолета на согнутую в локте руку. Выстрелил — пуля ударила в борт грузовика над самой головой Вернера и отбила щепку.

Еще не осознав, что он делает, Бугров кинулся к стрелявшему. Матерый бандит мог хладнокровно выждать, пока противник приблизится, чтобы с короткого расстояния всадить в него без промаха несколько пуль. Однако «профи» не допускал, что противник может действовать так, не имея оружия. Он шмыгнул в подворотню и, размахивая пистолетом, побежал через длинный двор, выходивший на параллельную улицу. Один за другим «профи» и Бугров выскочили на соседнюю улицу. На ней тоже находилось немало людей, но без булыжников и канистр с бензином.

— Это убийца! — закричал Бугров. — Держите его!

Угрожая пистолетом всем, кто стоял на его пути, террорист бежал дальше. Дважды он стрелял на ходу и кого-то ранил. Кого-то ударил по голове рукояткой пистолета…

Внезапно перед ним возникла живая стена — несколько молодых парней, взявшись за руки, образовали цепь и перегородили улицу.

Бандит не добежал до них — резко повернулся и, не целясь, метров с четырех выстрелил в преследовавшего его Андрея. Еще раз «профи» выстрелить не успел. Бугров с разгона шарахнул его плечом в грудь — тот отлетел, ударился о стену и мешком повалился на тротуар.

Их окружили молодые парни, ловко надели на оглушенного «профи» самодельные наручники из толстой проволоки.

— Вы ранены? — участливо спросил Андрея какой-то парень и постучал себя пальцем по уху.

Бугров потрогал рукой там, где саднило. Пальцы его окрасились кровью.

— Halb so schlimm![107] — пошутил он, доставая платок.

— Сейчас подойдет наша санитарка, — сказал другой парень. — За ней уже побежали.

— Не нужно санитарки, — отмахнулся Андрей. — Ухо цело. Лучше окажите помощь двум тяжелораненым. Они там — за проходным двором, возле грузовиков.

Прижимая скомканный платок к уху, журналист стал пробираться к Лейпцигерштрассе. За Вернера и его товарища он был относительно спокоен: к грузовику побежали заводские парни и санитарка с сумкой через плечо. Теперь надо было скорее добраться до своего корпункта, передать информацию в газету.

ГЛАВА X

Ни муж, ни сын не пришли ночевать. После такого дня! Фрида ждала их до рассвета, не сомкнув глаз. Потом отправилась в районное отделение народной полиции. Опасалась самого худшего: что Вильгельм или Вилли оказались среди тех сотен убитых, о которых сообщало западное радио. В эфире не умолкали голоса подрывных станций! «Берлин залит кровью немецких патриотов!»

В полиции Фриде сказали, что убито около двадцати человек. Все они жертвы террористов, засланных с оружием из Западного Берлина. Есть несколько десятков раненых в уличных драках, но Вильгельма Кампе и его сына Вилли среди них не значится.

Фрида пошла на работу. Несколько раз звонила со стройки в полицию — ничего нового ей сообщить не могли. Дома Вильгельм и Вилли тоже не появлялись.

Работалось тяжко. После бессонной ночи болела голова. Под вечер ее позвали к начальству. Сердце у Фриды похолодело: ожидала, что сообщат самое ужасное…

Оказалось другое. Их бригадир Адольф Цапф сбежал на Запад. Ей, Фриде Кампе, предлагают возглавить бригаду штукатуров.

— Не смогу я, — не раздумывая, ответила Фрида. — Где мне руководить людьми? И штукатур я ниже среднего. В нашей бригаде есть работницы получше и помоложе — они смогут.

— Вы попробуйте, — мягко возразил начальник. — Сразу не получится — не беда. Получитесь, накопите опыт. А авторитет у вас есть, уважают вас люди.

Фрида пошла в бригаду, хотела посоветоваться с товарками, а там ее ждал Удо-шмаротцер. Он принес записку от Вильгельма. Оглянувшись боязливо, Удо с таинственным видом сообщил:

— Он просил разорвать бумажку, когда прочтешь.

Вильгельм писал, что во время вчерашней сумятицы он ввязался в большую драку. В потасовке несколько человек ранили, а одного убили. Теперь ему возвращаться домой никак нельзя: могут арестовать.

«Придется пока оставаться в Западном Берлине, переждать, посмотреть, как дело повернется. За меня не беспокойтесь. С жильем устроился, деньги есть. Связь пока будем поддерживать через Удо. А вообще — собирайся. На два дома жить нельзя».

— Где Вилли? — спросила Фрида.

— Он с отцом.

— Ночевать сегодня придет?

— Наверное, нет. Вилли на службе. И вообще — зачем? Тут такие дела…

— Какие дела?

— Ясно какие! — ухмыльнулся Удо.

— Ничего не ясно. Ступай! Нечего тебе на нашей стройке околачиваться!

— А ответ? Вильгельм ждет ответа.

— Пока не будет.

Недовольный Удо ушел. Голова у Фриды заболела еще сильней. Кое-как закончив работу, она поплелась домой. Одолевали тревожные мысли.

Линда уже пришла с завода. Она приготовила ужин, сварила крепкий кофе, старалась утешить мать. Фрида ужинать не стала, выпила лекарство и легла.

Проснулась среди ночи. Не зажигая света, чтобы не тревожить дочь, оделась и вышла на улицу. Пошла по безлюдному, притихшему, плохо освещенному городу в глубь его полуразрушенных кварталов.

Старые, покалеченные войной дома стояли словно огромные памятники на забытом кладбище. Из провалов пахло гарью, плесенью, гнилью. На эти запахи Фрида не обращала внимания, они стали ей привычны с той поры, когда она была «кламоттенфрау».

Но вдруг теплый ветер донес откуда-то слабый аромат цветущей липы. Сердце женщины больно сжалось, из глаз брызнули слезы. Это был аромат ее далекой молодости. Так же пахло липовым цветом, когда они с Вильгельмом гуляли в Трептове.

Асфальт на довоенном еще тротуаре был весь в трещинах и щербинах. Фрида споткнулась и едва не упала. Пришлось остановиться и присесть на замшелый подоконник. Она ничего не видела: слезы бежали по обветренным щекам, как жгучие ручейки, казалось, им не было конца.

Не только короткую молодость оплакивала Фрида — она прощалась с Вильгельмом, прощалась навсегда…

Фрида хорош знала мужа: вряд ли он полез в большую драку. А если и оказался случайно в общей потасовке, то за это строго не наказывают. Значит, Вильгельм хитрит: решил воспользоваться тем, что случилось в Берлине, и остаться насовсем в «Дрюбене». В этом весь он — гуляка и себялюбец Вильгельм.

А ведь подлая затея врагов республики провалилась. Народ не поддался им, немцы стали куда умнее. Они хотят мирно трудиться. И она, Фрида, живая частица своего народа. Она не отщепенка какая-нибудь, а полноценная гражданка рабоче-крестьянской республики.

Вильгельм думает, что поставил ее перед неизбежным выбором, что легче всего связать узлы и переехать в «Дрюбен». Там, мол, за Бранденбургскими воротами, такой же Берлин.

В том-то и дело, что не такой же! В этом, Восточном Берлине, одинокая Фрида выстояла в самое страшное время и спасла своих детей. Построила два больших дома на самом красивом, самом главном проспекте республики. Этот Берлин — ее Берлин. Фрида своими руками обновляет его, а он обновляет Фриду. Берлин становится другим городом, Фрида — совсем другим человеком.

Кем была она прежде? Безликая забитая хаусфрау. Кто знал ее? Соседки по дому и три лавочника, у которых она брала по мелочам в кредит.

А теперь Фрида полноценный человек. Она строитель. Если захочет — станет завтра бригадиром. И все будут относиться к ней еще уважительнее: «Гутен морген, фрау Кампе!», «Как дела, Фрида?», «Дети в порядке, бригадирша?»

Женщин-бригадиров на стройках прежней Германии никогда не было. И в окаянном «Дрюбене» ни за что не найти женщину, равноправную с мужчиной. Там в судьбе женщин ничего не изменилось после войны: как были они домохозяйки с тремя «K», так и остались. Если даже женщина — хозяйка пивной или лавочница, она все равно рабыня.

«Так что, бестолковый муженек, вовсе не три километра меж нами — целая эпоха! И потому выбор, перед которым ты меня поставил, — нетрудный выбор. Не променяю я своей судьбы даже на судьбу дрюбенской миллионерши! И с тобой в придачу не променяю!»

Последние слова Фрида произнесла вслух, громко и гордо. И своим голосом кого-то спугнула. Может быть, крыс, поселившихся в заброшенном доме.

Фрида крыс не боялась. Она поднялась с подоконника: пора возвращаться домой. Если бы не тревога за сына, она была бы, пожалуй, совсем спокойна. Но вспомнив о Вилли, женщина опять тяжко вздохнула. Надо спасти его, глупого, вытащить из омута. Теперь это стало еще труднее. Удастся ли?..

К вечеру 17 июня Бугров продиктовал в свою газету репортаж. Он писал его наскоро, карандашом, перепечатывать на машинке было некогда. Вряд ли это был лучший опус с точки зрения стиля, но не в стилистическом совершенстве заключалось главное. Куда важнее было правильно понять и точно сообщить о происшедшем в Берлине.

То, что смог написать Бугров сгоряча на пяти страничках, не давало, разумеется, полной картины. Многие факты и обстоятельства были ему в то время вообще неизвестны. Лишь спустя какое-то время узнал он, чем занимались 17 июня в Западном Берлине эмиссары руководителя американской разведки Аллена Даллеса, что поделывал ретивый Якоб Кайзер, министр правительства Аденауэра «по общегерманским вопросам», как действовали западные агенты, сумевшие пробраться в ГДР на высокие государственные и хозяйственные посты.

И все-таки, не опасаясь ошибки, он назвал случившееся «реакционным путчем, организованным извне и рассчитанным на поддержку сил прошлого изнутри».

Сунув заметки в папку, Бугров решил отправиться сначала в больницу к Вернеру, потом в представительство к Кондрату Тимофеичу, сверить с ними, людьми компетентными, свои оценки «дня икс».

Пулю из ноги Вернера извлекли благополучно, разрез зашили, и самочувствие его было бы удовлетворительное, если бы не большая потеря крови при общем истощении организма. Поэтому Бугрова пустили к раненому не сразу и предупредили, что находиться в палате он должен не более десяти минут.

Вернер обрадовался другу:

— Сервус, Андрей! Долг платежом красен. Восемь лет назад я тебя навещал в госпитале, теперь ты меня.

Как только вышла строгая медсестра, Вернер горячо заговорил:

— Это, Андрей, нам урок! Большой урок! А то некоторые наши теоретики вообразили себе упрощенную схему: возникли два антагонистических немецких государства, каждое из них будет развиваться по-своему, и дело в шляпе. Ничего подобного! Господа империалисты, пока не сдохнут, не смирятся с тем, что потеряли здесь, на востоке Германии. Будут жалить нас всегда и везде, где только смогут. Для вас, Андрей, война с германским империализмом окончилась у рейхстага. Для нас — нет. Нам еще придется долго воевать.

— Для нас тоже не кончилась, — шутливо вздохнул Андрей, коснувшись пальцем пластыря на ухе.

— Заживает?

— Русские говорят: как на собаке.

— Я тоже долго валяться не буду — дел много. Ко мне приходили вчера товарищи. В нашей партии преобладает мнение, что этот проклятый путч сыграл и свою положительную роль. Разношерстная масса обывателей напугалась и призадумалась. Назад, к старым порядкам, им все-таки не хочется. Заводы гудят, как потревоженные ульи. Старики-тельманцы корят молодых: «Мы дрались голыми руками. А вы — государство. Вы — власть, сила. Берите же все средства защиты в свои руки». В Центральный Комитет поступают петиции, резолюции, решения общих заводских собраний. Люди требуют немедленно принять самые решительные меры для обороны отечества, для защиты социальных завоеваний.

— И правильно требуют!

— На больших заводах и фабриках формируются вооруженные рабочие дружины. В них принимают самых лучших, самых смелых. И я думаю, Андрей, тебе надо написать об этом. Ты писал о заводских рабфаковцах, когда они работали, учились, мечтали. Но теперь, когда возникла угроза их молодому государству, они готовы встать на его защиту.

— Обязательно напишу! — зажегся Бугров. — Завтра же поеду в Трептов на EAW. У меня там хорошие контакты с синеблузыми.

Вошла медсестра — сделала недовольное лицо и покачала головой. Пришлось подчиниться. Вернер наскоро поделился с другом:

— Знаешь, Эва вернулась! Откуда-то узнала, что я ранен. Примчалась напуганная, в слезах, принесла куриного бульона в термосе.

— Поздравляю. А не взбрыкивать больше обещала?

— Клятвенно!

— Ну-ну… Я рад за тебя.

Советника Паленых в представительстве не было, он выехал куда-то по делам. Андрей приуныл было, но тут его окликнул добрая душа Хворостинкин. Повел к себе в «келью» и там коротко проинформировал друга о том, что происходит теперь у них в «обители».

— Экстренно провернули совещание, вскрыли все тайные пружины «дня икс». Впрочем, не такие уж тайные: «американская рука» легко прослеживается от начала до конца. Работенка на редкость грубая и наглая.

— И какие выводы, если это не секрет, вашей «обители»?

— Первый вывод очевиден всякому. Работа СЕПГ и народной власти в ГДР, проделанная за эти годы, не пропала даром. Она и определила исход событий в «день икс». При известных колебаниях и метаниях населения ГДР в целом не пошло за путчистами. «Запал фукнул», как выразился Кондрат, но взрыва не последовало.

— Этот вывод никому не оспорить.

— Второй посложнее. У нас его не все поняли и не все приняли. Признаюсь, что и сам я сперва малость того…

— Ну-у? Заинтриговал! Теперь уж излагай.

— Вывод, можно сказать, капитальный и очень важный для будущего. Этот путч, по мнению Кондрата, только первый опыт такого рода со стороны империализма. Западные стратеги понесли поражение, но в определенном смысле «берлинский эксперимент» для них тоже полезен. Они учтут свои промахи, будут пробовать новые методы. Положение в некоторых странах Восточной Европы пока неустойчивое, там тоже, как и в ГДР, не произошло еще размежевания классовых сил.

— Да… Наверное, Кондрат прав… Очень важный вывод.

— А самому провидцу сейчас приходится терпеть обиды от кыртиковцев. Они пытаются использовать ситуацию, чтобы свалить Кондрата.

— Вот подлость! А он что? Как он себя повел?

— Как и подобает. Продолжает бороться и делать дело в полном соответствии со своими убеждениями. Выступает сейчас за то, чтобы ГДР была оказана экономическая помощь. Кыртиковцы взбесились: «Опять за свое?» Сам Викентий ехидно заявил, слышал своими ушами: «Теперь Паленому конец. Сгорит до угольков».

— Ну, мерзавец! Как же вы терпите такое? Бывшие фронтовики!

— Ужо, Андрей. Ужо! Мы ж теперь не солдаты — дипломаты.

Андрей начистил картошки и собирался пожарить ее на сковороде, но услышал шум подъехавшей машины. Он взглянул в открытое кухонное окно и чуть не выронил бутылку с маслом: из старенького BMW неуклюже выбирался Вернер Бауэр.

— Постой! — крикнул в окно Андрей. — Я тебе помогу!

Когда он спустился по лестнице, Вернер уже стоял, опираясь на костыли, которые ему подал шофер.

— Не суетись, Андрей, — сказал он, улыбаясь. — Я теперь хожу вполне самостоятельно.

Чтобы продемонстрировать успехи, он поджал больную ногу и сделал два шага.

— Какая нужда тебе сюда тащиться? — упрекнул его Андрей. — Позвонил бы — я сам приехал бы к тебе в райком или домой.

— Мы люди негордые, — говорил Вернер, проходя через распахнутую калитку. — А кроме того, мне известно, что в десять часов ты должен быть на EAW, значит, я не успел бы.

— Все-то он знает, этот секретарь! — восклицал Андрей, помогая другу подняться по ступенькам крыльца. — Может быть, тебе известно, что я картошку собирался жарить? Могу угостить. На русском подсолнечном масле.

— Ты жарь. А я тебе кое-что расскажу в это время.

— Может, кофе пока выпьешь? — спросил Андрей, втаскивая в кухню кресло. — Садись и устраивайся, я мигом.

— Нет. Давай сегодня по-русски: сначала картошку, потом кофе. Только побыстрее. Мне в половине десятого нужно быть на металлургическом.

— Доклад будешь делать? О «текущем моменте»?

— Смотри-ка! Корреспонденты тоже народ информированный!

— А как же!

— Думаю, однако, тебе не все известно. Потому и приехал.

— Спасибо. Буду слушать без отрыва от сковородки.

Вернер устроил ногу на табуретке, расстегнул ворот спортивной рубашки — той самой, в которой выступал с танка, — начал рассказывать с перестановках в руководстве СЕПГ. Сообщил также об арестах подкупленных агентов, проникших в хозяйственный и государственный аппарат.

— Все решения, конечно, правильные, — говорил Вернер. — Но некоторые из них следовало бы принять значительно раньше. Теперь придется из-за форсирования легкой и пищевой промышленности притормозить строительство самых необходимых объектов тяжелой индустрии и энергетики. А это очень досадно. Линия на первоочередное развитие тяжелой и энергетической промышленности — верная линия, она бы себя оправдала. Это подтверждает и ваш опыт. Передовые рабочие готовы поддержать эту линию, они согласны подождать с улучшением ширпотреба и со снабжением продуктами питания. Но передовые рабочие у нас, к сожалению, не составляют большинства населения. А филистер не выдерживает, черт бы его подрал!

— Не любишь ты филистера, Вернер!

Вернер ответил серьезно:

— А за что его любить? За то, что он путается у нас в ногах? Мешает шагать в будущее широко и смело?

— Классики учат, что нельзя шагать через ступеньки. Мне один ваш заводской партработник хорошо разъяснял: для преобразования «старых немцев» в «новых» требуется много терпения, выдержки и времени.

— Я тоже, Андрей, уповаю на время: биологический век филистера короче политического. Лет через тридцать у нас будет два поколения «новых немцев», как ты их называешь. Они составят большинство населения. А остатки «старых» будут досиживать в пивных, на скамейках бульваров, в креслах возле радиаторов.

— Но уж за эти два новых поколения, секретарь, ответ держать тебе!

— Я-то вряд ли доживу… А ты, Андрей, увидишь: полноценные будут у нас строители социализма и верные союзники Страны Советов.

Поспела картошка. Андрей разложил ее по тарелкам, поставил на стол хлеб и нарезанную колбасу.

— Неплохо живешь, — заметил Вернер. — И все умеешь делать.

— Нужда не тетка — научит.

Они с аппетитом поели, выпили по кружке кофе.

— Ты, Андрей, напиши подробнее про наши рабочие дружины, — попросил Вернер. — Мне думается, это дело большое. Когда-нибудь у нас будет своя армия.

— Понимаю…

Простой читатель оказался не так уж прост. В редакцию посыпались письма. Люди самого разного возраста и положения спрашивали: что все-таки произошло в Берлине?

Несколько бывших фронтовиков выражали свой гнев и возмущение, один окопник требовал, чтобы его немедленно мобилизовали и дали оружие:

«Раз мы не добили фашистскую гадину и она опять поднимает зубастую башку — надо довести дело до конца!»

Есть золотое правило у советской прессы: отвечать на письма читателей. Получив задание от редактора отдела, Бугров стал перебирать в уме возможных героев репортажа. И, конечно, первой среди них вспомнилась Фрида Кампе. Фрида ко всему, что происходило на ее глазах, отнеслась правильно, по-пролетарски, проявила настоящее классовое чутье и рабочую сознательность. Дочь ее, рабфаковка Линда, была в этот день в боевых рядах рабочей синеблузой дружины. И то обстоятельство, что непутевый муж Фриды сбежал во время сумятицы в Западный Берлин, не мешает, а помогает отразить довольно типичное явление в некоторых семьях — разлом по линии старого и нового. Разлом в семье Кампе столь же закономерен и объясним с точки зрения марксизма, как раскол всей бывшей Германии… Словом, хороший можно написать очерк!

Когда после завтрака они выходили из корпункта, Вернер предложил:

— Садись в мою машину. Время еще есть. Заедем ненадолго в райком.

— Зачем? — спросил Андрей.

— Проясняется одно темное дело, которое касается тебя.

— Меня? «Темное дело»?

— Не переживай. Ты в этом деле положительный герой.

Андрей помог другу взобраться в машину, сел рядом. Поехали. Вернер заговорил опять:

— Начну сейчас, а закончим у меня в кабинете. Там на столе лежат некие «вещественные доказательства». Слушай, того мерзавца, что стрелял в меня и тебя, зовут Каспар Тойч. Следствие по его делу закончилось вчера. Тойч признался, что имел задание «нейтрализовать» во время путча партийных функционеров. На его счету трое убитых и пятеро раненых.

— Вот гадина!

— Из показаний Тойча следует, что он примыкал к террористической организации «Фербанд молодых патриотов».

— Кадр Зеппа Зандгрубе? С виллы «Хуфайзен»?

— Погоди, еще не то услышишь… «Фербанд» занимался «нейтрализацией» с самого начала своего существования. Он для этого и был создан. Список убитых, лучших людей нашей партии, составляет двадцать шесть имен. И первая в списке — твоя учительнице Катрин Райнер.

Вернер посмотрел в глаза Андрею. Тот ошеломленно молчал.

— Да, Андрей, с нее начал «Фербанд». И не случайно. Катрин Райнер узнала, что американцы намерены выпустить из тюрьмы Зеппа Зандгрубе, и собирала против него обличительные материалы. Хотела доказать, что Зандгрубе был не рядовым чиновником, а одним из самых активных подручных Геббельса. И ей было известно, что Зандгрубе повел своих воспитанников защищать канцелярию Гитлера и уложил там почти всех.

— Н-не всех…

— Трое уцелевших, считая Рольфа Зандгрубе, составляет теперь «золотой фонд» в этой банде. Каспар Тойч, который вошел в «Фербанд» позже, показал, что Катрин Райнер мог убить только один из этих троих матерых террористов…

Машина подъехала к райкому. Андрей и шофер помогли Вернеру подняться по высоким ступеням. Это было труднее, чем на корпункте. На побледневшем лице секретаря выступил пот. Добравшись до продавленного клеенчатого дивана в своем кабинете и отдохнув немного, Вернер попросил Андрея взять со стола пакет с штемпелем городского суда. Там были фоторепродукции трех карандашных рисунков — словесных портретов, сделанных по показаниям Каспара Тойча.

— Всмотрись в эти бандитские хари, — сказал Вернер. — Все трое переходили семнадцатого июня зональную границу и занимались «нейтрализацией» — попросту говоря, убивали. Может быть, ты видел кого-нибудь в толпе?

— Трудно узнать, если даже и видел случайно, — ответил Бугров, внимательно разглядывая репродукции. — Это ж не фото.

— Ну, ладно. Один из этих троих Рольф Зандгрубе. Ты его никогда не видел. Но ты видел его родственников. Хорошо знаешь Фриду Кампе и ее дочь. Может быть, проступают какие-нибудь фамильные черты?

— Какие могут быть «фамильные черты»? — возмутился Андрей.

Три карандашных портрета были чем-то схожи меж собой. Может быть, оттого, что их рисовал один художник и по словесному описанию. Но Бугрову показалось, что похожи они именно типичными чертами убийц.

— Этот? — спросил он, ткнув пальцем в самое неприятное лицо с циничной ухмылкой.

— А ведь угадал! — удивился Вернер. — Да, это Рольф Зандгрубе. Что-то в тебе все-таки сработало.

— Я тебе в челюсть сработаю!

Вернер рассмеялся.

— Ты, Андрей, жуткий ортодокс. Хочешь быть правовернее самого папы римского. Не сердись. — Он взял один из портретов. — Смотри: вот этот тип — сухоручка. Его ранили у рейхсканцелярии, покалечили правое плечо. А удар по голове Катрин Райнер был нанесен правой. — Вернер отбросил портрет и взял второй. — Этот, со срезанным подбородком, по словам Тойча, «неженка» — не выносит крови. Он предпочитает убивать на расстоянии, из пистолета с глушителем. — Второй портрет тоже полетел в сторону. — Значит… — Он поднял оставшийся портрет Рольфа и повернулся к Андрею: — Внук. Родной внук — убийца твоей учительницы.

— Надо действовать! — взорвался Бугров. — А не болтать! Вы должны немедленно схватить эту сволочь!

— Должны. Но как? Он за границей. У него высокие американские покровители. А нас они не признают в качестве существующего государства.

— Ничего! Мы найдем способ. Убийца свое получит!

Синеблузые дружинники занимались после смены стрелковой подготовкой. Бугров разыскал их в Трептов-парке по громким командам, доносившимся с большой поляны:

— Ложись!

— Заряжай!

— Прицельным огнем…

— По противнику — пли!..

«Надо же, какие метаморфозы! — подумалось Бугрову. — Когда-то я подавал подобные команды по-русски, обучая новобранцев. Теперь команды звучат по-немецки!»

Сев на пенек в тени платана, он посматривал на дружинников издалека критическим оком ветерана, познавшего все эти «коротким коли» и «прикладом бей» не в учебной обстановке.

Среди синеблузых выделялось несколько сноровистых ребят. «Прирожденные воины, — отметил про себя Андрей. — Этих я взял бы в свою роту. Подучил бы, разумеется, малость кое-чему, а в общем-то они и сами бы «доспели» по ходу дела».

Не раз подмывало вскочить с пенька, подбежать к инструктору, показать ему, как лучше. Но журналист вовремя осаживал офицера. И наконец совсем взял верх. Бугров успокоился, а в блокноте появилось несколько разрозненных абзацев:

«На попытку контрреволюционного путча берлинские пролетарии ответили революционной мобилизацией. Формируются дружины. В них вошли лучшие люди, которым народ доверил боевое оружие. Этих враг не застанет врасплох».

«Красная повязка на рукаве — напоминание классовым врагам о тельманских отрядах «Рот-Фронта». Но теперь это не «бунтари» вне закона, а добровольцы народного государства. Рядом с дедом, отбившим в двадцатых годах черные сотни Каппа и Лютвица, в боевом ряду стоит его внук — рабочий парнишка из Трептова. Ему есть что защищать — свое будущее».

«Всякому видно теперь, что такое рабочая власть. Стоит человек у станка и делает свое полезное мирное дело. Но если враг посягает на его республику, рабочий возьмется за оружие — рядом со станком висит винтовка дружинника».

Все точнее выстраивается в голове план репортажа. Начало есть, а закончить репортаж можно словами старого берлинца, который, увидев на Унтер-ден-Линден марш заводских дружин в синих комбинезонах, сказал: «Это наши вооруженные депутаты!»

Написал и слегка усомнился: не слишком ли красиво? Излишняя красивость настораживает читателя. Не лучше ли будет, если закончить очерк попроще, примерно так…

Легкая тень легла на листок блокнота. Андрей поднял глаза. Линда! В васильковой блузе, с санитарной сумкой через плечо.

— Доброе утро! — Линда вся светится радостью. — Ты про что пишешь?

— Про вас. Про вашу дружину.

— А я читала про тебя в нашей молодежной газете. Как ты помог поймать наемного убийцу Тойча. Ты настоящий герой!

Андрей поморщился. «Удружила» молодежная газета. Если дойдет до Кыртикова, то боком выйдет ему это «геройство».

— За такой подвиг я должна тебя поцеловать!

— Нет, нет! Подожди! — взмолился Андрей. — Мы же тут у всех на виду.

— Ну и что? Награда герою.

— Между прочим, я интервью не давал. Как они узнали мою фамилию?

— Уж не знаю как, — ответила Линда. — Может быть, видел тебя кто-нибудь в Доме дружбы? А ты недоволен?

— Есть причина…

— Что такое? — миловидное лицо девушки померкло. — Тебе стало известно про моего отца? Я сама хотела тебе рассказать. Он решил остаться в «Дрюбене» насовсем, но к нам с мамой это не имеет никакого отношения. У нас свои убеждения. Плохо только, что Вилли пока еще с ним.

— Да, это плохо. Хуже, чем ты думаешь. Я сейчас тебе кое-что расскажу. Только ты не очень переживай… Стойкость и выдержка должны быть у тебя — ты же внучка Катрин Райнер.

— Да. И комсомолка.

Линда слушала напряженно. Такой серьезной Андрей ее еще не видел.

— И он… сам? Рольф?

— Да, сомнений почти нет.

— Но Вилли? Он сейчас там, с убийцами бабушки! Его же надо выручать!

— Из-за этого я все и рассказал тебе. Однако не знаю, что сейчас можно сделать. Наши поездки в Западный Берлин временно ограничены. Давай думать вместе, как выручить твоего брата.

— Я бесконечно благодарна тебе, Андрей. Ты такой друг… И я знаю — ты поможешь нам с мамой. Ты все можешь!

Крохотная птичка опустилась на ветку прямо над их головами. Тонким голоском вывела чистую трель: «Жить-жить!»

С поляны, где проходили учения, донеслась суровая команда:

— Штыки к бою! Коли! Прикладом бей!..

ГЛАВА XI

Ему надо доработать, переписать начисто репортаж, чтобы завтра утром пораньше передать его в редакцию. Прежде на это хватило бы часа, но теперь дело не клеится: мешают другие мысли. Что будет с ним и Линдой? Как предотвратить их расставание?

Телефон прозвенел часа на полтора раньше, чем обычно. Стенографистка Валечка, всегда веселая и разговорчивая, сухо сообщила:

— С вами будет говорить товарищ Балоболичев…

— Привет, Валечка! Почему ты сегодня такая официальная?

— Он сейчас подойдет, — добавила Валечка и умолкла.

«Что — уже?.. Сработал механизм системы Кыртикова?»

— Это Бугров на проводе? — раздался в трубке бас Балоболичева.

— Бугров. Доброе утро!

— Есть решение об окончании вашей загранкомандировки. Вам надлежит прибыть в Москву в трехдневный срок.

— Почему такая срочность?

— Козлов уже выехал вам на смену. Готовьтесь сдать дела.

— Хорошо.

«Ну, вот и все! — подумал Андрей, кладя телефонную трубку на рычаг. — И никаких мучительных дилемм».

Но это чувство сменилось другим — острой болью от незаслуженной обиды.

Он вышел в сад, полный утренней свежести. Еще недавно этот клочок земли давал Андрею огромную, не познанную прежде радость. Человек городской, он впервые мог наблюдать и поражаться одному из величайших чудес природы: как из крохотного, казалось, безжизненного семени появляется большой сочный плод, который в тысячу раз больше его самого. Какая сила совершает это колоссальное и чудесное строительство?

Из-за бурных событий последних недель Бугров не мог заниматься грядками, даже не подходил к ним. К счастью, дважды за это время выпадал обильный дождь. Очнувшись теперь от болезненного оцепенения, Андрей заметил, что на грядках разрослись мясистые сорняки и нахально захватили большую часть расчищенной земли.

Это так возмутило Андрея, что приглушило на время душевные терзания. Он кинулся в подвал дома, тут же вернулся с остро заточенной тяпкой и с яростью набросился на сорняки, срубая их противные зелено-бурые головы, выдирая длинные, толстые, жаднососущие корни:

— Вот вам, паразиты! Вот вам, сволочи! Не сажают вас, не сеют, а вы все прете? Чуть прогляди, дай вам волю — заглушите все полезное и необходимое! Вот вам! И еще! И еще!..

Все яростнее рубит Андрей Бугров, сын конармейца Ивана Бугрова, стальной, остро заточенной тяпкой. Кажется ему, что это и не сорняки вовсе, а извечные враги честных людей — его, Бугрова, заклятые враги!

К садовой калитке подъехал на велосипеде почтальон и привычно сунул в щель железного ящика пачку утренних газет. Андрей пошел к ящику взять газеты. Надо быстренько просмотреть их, может быть, сделать небольшую информашку, а после передачи попросить стенографистку часика через полтора соединить его с редакцией еще раз — нужно продиктовать репортаж о синеблузых дружинниках…

И вдруг самого словно тяпкой по голове: ничего не надо делать! Ты уже не корреспондент!

Прощай, Берлин, Вернер, мемориал за Бранденбургскими воротами… И ты, Линда, прощай! Зря ты думаешь, что я все могу…

Но самое необходимое все-таки нужно сделать за эти оставшиеся полтора дня. Прежде всего позвонить Кондрату Паленых — предупредить о своем внезапном отъезде.

Дома советника нет: телефон молчит. Позвонил на работу. Знакомый дежурный сообщил, что Паленых срочно вылетел в Москву.

— Когда?

— Час назад машина отошла на аэродром.

«Наверняка звонил мне! А я, кретин, воевал в саду с сорняками! Зачем его вызвали? Может быть… Нет! Он ни в чем не виноват. Напротив, его должны выслушать и поддержать!»

У дверей раздался звонок. Кто бы так некстати? Накинув пиджак, Бугров пошел отворить. Перед ним стоял Мельхиор Шульце. На вытянутых руках он держал короб, доверху наполненный спелыми отборными абрикосами. По атласной щеке сбегала прозрачная младенческая слеза.

— Гутен мо-орген! — сладко пропел «кляйнгертнер», и слеза, оборвавшись, упала на порог. — Позвольте, господин Бугров, угостить вас абрикосами первого сбора.

— Спасибо! — растерянно сказал Бугров. — Сколько я должен за это?

— Что вы! Что вы! — по-детски обиделся Мельхиор, выпятив малиновые губки. — Это я вам делаю презент. Gratis[108].

— Спасибо, — сказал Андрей, принимая короб. — Постараюсь при случае отблагодарить вас.

— Кушайте на здоровье!

Мельхиор вытер чистой тряпочкой влажный след на щеке, приподнял порыжелую шляпу и с достоинством удалился.

«Как бы я порадовался этому раньше! — с горечью подумал Бугрову. — Что ни говори, а победа. Победа нашей, советской морали. Я выполнил завет маршала Жукова насчет покорения сердца немецкого филистера. Но теперь мне не до абрикосов… А насчет того, что «отблагодарю при случае» — пустые слова, соврал. Не будет у меня такого случая…»

Линда стояла на углу возле своего дома, освещенная золотистым утренним солнцем — стройная, красивая, нарядная. Где только достала такое хорошее платье? А шляпка? Нет, шляпка, пожалуй, слишком уж авантажная.

Андрей плавно остановил машину, девушка повернулась к нему лицом, и он почти вскрикнул:

— Линда! Ты с ума сошла! Зачем ты так накрасилась?

— Для маскировки.

— Но не так же! Знаешь, на кого ты стала похожа? А мы поедем через «зональную границу», на КПП стоят знакомые офицеры… Что они могут про нас подумать?

— А я отвернусь. Закроюсь полями шляпки. Смотри, какие они широкие.

— Нет, нет! Такой я тебя не возьму. Сотри грим. Я дам тебе бинт из дорожной аптечки и вазелин.

Линда рассмеялась звонко, впорхнула в машину, начала вытирать губы и ресницы.

— Я сама этого не люблю. Но ведь нужно. Такие обстоятельства. А там, в «Дрюбене», накрашенных женщин много. Между прочим, Удо-шмаротцер сказал, что отель «Лесная мельница», где служит Вилли, записан на Рольфа…

— Час от часу не легче! Там же может оказаться он сам или кто-нибудь из его шайки!

— Не исключено… Может быть, тебе не стоит ехать, Андрей? Слишком рискованно. Я могу поехать одна на электричке. Попытаюсь сама привезти Вилли.

— Еще чего! Тебя там как цыпленка сцапают! Нет уж, поедем вместе. Семь бед — один ответ.

Поговорку он произнес по-русски.

— А что это значит? — спросила Линда с лукавой и милой улыбкой.

— Поехали! — рассердился Андрей и тронул машину. — Слишком ты красива для этой авантюры.

— И это плохо?

— Плохо! Очень плохо! Тебе надо быть осторожнее, — сказал Андрей.

— Там — да. А здесь? — Она прижалась к нему ласково.

— Ой, не надо, Линда! А то мы врежемся куда-нибудь!

Линда отодвинулась, звонко и счастливо рассмеялась.

— Нам надо обсудить детали, — строго сказал Андрей, выруливая на Сталиналлее. — Слушай меня внимательно. Туда мы едем через КПП на Фридрихштрассе, а вернемся через Бранденбургские ворота. Парковать машину возле самого отеля нельзя. Но она должна быть близко от него…

Андрей самым подробным образом «инструктировал» Линду, до мельчайших деталей объясняя ей, как она должна вести себя в отеле, чтобы не навлечь подозрения. Линда слушала его с улыбкой. Уж очень Андрей ее опекает — словно маленькую девочку.

— Ты не беспокойся, Андрей. Я запросто уговорю Вилли и приведу его к машине. А ты нас спокойно привезешь домой.

— Если бы все так просто!

После минувших событий на КПП стало построже. Но для поездок со служебной целью существенно ничего не изменилось. Взглянув на машину корреспондента, знакомый офицер козырнул издалека. «Победа», повернув направо, въехала на Кохштрассе, потом приблизилась к развалинам бывшего вокзала. Здесь машины и пешие «гренцгенгеры» растекались в нескольких направлениях, двигаясь к местам работы и гешефта. Затеряться стало легче.

Через несколько кварталов подъехали к той улице, где стоял отель «Вальдмюлле». Позади отеля, во дворе разбитого и почти разобранного дома, оказалось подходящее место для машины. Там запаркованная «Победа» не просматривалась — мешала полуразрушенная стена.

На окрестных улицах людей было мало, в основном хаусфрау со своими продуктовыми сумками и тачками-волокушами.

— Ну, Линда, дерзай! — Андрей посмотрел в ее счастливые, влюбленные глаза. — Действуй разумно и спокойно. Я буду рядом. В крайнем случае кричи: «Бруно! На помощь!»

— Бруно? Почему?

— Нельзя же кричать: «Андрей!» Или: «Геноссе Бугров!»

— Но ты не случайно выбрал это имя?

— Не случайно…

Она прижалась к нему благодарно. Хотела, чтобы он поцеловал ее на счастье.

— Ступай, Линда. Держись, дорогая. Мы с тобой еще нацелуемся!

А про себя подумал с тоской: «Вру, негодяй! Подло вру!..»

Она пошла по тротуару, повернула за угол — исчезла.

Андрею вдруг стало страшно: «А если навсегда?.. Если случится с ней что-нибудь ужасное?..»

Он кинулся следом. На бегу овладел собой — свернул в подворотню разбитого дома. Из нее виден вход в отель.

Подворотня отдаленно напоминает ту, где они с Феликсом лежали перед штурмом рейхстага. Так же надежно и прочно уложены дикие камни понизу — не пробьет ни пуля, ни осколок, разве что снаряд прямой наводкой. Но теперь стрельбы нет — из открытого окна неподалеку доносится сладкозвучная музыка Легара.

И все-таки напряженное ожидание напоминает те последние минуты перед атакой… Чет или нечет…

Время тянется мучительно долго. В отеле тихо. Массивные двери, за которыми скрылась Линда, кажутся навсегда захлопнутыми. Воображение начинает рисовать жуткие картины…

Прошло пять невыносимо долгих минут…

«Ну, еще три, — отчаянно решил Андрей, — и я ворвусь туда. В случае чего — отобьюсь подручными средствами…»

Минута, вторая…

Вышла Линда. Губошлепый Вилли плетется рядом неуклюжим медвежонком. Все пока идет как надо.

Из отеля выскользнул вертлявый франт в зеленом бархатном жилете. Догнал Линду, бормочет что-то, хватает ее за руку. Подвела все-таки красота!..

Линда растерялась, не знает, что делать. Теперь ей нельзя идти к машине. Этот прилипчивый гнус, наверное, из окружения Рольфа. Он сообразит, в чем дело, когда увидит «Победу».

Надо действовать! Несколькими скачками Андрей оказался возле них:

— А ну отвяжись! Пошел отсюда!

— Что-о? — гнус отпрянул, но тут же сунул руку в карман. Блеснул кастет.

Раздумывать некогда — Андрей двинул его правой в челюсть. Лязгнули зубы, набриолиненная голова мотнулась.

— Бегом к машине! — скомандовал Бугров. — Быстро!

Они побежали. Линда крепко держала брата за руку. Андрей торопливо открыл дверцы, вскочил за руль и завел мотор. Линда втянула брата на заднее сиденье. Вилли подчинялся, по-настоящему не понимая, что происходит. Он решил, что Бугров случайно подоспел на выручку сестре, к которой «приставали». А теперь они все трое убегают от скандала.

— Это Адольф, старший портье, — растерянно сообщил Вилли. — Теперь меня выгонят со службы.

— Ты больше не вернешься сюда, — сказала Линда.

— Почему? — удивился Вилли.

— Все расскажу дома.

В спешке Бугров направил машину в незнакомый переулок, путь преградили развалины, обнесенные забором. Он круто развернулся, наехав на тротуар, и понесся обратно. При выруливании на большую улицу в шоферское зеркальце заметил, что следом за ним пошел «ягуар» — низкий, с открытым верхом, какого-то кисельного цвета. В нем находились трое. По зеленому жилету Бугров сразу узнал Адольфа. Тот сидел рядом с водителем, одной рукой прижимая платок к разбитым зубам, другой яростно размахивая в сторону «Победы» — грозился. А на заднем сиденье, свешиваясь светловолосой головой через борт, ерзал кто-то рослый и плечистый…

«Рольф! — догадался Бугров. — По всем приметам он!»

От полугоночного «ягуара» не уйти. Где уж тягаться с ним старенькой, потрепанной «Победе»! Но Бугров успел вывести ее на широкое прямое авеню: впереди показались Бранденбургские ворота. Там свои, там спасение. Только бы дотянуть до белой демаркационной линии!

Это можно только чудом… Только чудом можно… Он давит ногой на акселератор со всей силой. Истрепанный мотор надрывно воет. Железная баранка в руках вибрирует и дребезжит.

Ворота быстро приближаются, но «ягуар» сзади настигает. Он заходит слева под радиатор «Победы», чтобы ударить и опрокинуть. Скосив глаза, Андрей видит злое лицо Рольфа. «Фамильных черт» в нем нет — это морда фашиста и убийцы. В руке пистолет.

Слева за кущей молодых деревьев огромная братская могила, гранитные плиты памятника. Там кореши. Там Феликс…

«Ягуар» чуть притормозил перед самым радиатором «Победы». Рольф целит пистолетом прямо ему в левый висок…

— Держись, Линда! — успел крикнуть Андрей.

Он еще сильнее надавил на педаль и, стиснув зубы, сам подал «Победу» вправо — ударил «ягуара» тараном в лиловый бок! Что-то стиснуло грудь… Зазвенели стекла…

«Ягуар» отлетел на несколько метров, тяжело, как черепаха, перевалился на бок и бешено завертел вхолостую всеми четырьмя колесами…

«Победа» с помятым капотом и вдавленным левым крылом остановилась, не доехав до белой линии полтора метра. Она слегка дымила, но мотор не заглох. Глотая кровь, Бугров переключил на первую скорость и медленно, вихляя левым колесом, дотянул машину до советского контрольно-пропускного пункта.

С тревогой повернулся:

— Линда. Ты жива?..

— Жива! — лицо у нее бледное, глаза огромные. — А ты?

— А что Вилли? У него кровь?

— Пустяки. Разбил губу. Заживет.

По ту сторону границы к опрокинутому «ягуару» бегут английские солдаты. Пистолет с длинным глушителем валяется на асфальте. Убийца Рольф лежит ничком, откинув руку, из-под растрепанных светлых волос растекается кровь…

К дымящейся «Победе» подходят два строгих молодых офицера с красными повязками на рукавах. Они знают корреспондента.

— Вы все видели, ребята? — спрашивает Бугров.

— Видели… Разберемся.

ЭПИЛОГ

Прошло двенадцать лет. И снова Бугров отправляется собкором в Берлин — по второму, как говорят, заезду. До этого Андрей Иваныч несколько лет работал собкором в Вене, выезжал спецкором в ФРГ, в Швейцарию, другие страны.

С ограничителем скорости на моторе новенькой голубой «Волги» он добрался от Москвы до Берлина за трое суток.

Когда-то этот долгий путь проделал Бугров совсем по-иному. Добирался до Берлина не три дня, а три с половиной года. И, сидя теперь за рулем, вспоминал о давней фронтовой страде, о погибших и здравствующих товарищах, о том, что было после войны…

Весной сорок пятого, в счастливом опьянении Великой Победы казалось им, молодым воинам, что это и есть тот самый «последний и решительный бой», о котором поется во всемирном пролетарском гимне. И кто мог тогда упрекнуть их в чрезмерной наивности, если огромная историческая Победа была встречена признанием и ликованием всего человечества? Если советского солдата повсеместно благодарили и славили, щедро осыпали цветами и подбрасывали на руках к голубому небу?

Оказалось, нет, не последний был тот бой. Не все еще было доказано, не все признано, не все воспринято как надо. Сражение за единственную общечеловеческую правду продолжается и поныне. В других формах, другими методами, в еще больших — теперь уже воистину всемирных — масштабах.

Так случилось, что Минска со времен войны Бугров по-настоящему не видел. Не считать же белорусской столицей те привокзальные пристройки, которые он разглядывал в окно вагона, когда проезжал из Берлина в Москву двенадцать лет назад! Минск, в который въехал Бугров позавчера, оказался для него абсолютно незнакомым городом. Он чуть не заблудился в нем, разыскивая на машине центральную гостиницу. Хоть бы один прежний старенький домишко, хоть бы одно знакомое дерево, хоть что-нибудь. Все новое, все другое!

…Входили в Минск в середине последнего военного лета, в разгар всем известной теперь операции «Багратион». До того освобождали по пять-шесть городов в сутки, не считая селений и деревень, не успевали менять тактические карты. Пленные тянулись на восток нескончаемыми вереницами. Часть Бугрова пробилась через разрушенный, горевший город и остановилась по приказу на западной окраине Минска — передохнуть, подзаправиться, накопить силенок для нового натиска.

Сколько суток до того не спали? Наверное, трое. Взвод Бугрова оказался в каком-то травянистом тихом дворике около полусгоревшего бревенчатого дома. Опускалась короткая летняя ночь. Солдаты, сбросив скатки и оружие, сразу повалились кто где.

Когда оцепенение от усталости стало ослабевать, взводный почуял сквозь сон сладкий аромат липы, перебивающий едкий запах пожарищ. Безжалостно срубленная слепым снарядом, липа лежала вместе с измученными солдатами на зеленой траве, но не спала, а медленно умирала…

Вспомнился Бугрову тот давний солдатский ночлег, когда вошел он в отведенный проезжему корреспонденту «люкс» в лучшей гостинице белорусской столицы. Мягкая кровать с шелковым одеялом. Ванная комната в цветном кафеле. В холодильнике — минеральная вода и пиво. Тишина, уют, комфорт. Отдыхай, уважаемый товарищ!

Но не спалось. Почти до утра шаркал мягкими туфлями по паркету. Пил нарзан, слушал тихую музыку, пойманную в транзисторный приемник, читал толстый литературный журнал — и все равно никак не мог уснуть: разволновался от прогулки по Минску, вспомнил былое. И еще потому, что внизу, около опустевшей кабины администратора, сидела на чемоданах и вещмешках унылая очередь командированных, среди них — бывшие вояки. С горькой насмешкой над собой несколько раз подумал: разве лейтенант Бугров смог бы так бесстыдно кейфовать один? Сгрохотал бы вниз по лестнице и крикнул бы: «Пошли ко мне, братва! Места на всех хватит!..»

И в Варшаве Бугрова атаковали воспоминания. Этот город освобождали в последнюю военную зиму. Наступление Советской Армии ширилось по всей Европе. Гвардейская мотопехотная дивизия, в которой находился Бугров, вела бои в северных пригородах Варшавы, форсировала Вислу и, пройдя сквозь горящие предместья, устремилась дальше, чтобы освободить польские приморские города. Только издали увидели гвардейцы первую на долгом пути освобожденную европейскую столицу — в клубах черного дыма, безлюдную и безжизненную…

Варшава возродилась, как сказочная птица Феникс, из пепла. Гуляя по улицам и площадям древнего города, Бугров дивился тому, как хорошо удалось полякам восстановить свою национальную старину, восхищался знаменитым Старым Мястом, постоял у отлитого заново памятника Шопену… И там, на берегу Вислы, надумал вдруг разыскать своего старого приятеля Тадеуша Лабского.

Нашел удивительно быстро. Позвонил из автомата в редакцию газеты «Трибуна Люду», объяснил коллегам, в чем дело, и спустя минут пятнадцать усатый, раздобревший Тадеуш, подскочив на «Варшаве» к памятнику, уже обнимал приятеля. А еще минут через сорок сидел Андрей за столом в веселой компании польских журналистов, среди которых оказались трое давних знакомцев: с одним из них Бугров вместе работал в Вене, с другим встречался в Бонне, с третьим — на каких-то женевских переговорах.

На «пиру славян», как назвал этот внезапный ужин усатый радушный хозяин, поляки подняли первую чарку «выборовой» за своего русского друга, а дочь Тадеуша, красивая студентка Ванда, подошла к Бугрову, поцеловала его звонко и сказала торжественно:

— За мою Варшаву!

За Познанью открылась прямая шоссейная дорога к Одеру и на Берлин. Теперь форсировать Одер «на подручных средствах» Бугрову не придется Впереди большой стальной мост, связывающий берега ПНР и ГДР. Польский офицер в фуражке с высоким околышем, взглянув на паспорт с золотым советским гербом, лихо козырнул и пропустил корреспондентскую машину. На другом конце моста так же лихо козырнул Бугрову гэдээровский пограничник. И вся процедура!

И вот впереди опять она — немецкая земля. Некогда таинственная и жутковатая terra incognita, а теперь социалистическое государство, страна-союзница, корреспондентское «владение» Андрея Бугрова.

Ничем не отличается эта немецкая земля от только что покинутой земли польской и земли белорусской. Синеют вдали леса, по берегу реки тянутся заросли ивняка, осоки, камышей и прочих влаголюбивых растений. В поле длинными щетками торчит ржаная стерня. На огородах еще не везде убрана картошка и капуста. В садах желтеют на ветках крупные поздние яблоки.

До Берлина осталось километров пятьдесят. Можно было бы покрепче нажать на акселератор и добраться до центра города за час, но «Волга» проходит мимо Зееловских высот. Мимо кладбища гвардейцев-танкистов…

Как же не вспомнить здесь дорогого друга Кондрата Паленых? Здесь упал комиссар, пробитый пулей, обгорелый, с изуродованным осколками лицом. Но душу его, пламенное сердце большевика ничто не могло изуродовать. Таким он живет и борется до сих пор.

В достопамятном пятьдесят третьем вызвали Кондрата Тимофеевича из Берлина в Москву вовсе не для расследования, а совсем напротив — выслушать его важные и ценные соображения. В Москве состоялись переговоры между советскими руководителями и партийно-правительственной делегацией ГДР. Советское государство сочло возможным облегчить финансовые обязательства немецкой республики рабочих и крестьян — отказаться от получения оставшейся части репарации. Кроме того, Советский Союз передал в полное владение ГДР около семидесяти акционерных предприятий. Среди важнейших заводов Берлина в управление немецких товарищей перешел и EAW — завод электроаппаратуры в Трептове.

Советский Союз и Германская Демократическая Республика решили преобразовать свои миссии в посольства. 1 октября 1953 года Чрезвычайный и Полномочный Посол СССР В. С. Семенов вручил свои верительные грамоты Президенту Германской Демократической Республики Вильгельму Пику. В марте 1954 года последовало заявление СССР о предоставлении полного суверенитета Германской Демократической Республике.

Вскоре ГДР была принята в оборонительный союз социалистического содружества. Советский Союз использовал всю свою мощь и международный престиж для того, чтобы добиться признания ГДР в качестве суверенного равноправного государства. Теперь даже как-то странно вспоминать времена, когда ГДР пытались третировать, бойкотировать, душить политическими и экономическими «санкциями».

«Персональное дело» Андрея Бугрова в том уже далеком 1953 году так и не состоялось. Товарищи в редакции во всем разобрались, чему в немалой степени помогло и честное признание самого провинившегося.

А вот «персональное дело» Кыртикова Викентия Иннокентьевича состоялось. Об этом с уморительными подробностями рассказал Андрею милейший Семен Касьянович Хворостинкин. Лишившийся напрочь чувства собственного достоинства, некогда грозный чинуша каялся публично во всех совершенных и несовершенных грехах. Много было на собрании людей, которые могли бы припомнить Кыртикову незаслуженные обиды и горькие унижения, но невелика доблесть сводить счеты с поверженным. Один только атташе Поздняков яростно пинал своего бывшего благодетеля. Тем самым и спас удачно начатую карьеру.

На том собрании, где разбиралось персональное дело Позднякова-старшего, когда-то известного как Яшка-Хлопотун, один молодой ловкач тоже лупил своего благодетеля наотмашь и без всякой пощады. Не исключено, что это был родной сынок Викентия Иннокентьевича.

А Бугров в те дни поехал на Смоленщину, где жители нескольких окрестных деревень поставили памятник его отцу. Тропки от ближайших селений к могиле Ивана Бугрова не зарастают. О Неистовом Иване сложили хорошую песню.

Родного сына героя смоляне встретили с честью, позволили ему посадить возле оградки кудрявую рябинку. Полыхает она теперь сумрачной осенью, словно жаркий неугасимый костер.

Словно сердце доблестного комэска Бугрова…

Впереди мерцают зеленоватые вечерние огни Берлина. За прошедшие годы огромный город обновился и неузнаваемо похорошел. Если бы волшебной силой поднять солдат, что лежат у памятников в Трептове и Тиргартене, и показать им нынешний Берлин, то они вряд ли угадали бы, что это за город. Огромны и поразительны перемены в Берлине. Бывшему комроты Бугрову пришлось бы им объяснять:

— Мы, кореши, — те, кто уцелел в войне, — оказались в новой полосе истории. Земля завертелась шибче, все совершается на ней гораздо быстрее. Непостижимо изменилась политическая карта мира. Вы помните ее с полдюжиной преобладающих цветов колоний: английских, французских, бельгийских, голландских, португальских… А теперь ничего этого нет. Лопнула лавочка колонизаторов! Десятки новых самостоятельных государств появились на ней. Но самое главное на карте планеты — наше социалистическое Содружество. Теперь, братва, на глобусе не один наш Союз, а целый пояс кумачовых социалистических стран. Целая треть планеты! А это — сами понимаете — третий сокрушительный удар в скулу империализма! Вот так! Такие для вас, кореши, могу сообщить приятные новости!

— И среди стран социалистического Содружества, — добавил бы обязательно комроты, — находится Германская Демократическая Республика.

Сказал бы совершенно спокойно и просто, хотя знал наперед, что после этого некоторые воскресшие товарищи схватятся за поржавевшие автоматы и карабины. Не глумись, мол, ротный, над честными нашими костями!

И Бугров промолвил бы в ответ со всей нежностью своего гранитного убеждения:

— Спокойно, кореши! Все в норме. Вспомните Ленина и Тельмана. Вспомните ваших отцов, выходивших на демонстрацию с лозунгом: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь в один стан!» Вспомните песни немецких рабочих, что пели мы у пионерских костров: «Близится эра светлых годов…» Вот она и приблизилась!

«Волга» вошла в Берлин. Приостановилась ненадолго у светофора на первом городском перекрестке. Еще минут семь, и откроется главный проспект столицы, который носит теперь имя Карла Маркса. Там находится новый корпункт газеты. Но машина словно ненароком сворачивает влево — в зеленый Карлсхорст. Туда, где Андрей Бугров жил и работал в свой первый заезд.

Дома эсэсовского полковника Гайера давно нет. На его месте построили магазин самообслуживания. Но яблоневый сад, который посадил корреспондент, живет. Он разросся, слился с садом покойного Мельхиора Шульце и вовсю плодоносит, на радость ребятам одной из карлсхорстских школ.

«Волга» сворачивает на тихую улицу и останавливается перед трехэтажным зданием. Бугров вылезает из машины, медленно подходит к ограде, опоясывающей музей. «Дом, где кончилась война…»

Теперь известно, что кончилась война вовсе не так просто. Западные политики пошли на тайный сговор с недобитыми гитлеровцами и едва не повернули фронт против своих советских союзников. Разыграв фарс с фальшивой «капитуляцией рейха» в Реймсе, они пытались принизить решающий вклад СССР в разгром фашистской Германии и украсть славу Советской Армии. Но ничего у них не вышло. Слишком очевидным был подвиг советского народа.

Заправилы империализма не успокоились и по сю пору — они делают все от них зависящее, чтобы молодое поколение не знало подлинной истории второй мировой войны, тщатся оклеветать Советский Союз, вызвать к нему недоверие и ненависть.

Стоит Бугров у музея под заметно подросшими соснами, смотрит, как дремлют в тиши на бетонных постаментах верные друзья его боевой молодости — танки, самоходки, полевые орудия разных калибров. От прошедшего недавно дождичка и зеленоватого газового освещения сдай кажутся новенькими, свежепокрашенными. Но эта свежесть обманчива, они — заслуженные ветераны, они свое отвоевали. На смену им пришло оружие более грозное — баллистическое, межконтинентальное.

Андрей Иваныч покидает тихий зеленый Карлсхорст и выруливает на оживленный центральный проспект, носящий имя Карла Маркса. На этой самой первой улице республики живет Фрида Кампе. Она уже не работает на стройке, а заседает в Центральном правлении своего профсоюза. Ее хорошо знают не только в столице, но и во всех пятнадцати округах страны. А в самом центре Берлина, неподалеку от Красной Ратуши, воздвигнут примечательный памятник. Стоит на пьедестале обыкновенная берлинская пролетарочка в простом пропыленном платочке, в рабочем комбинезоне и с большой совковой лопатой на плече — бронзовая «трюммерфрау». Она очень похожа на ту Фриду Кампе, которая когда-то убирала с разбитых улиц Берлина закопченные обломки войны. С нее, говорят, и делал известный скульптор свой бронзовый шедевр. Линда наверняка уже у матери. И Вилли придет со своей женой и двумя дочками. А у них — у Андрея и Линды — двое сыновей. Сейчас они каждую минуту заглядывают в кухонное окошко — не появилась ли во дворе новая отцовская «Волга». Старший — Бруно — начнет в этом году учиться в советской посольской школе на Беренштрассе. Она стоит совсем недалеко от Бранденбургских ворот. В этой необыкновенной школе учатся вместе советские, немецкие, польские, болгарские, чешские и венгерские дети. Все они растут настоящими интернационалистами.

Младший сынишка Ваня, названный в честь деда, пойдет в школу через год. А пока походит на детскую площадку в парке Фридрихсхайн, столь памятном его матери и отцу.

Как они стали мужем и женой, рассказывать долго — целый роман, который когда-нибудь будет обязательно написан.

Вернера Бауэра теперь нет в живых. Он отдал себя целиком новой Германии. Без него строится, крепнет и хорошеет Берлин. Но его большое горячее сердце продолжает биться в делах и планах обновленного города. Его именем названа одна из самых красивых улиц Берлина.

Овдовевшая Эва живет с сыном. Она работает на телевидении, сотрудничает в иллюстрированных журналах, участвует в выставках. Хейко окончил недавно университет Гумбольдта, теперь вместе с другими молодыми конструкторами проектирует большой научный комплекс, который строят совместно пять стран социалистического Содружества.

До чего же красива в вечерние часы Унтер-ден-Линден! Давно восстановлены Опера, университет Гумбольдта, музеи, дворцы и театры, построены новые посольские здания. По бульвару и по тротуарам парадного проспекта движутся людские потоки. В них много студентов из разных стран, которые учатся в Берлинском университете. Липовая аллея сужается впереди и словно огромная зеленая стрела указывает на Бранденбургские ворота. На то место, где поколение Бугрова пережило свой Звездный час…

Триумфальные ворота с глориеттой мягко подсвечены зеленоватыми лучами прожектора. Восстановленные колесница и четверка коней кажутся малахитовыми, сказочными.

Часовые у пограничных ворот тоже словно бы вырублены из зеленого камня. Но их торжественная неподвижность обманчива. Если кто посмеет нарушить покой социалистической родины — убедится в этом. И уже убеждались, было…

Скачет в вечернем небе малахитовая четверка. Развевается над глориеттой Государственный флаг ГДР с символами мирного труда: молотком, циркулем и венком из золотых колосьев. И два красных интернациональных флага трепещут по бокам глориетты — словно от неудержимого полета в будущее.

Берлин — Москва 1945—1983.

Примечания

1

Так называли москвичи трамвай «Б», ходивший по Большому Садовому кольцу.

2

Вместе.

3

Что это такое? Кто может мне ответить?

4

Сильные и слабые.

5

Развивать.

6

Советский Союз.

7

Несмотря ни на что!

8

Домохозяйка.

9

«Примус» — по-немецки первый ученик.

10

Как церковная мышь.

11

Урожденный.

12

Родной язык.

13

Мой заклятый враг!

14

Не стреляйте! Пожалуйста, не стреляйте!

15

Я сдаюсь! Я не могу больше!

16

Пожалуйста, не надо!

17

Товарищ!

18

В достатке и довольстве.

19

Это у вас лучше получится, надеюсь.

20

Охотно!

21

Конец. Хватит.

22

Вылезай, свинья собачья! Живо!

23

Полковник СС Заттлер!

24

Сберкассе.

25

В Бранденбургской тюрьме находился тогда и Эрих Хонеккер, нынешний Генеральный секретарь ЦК СЕПГ.

26

— Рот Фронт, товарищ!

— Рот Фронт! Я приветствую тебя, товарищ! И поздравляю с нашей общей победой!

— Я тоже! Война уже кончилась?

— Еще нет. Но мы двигаемся на Берлин.

— Я еду с вами!

27

— Ты ранен?

— Пустяки. Я должен бороться.

28

— Плечом к плечу!

— Да! Несмотря ни на что!

29

Где старший лейтенант Бугров?

30

Это я! Конечно!

31

Известная немецкая песня на слова Гете.

32

«Каждому свое» — эти слова писали фашисты на воротах концлагерей, где томились и погибали лучшие люди Германии и стран, оккупированных гитлеровцами.

33

О боже!

34

СВАГ — Советская военная администрация в Германии.

35

Доброе утро!

36

S-Bahn — берлинская городская электричка.

37

Нюрнбергский процесс, т. 1; с. 784.

38

Nationalsozialistische Deutsche Arbeiterpartei (NSDAP) — «Национал-социалистская германская рабочая партия». Официальное название гитлеровской фашистской партии.

39

Кпар — туго, в обрез.

40

«Женщина развалин».

41

Посуда.

42

Несмотря ни на что.

43

Doyen — (декан, старшина, старейшина), глава дипл. корпуса, старший по дипл. классу и по времени аккредитования в данной стране дипл. представитель.

44

Малоэтажное здание, состоящее из системы стоек, раскосов, обвязок, с заполнением камнем, кирпичом, глиной и др.

45

Столовая.

46

«Гренцгенгерами» (ходоками через границу) называли в то время тех, кто ходил в Западный Берлин работать или покупать дефицитные товары.

47

«Шибер» — крупный спекулянт.

48

Нежелательное лицо.

49

Моросящий дождь.

50

Каждому свое.

51

KZ — такими буквами обозначались заключенные фашистских концлагерей.

52

Домашняя хозяйка с пресловутыми тремя «K» (Kinder, Kirche, Küche — дети, церковь, кухня).

53

«Считай каждый грош от колыбели до могилы».

54

Подло (убита).

55

Натиск, вторжение на восток.

56

СХК — сельскохозяйственный кооператив.

57

Сладостей.

58

«Die ganze Welt» — весь мир. Слова из фашистской песни: «Сегодня нам принадлежит Германия, завтра — весь мир».

59

Пожалуйста, прошу!

60

Крючковатые вилы.

61

Besserwisser — так немцы называют человека, полагающего, что он всегда и все знает лучше других.

62

Der Gott — бог.

63

«Nach drüben» — по ту сторону. Так иронически называли немцы в ГДР Западный Берлин. Далее «Дрюбен» — условно — Западный Берлин.

64

Работодатель и хлебодатель (такая терминология до сих пор в ходу у буржуазных социологов).

65

Der Schmarotzer — паразит.

66

«Немец». К. Симонов. Собр. соч. в 10-ти томах, т. 1. М., Худ. лит., 1979 г.

67

Парадиз — рай.

68

«Отель на час» — бордель.

69

В те годы пионеры ГДР носили галстуки синего цвета. Теперь носят красные.

70

«Не забудь меня» — название цветка по-немецки.

71

В пивную.

72

Насмешливый «приветик» ручкой.

73

Медлители (кунктатором за медлительность был прозван один из римских полководцев).

74

Летчики — победители!

75

Опасные свиньи.

76

«Сталингра-а-ад… Твой миленок лежит там в братской могиле».

77

Социалистическая единая партия Германии и Союз свободной немецкой молодежи.

78

Elektro-Apparate-Werke.

79

Полутанки.

80

Немецкая поговорка: «Все хорошие вещи бывают по три».

81

Der Kumpel — (здесь) товарищ.

82

Берлинский аромат, колорит.

83

Один пижонистый господин; одна эффектная женщина.

84

Шписбюргер — мещанин, филистер.

85

Крысолов — персонаж немецкой средневековой легенды. Играя на волшебной дудке, он завел детей в реку и утопил.

86

Фактическое.

87

Книга о нацистских преступниках и их злодеяниях, вышла в Лондоне в 1933 году на русском, немецком, французском и английском языках.

88

Напевно — конечно (польск.).

89

Капелуш — шляпа (польск.).

90

«Коричневые».

91

Союзов.

92

«Freie Sender Berlin» — «Радиостанция свободного Берлина».

93

Савонарола — католический проповедник, славившийся своим красноречием и ораторскими приемами.

94

Der Vogelbaum — рябина.

95

Разведенная женщина.

96

Паразит.

97

Харчевня.

98

Спекулянтов, паразитов и непутевых женщин.

99

Горький.

100

Контрольно-пропускной пункт.

101

«Подкова».

102

«Гора из черепов».

103

«Никогда не бывающий полным» — бездонная бочка.

104

Объединение свободных профсоюзов.

105

U-Bahn — метро.

106

Профессионал (здесь: наемный убийца).

107

Полбеды!

108

Бесплатно, даром (лат.).

Content

Бранденбургские ворота

Часть первая ЗА РОКОВОЙ ЧЕРТОЙ

ГЛАВА I

ГЛАВА II

ГЛАВА III

ГЛАВА IV

ГЛАВА V

ГЛАВА VI

ГЛАВА VII

Часть вторая ИНЫЕ БАТАЛИИ

ГЛАВА I

ГЛАВА II

ГЛАВА III

ГЛАВА IV

ГЛАВА V

ГЛАВА VI

ГЛАВА VII

ГЛАВА VIII

Часть третья РАЗДВОЕННЫЙ БЕРЛИН

ГЛАВА I

ГЛАВА II

ГЛАВА III

ГЛАВА IV

ГЛАВА V

ГЛАВА VI

ГЛАВА VII

ГЛАВА VIII

ГЛАВА IX

ГЛАВА X

ГЛАВА XI

ГЛАВА XII

Часть четвертая «ДЕНЬ ИКС»

ГЛАВА I

ГЛАВА II

ГЛАВА III

ГЛАВА IV

ГЛАВА V

ГЛАВА VI

ГЛАВА VII

ГЛАВА VIII

ГЛАВА IX

ГЛАВА X

ГЛАВА XI

ЭПИЛОГ

Примечания