Джон Норман

Моряки Гора

John Norman

MARINERS OF GOR

Copyright © 2011 by John Norman

Переведено специально для группы «Джон Норман»

* * *

Глава 1

Однажды вечером в одной из таверн Брундизиума

— Я ходил на большом корабле, — заявил незнакомец. — Да, на корабле, построенном Терситом.

— Он сгинул в море, — отмахнулся от него мужчина.

— Он свалился с края мира, — вставил другой.

— Слушайте, — продолжил незнакомец. — И я поведаю вам историю.

— За кубок паги, — хмыкнул человек в тунике цветов Торговцев.

— Слышали мы уже такие истории, — засмеялся кто-то из завсегдатаев.

— Ты — лгун, — обругал его тавернер.

— Тысячи кораблей швартуются в гавани Брундизиума, — усмехнулся кто-то. — Это десятки тысяч морских баек.

— Но никто из них не расскажет о корабле Терсита, — покачал головой незнакомец.

— Нет, конечно, — проворчал человек по соседству, — потому что нет никакого корабля Терсита.

— Точно, нет такого корабля, и никогда не было, — поддержал его другой завсегдатай. — Терсит был безумцем. Он сбежал из Порт-Кара.

— А я слышал, его изгнали оттуда, — сообщил третий.

— Такой корабль нельзя построить, — сказал четвёртый.

— Тем не менее, он был построен, — стоял на своём незнакомец.

— И где же его могли построить? — поинтересовался его оппонент.

— В северных лесах, — ответил незнакомец.

— Чушь, — рассмеялся завсегдатай.

— И вышел в открытое море, в Тассу, из Александры, — добавил незнакомец.

— Ты его своими глазами видел? — спросил его торговец.

— Конечно, — кивнул тот, — причём с борта корабля.

— Ну Ты и выдумщик, — бросил тавернер.

— И что же произошло дальше? — полюбопытствовал один из присутствующих.

— Именно об этом и будет моя история, — пожал плечами незнакомец.

Дело было в «Морском Слине», маленькая таверне, знавшей лучшие времена, расположенной в каких-то ярдах от воды, в районе южных пирсов. Уже давно стемнело. Потрескивал тарларионовый жир в масляных лампах, свисавших на тонких цепях с балок низкого потолка зала таверны. Горело лишь несколько из них, только над теми столами, за которыми ещё сидели припозднившиеся посетители. В зале стоял полумрак, поскольку большая часть столов пустовала, а над теми, что ещё были заняты, лампы горели тускло. Тавернер велел прикрутить фитили. Экономил топливо. Не играла музыка. Танцевальная площадка пустовала. Учитывая характер этого заведения, малое количество и бедность клиентов, хозяин «Морского Слина» мог позволить себе нанять музыкантов только в разгар сезона, а сейчас шёл второй месяц осени, в Брундизиуме называемый Ликорг. Жизнь в гавани почти замерла. Разве что небольшие судёнышки мелких купцов, промышлявших прибрежной торговлей, заходили в порт и оживляли унылую картину.

До прибытия незнакомца в таверне царило спокойствие. Только, изредка слышался звон кубков, да время от времени скрип деревянного подноса на низком столе, иногда к ним добавлялся стук фигурки каиссы, переставленной на другую клетку. Если кому-то захотелось бы прислушаться, он смог бы расслышать прилетавший снаружи, из-за неплотно прикрытой двери, плеск воды в сваях причалов. Широкая, могучая Тасса напоминала в темноте о своём незримом присутствии. «Морской Слин» не относился к большим и известным тавернам Брундизиума, одного из крупнейших портов на Тассе, таким как «Брильянтовый Ошейник», «Радости Турии», «Дина», таверны Чанга, Хендоу или тому подобным. Клиентами здесь главным образом были портовые бузотёры, моряки, спустившие большую часть заработанных за рейс монет в более престижных тавернах, бродяги, странники, мелкие торговцы, изгнанники, наёмники самого низкого пошиба, готовые обнажить меч за кусочек серебра или просто ради хорошей драки. Незнакомец сидел, скрестив ноги за одним из маленьких столов. Вокруг него столпились несколько человек. Полутьма зала скрадывала черты лица мужчины, видно было лишь тёмное пятно, окружённое красноватым ореолом. У большинства из тех, кто обступил его, нельзя было разглядеть и того. Их лица терялись в темноте. Некоторые из них ещё держали в руках полупустые чашки с пагой. Подносы уже были собраны, а доски каиссы сложены и убраны, красные и жёлтые фигурки спрятаны внутри в двух мелких отделениях, по одному для каждого цвета. Это не то, чтобы необычная компоновка в тавернах, но чаще доски каиссы — простые, нескладывающиеся, а фигуры хранят отдельно в коробках или мешках. Члена Касты Игроков, кстати, легко можно опознать по их красно-жёлтыми клетчатым одеждам, доске на ремне, переброшенном через плечо, и мешку с фигурками на поясе. За сколько вы сможете сыграть с ним, зависит от Игрока. С одним можно расставить фигуры всего лишь за бит-тарск, с другим не хватит и золотого арского тарна. Говорят, что сам Сентий с Коса как-то играл в Брундизиуме.

— Если у тебя есть интересная история, которую стоило бы послушать и расплатиться выпивкой, — усмехнулся тавернер, — почему бы тебе не пойти и не рассказать её где-нибудь в верхнем городе, скажем, в «Брильянтовом Ошейнике»?

Незнакомец немного помолчал, а потом негромко произнёс:

— Я хочу паги.

— Так я скажу тебе, — проворчал тавернер. — Из других мест тебя выгнали, просто выбросили на улицу, и Ты спускался из города, стучась во все двери подряд, пока не добрался до пирсов.

— А дальше только Тасса, холодная тёмная Тасса, — добавил кто-то из посетителей.

— Паги, — сказал незнакомец.

— Ты попрошайничаешь? — уточнил тавернер.

— Нет, — вскинулся мужчина, и хозяин таверны напрягся, почуяв опасность, и попятился.

Впрочем, опомнился он почти немедленно.

Незнакомец был крупным, крепким мужчиной, с мощными руками, кожа которых была шероховатой, возможно огрубевшей от весла или канатов. Его одежду иначе как тряпками назвать было сложно. Голову он прикрывал поношенной грязной моряцкой кепкой. На мой взгляд он выглядел человеком, который действительно вполне мог быть моряком, не раз бороздившим Тассу. И я нисколько не сомневался, что эти руки, сомкнись они на чьём-нибудь горле, запросто переломили бы шею крепкого мужчины.

— Я заплачу, — пообещал незнакомец.

— А у Вас есть монеты? — поинтересовался у него тавернер.

— Нет, — покачал головой тот.

— Гаси лампы, — бросил владелец таверны своему помощнику, стоявшему за его спиной.

За другими столами к этому моменту уже никого не осталось. Сидевшие за ними посетители либо разошлись, либо собрались вокруг стола незнакомца.

Наконец, в зале осталась непогашенной одна единственная лампа, свет которой падал на незнакомца со спины, позволяя нам видеть только контур его лица. Это была лампа, висевшая над стойкой тавернера, около кухонных дверей, чана паги и полки с кубками.

— Я могу заплатить, — заявил незнакомец.

— И чем же? — осведомился тавернер.

— Я расскажу вам историю, — ответил незнакомец, в глазах которого, казалось, сверкнули дикие, жестокие огоньки.

— Мы закрываемся, — объявил тавернер, а затем, обернувшись к своему помощнику и ткнув пальцем в незнакомца, приказал: — Выкинь его отсюда.

— Куда он пойдет? Что он будет делать? — спросил кто-то из припозднившихся посетителей, в потёртых, выцветших одеждах Писцов.

— В Тассу, — бросил какой-то мужлан, по виду наёмник. — В холодную тёмную Тассу.

— Возможно, — поддержал его торговец.

— Нет, — покачал головой незнакомец. — Нет.

— Пойдём, парень, — сказал помощник тавернера, кладя руку на его плечо. — Там снаружи найдёшь объедки в мусорных баках.

— Не трогай меня, — сказал незнакомец, спокойно, и даже как-то вежливо, поднимаясь на ноги.

Его голос звучал учтиво, почти по-джентльменски. Но помощник тавернера почуял угрозу, клокотавшую в тоне этого голоса, и поспешно отдёрнул свою руку.

— Пора уходить, — сказал тогда помощник тавернера и мягко добавил: — Мы закрываемся.

— Да, я ухожу, — кивнул незнакомец.

— А я бы послушал его историю, — вдруг признался наёмник.

— Тогда я возьму ему пагу, — предложил торговец.

— Нет, — покачал головой незнакомец.

Признаться, я не понимал, насколько крупным был этот мужчина, пока он не встал.

— Мы закрываемся, — внезапно громко и нетерпеливо рявкнул тавернер.

Однако, как выяснилось, обращался он к двум новым посетителям, стоявшим около двери. Фигуры обоих скрывались под плащами, широкие капюшоны которых были надвинуты на лица. Они вошли так тихо, что ни один из нас даже не заметил этого. За исключением, пожалуй, незнакомца.

Думаю, что он-то, как раз, их заметил.

— Итак, — заговорил незнакомец, обращаясь к этим двоим, вновь прибывшим, — вы меня всё-таки нашли.

Ни один из вошедших не произнёс ни слова, за них всё сказали их действия. Они деловито и стремительно начали делать то, ради чего они прибыли. В таких ситуациях слова не нужны, а порой и опасны, поскольку они требуют времени. Мгновение поблажки, тщеславного умничанья может стоить жизни. В их касте есть кодексы, имеющие отношение к таким вопросам.

Насколько я понял, это не было типичной охотой, когда тунику носят открыто, лоб над бровью украшен выставленным на всеобщее обозрение знаком, а беспомощная добыча, столь же уязвимая как вуло, в страхе забивается в угол.

Полы плащей разошлись в стороны, и из-под них показались два арбалета с уложенными на направляющие болтами.

Одновременно с этим незнакомец наклонился, подхватил стол, и поставил его на попа. Две стрелы с треском проломили столешницу и застряли, высунувшись из неё наполовину. Руки незнакомца исчезли внутри рукавов, а затем появились уже с кинжалами. Вновь прибывшие, не мешкая, отбросили самострелы и, практически синхронно, сунули руки под плащи, где у них висели ножны обычных гладиев. Вот только их одежда, до настоящего времени столь удачно скрывавшая их касту, намерения и оружие, теперь стала помехой. Того мгновения, которое ушло у них на то, чтобы извлечь клинки, незнакомцу хватило, чтобы отпихнуть стол, подскочить к ним и выбросить вперёд обе руки. Кинжалы, двумя атакующими остами блеснули в свете последней оставшейся лампы и исчезли в груди злоумышленников. Два тела опрокинулись навзничь, вывалившись за порог таверны, в темноту улицы снаружи, вероятно даже не успев понять, что они уже мертвы.

— Вы это видели? — ошарашено проговорил помощник тавернера. — У них были кинжалы на лбу.

— Точно, — подтвердил кто-то из завсегдатаев.

Это стало очевидно только, когда двое вошедших откинули капюшоны перед самым нападением на незнакомца. Выйдя на охоту, члены чёрной касты, Касты Ассасинов, обычно рисуют на лбу чёрный кинжал.

Никто не расходился. Мы ждали внутри таверны и вот, несколько енов спустя, на пороге снова появился незнакомец.

Он, не напрягаясь, выдернул болты из столешницы и, отбросив их в сторону, установил стол на прежнее место и, как ни в чём не бывало, уселся за него со скрещенными ногами.

— Это были Ассасины, — заметил тавернер, передёрнув плечами.

— Что Ты с ними сделал? — полюбопытствовал один из присутствующих.

— Отдал их в заботливые руки Тассы, — пожал плечами незнакомец. — Пусть она позаботится о них, раз уж я ей не достался.

— Запри дверь, — настороженно бросил тавернер своему помощнику.

— Ты вообще-то кто? — поинтересовался мужчина в одежде Писцов. — Чего это на тебя охотятся парни из чёрной касты? Да ещё и делают это по-тихому, тайно.

Незнакомец, молча, спрятал свои кинжалы в ножны, скрытые рукавами его туники.

— Так о чём твоя история? — спросил его торговец.

— Она о корабле Терсита, — ответил он.

Тавернер повернулся к своему помощнику и потребовал:

— Неси для нашего гостя хлеб, мясо, сулы, турпахи и фрукты.

— И пагу, — напомнил незнакомец.

— Верно, и пагу тоже не забудь! — подтвердил тавернер, расплываясь в улыбке.

Нам пришлось набраться терпения и подождать пока незнакомец не насытится. Он поглощал пищу жадно, как мог бы есть дорвавшийся до мяса оголодавший слин. Когда мужчина очистил свой поднос во второй раз, помощник тавернера поставил перед ним кубок паги.

— А разве так в тавернах подают пагу посетителям? — намекнул незнакомец, теперь казавшийся совсем другим человеком, румяным, полным энергии и сил.

Тавернер понимающе кивнул и махнул рукой своему помощнику, который поспешно скользнул за стойку и исчез в кухне. Вскоре после этого мы услышали звонкий звук колокольчиков.

Девушка, выскочившая в зал, была довольно красива. Впрочем, в этом не было ничего необычного в таверне, пусть и в «Морском Слине», одном из самых дешёвых заведений, самого низкого пошиба, да ещё и расположенном в этом районе порта, около самого берега, в каких-то ярдах от южных пирсов. Музыкантов нанимать было дорого, но девки дёшевы. Боюсь, качественных девок в пага-таверне можно найти гораздо чаще, чем качественную еду или пагу. Ну разумеется, их же выбирали на рынке, памятуя об удовольствии клиентов.

Девушка, как положено, опустилась на колени. Тыльной стороной ладони правой руки она тёрла глаза, пытаясь прогнать остатки сна. Похоже, она пребывала в полной растерянности, и не понимала, зачем её вызвали так поздно. Таверна была почти пустой, если не считать небольшой группы клиентов, собравшихся вокруг стола, за которым восседал незнакомец, одетый в какие-то тряпки и моряцкую кепку. Собственно именно перед ним ей и приказали встать на колени.

Под пристальным взглядом мужчины кейджера развела колени шире и опустила взгляд. И тут её глаз полезли на лоб. Девушка увидела стол.

Понятно, что её терзало любопытство относительно этих двух рваных пробоин, появившихся в деревянной поверхности столешницы. Разумеется, она не произнесла ни слова, не задала ни единого вопроса.

Шею рабыни украшал простой ошейник, плоская полоса металла, лёгкая, плотно прилегающая, с замком сзади. Таким образом, гравировка, если она есть, оказывается спереди, и может быть легко прочитана.

— Она одета, — заметил незнакомец.

— Конечно, — кивнул тавернер. — У нас приличное заведение, можно сказать, высокая таверна.

Двое из присутствующих не удержались и заржали.

То, что девушка была одета, конечно, можно было сказать только с большой натяжкой. На ней был обычный камиск, короткий прямоугольник тонкой жёлтой ткани и вырезом посередине, одетый через голову и подпоясанный двумя витками шнура. Реповая материя липла к телу так, что казалась второй кожей. К тому же, этот камиск был рваным и грязным. Таверне, знаете ли, до приличного заведения было как отсюда до Тахари. Когда рабыня стояла, то камиск доходил ей до середины бедра. Пояс был затянут в тугую, как и положено, с узлом на левом боку, чтобы было удобно для мужчины правши. Двух витков шнура должно было хватить для множества различных способов связывания.

В высоких тавернах девушек зачастую наряжают в шёлк, обвешивают колокольчиками и иногда даже украшают драгоценностями, а в низких они чаще всего служат нагими, иногда закованными в цепи. Шелка девок в тавернах, конечно, совершенно не похожи на тяжёлые плотные и непрозрачные ткани, что носят свободные женщины. Рабыням позволены только короткие, полупрозрачные предметы одежды. Никто не должен принять их за свободных женщин. Очевидно, рабовладельцы решили, что их следует одевать ровно настолько, чтобы это доставляло удовольствие мужчинам. То, что в низких тавернах девушки закованы в цепи, сделано не столько ради безопасности, хотя при всём притом, в соответствии с гореанскими традициями, цепи совершенно надёжны, сколько в эстетических целях. Непреклонность цепей, благодаря контрасту, подчёркивает мягкость и красоту той, кто в них заключена. Для таких девушек, как и для всех остальных им подобных, отмеченных клеймом и ошейником, закованы они в цепи или нет, нет никакого спасения, не больше чем для любого другого домашнего животного.

— Покажи себя, — приказал тавернер.

Медленно, не вставая с колен, девушка развязала узел на левом боку. Сняв с себя шнур, она аккуратно смотала его петлями и положила рядом с левым коленом. Затем, после некоторого колебания, невольница сдёрнула с себя камиск. Надо признать, получилось это у неё довольно изящно.

— Ух, — не скрывая удовольствия, выдохнул незнакомец.

Девушка вздрогнула и принялась складывать камиск. Работала она аккуратно, опустив голову вниз. Закончив с этим нехитрым делом, рабыня положила свёрнутый камиск слева, но немного позади от себя, после чего переложила петли шнура на квадрат ткани. Таким образом, её одежда, пусть и самая что ни на есть скудная, оказалась как бы позади неё. Она не стояла между ней и клиентом её хозяина. Красоту рабыни ничто не скрывало, она была выставлена напоказ. Она была полностью обнажена. К тому же шнур располагался там, где мужчина легко мог его поднять и обернуть несколько раз вокруг её шеи, или связать её скрещенные запястья. Квадрат ткани получился приблизительно в гореанский фут стороной. Иногда, в качестве наказания, девушке могут приказать стоять на таком свёртке. Это не такая простая задача, как может показаться на первый взгляд, особенно, по прошествии некоторого времени. Об оплошности или потере равновесия необходимо сообщить хозяину, и обычно это сопровождается ударом стрекала. Петли шнура, своей округлостью и шириной, намекают на кольцо ошейника, пригодного для тонкой женской шеи. И кроме того они напоминали о множестве витков временных ошейников, завязанных на горле, иногда используемых, чтобы отметить пленниц, особенно раздетых свободных женщин и ясно дать им понять их переходный статус, перед соответствующим клеймением.

В пага-таверне найдётся немного того, у чего нет некого подтекста или скрытого смысла.

Девушка подняла голову.

— Ты плачешь, — констатировал незнакомец.

— Простите меня, Господин, — всхлипнула кейджера.

— Она не так давно в ошейнике, — пояснил тавернер.

— И она варварка, не так ли? — уточнил незнакомец.

— Боюсь, что так, — кивнул тавернер, — но я уверен, что она небезынтересна.

— Пага, Господин? — предложила девушка.

— Как тебя назвали? — поинтересовался незнакомец.

Девушка бросила испуганный взгляд на тавернера, а затем ответила:

— У меня ещё нет имени, Господин. Меня ещё никак не назвали. Простите меня, Господин.

— Да, — заключил незнакомец. — Её акцент однозначно указывает на то, что она варварка.

— Некоторым мужчинам, нравится такой акцент, — пожал плечами хозяин таверны. — Это ясно даёт понять их варварское происхождение, тем самым придавая доминированию над ними интересный и экзотический привкус. Раз уж они — варварки, то и относиться к ним можно запросто. Обращаясь с ними можно особо не задумываться. Их можно рассматривать так, как захочется.

— Да в общем-то с любым рабским мясом в ошейнике можно обращаться запросто, — усмехнулся мужчина, которого я принял за наёмника.

— Это точно, — согласился с ним другой посетитель. — Кто беспокоится о рабском мясе? Все они одинаковы, что гореанки, что варварки. С каждой можно обращаться так, как захочется.

— Как по мне, — заметил торговец, — так гораздо интереснее взять настоящую гореанскую женщину, одну из тех надменных самок слина, высокомерных гордячек, задирающих носы перед нами, раздеть и преподать ей, что такое ошейник.

— Трясущиеся от испуга губы женщины любого вида, будут приятны, если они жалобно прижаты к вашим ногам, — подытожил писец.

— Это точно, — поддержал его кто-то из завсегдатаев.

— Ты хотела бы иметь имя? — осведомился незнакомец.

— Это прерогатива моего владельца, — прошептала девушка. — Всё будет так, как он пожелает. Это ему решать давать мне имя или нет.

Такие девушки как она, являются домашними животными, соответственно у них, самих по себе, не может быть никакого имени, не больше, чем у любого другого домашнего животного, скажем, верра, тарска или кайилы. Такая как она, обычно стоит больше верра или тарска, но гораздо меньше кайилы.

— Многие варварки быстро изучают гореанской, и говорят на нём бегло и красиво, — заметил тавернер.

— Я в курсе, — кивнул незнакомец, что позволяло заключить, что он, судя по всему, уже сталкивался с подобными женщинами.

— У тебя ведь было имя в твоей прежней жизни, — сказал незнакомец.

— Да, Господин, — ответила варварка, и мы увидели, что по её щеке скатилась слезинка.

— Теперь его не стало, — подытожил мужчина.

— Да, Господин, — всхлипнула она.

— Ты хотел бы как-то назвать её? — спросил тавернер.

— А она для чего-то годится? — спросил незнакомец.

Очевидно, такие соображения могли бы как-то повлиять на качество и характер имени.

— Огни уже загорелись в её животе, — сообщил тавернер.

Кто-то из мужчин засмеялся, а девушка вздрогнула и пристыжено опустила голову.

Я и сам подозревал, что огни в её животе, действительно, начали разгораться. Интересно, сознавала ли она в настоящее время, в какую зависимость от них она попадёт позднее? Какими хрупкими и несерьёзными по сравнению с ними покажутся ей прутья клеток, каким невесомым станет железо кандалов.

— Пага, Господин? — предложила девушка.

— Да, — кивнул незнакомец.

Кейджера изящно поднялась, почтительно склонив голову, отступила на пару шагов, затем повернулась и поспешила к стойке тавернера.

Зал была почти полностью погружён в темноту, но мы могли видеть её контур в свете крошечной лампы, висевшей по ту сторону стойки. Девушка тщательно протёрла кубок куском ткани, поставила его около чана, с которого тут же сняла крышку и, зачерпнув половником янтарную жидкость, наполнила кубок. Закрыв чан с пагой крышкой, она подхватила кубок и под перезвон колокольчиков, украшавших её левую лодыжку, вернулась к столу. Опустившись на колени перед незнакомцем, безымянная рабыня широко расставила ноги и склонила голову. Кубок она держала перед собой обеими руками.

— Пага, Господин? — снова предложила она.

Девушку отличала ладная, гибкая, стройная фигура. Тёмные глаза хорошо гармонировали с тёмными волосами. Картину довершали приятной формы груди, соблазнительно широкие бёдра, притягивающее взгляд аккуратное лоно и миниатюрные кисти рук и стопы.

Мягкий свет крошечной лампы, свисавшей на цепочках над столом, блеснул на металле кубка и на узкой полосе стали, обнимавшей её шею.

— Да, — кивнул мужчина.

— Да, Господин, — прошептала рабыня и прижала металл кубка к своему животу, а затем мягко, но отчётливо, придавила к груди.

После этого ритуала она подняла кубок и, с испугом в глазах, поверх его кромки, посмотрела на незнакомца. Затем кейджера поцеловала кубок, быстро лизнула его края маленьким языком, и снова поцеловала, нежно, медленно, многообещающе, и только после этого протянула кубок незнакомцу, опустив голову между руками.

Тот взял кубок, и окинул девушку оценивающим взглядом, под которым она выпрямила спину, постаравшись стоять ровнее.

— Наду, — шёпотом подсказал тавернер, и девушка моментально ещё сильнее выпрямила спину, ещё шире развела колени, ещё плотнее прижала ладони к бёдрам.

Вот только голову она не подняла. Обычно в наду рабыня держит голову поднятой и смотрит прямо перед собой, тем самым демонстрируя красоту своего лица и предоставляя своему господину возможность читать на нём мельчайшие нюансы, оттенки и выражения. Впрочем, ни тавернер, ни незнакомец не сочли нужным заострять внимание на этом маленьком недочёте.

По щекам девушки сбегали слёзы, некоторые из которых падали на пол между её коленями.

— Думаю, — наконец заговорил незнакомец, — я назову её.

— Если хочешь, — пожал плечами тавернер, который, конечно, позже мог сделать с данным ей именем всё, что пожелал, хоть отнять, хоть изменить.

— Пусть на некоторое время, — объявил незнакомец, — она побудет Таленой.

У многих мужчины вырвались возгласы протеста. Девушка ошеломлённо уставилась на него, её рука непроизвольно взметнулась ко рту. Похоже, она была в ужасе.

— Ни за что! Никогда! — вскинулся тавернер. — Это ненавистное имя больше не упоминают. Его больше не услышишь в приличных местах.

«Талена», возможно, стоит отметить, когда-то было весьма распространённым на Горе именем, точно так же, как десятки других подобных имён. Безусловно, это было скорее имя свойственное высшим кастам, не то чтобы неизвестное среди низших каст, но встречающееся гораздо реже. Лично я сталкивался с женщинами, которых так звали даже среди Крестьян, основополагающей касты, «Вола, который подпирает Домашний Камень». А вот в качестве рабской клички оно использовалось крайне редко, по крайней мере, до падения Ара и восхождения на его трон Талены из Ара, ставшей марионеточной Убарой, управляемой командованием оккупационных войск победивших Коса и Тироса, самых мощных морских убаратов Гора, поддержанных многочисленными наёмными отрядами. После этого события, некоторые рабовладельцы вне Ара, а также вне Коса и Тироса, в различных далёких от них городах, как жест презрения к новой Убаре, расцениваемой ими предательницей Домашнего Камня, стали называть этим, теперь презренным именем некоторых из своих рабынь, обычно далёких от совершенства или вызвавших недовольство, в качестве клички наказания. Представляю, с каким усердием они могли бы стараться заслужить для себя имя не столь близкоё к плети. В самом Аре, назвать рабыню «Таленой» было равносильно мятежу, и наказывалось смертью на колу. Много лет до этого Аром управлял великий Марленус, мужчина героических пропорций и не менее значительных смелости и силы, за которым к тому же закрепилась слава тонкого и хитрого политика. Славился Марленус и своим честолюбием, деспотичностью и имперскими амбициями. Весь известный Гор дрожал в страхе при одном упоминании его имени. Так вот, эта самая Талена когда-то была его дочерью. Как-то раз, давно, кажется, во время Празднования Дня Урожая в Аре, смелый тарнсмэн, предположительно, откуда-то с севера, захватил Домашний Камень Ара. Это было настоящей катастрофой, вызвавшей временное падение Убара, вынужденного бежать из города вместе со своими верными людьми. Следствием потери Домашнего Камня и сопутствующих этому волнениях и хаосу, стал союз городов враждебных к Ару, возглавил который Па-Кур, глава касты Ассасинов. Объединённые войска союза пошли войной на волнующийся, разобщённый город. «Орда» Па-Кура, как её теперь называют историки, прибыла под стены и осадила город, готовясь взломать его оборону, ворваться внутрь стен, разорить и сжечь город. Всё казалось потерянно. Но Марленус, подстрекаемый к возвращению человеком, которого теперь многие считают мифическим персонажем, Тэрлом из Бристоля, кстати, никто так и не выяснил, где именно находится такой город, вошёл в город, сплотил народ вокруг себя, в результате вторгшаяся орда была разбита. Па-Кур, скорее всего, погиб во время этих событий, но доподлинно это неизвестно, поскольку тело его никто не видел. Этот самый Тэрл из Бристоля, если такая фигура когда-либо существовала в реальности, предположительно стал компаньоном Талены, дочери Убара, но, похоже, вскоре расстался с нею. В этом вопросе много неясностей. Так или иначе, возможно, при попытке вернуться в Ар, женщина оказалась в руках Раска из Трева. Ар и Трев, надо заметить, заклятые враги. Можно с уверенностью сказать, что надеть ошейник на шею дочери Марленуса, непримиримого врага его города, для Раска из Трева было сродни купу для краснокожих из Прерий. Талена некоторое время провела в его палатках, но потом, по слухам, воображение могущественного Раска было захвачено простой рабыней, белокурой варварской шлюхой в ошейнике по кличке «Эль-ин-ор». Трудно сказать, по этой ли причине, или просто ради развлечения, или чтобы показать своё презрение к ней, но Раск передал Талену, словно закованную в кандалы и взятую на поводок рабыню, Верне, женщине-пантере их северных лесов. Позор Талены привёл гордого, одержимого его именем и честью, Марленуса в бешенство, в особенности после того, как стало известно, что позже, уже в северных лесах, Талена, будучи выставлена на продажу, в надежде быть освобожденной и возвращённой в Ар, попросила её купить. Это было актом рабыни, поскольку она тем самым признала себя собственностью, которая может быть куплена, то есть рабыней. Вроде как куплена она была Самосом из Порт-Кара, Главой Совета Капитанов Порт-Кара, а позже перешла в собственность другого капитана того же города, Боска из Порт-Кара, который освободил её. Ранее, в северных лесах, ему была нанесена рана отравленным клинком. Талена, отпущенная на свободу и сразу вернувшая себе высокомерие, позволенное свободной женщине, ещё и высмеяла и облила презрением своего благодетеля, и потребовала немедленно вернуть её в Ар, рассчитывая на торжественную встречу. Транспорт ей было обеспечен всё тем же мужчиной, Боском из Порт-Кара. Возможно, прикованный болезнью к стулу, он решил, что ему не будет никакой пользы от женщины в ошейнике. В любом случае Талена вернулась в Ар, а Боск, по слухам, позже получил противоядие, полностью его излечившее. Как бы то ни было, вплоть до своего таинственного исчезновения, он оставался высоким капитаном Порт-Кара. Безусловно, с этой истории много неясного, и слухи ходят разные. Лично я слышал больше чем одну версию тех событий. Единственное в чём нет сомнений, так это в дальнейшей судьбе Талены. Она вернулась в Ар, однако там её ждал не совсем тот приём, которого она ожидала, точнее совсем не тот. Марленус, отрёкся от неё, смыв пятно позора, которое она принесла в его дом своими действиями в плену у Раска из Трева и в северных лесах. С этого момента она больше не была его дочерью. Соответственно, по прибытии в Ар, вместо того, чтобы торжественно возвратиться к положению и власти, она была удалена из общественной жизни, изолирована, практически, заточена в Центральной Башне. Таким образом, позор, нанесённый имени и чести Марленуса из Ара был скрыт, если не забыт. Позже, Марленус отправившись в карательный поход в Горы Волтая, был ранен во время охоты, говорят, упал со спины тарна. В результате он потерял память. Он больше не сознавал себя Марленусом, Убаром Ара, и в таком плачевном состоянии, ничего не зная о своей истинной личности, был захвачен тарнсмэнами Трева, а может быть даже был передан им предателями. Позже, всё ещё не понимая, кто он такой, Марленус сбежал из Трева и добрался до Ара, будучи уверен, что он Крестьянин. Какое-то время он жил время в деревне в окрестностях Ара, как простой пахарь, один из многих, пользуясь гостеприимством и работая на полях. Тем временем Талена, в позоре и ярости, сговорилась с группой недовольных правлением бывшего отца и откровенными предателями, решившими воспользоваться отсутствием Марленуса и различными нерешёнными проблемами, возникшими в городе, и прийти к власти в Аре. Заговор сформировался, пропаганда, построенная так, чтобы смутить граждан Ара и парализовать их волю, заработала на всю катушку. Эта пропаганда сеяла неуверенность в себе, заставляла граждан чувствовать вину за успехи и славное прошлое Ара, умаляла грозящие опасности и представляла врагов союзниками и друзьями, действующими в интересах города. Конечным итогом этих махинаций, восхвалявших политику уступок, благодушия и капитуляции, представляя это победой благотворной политической прозорливости и вопросом запоздалого правосудия, стало завоевание и оккупация Ара косианцами, тиросцами и множеством их наёмников. Стены Ара, более могучие даже чем стены расположенной в южном полушарии Турии, были разобраны обманутыми, радующимися горожанами под музыку девок-флейтисток, а преданный, павший Ар начали систематически грабить и эксплуатировать. И это продолжалось в течение многих месяцев. Самодовольная Талена, опираясь на копья оккупантов, по-королевски восседала на отцовском троне и наслаждалась доставшейся ей властью, используя её, чтобы ещё более разорить и унизить свой город, неистово мстя за себя и своё прежнее унижение, изливая свою ненависть на многочисленных врагов, или предполагаемых врагов, или на любого попавшегося под её горячую руку в мгновения плохого настроения. Ар лишился большей части своих богатств, уничтоженных или вывезенных в города завоевателей. Многие из его красавиц отправились к ошейникам иноземных хозяев под предлогом приличия и правосудия, якобы во имя исправления заблуждений и предположительной вины Ара. Известно, что Талена, кичащаяся своей красотой, которая была значительна, пользуясь лицемерными предлогами государственной надобности, устранила многих из своих фактических или предполагаемых конкуренток. Не передать, сколько женщин, чьим преступлением было всего лишь их красота, по её прихоти нашли себя остриженными и обритыми, прикованными цепями в трюмах невольничьих кораблей направляющийся на Тирос или Кос. Сотни других были просто унижены до рабства, только ради того, чтобы государство могло конфисковать их богатство. Талена не только наслаждалась полномочиями, разрешёнными ей оккупантами, осуществляемыми под их надзором, а зачастую и под их руководством, но и наполняла казну Центральной Башни огромным тайным богатством. В этом вопросе она не была одинока. Среди её сторонников, и многочисленных приспешников, сколачивавших состояния на страданиях города, коррупция расцвела пышным цветом. Распределение привилегий и покровительства, концессий и монополий, оказалось прибыльным делом. Взяточничество и казнокрадство стали образом жизни, даже среди чиновников, занимавших самые скромные должности. Наёмники безнаказанно взыскивали «налоги» с Торговцев. Банды подростков, щеголяя одеждами, пошитыми по косианской моде, бродили по городу, грабя и совершая акты бессмысленного разрушения. Дефицит товаров и продуктов в городе стал повседневной реальностью, разумеется, это никак не коснулось тех, кто был в фаворе у государства. На чёрном рынках сколачивались огромные состояния. Были, конечно, те, кто процветал в этих условиях, те, у кого был доступ к трону, или доступ к тем, у кого мог бы быть такой доступ. Паутина интересов и влияния своими невидимыми липкими нитями охватила весь город. Одно из самых крупных состояний сколотила в то время таинственная, остававшаяся в тени фигура, известная под именем «Людмилла», владевшая и управлявшая через своих подчинённых, сетью больших, изысканных рабских борделей. В те времена это были одни их немногих заведений в Аре, которые казались богатыми и, несмотря на повсеместный дефицит всего, хорошо и надёжно снабжавшиеся, не только прекрасными бордельными рабынями, но и отборными продуктами и винами. Позже было установлено, что никакой «Людмиллы» не существовало, скорее это предприятие было просто одним из нескольких основанных и управляемых лично Убарой.

Помимо подрыва морального духа граждан, в планы заговорщиков входил подрыв, и даже уничтожение военной мощи Ара, дабы сделать город слабым и уязвимым. Согласно этим планам, большая часть армии Ара была послана на берега Воска, якобы чтобы противостоять массированному вторжению Коса и Тироса в этот регион. А затем заговорщики передали войскам информацию о том, что силы вторжения ушли в дельту, и приказали организовать преследование. В результате, армия Ара втянулась в обширную область предательских трясин и болот дельты Воска. В тот момент им, конечно, ещё не было известно истинное место вторжения. Сейчас-то все знают, что на самом деле войска Коса и Тироса были доставлены с островов их флотами и высадились на материк здесь, в гавани Брундизиума. Здесь же они соединились с сотнями отрядов наёмников, собравшихся заранее в оговоренной точке рандеву, и они начали свой марш к Ару. Тем временем, следуя полученным приказам, войска Ара, с чистым сердцем, всё дальше углублялись в дельту. Их пришлось бороться вовсе не с тем противником, с которым они ожидали столкнуться. Их врагом стала сама дельта, с её насекомыми и змеями, жарой и влажностью, зыбучими песками и трясинами, тарларионами и ренсоводами, обитателями дельты, почти невидимыми знатоками методов партизанской войны, мастерами луков и засад. Немногие из мужчин Ара смогли добраться до Залива Тамбер, до побережья Тассы или до Порт-Кара. Большинство навсегда остались в дельте. Лишь немногочисленные остатки подразделений, изнурённые, истощённые, заросшие, полуголодные, измученные, измотанный, преследуемые, смогли пробить себе дорогу к Воску, а затем прокрасться по территории контролируемой врагом и возвратиться в Ар. Некоторые из этих ветеранов похода в дельту, теперь озлобленные от понимания того, что их предали, и недовольные тем Аром, в который они вернулись, стали ядром сопротивления, сформировав «Бригаду Дельта», логичным символом которой стала буква «Дэлька», нарисованная или нацарапанная на многих стенах и зданиях. Естественно, ведь эта буква напоминает дельту, особую дельту, дельту Воска. Чтобы не расписывать эту историю целиком, вкратце скажу, что великого Марленуса опознала одна рабыня, увидев его в колонне крестьян, доставивших в город сулы. Известие об этом дошло до ушей членов Бригады Дельта, которые нашли, спрятали и защитили своего Убара. Под их опекой, спустя несколько дней, по крайней мере, так говорят, долгое время подавленная память внезапно вернулась к Марленусу, наполнив его пониманием и гневом. С криком ярости он, словно ларл вскочил на ноги и призвал людей к оружию. Бригада Дельта обрела своего лидера. Восстание было коротким, жестоким и кровавым. Город поднялся как один, люди вооружились кто чем мог. В ход пошли лопаты, топоры и даже камни из мостовой. Волна ненависти, недовольства и ярости прокатилась по улицам и площадям, башням и мостам. Ничто не могло сопротивляться ей. Силы оккупантов оказались не готовы к такому повороту событий, их сопротивление было слабым и наспех организованным. Даже лагерь Полемаркоса оккупационных войск, Мирона из Темоса, кузена Луриуса из Джада, Убара Коса, расположенный вне стен, был атакован и захвачен. А в самом городе началась охота на коллаборационистов, чьи имена были опубликованы на общественных досках информации. Предателей выслеживали, обыскивая комнату в комнатой. В течение первого дня восстания на кольях оказались сотни мужчин и женщин, попавшихся взбешённым, горящим гневом и жаждой мести толпам. Само собой наиболее разыскиваемой из всех изменников была сама Талена, которую так и не смогли найти.

— Это ненавистное имя, — заявил тавернер, — я не хочу его даже произносить.

— Талену неустанно ищут, — заметил мужчина в потёртых синих одеждах касты Писцов.

— Не стоит называть её этим именем, — покачал головой другой завсегдатай.

— Даже рабыням больше не дают это имя, — проворчал третий.

Незнакомец улыбнулся и, осушив свой кубок, поставил его на пробитый стол.

Девушка в ошейнике вздрогнула, снова посмотрела на него и, набравшись смелости, отрицательно и умоляюще покачала головой.

— Марленус из Ара, — напомнил наёмник, — назначил за её голову награду в десять тысяч золотых тарнов.

— Причём двойного веса, — добавил торговец.

— Столько золота не наберётся всём Горе, — засмеялся кто-то.

— Наберётся, — фыркнул другой, — в её собственных закромах. Там немало накоплено богатств, высосанных из поверженного Ара, за время его оккупации.

— Наверняка, её жаждут увидеть там, — добавил третий, — раздетой и в цепях.

— Несомненно, — поддержал его торговец.

— Интересно, какое возмездие там для неё приготовили, — хмыкнул наёмник.

— Она предала свой Домашний Камень, — напомнил Писец.

— Горе шлюхе, — недобро усмехнулся один из посетителей.

— Тысячи охотников за головами сразу бросились на ее поиски, — сказал другой мужчина, — а сотни и по сей день прочёсывают сотни городов и городков, тысячи деревень и поселений, в надежде изловить бывшую Убару, Талену из Ара.

— Никогда она не была Убарой, — проворчал третий. — По крайней мере, настоящей Убарой.

— Фальшивая Убара, — презрительно бросил первый.

— И больше не из Ара, — добавил второй.

То, что о Талене больше нельзя было сказать, что она из Ара, было совершенно верно, ведь она предала его Домашний Камень. У неё не было теперь Домашнего Камня, она стала изгоем, беглянкой, более не имевшей защиты закона.

— Я серьёзно, дружище, — сказал тавернер, — не стоит сейчас шутить о Талене. Если бы у кого-то появилось хотя бы подозрение, что она могла бы быть в Брундизиуме, уже через ан тысяча тарнсмэнов Ара летели бы сюда.

— Брундизиум, — вздохнул торговец, — с тех пор как к нашим пирсам пристали флоты Коса и Тироса потерял свою ценность в глазах Ара.

— Брундизиум нейтрален, — заявил товарищ в синей тунике.

— Вот только мы приветствовали врагов Ара, — напомнил ему торговец.

— Но у нас же не было другого выбора, — заметил один из посетителей.

— Мы все были на улицах и размахивали флагами, — пожал плечами другой.

— Ару понадобится время, чтобы восстановить свои силы, — высказал надежду третий.

— А между тем, — добавил писец, — ларлы Тассы вернулись в свои логова.

— Ага, — хмыкнул наёмник, — с изрядно опалёнными на юге мордами.

— Девка, — позвал незнакомец рабыню.

— Господин? — откликнулась она.

— Я не стану называть тебя Таленой, — сообщил её мужчина.

— Спасибо, Господин, — прошептала девушка, на мгновение, не удержав позу, расслабившись от облегчения, но тут же опомнилась и, выпрямив спину, восстановила красоту наду.

Она по-прежнему держала голову опущенной, возможно, боясь смотреть в глаза мужчин. Как уже было сказано, она ещё не так много времени провела в ошейнике. Безусловно, умная женщина изучает его быстро, а более умная и того быстрее.

— Это была глупая шутка, — признался незнакомец собравшимся вокруг него мужчинам, — но я хотел узнать ваши взгляды, ваше отношение к Талене, которая прежде была из Ара.

— Чтоб её плоть кусок за куском скормили слину, — буркнул кто-то из мужчин.

— Лучше пусть её сварят заживо в тарларионовом жире, — предложил другой.

— Или бросят голой и связанной в кусты пиявки, — сказал третий.

— А вот я видел Талену, — вдруг заявил незнакомец.

На мгновение зале повисла мёртвая тишина.

— Конечно, — первым заговорил наёмник. — Тысячи, и даже сотни тысяч видели её.

— Ну да, в Аре, — добавил один из завсегдатаев.

— Но никто не видел Талену с момента её исчезновения из Ара, — заметил второй.

— А я видел, — повторил незнакомец.

— И где же? — поинтересовался тавернер.

— На корабле Терсита, — ответил мужчина.

— Похоже, у тебя действительно есть история, которую стоит послушать, — усмехнулся тавернер.

— Есть, — кивнул незнакомец.

— Налей больше масла в лампу, — велел тавернер своему помощнику, — и открути фитиль.

— Ещё паги, — потребовал незнакомец, протягивая девушке пустой кубок.

Та взяла сосуд и, поднявшись с колен, всё так же не поднимая головы, поспешила обратно к стойке и стоявшему на ней чану паги.

Через несколько мгновений незнакомец получил свою пагу и обвёл собравшихся взглядом.

— Начинай, — сказал тавернер.

Но глаза незнакомца были направлены на девушку, которая, возможно, из-за повисшей тишины или, ощутив его пристальный взгляд, подняла голову, но, встретив его глаза, мгновенно опустила её снова. Некоторые рабовладельцы не разрешают своим рабыням смотреть себе в глаза, но это скорее редкость. Большинство хотят смаковать красоту глаз своих рабынь, читать в них самые тонкие нюансы, выражения, предчувствия, страх, надежду, желания, ожидания, вопросы, готовность, рвение, просьбу и любовь.

— Какие у неё прекрасные волосы, — заметил незнакомец.

Волосы у рабыни действительно были хороши, длинные, тёмные, блестящие. Да, маленькое животное могло похвастать своим мехом. Судя по тому, что в ошейнике она, предположительно, пробыла не долго, я заключил, что они у девушки были длинными даже в её прежней жизни. Мне показалось интересным, что у девушки, которая, должно быть, когда-то была свободна, могли быть такие волосы. Волосы такой длины скорее характерны и очень приветствуются у рабынь. Они были именно такими как те, которые отращивают специально, чтобы увеличить красоту рабыни, усилить её рабскую привлекательность, заинтересовать мужчин, сделать её ещё соблазнительнее для рабовладельцев. Не исключено, что в каком-нибудь уголке её ума она, даже будучи свободной, жаждала господина, а теперь, быть может, к своему испугу и ужасу, ей пришлось стоять перед ними на коленях, нагой и в ошейнике.

— Отчасти именно поэтому я её и купил, — пояснил тавернер, — в сарае торгов в Рынке Семриса.

Рынок Семриса был небольшим городом недалеко от Брундизиума.

— У тебя соблазнительные бёдра, — похвалил незнакомец.

— Я рада, что господину нравится, — пролепетала она и, почувствовав на себе пристальный взгляд мужчины, быстро исправилась: — Простите меня, Господин. Рабыня рада, что господин ею доволен.

— Не возбуждай рабыню, — шепнул тавернер, а потом бросил уже самой девушке: — А Ты, прижми ладони к бёдрам.

— Да, Господин.

Иногда рабыня, стоя в наду просит близости, прижимая руки к бёдрам тыльной стороной, поворачивая свои нежные, тонкие, чувствительные ладони к господину. Это один из способов умолять хозяина о ласке. Безусловно, таких бессловесных способов, просить об этом, существует множество. Например, можно завязать в волосах рабский узел, или, ещё проще, стоя на коленях или лёжа на животе, облизать и поцеловать ноги господина, время от времени, бросая на него взгляды в немой мольбе. Разумеется, внимание владельца можно привлечь и устно, и тоже весьма по-разному, от негромких шумов, сигнализирующих о разгорающихся потребностях до недвусмысленных фраз, вроде: «Напомнят ли мне о моём ошейнике», «Я хотела бы поцеловать плеть своего господина», «Закуйте меня в ваши цепи», «Не буду ли я связана этой ночью, Господин», «Рабыня просит ласки», и так далее. И, конечно, существуют определенные движения, позы и выражения лица, иногда еле заметные, но обычно достаточные, чтобы привести господина к ней, с верёвкой в руке.

Помнится, тавернер говорил, что огни уже начали гореть в её животе. Те самые огни, которые обычно называют рабскими. Возможно, кому-то это покажется жестоким, разжигать такие огни в животе женщины, ведь это в конечном итоге делает её их беспомощной пленницей, но это не так. Во-первых, может ли женщина быть истинной женщиной, если её живот периодически, непреодолимо, необходимо, беспомощно не пылает в огне, не просит о прикосновении мужчины? Во-вторых, это не делают со свободными женщинами, это только для рабынь, которые, по сути, являются простыми животными, домашними животными. И это очень улучшает их. Кто хотел бы иметь рабыню, в животе которой не горели бы рабские огни? Они являются самыми прочными из всех цепей.

— Даже не знаю, что мы можем сейчас услышать, — сказал кто-то.

— Верно, — хмыкнул другой.

— Любопытство, — невозмутимо добавил третий, — не подобает кейджере.

— Правильно, — кивнул тавернер. — Нечего ей уши развешивать. Пусть возвращается в свою клетку.

— Пожалуйста, нет, Господин! — прошептала девушка, но тут же, испуганно задрожав, взмолилась: — Простите меня, Господин.

И было чего бояться, ведь она заговорила без разрешения.

— Пусть остаётся, — вступился невольницу незнакомец.

В принципе, оплошность была незначительной и, очевидно, нечаянной, к тому же девушка немедленно осознала это, раскаялась и исправилась. Рабовладельцам свойственно подходить к данному вопросу с рассудительностью и здравым смыслом. Такое нарушение дисциплины, столь естественное и тривиальное, не требовало обязательного наказания. В него же не было вовлечено умысла, оно не было проявлением смелости. Наказание рабынь, так же как и наказание других животных, кайил и прочих, используется экономно, и редко без явного повода. Бессмысленная жестокость на Горе резко осуждается и случается редко. Безусловно, плеть никуда не деётся, и рабыня знает, что она будет использована, стоит только ей своими действиями вызвать неудовольствие, хотя бы малейшее неудовольствие. В конце концов, она — рабыня.

Девушка бросила на незнакомца взгляд полный благодарности. Какими же оживлёнными и любознательными эти маленькие бестии в ошейниках становятся, когда речь заходить хотя бы о крохе информации. Они жаждут разузнать всё.

Но, возможно, помимо любопытства, эта нагая девица в ошейнике, хотела остаться рядом с этим посетителем. Разумеется, во второй раз подавая ему пагу, перед тем как склонить голову и протянуть незнакомцу, она снова облизала и поцеловала его кубок, причём со всем возможным пылом и разгорающейся страстью беспомощно возбуждённой кейджеры, просящей признать её достойной алькова. Не исключено, что она могла прочитать в его глазах нечто, потрясшее её до глубины души. Возможно даже, что-то очень простое, что-то вроде: «Я — Господин, а Ты — рабыня».

— Как пожелаешь, — не стал спорить тавернер.

— Конечно, — добавил незнакомец, — она должна быть связана по рукам и ногам.

Тавернер кивнул своему помощнику на шнур, тот самый, который рабыня положила поверх своего, тщательно свёрнутого жёлтого камиска. Через мгновение её маленькие запястья, скрещенные за спиной, были стянуты петлями и привязаны к лодыжкам.

Рабыня немного потянула руки, пробуя шнур и уяснила для себя, что была совершенно беспомощной пленницей этих аккуратных петель, что, в принципе, было ожидаемо.

По жесту незнакомца помощник тавернера сдвинул нагую, связанную, стоявшую на коленях рабыню, немного назад, на пару футов, за границу освещённого пятна, в тень, по-видимому, чтобы её присутствие было менее навязчивым, или чтобы она лучше понимала себя той, кем она была, женщиной и рабыней.

— Рассказывай, — подтолкнул незнакомца тавернер.

— Рассказывай, — поддержали его несколько нетерпеливых голосов.

— Я ходил на большом корабле, — начал незнакомец. — Да-а, на корабле Терсита.

Глава 2

Пролив между Косом и Тиросом

Это было пугающее зрелище.

В первый момент мы подумали, что увиденное нами не было кораблём, построенным смертными. Скорее он казался созданием Царствующих Жрецов, вышедшим из облаков, окружающих Сардар, и пришедшим сюда по воздуху. Однако, когда наша патрульная галера приблизилась к нему, и мы смогли рассмотреть детали, то стало ясно, что это был построенный из дерева, шестимачтовый корабль, с прямыми парусами и одним единственным, но очень массивным рулём.

Первым его обнаружил вперёдсмотрящий на баке, удачно направив подзорную трубу и заметив вдалеке, в тумане неясные очертания чего-то поднимающегося над морем. Это было похоже на гору, или на остров, вроде тех, что Тасса иногда, со столбом дыма, огня и вылетающих камней поднимает на своей груди в южных водах.

— Это — крепость! Город! — ошарашено воскликнул рулевой с левого весла.

— Ты что несёшь? — прикрикнул на него капитан. — Откуда здесь взяться городу? Мы в открытом море. В знакомых водах. Мы все хорошо знаем эти места.

— Возьмите подзорную трубу, капитан, — предложил вперёдсмотрящий.

— Это — мираж, — отмахнулся капитан, — обман зрения, навеянный туманом, морем и ветром.

— Трубу, капитан, — настойчиво предложил наблюдатель.

Мы находились в двух днях пути от гавани Тельнуса, южных ворот Коса, ведущих от его террас к морю, к нашей матери, к могучей Тассе. Это был обычный, рутинный выход в море для патрулирования в проливе. Ничто не предвещало сюрпризов, не было никаких официальных предупреждений или тревожных слухов. На следующий день ожидалось рандеву с длинными кораблями Тироса, после чего мы должны были взять курс на Тельнус.

Ни одно судно, ни один корабль, не имел права пенить эти воды без соответствующих бумаг, завизированных печатью Тироса или Коса.

Таким образом, ресурсы Дальних островов и интересы Коса и Тироса в том регионе были защищены от незаконной торговли.

— Это не мираж, — заключил капитан, не отрывая глаза от окуляра.

— Что тогда? — спросил его второй офицер, вглядываясь в туман.

Сезон подошёл к концу, приближалось время, когда корабли прятались в надёжных гаванях, а то и вытаскивались на берег на зимовку. В это время года дружащие с головой моряки предпочитали избегать ярости, сверкающей Тассы, оставляя мать моряков, её буйным капризам, и держаться подальше от её высоких, стремительных, разрушительных волн, способных подняться выше мачт круглых судов, от её ужасных штормов и жестоких льдов.

Мы все, и те, кто сидел на вёслах, и те, кто правил парусами, свободные мужчины, весь экипаж нашего длинного корабля, подобно ножу режущего воду, с нетерпением ждали нашего зимнего отпуска, паги и девок таверн, «Серебряной Цепи», «Бисерного Хлыста», «Сада Удовольствия», «Чатки и Курлы», «Выбора Убара» и других.

— Оно движется, — сообщил капитан. — Это не остров и не гора. Оно на плаву, оно движется. Медленно, но двигается.

— Мы можем догнать это? — поинтересовался второй офицер.

— Конечно, — кивнул капитан.

— А будет ли мудро так поступить? — уточнил второй офицер.

— Понятия не имею, — пожал плечами капитан.

— Ветер холодный, — поёжился второй офицер, кутаясь в плащ.

Мы все, сидевшие на скамьях по двое на каждом весле, носили перчатки. От холодного дерева коченели руки.

— Уложить мачту, — скомандовал капитаном.

Рею быстро опустили на палубу, штормовой парус с неё сняли и свернули. Следом уложили и закрепили мачту. На таких кораблях, как вам, должно быть, известно, имеются разные паруса, которые используются в зависимости от погоды. Мачту обычно снимают и укладывают, когда судно готовится к бою. Наша галера несла косые паруса, как и большинство кораблей на юге. Это позволяет, кораблю плыть круче к ветру. На севере, в Торвальдслэнде, более распространены корабли с прямыми парусами и единственным рулевым веслом.

Капитан указал рукой на объект, неясно маячивший вдали, в тумане. Рулевые налегли на вёсла, поворачивая галеру носом на объект. По следующему жесту капитана, келейст снова ударил в барабан, на этот раз в ускоренном ритме.

Как только мачта была закреплена на своём месте, наши товарищи, из расчётов спрингалов запалили фитили, от которых затем можно было поджечь пропитанные маслом обмотки на наконечниках дротиков.

На длинном корабле, в отличие от некоторых круглых судов, гребцы работают вёслами сидя на скамьях, так что у них нет возможности видеть то, что происходит по ту сторону борта. Зато этот борт обеспечивают некоторую защиту от стрел, пущенных, конечно, с таких же военных кораблей, которые, в отличие от большинства грузовых судов, имеют низкие борта. Даже у галер с несколькими рядами вёсел борт обычно сравним с нашим. В любом случае, во время своей вахты, сидя на скамье, я мог видеть очень немногое из того что происходило вокруг.

Хочу, чтобы Вы понимали, что хотя я и сидел за веслом, но гребцом я не был, по крайней мере, не по собственному выбору, призванию или профессии. У каждого бывают времена, когда приходится зарабатывать, чем придётся. Прежде я был копьём Коса, причём не из последних. Я был капралом, командовал десятком. Вместе с сотнями других, после катастрофы в Аре, рассеянных, отбившихся от основных сил и командования, ушёл к Торкадино, а оттуда к морю. По пути мы сначала лишились всего, что накопили за время оккупации, и потом и вовсе вынуждены были обратиться к грабежу и разбою. В конечном итоге, мы вышли к небольшим прибрежным заставам и торговым постам Табора и Телетуса, к югу от Брундизиума. Там, отдав последнее серебро, и даже продав часть амуниции и оружия, подавленные, голодные и опустошённые, немногим больше чем беженцы, некоторые с Тироса, но большинство с Коса, мы наняли несколько рыбацких судёнышек. Поначалу я вернулся в Джад, мой родной город, город великого Луриуса, нашего Убара. Именно там меня когда-то завербовали в армию и обучили военному ремеслу. Но мечей там хватало и без меня. К тому же меня встретили с презрением из-за того, что я вернулся без оружия, обменяв его, вместе со шлемом, прочим снаряжением и последними тарсками на место в лодке, в которой, спасая свою жизнь, бежал с континента. Великий Луриус, недовольный недавними событиями на континенте и прекращением потока золота, который тёк из разграбляемого Ара, крайне недружелюбно встретил тех, кого он когда-то провожал на корабли с бравурной музыкой и развёрнутыми знамёнами. Такие как я, нищие, безоружные, побеждённые, презираемые и опозоренные оказались никому не нужны. Мы стали помехой, наглядным символом позора государства. В поисках работы я посетил Сельнар и Темос, но и там мне не повезло. Поражение на юге и позор нашего отступления легли на нас несмываемым пятном. В общем, я стал подёнщиком, перемещался с места на место, брался за любую работу, и никому не говорил о том, что когда-то был капралом среди копий Коса. Жил как мог, зарабатывал, чем придётся, то в одном городе, то в другом, тарск здесь, тарск там, но как-то раз, сидя в таверне, узнал, от одного мелкого торговца, прибывшего на север по своим торговым делам, что в Тельнусе активно набирают гребцов. Патрульный флот расширялся. Требовалось защитить воды между Тиросом и Косом от контрабандистов, этих нежеланных гостей, представлявших угрозу благосостоянию и прибыли нашей торговли. В результате, я, прежде бывший копьём Коса, и даже первым копьём, десятником, служившим в оккупированном Аре, и даже охранявшим Центральную Башню, человеком, кошель которого когда-то был набит золотом, ходившим по улицам с гордо поднятой головой, к кому боялись подойти, с кем не смели заговорить, отправился в Тельнус. В конце концов, голодный и уставший я прибыл в город, рассчитывая на скромное место на одной из скамей патрульной галеры. Однако по прибытии выяснилось, что даже здесь было немало претендентов. Дела на Косе шли хорошо, но только для некоторых, и далеко не для большинства. Где-то монеты лились рекой, а где-то была настоящая засуха.

— Ты нам не нужен, — с ходу отрезал наниматель.

— И кто же будет лучше меня? — осведомился я.

— Вот они, например, — указал наниматель на двух парней.

— Я так не думаю, — заявил я.

— Состязание? — предложил он.

— Разумеется, — согласился я.

Я схватился с каждым из них по очереди и оба раза был бит, падая на землю с разбитым в кровь лицом и корчась от боли. Я проиграл.

Однако я услышал, что кое-кто из мужчин, стоявших вокруг, хлопают себя по левым плечам и осмотрелся. Противников своих, добивавшихся того же места, что и я, и показавшихся мне славными парнями, энергичными и мускулистыми, я не увидел. Должно быть, они подошли к столу вербовщика, чтобы подписать договор, или поставить под ним отпечатки пальцев.

— А Ты не так плох, как кажешься, — послышался чей-то голос.

Обернувшись, я увидел мужчину с шевронами службы капитана порта и, не без труда поднялся на ноги.

— Силён, — прокомментировал чиновник. — Ты когда последний раз ел?

— Два дня назад, — буркнул я.

— Предоставьте ему место, — велел он.

Мы налегали на вёсла с темпом десять гребков в ен. Сильные мужчины могут выдержать такой темп в течение ана, но где-то спустя двадцать енов, келейст по команде капитана отложил свои колотушки. Галера по инерции, бесшумно продвинулась ещё немного вперёд, а затем остановилась, слегка покачиваясь в тумане. Было слышно, как плещется вода за бортом.

Мы пока не получили команды, втянуть вёсла внутрь корабля.

Ритм гребли, конечно, не обязательно задавать барабаном келейста, это мог сделать кто-нибудь, встав по центру корабля и командуя негромким голосом.

Но было тихо.

И тут в тумане появилась прореха, словно кто-то внезапно на мгновение отдёрнул в сторону занавес.

— Ай-и-и! — воскликнул кто-то.

Мы все как по команде встали со скамей и увидели его. Но уже в следующий момент пелена тумана снова скрыла его очертания. На мой взгляд, до него было не больше семидесяти пяти ярдов.

На его фоне наша галера казалось щепкой, проплывающей мимо острова. Это была какая-то устрашающая плавучая громадина.

— Что это? — спросил один из гребцов.

— Корабль, — ответили ему. — Корабль.

— Все на вёсла! — скомандовал капитан, и мы вернулись на свои места.

— Задний ход? — спросил у него второй офицер, заметно дрожа.

— Нет, — отрезал капитан. — Гребок вперёд!

— Надо уходить, — попытался настоять второй офицер.

— Гребок вперёд, — повторил команду капитан.

По сей день не знаю, был он любопытен, храбр или безумен, но думаю, что офицером он был хорошим.

Судно стронулось с места, но совсем немного. Сзади и сбоку от меня послышалось недовольное бормотание. Не думаю, что все вёсла коснулись воды. Боюсь, будь мы на вёслах круглого судна, на наши спины упала бы плеть.

— Если Вы должны, — не отставал второй офицер, — подойдите ближе, осмотрите, а затем бежим отсюда. Но это всё равно бессмысленно, никто не поверит вашему рапорту.

— Гребок вперёд, — снова скомандовал капитан.

Ходят слухи, что в глубинах за Дальними островами обитают гигантские морские драконы, ужасные монстры, водяные чудовища, охраняющие границы мира. Говорят, дескать, их поместили туда Царствующие Жрецы, как мы могли бы отправить сторожевого слина охранять периметр лагеря. Но то, что мы увидели в тумане, не было каким-нибудь появляющимся из воды монстром с зубами и чешуёй, чем-то живым, по крайней мере, в том смысле, который мы обычно вкладывали в понятие жизни, чем-то любопытным, ревнивым и хищным.

— Ваша команда будет выполнена, — сообщил второй офицер.

— Гребок вперёд, — негромким голосом приказал капитаном, пристально всматриваясь в туман.

— Но я прошу вас воздержаться от своего решения, капитан, — настаивал второй офицер.

Но капитан не обратил на него внимания, вслушиваясь в тишину.

Наша патрульная галера была небольшим, лёгким кораблём, хотя и оснащённым тараном и режущими лезвиями, но построенным скорее для скорости и разведки чем для морского боя. Всего-то около пятидесяти гореанских футов, от носа до кормы и десять футов от борта до борта. Маловероятно, что такие судёнышки вступят в бой с галерой среднего или тяжёлого класса. Их если и использовали в морских сражениях, то только для поддержки их более крупных сестёр, возможно, крутиться поблизости, словно маленький слин, отвлекая на себя внимание, или выжидая благоприятного момента, чтобы ударить отвлёкшегося противника. У нас было всего по пять вёсел с каждого борта, соответственно смена гребцов состояла из двадцати человек, по двое на каждое весло. Нашей обычной заботой или добычей были маленькие лодки с командой из четырёх — пяти человек, крохотные посудины мелких торговцев или, если хотите, контрабандистов, надеющиеся подзаработать на блокаде Дальних островов. При обнаружении больших галер проходимцев из прибрежных городов с континента, не признававших данных соглашений, или, что ещё более опасно, пиратов или торговцев из Порт-Кара, нашего непримиримого врага, мы спешили в Тельнус, чтобы сообщить о нарушении, и, в теории, предоставить крупным силам возможность перехватить их на обратном пути. Безусловно, удачные перехваты были редкостью, и многие подозревали, что это имело отношение скорее к соглашениям и подкупу, чем удаче разведчиков. Многие из высоких капитанов Тироса и Коса, были людьми небедными.

— Там, — внезапно, шепнул вперёдсмотрящий, указывая вперёд.

— Ух! — выдохнул капитан.

Туман вновь раздался в стороны и открыл нам чудовищную конструкцию, до которой теперь оставалось не больше пятидесяти ярдов.

Это однозначно был корабль. Причём деревянный. Мощные доски были нашиты вгладь, а не внакрой, как это распространено, например, на севере. Обшивка внахлёст пропускает больше воды, зато её гибкость и способность перемещаться, скручиваться и сгибаться, делает нё более устойчивой к тяжёлым условиям плавания. У этого корабля было целых шесть мачт, которые, как я сразу предположил, были, как и у круглого судна, не съёмными. У грузовых судов часто бывает больше одной мачты, скажем, две или три, но я никогда не слышал, чтобы их было шесть. Круглые суда, при их размерах и дедвейте, хотя и имеют вёсла, к которым обычно прикованы галерные рабы, больше полагается на свои паруса, чем на силу мускулов, в отличие от длинных кораблей. Что интересно, хотя обшивка этого корабля была выполнена вгладь, его мачты несли прямые паруса, закреплённые на расположенных ярусами реях. Прямой парус универсален, одно единственное полотно может быть приспособлено к любому ветру. У огромной конструкции, возвышавшейся перед нами, был тупой, вертикальный нос, не снабжённый ни тараном, ни режущими лезвиями. Впрочем, было понятно, что таран здесь был бы бесполезен, поскольку этот корабль был медлительным и неповоротливым, и маленькая на его фоне галера могла бы легко обогнать его, совсем как быстроногая кайила без труда оставила бы позади караван запряжённых босками фургонов. Он явно был построен не для войны, а для простора и мощи, для высоты и объёма, и, возможно, для неуязвимости. Мы не знали, какой груз он мог нести в своём чреве. Пожалуй, в его трюмах могли бы поместиться запасы небольшого города. Безусловно, сам корабль был огромен. Такой запросто мог снести причалы в любом порту.

Пелена туман снова накрыла нас. Но мы знали, что огромный корабль был прямо по курсу.

Капитан поднял руку, но затем медленно опустил её, так и не отдав никакой команды. Зыбь плавно покачивала нашу галеру.

— Задний ход, — предложил второй офицер. — Даём задний ход!

— Нет, — покачал головой капитан.

Я чувствовал, что он был встревожен. Впрочем, так же как и мы все.

Над морем повисла мёртвая тишина. Время шло, и теперь мы уже не были уверены относительно местоположения огромной конструкции, или того двигалась она или стояла на месте.

Капитан так и не отдал никакой команды, ни на передний ход, ни на задний.

Потом мы услышали крик чайки Воска. Это крупные птицы с большим размахом крыльев, которых иногда можно встретить за триста, а то и за четыреста пасангов от дельты. Чайки меньшего размера гнездятся на утёсах Тироса и Коса.

Однако саму птицу мы не увидели.

И снова повисла тишина, нарушаемая лишь чуть слышным плеском воды за бортом.

А потом раздался крик другой птицы. И это не был крик чайки Воска. Это был дикий, пронзительный, звонкий крик, который невозможно было с чем-либо перепутать.

— Это — тарн! — воскликнул кто-то из моряков.

— Этого не может быть, — ошарашено прошептал капитан.

Даже в тумане мы не могли бы настолько отклониться от нашего курса, или настолько заблудиться. Тарн, этот гигантский, украшенный гребнем, страшный, пугающий, ширококрылый небесный монстр, как вы понимаете, птица сухопутная. Своими когтистыми лапами он может запросто обхватить кайилу, поднять её высоко в небо, а потом сбросить на землю, чтобы потом полакомиться получившейся отбивной. Правда, его наиболее распространенная добыча — тонконогий, однорогий табук. Одним рывок своего могучего клюва он может оторвать руку человеку. Вам всем известно, что тарны никогда не улетают из видимости земли. Тарн не мог кричать здесь.

Но в следующий момент мы снова услышали тот же пронзительный крик, словно птица, встречая рассвет, хотела объявить о себе солнцу, Тор-ту-Гору, сообщить миру о своей собственности и неприкосновенности своего гнезда, предупредить любого, даже ларла, держаться подальше от занятой им местности.

Тарна не зря называют Убаром небес. Сколь удивительным порой кажется то, что люди, столь крошечные на его фоне, смогли приручить, оседлать и использовать такого монстра! Таких людей называют тарнсмэнами.

— Задний ход! Задний ход! — дико закричал второй офицер, стоявший с левого борта и, опираясь на планширь, выглядывавший вперёд.

— Задний ход! — не менее диким криком продублировал его команду капитан.

Мы навалились на весла, но было уже поздно. У нас уже не было времени. Никакого времени. Мы не успели даже поднять вёсла над водой. Из тумана вдруг, буквально над нами, вырос форштевень исполинского корабля.

Раздался оглушительный треск ломающегося дерева, но ещё более оглушительными были крики мужчин. Нос и корма галеры начали подниматься над водой. Палуба в центре судна, прогнулась вниз, вдавленная огромной массой, и на неё хлынула морская вода. А нос, на котором находился я сам, отчаянно вцепившись в планширь, окунуло в воду. Несомненно, с другой стороны, хотя видеть этого я не мог, поскольку корма была закрыта проходящим мимо высоким бортом, происходило то же самое. В футе от моих ног пенилась, закручивалась воронками холодная вода. Я стоял на баке, и до меня внезапно начало доходить, что цепляюсь я за то, что теперь было только частью корабля. Моё сознание ещё продолжало отчаянно бороться против очевидности этого факта, не желая принять или понять то, что наша галера была разорвана надвое. А тем временем чудовищный нос гиганта спокойно, словно необоримая стихия, продолжал двигаться вперёд, поднимая волну, разбрасывавшую обломки длинного корабля всё дальше. А потом с той стороны проплывавшего мимо меня корпуса послышался, на миг заглушивший крики и треск, мощный хлопок спрингала, отправившего в полёт свои, несомненно, зажжённые, дротики. Оказывается, мы вели бой. Впрочем, это был единственный выстрел, больше я их не слышал. Палуба уже скрылась под водой. Цепляясь за остаток фальшборта, стоя по пояс в воде, я смотрел вверх на корпус монстра, возвышающийся надо мной футов на пятьдесят, если не больше, словно стена движущейся инсулы. Этот борт был раз в пять выше борта самого большого круглого судна. В этом мире никто и никогда не слышал ни о чём подобном.

Я был уверен, что это не могло быть творением человеческих рук, скорее это создали боги Гора, сами Царствующие Жрецы.

Какой глупостью, было нацелить подожжённые дротики на такой корабль. Разве это не вызвало бы недовольство Царствующих Жрецов, богов и хозяев Гора?

Я отчаянно моргал глазами, пытаясь выдавить из них воду, и тряс головой, чтобы отбросить назад намокшие волосы, закрывавшие мне обзор. Мои пальцы, цеплявшиеся за обломок, начали коченеть от холода. Вокруг себя я не увидел ни одного человека. Сколько я не кричал, мне так никто и не ответил.

«Стоп, — подумал я тогда, — нет, Царствующие Жрецы вряд ли будут строить такие свойственные смертным конструкции, а если и будут, то не из дерева».

Мне случалось слышать истории о том, что они тоже используют корабли, но странные корабли, круглые и плоские, как диски. И сделаны они из металла. И перемещаются они по небу, как облака, так же быстро, как мысль, причём в полной тишине. Кое-кто утверждал, что видел их над Сардарскими горами. Впрочем, не исключено, что все эти истории просто выдумки, поскольку их отрицают Посвященные, белая каста, самая высокая и самая достойная среди всех каст, посредники между Царствующими Жрецами и смертными. Насколько мудры они и сильны, насколько священны и святы, благодаря тому, что слышат Царствующих Жрецов, имеют в своём распоряжении молитвы, заклинания, ритуалы и жертвы, посредством которых могут поколебать Царствующих Жрецов, склонить их на свою сторону, получить от них пользу. Неудивительно, что с ними консультировались и Убары, принося им корзины золота, и простые Крестьяне, жертвуя горстку сулов. Их чествуют города и деревни. К ним обращаются Торговцы, перед тем как пуститься в рискованное предприятие, и игроки проявляющие интерес к летним тарларионавым бегам. Даже Ассасины искали у них своё благословение. Одни из самых прекрасных зданий на Горе были их храмами. Они хорошо устроились. Они были редкими плутами и взяточникам.

Вдруг мне показалось, что я услышал плеск вёсел галеры, лёгкой галеры, примерно такой же, как наше патрульное судно. Это должна была быть галера с Тироса, прибывшая на точку нашего рандеву раньше!

— Хо! — крикнул я.

— Хо! — донеслось в ответ из тумана.

Моему восторгу не было предела. Голос долетел с расстояния всего в несколько ярдов.

— Здесь, здесь! — закричал я. — Я здесь! Скорее!

Я выплюнул воду и потряс головой. Солёная вода резала мои глаза. Вода снова и снова перекатывалась через тот обломок, за который я цеплялся, то и дела накрывая меня с головой. Мои руки начали соскальзывать с дерева. Зубами я стянул тяжёлые, промокшие перчатки. Пальцы замёрзли и побелели. Продолжая держаться одной рукой, я запихнул пальцы другой себе в рот, потом поменял их местами, пытаясь хоть немного их отогреть. Приближалась зима и вода была обжигающе холодной. Затрудняюсь сказать, сколько времени я или любой другой смог бы продержаться, в такой воде. Я буквально вбил пальцы в резьбу, украшавшую внешнюю сторону обломка на скользкой наклонной поверхности которого я растянулся, наполовину в воде, наполовину над дереве.

— Сюда, сюда! — снова прокричал я. — Я здесь!

Затем я услышал скрип втягивающихся внутрь корпуса вёсел.

Звук был совсем рядом!

— Где Ты! — донеслось до меня из тумана. — Подай голос!

— Здесь! Сюда! — крикнул я в ответ.

Тот мужчина, что позвал меня, говорил с явным тиросским или косианским акцентом. Эти акценты очень похожи, а в большинстве случаев и неразличимы.

А потом из тумана прямо надо мной выплыл большой чёрный глаз, нарисованный на жёлтом фоне, чуть позади наклонного изогнутого форштевня небольшой галеры. Благодаря таким глазам, корабль может хранить себя и видеть свой путь. Те кто связал свою судьбу с морем, хорошо знают, что корабль — живое существо, а как такое существо будет видеть без глаз? Как он сможет беречь себя и находить свой путь? Корабль это вам не предмет, это человек, коллега, друг, компаньон, тот с кем моряк делит вызовы и приключения, тот, кому моряк доверяет себя. Он стоит между вами и глубокими, холодными водами Тассы. Он не будет вам лгать. Он не предаст вас. Он не обманет и не подведёт вас. Он никогда не оставит вас ради кого-то другого. Он говорит с вами на языке скрипа своих досок, хлопков парусов и стонов такелажа.

Вслед за глазом в тумане прорисовался низкий борт, окрашенный в синий цвет.

— Хо! — крикнул я обрадовано, но не без удивления.

Синий был национальным цветом Коса. Только мне показалось странным, что ещё один косианский длинный корабль оказался в этих водах. Успокаивало то, что галера не была выкрашена в зелёный цвет. Пираты часто используют зелёную краску чтобы сделать свои суда менее заметными на волнистой поверхности могучей Тассы. Многие из кораблей Порт-Кара, этого логова разбойников и головорезов, бича Тассы выкрашены именно в этот цвет. Зелёную галеру, идущую на вёслах и с уложенной мачтой почти невидно на фоне волн.

— Вижу тебя! — сообщили мне с борта корабля.

Да, акцент говорившего не мог меня не обрадовать!

Галера резко сбросила ход и замерла на месте, по-видимому, затормозив вёслами левого борта. Весла правого борта были втянуты внутрь корпуса. Даже случайный удар одного из этих рычагов запросто может убить мужчину.

Корпус галеры покачивался в каких-то двух — трёх ярдах. Затем над фальшбортом появился багор и протянулся ко мне. Обычно на галере имеется три таких багра, для того, чтобы оттолкнуть судно от причала на расстояние, позволяющее использовать вёсла. Обычно работающие баграми моряки располагаются по одному на носу, на миделе и на корме. Также этими баграми пользуются, чтобы стабилизировать галеру у причала, пока швартовная команда заводит и крепит концы. В бою с их помощью удерживают на расстоянии идущего на абордаж противника, пока команда избавляется от его крючьев.

Отпустив обломок борта, я схватил шест и подтянулся к с нему, скользя ногами по неустойчивой наклонной опоре.

— Держись крепче, — скомандовал мне мужчина.

Меня трясло от холода, руки окоченели, ослабли и слушались с трудом. Я боялся, что ещё чуть-чуть и пальцу разожмутся.

— Подтягивай, — приказал голос. — Так, хорошо, ближе.

Шест медленно втягивался внутрь, вскоре опора ушла из-под моих ног, вода дошла до колен, потом до пояса.

«Только бы не выпустить шест» — билась в голове единственная мысль.

Мои глаза, в страхе и надежде, не отрывались от приближающегося края фальшборта.

«Держитесь», — умолял я свои почти потерявшие от холода чувствительность пальцы.

Мне было страшно. Я понимал, что если пальцы разожмутся, если я выпущу багор и упаду в воду в воду, то уже не выплыву. Но вот из-за фальшборта высунулась рука и протянулась ко мне.

Из последних сил, с криком облегчения и благодарности, я схватился за неё, почувствовав захват моряка на своём запястье.

— Слава Косу! — воскликнул. — Да здравствует могущественный Луриус из Джада! Слава Тиросу! Слава Ченбару, Убару Тироса!

После этих моих слов я оказался прижат спиной к планширю. Сильные руки сжались на моих плечах.

— Слава, Косу, — повторил я. — Слава Тиросу!

— Да здравствует Марленус из Ара, — раздался рядом со мной чей-то голос.

— Слава великому Ару, — заявил другой моряк.

— Ару? — опешил я.

— Раздеть его и связать, — услышал я, и в следующий момент полетел на палубу был между скамьями гребцов.

Доски больно ударили меня по животу и груди, сбив дыхание. Мужчины заломили мне руки за спину и через мгновение мои запястья и лодыжки были скрещены и связаны двумя мужчинами, в действиях которых чувствовался большой опыт. Затем одежду с меня срезали и отбросили в сторону.

Лёжа ничком на палубе между скамьями гребцов, голый и замёрзший, непроизвольно я попытался бороться с верёвками, но быстро понял, что моя борьба бесполезна. Я был связан, надёжно связан и совершенно беспомощен.

— Лежи спокойно, — бросил мужчина, и я почувствовал на своей спине ногу, придавившую меня к палубе.

Стоило мне прекратить попытки освободиться, и ногу со спины убрали

— Хорошо связали? — спросил голос.

— Конечно, — ответил другой, — он так же беспомощен, как связанная вуло или рабыня.

От такого заявления у меня вырвался крик гнева, и я снова задёргался в верёвках. Как же меня разъярило то, что они посмели сравнивать меня с беспомощно связанной рабыней, с домашним животным, отмеченным клеймом на бедре и ошейником на горле, с ходким товаром, с послушным, боящимся плети животным, годным только для работы, с игрушкой, нужной для удовольствий мужчин! Однако на этот раз мои усилия были встречены смехом, так что, всё что мне осталось, это спокойно лежать на палубе, рассерженным и угрюмым, но беспомощным, столь же беспомощным как связанная вуло, или как, я предполагаю, рабыня.

Я был их пленником.

— Возвращаемся на корабль, — скомандовал мужчина.

Глава 3

Допрос

— Голову не поднимай, — приказал голос, и я уставился на палубу.

Шёл четвертый день моего пребывания на большом корабле, о котором я по-прежнему знал крайне мало. Я даже не знал каким курсом он следует. Мне так и не удалось побывать на его главной палубе, поскольку внутри я оказался, голый и замёрзший, связанный по рукам и ногам, прямо на галере, втащенной через лацпорт в борту, таких размеров и конструкции, каких я себе даже представить не мог. Команда быстро завела тали на носу и корме галеры и та была поднята над водой и втянута в чрево корабля посредством балок, блоков и канатов. Я предположил, что это не сильно отличалось от обычного вытаскивания гореанских галер их командами на берег для ночёвки, поскольку многие моряки на Горе предпочитают не находиться в открытом море после наступления темноты. Позже я узнал, что такие лацпорты для подъёма лёгких галер, имелись с обоих бортов, так что галеры были спрятаны внутри корпуса большого корабля, прикрыты от обстрела его бортами, а в случае необходимости их можно было бы быстро спустить на воду. Например, это позволяло большому кораблю внезапно использовать их, как припрятанный в рукаве козырь, выпустив их с борта, невидимого врагу, или, скажем, применять их ночью на мелководье. Кроме того такие суда могли быть использованы для ведения разведки, для связи с берегом, для доставки продовольствия и так далее. Фактически, на берегу могли оставаться в неведении о существовании корабля-носителя, уже не говоря о том насколько он огромен. В общем для таких галер имелся широкий спектр применения, от ловли рыбы с помощью ярусов, сетей или трезубцев, до высадки на берег для грабежа, охоты и так далее. Кроме того, малые суда могли бы быть спущены на воду, если требовалось избавиться от свидетелей, что являлось практикой, одобренной некоторыми пиратами, или, как в моём случае, подобрать пленников после боя.

Ноги мне развязали, как только меня перевалили через планширь галеры и передали другим, но при этом сразу же завязали глаза. Потом двое мужчин зажали меня с двух сторон и повели через лабиринт коридоров, спустив при этом на две палубы ниже. По пути я слышал множество акцентов, некоторые из которых я не смог идентифицировать. Кое-кто из говоривших однозначно были с островов, говор других звучал более по-материковому. Среди последних я опознал акцент Ара, с которым я познакомился во время моей службы в этом городе. Если в первый момент я испугался, что попал в плен к людям, происходившим из города, враждебного к Косу и Тиросу, то теперь, определив, что голоса принадлежали как уроженцам островов, так и жителям континента, причём свободным мужчинам, поскольку в них не слышалось рабской мягкости, уважительности и покорности, происходившим из самых разнообразных мест, я заключил, что поводов для опасений у меня ещё больше. Всё указывало на то, что я стал пленником пиратов. Это их команды зачастую были набраны из самых разных уголков Гора, обычно представляя собой смесь отребья, беглецов, бузотеров, убийц, бандитов и прочего сброда. Это предположение, как позже выяснилось, в целом оказалось правильным, хотя и не совсем точным, или, скорее, несколько упрощённым. Пожалуй, лучше сказать, что они были потерянными людьми, заблудшими, преследуемыми, лишенными выбора и средств, изгоями, бродягами, скитальцами, в большинстве своём оставшимися без Домашнего Камня, возможно даже опозорившими или предававшими его. Это были грубые и опасные, но простые мужчины, своего рода наёмники, принятые на работу таинственными командирами, по неясной, многим из них непонятной причине. Почему они не бросили меня в море, позволив замерзнуть или утонуть? Если бы они были из Ара и желай отомстить, разве им не проще было перерезать мне горло и вышвырнуть за борт? Что им могло понадобиться от меня? Мне нечего было даже пытаться играть роль человека высокого происхождения, обладающего богатством и связями, за которого можно было бы получить роскошный выкуп. Мои руки были в мозолях от весла, что однозначно указывало на меня, как на гребца, который по определению не мог владеть какой-либо серьёзной информацией, имеющей отношение к богатым грузам или тайне расписания караванов и патрулей. Любой портовый клерк в этом отношении был бы куда полезнее меня. Быть может, они хотели узнать новости о мире? Признаться, мне казалось, что у них были свой собственный мир, свой собственный город, плавучий деревянный остров. Не исключено, что об окружающем их мире они знали столь же немного, сколько этот мир знал о них. Учитывая то, как со мной обращались, срезанную одежду, связанные руки и завязанные глаза, казалось сомнительным, что мне собираются предоставить возможность подписать с ними договор, стать одним из них, даже если бы я страстно желал этого. В конце концов, разве у них не было причин видеть во мне своего врага? Ведь наш корабль стрелял в эту деревянную гору, когда она, скорее всего непреднамеренно, протаранила наше судно. Я чётко слышал характерный треск, сопровождавший выстрел спрингала пучком дротиков, несомненно зажигательных. Мы попытались поджечь их корабль! Надо ли говорить, насколько страшен и опасен огонь в море? К тому же, мог ли я предать Домашний Камень Джада, или отказаться от преданности моему Убару, могущественному Луриусу из Джада? Да и возможно ли, чтобы я стал служить бок о бок со своими заклятыми врагами, скажем, с выходцами Ара или из Порт-Кара? Так какую ценность я мог представлять для этих людей? Чего они могли бы хотеть от меня? Может быть, на борту присутствовали свободные женщины, и одна из них захотела развлечь себя шёлковым рабом. Вот только я таким рабом не был.

Наконец, я услышал, как скрипнули петли, передо мной открыли металлическую дверь, и ввели внутрь. Под ногами зашуршала солома. Мои сопровождающие усадили меня и развязали мне руки. Затем они набросили на меня два одеяла, которые я с благодарностью прижал к себе. Наконец с моих глаз сняли повязку, и я смог осмотреться.

Меня поместили в маленькую клетку, но это не было стойло или клетка, в которой обычно держат рабынь. Здесь я мог стоять во весь рост и передвигаться. В общем это помещение было не из тех, которые служат для того, чтобы проинформировать рабыню о её неволе. По ту сторону решетки с подволока свисала крохотная масляная лампа, покачивавшаяся в такт движениям судна. Клетка располагалась в своего рода трюме, или в выгородке в трюме, причем это здесь была не единственная клетка, просто единственная занятая.

Я, всё ещё дрожа в ознобе, закутался в выделенные мне два одеяла и зарылся в солому.

Меня не убили, по крайней мере, пока. Что им могло понадобиться от меня?

Не знаю, сколько я тогда проспал.

Я не слышал склянок, которые должны были отбивать каждый ан пятиановой вахты, как это обычно делается на круглом судне. Один удар означает начало вахты, два удара начало второго ана вахты и так далее. Первая вахта заступает с нулей, вторая в пять, третья в десять и четвёртая в пятнадцатый ан. Наверное, людям непривычным к рутине круглого судна, это покажется интересным и странным, но моряки практически не замечают те склянки, которые их не касаются. Они становятся элементом фона, наравне со скрипом досок обшивки и плеском волн за бортом. Моряк просто не обращает на них внимания, и может запросто спать под те склянки, которые далеки от его вахты, но при этом слышать и даже просыпаться под удары, сообщающие о начале его собственного дежурства. В общем, склянки обычно ненавязчивы. Частый, повторный звон рынды — сигнал тревоги, звук пугающий. Безусловно, не на всех круглых судах используется этот способ. Некоторые отличия имеют место от порта к порту, от Убарата к Убарату. На некоторых круглых судах рынду вообще не используют. Вместо этого вахтенный будит заступающую смену, контролируя время по клепсидре или песочным часам. Но вообще-то этот способ скорее характерен для военных кораблей. Таким образом галера может двигаться, соблюдая тишину. На длинных кораблях, однако, рында имеется, но служит другим целям, например для передачи сигналов. На некоторых судах её ещё используют для задания темпа гребли, но чаще это делается с помощью барабана, или, если требуется соблюдать тишину, то голосом с середины судна. Итак, как я уже упомянул, склянок я не слышал. Это позволяло мне предложить, хотя и особых доказательств у меня не было, что этот таинственный, огромный корабль, в котором я оказался заключен в клетку, несмотря на его размер, не был круглым судном, или, лучше сказать, не был круглым судном в том понимании, которое обычно вкладывают в это понятие. Разумеется, в тот момент я не понимал ни его целей, ни характера. Фактически, я знал только то, что это чудовище способно уничтожить длинный корабль, проехав по нему, даже не заметив.

— Господин? — вдруг услышал я.

Я открыл глаза и сел на соломе, скрестив ноги и приспустив одеяла так, чтобы мои руки были свободны. Зарешеченная дверь моей камеры была опёрта и открыта наружу, но ничего интересного по ту сторону я не увидел. Стена трюма да трап, который вёл на этот уровень откуда-то сверху, освещённые маленькой масляной лампой, мерно покачивавшейся на цепи под подволоком в такт бортовой качке. За дверью не было никого из охранников, но я не сомневался, что это кто-то из них открыл ей дверь, а потом ушёл. Таким как она ключи не доверяют. Замок закроется сам, стоит только захлопнуть дверь. Мне ничего не стоило отбросить её в сторону и покинуть камеру, но я понимал, что в этом не было никакого смысла. Корабль в море, бежать с него некуда, это было бы просто глупостью. Куда мне было идти? Где я смог бы здесь спрятаться? Я решил, что разумнее всего мне оставаться там, куда меня посадили. По крайней мере, пока. Для начала следовало собрать как можно больше информации. Я должен был узнать больше. Те, кто посадил меня в эту камеру, насколько я понял, предположили, что именно таково будет моё вероятное поведение в такой ситуации. Признаться, мне это даже польстило. Это было своего рода признание ими того, что я не глуп. По-своему, это было знаком уважения. Мне дали достаточно времени, чтобы выспаться, окрепнуть, лучше осознать то положение, в котором я оказался, и мою зависимость от желания других. Конечно, я мог бы попытаться захватить её, но её ценность как заложника была крайне невелика. Она была животным, причем не из самых ценных. Её потеря не стала бы большой проблемой, такую как она легко можно заменить любым из дюжины или сотни подобных животных. С тем же успехом я мог бы торговаться грозя перерезать горло верру или свернуть шею вуло. Кто отнесся бы к такому всерьёз?

— Господин, — обратилась она ко мне, встретив мои глаза, изучавшие её, — я могу приблизиться? Я принесла еду.

— Подойди, — разрешил я.

— Бульон, — сообщила она, держа миску обеими руками.

— Ставь сюда, — сказал я, отбрасывая в сторону солому перед собой и указывая, куда ей следовало поместить свою ношу.

Приблизившись ко мне, недостаточно кротко, как мне показалось, она наклонилась и внезапно дёрнулась.

Её резкое движение встряхнуло миску, и часть бульона, выплеснувшись через край, стекла на палубу. На её лице застыло испуганное выражение. Такой как она, подобная неуклюжесть могла стоит порки.

— Поставь сюда, — повторил я, снова указав на расчищенное место.

Она установила миску передо мной, выпрямилась и отступила, но теперь смотрела вниз и в сторону, словно пряча от меня своё лицо. Казалось, что она стремилась поскорее уйти.

— А ну стой, — остановил её я, тоном, которым обычно говорят с такими как она.

Она отступила ещё на шаг и остановилась лицом ко мне, но по-прежнему держа голову низко опушенной.

Честно говоря, у меня не было никакого желания её наказывать. Она даже моей не была. Я предположил, что она была, так сказать, частью снабжения судна. Просто мне стало любопытно, чего это она так задёргалась.

— Ты меня знаешь? — спросил я.

— Конечно же, я не могу знать вас, — ответила она.

Я присмотрелся к девке. Что-то в ней казалось мне знакомым. Быть может её голос?

— Могу ли я уйти, Господин? — поинтересовалась она.

— Нет, — отрезал я, отметив, как напрягалось её тело, но она осталась стоять на том же месте. — Стой так, как должна стоять такая, как Ты.

— Пожалуйста, Господин! — попыталась протестовать девица.

— Как та, кто Ты есть, — повторил я. — Тебя ведь этому учили, верно?

Тогда она встала как следует, вызывающе и изящно, многообещающе и провокационно, выпрямив спину, расправив плечи, чуть повернув бёдра.

Оценив её формы, я решил, что не пожалел бы за неё серебряный тарск и даже с гаком.

Таким как она не принято прощать неряшливую позу. Такие как она перед мужчинами, должны превосходно стоять, двигаться и всё такое. Если они этого не сделают, то плеть проследит за их исправлением.

— Подними-ка голову, — велел я.

Она подчинилась, но с очевидным нежеланием. Разумеется, она знала, что от таких как она покорность ожидается несомненная и мгновенная.

— Мне кажется, или мы с тобой знакомы? — поинтересовался я.

— Конечно же, нет, Господин, — торопливо ответила девка.

Само собой, она должна была оставаться передо мной, в той позе, которую я от неё потребовал.

Девица носила короткую судовую тунику без рукавов, коричневую, с разрезами по бокам до самой талии и с глубоким декольте, услужливо предоставлявшим возможность более полно оценить определенные аспекты её ценности.

— Подойди ближе, — потребовал я, — и встань на колени передо мной.

— Пожалуйста, Господин! — снова запротестовала она.

— Живо, — рявкнул я.

Она опустилась передо мной, плотно сдавив колени и прижав ладони рук к бёдрам.

— Хорошо, — кивнул я, — а теперь наклонись вперёд.

— Господин, — отпрянула девка.

— Мне что, повторить команду? — поинтересовался я.

— Нет, — испуганно вздрогнула она, похоже, уже извещённая, что повторение команды — частая причина для наказания.

Девушка чуть-чуть наклонилась, а потом, когда я поманил её рукой, подалась вперёд ещё больше, и я, мягко взяв её за подбородок, подтянул к себе, поднял ей голову и слегка повернул вбок.

Затем, усмехнувшись, я отпустил её и расслабился. Она отпрянула и, спрятав лицо в ладонях, заплакала.

— Мне сразу показался знакомым твой голос, — хмыкнул я. — Помнится, иногда Ты бывала небрежна со своей вуалью. Не раз, как будто по неосторожности и не нарочно Ты нарушала её целостность. Ты ведь делала это, чтобы помучить нас, низкую солдатню, не так ли?

Она промолчала.

— Как тебя здесь называют? — осведомился я.

— Альциноя, — буркнула девка. — Как я ненавижу это имя! Я ненавижу это! Это — косианское имя.

— Прекрасное имя, — пожал я плечами. — Я, кстати, косианец, и мой Домашний Камень — камень Джада.

Девка, что стояла передо мной, прежде носила имя Леди Флавия из Ара. Когда-то она входила в ближний круг Убары, Талены из Ара. Я узнал её, поскольку мне приходилось исполнять обязанности в Центральной Башне, во время оккупации Ара.

— Подозреваю, — усмехнулся я, — твоё имя попало в проскрипционные списки, распространенные в Аре после возвращения Марленуса.

Страх, исказивший её лицо, подтвердил моё предположение.

— Не выдавайте меня, — шепотом попросила она.

— Я подумаю над этим вопросом, — пообещал я.

— Я была из высшей касты, знатной семьи, имела положение в обществе, важность, влияние, богатство и власть, а теперь, — прорыдала бывшая Леди Флавия, — я ношу это!

Из её глаз потекли слёзы, и она прижала пальцы правой руки к плоской, крепкой, металлической полосе, окружавшей её горло.

Насколько красиво смотрятся такие аксессуары, когда они заперты на шее женщины! Как они усиливают красоту своей носительницы!

Сказанное ей, разумеется, было правдой, и она, наряду с Таленой, Убарой Ара, была одной из главных коллаборационистов оккупационных сил в Аре. Эта женщина, вместе со многими другими, такими же предателями как она, причем обоего пола, была вовлечена в заговор, в результате которого пал Ар, его ворота были открыты, стены снесены. Она была виновна в тех махинациях, благодаря которым Ар был покорен, и его разграбление растянулось на многие месяцы. Она, как и остальные клевреты Убары, сколотила состояние на спекуляциях на черном рынке во время оккупации, присосавшись к распределению продовольствия и товаров, торгуя должностями и расположением. Взяточничество и казнокрадство цвели буйным цветом среди тех, у кого был доступ к уху Убары. Те, кому она захотела улыбнуться, процветали, в то время как остальные горожане страдали, из последних сил пытаясь свести концы с концами, познав страх и неуверенность, опасность и нужду, вынужденные терпеть оскорбления и злоупотребления не только недисциплинированных солдат размещённых в городе войск, но и слоняющихся по улицам банд неуправляемой, непредсказуемой молодежи, презиравшей свой собственный Домашний Камень, и перенимавших привычки, акцент и моду новых хозяев Ара. Кроме того, Талена, под предлогом дани, присуждённой в качестве компенсации за инкриминируемые Ару преступления, воспользовалась своей властью, чтобы привести многих свободных женщин своего города к ошейнику и отправить прочь рабынями на Кос, Тирос и в другие места. Фактически, Убара использовала ситуацию, чтобы отомстить за себя многим свободным женщинам, которые, возможно, относились к ней с презрением во времена её изоляции в Центральной Башне. Также досталось и тем, кого Убара рассматривала как своих конкуренток с точки зрения красоты. Клавдия Тентия Хинрабия, дочь бывшего Администратора Ара, была одной из таких. Её отдали как рабыню Полемаркосу армии вторжения, Мирону с Темоса, который стоял позади трона, являясь реальной властью в Аре. Другие красавицы Ара оказались в тавернах и борделях, некоторые из которых принадлежали самой Убаре. Она и управляла ими под псевдонимом Людмилла. Леди Флавия, насколько я знал, пользуясь своим влиянием на Убару, проследила, чтобы многие из её товарок, которых она сочла врагами или соперницами, были публично раздеты и отправлены в рабские цепи. Во время восстания, и реставрации власти Марленуса, даже посреди кровавых столкновений, разъярённые толпы искали предателей и коллаборационистов, а найдя, тащили их, связанных и вопящих к импровизированным кольям для правосудия и возмездия. Списки проскрипций, содержавшие имена многих предателей и коллаборационистов были развешены по всему городу, все, кого следовало поймать и доставить к кольям, были известны. Я нисколько не сомневался, что имя Леди Флавии было одним из первых в таких списках.

— Ты была близка к Убаре, — заметил я. — Уверен, тебе известно что-то о её судьбе.

— Несомненно, за неё назначена награда, — проворчала рабыня.

— И очень даже немалая, — кивнул я.

— А Вы, значит, хотели бы получить награду.

— А что, кто-то не хотел бы? — усмехнулся я.

Признаться, я не думал, что вероятность того, что одиночка смог бы доставить Талену в Ар слишком велика. Потребовались бы переговоры и поддержка города. В противном случае Убара, точнее уже пленница, могла бы переходить из рук в руки, от одного владельца к другому дюжины раз, прежде чем предстала бы перед троном Убара.

— А я могу поинтересоваться о размере награды? — осведомилась она.

— Я могу поинтересоваться о размере награды — что? — переспросил я.

— Я могу поинтересоваться о размере награды, Господин? — исправилась Альциноя.

— Нет, — отрезал я.

Тело женщины напряглось и на её несколько надменном, но изящном лице мелькнуло раздражённое выражение.

Я пришел к выводу, что она всё ещё не осознала, кем она теперь была, за исключением, разве что, некоторых практических или юридических аспектов. Это ещё не было прочувствовано ею, не дошло до каждой клеточки её тела, и не угнездилось, беспомощно и глубоко, в самых отдаленных уголках её сердца. Она ещё не думала о себе, не относилась, не сознавала и не чувствовала себя, как та, кем она теперь была, целиком и полностью. Она всё ещё думала о себе как о свободной женщине случайно оказавшейся в ошейнике, а не как о естественной, законной рабыне, которая наконец-то была соответственно и публично порабощена.

— Итак, Ты была близка к Убаре, — сказал я.

— Ближе, чем кто бы то ни было, — заявила она.

— Ты была её доверенным лицом?

— Да, — кивнула она.

— Ты была, насколько я понимаю, была её самой лучшей подругой, — заметил я.

— Я её ненавидела, — буркнула прежняя Леди Флавия.

— Однако, я не сомневаюсь, что Ты скрывала это под маской дружбы, — усмехнулся я.

— Я всё равно не знаю, где она находится, — пожала она плечами.

— А Ты сказала бы мне, если бы знала? — уточнил я.

— Я не знаю, где она находится, — повторила Альциноя.

— То есть, тебе не известна ее судьбы?

— Нет, — ответила девушка, — Господин.

Я поднял миску бульона и пригубил немного. Жидкость всё ещё была тёплой, что заставило меня почувствовать благодарность к своим тюремщикам. Я сделал пару глотков и окинул стоявшую передо мной на коленях женщину пристальным взглядом.

— Могу ли я уйти? — спросила она.

— Нет, — сообщил я ей.

Таким как она не позволено покидать присутствие свободного человека без его разрешения, явного или неявного.

— Расскажи мне последнее, что Ты слышала об Убаре, — потребовал я.

Я видел, что она не хотела говорить на эту тему. Предположительно, эта женщина принадлежала к тому небольшому кругу людей, правящей элиты, которые могли находиться рядом с Убарой вплоть до её бегства или исчезновения. Впрочем, в действительности, я нисколько не сомневался, что она, как и утверждала, ничего не знала о местонахождении Убары. В противном случае она, скорее всего, не преминула бы попытаться, несомненно, по-дурацки, обменять эту информацию на свою свободу. Всё же она ещё так мало знала о значении своего ошейника! Никто не заключает сделок с рабынями. Даже свидетельство рабынь в гореанском судопроизводстве обычно принимается как доказательство только если получено под пыткой. Рабыню, которая попытается торговаться, обычно ждёт наказание, чаще всего плетью. От рабыни ожидают, что если она будет обладать информацией представляющей интерес для рабовладельцев, то она сообщит об этом настолько быстро, насколько сможет. Промедление или отказ сделать это, является причиной для наказания. Рабыне, у которой хватило дерзости и безрассудства на то, чтобы попытаться заключить сделку со свободными людьми, остается только надеяться, что после наказания, вероятно, более чем сурового, ей сохранят её жизнь.

— Где Ты видела её последний раз? — осведомился я.

— Я должна говорить? — уточнила бывшая Леди Флавия и, прочитав в моих глазах ответ на свой глупый вопрос, сказала: — Вы всё равно не поверите моим словам. Я сама-то вряд ли бы поверила, если б не видела этого собственными глазами. Ну, или по крайней мере, мне показалось, что я это видела.

— Продолжай, — потребовал я, отпивая ещё немного бульона из миски.

— Это произошло на четвёртый день восстания, — сказала она. — Горожане Ара поднялись повсюду. Казалось, они были за каждой дверью. Они высыпали из подвалов, инсул и башен, запрудили мосты и улицы, рассыпались по всему городу, используя в качестве оружия всё, что попалось под руку, дубины, шесты, оглобли и камни. Они всемеро превосходили своих вооружённых противников.

Конечно, ещё в самом начале оккупации мы приложили все возможные усилия, чтобы разоружить население города под предлогом того, что это делается в их собственных интересах, мол, в этом случае они будут лучше защищены, и это гарантирует их безопасность, свободу и благосостояние. Это было всё равно, что убеждать маленького жёлтого однорогого табука отказаться от его единственного оружия, объясняя это тем, что в этом случае он будет в большей безопасности среди рыскающих вокруг голодных слинов. Нам было важно, чтобы подданные были настолько беспомощными, насколько это возможно, чтобы они были не способны защищаться, чтобы власти в государстве могли навязывать им свою волю и требования, безнаказанно эксплуатируя их, не опасаясь их, слабых, безоружных и беззащитных. Но мы даже представить себе не могли того, что Марленус может возвратиться в Ар. То, что начала ненавистная Бригада Дельта, тайная группа непримиримых бунтовщиков, сопротивлявшихся оккупации, вскрылось и запылало с внезапным появлением в Аре Марленуса, Убара Убаров. Это всё равно, как если бы Бригада Дельта засеяла поле трутом и полила его маслом, куда великий Марленус, каким-то образом прибывший в город, бросил факел восстания. Его рука была видна повсюду. В действительности, именно он, лично, развернул знамя Ара.

Меня самого вместе с моим отрядом отозвали из Центральной Башни на второй день восстания. Было бы безумием оставаться там далее, учитывая местоположение этой башни, где нас легко можно было отрезать от подкреплений. Мы были бы осаждены в чужой цитадели, оставшись среди врагов без поддержки и снабжения. Кому можно было верить в такой ситуации? Враги превосходили нас числом в десятки, если не в сотни раз. Лагерь полемаркоса уже кишел мятежниками. Первоначально наши начальники предположили, что восстание будет легко подавлено, но вскоре его размах и сила стали пугающе очевидными. Всем стало понятно, что это не было каким-нибудь случайным бунтом, с которым можно было бы легко расправиться несколькими ударами. Это не было простой вспышкой недовольства, спонтанной и неорганизованный, вроде поджога магазина, вследствие дефицита на рынке. К счастью во время оккупации мы озаботились тем, чтобы стены Ара были демонтированы. По пути, пробиваясь к помериуму, более не отделенному от города стенами и башнями, мы избегали, насколько это было возможно, проспектов и бульваров, предпочитая передвигаться по второстепенным улицам, держась подальше от криков мужчин и звона оружия, от ярости кровавых сражений. Лишь в сумерках мы выбрались в сельскую местность. Уже позже мы смогли реконструировать произошедшее. Очаги нашего сопротивления сметались один за другим. Отряды отступали, теряя по пути своих бойцов. Город погрузился в кровавую резню и ужас. Не успели мы уйти, как началась охота на предателей и коллаборационистов. Воины армии Ара, затаившиеся во время оккупации, присоединились к восстанию. Среди повстанцев появилось несданное, до сего момента скрываемое, оружие. Ведущую роль играли те, кто вернулся из дельты, ветераны Экспедиции в Дельту. Свой вклад внесли крестьяне, мастера большого лука, невольно скрывавшие Марленуса до самого начала восстания. Множество проскрипционных списков, расклеенных по всему городу, восстановление Марленуса на престоле и много чего ещё.

— Ты всё ещё находилась в городе на четвёртый день восстания? — уточнил я.

— Да, — кивнула бывшая Леди Флавия.

— Интересно, с чего бы это я должен верить всему, что Ты собираешься мне рассказать? — проворчал я.

— Это произошло на четвёртый день восстания, — сказала она. — Нас заблокировали на верхних этажах Центральной Башни. Мы вышли на крышу Центральной Башни. За главного среди нас был Серемидий, командир Таурентианцев, дворцовой гвардии. Нас было там приблизительно человек сорок, мужчин и женщин. Большинство таурентианцев сбежали, были убиты или попались бунтовщикам. Серемидий попытался договориться с мятежниками, но тех, как оказалось, не заинтересовали его предложения. На крыше было несколько тарнов, на которых Серемидий вместе со своими людьми собирался пойти на прорыв из города, попытка отчаянная, но не безнадёжная, всё же небо широко и перекрыть его полностью невозможно. Нам обещали, что для женщин будут тарновые корзины, но выйдя на крышу, я никаких корзин не заметила. Похоже, Серемидий говорил это просто, чтобы успокоить нас. Его козырем в переговорах, по крайней мере, он на это наделялся, был его контроль над Убарой. Он намеревался обменять её на безопасность его лично и его людей. Видели бы Вы гордую Убару на крыше! Серемидий вынудил её надеть рабскую тунику, думаю вам знакомы такие вещицы.

— Это точно, — усмехнулся я, — одну из них я сейчас наблюдаю.

Вероятно, она имела в виду чрезвычайную краткость такого предмета одежды, его способность облипать тело рабыни, его нахальную откровенность, его бесстыдную демонстрацию тела рабыни, отсутствие закрытия снизу, не дающее ей забыть о том, что она открыта для удовольствия мужчин.

— И он поставил Талену, босую и связанную, на колени у своего бедра. Она низко опустила голову. Честно говоря, мне очень нравилось видеть Убару около мужчины на коленях, беспомощную в верёвках, с опущенной головой, не имеющей права встать, как какая-нибудь объявленная рабыня.

— С чего это он решил так опозорить Убару? — удивился я. — Надо же, снять с неё церемониальные одежды, да ещё и лишить вуали!

— Думаю по двум причинам, — пожала плечами девушка. — Во-первых, он хотел, чтобы всё выглядело так, что он принял восстание, даже одобрил его и разделил взгляды восставших. Своим действием Серемидий как бы унизил Убару и её политику, к которой он относился враждебно, но в течение многих месяцев скрывал это. Кроме того, арестовав тирана, он продемонстрировал свою преданность восстанию, и теперь в благодарность за это желал получить гарантии своей неприкосновенности, а также и его людей, и, возможно, мешок золота за то, что передаёт её, одетую как рабыня и униженную, правосудию Ара.

Альциноя замолчала.

— Но была ведь и вторая причина, — напомнил я.

— Я думаю да, — кивнула она. — Разве мужчины не монстры?

— Что верно, то верно, мужчины именно таковы, — признал я.

Разве женщины не красивы, не желанны? Разве, не приятно видеть их в пага-тавернах, раздетых или одетых в шёлк? Кто не любовался ими, заключёнными в демонстрационных клетках или на аукционной сцене при свете факелов? Неужели кому-то не доставляет удовольствия видеть их в рабских одеждах и ошейниках, в парках, на бульварах, на рынках? Разве не приятно, поглазеть на них, ведомых на поводке с закованными за спиной руками, или прикованных цепями к рабским кольцам, вынужденным ожидать возвращения своих хозяев? Какой мужчина, положа руку на сердце, не хочет владеть красавицей, иметь её в своём ошейнике, у своих ног?

— Никаких переговоров, насколько я понимаю, — заметил я, — не было.

Конечно, в этом не было сомнений, раз уж Талена не попала в лапы властей Ара.

— Думаю, Серемидий был готов договариваться, — сказала бывшая Леди Флавия. — Но переговоры даже не начались. В Аре не нашлось никого, кто хотел бы иметь с ним дело. Улицы были во власти толпы, не признававшей никакой дисциплины. Они хотели крови.

— А Ты сама разве не была в тунике и не стояла на крыше связанная и на коленях? — уточнил я.

— Конечно, нет, — вскинулась девушка. — Я была во всём обилии своих регалий, в одеждах, капюшонах и вуалях. Это Талену, а не меня позорно выставили напоказ, как какую-нибудь рабыню. Честно говоря, это именно я нашла Убару, спрятавшуюся в своих апартаментах, и привела к ней мужчин. Именно я, по приказу Серемидия, бросила ей рабскую тряпку, и предложила ей надеть это самой, и побыстрее, или мужчины проследят за этим вопросом. Признаться, мне доставили удовольствие её мольбы и жалкие просьбы о помощи, которые я с презрением отбросила. Уж не думала ли она, что я действительно была её подругой? Когда Талена, к своему стыду избавилась от своих одежд, капюшона, вуали и сандалий, и оделась рабыней, я позвала мужчин, крикнув: «Она готова. Несите свои веревки!». Находясь на крыше мы отлично знали, что мятежники приближались к нам. Мы видели их тарнсмэнов в небе. «Где тарновые корзины? — крикнула я Серемидию. — Что будет со мной?». Но он мне не ответил. Тогда я схватила его за рукав, но он отпихну меня так, что я упала на настил крыши башни. Снизу, с улиц, до нас доносились звуки гимна Ара. Нам было известно, что мятежники уже находились внутри здания, и вот-вот могли выйти на крышу. «Давай убьём Убару! — предложил Серемидию человек, державший поводья тарна. — Этим мы покажем нашу преданность Ару!». Серемидий обнажил свой меч, но в этот момент произошло нечто, и я сомневаюсь, что Вы мне поверите, если я расскажу вам об этом.

Я снова отдал должно принесённому ею бульону.

— Это могло быть только вмешательством Царствующих Жрецов, — заявила она и, не дождавшись моей реакции, продолжила: — Вдруг стало темно, словно большое тёмное облако внезапно окутало башню или только её крышу. Мы все завопили от испуга, а два тарна издали душераздирающий крик, причём один из них вырвался и взлетел, исчезнув за стеной мрака. «Где Убара?» — заорал Серемидий, похоже, принявшийся метаться в темноте. Это было как безлунная полночь, наступившая раньше срока. Внезапно я с ужасом почувствовала, что меня схватили за одежду, а к моей щеке прижалась отточенная сталь. «Я — Флавия! — закричала я. — Флавия!». Меня отпихнули и оставили в покое. Затем резко вспыхнул свет, рассеяв темноту и ослепив нас. Мне показалось, когда я снова смогла видеть, что я заметила большой, я думаю, металлический объект, круглый и выпуклый, исчезавший вдали.

— А что насчёт Убары? — осведомился я.

— Исчезла, — развела руками Альциноя.

Я знаком со Вторым Знанием, но сказанное ею показалось мне бессмыслицей. Очевидно, что такой фокус можно было объяснить, если он вообще поддаётся объяснению, только с точки зрения небесного корабля, а таковой, если он существует, скорее всего принадлежит Сардару, месту предположительного жительства Царствующих Жрецов. Однако её история была настолько неправдоподобной и странной, что у меня даже мысли не появилось, что она может лгать. Если бы это и было ложью, то это была бы самая невероятная ложь из тех, которые я слышал. Кроме того, таких как она, за ложь могло ждать суровое наказание. Они же не свободные женщины, которым можно обманывать безнаказанно. К тому же, у данного события, скорее всего, было немало свидетелей, причём не только на крыше, но и в небе, на других башнях, на мостах и внизу на улицах. Тарнсмэны и просто горожане ведь не заснули именно в этот момент.

— Когда стало ясно, что Талена пропала, — меж тем продолжила девка, — Серемидий и его люди, поняв всю серьёзность сложившейся ситуации, предпочли борьбе отчаянную попытку бегства по воздуху. Я бросилась к седельной лестнице тарна Серемидия, но за мгновение до того, как я за неё уцепилась, она резко прыгнула вверх, и в следующий момент меня накрыла тень огромных крыльев, распростёртых взлетающей птицей. Порыв ветра чуть не сбил меня с ног и едва не сорвал мои одежды и вуали, но монстр уже был в полёте. Серемидий и его люди, уносились прочь, рассеиваясь налету, ускользая от преследующих их тарнсмэнов.

— Так Серемидию удалось убежать? — уточнил я.

— Не знаю, — пожала она плечами.

— А как получилось, что Ты оказалась здесь? — спросил я. — Как тебе самой удалось сбежать из Ара?

— К этому моменту на крыше я осталась одна, — ответила бывшая Леди Флавия. — Другие женщины, не столь высокопоставленные, по сравнению со мною, наиболее приближённой к Убаре, не найдя на крыше никаких тарновых корзин и не ожидая, что их, вследствие их незначительности увезут в безопасность, давно покинули из крышу, спустившись внутрь башни, навстречу судьбе, какова бы она ни была. Мне ничего не оставалось, кроме как осуществить смелый, отчаянный и пугающий план, тот, который я оставляла напоследок, на случай если никаких других возможностей не останется. Но выполнить подготовительные мероприятия следовало прежде чем бунтовщики достигнут верхних этажей башни. Я спустилась в свои апартаменты, располагавшиеся двумя этажами ниже, там вызвала всех пятерых своих сандальных рабынь и приказала им проследовать в открытую боковую комнату, и связать друг дружку, заткнуть рты и завязать глаза. О последней оставшейся рабыне я позаботилась лично. Они не должны были видеть того, что я собиралась сделать дальше, и при этом они не смогли бы ничего никому рассказать, пока их не избавят от кляпов. Сама же я пошла к маленькому тайнику в моей спальне, сдвинула панель в сторону и вытащила оттуда крошечный сундучок, который торопливо отпёрла. Внутрь, в качестве последнего, отчаянного средства спасения, я спрятала рабскую тунику и ошейник, ключ от которого скрывался в кромке подола. Меня бросало в дрожь от одной мысли, что придётся, не то что надевать, но даже прикасаться к таким вещам, как этот предмет одежды, крошечный и откровенный, и ошейник, такой лёгкий, но такой невыносимо практичный и эффективный, со своим миниатюрным, но крепким замком, который следовало держать сзади на шее. Я высыпала горстку драгоценностей от моего кошелька, самых дорогих, которые я заранее отобрала на такой случай, и спрятала их вместе с ключом от ошейника в специально подготовленный длинный чехольчик, образованный подвернутой кромкой туники, и распределила их так, чтобы их присутствие не бросалось в глаза. Как раз в этот момент послышались тяжелые удары в наружную дверь. Я торопливо сорвала с себя одежды и вуали, и запихнула их под покрывала постели. Я даже осмелилась бросить взгляд на своё отражение в зеркале, и признала, хотя и без привычного удовольствия и самообладания, что я весьма красива. На мгновение во мне поднялась волна страха, что у меня не получиться двигаться как рабыня, от которой требуется быть невыносимо красивой.

— Продолжай, — понукнул я задумавшуюся на некоторое время девку.

— На то, чтобы натянуть на себя тунику хватило мгновения, а затем я защёлкнула ошейник на своей шее, отчаянно задрожав при этом. Каким значимым должен быть этот звук для женщины, которая понимает, что ошейник на ней по-настоящему, навсегда. Я заверила себя, поворачивая его замком назад, что ключ был у меня под рукой, спрятан в подоле туники. Снова я изучила себя в зеркале, и в мою голову пришла мысль, ужаснувшая меня, мысль о том, что мужчины могли бы найти меня интересной. Насколько же никчёмны и отвратительны рабыни! С какой похотью мужчины ищут таких девок! Меня глубоко встревожил и напугал вид ошейника на моём собственном горле. Казалось, он преобразовал меня во что-то другое, во что-то совершенно отличное от того, чем я была на самом деле. Какими глазами мужчины могли бы смотреть на женщину в таком аксессуаре! И я боялся, что знала ответ на этот вопрос! Я была испугана и взбешена тем, что меня, свободную женщину, будут рассматривать как рабыню, но, одновременно, я боялась, что рабыню во мне могли не увидеть, в конце концов, от того насколько удачно я буду играть эту роль, зависела моя жизнь. Смогу ли я, со своей красотой, далеко превосходящей красоту рабыни, сойти за рабыню? В любом случае, я должна была приложить для этого все свои силы. Это было моей единственной надеждой. К четвёртому дню мятежа мы уже прекрасно знали о том, что творилось внизу на улицах, и о проскрипционных списках, в которых, как я узнала моё имя стояло очень высоко, ненамного ниже имён Талены, Серемидия и иже с ними.

— Уверен, — заметил я, — Ты припрятала средства, богатство куда более значительное, что-нибудь вроде сундука с золотом, где-то в городе или окрестностях, дабы иметь больше шансов на спасение, не так ли?

— Увы, нет, — вздохнула она. — Никто же не ожидал, что Марленус вернется и поднимет восстание. Впрочем, как выяснилось, я всё равно не смогла бы до них добраться, и даже если бы добралась, то вывезти их из города у меня бы не получилось. Это было просто невозможно.

— Тут Ты права, — вынужден был признать я.

— Драгоценные камни, — пожала плечами Альциноя, — для этой цели более практичны, легче и не занимают много места, их легко можно нести в кошельке.

— Или спрятать в тунике, — подсказал я.

— Верно, — кивнула она.

— Так значит, Ты рассчитывала убежать, представившись рабыней, — подытожил я.

— Да, — сказала бывшая Леди Флавия. — Кто обратил бы на меня внимание? Правда я боялась того, что меня может выдать моя красота, что мужчины, если окажутся достаточно проницательными, могут заметить, что она далеко превосходит красоту простой рабыни.

Лично мне её взгляды показались довольно интересными. Одним из самых лестных комплиментов, какой только можно сделать свободной женщине, не касаясь возможно её лица, это сказать ей, что она «рабски красива». Для ошейника обычно отбирают только самых красивых из женщин. В конце концов, кто в противном случае захочет их купить?

— Именно так, — добавила она, — хорошо замаскировавшись и припрятав богатство, я планировала проложить себе путь к свободе.

— Я понял, — кивнул я.

Мне даже стало интересно, знала ли она, что такая уловка, попытка выдать себя за невольницу, не была чем-то беспрецедентным среди свободных женщин, оказавшихся в отчаянном положении, например, посреди горящего города, захваченного врагами. Вот только, насколько я понял, она ничего не знала о том, что туники с женщин обычно снимали и обыскивали, и одежду, и тело, на предмет таких вещей, как драгоценные камни, кольца, монеты, ключи и так далее.

— Стук в дверь становился всё настойчивее. Теперь они сопровождались ещё и раздражёнными криками. А потом я услышала тяжёлые удары, в деревянную дверь били каким-то инструментом.

Я предположил, что это был осадный молот или, возможно, ручной таран, который раскачивают один или более человек.

— «Подождите, подождите, Господа», — закричала я. Слово «Господа», я использовала как один из аспектов моей маскировки. «Госпожи здесь нет! — сообщила я. — Она убежала! Сейчас я открою вам дверь!» Только я успела поднять засов, как дверь распахнулась внутрь, ударив меня в бок. Мне было больно! Я встала в стороне и не поднимала головы. Они не должны были видеть, насколько я красива. Они должны были думать обо мне, как о простой рабыне! «Чьи это апартаменты?» — потребовал ответа мужчина, вооружённый заостренной палкой, длиной в половину посоха. «Они принадлежат моей Госпоже, Леди Флавии из Ара, Господин!» — ответила я. «Отлично, здесь живёт шлюха Флавия!» — воскликнул он. «Где она?» — спросил другой. «Я не знаю, Господин», — сказала я. «Сбежала!» — разочарованно крикнул кто-то. «Она объявлена вне закона, — сообщил мне главарь бунтовщиков. — Так что у неё теперь больше нет рабынь. Сообщишь об этом внизу, в вестибюле башни. Тебя передадут кому-нибудь другому». «Да, Господин!» — отозвалась я. «Как тебя зовут?» — спросил другой мужчина. «Публия, Господин», — ответила я. «Если это будет угодно Господину?» — уточнил он. «Да, — поспешно исправилась я, — если это будет угодно Господину». «Публия, — хмыкнул этот мужлан, — не слишком ли яркое имя для рабыни?» «Она же сандальная рабыня, — пожал плечами другой. — Видишь какая длинная у неё туника и из какого тонкого материала она пошита». «Пусть-ка теперь она узнает, что значит принадлежать мужчине, — заржал третий, — и изучит, чем должна быть рабыня». Многие из ворвавшихся в мои апартаменты, засмеялись над его замечанием. Кое-кто из мужчин, бегло осмотрев помещение, вышли на лестницу и принялись стучать в другие двери. Часть из бунтовщиков направились вверх по лестнице на следующие этажи. Однако ушли не все, задержавшиеся приступили к тщательному обыску, и вскоре я услышала, как один из них воскликнул: «Хо, кого это мы тут нашли!». «Стреноженных верров!» — засмеялся другой. «Тасты!» — обрадовано крикнул третий. «Связанные вуло!» — поддержал их смехом четвёртый. «Готовый к употреблению десерт, — заржал пятый мужлан, — приготовленный для нашего удовольствия!». Они открыли комнату, в которой лежали мои, связанные по рукам и ногам, сандальные рабыни. Воспользовавшись ситуацией, я незаметно выскользнула за двери. У меня было некоторое понимание интересов мужчин, так что я была уверена, что внимание этих животных на какое-то время будет отвлечено на сандальных девок. Насколько это, должно быть, ужасно для рабынь, подумалось мне, оказаться в руках мужчин, связанными, беспомощными, ещё и ослеплёнными. Я не думала что, они могли выдать меня, ведь им не было известно, что я собиралась делать и где я могла быть. К тому же, если всё прошло бы, как я планировала, то в скором времени я была бы уже далеко отсюда. Я была замечательной госпожой для своих рабынь, не только в требовании скрупулёзного совершенства в исполнении ими множества их обязанностей, обычных для рабынь служащих леди, что вполне ожидаемо, но и в наблюдении и контроле их манер, поведения, речи, поз и прочего. Я была крайне заинтересована в том, чтобы улучшить их ещё больше, поскольку они, конечно, были отображением меня самой. Соответственно, я строго следила за их поведением и контролировала, чтобы они ни на шаг не отступали от путей достоинства. Стандарты, принятые для рабынь служащих леди, как Вы знаете, весьма высоки. Такие девки должны быть рафинированными, послушными, скромными, с чистой, незапятнанной репутацией. Даже смотреть на мужчин им запрещено. Как-то раз я заметила, что Альтея, на рынке, бросает взгляды через плечо, улыбается и строит глазки какому-то смазливому извозчику. Назад, домой я гнала её, подгоняя ударами стрекала по заднице, а уже в своих апартаментах я задала ей такую порку, которую она никогда не забудет! Её поведение заставило меня чувствовать смущение. Многие рабыни ведут себя словно самки слина во время течки. Не я ли своими глазами видела слёзы на их щеках, и как они жмутся к своим владельцам, как они прямо на поводках тянут свои губы к его, непонятно на что надеясь? А кто может знать, что они вытворяют у рабского кольца? Как ужасно, думала я, что мои прекрасные сандальные рабыни теперь могли попасть в руки мужчин. Но я больше не могла ни защитить их, ни сохранить их чистоту. Я ещё не успела далеко отойти от своих апартаментов, когда послышался крик Альтеи. «Господа!», — вопила она, и я различила радость в её голосе. «Возможно, она принадлежит рабскому кольцу мужчины», — подумала я. Она так и не смогла научиться справляться потайными внутренними застёжками моих одежд сокрытия, возможно, даже кайила смогла бы уложить мои вуали с большим вкусом. Я спускалась, этаж за этажом, пока не достигла вестибюля, где в ужасе увидела множество рабынь, несомненно, проживающих на нижних уровнях. Главным образом здесь находились рабыни башни и сандальные рабыни. Все они были раздеты догола и стояли на четвереньках, скреплённые друг с дружкой подобно бусинам на шнурке, одной длинной верёвкой, последовательно завязанной узлом на шее каждой из них. «Ей Ты, снимай свою тунику, — бросил мне какой-то мужлан, — и ступай к концу верёвки». «Да, Господин», — откликнулась я, однако, как только он отвернулся, а никого другого там не было, я прошла до конца колонны и, скользнув в сторону, выскочила из башни и оказалась снаружи на площади. Признаться, меня поразило, что тот бунтовщик, который говорил со мной, не проявил ни осторожности, ни подозрительности. Похоже, он без долгих размышлений принял меня за рабыню. Я сочла этот факт непостижимым и досадным, но при этом была благодарна за то, что он оказался настолько небрежным и непроницательным.

— Приняв тебя за рабыню, — решил объяснить ей я, — ему просто не могло прийти в голову, что Ты не будешь повиноваться.

— Но я была свободной женщиной, — заявила она.

— Верно, — кивнул я.

— Почему он решил, что рабыня будет повиноваться? — спросила Альциноя.

— Побудешь рабыней подольше, — усмехнулся я, — поймёшь.

Рабыня должна повиноваться мгновенно и без сомнений. Умной женщине не требуется много времени на то, чтобы изучить это, обычно не дальше первого колебания, после которого она информируется о своей оплошности стрекалом или плетью.

— А что они собирались сделать с собранными там рабынями? — полюбопытствовала она.

— Я бы предположил, — ответил я, — что их, как конфискованный товар, должны были передать в собственность государства, чтобы позже распределить, распродать или что-то в этом роде.

— Подходяще для рабынь, — заявила прежняя Леди Флавия.

— Это точно, — хмыкнул я.

— Они такие бессмысленные и никчёмные, — презрительно скривилась она.

— Зато для них найдётся подходящее использование, — заметил я.

— Хотя народу на улицах было много, — продолжила Альциноя свой рассказ, — внимания на меня практически никто не обращал, не больше чем на какого-нибудь верра.

— Или тарска, — добавил я.

— Я без помех прошла через толпы людей, — сказала она. — Правда был один неприятный инцидент. Очень неприятный! В какой-то сотне ярдов от стен меня окликнула какая-то рабыня. Эта девка была значительно крупнее меня. «Ну надо же, высокая рабыня! — презрительно усмехнулась она. — А ну отдавай свои сандалии!»

— На тебе что, были сандалии? — удивился я.

— Конечно, — подтвердила Альциноя.

Я понимающе кивнул. Не было ничего необычного в том, что высоким, привилегированным или избалованным рабыням предоставляли право носить сандалии.

Большинство рабовладельцев, конечно, в зависимости погоды и состояния дорог, держат своих девушек босыми. Дело в том, что им доставляет удовольствие видеть своих рабынь обнажёнными в целом, и их ничем неприкрытые ноги в частности. К тому же, ноги рабынь часто привлекательны, миниатюрны и соблазнительны, и вдобавок ко всему, отсутствие обуви помогает рабыням держать в памяти, что они рабыни. Кроме того босые ноги рабыни имеют тенденцию быть ещё одним отличием между нею и свободной женщиной, поскольку у последней, даже у представительницы низкой касты, почти всегда есть обувь того или иного вида, даже если это всего лишь ткань, намотанная на ноги. Опять же, кому придёт в голову обуть в сандалии, туфли или что-то в этом роде, верра, тарска или кайилу?

— А у твоих девок были сандалии? — поинтересовался я.

— Конечно же, нет, — ответила бывшая Леди Флавия.

Я поднял миску с бульоном к губам и снова вперил взгляд в женщину поверх края, отчего та, казалось, почувствовала неудобство.

— Господин? — спросила Альциноя.

Похоже, она не была уверена, относительно того, могла ли она продолжить свой рассказ. Я счёл этот факт обнадёживающим. Она не чувствовала уверенности в себе передо мной. И это было правильно. Мне казалось ясным, что ей самой хотелось выговориться, но при этом она отчаянно не хотела просить разрешение на то, чтобы говорить, из-за того, что это могло означать, не столько для меня, сколько для неё.

Я поставил миску с остатком бульона перед собой на пол.

— Господин? — повторила она.

Я заподозрил, что прошло немало времени с тех пор, как кто-то выслушивал её, с тех пор, как её чисто женский голод, её желание быть услышанной было удовлетворено. Запрет на речь для них — тяжкая мука. Фактически, контроль их речи, наряду с их едой и одеждой, постоянно убеждает их в том, кем они являются. Это оставляет им немного сомнений в том, что их шеи окружены ошейниками. А ведь им так хочется поговорить! Я думаю, что в этом вопросе мы можем проявить к ним снисходительность, тем более, что слушать их — это ещё одно удовольствие, получаемое от них. Так что есть смысл поставить перед собой такую как она, очень умную, красноречивую, много знающую, чувственную, грамотную женщину, такую, которая, однозначно принадлежит ошейнику, и слушать её со всем возможным вниманием. Разумеется, она при этом должна стоять на коленях голой и с закованными в наручники руками или связанными за спиной. Можете мне поверить, есть в такой беседе свой особый аромат или атмосфера, тем более что после неё, когда возникнет желание, её можно закончить, и сделать с собеседницей всё, что захочется.

— Продолжай, — наконец разрешил я.

— И вот этот монстр в теле женщины, — заговорила она, нетерпеливо и с благодарностью, — может быть какая-нибудь рабыня для наказаний в саду удовольствия, в обязанности, которой входило контролировать более слабых и более красивых женщин, или рабыня-носильщица, ну или в лучшем случае прачка, потребовала: «Гони сюда свои сандалии!». «Никогда, — воскликнула я, — рабыня!». «Рабыня?» — удивилась та. «Убирайся с моей дороги, рабыня, — крикнула я ей, — а не то твоё мерзкое мясо слезет с твоих уродливых костей под моей плетью!». Её взгляд, направленный на меня внезапно стал настороженным. «Госпожа что, свободна?» — осведомилась она. «Нет, — опомнилась я, — конечно, нет. Я всего лишь бедная рабыня, такая же, как и Ты сама». «Правда?» — уточнила она. «Конечно, — поспешила заверить её я, — Ты же видишь, что на мне туника и ошейник. Теперь дай мне пройти!» «Вы, высокие рабыни, — бросила эта грымза, — мните себя лучше нас остальных!». «Мы выше», — подтвердила я, и разве это не было очевидно? «Но мы все облизываем ноги мужчин!» — заявила она. «Уйдите с моей дороги!» — потребовала я. «Гони сандалии!» — приказала рабыня, протягивая руку. «Нет!» — отпрянула я. В конце концов, как бы я смогла идти без них? «Ты осмеливаешься отказать мне? — прошипела она. — Ах Ты, безделушка, мелкий везучий бессмысленный кусок рабского мяса в ошейнике. Ты, игрушка, заласканная самочка урта!». А затем она прыгнула ко мне, схватила меня за волосы, накрутила их на руку и начала мотать мою голову из стороны в сторону. Я закричала от боли, ослепла от хлынувших слёз. Потом рабыня повалила меня на колени. Меня, фактически свободную женщину! После этого она, не выпуская из руки моих волос, причиняя мне жуткую боль, зашла мне за спину и дёрнула мою голову вверх. «Вот сейчас сорву тунику от твоего мелкого любимого мужиками тела!» — прорычала она. «Пожалуйста, нет, Госпожа!» — вскрикнула я, от ужаса забыв даже о боли. На моём боку ведь не было отметины от раскаленного железа. Стоило обнаружить его отсутствие, и боюсь, встреча с колом была бы неизбежной. «Госпожа, госпожа, пожалуйста, не надо!» — зарыдала я. В следующий момент я почувствовала толчок, бросивший меня на живот и, одновременно, к моему облегчению, женщина отпустила мои волосы. Пока я лежала ничком, не осмеливаясь даже шевелиться, она сдёрнула с меня сандалии. Когда я осмелилась повернуться на бок, то к своему ужасу, сквозь слёзы, застилавшие глаза, увидела её, всё ещё стоявшую рядом, почти нависая надо мной. Рабыня смотрела на меня сквозь сандалии, свисавшие с её руки, и ухмылялась. Она была настолько рослой и сильной. Скорее всего, я не смогла бы даже начать соперничать с ней в силе и ловкости. За моей спиной больше не стояло ни моего статуса, ни мужчин, готовых поддержать меня. Лишь когда она растворилась в толпе, я решилась подняться на ноги. Выпрямившись, я первым делом одернула тунику, высоко задравшуюся и открывшую мои ноги по самые бёдра. «Смазливая кейджера», — засмеялся мужчина, проходивший мимо и издал звук, напугавший меня. Мне следовало помнить об ошейнике на моей шее! Я вздрогнула и попыталась натянуть тунику ещё ниже. Мои ноги теперь были босыми. Как странно казалось мне, чувствовать своими обнажёнными стопами песок, камни, гладкость мостовой. Я не была уверена, смогу ли вообще ходить! Что если я буду хромать на обе ноги и мучительно морщиться? Не привлечет ли такое поведение внимание окружающих, скажем, как вид хромой кайилы привлекает внимание желтовато-бурого степного слина? Не заставит ли их это предположить, что я могу быть разутой свободной женщиной? Однако никому, казалось, не было до меня никакого дела, на меня если и обращали внимание, то смотрели как на не больше чем рабыню. Не раз я, свободная женщина, чувствовала на себе оценивающие взгляды мужчин. Как, оказывается, они могут смотреть на рабынь! И я не смела противоречить им. Я не смела ответить им гневной отповедью. Я не смела им даже возразить. К своему удивлению, я внезапно поняла, что несмотря на мою значительную красоту, красоту свободной женщины, на меня смотрели, причем без долгих размышлений, как на не больше чем рабыню, как на всего лишь ещё одну «смазливую кейджеру». Это меня возмущало, и одновременно успокаивало. По крайней мере, моя маскировка сработала как надо. Итак, я была остановлена, оскорблена и ограблена, немного не дойдя до остатков городских стен. Это было крайне опасное место, поскольку здесь было много мужчин, патрулировавших периметр города, чтобы предотвратить бегство тех, кого искали взбунтовавшиеся, мстительные горожане. У меня мелькнула мысль о том, чтобы спрятаться и пересидеть до темноты, но где я могла бы спрятаться? На моей шее красовался ошейник, а дома в округе обыскивались, тщательно, комната за комнатой. А ещё я боялась, что ночью периметр будет освещён, и не только лунами, две из которых должны были быть полными, но и факелами и разожжёнными кострами. А в следующий момент, другая мысль, внезапная, пугающая, заставила меня задрожать от страха. Что если мои одежды, которые я спрятала под покрывалом моей постели, найдены и опознаны? У меня не было времени избавиться от них. Если так, то уже сейчас, нетерпеливый слин, натравленный на мой запах и взявший след, мог рваться с поводка, сверкая глазами и щёлкая влажными от слюны клыками, царапал по камням когтями, таща моих преследователей ко мне. И со мной не было никого, кто мог бы защитить меня! Я была столь же уязвима как та, кем я пыталась выглядеть, как рабыня!»

— Всё же Ты здесь, — заметил я, — где бы это ни было.

— Мы — оба узники этого места, — вздохнула она.

— Я — узник, — согласился я. — А вот Ты — что-то другое, отличное от узницы.

— Не надо думать обо мне в таком ключе, — возмутилась бывшая Леди Флавия и, видя, что я никак не реагирую, добавила: — Возможно, мы могли бы быть полезными друг другу.

— Ты говоришь так, словно Ты могла бы быть свободной женщиной, — усмехнулся я.

Она испуганно уставилась на меня. Я не стал отдавать ей команду «бедро» или «клеймо», у меня и так не было особых сомнений в том, она уже отмечена. В ответ на такую команду, такие как она, обязаны встать на правое колено и изящно вытянув левую ногу, обнажить бедро. Наиболее распространенное место клеймения, таких как она, верхняя часть левого бедра, чуть ниже ягодицы.

С такими как она не торгуются и, конечно, им не разрешают торговаться. Более того, простого намёка на попытку заключить сделку может быть достаточно для наказания. Кому придет в голову заключить сделку с верром, кайилой или тарском?

— Как тебе удалось выбраться из Ара? — поинтересовался я.

— Мне в голову пришёл смелый план, к исполнению которого я немедленно приступила, — сказала она. — Я, открыто, целеустремленно и, насколько смогла непринуждённо, направилась к ближайшему мужчине в оцеплении, который показался мне главным среди своих товарищей. Я опустилась перед ним на колени, сгорая от стыда от того, что делаю это, но было частью моей маскировки. «Господин, — обратилась я к нему. — Меня и других сандальных рабынь ненавистной Леди Флавии из Ара, предательницы Домашнего Камня Ара, послали в оцепление, чтобы мы смогли идентифицировать нашу бывшую госпожу, если та пытается ускользнуть от правосудия Ара». «Что с твоими ногами?» — поинтересовался тот. «Я поранила их, пока добиралась сюда, — ответила я. — Я не привычна к ходьбе босиком, а мои сандалии у меня украли». «Как тебя назвали?» — спросил мужчина. «Публия, — сообщила я и поспешила добавить: — Если Господину это понравится». «Кому Ты принадлежишь?» — осведомился мужчина. «Государству Ара», — ответила я ему. «Ты слишком привлекательна для сандальной рабыни», — заметил он. Признаться, я на мгновение потеряла дар речи. Все мои собственные рабыни были прекрасны. В этом у меня не было сомнений, я ведь видела, с каким восхищением мужчины пялились на них на рынках и бульварах. «Тебе сделали комплемент», — намекнул он. «Спасибо, Господин», — поблагодарила я. «Расставь колени», — потребовал он. «Господин?» — опешила я. «Ты перед мужчиной, — ухмыльнулся этот мужлан, — так что расставляй колени». «Но ведь я сандальная рабыня!», — попыталась протестовать я. «Живо, — прикрикнул он, а потом, усмехнувшись, добавил: — Так-то лучше». А я боялась, что вот-вот умру от унижения стоять перед мужчиной в таком виде. К счастью, туника сандальной рабыни, в которую я нарядилась, была достаточно длинной для того, чтобы принять эту позу, не подвергаясь неуместному компромиссу с моей скромностью. Однако было очевидно, что даже под прикрытием плотной, непрозрачной защиты моего одеяния эта поза оставалась положением женщины, признанной женщины, перед мужчиной. «Ты больше не сандальная рабыня, — заявил он. — И лучше бы тебе начинать привыкать стоять перед мужчиной на коленях именно так». «Да, Господин», — прошептала я, мельком подумав о своих бедных сандальных рабынях, попавших в лапы мужчин, этих грубых животных, ворвавшихся в мои апартаменты. Можно не сомневаться, что они уже изучили, как им теперь следует стоять на коленях перед мужчинами. Как печальна судьба, доставшаяся им. Я поскорее постаралась прогнать от себя мысли о том, что могло бы быть значением, символизмом такой позы перед мужчинами. «Чем я могу быть полезна Господину? — спросила я и, заметив, как его лицо растянулась в улыбке, быстро уточнила: — В поимке ненавистной предательницы, Леди Флавии из Ара!». «Думаю, — ухмыльнулся мужчина, — Ты уже оказала неоценимую помощь в этом деле». «Господин?» — не поняла я. «Взять её», — скомандовал он. Я попытался вскочить на ноги, но рука, схватившая меня за волосы, удержала меня на коленях. «Полагаю, — заявил он, — что Ты и есть Леди Флавия». «Нет, Господин!» — заплакала я. «Сандальных рабынь не посылают в оцепление, — пояснил он. — А вот у свободной женщины, замаскированной таким образом, есть шанс ускользнуть. К тому же, далеко не каждая сандальная рабыня сможет решиться идентифицировать свою бывшую владелицу, даже такую властную и жестокую, как Леди Флавия, зная, что ту может ожидать смерть на колу. И вообще, нет никакой нужды в присутствии свидетелей в оцеплении. Всякий незнакомец, пытающийся пересечь периметр, должен быть задержан для последующего тщательного исследования». «Но я не Леди Флавия!» — воскликнула я. «Не исключено, — не стал настаивать он. — Это можно будет определить позднее». «Давай задерём подол её туник, — предложил кто-то из его подчинённых, — и поглядим, отмечена она или нет». «Нет!» — непроизвольно вырвалось у меня. «Не стоит», — отмахнулся тот товарищ, перед которым меня удерживали. «Это должны делать свободные женщины. Если она, действительно, Леди Флавия, то она всё ещё является свободной женщиной, и её скромность следует уважать». «Но при этом Вы заставили меня стоять перед вами с расставленными коленями!» — крикнула я ему. «Если бы Ты была свободной женщиной, то тебе не следовало мне повиноваться, — заметил он, — однако Ты повиновалась, и неплохо выглядела с расставленными коленями. Кроме того, кажется достаточно очевидным, что под плотной тканью этой туники могут скрываться рабские формы, однозначно представляющие интерес на аукционной площадке». «Тарск!» — бросила я ему. «Давай сами всё определим», — снова влез его подчинённый. «Верно, разденем её», — поддержал другой. «Нет, — вскрикнула я, — моя скромность!». «Трудно будет сохранить скромность, — усмехнулся один из них, — корчась голой на колу». «Я не Леди Флавия!» — попыталась настаивать я. «Это будет установлено позже, — пожал плечами мужчина, перед которым я стояла на коленях, удерживаемая за волосы, потом повернулся к своим людям и приказал: — Свяжите её по рукам и ногам». Нетрудно догадаться, что я, возможно, свободная женщина, даже предположительно, Леди Флавия из Ара, к моему горю, оказалась в центре внимания. Некоторые мужчины из оцепления собрались вокруг меня. Я была уложена на живот, и один из собравшихся скрестил мне запястья за спиной, а другой то же самое сделал с моими ногами, после чего я почувствовала шнур, стянувший мои лодыжки. Но в следующее мгновение один из мужчин внезапно встревожено закричал: «Корсо, Корсо, наёмники!». Корсо, насколько я поняла, звали того человека, к которому я обратилась, приняв за старшего в этой группе, охранявшей периметр. Как выяснилось, отряд наёмников, человек пятнадцать — двадцать, с несколькими женщинами, связанными друг с дружкой за шеи, решил воспользоваться тем интересом, который моё присутствие вызвало среди мятежников, стоящих в оцеплении. Они были уже в пятидесяти ярдах периметра. Я услышала звон сигнального рельса и завывания боевых горнов. Мужчины, собравшиеся вокруг, оставили меня в покое и умчались навстречу беглецам, преграждая им путь к свободе, лежавшей по ту сторону периметра. Эти люди не были профессиональными военными, и я не думала, что у них были шансы выстоять против хорошо вооруженных, загнанных в угол наёмников. Правда, они могли задержать их до подхода более умелых бойцов, привлеченных звоном и рёвом горнов. Сюда вполне могли прибыть даже тарнсмэны, патрулировавшие небо над городом. Вскоре, как только до меня донёсся звон оружия и крики боли, я принялась бороться с узлами, стягивавшими мои щиколотки. Когда пленницу ведут по открытой местности и надо сделать привал для отдыха или еды, ноги ей обычно связывают. Таким образом, убежать она не может, но руки её остаются свободными, чтобы питаться самостоятельно. А если она попытается развязать узлы на лодыжках, то это, конечно, сразу же будет замечено. По окончании трапезы ноги ей можно освободить и снова взять её на поводок или привязать верёвку к шее, а руки, при желании, связать за спиной. Естественно на ночь пленница может быть уложена на землю и связана по рукам и ногам. Окинув быстрым взглядом окрестности, я увидела, что ещё несколько наёмников мчатся к границе города, а чуть в стороне, отставая на несколько сотен ярдов, сюда бегут гвардейцы Ара, кадровые солдаты. Похоже, в этом месте была предпринята серьёзная попытка прорваться из города, в которую в тот момент было вовлечено уже не меньше сотни мужчин, сопровождавшихся женщинами, главным образом раздетыми и ведомыми на верёвках. Я не знала, были ли те женщины свободными или рабынями, но подозревала, что многие из них были из тех свободных женщин, чьи имена оказались в проскрипционных списках, и которым пришлось, возможно, не более чем несколькими енами ранее, раздеться, опуститься на колени перед наёмниками и самопоработиться ради того, чтобы спасти свои жизни, чтобы их взяли с собой из города, пусть и как всего лишь нагих рабынь. Вокруг меня уже разгорелось самое настоящее сражение, а я все никак не могла справиться с узлами. Тогда я вытащила ключ от ошейника, спрятанный в кромке моей туники, и, используя его в качестве клина, снова набросилась на узлы и на сам шнур, которым вряд ли стали бы связывать мужчину, слишком уж он был тонким и непрочным. Сильный мужчина, вероятно, просто разорвал бы этот шнур надвое, но его прочности было вполне достаточно, чтобы удерживать женщину, причём с совершенством. Я заплакала от горя, осознав, насколько легко мы могли оказаться беспомощными во власти мужчин. Мне, внезапно, пришло в голову, что мы принадлежим им. Природа сделала нас их естественной собственностью! Зато у нас есть наша красота, наше остроумие, чувствительность и интеллект! Разве не больше мужчин было завоёвано не сталью, но поцелуем? Надо ли удивляться, что они делают нас своими рабынями? Зубцы ключа немного подрезали, перетерли и надорвали шнур, и я смогла сорвать его со своих щиколоток. Сделав это, я поползла к границе города, иногда замирая и прикрывая голову руками, поскольку вокруг меня дрались мужчины. Поймав на себе дикие, испуганные взгляды женщин, натягивавших верёвки на своих шеях, я направилась к ним, спряталась позади их каравана, а затем, улучив момент, вскочила и бросилась за периметр города, к открытой местности. В своём порыве я была не одинока, следом за мной из города побежали женщины, связанные за шеи, и воины, поодиночке и группами. В небе над нами реяли тарны, и их тени то и дело проносились по траве. У многих наёмников из щитов торчали наполовину ушедшие в слои кожи арбалетные болты. На то, чтобы зарядить арбалет, даже ту его разновидность, у которой есть стремя, требует время, так что, если атака осуществляется только с одного направления, то опасность для обороняющегося невелика. Если же тарнсмэну приходится спешиться, то он дерётся со своим противником на равных, и победа, с большей вероятностью, достанется тому из воинов, чья квалификация выше. Вскоре я поняла, что целью арбалетных болтов, летевших сверху, были наёмники, а не женщины. Это в очередной раз подчеркнуло для меня различие между нами и мужчинами. Нас можно было оставить на потом, чтобы окружить, как верров или кайил, и связать на досуге, как доставшуюся победителям добычу. Мы не были для них противниками, мы были трофеями, призами. «Сюда, кейджера, сюда!» — позвал меня какой-то наёмник, и с благодарностью побежала рядом с ним. Наконец-то у меня был мужчина, готовый защитить меня. У меня появился защитник. В этот момент я осознала, как никогда прежде, а те времена, когда я жила под защитой договоренностей, законов и обычаев гражданского права, которые я считала чем-то само собой разумеющимся, насколько тонки и преходящи были такие вещи, и что могло лежать в каком-то локте от них. Они были подобны тонкой занавеске, по другую сторону от которой, прятались жестокость и опасность безжалостной природы, отделенные от комфорта и безопасности лишь тонкой тканью.

— Некоторые думают, что джунгли находятся очень далеко, — усмехнулся я, — что это местность где-то к востоку от Шенди, в далёкой долине Уа, но это не так. Они рядом. Они с нами, затаились в терпеливом ожидании. Они так же близки, как сердца мужчин.

— «Стоять!» — услышала я и испуганно обернулась. Мужчина, окликнувший меня, как мне показалось, был жителем Ара. И он не был из оцепления. Сомневаюсь, что он принял меня за свободную. Думаю, что он просто решил наложить лапу на бесхозную рабыню. Как страшно, подумала я, быть рабыней, быть объектом, собственностью, предметом, животным, чем-то, что можно купить, продать, подарить или, как в данном случае, чем-то, что можно было просто подобрать, просто присвоить. Повязать верёвку на её шею, и она ваша! Но мне нельзя было возвращаться в Ар! Как только меня разденут, что не замедлят сделать, поскольку считают рабыней, станет очевидно отсутствие у меня клейма, что вызовет вопросы, и можно не сомневаться, они вспомнят про проскрипционные списки. Мне ни в коем случае нельзя возвращаться в Ар! Но тут между мной и тем товарищем встал наёмник и рявкнул: «Прочь!». Горожанин окинул наёмника взглядом, оценил его шлем, щит и копьё, наконечник которого был красным от крови недавно убитого неприятеля, и благоразумно отступил. Через несколько мгновений он исчез.

Я не стал ей говорить, но предположил, что наёмник, прежде чем приблизиться к тому мужчине, осмотрел небо за своей спиной. Само собой женщина об этом не знала, поскольку она стояла лицом к своему преследователю. Случается, что пеший воин и тарнсмэн работают в паре. Пехотинец привлекает к себе внимание цели, а тарнсмэн, оставаясь незамеченным, бесшумно снижаясь, всаживает болт в незащищенную спину противника. К подобной тактике кодексы, конечно, относятся с презрением, но это не мешает использовать её где-нибудь в полях. Особенно это распространено среди бродячих тарнсмэнов и изгоев.

— «Разве Вы не должны были его убить?» — поинтересовалась я, всё ещё дрожа от испуга. «Я не мясник», — буркнул он. «Продолжайте защищать меня» — сказала я ему. «Повернись, — скомандовал наёмник, — и сведи запястья за спиной». «Господин?» — удивилась я. «Ты должна быть в наручниках», — заявил этот мужлан. «Но ведь тогда, здесь, вне города, в полях, я буду совершенно беспомощна», — растерянно заметила я. «Такие как Ты, смазливые кейджеры, — усмехнулся он, — и должны быть совершенно беспомощными». От одной мысли, что я могу оказаться во власти мужчин столь же беспомощно, как кейджера меня пробила дрожь.

Её признание вызвало у меня улыбку.

— Резко повернувшись, я бросилась бежать прочь от него. Однако, пробежав около сотни ярдов, с трудом втягивая в себя воздух, я обернулась и обнаружила, что меня никто не преследовал. Неужели, такие как я настолько тривиальны, что не стоим того, чтобы нас преследовать? Я ликовала от того, что избавилась от него, но одновременно меня пугало то, что меня теперь снова некому защитить. И, как ни странно, моё тщеславие было уязвлено. Уверена, я была самой красивой женщиной, какую он когда-либо видел, и всё же он не стал догонять меня, не бросил на землю и не связал мои запястья за спиной! Стояла в одиночестве, утопая ногами в мягкой, зелёной, колышущейся ветром траве, и осматриваясь, я видела, тут и там, в полях, небольшие группы, удаляющиеся от города, башни которого высились над более низкими зданиями. За некоторыми из этих групп следовали небольшие вереницы раздетых женщин, связанных друг с дружкой за шеи верёвкой. Тут и там в небе виднелись точки, почти наверняка это были тарнсмэны Ара, но я не заметила, чтобы кто-то из них собирался преследовать уходящих из города. Я понятия не имела, куда мне теперь идти и что делать. Внезапно я осознала, что голодна. Мои пальцы непроизвольно ощупали кромку туники, словно хотели убедиться в том, что драгоценности и маленький ключ всё ещё на своём месте, в узком сшитом чехольчике.

— Получается, что тебе посчастливилось ускользнуть из Ара, — подытожил я.

— Я направилась в том же направлении, куда направились другие, держась в стороне от них, — продолжила она. — В Ар вернуться я не могла, так что мне оставалось только попытаться достичь Торкадино, где я могла бы купить место в фургоне до Брундизиума, Беснита, Харфакса или Рынка Семриса. Идти в Ко-ро-ба и Тентис не было смысла, там к выходцам из Ара относились крайне отрицательно. Также, нечего было думать искать убежища в Порт-Каре, этом логове воров и головорезов, и Тарне, в которой есть только одна свободная женщина, Лара, её Татрикс, а все остальные удерживаются в самой суровой неволе, какая только возможна. Ни одна свободная женщина не может даже войти в ворота Тарны без временного разрешения, связанного с властью некого мужчины. Граждане Тарны носят на поясе два жёлтых шнура, по восемнадцать дюймов каждый, подходящих для того, чтобы связать женщине руки и ноги.

О Тарне мне было известно немного, но я знал, что свободные женщины боятся этого города как огня, и при этом, что интересно, они весьма часто оказываются готовы подвергнуть себя значительным трудностям и опасностям, чтобы войти в его ворота.

— Боялась я искать убежища и на главных островах, поскольку за время оккупации Ара многих наших женщин поработили и отправили туда на невольничьих кораблях.

Что верно, то верно. За время моего нахождения в Аре я видел несколько караванов женщин Ара, отправленных из города. Им предстояло пройти по суше до Брундизиумуа, чтобы там быть погруженными в трюмы для доставки на Кос или Тирос.

— Можно было бы переправиться на Телетус, Табор, Чиос или даже на дальние острова, — предложил я.

— Острова меня пугают, — призналась бывшая Леди Флавия.

— Ну да, пираты, — усмехнулся я.

— Да, — кивнула она.

Нередко случалось, что пираты захватывали женщин, путешествующих по морю, чтобы позже сбыть их на рынках, порой таких далёких мест, как Шенди или Турия.

— Брундизиум, — сказала женщина, — казался мне оптимальным выбором.

— Возможно, — не стал спорить я.

Брундизиум, как многие из торговых портов, больших и малых, был нейтральной территорией. По крайней мере, в теории, не будем забывать, что это был именно тот порт, в котором флот Коса и Тироса высадил армию вторжения, встретив вместо сопротивления распростертые объятия. Именно отсюда, соединившись с многочисленными компаниями наёмников, начался их поход в центральные регионы континента, для захвата Ара.

— Но я была одна одинёшенька, — пожаловалась Альциноя, — едва одетая женщина, хромающая на обе ноги, голодная, понятия не имеющая о том, как ориентироваться по звёздами, а потому лишь приблизительно знающая, в какой стороне и как далеко находится Брундизиум.

— Похоже, без посторонней помощи тебе было не справиться, — заметил я.

— И я была готова хорошо заплатить за неё, — сказала она. — Вскоре наступила ночь, а я всё ковыляла при лунном свете. Один раз я остановилась, замерев в ужасе. Впереди я заметила степного слина. Он, уткнувшись мордой в землю и извиваясь всем телом, пробежал в какой-то дюжине ярдов от меня.

— Это шёл не по твоему следу, — пояснил я.

Для человека слин может быть страшно опасным, однако люди для него добыча не самая привычная. Слин, в своей дикой ипостаси, животное норное, ведущее в основном ночной образ жизни, является упорным, целеустремленным, почти одержимым охотником, непревзойдённым следопытом. Заинтересовавшись неким запахом, он зачастую проходит мимо, и даже игнорирует добычу, более достойную, лёгкую или лучшую.

— Когда зверь прошёл, — продолжила женщина, — сначала я почувствовала невероятное облегчение от того, что всё ещё жива, но уже в следующий момент у меня задрожали колени от страха перед таким животным, ведь уже сейчас кто-нибудь из них мог следовать за мной из Ара, натравленный на мой запах, полученный от моих одежд.

Её предчувствие имело под собой основание. Для слина несложно обнаружить и распутать след, оставленный несколькими днями ранее.

— Большую часть ночи я провела на ногах, — сказала она, — я шла, придерживаясь направления, в котором следовали другие беженцы. Некоторое время спустя, я заметила, что ландшафт начал меняться, стали появляться деревья, иногда целые рощи. А ближе утру силы оставили меня, идти дальше я просто не могла и, упав в траву, заснула. Проснулась я поздно, во второй половине дня, еле живая от слабости и голода, кое-как поднялась на ноги, и спотыкаясь побрела дальше. Шла я почти вслепую, с трудом переставляя саднившие ноги. А когда уже почти стемнело, я почувствовала внезапный резкий, болезненный, двойной укол в икру моей правой ноги, и я вскрикнула от ужаса. Я подумала, что это был ост, но это оказались парные, полые шипы куста-пиявки, воткнувшиеся в меня. Послышался отвратительное пульсирующее шипение стручков, всасывавших мою кровь и прокачивавших её к своим корням. Я, с диким криком, вырвала ногу из захвата и отскочила в сторону, но почти сразу замерла на месте, боясь даже пошевелиться, ведь нельзя было исключать, что этот куст был не единственным. А что если я споткнусь и упаду в извивающиеся заросли таких растений? Стоит только позволить им опутать тебя своими лозами и вырваться из их смертельных объятий будет невозможно! Я слышала похожий на шёпот шелест их побегов сбоку от себя. Затем, мелкими шажками, с величайшей осторожностью, я начала удаляться от побеспокоенных, взволнованных растений, и лишь когда перестала слышать их шелест, продолжила свой поход. Саднило моё пересохшее от жажды горло. Я выросла в роскоши и власти. Я никогда не испытывала нужды, ни в чём не знала отказа. Мне было неизвестно, что такое быть по такой степени голодной и испытывать жажду. С самого детства у меня были рабыни-служанки. И вот теперь я осталась одна, моё тело было прикрыто лишь короткой и постыдной тряпкой, мои ноги кровоточили, засыхающая кровь стягивала кожу на моей правой икре, я смертельно устала, у меня не было ни еды, ни воды, меня некому было защитить, я понятия не имела где я нахожусь и куда я иду.

Я покрутил металлическую миску, взбалтывая остатки бульона.

— Позже, вероятно в районе полуночи, когда стало совсем темно, из-за того, что обе луны скрылись за облаками, и мне стало казаться, что идти дальше я уже не смогу, к своей радости, вдалеке я заметила слабый огонёк. Я решила, что набрела на небольшой лагерь. С благодарностью, спотыкаясь, я направилась туда. «Господа!», — позвала я, и в то же мгновение свет исчез. Я была уверена, что у меня при себе было более чем достаточно средств, чтобы нанять мужчин, заплатить за защиту, купить безопасность в пути в Брундизиум. «Господа!», — позвала я снова. Спотыкаясь в темноте, отчаянно хромая на каждом шагу, я приближалась к тому месту, где видела свет маленького костра. «Господа, — крикнула я, — я бедная рабыня, голодная, разлученная с её хозяином. Он, наверняка, захочет, чтобы меня вернули ему! Я не сбежала! Пожалуйста, будьте добры к бедной рабыне. Пожалуйста, помогите ей!». Я была уверена, что находилась где-то рядом с тем местом, где видела свет костра. Было темно, но он должен был быть где-то неподалеку. Вдруг чья-то сильная рука из-за спины легла на мой рот и оттянула голова назад, и я почувствовала острое лезвие клинка, прижатое к моем горлу. «Ни звука, кейджера, — услышала я грубый мужской голос, угрожающе прошептавший мне в ухо, — и не вздумай дергаться». Говорить я в любом случае не могла, поскольку мой рот был плотно закрыт ладонью говорившего, а сопротивляться просто не смела, памятуя о стали у моего горла. Одно быстрое движение этого лезвия и моя шея была бы разрублена до середины. Я скорее почувствовала, чем увидела, двух или более мужчин, двигавшихся около меня и того, в чьём захвате я пребывала. Затем давление на мой рот исчезло, но рука, освободив рот, тут же погрузилась в мои волосы сжалась, удерживая мою голову на месте. Я чуть не вскрикнула от боли, но сдержалась. Клинок по-прежнему холодил кожу на моём горле. «Где другие? — прошипел мужчина. — Сколько их?». «Я одна, — прошептала я, едва осмеливаясь говорить. Так меня держали целых нескольких енов. Я так боялась порезать своё горло, что даже боялась дышать. Спустя некоторое время вокруг меня собрались семь или восемь мужчин. «Мы никого не нашли», — доложил один из них. Я чуть не лишилась чувств, когда лезвие перестало давить моё горло. «На четвереньки, кейджера», — приказал мне мужчина, державший меня за волосы.

Рабыню иногда ставят в четвереньки, и она так сопровождает владельца. Находясь в таком положении очень сложно внезапно вскочить и убежать, или напасть. Несомненно, в описанной ситуации на четвереньки ей приказали опуститься в качестве меры предосторожности, из недоверия к неизвестной рабыне, загадочно появившейся из темноты. В других случаях такое положение может быть наложено на невольницу как наказание, поставив в позу использования как животного, тем самым ещё раз напомнив ей, что она — рабыня.

— Разумеется, я была возмущена до глубины души тем, что меня вынудили стоять на четвереньках среди мужчин, — призналась она, — смотреть на них из такого положения и всё такое. «Пошли, кейджера», — буркнул мужчина, поворачиваясь ко мне спиной и делая первый шаг. Мне пришлось следовать за ним на четвереньках. Через несколько мгновений маленький костерок был разожжён вновь, и мне разрешили встать на колени, указав на место у огня, где свет пламени подал на меня. Мужчины, которых было одиннадцать, теперь я это смогла установить точно, расположились вокруг костра и расслабились. Также я рассмотрела несколько небольших палаток и кое-какие другие лагерные принадлежности слева от меня. А ещё я увидела шесть женщин. Все они были раздеты догола, их руки были связаны сзади, кроме того, они были привязаны за шеи общей веревкой, протянутой между двумя кольями, вбитыми в грунт. «Я — рабыня Публия, — заговорила я, — во время беспорядков, возникших в Аре, отстала от моего господина, Флавия из Брундизиума, и теперь я отчаянно пытаюсь вернуться к нему».

Имя Флавий очень распространено в средних широтах Гора, в том числе и в Аре, и в других местах. Я предположил, что это имя было выбрано ей исходя из её собственного имени — Флавия, которые также весьма часто встречается в тех местах. Нет ничего необычного и в том, что рабыня может отчаянно стремиться вернуться к своему хозяину. В женском сердце часто вспыхивает любовь, во всей её беспомощности, потребности, глубине, широте, красоте и страсти, к мужчине, чей ошейник она носит. Но это чувство неизвестно свободной женщине. Это известно только той, которая является собственностью, той, которая принадлежит мужчине, полностью.

— О каких беспорядках в Аре идет речь? — спросил один из мужчин.

Я была уверена, что его интерес не был искренен, это была своего рода проверка. Беспорядки в Аре начались ещё несколько дней назад, и с того времени город покинули уже сотни беженцев, рассеявшись по окрестностям, скорее всего, в основном двигаясь в сторону побережья, возможно, надеясь получить убежища на островах. Шесть женщин, что находились в лагере, вероятнее всего, были из Ара, возможно, те самые, чьи имена попали в проскрипционные списки, и теперь они выторговали для себя выхода из Ара, пусть и ценой ошейника. В действительности, я нисколько не сомневалась, что эти мужчины сами были из тех, кто бежал из Ара. Неужели, в окрестностях Ара нашёлся бы кто-то, кто не знал бы о тех бедствиях и изменениях, что происходили в Аре? Однако я ответила со всей возможной невинностью, словно была уверена, что заданный вопрос был совершенно искренним. «Восстание, — сообщила я, — мятеж, окончание оккупации, изгнание чужих войск из Ара». «Кто такой, этот Флавий? — осведомился другой мужчина. «Торговец невысокого ранга из Брундизиума», — ответила я, решив не заявлять для своего мнимого хозяина высокого статуса, поскольку не исключено, что кто-то из людей, развалившихся вокруг костра, мог быть знаком с купечеством большого порта. Я стояла на коленях, держа их вместе. Кроме того, пришло вдруг в голову мне, что я не спросила разрешения говорить. «Возможно, они здесь снисходительны к своим рабыням», — подумала я, но я бросив взгляд на раздетых, связанных женщин, лежавших за границей круга, освещенного костром, усомнилась в своём предположении. «Могу я поинтересоваться, — спросила я, — Домашние Каменные какого города почитают Господа?». Это могло иметь большое значение в том, что должно было произойти далее. Мужчины посмотрели друг на друга, и некоторые из них засмеялись. Хотя их поведение меня несколько смутило, но одновременно оно заверило меня в том, что среди тех, кто меня окружал не было выходцев из Ара или с островных Убаратов. Будь они из Ара, то, боюсь, меня могло бы ждать возвращение в город, что с большой вероятностью могло закончиться судом и смертью на колу. Если бы они были с островных Убаратов, то за время оккупации, сопровождавшейся систематическим грабежом города, успели привыкнуть думать о женщинах Ара как годных только для рабства. «Кажется, — сказала я, — на вас не висит бремя принятой присяги, связанной с взятой платой, и следовательно, Вы открыты перспективе получения значительной выгоды». «Конечно», — кивнул тот из них, которого я сочла лидером этого отряда. Это был именно тот, кто держал свой нож у моего горла. «Тогда мы можем говорить свободно, — решила я, — но вначале, так как я два дня провела в дикой местности, ослабла от голода и жажды, и у меня практически не осталось сил, я хотела бы поесть и напиться, подкрепиться Ка-ла-на и отдохнуть. «Конечно», — повторил их вожак, довольно любезно улыбнувшись, и кивнул одному из свои людей. Тот подошёл к женщинам и освободил от верёвки, ту из них, что лежала ближе всех к колу справа от меня. На руках женщины были верёвочные кандалы, и она едва могла самостоятельно стоять и перемещаться. Отвязав невольницу, он снова прикрепил верёвку к колу и только после этого освободил её руки. Женщина, не отрывая от меня пристального взгляда, принялась растирать запястья. Мужчина указал на меня и приказал: «Накорми и напои её». Я не стала заострять внимание на том, как это было сказано, хотя звучало это так, словно речь шла не обо мне, а о каком-нибудь животном. Меня больше волновали жажда и голод, мучившие меня. «Почему я, ещё недавно свободная женщина, должна прислуживать обычной рабыне?» — возмутилась отвязанная женщина. Она тут же была схвачена за волосы и получила, одну за другой четыре пощёчины, после чего, глотая слезы, едва способная передвигаться из-за короткой верёвки на её щиколотках, проковыляла мимо меня за едой и питьем. Я взяла поданную мне пищу и ка-ла-на, которое, сомневаюсь, разрешили бы ей самой, при всем её высокомерии и презрении свободной женщины к той, кто одета как рабыня. Потом я то ли упала в обморок, то ли заснула. Проснулась я спустя несколько часов, ближе к полудню. В первый момент у меня было ощущение, как будто я нахожусь в своих собственных апартаментах, и вот-вот появится одна из моих девушек, откроет портьеры и внесёт горячее чёрное вино и блюдо со свежей, сладкой выпечкой, но затем, внезапно, ошеломив меня, в моей памяти всплыли ужасы последних двух дней, крыша Центральной Башни, моё унизительное переодевание, бегство, поля, слин, нападение куста-пиявки, нож у моего горла, и я, открыв глаза, уставилась на небольшой лагерь, на который я набрела вчера вечером, обессиленная, со стёртыми в кровь ногами, мучимая голодом и жаждой, и несчастная. Я непроизвольно коснулась шеи и почувствовала там ошейник, рабский ошейник. В следующий момент меня охватил страх, что туника, вполне достаточная в обычном состоянии, насколько это вообще было возможно, пока я спала, могла скататься, оголив мои бёдра, и я потянулась, чтобы стянуть её вниз, но, уже делая это, почувствовала тяжесть на левой лодыжке. От неожиданности я резко поднялась в сидячее положение, дернула подол туники вниз, насколько это было возможно, чтобы обеспечить себе хотя бы ту частицу скромности, которую этот предмет одежды мог мне предоставить. Также, я плотно сжала ноги вместе. Последнее движение сопровождал лязг цепи. Я ошарашено уставилась на свою левую лодыжку. На ней красовалась тяжёлая чёрная железная полоса с кольцом, к которому была прикреплена цепь. Эта цепь шла мимо меня, к дереву, вокруг которого она была обёрнута и заперта на висячий замок. Я была посажена на цепь! Меня, свободную женщину Ара посадили на цепь, словно какую-то рабыню! «Что всё это значит!» — крикнула я, поднимая цепь и встряхивая её.

Левая лодыжка чаще всего используется для приковывания женщины.

— Вожак этого отряда приблизился ко мне и сказал: «Не надо так волноваться, благородная леди. Мы просто не хотели, чтобы вас похитили». «Похитили?» — опешила я. «Конечно, — кивнул он, — многие женщины просыпались посреди ночи от того, что им затыкают рот, а затем их связывали и уносили». «Ох», — выдохнула я. «Такое случается с женщинами», — пожал он плечами. «А теперь освободите меня», — потребовала я. «Само собой», — кивнул мужчина, и вскоре я была избавлена от тех грубых атрибутов.

— Что Ты почувствовала, оказавшись на цепи, подвергнувшись мужскому доминированию? — поинтересовался я. — У тебя были какие-нибудь неожиданные эмоции?

— Эмоции? — переспросила бывшая Леди Флавия.

— Да, — кивнул я, — некое понимание своей слабости, открытости, готовности, надежды, тоски, желания сдаться, некое ощущение необъяснимого тепла в твоём теле, некого жара или влаги между твоих бёдер?

— Это невозможно, — вспыхнула она. — Я — свободная женщина.

— Я понял, — усмехнулся я. — Пожалуйста, можешь продолжать.

— Они задержались в лагере ещё на несколько анов, — продолжила женщина. — Позже я узнала, что это было сделано, чтобы позволить одному из их товарищей добраться до дороги на Брундизиум и разведать обстановку в придорожной деревне, неподалёку от заброшенного постоялого двора, когда-то принадлежавшего некому Рагнару.

— Опросить жителей? — уточнил я.

— Скорее всего, — кивнула она.

— Хм, Рагнар — имя северное, — заметил я.

— Возможно, — пожала она плечами.

— Когда мне стало ясно, что они собирались покинуть лагерь ближе к закату, вероятно, не желая выходить на дорогу при свете дня, я улучила момент и отозвала вожака для конфиденциально разговора. Кажется, мои действия не стали для него неожиданностью. Мы немного отошли от лагеря и остановились среди деревьев, где мужчина указал на землю и сказал: «Встань там на колени». «Но я не хочу стоять на коленях», — запротестовала я, но напоровшись на его взгляд, опустилась на колени. Вы мужчина, и вероятно, вам трудно понять, что значит для женщины, стоять на коленях перед мужчиной, быть у его ног, задирать голову, чтобы посмотреть, или наоборот, не поднимать головы, стоя перед ним, если таково будет его требование. Это символически подчёркивает чрезвычайную разницу между тобой и им, твою мягкость на фоне его твёрдости, твою слабость по сравнению с его силой, твою незначительность перед его мощью, твою красоту и беспомощность перед его мужеством и властью, твою готовность повиноваться его приказу. Это заставляет тебя бояться, что ты находишься на своём месте, перед своим господином. Как, спрашиваю я вас, женщина, оказавшись в таком положении, на коленях, может говорить с мужчиной?

— Как женщина, — предложил я.

— Это — поза мольбы или подчинения, не так ли? — спросила бывшая Леди Флавия.

— Верно, — подтвердил я.

— Я была вне себя от возмущения, — заявила она.

— Многое зависит от женщины, — заметил я. — Если мы говорим о рабынях, то для них, конечно, это более чем подходяще, и даже предписано.

— Разумеется, — согласилась со мной Альциноя.

— При этом найдется немало женщин, — сказал я, — которые жаждут своих владельцев, умоляют мир о мужчине, перед которым они могли бы раздеться и встать на колени, попросить об ошейнике, чьи ноги они могли бы с благодарностью поцеловать. Многие женщины, стремясь подчиняться, слушаться, быть в безоговорочной собственности, принадлежать, полностью и абсолютно, находят в этом своё социальное, биологическое и культурное предназначение и благодаря этому имеют смелость не скрывать от мужчин свои самые глубокие потребности и желания. В этом мы видим не только нежное признание женственности, но и её безоговорочную мольбу и экспрессию. Нет ничего неправильного в том, что женщина не скрывает глубину своего сердца и потребностей. Только несчастному больному безумцу или тирану может прийти в голову попытаться регулировать значимость, любовь, жизнь и сердца других.

— «Можешь говорить», — сообщил мне он, словно мне, свободной женщине, требовалось такое разрешение. «Я желаю добраться до Брундизиума, — сказала я, — и я готова заплатить за это, со щедростью самой Убары. У меня достаточно средств». «Ты говоришь как свободная женщина», — хмыкнул он. «Я и есть свободная женщина», — призналась я. «Считай, что тебе повезло, — сказал он, — будь Ты рабыней, тебя ждала бы знатная порка за подобный стиль разговора. Рабыня быстро извлекает урок соответствующего поведения, речи и почтения». «Я вам солгала, — сказала я, — у меня, как у свободной женщины, есть на это право. Никакая я не рабыня, и, разумеется, нет у меня никакого господина, ни Флавия, ни кого-либо ещё. Я — Публия, свободная женщина, на меня не наложены проскрипции, но я опасаюсь беспорядков, вспыхнувших в Аре, и поэтому решила покинуть город. Я притворилась рабыней, чтобы иметь возможность поговорить с вами с глазу на глаз. Легенда о Флавии нужна была для ваших людей. К чему вам делить с ними весь полученный куш? Ведь куда выгодней скрыть сумму, оставив себе большую часть. В Брундизиуме мы можем притвориться, что Вы нашли Флавия и получили награду за моё возвращение, соразмерную тому, что мог бы выплатить торговец невысокого ранга. В этом случае Вы сможете поделиться со своими людьми грошами, оставив себе большую, никем неподозреваемую долю». «У вас имеется собственность, богатство, семья, в Брундизиуме?» — осведомился мужчина. «Конечно», — заверила его я, полагая, что, раз уж всё пошло так успешно, то у меня появился шанс сохранить большую часть драгоценностей, спрятанных в моей тунике. «У моих парней могут возникнуть вопросы относительно нашего отсутствия, — предупредил он. — Нам не стоит подогревать их подозрительность». «Верно», — поддержала его я. «Мы сворачиваем лагерь, — сообщил мой собеседник. — Я хочу подойти к брундизиумской дороге в темноте, близ придорожной деревни, что около старого постоялого двора Рагнара». «Это ведь на пути к Брундизиуму, не так ли?» — спросила я. «Всё верно», — подтвердил он. «Хорошо», — кивнула я. «Вы хотите продолжать притворяться рабыней перед остальными, я правильно понимаю?» — уточнил мужчина. «Правильно, — ответила я, — иначе они могут заподозрить о нашей договоренности». «В таком случае, — предупредил мой собеседник, — при всём моём уважении, полагаю, что вам придётся сопровождать нас как рабыня, со связанными руками и на поводке». «Уверена, в этом нет необходимости, — вспыхнула я. — Разве я сама не жажду, чтобы меня вернули моему владельцу?» «Кое-кто из парней, — сообщил он, — подозревает, что Ты — беглая». «Понятно», — буркнула я.

— Тебе не было любопытно, — поинтересовался я, — что ночёвка была намечена в придорожной деревне?

— Несомненно, у них там были некие дела, — пожала она плечами. — Я не лезла с расспросами.

— Продолжай, — велел я.

— Запястья мне связали за спиной, — продолжила женщина свой рассказ, — и ещё одну верёвку обмотали вокруг моего торса и затянули. Затем я была взята на поводок, словно я могла бы быть рабыней. К счастью, прежде, чем они закончили меня оплетать верёвками, я успела попросить сандалии, и даже получила их. У этих мужланов, как выяснилось, имелось несколько пар, ранее принадлежавших тем женщинам, что были связаны в караван. В сандалиях я могла не отставать от них в дороге из-за сбитых ног. Безусловно, они и так не могли бы двигаться слишком быстро, поскольку их отряд был обременён животными, я имею в виду тех рабынь, что были связаны и прикреплены к караванной верёвке. Хотя наёмники порой могли применить хлыст, но, несмотря на всю жестокость и ужасность этого, от женщин не получится добиться стойкости и скорости мужчин. Разумеется, меня за время перехода не ударили ни разу. Я бы этого не перенесла. Ближе к восемнадцатому ану мы наконец добрались до дороги, а вскоре и до того, что как я поняла было деревней Рагнар, хотя деревней это назвать было трудно. Не больше чем несколько небольших строений разбросанных по обе стороны дороги, главным образом тёмных и старых, некоторые из которых иначе как лачугами назвать язык не поворачивался. Я предположила, что жители где-то поблизости держали огороды, виноградники, сады или что в этом роде. Судя по потемневшим прилавкам, в деревне, вероятно, время от времени функционировал рынок. Судя по всему, обитатели этого места жили за счёт обслуживания движения на брундизиумской дороге, по крайней мере, до некоторой степени. Например, я заметила вывеску с изображением телеги, что позволяло предположить, что там можно было получить помощь с ремонтом повозки. Также были вывески, указывавшие на мастерские шорника, кузнеца и другие, полезные для извозчиков заведения. Похоже, некогда деревня знавала лучшие времена, но они остались в прошлом. Постоялый двор Рагнара, близ которого выросла эта деревня, был заколочен и выглядел обветшалым. Вспомогательные строения, стойла, скотный двор и прочие, как и главное здание, казалось, пришли в состояние полного запустения. Единственное, что ещё использовалось на территории постоялого двора, это колодец, судя по тому, что мне на глаза попалась какая-то девица, тащившая ведро воды.

Вожак коротко посовещался с одним из своих людей, тем, который, насколько я поняла, ранее, в течение нескольких последних анов, в лагере отсутствовал. Единственное, что я смогла расслышать из их разговора, это то, что мужчина сказал: «Двадцатый ан», и больше ничего мне разобрать не удалось. Рабынь разместили между двумя небольшими постройками, мужчины устроились рядом с ними, развалившись в различных позах, принялись рыться в своих рюкзаках, доставая аппетитно выглядящую пищу и напитки. Я с отвращением смотрела, как одна из рабынь захныкала и склонилась вперёд, всем своим видом выпрашивая еду. Мужчина протянул ей объедки, которые она, согнувшись ещё больше, отчего её связанные руки поднялись над спиной, с благодарностью взяла губами прямо с его ладони. Следуя её примеру, также стальные рабыни начали докучать мужчинам на предмет еды. Некоторые покормили их с руки. Другие бросали свои объедки прямо на землю, и рабыням приходилось изгибаться в три погибели, чтобы добраться до заветного кусочка, порой борясь за них друг с дружкой при лунном свете. Мы с командиром отряда еще некоторое время стояли на обочине дороги, не присоединяясь к остальным, затем он натянул мой поводок, и мне не оставалось ничего иного, кроме как последовать за ним. Наш путь окончился в небольшом строении, одном из тех немногих в деревне, в которых горел огонь, видимый через окно. Это была кузня, при чём пустая, но в кузничном горне пылал огонь, и, что мне показалось странным, разожжён он был там не только что, как минимум ан назад. В дальней стене имелась ещё одна дверь, сбоку от которой висел колокольчик. Возможно, она вела в жилое помещение владельца кузни. Как только глаза приспособились к полумраку, мужчина снял с моей шеи поводок. «Спасибо», — поблагодарила я и повернулась, чтобы он мог бы избавить меня от верёвок, которыми меня связали, но мужчина грубо повернул меня в прежнее положение и, указав на пол, приказал: «Встань на колени вон там». Это было сказано таким тоном, что любая женщина, каков бы ни был её статус, хоть рабыня, хоть свободная, не могла, не повиноваться немедленно. Я была напугана. «Вы из Брундизиума?» — спросил он. «Да», — поспешила заверить его я. «Опиши его Домашний Камень», — потребовал он. Я промолчала, не зная, что ему ответить. «Значит, у тебя есть недвижимость в Брундизиуме, средства, благородная семья», — сказал мужчина. «Да, — кивнула я, — да!» «Тогда в моих интересах держать тебя ради выкупа», — заключил он. «Нет!» — воскликнула я. «Перечисли свою недвижимость, — велел он. — На каких улицах она располагается? Назовите свою семью, её членов и их состояние». «Я солгала! — вынуждена была признаться я. — У меня нет семьи в Брундизиуме, но у меня есть значительные средства, переданные ростовщикам!». «Ну так назови этих ростовщиков», — предложил он. И снова мне нечего было ему ответить. Всё, что мне оставалось, это крутить связанными руками и в ярости сверкать глазами, которые вдруг заволокло слезами. Но он не остановился на этом и продолжил безжалостный допрос, требуя от меня сообщить различные сведения, общеизвестные для любого, кто бывал в Брундизиуме, вроде местонахождения улицы Монет, крупнейших рынков, количества ворот и так далее. «Я вкладывала капитал в Аре через агентов!», — крикнула я. «Назови их, — потребовал он. — Мне не составит труда проверить твои слова». «Я солгала! — заплакала я. — Я солгала!» «Ты арская лгунья, — усмехнулся он. — Ты думаешь, что я не знаю акцент Ара? Ты можешь сколько угодно отрицать, что Ты из Ара, но этому будут противоречить те самые слова, которыми Ты это опровергаешь, поскольку именно они указывают на твоё арское происхождение. Ты имеешь отношение к Брундизиуму не больше чем Талена из Ара. В действительности, может статься, что Ты и есть Талена из Ара». «Нет, — вскрикнула, — это не так!» Может быть это кому-то покажется странным, но человек почти всегда не сознаёт своего собственного акцент, зато чужой он слышит превосходно. «Верно, — кивнул мужчина, — я и сам не верю, что Ты можешь быть Таленой из Ара. Я думаю, что скорее всего Ты — Леди Флавия из Ара». «Нет, — заплакала я. — Я не она!» «Не вздумай встать с колен, Леди Флавия», — предупредил меня он. «Я не Леди Флавия!» — попыталась настаивать я. «Но прежде, чем вернуть тебя в Ар, голую и связанную, — заявил мужчина, — с тобой следует кое-что сделать. Твоё поведение вызвало у меня раздражение». Сказав это, он зашёл мне за спину и снял с меня сандалии. «Тебе они больше не понадобятся», — сообщил он, откладывая их в сторону, на полку. «Что Вы собираетесь делать?» — дрожащим от страха голосом спросила я. Мужчина же, не обращая на мой вопрос никакого внимания, подошёл к шнуру, свисавшему с колокольчика, висевшего у двери, и один раз решительно за него дёрнул. Почти сразу после этого дверь распахнулась и в помещение появились трое мужчин, один, мускулистый товарищ в кожаном фартуке, явно был кузнецом, а двое других, рослых молодых парней, насколько я поняла, приходились ему сыновьями. Кузнец первым делом качнул меха, раздув угли, а затем сунул в горне два железных прута. «Встань», — бросил мне вожак наёмников, и я с трудом поднялась на ноги. Двое парней тут же встали по бокам от меня, удерживая за руки. Я попробовала бороться, но была беспомощна в их власти. «Что Вы собираетесь делать?» — закричала я. Он не то, что не ответил мне, он даже не обратил на меня своего внимания, он просто повернулся к кузнецу и сказал: «Раздеть её и заклеймить». Через мгновение я лежала спиной на стойке, головой вниз, а мои задранные вверх ноги были заперты в зажимах. Я рыдала и дёргалась, но моё левое бедро, зажатое в двух местах, оставалось абсолютно неподвижным. Вывернув шею, я сквозь слёзы посмотрела влево, на вожака наёмников. «Остановитесь! — прорыдала я. — Остановитесь! Я — свободная женщина!». «Это мы определили ещё когда Ты спала», — усмехнулся вожак. «Вы посмели поднять мою тунику, пока я спала, Вы посмели меня осмотреть?» — возмущённо воскликнула я, на что он только рассмеялся. К его смеху присоединились трое его товарищей, как раз в этот момент вошедшие в мастерскую. Мой взгляд остановился на моей тунике, свисавшей с руки их вожака. «Мы установили не только это, — добавил он, — но и кое-что ещё, впрочем, это было вполне ожидаемо. С чего бы это благородной леди, такой как Леди Флавия, бежать из Ара без средств?». «Я не Леди Флавия!», — выкрикнула я. А он, усмехнувшись, достал свой кошелёк и вытряхнул на ладонь горстку миниатюрных, искрящихся в свете лампы, предметов и продемонстрировал их мне. Это были те самые драгоценные камни, которые я спрятала в кромке туники. Сверху лежал маленький ключик, открывавший замок моего ошейника. Я почувствовала себя слабой, беспомощной, раскрытой, сокрушённой и опустошённой. У меня больше не осталось средств, которые я взяла с собой, и на которые я надеялась нанять мужчин и снова вернуться к вершинам власти. Лишилась я теперь и ключа, так что у меня больше не было возможности избавиться от ошейника. Теперь он был закреплён на мне с той же самой унизительной, безупречной эффективностью, с которой он мог бы окружать шею рабыни. «Пожалуйста, отпустите меня, пощадите!» — взмолилась я, а потом задёргалась перед ними и раздражённо крикнула: — И не смотрите на меня так!». Всё чего я этим добилась, это насмешливой улыбки на его губах. «Я — свободная женщина, — выкрикнула я, — свободная женщина!» «Готово ли железо?» — осведомился лидер у кузнеца. Я услышала шорох и стук. Кузнец вытащил железные прутки из углей, а затем снова погрузил их в топку. Я избегала смотреть в ту сторону. «Почти», — сообщил кузнец. «Вы забрали всё, что у меня было, — простонала я. — Отпустите меня!». Главарь повернулся и бросил взгляд на песочные часы, стоявшие на соседней стойке. Сама я их рассмотреть толком не могла. Мне вспомнилось, что тот из них, который ранее отсутствовал в лагере, что-то говорил о двадцатом ане. «Отпустите меня! — попросила я. — И я позволю вам меня поцеловать!». «Но Ты же свободная женщина», — напомнил он мне. «Даже несмотря на это!» — сказала я. Безусловно, это — драгоценная привилегия, получить разрешение поцеловать свободную женщину. «Если Ты свободная женщина, — заметил он, — на тебе не должен быть заперт позорный ошейник». «Правильно, — согласилась я, — конечно, не должен!». Тогда мужчина повернул ошейник на мой шее так, что замок оказался сверху, спереди на моём горле, вставил ключ, повернул его и снял с меня разомкнутое стальное кольцо. Снятый ошейник, вместе с ключом, по-прежнему вставленным в замок, он передал одному из парней, предположительно, сыну кузнеца. Тот с явным одобрением осмотрел полученный аксессуар. Это был, уж я-то это знала наверняка, отличный ошейник, тщательно обработанный, точно подогнанный и привлекательный. Я уделила этому внимание, когда готовила для себя маскировку ещё в первый день мятежа, несмотря на то, что результат его ещё был очень туманным, а улицы были заполнены вооруженными чем попало горожанами, нападавшими на закалённых солдат. Этот ошейник, конечно, сильно отличался от тех тёмных, дешёвых, простых железных колец, что свисали со стержня, торчавшего из стены кузни. Главарь посмотрел на меня сверху вниз, особое внимание уделив моему, теперь обнажённому горлу и, боюсь, моим губам, а затем заглянул мне в глаза. В этот момент я поняла, что этот зверь хотел, чтобы на мне не было ошейника, чтобы было яснее то, что он собирался сделать, что он собирался целовать свободную женщину. «Да, — кивнула я, — Вы можете поцеловать меня». «Твой поцелуй в обмен на твою свободу?» — уточнил он. «Да, — подтвердила я, — да!». «Только я не собираюсь заключать с тобой сделок», — ухмыльнулся нависавший надо мной мужчина. «Я не понимаю», — опешила я, глядя как он наклоняется ко мне, лежащей на спине, на наклонной полке вверх ногами, с запястьями, запертыми в зажимах над головой, лодыжками закрытыми в колодках и левым бедром, неподвижно удерживаемым в двойных тисках. Мужчина погрузил руку в мои волосы и крепко сжал кулак, до боли натянув кожу, лишив меня возможности отвернуть от него голову. В его глазах блестели искорки веселья. «Нет!» — закричала я, и мой крик был задушен его губами, прижатыми к моим. Я была намертво закреплена на месте. У меня не было ни малейшей возможности сопротивляться. В течение нескольких инов я была вынуждена терпеть этот беспощадный, позорный контакт. Затем всё закончилось, и мужчина, оторвавшись от меня, кивнул кузнецу. Я была шокирована произошедшим и с упрёком посмотрела на него. Как он посмел поступить со мной так? Со мной, со свободной женщиной! И где же стражники, которых я могла бы позвать? Разумеется, это был не тот поцелуй, которым позволено было бы целовать свободную женщину! Разве подобное обращение не было бы более соответствующим с паговой девкой или бордельной шлюхой, распятой на полу для удовольствия мужчины? Но, что невероятно и непостижимо, меня охватило странное возбуждение. Не выразимые словами эмоции всколыхнулись во мне, заставив задуматься над тем, каково это, быть уязвимой и беспомощной перед таким злоупотреблением согласно закону? Чем бы это могло быть для меня, оказаться в руках мужчины, принадлежать ему, безоговорочно, не иметь никакого выбора, кроме как чувствовать и отдаваться? Я изо всех сил попыталась прогнать прочь от себя такие мысли, но уже в следующее мгновение неимоверная боль, вспыхнувшая в моём левом бедре, захлестнула меня, заставив забыть обо всём. Крик страдания огласил кузню. Мой крик. А потом стало тихо. Его рука, прижатая к моему рту, погасила мой дикий крик. Я ошарашено уставилась на него поверх его ладони, и тогда он убрал руку и сказал мне: «Добрый вечер, рабыня». Один из его товарищей окинул меня взглядом и похвалил: «Хорошая отметина». Признаться, я даже не поняла о какой отметине идёт речь. А потом послышалось громкое шипение воды, вскипевшей на раскалённом металле, погружённом в ведро. Я откинула голову и, рыдая, почувствовала, как измерительная лента окружила мою шею. Размер был прочитан, и ленту убрали. Кузнец погремел кольцами, нанизанными на стержень, торчавший из стены, вернулся к полке, и мгновением спустя я почувствовала ошейник, сомкнувшийся на моей шее, который сразу был повёрнут так, чтобы замок располагался сзади. Ключ был передан главарю наёмников. «Который сейчас ан?» — спросил тот. «Начало двадцатого», — ответил его подчинённый, бросив быстрый взгляд на песочные часы. Вожак кивнул и приказал: «Заберите её отсюда и привяжите к рабскому столбу». По его команде, двое сыновей кузнеца сняли меня с полки и, подхватив под руки, наполовину неся меня, поскольку сама я идти была не в состоянии, протащили через мастерскую и жилые помещения, к задней двери, которая выходила на скотный двор того, что когда-то было постоялым двором Рагнара. Проходя через кухню, нам пришлось миновать крепкую, коренастую женщину, одетую в какие-то тряпки, неопределённого цвета, но явно низкой касты. Несомненно, это была компаньонка кузнеца. Меня испугало веявшее от неё отношение откровенного презрения и враждебности, а также и то, что она была значительно крупнее меня и, я в этом не сомневалась, могла легко подчинить меня, и причинить мне боль, если бы ей что-то не понравилось. «В будущем, — проворчала она, — больше не таскайте животных через мою кухню». Когда меня проводили мимо, это грымза плюнула в меня. Из-за её спины выглядывала женщина помоложе, вероятно её дочь. Думаю, это была та же самая девушка, которую ранее я видела несущей воду от колодца. Она разглядывала меня с явным любопытством. У меня возникло подозрение, что она могла сравнивать себя со мной, возможно, размышляя, которая из нас могла бы пойти на рынке по более высокой цене. Вскоре юноши подтащили меня к одному из нескольких рабских столбов, толстых и крепких кольев, высотой около четырёх футов, вбитых в землю в дальнем углу скотного двора позади заброшенного постоялого двора Рагнара, и поставили на колени, прижав спиной к столбу. Молодые люди скрестили мне лодыжки и связали их позади столба, ещё и привязав к имевшемуся там кольцу. То же самое они проделали с моими запястьями, прикрепив их ко второму кольцу. А потом они ушли, оставив меня стоять на коленях у столба. Я чувствовала себя беспомощной и несчастной. Я страдала от боли и чудовищности того, что со мной было сделано. Я едва могла осмыслить то радикальное преобразование, которое произошло в моём статусе, от благородной, высокой, надменной свободной женщины, важной персоны, с богатством и положением, до вещи, товара, домашнего животного, клеймёной рабыни в ошейнике. Но больше всего меня пугало то, что они подозревали кто я такая на самом деле, и могли вернуть меня в Ар, где меня ждали пытки, кульминацией которых стали бы унижение и агония на колу. Я боялась, что раз уж Ар не смог добраться до Талены, то он мог излить на меня те гнев и ненависть, который были направлены на прежнюю марионеточную Убару, ведь в их глазах я была не просто одной из соучастников, заговорщиков и предателей, но её самой ближайшей подругой и фавориткой, самой доверенной, высокопоставленной, известной и пользующаяся наибольшим расположением сторонницей. Моя привязанность к Убаре, конечно, была хитростью, притворством, целью которого было достижение власти и богатства, но кто бы мне поверил? И даже если бы поверили, то вряд ли такая отговорка могла бы быть принята как оправдание, или хотя бы учтена в мою пользу. Конечно, я очень быстро и даже нетерпеливо согласилась с тем, что от неё следует отречься, предать, принести в жертву благосостоянию нашей компании, в которую входил Серемидий и многие другие. А кто бы не согласился? Она больше не была ключом к богатству и власти в Аре, и кроме того, даже быть принятой ею, уже не говоря о том, чтобы входить в её ближний круг, теперь стало смертельно опасно. Но эта хитрость, попытка обменять её на нашу свободу, даже если горожане Ара были бы готовы пойти на такую сделку, испарилась с её исчезновением, с её бегством или похищением с крыши Центральной Башни. Покрутив запястьями и лодыжками в стягивающих их шнурах, я в очередной раз убедилась в своей беспомощности. Меня связали мужчины, знавшие толк в связывании рабынь. Я подняла голову и в страдании почувствовала, что металл ошейника упёрся в дерево. На мне был ошейник. Я уронила голову на грудь. В памяти всплыло, ужаснувшее меня воспоминание о подслушанном упоминании о двадцатом ане. Срок неотвратимо приближался. Что должно произойти? Ясно, что это должно было иметь какое-то отношение ко мне! Так я и ждала, одна, при свете лун, стоя на коленях, привязанная к рабскому столбу, вбитому в землю на скотном дворе заброшенного постоялого двора.

Из того, что она мне рассказала, следовало, что в деревне Рагнара должно было состояться своего рода рандеву. В оставлении связанной рабыни в одиночестве, разумеется, нет ничего необычного. Это, конечно, может быть использовано и в качестве наказания, но поступают так не часто. Чаще, это используется, просто чтобы внушить ей, кто она и что она, рабыня во власти её хозяина. Зачастую она понятия не имеет, сколько ей предстоит провести связанной, что ещё сильнее внушает ей её беспомощность и зависимость от воли другого. Это отличная демонстрация для неё её уязвимости и чрезвычайного закабаления. Ей неизвестно, где он и когда вернётся, возможно, он ужинает в соседней комнате, и она должна ожидать, пока о ней не вспомнят, или у него не появится время для неё. Может это использоваться и в качестве разогревающей техники. Часто рабыни очень скоро начинают умолять развязать их, пытаясь подняться, извиваясь в своих узах, прося позволить им разрешить ублажить владельца.

— Через некоторое время я подняла голову, — снова заговорила она, — и, осмотревшись, увидела вожака наёмников, стоявшего там, в темноте, в нескольких футах от меня. «Они скоро должны быть здесь», — сказал он. «Они?» — спросила я. «Они, Господин», — поправил меня он. «Они», — покорно прошептала я, глядя на него снизу вверх сквозь заполнившие мои глаза слёзы и напрягая связанные конечности, — Господин». Это был первый раз, когда я по-настоящему, соответствующе, использовала это слово, не как часть обмана, не как элемент маскировки, а в том смысле, в котором оно действительно должно слетать с губ рабыни. «Поисковые группы из Ара и союзных ему городов, используют места подобные деревне Рагнара, разбросанные на тысячу пасангов в округе, — сказал он, — в их задачу входит выслеживать и отлавливать беглецов. Тарнсмэны находят такие деревни, обмениваются информацией, ведут разведку в других местах и так далее. Одна из таких групп была здесь сегодня утром. Через них мы передали агентам Ара, что в наши руки попала Леди Флавия из Ара, и за определённое вознаграждение готовы вернуть её соответствующим властям, здесь, в двадцатом ане». «Я не Леди Флавия из Ара!» — крикнула я. «Возможно, тебе любопытно, — хмыкнул он, — по какой причине, тебя заклеймили и почему Ты в ошейнике. Так вот, причин две. Во-первых, недавно стало известно, что несколько месяцев назад Талена из Ара, была признана виновной в нарушении постельного закона Марленуса из Ара и была тайно порабощена. Даже забавно, что женщина, всё это время сидевшая в имперских регалиях на троне Ара была простой рабыней. Соответственно, как только этот факт вскрылся, было решено, чтобы Леди Флавия, если будет поймана, должна быть так же порабощена, ибо она не может стоять выше своей прежней Убары. Никоим образом её не должны счесть выше Талены. Позвольте двум из них затем разделять ту же самую судьбу, ошейник. Вторая причина касается меня лично. Я нашёл твоё поведение раздражающим, так что, в любом случае, собирался познакомить тебя с раскалённым железом». «Я не Леди Флавия», — прорыдала я. В этот момент послышались удары крыльев подлетавшего тарна. Подняв голову, я увидела небе огромную тень с висевшей под ней тарновой корзиной. Птица явно готовилась приземлиться посреди скотного двора. Из-за поднятой порывами ветра пыли мне пришлось закрыть глаза. «Судя по всему, — заметил мужчина, — уже двадцатый ан». «Я не Леди Флавия! — всхлипнула я. — Я не Леди Флавия!». Тарн, управляемый тарнстером из корзины, сел во дворе в нескольких ярдах от меня. В корзине, помимо тарнстера, находился воин и, к моему удивлению, женщина, рабыня. Тарнстер остался в корзине, а воин, подняв женщину и перенеся через борт, поставил её на землю, после чего выпрыгнул из корзины сам. Отходить от корзины он не стал, так что двое из наёмников, но не их главарь, вышли из кузни и направились к нему. А их командир, тем временем, повернулся, и, осторожно двинулся сквозь темноту к двери кузни. Похоже, он предпочёл подождать окончания переговоров внутри помещения. Возможно, он предпочёл держаться как можно дальше от юрисдикции Ара. А рабыня приблизилась ко мне. На ней была короткая откровенная туника с раздевающим узлом на плече и разрезами по бокам. Ясно, что она была одета в то, что понравилось мужчинам. Я была в шоке, но мужчины делают с рабынями всё, что им нравится. Конечно, сама я никогда не позволила бы своим сандальным рабыням одеваться в подобном стиле, выставлять на показ их красоту и недвусмысленно демонстрировать их неволю. Рабыня, обладавшая изумительной фигурой и, несомненно, представлявшая немалый интерес для мужчин, замерла в нерешительности в нескольких футах от меня, словно чем-то поражённая. Затем она, казалось, опомнилась и подошла ближе, и встала прямо передо мной. Я, ужасно напуганная, опустила голову. Но рабыня взяла мою голову в свои руки и, подняв, подставила моё лицо лунному свету, прорвавшемуся в прореху среди облаков. Слезы бежали по моим щекам. Она крепко удерживала мою голову, так, чтобы можно было исследовать моё лицо во всех подробностях. «Пожалуйста, пожалуйста», — взмолилась я. «Вот видишь, Флавия, — шептала девушка, — теперь Ты — ни чем не лучше меня». «Пожалуйста», — всхлипнула я. «А ведь я не забыла ту порку», — сказала она. «Прости меня, Альтея», — попросила я. «Ты была очень жестокой», — сказала моя бывшая рабыня. «Прости меня», Альтея», — повторила я. В памяти вдруг всплыло, как, спускаясь по лестнице во время моего бегства из Центральной башни, я услышала её, долетевший сверху радостный крик. Первое, что она крикнула, когда её освободили от кляпа слово: «Господа!», произнесённое, по-видимому, с благодарностью. «Я сожгла твои одежды, — сообщила мне Альтея, — чтобы они не смогли натравить слина на твой запах». Я поражённо уставилась на неё. «Помнишь того возницу, — спросила она, — на которого я засматривалась и улыбалась через плечо, а Ты, в ярости, гнала меня домой стрекалом, и потом избила плетью?». «Да», — одними губами ответила я, вспомнив того смазливого негодяя, рослого, хорошо сложенного, брутального и деспотичного. «Он не забыл меня, — улыбнулась рабыня, — проверял рабские полки на городских рынках, упорно искал меня, нашёл и купил. Теперь он мой господин. Я люблю его, и я счастлива». Не дождавшись моей реакции она добавила: «Теперь я — рабыня мужчины. А Ты чья рабыня, тоже мужчины?» «Нет, — отпрянула я. — Нет». «Возможно, Ты всё же рабыня мужчины, только ещё не осознала этого», — улыбнулась она. «Нет!» — испуганно замотала головой я. «Тогда получается, что Ты предпочла бы быть рабыней женщины?» — уточнила Альтея. «Нет!» — дёрнулась я, испугавшись ещё больше. До меня вдруг дошло, насколько ужасно это будет. Возможно, моя память подсказала, как я сама обращалась со своими сандальными рабынями. Я нисколько не сомневалась, что в этом плане хоть в чём-то отличалась от всех остальных. В противовес свободным женщинам, обычно ненавидящим рабынь и обращающимся с ними с необыкновенным презрением и жестокостью, мужчины обычно их ценят. Они готовы отвалить немало звонких сонет, чтобы привести их к подножию своих кроватей. Отношения между хозяином-мужчиной и рабыней часто наполнены близостью и любовь, хотя ей никогда не разрешают забыть, что она — всего лишь рабыня. Кроме того, разве для женщины не легче, в силу её пола, снискать расположение мужчины, добиться своих целей, в пределах, конечно, очерченных её ошейником, например, умиротворить его, избежать его плети или хлыста, погасить его гнев, ублажив его, используя свою мягкость, красоту, интеллект, остроумие и уязвимость. Занесённую руку многих рабовладельцев, чего не скажешь о хозяйках-женщинах, остановило сердечное раскаяние обнажённой рабыни, плачущей и покрывающей его ноги поцелуями и своими волосами. Разумеется, для женщины лучше принадлежать мужчине, чем другой женщине. Они смотрят на нас с точки зрения желания и удовольствия, с точки зрения любви, служения и страсти, а не с точки зрения презрения, ревности и позора. Мужчина, видя женщину в цепях, вероятно, будет праздновать её красоту и упиваться своей властью над ней, представлять, как приятно было бы владеть ею. Женщина же, глядя на другую женщину в цепях, например, на полке невольничьего рынка, выставленную для продажи, вероятно, почувствует отвращение, ярость, ненависть, негодование и гнев, и, как это ни странно, зависть и ревность. Возможно, ей жаль, что это не она была той, кто носит цепи. В любом случае рабыня может и должна предоставить мужчине непомерные удовольствия, что делает её бесценной для него. А вот в услужении женщине рабыня, вероятно, всегда будет далека от требований, выдвигаемых её госпожой. «Вероятно, — заметила Альтея, — Ты ещё не была покорена мужчиной, ещё не была подчинена, ещё не научилась умолять его о завершающем, легчайшем прикосновении, заставляющем тебя, дёргаться в твоих цепях, посылать звездам и лунам Гора крик о своём окончательном подчинении и капитуляции». «Не выдавай меня», — попросила я. «Ты полностью от моей власти, не так ли?» — уточнила моя бывшая рабыня. «Да», — вынуждена была признать я. «Как и я ещё недавно была в твоей», — добавила она. «Да, — всхлипнула я, — подруга Альтея, дорогая, любимая Альтея». «Подёргайся в своих верёвках, — велела девушка и, понаблюдав, за моими напрасными усилиями, констатировала: — Тебя хорошо привязали». «Да, Госпожа», — прошептала я. «Это — она?» — донёсся до нас крик воина, стоявшего около корзины. Он даже не потрудился приблизиться к нам. «Нужна лампа, Господин», — отозвалась Альтея. «Лампу», — бросил он одному из наёмников рядом ним, и тот направился в жилую пристройку кузнеца. «Было много ложных тревог, — сказала Альтея фразу, значения которой я не понял. — Смерть на колу ужасна». Через некоторое время из двери дома кузнеца появился мужчина с лампой в руке, которую принёс и вручил потребовавшему этого воину. Тот, взяв лампу, всё же подошёл и встал рядом с нами. «Это — она?» — спросил он, светя мне в лицо. Альтея снова взяла меня за голову, повернула лицом к себе, внимательно рассмотрела, крутя из стороны в сторону. «Нет, — наконец, ответила она, — это не Леди Флавия».

— Ты хоть понимаешь, — поинтересовался я, — что рабыню в подобной ситуации, учитывая важность вопроса, за такую ложь запросто могли убить?»

— Правда? — удивилась Альциноя.

— Можешь не сомневаться, — заверил её я. — И она прекрасно это знала, в отличие от тебя. Тебе очень повезло. А рабыня оказалась очень храброй девушкой.

— Или глупой, — пожала она плечами.

— Возможно, — не стал спорить я.

— Воин, офицер, насколько я поняла, подкапитан, был в ярости. «Очередное враньё, очередные мошенники, ещё одна попытка обмануть Ар», — проворчал он. К этому времени вожак наёмников, в руки которых мне не посчастливилось попасть, получив сигнал от одного из его товарищей, появился на скотном дворе. «Что не так?» — спросил он, хотя, можно было не сомневаться, он уже понял чем закончилось моё опознание Альтеей. «Это не Леди Флавия», — буркнул офицер. «Конечно же, это — она, я уверен в этом!» — заявил главарь. «Много раз за последние дни, — сказал офицер, — нам представляли вместо Талены, Флавии или других всяких самозванцев». «Но я уверен, что это — она», — заявил вожак. Подкапитан повернулся к рабыне, снова поднимая фонарь надо мной. «Нет, — покачала головой рабыня. — Это не Леди Флавия». «Она ошибается», — настаивал мужчина. Я стояла на коленях, низко опустив голову, и дрожала всем телом. Но офицер, схватив меня за волосы, вздёрнул мою голову, и я, выкрикнув от боли, закрыла глаза, ослеплённая светом лампы. «Взгляни изящные черты её лица, — предложил офицер. — Оцени её фигуру. Ты действительно думаешь, что это лицо и фигура свободной женщины? Тогда присмотрись к её формам, бёдрам, талии, груди и плечам. Это — рабские формы. Это — формы для сцены аукциона!». «Она говорит с арским акцентом», — не унимался командир наёмников. «Так же, как и тысячи других, — раздражённо бросил подкапитан и, толкнув мою голову назад к рабскому столбу, поинтересовался: — Ты, правда, думал, чтобы я поверю, что она — свободная женщина? Это — ни разу не свободная женщина. Это — игрушка, маленькая фигуристая мужская игрушка, которую вытаскивают из клетки ради нескольких тарсков. Как тебе пришло в голову выдать столь очевидную рабыню за Леди Флавию?». «Я никого не выдавал, — возмутился его оппонент, — это и есть она, просто порабощенная!». «А Ты сам-то кто такой? — осведомился офицер. — Кто такие вы все, Ты и твои люди? Какое отношение вы имеете к восстанию? Что вы делаете здесь, ночью на брундизиумской дороге?» Вместо ответа главарь пожал плечами и отступил в тень. У него явно не было никакого желания отвечать на вопросы офицера. К тому же, поблизости, между двумя строениями, находились женщины, связанные в караван, а у него не было желания передать их в чьи-либо цепи. Конечно, против офицера и тарнстера их было значительно больше, но избавиться от них бесследно было не так-то просто. Не стоит забывать о кузнеце и его семье, а также и о других жителях деревни Рагнара, которых пришлось бы убивать как свидетелей. А можно ли быть уверенным, что убили всех? Кроме того, тарнстер и офицер наверняка согласовали свой маршрут со своим начальством и любая непредвиденная задержка, по-видимому, может стать причиной разбирательства. Возникнут вопросы. Ну и помимо всех этих соображений, разве в его кошельке уже не лежали драгоценные камни на приличную сумму? «Мои извинения, — сказал вожак из тени. — Мы решили, что эта рабыня прежде была Леди Флавией». Слово «прежде» меня напугало. До меня дошло, что теперь я больше не была Леди Флавией, отныне в глазах закона я не больше чем животное, которое можно было бы называть так, как это могло бы понравиться свободному человеку. Вскоре после этого офицер и рабыня вернулись в тарновую корзину, и тарнстер отправил птицу в полёт. Силуэт тарна с покачивающейся на ремнях корзиной на мгновение показался на фоне жёлтой луны. Мне вспомнилась властность клокотавшая в голосе офицер, когда тот говорил, а также почтительность и осмотрительность, с которыми ему ответил командир отряда наёмников. Слово Ара, как я поняла, за последние дни снова набрало свой прежний вес. Вдруг до меня дошло, что главарь нависает надо мной. Он явно не лучился удовольствием. Я быстро опустила голову, но тут же подняла её снова, услышав его раздражённый голос. «Подними голову», — приказал мужчина. «Я не Леди Флавия», — всхлипнула я. «Отведите её к столбу для наказаний, — бросил он своим спутникам, — и выпорите как следует». Позже, когда я стояла с высоко поднятыми над головой руками, с залитым слезами лицом и красными от рыданий глазами и пыталась постичь ту боль, что жгла огнём мою спину, я услышала голос вожака. Он говорил мне прямо в ухо, но слова его слова долетали словно издалека. Я изо всех сил пыталась понять сказанное. «Ты — Флавия, — сказал он и тут же спросил: — Как тебя зовут?» «Флавия, — выдавила из себя я, — если это будет угодно Господину». «Помнится, Ты хотела добраться до Брундизиума», — заметил он. «Да, Господин», — подтвердила я. «Ну вот и замечательно, — усмехнулся мужчина, — в Брундизиум Ты попадёшь. Мы возьмём тебя с собой». «Да, Господин», — прошептала я. Мои руки привязанные за запястья высоко, над головой, затекли и страшно болели. Моё тело было натянуто как струна. Земли я касалась лишь пальцами ног. Кроме того, мои лодыжки, были привязаны к кольцам, установленным на земле, прямо под верхним кольцом, предназначенным для рук».

Закреплённое таким способом вытянутое тело, обеспечивает удобное, практичное пространство для работы плети, а сама наказуемая может отскакивать и извиваться под ударами ровно настолько, чтобы понять, сколь мизерного успеха можно достичь в таком усилии.

«Догадываешься, что будет с тобой сделано в Брундизиуме?» — поинтересовался он. «Нет, Господин», — ответила я. «Мы тебя продадим», — сообщил он. «Да, Господин», — прошептала я.

Я допил остатки бульона и поставил миску у своего правого колена. Рабыня проводила миску взглядом.

— Значит, тебя продали в Брундизиуме, — заключил я.

— Да, — кивнула рабыня.

— Продавали с аукциона? — уточнил я.

— Нет, — покачала она головой. — Меня отвели в торговый зал работорговца.

— Сколько Ты принесла? — осведомился я.

— Тысячу золотых монет, — заявила девка.

— Сделку зарегистрировали, — предупредил я, — и отчёты можно проверить.

— Сорок тарсков, — проворчала она.

— Уверен, не серебром, — усмехнулся я.

— Медью, — не скрывая раздражения буркнула Альциноя.

— Получается, за тебя не дали даже одного серебряного тарска, — подытожил я.

— Верно, — сердито признала она.

— Возможно, теперь у тебя появилось лучшее понимание своей ценности, — заметил я, — в сравнении с другими женщинами.

— Да! — сказала она, гневно сверкнув глазами.

— Не бери в голову, — решил успокоить её я. — Тогда Ты ещё была плохо знакома с ошейником и недрессированна.

— Но я красива, — заявила рабыня, — чрезвычайно красива!

— Это не помогло тебе быть проданной за сколь-нибудь реально большие деньги, — усмехнулся я.

— Животное! — возмущённо бросила Альциноя.

— Какое у тебя клеймо? — поинтересовался я.

Я не мог определить этого из-за туники, прикрывавшей её бёдра. К тому же, освещение в камере, оставляло желать лучшего, мягко говоря, огонёк в маленькой лампе, свисавшей на цепях с подволока и покачивавшейся в такт движениям судна, едва теплился.

— Кеф, — ответила она, сердито.

— Вот, значит, что у тебя там, — хмыкнул я. — Кеф самое подходящее клеймо для кувшинных девок, для девок чайника-и-циновки и для других обычных рабынь.

— Даже самые красивые, могут носить Кеф, — буркнула она, вызвав у меня улыбку.

— Это верно, — согласился я. — Часто мужчинам нравится помечать кефом даже самых красивых, чтобы они имели наглядное подтверждение того, что они всего лишь рабыни.

— Разве я не красива? — спросила бывшая Леди Флавия.

— Я определил бы твой уровень, как средний среди других рабынь, — сказал я. — Тебя вряд ли выставили бы на торги первой, как не стали бы ставить последней.

Для работорговцев весьма обычно сохранять лучший товар напоследок, когда подтягиваются припозднившиеся посетители, зал заполнен, интерес разогрет, эмоции кипят, кошельки открываются сами собой и так далее. Однако эта практика не является универсальной, поскольку, вероятно, при этом падает выгодность более ранних продаж. Разумное перемешивание лотов, возможно, наиболее распространённая тактика организации торгов. С другой стороны, мне кажется, что в действительности это не имеет особого значения, поскольку товар обычно доступен для осмотра, хотя бы через решётки, в предпродажных демонстрационных клетках. Любой покупатель может осмотреть товар, выбрать что-то интересное для себя, узнать номер лота, обычно надписываемый жировым карандашом на левой груди, а затем дождаться, пока её не выставят на освещённую факелом, посыпанную опилками сцену, продемонстрировав всем собравшимся в зале. Безусловно, можно и ошибиться. Иногда лот, показавшийся многообещающим в демонстрационной клетке, может оказаться не столь интересным на сцене, а иногда та, на которую едва обращали внимание во время предпродажного осмотра, выйдя на торги, вызовет бурю эмоций и за неё разгорится настоящее сражение предложений, к большой радости и прибыли аукционного дома. С другой стороны эти вопросы вряд ли можно измерить с помощью весов или линеек. В них много таинственного. Некоторые мужчины готовы резать друг другу глотки за женщину, на которой другой даже не задержит взгляда, а некоторые женщины, казалось бы неимоверно красивые, могут не привлечь к себе особого внимания. Несомненно, в таких вопросах немалую роль играют намёки, скрытые предпочтения, тонкости и особенности каждого отдельно взятого человека, которые трудно идентифицировать, уже не говоря о том, чтобы выразить в осязаемых понятиях. Однако, бесспорно то, что они совершенно реальны.

— Я невероятно красива! — заявила прежняя Леди Флавия.

— Тебя нельзя назвать непривлекательной рабыней, — заверил её я.

— Могу ли я уйти? — спросила рабыня.

— А как Ты оказалась здесь? — поинтересовался я.

— Честно говоря, у меня нет полной уверенности в том, как это произошло, — ответила она.

— Кто именно тебя купил? — уточнил я.

— Не знаю, — пожала она плечами. — Сделка совершались через агентов, но по воле странных людей, спокойных мужчин, степенных, неразговорчивых, вооружённых необычным оружием. А ещё у этих мужчин странные глаза.

— Ты говоришь не слишком понятно, — заметил я.

— Их называют пани, — добавила Альциноя.

— А в чём странность из глаз? — спросил я.

— Не такие как у нас, — ответила она и, прижав пальцы к уголкам глаз, чуть разведя их в стороны.

— Тачаки? — предположил я.

— Я так не думаю, — покачала она головой. — Их на корабле как минимум три сотни, возможно, чуть больше.

— Среди тех, кто доставил меня на борт, таких не было, — заметил я.

— Здесь хватает и других, — объяснила женщина, — из Ара, с Коса, с Тироса, с дальних островов, даже из Беснита, Харфакса и Тентиса.

Её слова только подтвердили моё первое предположение, что это была пиратская команда, сборная солянка, люди без Домашних Камней, чести и всего такого.

— Примерно пятьдесят, таких как я, — продолжила бывшая Леди Флавия, — были осмотрены, отобраны, куплены, закованы в цепи, погружены на галеру и доставлены на север, где нас высадили на берегу в обширном лесу. Оттуда нас, сковав в караван, сначала вели по суше, затем на плотах переправили через Александру. Там нас, незнакомых друг с дружкой, разбили на отдельные группы и развели по обнесённым частоколом анклавам, где держали на диете и обучали.

— Вас использовали для удовольствия мужчин, — предположил я.

— Нет, — мотнула она головой.

— Интересно, — удивился я.

— Подобное лишение, — усмехнулась Альциноя, — стало настоящим бедствием для кое-кого из нашего числа. Они порой скулили и выли по ночам в своих конурах, царапали брёвна во дворе, умоляли охранников о прикосновении и в расстройстве катались по земле.

— В их животах, — пояснил я, — уже горели рабские огни.

— Несомненно, — буркнула рабыня.

— Но не в твоём?

— Конечно, нет, — вскинулась она, а затем вернулась она к своему рассказу: — Несколько месяцев спустя нас заковали в наручники, поставили в караван и, надев на головы капюшоны, снова переправили через Александру, на этот раз на лодках. Потом нас, совершенно беспомощных, завели на этот огромный корабль. За всё время, мне только один раз было позволено выйти на верхнюю палубу. Это — неимоверное плавающее сооружение.

— А кто здесь является главным, — осведомился я, — куда они держат курс и каковы их цели?

— Главные здесь пани, — ответила женщина. — Это ясно. Корабль их. Но куда именно они плывут и зачем, я не знаю, возможно, на Дальние острова. Не думаю, что куда-то дальше. Со мной ведь не делятся такой информацией, как пункт назначения и цель путешествия.

— Немного же тебе известно, — хмыкнул я.

— Кажется, любопытство нам не подобает, — съязвила рабыня.

— Возможно, это знают только пани, кем бы они ни были, — пожал я плечами.

— Думаю, что так и есть, — согласилась со мной бывшая Леди Флавия.

— Зачем, как тебе кажется, таких как Ты взяли на борт? — полюбопытствовал я.

— Мы — женщины, — развела она руками. — Логично предположить, что мы предназначены на продажу.

— Возможно, — предположил я, — где-то есть рынок для женщин вашей внешности, с вашим разрезом глаз.

— Возможно, — вздохнула Альциноя.

— Безусловно, — добавил я, — вас также могли бы раздать как подарки.

— Конечно, — проворчала она. — Мы же женщины.

— Точно, — усмехнулся я.

— Но на корабле есть и рабыни, которые находятся в общем пользовании команды, а также личные рабыни.

— Ты попала на борт с закрытыми глазами? — уточнил я.

— Да, — кивнула женщина. — Как какой-нибудь верр или тарск.

— Я так понимаю, здесь есть много других, — предположил я, — вроде тебя, но которых Ты не видела.

— Могу только предполагать, — ответила она. — Но думаю, что так и есть. На это указывал звук караванных цепей, количество используемых лодок и так далее.

— Незадолго до того, как я оказался на борту этого корабля, — припомнил я, — в тумане я слышал крик тарна, так далеко от суши.

— На корабле, действительно, есть тарны, — сообщила Альциноя.

— Много? — полюбопытствовал я.

— Не знаю, — пожала она плечами, — как минимум несколько.

— Для чего? — не удержался я от вопроса.

— Откуда мне знать, — развела руками рабыня. — Господа ведь не посвящают таких как мы в свои планы.

Я окинул её оценивающим взглядом. Нетрудно было заметить, ей сразу стало не по себе, и у неё явно появилось желание покинуть мою камеру. Но я продолжил рассматривать её.

— Господин доволен? — язвительно поинтересовалась бывшая Леди Флавия.

— Ну, выглядишь Ты, действительно неплохо, — усмехнулся я.

— Рабыне льстят, — сказала она, и в её голосе послышалась горечь.

— Конечно, найдётся много тех, кто выглядит лучше, — добавил я.

— Несомненно, — буркнула рабыня.

— У тебя могли бы быть и другие перспективы, — заметил я.

— Перспективы? — не поняла она.

— Тебе очень повезло, что Альтея тебя не выдала, — пояснил я.

— Она просто дура, — недовольно бросила женщина.

— Значит, Ты сама, при подобных обстоятельствах, её бы предала, — заключил я.

— Разумеется, — не стала отрицать бывшая Леди Флавия. — Причём немедленно и не задумываясь. Рассмотрите вовлечённые риски!

— Я понял, — хмыкнул я.

— Могу ли я уйти? — спросила Альциноя.

— На корабле, между прочим, есть один человек, который знает тебя по Ару, и запросто может выдать тебя, — намекнул я. — И этот человек — я.

— Только не это, — в ужасе прошептала она, испуганно оборачиваясь. — Вы же не поступите так со мной!

— Встань, — приказал я ей, — вон там.

Бывшая Леди Флавия безропотно подчинилась, и встала, по щиколотки утонув в соломе, на указанное мною место, немного подальше, где я мог хорошо рассмотреть её.

— Подозреваю, что Ты всё ещё рассматриваешь себя, как свободную женщину, — сказал я.

— Едва ли, — пожала она плечами. — Меня раздевали, заковывали в наручники, связывали, сажали на цепь, водили в караване, одевали в тунику, на мне клеймо и ошейник, меня, наконец, били плетью, продавали и командовали.

— И даже не смотря на всё это, — сказал я.

Я заподозрил, что она ещё не до конца понимала, насколько радикально трансформировались её состояние, природа, всё её существо со времени её отбытия из Ара, насколько другой она теперь была, полностью и бесповоротно. Несомненно, умом она это понимала. А кто бы не понял? Но я подозревал, что она пока была не готова признать, выявить, показать и высвободить ту рабыню, что в тайне была ядром её существа.

— Сними свою тунику, — велел я.

— Пожалуйста, — простонала рабыня, но перечить не решилась

— Так-то лучше, — кивнул я. — Но стоишь Ты как свободная женщина. Выправи тело, подними голову, поверни бедро.

— Пожалуйста, не надо! — попросила она.

— Ты стоишь так, как та кем Ты была прежде, — сообщил я. — Попробуй ещё раз.

— Но я же не одета! — заплакала женщина.

— Неужели Ты думаешь, что кто-то купил бы тебя такую, какая Ты сейчас? — спросил я. — Ты перед мужчиной, шлюха.

— Милосердия! — заплакала она.

— Леди Флавия отказывается повиноваться? — уточнил я. — Уже лучше. Не так плохо, Альциноя, по крайней мере, для девки, плохо знакомой с ошейником.

Она плакала, но стояла правильно.

— Теперь повернись, — потребовал я. — Медленнее. А теперь снова встань лицом ко мне. Неплохо. Теперь положи руки на затылок, запрокинь голову и медленно повернись ещё раз, а затем снова замри лицом ко мне. Хорошо. Можешь опустить руки. Смотри на меня. Стой красиво.

Надо признать, выглядела она прекрасно, стоя на соломе, в тусклом свете, попадавшем в камеру, через открытую дверь позади неё.

— Откинь волосы за спину обеими руками, — приказал я и, оценив результат, вынужден был признать, что, да, она точно стоит своих сорока медных тарсков. — Ты что, не знаешь, как заставить мужчину хотеть тебя?

— Нет! — ответила она.

— Я вот подумываю, а не провести ли тебя через рабские позы, — сообщил я.

— Но я же ничего не знаю про это, — вздрогнула она. — Меня этому не обучали!

— Но Ты ведь рабыня, — напомнил я.

— Да, — согласилась Альциноя. — Да, я — рабыня!

Я подозревал, что она хорошо ответит на мужское доминирование, не исключено даже, что быстрее многих. Как только ошейник оказывается на их шеях, им редко требуется много времени на его изучение, кому-то немного больше, кому-то немного меньше.

— Помнится, в Аре, — усмехнулся я, — я частенько замечал, что твоя вуаль, когда Ты появлялась перед охранниками и другими мужчинами, была надета несколько свободно, или словно по небрежности расстроена.

— Вы не должны были разглядывать меня, — заметила бывшая Леди Флавия. — Разве я не упрекала вас за излишнюю смелость?

— Бедные мужчины, — хмыкнул я, — как они, должно быть, мучились.

— И конечно, — сказала она, — как только я обнаруживала непорядок, я тут же, спешила восстановить пристойность своих аксессуаров.

— Подозреваю, что Ты знала, — усмехнулся я, — что мужчины, доведённые тобой, представляют себе какие формы, скрываются под слоями твоих цветастых одежд.

— Нет! — воскликнула женщина.

— Уверена? — прищурился я.

— У Вас ведь были свои рабыни, — сердито сказала она, — в ошейниках, с раздетым лицом, с едва скрытыми конечностями. Должно ли это быть всем, что Вы познали? Почему вам нельзя было дать, по крайней мере, намёк об истинной красоте, о несравнимом великолепии красоты свободной женщины?

Я не выдержал и рассмеялся.

Бывшая Леди Флавия сердито отвернула голову в сторону.

— Сорок медных тарсков, — напомнил я, отсмеявшись

— Животное, — прошипела женщина.

— Теперь твою шею окружает ошейник, — напомнил я. — Ты действительно думаешь, что стала теперь менее красивой, чем тогда? Вообще-то, ошейник значительно увеличивает красоту женщины.

— Можно мне уйти? — повторила она свой вопрос.

— Ты была надменной самкой слина, — сказал я, — лицемерной, фальшивой, лживой, жадной, высокомерной, корыстной, трусливой, жестокой и властолюбивой.

— Можно мне уйти? — снова спросила рабыня.

— Но ведь в действительности твои вуали были расстроены далеко не случайно, — предположил я.

— Чтобы подразнить мужчин, — раздражённо бросила она, — сделать их несчастными, позволить им видеть то, до чего они добраться не могли!

— Большинству, — хмыкнул я, — сорок медных тарсков вполне посредствам.

— Я должна вернуться, — буркнула Альциноя.

— В свою конуру? — уточнил я.

— На мой матрас, — поправила меня она, — чтобы быть прикованной там цепью! Вы довольны?

— У меня часто возникает ощущение, — поделился я, — что свободные женщины не только презирают рабынь, но и зачастую, чисто по-женски, завидуют им. Какая женщина не хотела бы быть одетой так возбуждающе, не только иметь возможность, но и не иметь никакого иного выбора, кроме как публично демонстрировать свою красоту? Какая женщина не хотела бы убежать от запретов, требований общества, традиций и давления, одежд, вуалей и правил приличия, контролирующих и ограничивающих её? Какая женщина не хотела бы знать, что она сногсшибательно привлекательна для мужчин, что она — объект необоримой мужской страсти? Какая женщина действительно считает, что она — то же самое, что и мужчина? Какая женщина не хочет стоять на коленях, голой и в ошейнике перед своим господином, быть радостным, ожидающим, надеющимся инструментом и сосудом его удовольствия? Уверен, Ты задумывалась над тем, пусть и переполняясь гневом, почему рабыни так светятся радостью, удовольствием, откуда у них столько свободы, в чём причина их парадоксального счастья.

— Позвольте мне уйти! — попросила Альциноя.

— Так что в твоей предполагаемой небрежности в отношении твоей вуали, — продолжил я, словно не замечая её просьбы, — мне видится нечто большее, чем просто жестокое удовольствие подлой и мелочной женщины, немногим лучше самки слина, но защищённой эфемерной искусственностью её положения, от издевательства над мужчинами. Скорее я вижу женщину, которая выставляет себя напоказ, как женщина перед мужчинами. Уверен, в своих снах Ты иногда видела себя с закованными за спиной руками, голой в объятиях господина, и знала, что он мог, если ему того захочется, желаешь Ты того или нет, бескомпромиссно заставить тебя испытать восторженные экстазы, экстазы, в муках которых Ты будешь умолять позволить тебе издавать крики отдающейся рабыни.

— Пожалуйста, я прошу вас, — взмолилась она, — позвольте мне уйти, Господин!

— Господин? — повторил я за ней.

— Да, — закивала головой женщина, — Господин, Господин!

— А рабские огни в твоём животе уже зажгли? — поинтересовался я.

— Нет! — дёрнулась она.

— Но Ты начала ощущать то, что значит чувствовать их? — не отставал я от неё.

— Нет, нет, — замотала головой рабыня. — Нет! Нет!

Альциноя спрятала лицо в ладонях, затряслась в рыданиях и согнулась в талии.

— Что вам от меня нужно? — прорыдала она.

— Как по твоему, мужчина мог бы хотеть тебя? — спросил я.

— Почему Вы об этом спрашиваете? — вскинулась бывшая Леди Флавия.

— Почему нет? — пожал я плечами.

— Я была свободной женщиной! — прошептала она.

— Ты больше не свободная женщина, — напомнил я.

— Будьте милосердны, — простонала рабыня. — Отпустите меня!

— Подойди ко мне, девка, — велел я.

— Девка? — вспыхнула она.

— Да, девка, — повторил я. — Ложись вот здесь, рядом со мной, девка.

— Никогда! — заявила бывшая Леди Флавия.

— Вероятно, если бы Ты могла видеть будущее, то во времена твоей близости к власти в Аре постаралась бы избегать небрежности со своими вуалями, — усмехнулся я, — или по крайней мере, делала бы это более осторожно, с соблюдением правил приличия, чтобы черты твоего лица не были настолько обнажены, как бы тебе этого не хотелось. Раньше Ты была Леди Флавией из Ара, а это имя, насколько я понимаю, в проскрипционных списках по-прежнему стоит очень высоко, возможно ненамного ниже имён самой Талены и Серемидия. — Не выдавайте меня! — взмолилась рабыня.

— Смерть на колу, — заметил я, — несомненно, одна из самых ужасных, а далеко не самых быстрых. Фактически, насаживание на кол под своим весом может занять больше ана. А иногда кол могут снабдить перекладиной в подходящем месте, так что казнь, при условии, что приговорённому дают еду и воду, может занять несколько дней, в течение которых жертва выставлена на общественное поругание и осмеяние.

Альциноя поспешно подошла и легла около меня.

— На спину, — скомандовал я, — и разведи ноги в стороны. Замечательно.

Женщина вперила взгляд в потолок моей камеры.

— Теперь Ты можешь попросить об использовании, — сообщил я.

— Я прошу об использования, — обречённо прошептала она.

— Кто просит? — уточнил я. — Прежняя Леди Флавия из Ара, Альциноя или некая рабыня? Кто?

— Я, прежде Леди Флавия из Ара, ныне Альциноя, рабыня, прошу об использовании, — проговорила женщина.

— А теперь ещё раз, но как следует, — потребовал я.

— Я, прежде Леди Флавия из Ара, ныне Альциноя, рабыня, прошу об использовании, Господин, — исправилась она.

— А Ты готова? — спросил я.

— Да, — ответила Альциноя.

— Да? — повторил я, вопросительно посмотрев на неё.

— Да, Господин.

— А теперь попроси преподать тебе твой ошейник, — велел я.

— Я прошу преподать мне мой ошейник, Господин, — прошептала бывшая Леди Флавия.

Женщина, произнёсшая такие слова, никогда не будет прежней.

Я тщательно осмотрел её тело, его тонус, его готовность. Я оценил её дыхание и, повернув голову женщины к себе, заглянул ей в глаза и удовлетворённо кивнул. Я убедился, что эта полностью женщина готова к употреблению рабыней.

Я освободил её голову и откинулся назад в солому.

Спустя несколько енов я услышал её озадаченный голос:

— Господин? — позвала бывшая Леди Флавия.

— Что? — спросил я.

— Я прошу, — срывающимся шёпотом сказала она в полумраке. — Я прошу об использовании, Господин.

— Нет, — отрезал я.

— Как? — опешила рабыня, поворачиваясь ко мне.

— Тебе отказано, — сообщил ей я.

Она вскочила на ноги и, глотая слёзы, метнулась к двери, по пути подхватив с соломы свою тунику.

— Постой! — окликнул её я, и она, замерев в дверном проёме, повернулась ко мне. — Не забудь вот это.

Сказал это, я швырнул в её сторону металлическую миску из-под бульона. Посуда со звоном приземлилась у ног рабыни, и та схватила её, и с туникой в одной руке и миской в другой, выскочила наружу, захлопнув дверь камеры за собой. Клацнула защёлка, отсекая её от меня.

— Они собираются убить вас! — крикнула она снаружи, сверкая глазами из-за прутьев решётки. — Они собираются убить вас!

А затем она бросилась вверх по трапу и исчезла палубой выше. Я же растянулся на соломе и вскоре уснул.

Глава 4

Мой допрос

— Головы не поднимать, — услышал я чей-то голос и уставился в палубу.

Шёл четвертый день моего пребывания на большом корабле. За это время мне мало что удалось о нём разузнать. Например, я не знал какой курс он держит. Я даже не был на главной палубе.

Если уж они собирались меня убить, то мне была не понятна задержка.

Итак, я стоял на коленях, опустив голова, раздетый и связанный по рукам и ногам.

— Тебе понятен мой гореанский? — уточнил один из присутствующих.

Я успел окинуть их взглядом, когда меня ввели в помещение и поставили перед ними. Руки мои уже в тот момент были связаны за спиной, а когда меня поставили на колени, то связали мне и щиколотки.

— Понимаю, — ответил я, не поднимая головы.

В помещении меня ждали пятеро, причём трое из них были того вида, о которых рабыня по кличке Альциноя отозвалась, как о людях со «странными глазами». Мне приходилось видеть подобный разрез глаз прежде, иногда у свободных мужчин, иногда у прекрасных рабынь, но крайне редко. О таких глазах иногда говорят «тачакские». Цвет кожи также был необычен, по крайней мере, для меня. Их кожа была темнее чем у меня и большинства знакомых мне людей, но не настолько тёмной как у бронзовокожих выходцев из Бази, и уж тем более, светлее тёмно-коричневого и даже чёрного оттенка жителей Шенди, аборигенов бассейна Уа и других районов экваториального Гора. Я сразу решил, что это были те самые пани. Двоих из них я определил, как командиров или вождей, по крайней мере, рядом с каждым из этой пары держались мужчины, которых я счёл телохранителями или помощниками. Позже я узнал, что того из пани, который говорил со мной, гибкого, чем-то напоминавшего пантеру мужчину, звали Лорд Нисида. Человек, державшийся рядом с ним, явно был мечником, хотя его меч был вида мне незнакомого. Он также был из пани, и звали его Таджима. Другой из присутствующих, которого я определил как командира, или как минимум человека важного в этом предприятии, какова бы не была его цель, тоже был пани. Тучный, если не сказать жирный, он казался полусонным, его, и без того узкие глаза, были прикрыты, так что превратились почти в щёлки. Но я буквально кожей ощущал исходившую от него большую опасность. Он напоминал мне неподвижно лежащего в траве около водопоя ларла, притворяющегося спящим. Горе тому табуку, который решил бы проигнорировать такую фигуру. Охота ларла далеко не всегда заключается в преследовании добычи.

А вот того мужчину, что стоял сбоку от толстяка и, несомненно, служившего телохранителем, я узнал моментально. Это оказался Серемидий из Ара, во времена недолгого правления Талены, самозваной Убары, занимавший должность командира Таурентианцев, дворцовой гвардии. У меня сразу возник вопрос, знал ли он, что бывшая Леди Флавия находилась на этом же корабле, и знала ли она, что Серемидий, теперь называвший себя Рутилием из Ара, её соратник по заговору и предательству, оставивший её на крыше Центральной Башни, тоже был здесь. Конечно каждому из них не составило бы труда опознать другого. Она точно знала его в лицо, и я нисколько я не сомневался, что ему были известны черты её лица. Раз уж она проявляла такую смелость в присутствии рядовых, то можно быть уверенным, что, при её-то тщеславии, такой важной персоне, как командир таурентианцев было хорошо известно о её красоте. Могло ли это пойти ей на пользу? Могло, конечно, но всё же он, спеша поскорее покинуть Ар, оставил её на крыше Центральной Башни, по-видимому, не желая обременять своего тарна дополнительной тяжестью. Что до меня лично, то, судя по тому, что я видел в камере, я не стал бы долго раздумывать, окажись прежняя Леди Флавия из Ара в моих руках, а поскорее взялся бы за стрекало, да выдрессировал её в соответствии с моим вкусами и предпочтениями. А вот что касалось Серемидия, так меня терзали подозрения, что он поспешит избавиться от неё. Впрочем, помимо Альцинои, его, конечно, мог опознать и я сам. Он был лучшим мечом среди Таурентианцев и, несомненно, одном из самых лучших бойцов в Аре. Позже мне стало известно, что он убил шестерых мужчин, чтобы получить место на борту этого корабля. В открытом бою на мечах у меня против него не было ни единого шанса. Как выяснилось Серемидий был личным телохранителем того из пани, около которого он стоял, толстого и на вид дремлющего, к которому обращались Лорд Окимото. Пятый из находившихся в помещении, одетый в кожаную куртку тарнсмэна, пани не был. Это был крупный, широкоплечий, жилистый мужчина с обветренным лицом. Бросались в глаза его рыжие волосы необычного оттенка, что наводило на мысль о Торвальдслэнде. Да и имя его было северным — Тэрл Кэбот.

— Можешь поднять голову, — разрешил мне человек, которому предстояло вести допрос, и которого звали Лорд Нисида, о чём, правда, я узнал позже.

— Надо перерезать ему горло, — буркнул Серемидий. — А ещё лучше было бы оставить его за бортом, а не тащить на корабль.

То, что Серемидий заговорил, казалось, удивило Лорда Нисида и он бросил взгляд на Лорда Окимото, но толстяк остался безразличным, на его лице не дрогнул ни один мускул. Насколько я понял, в этом месте положение Серемидия было зависимым от других, так что было довольно необычно, на мой взгляд, что заговорил без, так сказать, предоставления ему слова. У меня не было особых сомнений в том, что он мог убить меня, и даже, учитывая, кем он был на самом деле, хотел это сделать. Возможно, именно в этом крылась причина его смелости.

— Как к тебе обращаться? — спросил Лорд Нисида.

— Каллий, — ответил я.

— Судя по твоим рукам, Ты — гребец, — заметил допрашивающий.

— Я сидел на вёслах, — подтвердил я. — Но в лучшие времена я был первым копьём в девятом десятке.

— В лучшие времена? — уточнил Лорд Нисида.

— Когда Кос, Тирос и их союзники рулили в Аре, — пояснил я.

— Насколько мы понимаем, — сказал Лорд Нисида, — это теперь в прошлом.

Я понятия не имел, насколько полной информацией о тех событиях они владели. Судя по тому, что рассказала бывшая Леди Флавия из Ара, эти люди, одним из которых был Лорд Нисида, покупали рабынь в Брундизиуме, а так же можно было предположить, что они нанимали там на работу мужчин и фрахтовали суда, совершавшие рейсы к северным лесам. Собственно, это было всем, что я знал. Остальное, было в области догадок. Позже я узнал, что на севере они то ли нашли, то ли построили корабль, большой корабль, на который меня угораздило попасть, и проведя его по Александре, вышли на нём в открытое море, в Тассу. Поначалу мне показалось, что они привели меня сюда, чтобы получить информацию о событиях в Аре, так что я вкратце рассказал им о возвращении Марленуса, восстании, уличных боях, выводе войск из города, проскрипциях, бегстве оккупантов и коллаборационистов и других событиях. Также я упомянул о странностях исчезновения Убары, о чём я сам узнал от прежней Леди Флавии из Ара, а теперь Альцинои. Однако вскоре я начал подозревать, что всё это они знали и без меня. В конце я уже не сомневался, что в моём рассказе было немногое, чего бы они не знали. Если они хотели получить от меня какую-нибудь новую или важную информацию, то, боюсь, их ждало разочарование. Я не сомневался, что это, наряду с присутствием Серемидия, не сулило мне ничего хорошего.

— Есть ли у тебя Домашний Камень? — осведомился Лорда Нисида.

— Да, — кивнул я. — Это Камень Джада, что на Косе.

— Я так и думал, что он косианец, — прорычал Серемидий. — Косианцам нельзя доверять. Они — предатели и обманщики. Давайте убьем его.

— Среди наших наёмников выходцы с Коса составляют немалую долю, — заметил Лорд Нисида.

Разумеется, я и сам слышал косианский говор на палубе той галеры, что подобрала меня.

— С какого Ты судна, и с какой целью оно вышло в море? — спросил Лорда Нисида.

— «Метиох», — не стал скрывать я. — Длинный корабль, лёгкая галера, порт приписки — Тельнус, десяти-вёсельное, одно-мачтовое, сторожевое судно. Мы патрулировали пролив. Вы протаранили и потопили нас.

— Вы погнались за нами, а потом пересекли наш курс, — развел руками Лорд Нисида.

— А ещё и попытались атаковать нас, — добавил Серемидий. — Вы выстрелили в нас зажигательными копьями.

Как уже было упомянуто в море нет опасности, страшнее огня.

— Даже ост нападёт, — проворчал я, — если на него наступить.

— Но вы погнались за нами, — напомнил Лорд Нисида.

— Да, — не стал отрицать я.

— Для оста было бы большой глупостью, — покачал головой пани, — гоняться за большим хитхом, против которого его яд бесполезен.

Яд оста, как и яд многих других ядовитых змей, на добычу действует избирательно, что не так уж удивительно, как могло бы показаться. Так он смертельно опасен для теплокровных животных, таких как крохотные урты, обычная добыча змей, или даже более крупные животные вроде верра и табука, но безопасен для других змей, для некоторых видов тарларионов и других рептилий.

— Это верно, — вынужден был признать я.

— Он — враг, — снова вмешался Серемидий. — Этот клеврет реваншистского, враждебного Коса сам сознался, что преследовал и напал на нас. Он опасен. Он может подстрекать к мятежу. Убить его и дело с концом.

— Должны ли мы убить тебя? — поинтересовался Лорда Нисида.

— Решение за вами, — пожал я плечами.

Лорд Окимото чуть заметно кивнул головой, а у Серемидия сжались кулаки.

— Почему вы меня спасли? — поинтересовался я.

— Разве это не очевидно? — спросил Лорда Нисида.

— Морская солидарность? — предположил я.

— Если бы тебя подобрали другие, — снизошёл до объяснений Лорд Нисида, — скажем, галера с Тироса, то логично было бы предположить, что в течение нескольких последующих нескольких дней дюжина кораблей будет прочёсывать воды в районе Дальних островов в поисках нас, что создаст для нас неудобства и отвлечёт от нашей цели.

— А другие с «Метиоха» тоже были доставлены на борт вашего корабля? — полюбопытствовал я.

— Нет, — ответил Лорд Нисида.

— Неужели я единственный, кто остался в живых? — удивился я.

— Так и есть, — кивнул пани.

Мне трудно было в это поверить, однако позже я узнал, что у этой кажущейся аномалии было простое объяснение.

— Вы держите курс к Дальним островам? — рискнул поинтересоваться я.

— За них, — ошеломил меня своим ответом Лорд Нисида.

— Но ведь там ничего нет, — пробормотал я, — только край мира.

— Если бы у мира был край, — усмехнулся Лорд Нисида, — разве Тасса не иссякла бы, слившись в пустоту?

— Возможно, там есть стена, — предположил я.

— Всё может быть, — улыбнулся он.

— Никто из тех, кто заплывал дальше Дальних островов, не вернулся, — напомнил я.

— Ты знаешь рабыню по кличке Альциноя? — спросил Лорда Нисида.

— Да, — кивнул я.

Безусловно, я видел её лишь однажды, в самый первый день, когда она принесла мне бульон. После того раза еду и питьё мне приносили охранники.

— Она заявила, что Ты её изнасиловал, — сообщил мне Лорд Нисида.

— А её тело осмотрели? — поинтересовался я у него.

— Разумеется, — ответил он. — Не беспокойтесь, её хорошо выпороли.

— Отлично, — не без удовлетворения хмыкнул я.

— Похоже, она тебя ненавидит, — заметил Лорд Нисида.

— Замечательно, — усмехнулся я. — Тем приятнее будет видеть её ползущей к моим ногам с плетью в зубах.

— Её приставили к более низким работам, — сообщил мне Лорд Нисида. — Теперь она голая, закованная в цепи чистит нижние палубы.

— Превосходно, — поддержал я.

Такие работы идут на пользу рабыне, начинающей своё обучение.

— Наши врачи определили, — добавил мужчина, — что после пребывания в твоей камере, она была почти готова торгам.

— Интересно, — пожал я плечами.

— Она совсем недавно была свободной женщиной, — сказал Лорд Нисида.

— Правда? — делано удивился я.

— Но теперь, судя по всему, — усмехнулся пани, — она начала опасаться тех радикальных изменений, что происходят в её существе, изменений, которым она не способна сопротивляться, изменений в результате которых, свободная женщина может быть заменена рабыней.

— Она — рабыня, — заявил я.

— Похоже, к своему ошеломлению и ужасу, — сказал Лорд Нисида, — она начала понимать то, чем это могло бы быть, ощущать рабские огни в своём животе.

— Интересно, — признал я.

— А ведь они были зажжены, — сообщил мне Лорд Нисида.

— Я едва дотронулся до неё, — объяснил я.

— В данный момент эти огни совсем крошечные, — сказал Лорд Нисида, — но они, можно не сомневаться, ещё разгорятся.

— Это обычное дело, — согласился я.

— Разумеется, — кивнул Лорд Нисида, — они будут пугать её, и она, вооружившись своей гордостью и силой воли, будет бороться с ними.

— Конечно, — согласился я.

Само собой, с того момента, как огни загорелись, это сражение обречено на поражение. Выиграть его невозможно. Рано или поздно свободной женщине предстоит быть преобразованной в полную потребностей рабыню, послушную, умоляющую собственность мужчин. Но, что интересно, это — именно то сражение, в котором, в действительности, женщина сама не хочет побеждать. Фактически её победа, как женщины, лежит в её полном и безоговорочном поражении в этой неестественной и странной войне. Она не может быть цельной и удовлетворённой, если она неверна глубинной сущности своего существа, если она не лежит у ног её господина.

— Видел я эту Альциною, — снова встрял Серемидий. — Она неплохо выглядит в своём ошейнике. Возможно, её стоило бы отдать мне.

— Возможно, — кивнул Лорд Нисида, а мне подумалось, что для этой рабыни это будет равносильно смертному приговору.

— Если, Вы так опасались, что кто-то мог остаться в живых, могущих предупредить о вашем присутствии патрули Тироса и навести на вас погоню, почему вы просто не убили меня и не бросали рядом с обломками галеры?

— Не думаешь ли Ты, что мы — пираты? — осведомился Лорд Нисида.

— Признаться, именно так я и подумал, — ответил я.

Безусловно, сам корабль использовать для целей морского разбоя казался мне непрактичным, но я помнил, что внутри его корпуса пряталась как минимум одна галера, вполне годная для тёмных задач низкобортных, покрашенных в зелёный цвет корсаров.

— Убить его, — предложил Серемидий.

— Готов ли Ты отказаться от своего Домашнего Камня? — спросил меня Лорд Нисида.

— Нет, — отрезал я.

— Убить его, — повторил Серемидий.

— Есть ли у тебя что-либо важное или ценное, могущее представлять интерес для нас, — поинтересовался Лорд Нисида.

— Боюсь, что ничего, — пожал я плечами.

— Например, информация относительно графика патрульных кораблей, или чего-то в этом роде?

— Наша галера, — сказал я, — была последним патрульным кораблём в этом сезоне. Тасса становится холодной и суровой. На вашем месте я бы развернулся и лёг на курс к своему порту, если, конечно, у вас есть порт. Сейчас не то время, когда стоит проверять снисходительность Царствующих Жрецов, не то время, когда стоит дразнить удачу или испытывать терпение Тассы. Мы должны были повстречаться с галерой с Тироса, но с того момент прошло несколько дней, и, если Вы держите курс на восток, к Дальним островам, то точка рандеву осталась гораздо западнее. Отсутствие «Метиоха», конечно, не оставят без внимания, и, несомненно, из гавани Тельнуса на поиски его или его обломков будут посланы галеры.

— Но к этому времени мы будем значительно восточнее, — заметил Лорд Нисида.

— Верно, — согласился я.

— Он нам бесполезен, — заявил Серемидий, обнажая свой короткий клинок.

Его меч покинул ножны плавно, бесшумно, гладко. Я заметил, что сталь обнажена, только когда движение было закончено, а клинок поблёскивал в свете лампы, освобождённый от своего вместилища. Само собой, немалую роль здесь играет отвлечение внимания. Боец пристально смотрит в сторону, и взгляд других непроизвольно последует в том же направлении, а рука, тем временем, оставаясь вне зоны видимости, вытягивает оружие. У меня даже закралось подозрение, что Серемидий когда-то мог обучаться с Ассасинами.

— Спрячь свою змею в её логово, — бросил тарнсмэн, даже не подумав попросить дать ему слово, что заверило меня, что между ним и Серемидием тёплыми отношениями не пахло.

Серемидий взглянул на Лорда Окимото, и тот кивнул. Меч вернулся в ножны, сердито ударив гардой по их краю.

— Ты знаком с оружием? — поинтересовался Лорд Нисида.

— Я был первым копьем, — напомнил я, — в своём отделении.

— Насколько я понимаю, — улыбнулся Лорд Нисида, — Кос славится имперскими амбициями.

— Законы Коса, — процитировал я, — маршируют вместе с его копьями.

— Это — афоризм, не так ли? — уточнил пани.

— Да, — кивнул я.

Никто не смог бы заставить меня, умалить или омрачить славу Коса, но я не считал свою державу чем-то уникальным среди человеческих сообществ. Разумеется, жестокость, агрессивность, авантюризм, территориальность, имперские амбиции и всё такое не было эксклюзивной собственностью Коса.

Разве дорога войны не является характерной особенностью людей? Конечно, копьям противостоят другие копья, а клинкам другие клинки. В действительности, разве развитие государства не опирается на копья и мечи? Если это путь Коса, то почему ему не быть путём Ара, Турии и сотен других городов? Чем ещё можно приобрести торговые пути, города, поля, шахты, рабынь и так далее, как не сталью? Ларл устанавливает законы в своих охотничьих угодьях, он не обсуждает их с табуком.

— Ну что ж, друг Каллий, — сказал Лорд Нисида, — твоя судьба будет решена завтра. Завтра Ты либо умрёшь, либо останешься в живых.

— Благодарю, — отозвался я.

— Если хочешь, на эту ночь мы можем прислать в твою камеру рабыню, — предложил Лорд Нисида.

— В этом нет нужды, — отказался я.

— Я думал, что это могла быть та самая девка, Альциноя, — заметил мужчина.

— Не надо, — повторил я.

— Она смазливая, разве нет? — спросил Лорд Нисида.

— Она, как рабыня, не лишена привлекательности, — признал я.

— Но Ты всё равно не хочешь, чтобы этой ночью её прислали к тебе? — уточнил он.

— Верно, — кивнул я. — Я собираюсь выспаться.

— Как пожелаешь, — пожал плечами Лорд Нисида.

— Но я не отказался бы, — сказал я, — от наваристого бульона.

— Да будет так, — подтвердил пани.

Глава 5

Шторма не миновать

Миновала шестая рука перехода, писцы в Джаде перевернули лист календаря в котором отмечено осеннее равноденствие. Се-Кара остался позади, и, по моим подсчётам, шёл третий или четвертый день седьмой руки перехода.

Денёк выдался ясным.

Если бы курс «Метиоха» не пересёкся с курсом этого огромного корабля, он уже стоял бы в своём эллинге, в порту Тельнуса, приготовленный к зимовке, а мы, его команда, и я в том числе, рассчитанные и сполна получившие свою плату у маршала гавани, с кошельками, набитыми медью, разошлись бы каждый своей дорогой, рассеявшись, кто-то по сотне городов и деревень, другие по улицам и переулкам Тельнуса, в поисках удовольствий и удобств большого портового города. Те, кто решил бы остаться в Тельнусе, получил бы меньшие деньги. Их плата предусматривала вычеты за предоставление им спального места в портовых бараках и право на еду один раз в день в общей столовой. Это была страховка от опустевшего кошелька, пустого живота и ночи под открытым небом на зимней улице. Правда, такое предоставлялось только тем морякам, что трудились на государство. Морякам, нанимавшимся к частным судовладельцам, приходилось рассчитывать только на свои силы, как в городе, так и за его пределами. Изредка суда выходят в море, прижимаясь к берегу, но, в целом, в межсезонье жизнь в порту замирает. Зато, с каким энтузиазмом после зимнего затишья встречают весну! Распахивают ворота эллингов, выкатывают наружу корабли, словно просыпающиеся под светом солнца. Им подновляют оснастку, подтягивают соединения, конопатят и смолят швы, подкрашивают. Это потрясающее зрелище, когда по окончании всех работ увитые гирляндами цветов корабли, под музыку и торжественное пение, несут к воде. Тассе жертвуют масло, вино и соль. Масло, чтобы успокоить её воды, вино, чтобы согреть и порадовать, а соль, большую ценность, ради чести, престижа, жизни и надежды, а также, чтобы она смешавшись с ею собственной солью, помогла принять корабль как частицу себя, чтобы море защищало и хранило его, как родного, как свою семью. Но меня, к несчастью, далеко занесло от Тельнуса и его удобств. Далеко за кормой остались крутые, узкие улицы, его огни, таверны, рабыни, надушенные и накрашенные, призывно звенящие колокольчиками, повязанными на их запястьях и лодыжках, их ласковые губы и мягкие тёплые руки.

Я стоял, навалившись на планширь, и смотрел на море. Тасса спокойствием не радовала. Усиливающийся ветер уже начал срывать с гребней волн белые барашки.

Это было не самое лучшее время, чтобы испытывать судьбу выходя в Тассу. Они что, так мало знали о её капризах, о её характере?

На палубе, открытой пронизывающему ветру, было довольно прохладно, но я особого дискомфорта не чувствовал. Мне было тепло в куртке и плаще, надетых поверх туники и узких брюк. На ногах у меня были тёплые мягкие ботинки. Конечно, под палубой, вдали от свежего ветра, было гораздо теплее. И всё же, я нисколько не сомневался, что позднее холод, несмотря на коридоры, печи и лампы, проберётся и в эти таинственные лабиринты, скрывавшиеся ниже главной палубы.

— Насколько я понимаю, — сказал Тэрл Кэбот, тот самый тарнсмэн, который присутствовал на моём допросе днём ранее, — когда тебя подобрали, Ты не был вооружён.

— Верно, — подтвердил я. — На косианских военных кораблях в нормальной обстановке вооружены только офицеры. Оружие команде раздаётся только когда столкновение неизбежно.

В подобным порядке нет ничего необычного. Это поднимает авторитет офицеров, и снижает вероятность серьезных травм среди членов экипажа. На то, чтобы избить человека до крови и потери сознания обычно требуется время, и он, с большой долей вероятности рано или поздно поправится, и на том ссора из-за кувшина паги или резкого слова будет исчерпана, а вот после стремительного выпада и блеснувшей стали, корабль, скорее всего, потеряет матроса, причём, учитывая дружеские и товарищеские отношения, возникающие среди мужчин, одним дело может не ограничиться. Люди на борту корабля представляют собой маленькое сообщество, запертое на ограниченной площади. В таких условиях, в рейсе, посреди моря, дисциплина должна быть не просто строгой, а предельно суровой, если вы не хотите, чтобы они не порвали друг друга в клочья, как слины в клетке. Посреди моря бежать просто некуда, так что несдержанность может довести до беды, а кровь обычно порождает кровь. Но здесь всё было иначе. Все, кого я видел на борту, были при оружии. Это только подтверждало мои подозрения относительно того, что я оказался среди пиратов. В любом случае многие из этих товарищей казались мне людьми опасными. Они ничем не напоминали на какую-нибудь обычную команду. Для какой цели и посредством чего можно было собрать здесь и удерживать в узде всех этих мужчин? Мне в голову снова пришло сравнение с клеткой со слинами. Чем кроме плети и пики можно было бы поддерживать порядок в такой клетке? Но, с другой стороны, спросил я себя, кто смог бы разоружить таких мужчин?

— Мечом владеешь? — полюбопытствовал Тэрл Кэбот.

— Сносно, — обтекаемо ответил я.

Мой собеседник был тарнсмэном. Не так много найдется тех, кто может управлять тарном, немногие отваживаются оседлать этих монстров.

— Когда Ты обнажал свой клинок крайний раз, фехтовал, проверял свои навыки? — спросил он.

— Ни разу, с тех пор, как покинул Ар, — признался я. — Это было несколько месяцев назад. Я продал свой меч.

— Не стоит продавать свой меч, — неодобрительно покачал головой тарнсмэн.

— Я нуждался в деньгах, — объяснил я.

— Лишившийся меча умирает первым, — сказал он.

— Я не из Воинов, — отмахнулся я.

— Но Ты ведь воевал за плату? — уточнил Тэрл Кэбот.

— Да, — подтвердил я.

Тот факт, что он присутствовал на моём допросе или собеседовании, позволял предположить, что он был офицером или неким начальником.

Говорил он с необычным акцентом. Я никак не мог его идентифицировать. Возможно, Харфакс.

Я не думал, что он испытывал ко мне какую-либо неприязнь. Скорее даже наоборот, ведь вчера он вступился за меня, выступив против самого Серемидия. Конечно, могло быть и так, что он, в отличие от меня, не знал о навыках бывшего капитана таурентианцев. Лично я не встречал никого, равного ему в фехтовании. Что-то в глазах или выражении лица этого человека наводило на мысль, что он мог бы быть не таким, как большинство из собравшихся здесь. Довольно странно для такого места, но я подозревал, что когда-то он мог быть знаком с таким понятием, как честь. А вот в Серемидии я ничего подобного не ощущал. Во мне крепла уверенность, что прежде он был воином, возможно, когда-то давно. Такие люди могут предать кодексы, но вряд ли они когда-либо забудут о них. Забыть кодексы трудно. Разве его слова о том, что меч не стоит продавать, не часть фразы из кодексов воинов о том, что такую сталь нужно ценить выше золота? А честь выше жизни? Как вышло, что такой человек оказался здесь, на этом корабле, среди этого отвратительного, разношёрстного сброда, если конечно, он был таким человеком? Может он предал кодексы? Но забыть кодексы трудно. Кодексы были всегда, кодексы превыше всего. Я предположил бы, что мужчины, чтящие их — глупцы, но такие мужчины есть. Кто-то мог бы посмеяться над ними, но только до той поры, пока в них не возникнет нужда. Кому ещё можно доверить свою спину, перед лицом смертельной опасности? Они — Алая каста. Такие парни, по крайней мере, убьют быстро и чисто, впрочем, как и Ассасины.

— Ты вчера интересовался, — напомнил он, — не выжил ли ещё кто-то с «Метиоха». Так вот, они были. Несколько человек. Но ни одного из них не довезли до корабля. Их подняли на личную галеру Лорда Окимото, командовал которой в тот момент Рутилий из Ара, первый из его телохранителей.

— Их убили? — уточнил я.

— Да, — подтвердил тарнсмэн. — Всех до единого.

— Тем самым, — вздохнул я, — было сделано всё возможное, чтобы они не смогли донести до других информацию о существовании большого корабля, таинственного, гигантского судна, не имеющего права находиться в наших водах.

— Тебе очень повезло, — сказал он, — что Ты был подобран второй галерой, средней галерой левого борта, которой командовал наёмник Торгус.

— И теперь мне предстоит умереть? — уточнил я.

— Посмотрим, — пожал плечами тарнсмэн.

— Да здравствует Рутилий! — услышали мы. — Слава Рутилию из Ара!

Толпа, собравшаяся вокруг нас, раздалась, освобождая место на палубе. Я же снял свой плащ и повесил его на леер. Человек, известный здесь как Рутилий из Ара встал у края образовавшегося круга. Теперь нас разделяло несколько футов. Мужчина расстегнул застёжки на своём плаще, снял его и передал одному из стоявших рядом с ним парней, одетому в такой же жёлтый плащ, по-видимому, указывавший на принадлежность к свите Лорда Окимото. Кстати, самого Лорда Окимото я не заметил. Возможно, утреннее дело Серемидия показалось ему безынтересным в виду предрешённого результата, или он просто не захотел делить или мешать развлечению своих подчиненных.

Я задавался вопросом, получил ли Серемидий прямой приказ от Лорда Окимото, добить всех оставшихся в живых с «Метиоха». Признаться, у меня были большие сомнения относительно этого. За время допроса я не заметил проявления какого-либо интереса к моей судьбе. Вполне возможно, что он ничего такого не приказывал, пустив дело на самотёк, предоставив Серемидию решать такие вопросы на его усмотрение.

— Ну что, Ты готов умереть? — осведомился Серемидий.

— Я безоружен, — напомнил я.

Он сбросил портупею ножен с левого плеча и, удерживая их, с небрежной лёгкостью вытянул свой меч. Судя по тому, как беззвучно это было сделало, ножны изнутри были подбиты мехом. Оружие с такими ножнами весьма распространено среди Ассасинов. Это позволяет бесшумно обнажить клинок, хотя и немного замедляет его выхватывание. Ножны Серемидий вручил своему товарищу, державшему его плащ. Когда не грозит немедленная опасность, перевязь меча обычно носят перебросив через голову, поперёк тела, с правого плеча на левое бедро, что обеспечивает большее удобство ношения оружия. Если же местность кажется опасной, портупею обычно размещают на левом плече. Таким образом, выхватив меч, от ножен и перевязи можно мгновенно избавиться, как от помехи, которую, к тому же, может схватить противник.

В руке Серемидия был гладий, обоюдоострый клинок, порядка восемнадцати дюймов длиной, достаточно длинный, чтобы не подпустить неприятеля с ножом, достаточно короткий, лёгкий и удобный, чтобы обходить защиту более длинного и тяжёлого оружия.

— Пять дней тому назад, — сказал Серемидий, обращаясь к толпе вокруг него, — мы подверглись ничем не спровоцированному нападению косианских пиратов, попытавшихся поджечь наш корабль. Мы приняли бой. Мы сражались. Мы победили. И горе побеждённым. Те, кто не утонул, были казнены, правда с одним исключением. Этого слина, что стоит перед вами, вместо того, чтобы зарезать и отдать голодным детям Тассы, по ошибке оставили в живых, и теперь этот грязный неисправимый преступник оскверняет наш корабль своим присутствием.

— Меня зовут Каллий, — не повышая голоса, заговорил я. — Мой Домашний Камень — камень Джада на Косе. Возможно, некоторые из здесь присутствующих делят этот Домашний Камень со мной. Я был гребцом на косианской патрульной галере «Метиох», из Тельнуса. Мы не пираты. Вы зашли в косианские воды. Мы погнались за вами, чтобы провести расследование. Стреляли мы в вас уже обороняясь. Если в сложившейся ситуации кто и был прав, то это скорее мы, а не вы. Думаю, у горы нет особых причин бояться камня, как и у тяглового тарлариона опасаться полевого урта.

Серемидий повернулся ко мне, смерил взглядом, и его лицо исказила кривая улыбка.

Есть люди, которым нравится убивать, и у меня не было никаких сомнений, что Серемидий, слывший первым мечом среди таурентианцев, был одним из них. С другой стороны, будь на моём месте кто-нибудь другой, кто не знал его по Ару, я сомневаюсь, что он был бы столь обеспокоен мною и так рьяно стремился бы увидеть мою кровь. Я, как и рабыня Альциноя, был свидетелем, могущим опознать в нём прежнего капитана таурентианцев, предателя и центральную фигуру заговора, занимавшего высшую должность в Аре в период правления марионеточной Убары, Талены, одного из тех, чья голова, как и голова Талена и бывшей Леди Флавии из Ара, была оценена в круглую сумму. Я не забыл, его настойчивые требования моей смерти во время вчерашнего допроса. Возможно, он уже убил бы меня ещё тогда, если бы не вмешательство тарнсмэна, Тэрла Кэбота. Очевидно, я представлял для него значительную угрозу, по крайней мере, в его воображении. Несомненно, окажись я на его месте, то скорее всего опасался бы не меньше. Я окинул взглядом Тассу, желая в последний раз полюбоваться на неё. Но она выглядела беспокойной, холодной и мрачной, слой низких облаков, нахмуренными бровями разрастался над горизонтом на севере.

— Я, Рутилий из Ара, — заявил Серемидий, — не готов мириться с присутствием среди нас врага. Кто может знать, кого этот слин подкараулит во сне и перережет ему горло? Вы хотите делить воду и пищу, добычу и рабынь, с тем, кто собирался сжечь вас заживо или скормить акулам? Вы готовы жить бок обок с непримиримым врагом, человеком, желающим вашей смерти?

Мне показалось интересным, что Серемидию, похоже, требовалось оправдание для запланированного им убийства. Это было совсем не так, как в Аре, что наводило на мысль, что здесь он не был капитаном, и ему приходилось проявлять определенную осторожность. Мне было за что поблагодарить судьбу. Похоже, закон меча здесь не работал, или, по крайней мере, это был закон не его меча. Толпу, собравшуюся вокруг, насколько я мог судить, не волновали наши обвинения и оправдания, нападки и защита, и всё такое, их больше интересовало то, что должно было за этим последовать. Мне вспомнилось, как в бытность мою в Аре я вместе с товарищами, иногда приходил по утрам понаблюдать, как Серемидий устраивает смертельные поединки.

— Что-то я не вижу здесь судьи или суда, — заметил я.

— Это и есть суд, — усмехнулся Серемидий, — а я — судья.

— Я так не думаю, — послышался вежливый голос.

Обернувшись на голос, я увидел стоящего там пани, которого, как я позже узнал, звали Лорд Нисида. Трудно сказать, сколько он был там стоял и что успел услышать. Я сразу вспомнил его слова о том, что сегодня будет день, в который должно решиться жить мне или умереть.

Меня порадовало присутствие здесь Лорда Нисиды. Одет он был в странную распашную одежду с короткими, широкими рукавами. Из-за его пояса торчали рукояти двух мечей. Ещё вчера я ощутил, и сегодня, судя по тому, с каким почтением на него смотрели, только убедился, что это был человек облечённый полномочиями. Я понятия не имел, сколько времени мне осталось жить, особенно учитывая присутствие этой августейшей особы, так что решил не терять времени и, указав на Серемидия, заговорил, решительно, ясно и громко:

— Его зовут не Рутилий из Ара!

Серемидий немедленно метнулся ко мне. Сначала я увидел, как блеснул свет на опускающемся на меня клинке, а потом раздался звон стали, и перед моими глазами брызнули искры. Его меч встретился с другим мечом, подставленным тарнсмэном. Серемидий отступил, настороженно водя клинком, остриё которого покачивалось словно голова потревоженного, свернувшегося для броска оста.

— Здесь много тех, — невозмутимо сказал Лорд Нисида, — кого в других местах знают под другими именами. Телохранитель Лорда Окимото, по своему желанию стал среди нас Рутилием из Ара. Это приемлемо для нас, и не должно вызывать вопросов. Если тебе известно другое имя, под которым его знали в другое время или в другом месте, не стоит произносить его. Этот корабль, и наша миссия, теперь стали нашим миром. То, что было бы важно в другом месте, здесь не имеет никакого значения. А всё, что происходит здесь, не касается всего остального мира.

— Я понял, — кивнул я.

— Итак, — пристально посмотрел на меня Лорд Нисида, — как его зовут?

Я бросил взгляд на своего противника и сказал:

— Это Рутилий из Ара.

Серемидий улыбнулся.

Неужели, спрашивал я себя, для них действительно не имеет никакого значения, что среди них находится Серемидий из Ара? Но затем мне пришло в голову, что это вполне возможно, это и вправду не имеет значения, по крайней мере, здесь. Что здесь можно было бы сделать, получив такую информацию? Кому здесь можно было бы передать Серемидия из Ара? С кого можно было бы потребовать или взыскать вознаграждение? Кто должен был бы заплатить за его возвращение? Информация, которая на континенте могла бы означать богатство и власть, информация, которая могла бы привести в движение целые армии, заставить спустить на воду корабли, поднять в небо тарновую кавалерию, здесь оказывалась практически бесполезной. Фактически, здесь кое-кто даже мог знать о Серемидии из Ара и о связанных с ним событиях, и, как знать, некоторые из них даже могли бы прикидывать, как лучше всего воспользоваться этим знанием, например, выйти через него на главный приз, на Талену. Кто, как не он, настолько мог знать Убару, её привычки и укромные места, кто, как не Серемидий из Ара, к которого несколько месяцев назад она была украдена прямо на верхней площадке Центральной Башни? Мне было бы интересно узнать, каким образом и по какой причине он оказался здесь, на этом корабле. Да, мне была известна тайна Серемидия, но здесь это знание не имело никакого значения, за исключением того, что ставило под угрозу мою жизнь. В данный момент у Серемидия было не так много поводов, чтобы опасаться меня. А вот у меня были веские причины бояться его или тех, кто мог бы его поддерживать. Не исключено, подумал я, что его истинная личность была известна Лорду Окимото и даже Лорду Нисиде. Вот только доподлинно я этого не знал. Пожалуй, мне следовало помалкивать. По-видимому, Серемидий знал о том, что прежняя Леди Флавия из Ара тоже находилась на корабле. Помнится, он даже попросил, чтобы её отдали ему. А вот в том, что она знала о его присутствии на борту, я сильно сомневался. Будучи рабыней, она, скорее всего, держалась в полном неведении. Это обычное дело с невольницами. В конце концов, они же рабыни. Так что, она запросто могла не знать, что он, без её ведома, мог видеть её. Возможно, он даже рассматривал её, теперь обнажённое лицо. Лицо, теперь рабски голое, которому с недавних пор было отказано в достоинстве и скромности вуали. Лицо, которое теперь должно быть столь же выставлено на всеобщее обозрение, как морда любого другого животного. Лицо, которое напоминало ему о её тщеславии в Аре. В какой ужас она могла бы прийти, если бы узнала, что, как и любая другая рабыня, будучи предметом торга, просто статьёй собственности, может быть отдана ему.

— Этот косианский слин, — прошипел Серемидий, обращаясь к Лорду Нисида и не сводя с меня ненавидящего взгляда, — враг, которого необходимо казнить. Он, тот, кто желал нам навредить. Нельзя допустить, чтобы он находился среди нас.

— Ты говоришь от имени Лорда Окимото? — уточнил Лорд Нисида.

— Я выступаю от имени всех, — заявил Серемидий.

— Но не от моего имени, — невозмутимым голосом сказал Тэрл Кэбот.

Не без радости я отметил, что часть собравшихся, казалось, отнестись к этим словам с одобрением. Похоже, они полностью разделяли мнение тарнсмэна, и готовы были его поддержать.

Позже я узнал, что он был их командиром.

— Разве не Вы вчера говорили, — спросил Серемидий, — что сегодня этот косианский слин должен будет умереть?

— Я сказал, что он должен будет либо жить, либо умереть, — поправил его Лорд Нисида.

— Определить это будет не сложно, — хмыкнул Серемидий.

— Я безоружен, — напомнил я.

— В таком случае, становись на колени и опусти голову, чтобы я убил тебя с одного удара. Обещаю сделать всё быстро. Или, если хочешь, можешь побегать, правда, бежать здесь некуда, так что умрёшь Ты всё равно, но помучаешься. Ещё можно броситься в Тассу. Если очень повезёт, Ты сможешь доплыть до Коса!

Снова вспомнилась аналогия с клеткой со слинами. Куда бежать маленькому слину, окружённому со всех сторон решётками?

— Разрешите мне исполнить приговор, — попросил Серемидий.

— Приговор? — переспросил Лорд Нисида.

— Казнить врага, — пояснил Серемидий.

— Казни не будет, — отрезал Лорд Нисида.

— Ладно, — пожал плечам Серемидий и, повернувшись ко мне, бросил: — Вызов!

— Я безоружен, — в очередной раз напомнил я.

— Так вооружите его! — потребовал он.

— Я знаю, как Ты владеешь клинком, — сказал я. — Я даже близко не смогу сравниться с этим.

— Эй, кто-нибудь, дайте ему меч! — крикнул Серемидий.

— Нет, — бросил я.

— Вызов! Я тебя вызываю! — прокричал Серемидий.

— А я не принимаю твой вызов, — ответил я.

Реакцией собравшихся на палубе мужчины было явное недоумение. Они озадаченно уставились на нас. Для них мой ответ казался непостижимым.

Поражённым выглядел и сам Серемидий.

— Косианец, — насмешливо протянул кто-то.

— Все они такие, — презрительно бросил другой.

— Не надо обобщать, — проворчал третий, который, по-видимому, сам был косианцем, и его полный укоризны пристальный взгляд заставил меня страдать.

— Нет у нас места для такого как он, — заявил четвёртый.

— Верно! — поддержал его третий, которого я счёл косианцем.

— Трусливый урт, — поморщился пятый.

— За борт его, — предложил второй.

— Убить его, — бросил четвёртый, — и дело с концом.

Мои кулаки сжались сами собой.

— Такому не место за одним с нами столом, — заявил пятый.

— Если его оставят, пусть лучше не появляется на палубе после заката, — буркнул шестой.

— Возможно, — вступил в разговор Тэрл Кэбот, голос которого оставался совершенно спокойным, — Ты предпочёл бы выставить вместо себя поединщика?

— Нет! Нет! — послышались недовольные крики со всех сторон.

Серемидий сделал шаг назад, и мне показалось, что на его лице на мгновение мелькнул неожиданный проблеск беспокойства. Я даже усомнился, не померещилось ли мне? В любом случае, по некой причине, было ясно, что его не обрадовало подобное развитие событий. Это было довольно странно, всё же я неплохо знал прежнего капитана таурентианцев. Неужели ему было чего бояться? У лучших фехтовальщиков города подкашивались колени от одной мысли о том, чтобы скрестить с ним клинки.

— Нет, — пресёк я готовую разгореться дискуссию, — никто за меня драться будет. Я не собираюсь подставлять кого бы то ни было под его меч.

Я предположил, что этот тарнсмэн, Тэрл Кэбот, был не в курсе навыков Серемидия. У меня действительно не было никакого желания, чтобы за меня умирал кто-то другой. Даже если бы он мог быть, так или иначе, достойным противником прежнего таурентианца, для меня всё равно было бы неправильно из меня принять его заступничество. Торговец, чернорабочий, свободная женщина могли бы принять, но только не я. В этом не было чести. Я служил Косу.

— Вызов брошен, — сказал Серемидий. — Я не принимаю отказ. Это — моё право.

— Право Ассасина, — усмехнулся я.

— Приготовься к смерти, — прорычал он. — Мне всё равно будешь Ты вооружённым или безоружным.

— Прекратить, — остановил его Лорд Нисида, подняв руку, отчего его рукав скатился вниз, обнажив предплечье. — Любезный Каллий, у меня нет даже мысли о том, что Ты трус. Но тогда в чём причина твоего нежелания принять вызов?

— Это вызов без чести, — пояснил я. — Враждебность, которую питает ко мне ваш Рутилий из Ара, не имеет никакого отношения к противостоянию Коса и Ара, к политике или войне, к предосторожности или безопасности, как и никак не связано с правосудием или законом. Это личное, это дела минувших дней. У меня есть информация, разглашать которую, насколько я понимаю, я не должен, но именно из-за этого, ваш Рутилий из Ара ищет моей смерти, после чего у него не будет больше причин меня бояться. Он знает, что я даже близко не могу с ним сравниться в фехтовании. Так что он собирался прикрыть убийство маской справедливого суда, равноправной борьбы, облечь убийство в мантию поединка. Если мне предстоит умереть, то пусть он убьёт меня как есть, сейчас, публично, хладнокровно, бесчестно зарезав невооруженного мужчину, того, кто презирает его. Пусть моя смерть ляжет пятном на его честь и останется на ней в глазах мужчин, объявляя его тем, кем он фактически является, негодяем, обманщиком, изгоем, преступником, трусом и мясником.

— Да я впервые вижу этого косианца, — воскликнул Серемидий. — Я вообще не понимаю, что он несёт. Он, похоже, перепутал меня с кем-то другим. Впрочем, это не имеет никакого значения. Если он не будет драться, если он такой малодушный и трусливый, такой трясущийся от страха урт, настолько дорожащий своим никчёмным существованием, что не желает рискнуть им в честном, открытом бою, то это его выбор. Конечно, я не могу хладнокровно убить безоружного человека. Несомненно, он понимает это и пользуется этим, чтобы сохранить свою никому не нужную жизнь. Он рассчитывает на мою честь. Несомненно, он понимает, что моя честь, которую я считаю священной и никогда не предам, не позволит мне пойти на такое убийство, пусть оно и в порядке вещей. Также, для меня было бы неприемлемо пачкать кровью такого жалкого малодушного урта, пусть и на краткое мгновение, благородный клинок Рутилия из Ара.

Кое-кто из собравшихся хлопками по левым плечам продемонстрировали своё одобрение.

— Да! Верно! Правильно! — поддержали другие.

— Не советую тебе выходить на палубу после заката, — покачал головой один из мужчин.

— Но, — продолжил Серемидий, — если уж вышло так, что он будет ползать среди нас, как скользкий ост, незаметный, но смертельно опасный, крошечный и ядовитый, разве он не должен, если можно так выразиться, оплатить проезд?

— Точно, — послышались несколько одобрительных мужских голосов.

— Именно таким было и моё намерение, — сказал Лорд Нисида.

— У меня нет денег, — развёл я руками.

— Здесь можно заработать на проезд своей сталью, — приободрился Серемидий. — Вот я, например, заслужил это место, убив шесть мужчин.

— Верно, — подтвердил кто-то, — шестерых.

— Билет на этот корабль отнюдь не бесплатный, — хмыкнул один из собравшихся, — за него придётся заплатить. Дорого.

— Косианец уже показал, что драться он боится, — усмехнулся другой.

— Он спрячется едва заслышит звон клинков, едва увидит блеск стали, — добавил третий.

— За борт его, — предложил четвёртый.

— Мест на всех не хватает, косианец, — развёл руками Серемидий. — Проезд следует заслужить, так что места достаются только лучшим. Медлительные и неуклюжие пусть погибают, оставляя место для быстрых и умелых. Пусть слабый умрёт, позволив выжить сильному. Это закон природы, по которому живут тарны, слины и ларлы. Если добавили тебя, то кого-то другого вычеркнули.

— Ну тогда дайте мне меч, — пожал я плечами.

— Замечательно, — улыбнулся Лорд Нисида. — Всё как мы с Тэрлом Кэботом предполагали.

Я снова подумал, что тарнсмэн не питал ко мне какой-либо неприязни. Вот только я теперь был практически приговорён к смерти.

Мне вручили клинок, который я тут же взвесил в руке, отметив прекрасную балансировку. Тяжесть этого инструмента войны в руке всколыхнула во мне знакомые эмоции. Разумеется, я предпочитал это веслу. Коснувшись клинком своего рукава, я не без удовлетворения отметил разрезанные нити и обвёл взглядом собравшихся. Кое у кого из них в глазах я заметил беспокойство. Один даже отступил на шаг, вызвав у меня улыбку. Я снова почувствовал себя мужчиной среди мужчин.

Тарнсмэн улыбнулся.

— Заберите из камеры и приведите сюда вора и негодяя Филоктета, — приказал Лорд Нисида. — Достаточно он нас объедал.

Плащи у некоторых мужчин развевались на ветру. Реи над нашими головами, нёсшие большие прямые паруса, со скрипом повернулись, ловя усиливающийся ветер, гнавший с севера свинцово-серые тучи.

Ждать долго не пришлось, и вскоре на палубу вывели узника и выдали ему оружие, такой же меч, что достался мне. Мы стояли друг напротив друга. Нас разделяло всего несколько футов. Мой противник, одетый в рваную синюю тунику, стоял покачиваясь.

— Мой дорогой Каллий, — обратился ко мне Лорд Нисида, — перед тобой стоит недостойный доверия мошенник Филоктет, негодяй и преступник, лгун и шулер, жульничавший в игре, обворовывавший своих товарищей по ночам, кравший еду, выгадывавший для себя дополнительные порции, злодей, готовый перерезать горло за медный тарск.

— Я надеюсь, он квалифицирован? — уточнил я.

— Вполне, — заверил меня Лорд Нисида. — Возможно, конечно, у него нет того опыта, который может быть у первого копья, но мы считаем его навыки подходящими для наших целей. Я имею ввиду поединок за право на место. Я бы не советовал тебе не принимать его всерьёз. Один удачный удар может вернуть ему свободу.

Я покрутил клинок в руке. Прошло уже немало времени с тех пор, как я держал такое оружие.

Лорд Нисида, тарнсмэн и остальные попятились, предоставляя в наше распоряжение ещё немного пространства. Доски палубы были плотно пригнанными и добела выскобленными камнем.

Филоктет, как мне показалось, держался не слишком устойчиво.

— Вы его впроголодь держали что ли? — осведомился я.

— Нет, — поспешил успокоить меня Лорд Нисида.

— Ты готов? — спросил я Филоктета, поворачиваясь к нему лицом.

— Да, — кивнул он.

— Ты носишь одежду синего цвета Коса, — заметил я.

— Я имею на это право, — заявил мужчина.

— То есть, Ты косианец? — уточнил я.

Он только пожал плечами.

— Мой Домашний Камень, — решил сообщить я, — камень Джада.

— Так же, как и мой, — сказал он, окинув меня оценивающим взглядом.

— Ты должен, — предупредил меня Лорд Нисида, — быть готов отказаться от своего Домашнего Камня.

— Один из нас должен умереть? — спросил я.

— Да, — подтвердил Лорд Нисида.

— А Ты отказался от Домашнего Камня? — поинтересовался я у Филоктета.

— Нет, — мотнул он головой.

— Тогда, — прорычал я, — встаём спиной к спине. Мы умрём вместе.

— Ты серьёзно? — опешил Филоктет.

— Более чем, — заверил его я, поворачиваясь к нему спиной и обводя окружающую нас толпу остриём меча.

Я отметил, что кое-кто из них посмотрели друг на друга, а затем обнажили своё оружие.

— Ты Каллий? — спросил Филоктет.

— Да, — ответил я, признаться, озадаченный его несвоевременным интересом

Разумеется, я не мог видеть его, находившегося сзади меня, но я также не ощущал его присутствия за моей спиной. И тут мне внезапно пришло в голову, что моя шея была открыта для его меча.

— Ура, Каллию! — услышал я восклицание Филоктета.

— Ура, Каллию, — неожиданно для меня поддержали его криками остальные мужчины, столпившиеся вокруг нас, а те из них, которые обнажили мечи, подняли их в воинском приветствии.

Я обернулся, и к своему удивлению, обнаружил, что Филоктет выглядел совсем не так, как прежде. Теперь он твердо стоял на ногах, выпрямив спину, в нём чувствовалась сила. Он стёр с лица что-то вроде бледного крема или пудры, и оно стало более румяным, более естественным. Он вернул меч человеку, стоявшему позади него.

— Да здравствует Кос, — улыбнулся Филоктет, и мы обнялись.

— Отлично, — сказал Лорд Нисида. — Всё прошло, как я ожидал.

— Я не могу убить того, с кем я делю Домашний Камень, — объяснил я.

— Мы предполагали, что так и будет, — кивнул Лорд Нисида.

— И я не собираюсь отказываться от своего Домашнего Камня, — предупредил я.

— После нашего вчерашнего разговора, — сказал Лорд Нисида, — мы и не думали, что Ты можешь на это пойти, но ведь наверняка-то мы этого не знали.

— Филоктет отлично справился со своей ролью, — заметил Тэрл Кэбот.

— А что, если бы я отказался от своего Домашнего Камня? — полюбопытствовал я.

— Это бы нас очень разочаровало, — покачал головой Лорд Нисида. — У нас впереди долгое и опасное плаванье, и нам потребуются люди, которые ни за что не откажутся от своих Домашних Камней.

— Ну а если бы я стал драться? — спросил я.

— Ты не стал бы драться, — сказал Лорд Нисида, касаясь необычной, длинной рукояти одного из искривлённых мечей, заткнутых за его пояс, — поскольку я отрубил тебе голову, раньше, чем ваши клинки успели столкнуться.

— Добро пожаловать, — улыбнулся Тэрл Кэбот, — в наш экипаж.

Я обвёл толпу взглядом, но Серемидия уже не было на палубе.

Над нашими головами раздался звонкий хлопок резко натянувшегося холста.

Мужчины, вложив своё оружие в ножны, уже начали расходиться, направляясь по своим делам путями, как вдруг они замерли и крики удивления пробежали по их рядам. Я посмотрел в сторону бака, пытаясь понять причину их замешательства. Там, на палубе бака, около кормового реллинга, виднелась невысокая, согбенная, скрученная фигура в плаще и морской кепке. Мужчина пристально вглядывался на север, в ту сторону, откуда дул ветер.

— Терсит! — послышались разрозненные крики.

— Он же умер! — воскликнули другие.

— Мы присутствовали при сожжении его тела, — сказал кто-то.

— Я тоже был около костра, — присоединился к нему другой.

— Я слышал о нём, — сказал я.

Это правда. Я не сомневался, что легенды о безумном, полуслепом корабеле по имени Терсит дошли даже до Дальних островов. Вот только до этого момента я даже предположить не мог, что речь шла о реальном человеке. Всеобщее удивление наводило на мысль, что многие понятия не имели, что он находился на корабле.

— Я сам видел как горело его тело, — прошептал какой-то мужчина.

— Нет, — отмахнулся Тэрл Кэбот, — не видел.

— Ты знал, что он жив? — спросил Лорд Нисида.

— Я рассмотрел кости, найденные в пепле погребального костра, — ответил Тэрл Кэбот. — Это были кости тарска.

— Мы решили, что будет лучше, — объяснил Лорд Нисида, — если все будут думать, что он мёртв, если весть о его смерти, дойдя до юга, успокоит опасения врагов, и никому не придёт в голову искать его тайны. Пусть все думают, что его планы потеряны навсегда, что никто не сможет построить такой корабль или целый флот.

— И всё же, — хмыкнул Кэбот, — мы подверглись нападению в устье Александры.

— Укрытие северных лесов оказалось недостаточно надёжным, — развёл руками Лорд Нисида.

— Надеюсь, однажды Вы объясните мне характер нашего предприятия, — сказал Тэрл Кэбот.

— Это имеет отношение к Царствующим Жрецам и Другим, — ответил Лорд Нисида. — Мне кажется, это было своего рода пари.

— И что может быть ставкой в этом пари? — поинтересовался Тэрл Кэбот.

— Боюсь, — вздохнул Лорд Нисида, — судьба двух миров.

— Каллий, — позвал меня Филоктет, — шторм приближается. Спускайся вниз. Оставь взятие парусов на рифы и управление кораблём морякам.

— Сейчас не то время, чтобы выходить в Тассу, — заметил я.

— Не могу с тобой не согласиться, — проворчал Филоктет.

— Уверен, масло и вино вылили в море, и пожертвовали Тассе соль, — предположил я.

— Нет, — буркнул Филоктет. — В том-то и дело, что они этого не сделали. Уходим с палубы. Шторм уже над нами.

Я подхватил свой плащ и вслед за Филоктетом поспешил вниз.

Глава 6

Дальние Острова остались за кормой

— Вон там, — указал Тэрл Кэбот, — видите очертания? Это три острова из Дальнего архипелага: Хиос, Дафна и Тэра?

Вдали, сквозь снежную мглу проглядывали едва различимые контуры. Рассмотреть их можно было только если знать куда смотреть. Лично я никогда не забирался так далеко на запад от Коса и Тироса, но суда купцов с метрополии островных убаратов, бывали и торговали здесь, и, конечно, сюда заплывали корабли контрабандистов из Порт-Кара и Брундизиума. В действительности, главной причиной присутствия патрульных галер, таких как «Метиох», в западной части пролива была охрана этих маршрутов и пропуск на них только тех, кто имел лицензию на проход.

Шла вторая неделя после восьмой руки перехода.

— Да, — отозвался я. — Я вижу их.

Где-то через ан эти острова должны были остаться за кормой.

К ноге Кэбота жалась стоявшая на коленях, закутанная в тёплые меха рабыня.

Кстати, она совсем не выглядела обеспокоенной. Неужели она не понимала, что мы скоро окажемся западнее Дальних островов?

Когда она шла за своим хозяином к фальшборту, где он присоединился ко мне, я рассматривал её, как любой мужчина может рассматривать рабыню, разумеется, насколько это было возможно, учитывая надетые на неё меха. Девушка, заметив моё внимание, опустила глаза. Такие как она стараются не встречаться взглядом со свободным мужчиной без особого на то разрешения. А потом она опустилась на колени. Я предположил, что если её раздеть догола, оставив на ней только стальное кольцо, окружавшее шею, полюбоваться будет на что. Конечно, черты её лица отличались изящностью, а меха эта хитрая самка слина, обернула и закрепила так ловко, что они не столько скрывали её формы, сколько ненавязчиво предлагали её владельцу избавить девушку от одежды. Рабыни часто одеваются и выставляют себя подобным образом, чтобы заставить других завидовать их владельцу.

Что и говорить, рабыня у Кэбота была прекрасна. Я прикинул, что она принесла бы хорошие деньги, выставь её на сцену торгов.

Девушка избегала встречаться со мной взглядом. В конце концов, она была собственностью своего господина, а не моей. Даже случайный взгляд рабыни может разжечь страсть в мужчине. Рабыню запросто могут избить, если будет небрежна со своими взглядами и улыбками.

Если бы Альциноя принадлежала мне, и посмела бы раздавать улыбки направо и налево, думаю, я от души отходил бы её стрекалом. Это послужило бы ей хорошим уроком. Пошло бы на пользу.

Я снова окинул рабыню Тэрла Кэбота оценивающим взглядом и остался доволен. Она выглядела, как женщина, которая полностью принадлежит, и которой хорошо управляют.

Обычно рабыня рада тому, что она принадлежит. Это утешает её и доставляет удовольствие. Она пришла к пониманию того, что её пол — законная собственность мужчин, и что с того момента, как на ней сомкнулся ошейник, конфликты и войны остались в прошлом. Она стоит на коленях, на своём месте, на том самом месте, где она сама хочет находиться, у ног своего господина.

Всем известны надменная, высокомерная гордость типичная для свободной женщины, защищённой стражниками, окружённой стенами её города, надёжно скрытой за вуалями и одеждами, наслаждающейся безопасностью её статуса, неприступностью своего положения, уважительным отношением общества. Но есть и другая гордость, о которой не принято говорить, и это, каким бы это, возможно, не показалось удивительным, гордость рабыни. Даже становясь на колени перед свободной женщиной, одетая в насмешку над одеждой, заключённая в ошейник, подметая своими роскошными волосами мостовую перед туфлями свободной женщины, она сознает себя особенной и ценимой способом, который даже не снился свободной женщине. Она понимает, что среди множества женщин, является той, которая была найдена «рабски желанной», той, на кого мужчины захотели надеть ошейник, той, которая будет носить их ошейник. Она упивается тем фактом, что была признана достойной того, чтобы ей владели. Она горда тем, что принадлежит. Это — знак качества, символ превосходства. На фоне других женщин она — приз, настолько желанный, что мужчины не будут удовлетворены ничем иным, кроме как полным её обладанием. Она — то, чего жаждут. Она знает, что она — самая желанная, самая вожделеемая, самая притягательная, захватывающая и разыскиваемая из женщин, она — рабыня. Так почему ей не чувствовать себя, в своём поле, как самка, выше свободной женщины, погрязшей в своём тщеславии и мелких атрибутах достоинства и статуса? Большинство рабынь ведь прежде были свободными женщинами, и они знают горечь, печаль, расстройство, страдание и одиночество, так часто скрываемые под тяжёлыми красочными одеждами. Свободная женщина зачастую ненавидит рабыню, а вот рабыня порой чувствует перед своей свободной сестрой не только страх, но ещё и жалость. Таким образом, мы можем противопоставить две гордости, одна презрительной свободной женщины, богато одетой, уважаемой в обществе, подкреплённой хлыстом в руке, и другая — гордость робкого, испуганного существа, возможно, одетого лишь в тряпку, практически животного в ошейнике, которое стоит перед нею на коленях. Свободная женщина гордится своим статусом, а рабыня своим полом, во всей своей целостной исполненной женственности.

Ещё можно было бы вспомнить о благодарности рабыни. Она любит и служит, и благодарна за предоставление ей этой привилегии. Бывает, что даже свободные женщины встают на колени перед мужчиной, чтобы прижать губы к его ботинкам и попросить о его ошейнике, чтобы принадлежать ему как его рабыня. Глубина этой потребности, этого желания, глубина этой любви, цельности всего этого, желания отдать себя, полностью отдаться другому, является одной из таинственных, раз за разом повторяющихся песен природы, чьё происхождение, может потеряно, а может покрыто мраком, но их посыл и последствия знакомы всем живущим в ней. Так что, она наслаждается тем, что принадлежит, поскольку теперь у неё наконец-то есть то, чего она так долго жаждала, её господин. Она, раздетая и в ошейнике, рабыня у его ног, находится там, чтобы он обращался с ней так, как ему вздумается. Да и разве она смогла бы стать такой беспомощно отзывчивой в ответ на что-то меньшее?

Он — мужчина, она женщина. Он господин, она рабыня.

Как же прекрасны женщины! Но только в ошейнике он могут стать самими собой.

— У тебя превосходная рабыня, — польстил я.

— Я зову её Сесилия, — сообщил он.

— Странное имя, — заметил я.

— Она — варварка, — пояснил тарнсмэн.

Теперь стало объяснило отсутствие у неё беспокойства. Она просто не понимала того, что значит зайти дальше Дальних островов.

Девок гореанского происхождения обычно перевозят в трюме, закованными в цепи, иногда с мешком на голове и спящими под действием снотворного. Трудно винить женщину за то, что она чувствует себя не в своей тарелке, когда её, скажем, голую и связанную тащат на привязи в логово ларла.

— И насколько она хороша? — полюбопытствовал я.

Рабыня тарнсмэна ещё плотнее прижалась щекой к его бедру. И без проверки было ясно она уже готова. Сколько всего приятного, подумалось мне, мужчины могут сделать с рабынями.

— Течёт и кипит от лёгкого прикосновения, — ответил Кэбот.

— Горячезадая? — усмехнулся я.

— Точно, — подтвердил мой собеседник, — до полной беспомощности.

— Значит она окончательно приручена?

— Верно, — кивнул Кэбот.

А у меня в этот момент в памяти всплыл образ Альцинои.

— Говорят, — сказал я, — что варварки необыкновенно хороши.

— Любая женщина хороша, — улыбнулся тарнсмэн, — стоит только приучить её к ошейнику.

Снова мне вспомнилась Альциноя. Как приятно было бы её, теперь рабыню, приучать к ошейнику, наблюдать как она ползёт к моим ногам, умоляя о ласке.

— На варварок хороший спрос, — заметил я, прикинув про себя, сколько могла бы принести Альциноя.

— Немногие из них надолго задерживаются на цепи работорговца, — поддержал меня он.

— А ещё говорят, что они очень быстро пристращаются целовать плеть, — сказал я.

— Причина этого имеет отношение к их прежнему фону, — пояснил он. — Там, откуда они родом, им обычно отказывают в их потребностях, в жажде принадлежать и подчиняться. На Горе они наконец-то оказываются на своём месте у ног мужчин. Многих до глубины души поражают открытия, сопровождающее насильственное открытие, вызволение их самого глубинного, самого драгоценного «Я». Они находят счастье и наслаждение, о существовании которых они едва могли догадываться, если только смутно ощущая их в своих самых интимных снах, которые они предпочитали держать втайне от всех. На Горе они находят себя беспомощно лишёнными какого-либо выбора, кроме как быть тем, чем они являются и, в действительности, хотят быть, не жалкими подобиями мужчин, не бесполыми винтиками в социальном механизме, не притворщицами и ненавистницами, а теми кто они на самом деле, фактически, рождены, хотят и должны быть, женщинами в полном смысле этого слова. Там, откуда они прибыли, их приучали отрицать природу, заменять её договорами и принципами, чуждыми их самым глубинным потребностям и чувствам. Их приучили уважать фригидность, как свободу женщины, восхвалять инертность как достоинство, бояться восторгов бескомпромиссного подчинения. Отрицая самих себя, отрицая мужчин, как своих владельцев, они, извиваясь в расстройстве, ненавидят самих себя и свою тюрьму, при этом, будучи уверены, что ненавидят мужчин. Приученные отрицать свой пол, но при этом жаждущие его признать, они вдруг оказываются на Горе, в ошейниках, у ног мужчин, которые будут делать с ними всё, что они захотят сделать, и чего они сами же хотят, в тайных уголках своих сердец. Их отрицание своих собственных тел и их потребностей наконец-то в прошлом. Это — как если бы им, мучимым голодом и жаждой, наконец, протянули еду, пусть и с руки мужчины, и дали воду, пусть и налив её в кастрюлю, стоящую у его ног. Зачастую счастливейшим моментом в жизни каждой из них, становится то мгновение, когда аукционист сжимает кулак, и они понимают, что, выставленные на всеобщее обозрение и вожделеемые, после показа и множества предложений они были проданы. Они больше не одиноки, наконец-то ими владеют, наконец-то у них есть господин. Наконец-то у них есть реальность и идентичность. Наконец они принадлежат. На самом деле, в буквальном смысле этого слова, они собственность их владельца. И при этом они даже не знают, кто именно из этой, скрытой за пологом темноты толпы, купил их.

— Что же это за странное место, из которого прибывают эти создания? — спросил я. — Какая страна может быть родной для таких бедных, несчастных существ?

— Это место называется — Земля, — ответил Тэрл.

— Почему Ты решил присоединиться ко мне у фальшборта? — поинтересовался я.

— Да вот подумал, — хмыкнул он, — что тебе могло бы прийти в голову, что Ты можешь потягаться с Тассой и попытаться добраться до Хиоса вплавь.

— Вода сейчас слишком холодная, — сказал я. — Боюсь, я скорее умру от переохлаждения, чем доплыву до берега.

— Возможно, — кивнул он. — Но если пловец сильный, то, думаю, у него есть шанс достичь суши.

— Я тоже так думаю, — не стал спорить я.

— То есть, Ты задумывался над этим вопросом, — заключил тарнсмэн.

— Да, — признал я.

— Но всё же Ты нас не покинул, — заметил он.

— Я решил, что для меня будет лучше остаться, — ответил я.

— Вчера, — сообщил Тэрл Кэбот, — порядка семи десятков человек захватили одну галеру, спустили её на воду и, добравшись до Тэры, бросили судно на берегу, уйдя вглубь острова. Их преследовали на двух галерах, людей не догнали, но корабль вернули. Ещё несколько человек прыгнули за борт решив доплыть до Дафны.

— Похоже, дезертирство стало большой проблемой, — покачал я головой.

— Да, — признал он.

— Кажется не все горят желанием посмотреть, что там за Дальними островами, — усмехнулся я.

— Похоже на то, — согласился тарнсмэн.

Некоторое время мы стояли у фальшборта молча, до рези в глазах вглядываясь в стену снегопада, но уже не смогли различить контуры островов.

Неизвестные воды Тассы встречали нас темнотой и снежными зарядами.

— Тем не менее, — сказал Кэбот, — Ты остался с нами.

— Да, — кивнул я.

— Почему? — спросил он.

— Я подумал, что мне будет интересно посмотреть на то, что находится в конце мира, — ответил я.

Глава 7

Напряжённость в экипаже

Я стоял по щиколотки в ледяной воде. От боли в спине и руках хотелось выть. Наша смена из двенадцати человек стояла вахту у насосов.

С того момента как я оказался на борту этого корабля, мы штормовали уже девятый раз.

С каждым днём Тасса становилась всё более жестокой. Немногие осмеливались выходить на палубу в такую погоду. Кое-кого уже смыло за борт. Чтобы избежать их судьбы, на палубе были натянуты штормовые леера, к которым следовало крепиться, если нужно было работать снаружи. Последние шесть дней тарны не взлетали. Несколько птиц умерло. Тарн не может жить без неба, не летать для него равносильно смерти.

Странные мужчины, называющие себя пани, оказались людьми неразговорчивыми, а если и разговаривали, то в основном среди своих. А вот среди нас, среди остальных, поднимался ропот недовольства, немедленно стихавший в присутствии офицеров.

Иногда, мы слышали вой слина, беспокоящегося в своей клетке. А в некоторых коридорах, из-за запертых тяжёлых деревянных дверей, имевших узкие прямоугольные смотровые оконца, закрытые задвижкой, временами доносились жалобы и плач рабынь. То, что на корабле были рабыни, мне было ясно практически с самого начала. Одну из них, рабскую девку Альциною, некогда бывшую высокой леди Ара, Флавией, фавориткой прежней Убары, Талены, даже послали ко мне в камеру, босиком и в короткой тунике, чтобы прислуживать мне. Она, как презренная рабыня принесла мне, свободному мужчине, теперь стоявшему на невыразимо более высокой ступени по сравнению с ней, ставшей меньше чем пыль под ногами, миску бульона. В хорошую погоду рабынь группами выводили на открытую палубу для физических упражнений. Они двигались в унисон по команде надсмотрщика, иногда вздрагивая, услышав резкий щелчок его плети. По их реакции можно было заключить, что некоторые из них уже успели почувствовать эту плеть на своей шкуре. Некоторых рабынь, что интересно, выводили в присутствие мужчин только с капюшоном на голове. Я решил, что, скорее всего, это были высокие рабыни, возможно обладавшие такой красотой, что мужчины, увидь их обнаженные лица, могли бы выйти из себя от потребностей, схватить и овладеть ими. Разве это не могло разделить команду на враждующие лагеря? Некоторые из девушек были личными рабынями, принадлежавшими тому или иному товарищу. Признаться, я завидовал их хозяевам, имеющим под боком, прикованный цепью к их койке, такой мягкий, восхитительный предмет, с которым они в любой момент могли делать всё, что им придёт в голову. Одной из таких была красотка Сесилия, девушка командующего кавалерией Кэбота, другую, рабыню его друга Пертинакса, звали Джейн. Имя «Джейн» звучало непривычно, но красиво и необычно, намекая на варварское происхождение, хотя акцент у неё был однозначно арским, впрочем, с расспросами я не приставал. Ещё я обратил внимание, что Пертинакс частенько внимательно присматривался к рабыням, которых выводили для упражнений, как если бы он мог выискивать одну из них, на которую положил глаз. Но, судя по всему, найти её у него не получалось. Возможно, она была одной из тех рабынь, лица которых были закрыты капюшонами, а может, её просто не выводили на открытую палубу. Насколько я понял, пани скупали этих рабынь в разных местах в течение несколько месяцев, возможно для удовлетворения потребностей, как своих, так и своих союзников, а возможно как товар для перепродажи, которому в конечном счете предстояло оказаться на том или ином рынке. Нет ничего необычного в том, что экипажи больших судов, команды круглых кораблей, в длительные рейсы берут с собой рабынь. Гореанские мужчины обожают рабское мясо и не склонны у долгим диетам. Впрочем, и женщины с того момента, как они изучат свой ошейник, тоже нуждаются в мужчинах. Что может быть приятнее общения с горячей, умоляющей рабыней? С другой стороны, свободных женщин, за исключением особых пассажирских судов, следующих по установленным маршрутам, редко встретишь на борту гореанских кораблей. Большинство моряков на Горе опасаются выходить в рейс со свободной женщиной на борту, рассматривая её присутствие как предвестника несчастья. И хотя эти опасения зачастую оказываются необоснованными, не стоит отмахиваться от них, как от простого суеверия. История знает немало случаев, когда присутствие такой женщины, холодной и неприступной, высокомерной и недисциплинированной, становилось причиной раздоров в экипаже. Кроме того, слишком многие из таких женщин во время долгого плавания, возможно, по причине банальной скуки, а может из-за любви к интригам и провокациям, начинают пользоваться особенностями своего пола, проявляя небрежность в ношении вуали, бросая чарующий взгляд здесь, роняя пикантное слово там, забавляя себя с разжиганием пламени, гасить которое у них нет никакого намерения. Думаете, женщины не сознают того эффекта, который оказывают на мужчин их покачивающиеся бёдра, когда они с гордым видом от них удаляются? Среди гореанских мужчин трудно найти тех, кто был бы не знаком с теми тайнами, что скрываются под тяжёлыми одеждами, тайнами, которыми свободная женщина, казалось бы, сама не против поделиться. Действительно ли это настолько приятно, сначала поощрить, а затем облить презрением, сначала пригласить, а потом упрекнуть, соблазнить и сразу осудить? Они действительно полагают, что в их интересах демонстрировать такую мелочную власть? Мне кажется, они должны были бы понимать опасность того, чтобы предлагать товар, продавать который у них нет никакого желания. Должны же они понимать, что вступают на узкий мост. Уверен, им лучше проявить внимание к наступающим сумеркам и избегать темноты тихих переулков. Какая здравомыслящая женщина позволила бы двери пага-таверны закрыться за её спиной, если только она не стремилась бы оказаться внутри? Гореанские мужчины не склонны к долготерпению, как и к терпению вообще. Для высоких свободных женщин, облачённых в роскошные одежды и скрывающих лица под плотными вуалями отнюдь не ново совершать путешествие, в конце которого их ведут вниз по сходне, раздетых и закованных в цепи, чтобы привести на ближайший рынок. Теперь они принадлежат тому полу, который они, по их утверждениям, презирали. Отныне их жизнь будет посвящена служению и удовольствию мужчин. Но разве они не сами искали для себя ошейника? Не предстоит ли им теперь найти смысл своей жизни в тех самых цепях, которые они сами же жаждали носить? Но на длинных кораблях, военных галерах женщинам, как свободным, так и рабыням, делать нечего и позволяют им подняться на борт крайне редко. На таких кораблях, например, на нашем «Метиохе», во главе угла обязанности и строгая дисциплина, так что женщинам там не место. Отвлекаться нам недопустимо. К тому же, любые женщины стали бы обузой, случись в пути встретить врага и вступить в бой. И наконец, рабыня — собственность, а такие корабли редко занимаются перевозкой груза, в конце концов, у них велик шанс начать сражение, и рабыня, которая, конечно же, представляет определённую ценность, впрочем, как и любой другой товар, может оказаться под угрозой повреждения или потери. Само собой, по окончании рейса, моряки с таких кораблей, жаждут ощутить будоражащий аромат духов и страстные объятия тёплых рук, и, вероятно, потеряют немало времени в поиске комфорта таверн. Держатели таверн, кстати, часто посылают на причалы к возвращению кораблей своих девок в камисках, украшенных рекламой их заведений, чтобы привлечь побольше клиентов.

Снова до меня донёсся вой слина. Я не видел его, но судя по звуку, преодолевшему несколько палуб, это должен был быть крупный зверюга.

Я не мог взять в толк, как такого хищника могли взять на борт.

Для содержания рабынь на корабле было выделено две основных области, в двух длинных коридорах, одна на палубе «Венна», другая ниже, на палубе «Касра». Оба этих коридора, впрочем, как и многие другие, шли от носа до кормы во всю длину судна. В последнее время, по причине испортившейся погоды, постоянной килевой и бортовой качки, удаления от берега, полной неизвестности нашего путешествия, их ужаса от понимания того, что корабль уже миновал Дальние острова и в любой момент может сорваться с края мира, из-за массивных дверей часто можно было услышать жалобы и плач рабынь, впрочем, я об этом уже упомянул. Если прислушаться, то можно было также услышать лязг цепей, когда они в панике метались по камере или сучили ногами в соломе. Можно, конечно, было бы заставить рабынь замолчать, просто зайдя к ним с плетью, но, то ли руки не доходили, то ли решив проявить сострадание, никто этого не делал. В конце концов, это же были не мужики, не крепкие карьерные рабы или закалённые галерные невольники, а женщины, простые женщины, несчастные и достойные жалости, мягкие и миниатюрные, беспомощные в своих ошейниках и кандалах, всего лишь испуганный товар, пригодный для сцены рабского аукциона, столь желанно и чудесно отличающийся от мужчин. Но насколько они непередаваемо драгоценны и желанны! Настолько, что нам ничего иного не остаётся, кроме как наслаждаться ими, стремиться обладать ими! Это просто неизбежно!

И разве не логично то, что их так упорно разыскивают и тщательно охраняют, связывают и заковывают в цепи, что их покупают и продают, что их отмечают клеймом и ошейником, чтобы их нельзя было ни с кем перепутать. Как естественно и прекрасно, что они должны принадлежать и подчиняться.

Это то, для чего они нужны.

Природа создала их мягкие губы для того, чтобы они прижимались к ногам мужчин.

Терсит, капитан судна и главный корабел, по чьим чертежам и под чьим руководством был построен этот огромный корабля, отказался пожертвовать морю масло, вино и соль. Мне рассказывали, что один матрос попытался сделать это самостоятельно, воспользовавшись темнотой бурной дождливой ночи, пробравшись на палубу после двадцатого ана, но был схвачен палубной вахтой, и по личному приказу Терсита был приговорён к двенадцати ударам плетью, причем змеёй. Моряк оказался крепким парнем и выжил.

Пока я стоял на ручках насоса, мои мысли то и дело возвращались к рабыне по имени Альциноя. Я больше не видел её с того раза, как она приносила мне а камеру бульон. Мне вспомнилось, что она заявила, будто бы была мною изнасилована. Ничего более глупого придумать было невозможно, ибо ложность этого утверждения была убедительно доказано её собственным телом. Как я знал, она жестоко поплатилась за свою неосмотрительности. Хорошая порка должна была пойти ей на пользу. Теперь она узнала, что лгать рабской девке не позволено. Свободная женщина ещё может сказать неправду, но только не рабыня. Мне было интересно, с чего это она решилась утверждать такое? Возможно, она всё ещё не осознала природы своего нынешнего статуса, и решила, что меня убьют по её навету, после чего ей было бы нечего бояться меня и того, что я мог бы раскрыть её прежнюю личность, факт того, что раньше её знали как Леди Флавию. Хотя и термин «насилие над рабыней» имеет место быть, но обычно под этим подразумевается немногим более чем её использование в своё удовольствие, кому как вздумается, односторонне, безапелляционно, насильственно и так далее. Технически, вообще не ясно, как можно изнасиловать рабыню, с тем же успехом можно было бы говорить об изнасиловании верра или тарска. В юридическом смысле рабыня вообще не может быть изнасилована, не больше, чем какое-нибудь другое домашнее животное. С другой стороны, в данном случае могли бы возникнуть некоторые социальные, юридические и экономические последствия, скажем, если мужчина «A» захотел использовать рабыню принадлежащую мужчине «Б» не спросив разрешения этого самого «Б». Безусловно, если в данную ситуацию не вовлечены вопросы чести, что может привести к крови и смерти, такие дела обычно решаются полюбовно, возможно, ограничившись принесением извинений и оплатой монеты — другой за использование, или предоставлением «А» одной из своих рабынь в пользование «Б» по его выбору, или что-то ещё в этом роде. С другой стороны, изнасилование свободной женщины, с которой мужчина делит Домашний Камень, является очень серьезным преступлением. Совершившего такое ждут мучительные пытки и публичная смерть на колу. Я задавался вопросом, не в том ли дело, что Альциноя сама хотела, чтобы я использовал её, и была возмущена до глубины души, и даже оскорблена тем, что я этого не сделал, что решила притвориться, возможно, по причине её тщеславия, что использование, приличествующее клеймёной носительнице рабского ошейника, всё же имело место. Возможно, она просто хотела, чтобы меня избили как самонадеянного узника, домогавшегося рабыни камеры, но недооценила вопрос и в результате обнаружила, что именно она оказалась неподвижно закреплённой, приготовленной к поцелую плети. Конечно, я не буду утверждать, что у меня не было желания разложить её для целей моего удовольствия, наоборот, в бытность мою в Аре я частенько задумывался над этим, особенно после того, как она, раз за разом начала приспускать передо мной свою вуаль, словно провоцируя меня набраться смелости или наглости сомкнуть вокруг неё мои руки, что в то время и место было бы для меня делом опасным. Почему она тогда опускала передо мной свою вуаль? Просто, чтобы помучить меня? Возможно. Но утверждать это со стопроцентной уверенностью я бы не стал. Я не сомневался, кстати, что она проявляла такую же небрежность и с более высокими офицерами, в том числе, конечно, и с Серемидием. Было ясно, что опознать её ему труда не составит. Разве это не могло внушить ужас той, кто теперь носила ошейник, став, пусть прекрасной, но вещью? Так почему она вела себя так рискованно вызывающе? Быть может она настолько кичилась своей красотой, что не могла устоять перед желанием продемонстрировать её? В конце концов, какой красавице не хочется, чтобы её признали таковой? Похоже, она была либо слишком смелой, либо слишком неблагоразумной, если только она не стремилась почувствовать на своих миниатюрных конечностях тяжесть цепей, и услышать щелчок сомкнувшегося на шее ошейника, объявляющего её чьей-то собственностью.

На палубе «Касра» прямоугольная смотровая задвижка легко сдвигалась в сторону. Я иногда, как многие другие, грешил тем, что спускался на ту палубу, и открыв оконце, внимательно всматривался в полумрак, разглядывая обитательниц рабского загона. Все девки были раздеты догола, но им выдали плотные одеяла, в которые они кутались, сидя на соломе и дрожа от холода. Рядом со многими стояли мелкие кастрюли или вёдра, используемые испуганными, несчастными, страдающими от морской болезни рабынями. Даже закаленные моряки с трудом могли перемещаться по коридорам без того, чтобы не опираться на переборки. Когда заслонку отодвигали, каким бы тихим ни был шум, многие из девушек вскрикивали и встав на колени, жалобно тянули свои тонкие руки к двери, некоторые вставали на ноги и выдвигались насколько позволяли цепи, которыми их приковывали за лодыжки, умоляя забрать их отсюда в другое место, куда угодно, лишь бы выбраться из этого ужасного места, из этого спёртого до зловония воздуха. В небольшом помещении, в страшной тесноте, должно быть, находилось никак не меньше сотни женщин. Сколько раз я не подходил к двери, сколько не всматривался в полумрак, Альциною я так и не нашёл. Если она и находилась там, то, вероятно, она была прикована где-то в глубине камеры, или в стороне, где её было трудно увидеть. Или же, я предположил, её могли держать в загоне этажом выше, то есть на палубе «Венна». Никакой информации у меня не было. Конечно, она могла быть размещена и в коридоре на палубе «Касра», но определить это было крайне трудно, ввиду слабого освещения. На всё помещение было только две лампы. Задвижка же на двери камеры в коридоре на палубе «Венна» оказалась запертой на замок. Этот коридор, третий от левого борта, был очень узким. Взломать замок на заслонке было бы не сложно, но, боюсь, вредно для здоровья. Очевидно, что рассматривать товар содержащийся в камере на палубе «Венна» было небезопасно. Я понятия не имел, в чём причина этого, разве что можно было предположить, что они были необычно красивы, по крайней мере, некоторые из них, или они были в некотором роде особенными, возможно, сохраняемыми для особых владельцев, ожидавших их в конце путешествия. Возможно, та девушка, которую высматривал друг командующего по имени Пертинакс, была прикована именно в этой секции. Однако, что касалось Альцинои, то я подозревал, что вероятность того, что она могла находиться среди обитательниц палубы «Касра» выше. Кто здесь кроме меня понимал её возможную политическую ценность? Разве что, Серемидий? Не могли ли её заточить так глубоко в недра судна, за то она вызвала недовольство хозяев своей ложью? В конце концов, уже было решено, что за эту провинность она заслужила встречу с плетью и была незамедлительно подвергнута экзекуции. Её хозяева вполне могли решить, посадить её на цепь здесь в качестве дополнительного наказания. Конечно, она пока только изучала то, что значит быть рабыней и находиться в полной власти мужчин. За свою жизнь я повидал много женщин выставленных на открытых полках невольничьих рынков, в демонстрационных клетках, на самой сцене торгов, так что мне казалось маловероятным, что рабыни с палубы «Венна» могут быть значительно красивее тех, которых я разглядел в камере палубой ниже, тех, которые следовали за своими частными владельцами, или тех, что разминались на палубе. На мой взгляд у пани, судя по их ответственному подходу к покупке рабынь, вкус был превосходным. Хотя многие из женщин теперь выглядели неважно из-за грязи, морской болезни и испуга, я не сомневался, что, стоит их отмыть и причесать, они окажутся превосходным товаром. Конечно, я видел девок и похуже, причём даже на аукционе Курулеанского рынка в Аре.

Некоторых женщин из секции «Касра» в предшествующие недели помещали в каюты удовольствий общего пользования, приковывая цепью около циновок, для использования членами экипажа, однако эту практику в последнее время прекратили по причине, имевшей непосредственное отношение к недовольству Тассы, обрушившей на корабль ветер, пургу и высокие волны, перекатывавшиеся через палубу. Вода через неплотности в палубном настиле и притворах дверей и люков проникала внутрь корпуса, с уровня на уровень ручейками стекала вниз, скапливаясь в льялах трюма. Больше всего воды попадало, когда требовалось выйти на открытую палубу и приходилось открывать, а затем закрывать люк. Однажды, один из люков сорвало с комингса и унесло за борт. Пока поломку устраняли по ближайшим коридорам текли сбивающие с ног потоки воды срываясь вниз водопадами по дюжине трапов.

В последнее время, когда я сдвигал заслонку на смотровом окне камеры на палубе «Касра», многие узницы, точнее те из них, кто ещё мог двигаться, а не обессилено перекатываться с боку на бок в грязной соломе, вскакивали на ноги, отбрасывали в сторону свои одеяла и спешили приблизиться к двери, насколько им позволяли цепи на лодыжках и не просто тянули ко мне руки, прося освободить их от цепей и этого ужасного узилища, но ещё и пытались извиваться, демонстрируя своё очарование, наперебой предлагая мне себя и обещая неземные наслаждения, с надеждой и отчаянием умоляя обратить на них внимание и забрать их отсюда. Я не винил их за то, что они любой ценой стремились избавиться от страданий, цепей и этой камеры, впрочем, я был свидетелем такого поведение даже в более спокойные времена, когда Тасса была склонна продемонстрировать нам свою безмятежность, возможно, тем временем планируя следующую атаку на людишек, оказавшихся столь глупыми, что решили испытать её волны в столь небезопасный, если не запретный сезон. Многие из рабынь, знаете ли, уже не могли ничего поделать со своими потребностями, теперь полностью принадлежа ошейникам. Беспощадные рабовладельцы поступили с ними жестоко и бессердечно, раздув в их животах рабские огни, которым так сопротивляются, и которые так презирают свободные женщины. Теперь они не просто принадлежали мужчинам, но нуждались в них. Жертва таких огней сама поползёт голая к ногам своего хозяина, даже самого что ни на есть ненавистного, жалобно и отчаянно умоляя его хотя бы о малейшей ласке.

Стоило захлопнуть заслонку, как изнутри доносились крики разочарования и страдания.

У свободной женщины есть много чего, что она может использовать в свою пользу, её богатство, положение, касту, имущество, но стоит вокруг её шеи сомкнуться рабскому ошейнику, у неё остаётся только она сама и её красота, которая в общем-то ей не принадлежит. Она беспомощна, она не может торговаться. Даже предложить такое означает навлечь на себя плеть. Её красота, как и вся она, является собственностью её господина. И её красота, как и вся она, легко может быть проигнорирована или подвергнута презрению.

Кто как не рабыня является самой беспомощной из женщин?

Рабыня часто находит себя заключённой в клетку, или закованной в цепи, или связанной тем или иным способом. В этом, разумеется, нет особой необходимости, но это помогает девушке лучше понять себя рабыней. Полная и безвозвратная неволя, вот то, что стало их жизнью, они — рабыни, только рабыни. На это ясно указывает сотня нюансов, от их клейма, ошейника и одежды, если им вообще разрешено одеваться, до их поведения, манер, дикции, уважительности, выражения лица, места в обществе, а с того момента, как их приучат к ошейнику, их мягкости, радикальной женственности, их настойчивых и непреодолимых женских потребностей, их достойной жалости и беспомощной потребности отдаться господину, их желания служить и любить. Но, тем не менее, это не значит, что не остаётся места для наручников, кандалов, цепей, шнуров и верёвок, ибо это не только внушает им их неволю, но и возбуждает их, доводя до рабской течки. Редко встретишь рабыню, которая хотя бы иногда не опускалась на колени перед своим господином и со слезами на глазах не просила: «Ваша рабыня, мой Господин, хотела бы почувствовать тяжесть цепей. Пожалуйста, Господин, закуйте свою рабыню в цепи».

Есть расхожее мнение, весьма распространённое среди гореан, хотя и редко высказываемое в присутствии свободных женщин, что мужчины — господа и рабы женщин одновременно. Также говорят, что все женщины — рабыни, просто некоторые уже в ошейниках, а другие пока нет. Таким образом, предполагается, что женщины — собственность мужчин, все женщины — собственность, даже свободные женщины. Так что, им остаётся только встретить своего господина, чтобы тот заявил на них свои права. Редкий гореанин не размышлял над тем, как выглядела бы та или иная свободная женщина, закутанная в тяжёлые, декорированные одежды, скрытая слоями вуалей, будучи лишена своих одежд, в ошейнике, у его ног, возможно, стоящей на четвереньках, испуганно глядящей на него, держа в зубах плеть или хлыст, и надеясь, что это не будет применено к ней. Только доминируя мужчина может достичь своего полного мужества, и только у его ног женщина находит исполнение своей женственности, в сдаче, в подчинении, в служении, в любви. Ответом несчастной, неудовлетворенной женщине является господин, ублажить которого она должна надеяться, чтобы не быть наказанной.

Многие роптали против Терсита. Почему он выступил против проведения простой церемонии умиротворения Тассы? Почему не позволил сгладить её волны вылив в море немного масла, смешать добытую людьми соль с её горько-солёной водой, закрепить родство, дружбу, даже союз, поделиться с ней вином, что она согрелась и расслабилась? Что плохого в том, чтобы умиротворить Тассу? Почему нет? Неужели это так дорого? Разве такое упущение, такая оплошность, даже такая дерзость не могла оскорбить Тассу? Неужели она не запомнила бы такую мелочь, не выждала бы подходящего момента, пока наглец не заберётся подальше в море, не оторвётся подальше от берега, собирая тем временем свои тучи и ветра? Разве можно забывать о сотнях кораблей и тысячах мореходов, покинувших свои порты, чтобы никто и никогда не увидел их снова? Не по этой ли причине, большинство гореанских моряков стараются не рисковать и не удаляться за пределы видимости берегов, и даже предпочитают вытаскивать на берег свои суда на ночёвку.

— Пусть Тасса бушует, — кричал Терсит. — Пусть она, недовольная делом рук моих, делает всё, что ей вздумается. Пусть мелкие людишки склоняются перед её силой, жаждут её милости, выпрашивают у неё поблажек! Я не боюсь её! Никакого масла, никакой соли, никакого вина для неё! Пусть трусы предлагают ей такие подарки, такие низменные ходатайства! Только не я! Я бросаю ей вызов прочностью сделанной мною обшивки. Пусть она кипит и шипит, обижается и гневается, свистит и ревёт, хмурится и рычит, поднимает нас на гребне волны и бросает в пучину, завывает, кидает, качает и бьёт нас, корчится и брыкается, как ей вздумается, она не сможет ни сказать нет моей воле, ни преградить путь моему кораблю. В лице моего корабля жестокая зелёная Тасса встретит равного себе противника, встретит своего господина! Терсит покажет людям, что можно выходить в море в любое время года и в любую погоду! Терсит ходит там, где пожелает. Он ни у кого не спрашивает разрешения, не выпрашивает расположения, не боится угроз, его не пугают препятствия. Пусть Тасса съёживается и дрожит перед Терситом и его могучим кораблём! Он подчинит её! Он смирит её! Он согнёт её шею под хомут своей воли! Да, я, Терсит, тот, кого мужчины в течение многих лет презирали, высмеивали, дразнили и изгоняли, наконец поднялся выше всех, теперь стал могучим и знаменитым, иду завоевывать ужасную Тассу. Я вызываю тебя, могучая Тасса! Сделай всё, что Ты можешь! Терсит и творение его рук приветствуют твою злобу, пусть люди удивятся тому, что столь могущественный противник был унижен до такой тщетности. Мой корабль расколет твои волны, выдержит твои ветра и поборет твои шторма! Мы попираем тебя, могучую Тассу, ходя там, где пожелаем! Так сделай всё, что сможешь, могущественная Тасса! Тебя дразнят! Тебя презирают!

Сумерки начинались всё раньше, а мороз, казалось, уже не прекращался.

Иногда волны били в борт, подобно молотам, с такой силой, что мы, находившиеся внутри, под защитой деревянных рёбер судового набора, боялись, что море вот-вот ворвётся к нам.

Шла уже пятая неделя после окончания восьмой руки перехода. Следующий день был первым днём девятой руки перехода, которая заканчивалась зимним солнцестоянием, а потом шёл первый день Се-вал-лар-Торвис, месяца второго оборота Тор-ту-Гора, Света над Домашним Камнем.

— Не расслабляться! — прикрикнул на нас Торгус, появившийся на ступенях трапа, ведущего из трюма на палубу выше и находившегося позади и справа от нас.

Этот здоровяк был из тарновой кавалерии. В руках он держал футшток, которым периодически проверял уровень воды в льялах и, судя по лицу, был доволен, вода за последний ан не поднялась ни на дюйм.

— Молодцы, парни! — похвалил нас Торгус.

Корабль был семи-палубным, шести-мачтовым, с прямым парусным вооружением. Доски обшивки корпуса крепились встык, а управлялся корабль одним единственным рулём, подвешенным на ахтерштевень, а не одним или двумя рулевыми вёслами, расположенными в корме по бортам, как это принято на большинстве гореанских судов. С другой стороны, галеры, спрятанные внутри корпуса, были типичной для гореанских судов конструкции, как длинных, так и круглых, с рядом вёсел, банками для гребцов по бортам, двумя рулевыми вёслами, одной убираемой мачтой и косым парусом. Как и большинство длинных кораблей, а также драккаров Торвальдслэнда, они были открыты всем ветрам, а вот круглые суда, более крупные и медлительные, обычно имеют палубный настил, чтобы защитить груз и пассажиров, если судно для перевозки таковых используется.

Торгус повернулся и, забрав с собой футшток, поднялся по трапу.

Мы были не единственной командой, стоявшей вахту у льяльных помп. Насколько я знал, на корабле было ещё несколько подобных насосных отделений в других местах, но где и сколько их я понятия не имел. Конкретно наше отделение располагалось в левом носовом трюме. Здесь было установлено три помпы, каждой из которых управляли четыре человека, по двое на каждой ручке.

Один из вахтенных, Тиртай, сухощавый и крепкий парень, казавшийся мне змеёй в теле воина, оставил свой насос и пробралась туда, где работал я.

— Займи моё место, — бросил он Дурбару, трудившемуся рядом со мной, и тот, не вступая в препирательства, сделал то, что ему было сказано.

Я окинул взглядом этого Тиртая, вставшего у рукояти рядом со мной. Свет в трюме обеспечивала одна единственная масляная лампа, раскачивавшаяся на цепях под подволоком, отчего предметы отбрасывали странные тени, дико метавшиеся и походившие на напуганных суетящихся джардов. Тиртай уже успел поработать у двух других насосов. В памяти всплыло, что несколько дней назад между ним и парнем по имени Деций вспыхнула ссора из-за места на скамье в столовой. А на следующий день Деций пропал. Все решили, что его смыло за борт, когда он пробирался на ходовой мостик на вахту у штурвала.

Итак, Дурбар, без разговоров, занял место, освобожденное Тиртаем у второго насоса.

В течение нескольких енов мы продолжали качать рычаг помпы в тишине, а затем Тиртай заговорил с нами тремя, стоявшими на насосе.

— Мы движемся на север, — сообщил он.

— На запад, — поправил его Андроник с Табора.

Андроник прежде состоял в касте Писцов и был знаком со Вторым Знанием, естественно, он был обучен грамоте.

— Теперь нет, — заявил Тиртай. — Несколько дней назад, ещё до начала этого шторма мы взяли севернее.

— Наш курс лежит на запад, — стоял на своём Андроник.

— Только мы не лежим на этом курсе, — проворчал Тиртай. — Как-то раз, поднявшись на ходовой мостик, полуослепший от водяных брызг и ледяного ветра я успел заметить звезду Хесиуса на мгновение показавшуюся в прорехе в облаках. Она была по носу. Потом я ещё четыре раза в разные дни, я выбирался и видел Хесиуса там же. Двое рулевых подтвердят мои слова.

— Возможно, нас снесло с курса, — предположил я, налегая на рычаг насоса.

— Терсит ведёт корабль на север, — хмыкнул Андроник. — И ветер ему в этом союзник.

— Зачем ему это? — не понял я.

— Если мы повернули на север, причём намеренно, — пояснил Андроник, — то это говорит о том, что Терсит планирует срезать путь, пройдя по дуге большого круга.

— Не понял, — буркнул Тоас, стоявший напротив Тиртая.

— Гор по своей форме похож на шар, — решил поделиться знаниями Андроник, — так что если вначале забрать к северу, а потом спуститься назад на юг, то дорога будет короче.

— Но он уже забрался слишком далеко на север, — заметил Тиртай.

— Возможно, — не стал спорить Андроник.

— Ветер, — сказал я. — Он гонит нас вперёд.

— В воде уже появились льдины, — сообщил Тиртай. — Льдины размером с галеру.

— Тогда мы точно забрались слишком далеко на север, — согласился Андроник.

— Ветер, — пожал я плечами.

— Терсит безумен, — прошипел Тиртай. — Это всем известно. Он всех нас убьёт.

— И что же нам теперь делать? — спросил Тоас.

— Мы должны лечь на обратный курс, — заявил Тиртай.

— Верно, — согласился с ним Андроник, — иначе этот корабль просто переломится пополам.

— Возможно, — сказал Тиртай, — до этого момента осталось не так много времени.

— А ведь есть ещё край мира, место падения, где Гор заканчивается, — добавил Тоас.

— И ещё до следующей вахты, — прошептал Тиртай, — мы можем перевалить через этот край и улететь в никуда.

Что до меня, так не думал, что Тиртай сам верил тому, что говорил, но многие в экипаже вполне могли бы принять его слова на веру.

— Нет, — отмахнулся от него Андроник. — Гор имеет форму шара. Никакого края мира не существует.

— Откуда тебе знать это, мудрец, — проворчал Тоас. — Ты же там не был. Не исключено, что в тех свитках, которые Ты читал, нет ни слова правды.

— Тому есть множество доказательств, — усмехнулся Андроник.

— А Ты попробуй поверить своим глазам, — возмущённо воскликнул Тоас. — Мир плоский, и это легко заметит любой, у кого есть глаза, а это значит, что он должен где-то кончаться.

Андроник смолчал, и это, очевидно, было принято Тоасом в качестве согласия писца с его мнением.

— Но у Тассы должен быть край, — вновь вступил в разговор Тиртай.

— Конечно, — кивнул Андроник.

— Никто из тех, кто пересёк цепь Дальних островов назад не вернулся, — напомнил мужчина, стоявший у ближайшего к нам насоса.

— И мы уже зашли далеко за самый дальний из Дальних островов, — добавил его товарищ.

— Говорите тише, парни, — понизив голос, предупредил Тиртай, настороженно озираясь.

Те двое тут же вернулись к своим обязанностям.

— Мы должны стать первыми, кому это удалось, — прошептал нам Тиртай.

— И как же мы сможем этого добиться? — поинтересовался Тоас, в голосе которого явственно слышался страх.

— Мы должны убедить Терсита лечь на обратный курс, — ответил ему Тиртай.

— Он ни за что не пойдёт на это, — покачал головой Андроник. — У него война с Тассой.

— Тогда мы должны заставить его сменить курс, — заявил Тиртай. — Он не сможет править судном без нас.

— Есть ещё пани, — напомнил я, — солдаты Лордов Нисиды и Окимото.

— Они должны присоединиться к нам, — сказал Тиртай.

— На мой взгляд, это маловероятно, — не согласился с ним Андроник.

— Нас гораздо больше, — сказал Тиртай.

— Терсит ни за что не согласится повернуть назад, — стоял на своём Андроник.

— Тогда, нам остаётся только одно, — прошептал Тиртай, — захватить корабль.

— Я подписался под договором, — напомнил Андроник.

— Но там ничего не было сказано про то, что мы должны идти на смерть, — заметил Тиртай.

Некоторое время мы продолжали молча качать рычаг насоса.

— Многие поддерживают меня, — наконец, нарушил тишину Тиртай.

— Но не все, — откликнулся Андроник.

— А что если я скажу вам, что если мы вернёмся на континент, — прошептал Тиртай, — то нас всех ждёт богатство?

— Всё, что у нас есть — это наша плата, — сказал Тоас. — На какое богатство Ты намекаешь?

— Я не намекаю, — улыбнулся Тиртай. — Я прямо говорю о богатстве, достаточном для всех. Огромном богатстве.

Я не понимал, что он имеет в виду.

Конечно, я знал, что была назначена неплохая цена за смазливую голову одной из присутствующих на борту рабынь, Альцинои, некогда известной как Леди Флавия из Ара, бывшая фаворитка прежней Убары, но этого бы едва ли хватило бы, чтобы обогатить несколько сотен мужчин, моряков, солдат, пани и других.

— Раздоры в море, — проворчал Андроник, — это всё равно, что пожар на корабле. Такую авантюру не одобрит ни один нормальный мужчина.

— Конечно, — вроде как согласился Тиртай, — но разумный мужчина взвесив риск и выгоду, может признать, что даже значительный риск с лихвой окупается перспективой потрясающей выгоды.

— Я подписал договор, — буркнул Андроник.

— Слышу шаги в коридоре у трапа, — предупредил я, и все замолчали.

Это снова оказался Торгус, вернувшийся со своим футштоком.

Он встал на первую балясину трапа и осторожно погрузил торец палки в воду, коснувшись палубы.

— Молодцы, парни! — похвалил он. — Хорошая работа! Уровень падает. Хорт! До отдыха рукой подать. Пойдёте в столовую, получите пагу и промочите горло.

Когда мы поднялись по трапу из трюма, мы столкнулись с другой группой, шедшей нам на смену, чтобы занять наше место у насосов. И снова, как и в прошлые дни, я заметил среди них Тэрла Кэбота, командующего тарновой кавалерией, и его друга Пертинакса.

— Хорошо потрудились, парни, — бросил нам Тэрл Кэбот, когда мы расходились в узком коридоре.

Как странно, подумал я про себя, что эти два офицера, наравне с нами стояли вахту на помпах. Неужели они не понимали своего положения? А как же их достоинство? Как они рассчитывали поддерживать в своих людях уважение к себе, если они унизились до столь тривиальной работы, если они повели себя столь просто, если они поставили под угрозу свой статус? Но, с другой стороны, размышлял я, разве люди не будут готовы пойти на смерть за таких офицеров?

Я обратил внимание, что Тиртай подождал Андроника перед трапом, чтобы пропустив его вперёд занять место позади него.

Андронику это явно не понравилось, но он вступил на трап первым.

Когда мы поднялись на следующую палубу, Тиртай подождал меня и прошептал:

— Не забывай о том, что я говорил.

— Не забуду, — заверил его я.

В одном из коридоров, по пути к своему кубрику, я услышал, как один моряк сказал другому:

— Погода улучшается.

Перед дверью в столовую мне вручили одеяло, которым я насухо вытер ноги, и, дрожа от холода, вошёл внутрь, где меня охватил потрясающий запах свежеиспечённого хлеба и жареного боска. Моё тело ломило от усталости, казалось, болела каждая клеточка. Всё чего мне хотелось в тот момент, это еда и порция горячей паги.

Глава 8

Лёд

День выдался морозным и мрачным. Время близилось к полудню, но тусклая серость наводила мысль на то, что только что рассвело. Это ощущение подтверждал Тор-ту-Гор, едва оторвавшийся от линии горизонта.

Корабль неподвижно замер на одном месте.

Стояла тишина, если не считать тех звуков, что доносились снизу, из-за борта. Там мужчины, вооружившись пешнями, копьями, топорами, а то и просто кольями долбили лёд вокруг корабля. Даже под палубой можно было слышать скрип снега под их ботинками, тяжёлый стук кольев, опускаемых на лёд парой мужчин, звонкий треск топоров, любимого оружия разбойников из Торвальдслэнда, врубавшихся в окружившую гигантский корабль бледно-зелёную поверхность, словно в стену, которую кому-то пришло в голову построить горизонтально. За последнее время эти звуки стали привычными и узнаваемыми. Их постоянно можно было слышать в ярдах ниже главной палубы.

— Мы в плену Тассы, — вздохнув, сказал мне Филоктет.

— У неё свои правила, — пожал я плечами.

На палубе юта виднелась миниатюрная, скрюченная фигура Терсита, кутаясь в меха, шагавшего с борта на борт, иногда воя от гнева, иногда замирая, чтобы потрясти своими маленькими, сжатыми в кулаки руками, грозя бескрайней, белой глади, на многие пасанги раскинувшейся вокруг нас.

— Этот поход изначально был безумием, — проворчал один из собравшихся на палубе моряков.

— Проклятый Терсит, проклятый корабль, проклятые пани! — прошипел другой.

Я больше не слышал от Тиртая, входившего, кстати говоря, в свиту Лорда Нисиды, призывов к мятежу. Если он и питал всё ещё какие-то мысли о неповиновении, или даже о бунте, то теперь он не произносил их вслух. Возможно, они замерев в бездействии, продолжали кипеть, запертые внутри его тёмного змеиного сердца, и подобно свернувшейся кольцами змее выжидали удобного момента. Есть время, когда нужно бить, но есть время, когда следует выжидать. Какой смысл захватывать корабль, рисковать жизнью, если приз, даже завоёванный, не принесёт прибыли? Только дурак решил бы красть фургон без колес, кайилу, которую нельзя освободить от привязи, девку, с которой не получится снять цепи, сокровище, которое невозможно унести.

— Поберегись! — крикнул моряк, стоявший у фальшборта.

Вниз полетела одна из больших пилообразных конструкций, тяжёлых, одиннадцати-футовых, ощетинившихся гигантскими металлическими зубьями, собранных из брёвен и железных скоб корабельными кузнецами. Сверху в этом увесистом грузе имелись кольца, к которым крепились цепи, служившие для подъёма на высоту посредством лебёдок, установленных на палубе. Пилы снова и снова поднимали и сбрасывали на лёд.

Время от времени, я задумывался над там, что могли значить слова Тиртая, намекавшего на огромное богатство, которого хватило бы на всех. Конечно, его слова никак не подтверждались какими-либо фактами, и кто, за исключением самых легковерных простаков, мог бы повестись на столь очевидную и явную приманку, на столь прозрачный обман? И всё же, меня мучил вопрос, с чего бы это Тиртаю, человеку явно не лишённому проницательности, подвергать себя такому риску, раздавая такие ничем не подкреплённые, пустые обещания? Ведь если ему удастся добиться своих целей, ему сразу придётся как-то доказывать реальность своих заявлений? На мой взгляд, бросаться в такую авантюру мог только человек столь же безумный, как Терсит.

Пришла моя очередь вставать к рычагам лебёдки и помогать поднимать колун вверх и затягивать его на палубу. Конструкцию следовало заменить новой, а эту, изрядно покорёженную и освобождённую от цепей подновить, выправив и заострив зубья, чтобы затем снова пустить в дело. Обычно на ремонт уходило пара анов.

Дни всё сокращались, а ночь удлинилась настолько, что занимала большую часть суток. Говорят, что в землях красных охотников, лежащих ещё севернее Торвальдслэнда, ночь растягивается на многие недели от одной руки перехода до следующей, а потом ещё до следующей, и, что не менее странно, летом в тех местах Тор-ту-Гор вообще не садится. Однако даже ночью там нет кромешной тьмы. Мглу рассеивает свет лун и звезд. А ещё, мне рассказывали, что иногда, ночь озаряется светом таинственных, мерцающих, колышущихся в небе огненных занавесок. Свет всех этих источников усиливается, отражаясь от поверхности моря, замёрзшего и замершего.

Тасса сжала могучий корабль в своём ледяном кулаке больше тридцати дней назад. Льдины сначала разрозненные, вскоре стали сплошным полем, сплотившимся вокруг корабля. А потом началось сжатие, выдавившее корпус, каким бы тяжёлым он ни был, из воды на поверхность ледяного поля. В результате корабль встал на льду накренившись на борт, нацелив реи наискось в небо. И это, как выяснилось, оказалось самым удачным для нас исходом. Позже стало ясно, что мощного давления льда деревянные борта созданного Терситом монстра могли не выдержать. Напор льда мог расколоть такую, казалось бы, прочную конструкцию в мелкие щепки, с такой же лёгкостью, как ребенок мог бы переломить прутики игрушечной крепости. У Тассы в запасе имелись резервы, которые она смогла подтянуть в борьбе с кораблём Терсита. Этим резервом было мощное давление её затвердевшей поверхности.

А двадцать дней назад произошла подвижка льда. Безмолвие было разорвано громким, раскатистым рёвом раскалывающегося ледяного поля, по белой поверхности побежали чёрные нити трещин и огромная, массивная туша нашего корабля ухнула вниз в воду, провалившись под лёд, затем качнулась пару раз и, выправившись, замерла вертикально. Сначала мы обрадовались тому, что у нас под килём снова вода, и что мы снова можем ходить по горизонтальной палубе, а не ползать по переборкам, но к утру, по мере того как окружающий нас ледовое поле начало своё почти незаметное глазу восстановление, хорт за полухортом, ен за еном, наша радость начала переходить в ужас. Со всех сторон слышался стон деревянной обшивки и угрожающий треск напрягшихся бимсов.

— Ничего не делайте! — кричал Терсит. — Корабль крепок! Ничто не сможет его ни согнуть, ни сломать. Он могущественнее самой Тасса, она ничего не сможет с ним сделать!

Но лёд, подобно челюстям штамповочного пресса Кузнецов, медленно, постепенно, начал вдавливаться в дерево.

— Ничего не делайте! — вопил Терсит, но его крики уже никто не принимал в расчёт. Атий, его доверенный и верный ученик в том, что касалось управления и ежедневного обслуживания судна, посмел отменить его приказы, в чём был поддержан Лордами Нисидой и Окимото, а также Тэрлом Кэботом, оказавшимся адмиралом Порт-Кара и членом совета капитанов, после чего началась наша война со льдом, заключавшаяся в попытках сдержать его любыми возможными средствами. Нашей основной задачей было крошить лёд, очищая пространство в несколько футов вокруг корпуса. Это была та ещё работенка, скажу я вам. Днём при тусклом свете полярного солнца, ночью при свете факелов, люди били, кололи, пилили своего неумолимого противника, безмолвный, надвигающийся, напирающий лёд.

В этой борьбе с Тассой мы несли потери. По большей части это было следствием небрежности. Люди теряли опору, соскальзывая в полынью, или кто-то ступал на место с более тонким льдом, ломавшимся под весом мужчины. Кому-то повезло и их успевали вытащить, пока их не утянуло под лёд. Однако больше всего погибло от переохлаждения. Оказавшемуся в такой воде человеку хватало считанных инов, чтобы замёрзнуть до смерти, и это при условии, что его сердце не остановилось сразу после попадания в ледяную воду. Первым из тех, кого мы потеряли таким способом, оказался Андроник, тот самый, с которым я стоял вахту у помп в носовом трюме левого борта. Это произошло ночью. Ближе всех к нему стоял Тиртай, но и он ничем не смог ему помочь.

Я обвёл взглядом раскинувшуюся по ту сторону фальшборта плоскую, белую, заледеневшую пустыню, свинцово-серое небо, и тусклый шар Тор-ту-Гора, зависший низко над горизонтом.

Всё выглядело так, что огромный корабль прибыл в порт, в котором его путешествию предстояло окончиться, причём порт этот для него выбрала Тасса.

— Ещё один день подходит к концу, — устало проговорил один из моряков у лебёдки.

— Конца края этому не видно, — проворчал другой.

— Тасса — суровая госпожа, — вздохнул третий.

— Это бесполезно, — махнул рукой четвёртый, — никакой надежды.

— Помалкивайте, — шикнул на них пятый, — если не хотите, чтобы вас раздели и выпороли, а затем бросили связанными на лёд.

Его предупреждение было не лишним, поскольку солдаты Лорда Окимото, или, как их ещё называли, асигару, находились поблизости.

А как ещё можно поддерживать мораль, когда всё потеряно?

Как минимум несколько тарнов постоянно патрулировали окрестности. Как раз описываемый момент один из них сел на палубу и, сложив крылья, готовился уйти в трюм.

Всадник уже спустился с седла и стоял на палубе рядом с птицей. Это был пани по имени Таджима, человек из ближайшего окружения Лорда Нисиды, но служивший в кавалерии.

Даже тарнсмэны с высоты полета тарна не видели никаких просветов в сплошном ледяном поле. Лёд был повсюду, он окружал нас со всех сторон, возможно, раскинувшись на сотни пасангов.

Я был рад видеть благополучно вернувшегося тарна. В конце концов, это были, в некотором смысле, глаза судна. Именно они помогали заглянуть вдаль, за горизонт. Увы, возвращались не все. Терсит, в своём высокомерии, гордости и непокорности, не соизволил дать своему кораблю глаза. И как же ему теперь видеть свой путь? Неужели корабел не понимал насколько опасно выходить в море на слепом судне, даже в спокойное время года, когда Тасса приветлива и доброжелательна? Так, кстати, и осталось невыясненным, почему несколько тарнов не вернулись на борт. Кое-кто подозревал, что они улетели на восток или на юг, послушные поводьям дезертиров, питавших вполне понятное нежелание умирать среди льдов. Но были и те, кто думал по-другому. Они предполагали, что тарны сами, избавившись от помех и не желая возвращаться в трюм, снова становиться узниками тесных насестов, где они видели своих умерших товарищей, опьянённые внезапно обретённой в холодном, чистом, пронзительном воздухе свободой, воодушевлённые и ликующие, они захотели вернуть себе свою законную державу, обширную, широкую, высокую небесную страну. Тарн — птица опасная, даже одомашненные особи остаются наполовину дикими. Они запросто могут перестать слушаться поводьев и попытаться напасть на всадника. И даже послушного тарна надо периодически кормить, в противном случае, скорее всего, кто-то может умереть, либо тарн, либо наездник. И если даже одолеет человек, как он сможет выжить полярной ночью пеший, один, на морозе?

Но Таджима вернулся. Судя по всему, он был способным наездником.

По разным причинам, в том числе и из-за вовлечённых рисков тарны поднимались в небо небольшими группами.

Не стоит забывать и о том, что тарн, если его лишить возможности летать, очень скоро умрёт.

Примерно в сотне ярдов от корабля я рассмотрел на льду два тёмных пятна тел морских слинов. По-видимому, там образовалась полынья, которую звери использовали для дыхания. Стоит только попытаться к ним приблизиться, и они тут же исчезнут, нырнув под лёд. Морские слины не позволяют приближаться к себе чужакам, зато при определённых условиях запросто могут приблизиться сами. Мы часто замечали мелькающие в толще освобождённой ото льда воды вокруг корабля, в паре футов от поверхности извилистые тени, внезапно появляющиеся и так же быстро исчезающие в глубине. Порой из воды высовывалась сплюснутая, заострённая морда, и мы слышали громкое шипение выброшенного из мощных лёгких выдоха. Потом зверь шумно втягивал в себя новую порцию воздуха и снова исчезал в пучине. Открытая вода вокруг корпуса судна манила слинов. Здесь они могли дышать без проблем. Иногда они приближались к людям. Довольно жутко было поймать на себе голодный взгляд больших, круглых, тёмных глаз морского слина, изучающих тебя из-под воды. Морской слин вряд ли нападёт один на человека на льду, но в воде, в его родной стихии с ним лучше не встречаться. Он рассматривает человека, как добычу, как еду. Обычно он питается рыбой, парситами или грантами. Что касается полярной акулы, то в случае со слином, она может оказаться и добычей, и охотником. Некоторые морские слины для охоты сбиваются в стаи, и тогда они становятся опасными для других, даже очень крупных морских млекопитающих, таких как киты, на которых они нападают роем, атакуя со всех сторон, сатанея от разливающейся в воде крови. Нас всех предупредили придерживаться в отношениях с этими морскими хищниками, если можно так выразиться, вооружённого нейтралитета. Если кому-то из слинов приходило в голову выбраться на лёд, то мы просто сталкивали его обратно в воду, используя длинные шесты. Как-то раз один такой зверюга поймал шест своими широкими, усыпанными острыми зубами челюстями и одним быстрым движением перекусил его пополам. Мы не исключали возможности того, что со временем они могут понадобиться нам в качестве еды. Так что мы даже приветствовали тот факт, что они подплывали вплотную к борту судна, используя очищенную нами полынью для дыхания. Безусловно, морской слин, как и его сухопутные сородичи, зверь очень умный, и мы нисколько не сомневались в том, что охота на него может оказаться делом довольно рискованным. Такие хищники становятся очень опасными, если подверглись нападению или решили защищать полынью, облюбованную для дыхания. Разумеется, никому из нас не хотелось подвергаться риску того, что из воды выскочит стремительное тело и утянет тебя под лёд или корпус прежде, чем остальные успеют сообразить, что произошло, подбежать, подхватить, вытащить назад на поверхность и сдёрнуть жёсткие, быстро покрывающиеся ледяной коркой меха с дрожащего тела. После потери второго человека из тех, кто работал вокруг корабля, большинство из остальных, особенно тех, кому приходилось приближаться к комке воды, связывались друг с другом страховочными линями, чтобы оплошность не стала бы фатальной. Упав в воду, крайне трудно выбраться на лёд самостоятельно. Руки соскальзывают, на льду не за что зацепиться, чтобы подтянуться. Намокшая потяжелевшая одежда тянет вниз. Ноги беспомощно дёргаются, не в силах вытолкнуть тело на поверхность. Человек умирает от переохлаждения, бесполезно царапая кромку льда. Долго продержаться в такой воде невозможно. Но если ты обвязан страховочным линём, твои товарищи могут быстро выдернуть тебя из воды. Столь простая предосторожность многим спасла жизнь. Андронику просто не повезло, что такая практика не была взята за правило до того момента, как он упал в воду. Безусловно, были и такие, кто пренебрегал страховкой, предпочитая не стеснять своих движений или из соображений удобства. Трудно сказать, как повёл бы себя Андроник, если бы не он оказался первым, упавшим в ледяную воду, воспользовался бы страховочным линём или пренебрег своей безопасностью. В любом случае, Тиртай, несмотря на все свои отчаянные усилия, ничем не смог ему помочь.

В последнее время, с приходом холодов и наступлением полярной ночи, некоторых девушек, из тех, что поплоше, как я понял, из секции на палубе «Касра», а также и кое-кого из высоких девок с палубы «Венна», тепло обув и одев, выпустили на палубу, чтобы использовать их в различных работах на судне. Сказать, что девушки были рад, это не сказать ничего. Для них было счастьем избавиться от цепей, выйти из сырых, усыпанных провонявшей соломой узилищ, в которые, впрочем, им позже всё равно предстояло вернуться, чтобы снова почувствовать тяжесть цепи на своей лодыжке. В большинстве случаев этих счастливиц ждали мелкие услуги. Кто-то, подобно женщинам Красных Охотников, занялись ремонтом одежды, прокалывая прочную ткань шилом и протягивая сквозь отверстия кожаную дратву, размягчённую губами, зубами и языком. Другим было поручено очищать ото льда одежды тех, кто только что вернулся с работ вокруг корабля. Большинство же занималось обычными домашними работами, поручаемыми рабыням, вроде уборки и мойки в жилых помещениях и коридорах, стирки и глажки постельного белья, натирания кожи, полировки и смазки металлических деталей корабля, помощи повару в приготовлении еды, накрывания столов, мойки посуды и так далее. Некоторых женщин использовали в разных частях корабля целей также пригодных для рабынь, передачи сообщений, выполнение различных поручений, разноски еды и чёрного вина для мужчин, как тех, что стояли вахту на палубе, так и тех, что работали на льду. Для обслуживания последних была установлена лебёдка, с помощью которой рабынь спускали вниз и поднимали наверх. Некоторые из женщин, несомненно те, что когда-то были из высших каст и ещё не до конца осознали свой новый статус, то, что они теперь стали не больше, чем клеймёными рабынями, хотя и были благодарны за их временное освобождение из загонов и большую широту движения разрешённую им, негодовали или, точнее, попытались негодовать на факт того, что их приставили к таким низким, рутинным, рабским, домашним работам. Возможно, для них это, действительно, было поводом для недовольства и раздражения. Однако вскоре, как только на их кислые лица обратили внимание мужчины, они принялись нетерпеливо, старательно и с радостью исполнять порученные работы, особенно после того как, скажем, миниатюрные запястья некоторых из них были привязаны к кольцам для наказания, установленным высоко над палубой. Они внезапно поняли, что такие обязанности были совершенно правильными для них, поскольку они теперь были рабынями, и им ещё следовало быть благодарными мужчинам за то, что те разрешили им жить и обслуживать их. Однако большинство рабынь, и даже, безусловно, подавляющее их большинство, к настоящему времени было хорошо проинформировано о значении и смысле стали, окружавшей их шеи. Они, сияя радостью ошейника, сознавая своё безвозвратное поражение в сражении против мужчин, в сражении, которого они, в действительности, не желали выигрывать, с лёгким сердцем и по собственному желанию набрасывались на порученную работу, как и положено это тем, кем они теперь были, принадлежащим, подчинённым женщинами. Они при этом ещё и мурлыкали себе пол нос какие-то весёлые мелодии. Будучи рабынями, они признавали, что им абсолютно законно и оправданно поручены задачи и обязанности рабынь. Для них это являлось подтверждением того, чем они были и, более того, сами желали быть, женщинами, которым не оставили никакого иного выбора, кроме как служить и ублажать. И даже, несмотря на угрозу плети и цепи, строгой дисциплины и сурового обращения, женщины рады быть истинными женщинами. Быть женщинами жаждущими принадлежать мужчинам, женщинами желающим находиться в собственности господина. Не слышится ли в этом треск хвороста в костре перед входом в пещеру, барабанная дробь, разносящаяся по лесу, не ощущаются ли запястья, стянутые за чьей-то спиной кожаными шнурами, в ожидании момента, когда могучие охотники и воины, сделают со своим трофеем всё, что им захочется?

Шёл второй день одиннадцатой руки перехода.

— Задержись-ка, рабыня! — бросил я.

Несмотря на нагромождение мехов, скрадывавших фигуру, невозможно было обознаться и принять женщину за мужчину. Даже эти бесформенные одежды не могли скрыть миниатюрность тела и женственность движений, впрочем, не больше чем это могли сделать тяжёлые причудливые абсурдные одежды свободных женщин. Какой мужчина не ощутит уязвимой, притягательной наготы рабыни, прячущейся под слоями женских одежд, какими бы изобретательными и претенциозными они ни были?

А вы думаете свободные женщины не чувствуют, что мужчины смотрят на них именно так, видя под их одеждами их обнажённое тело, словно и нет на них никакой одежды, скажем, представляя, что они могли бы приказать им эти одежды снять, а то и вовсе сорвать их своими руками? Разве, стоит им поймать на себе пристальный взгляд мужчины, они не поворачиваются, стараясь продемонстрировать себя в самом выгодном свете, встают ровнее, позируют, показывают себя как товар, которыми они себя сознают? Конечно, на неком уровне они понимают, что они — рабыни и, по сути, принадлежат мужчинам. И в чём же, в таком случае, они нуждаются, как не в цепях, сцене торгов и призывах аукциониста?

Девушка, закутанная в накидку из шерсти скачущего хурта, обернулась и, испуганно хлопая глазами, уставилась на меня, обеими руками удерживая сосуд над которым поднимался густой пар. В воздухе разливался характерный запах чёрного вина.

Да, это была она. Наконец-то!

Что в ней, всего лишь рабыне, могло быть такого особенного?

Несомненно только золото, которое она могла принести, если бы я бросил её, связанную и голую, на колени перед Марленусом из Ара.

— Вы, — возможно, судя по сложившимся губам, хотела сказать она, но услышал я только негромкий вздох.

Я почувствовал, как меня охватывает глухое раздражение, и недвусмысленно ткнул пальцем в палубу перед собой.

Она что, не знала, что должна была сделать, оказавшись в присутствии свободного мужчины?

Рабыня стремительно упала на колени и склонила голову.

— Первое положение почтения, — потребовал я.

Она отставила сосуд с чёрным вином в сторону и склонила голову, ткнувшись лбом в палубу между прижатыми к настилу ладонями.

Я выждал почти ен, давая ей постоять в этой позе перед мужчиной и лучше понять этот факт, а затем опустился на колени рядом с нею и, подняв её голову, откинул за спину её меховой капюшон.

— Всё верно, это — Ты, — кивнул я.

— Да! — снова одними губами подтвердила девушка.

Она стала ещё красивее, чем я запомнил её по нашей первой встрече.

Толкнув голову девушки ещё немного назад, так, чтобы она вынуждена была смотреть вверх и ещё острее почувствовала сталь на своём горле, скрытую под одеждой.

Она уже хорошо изучила, что значит носить ошейник.

— На тебе корабельный ошейник? — уточнил я.

— Да! — шёпотом ответила рабыня.

— Да? — повторил я, вперив в неё строгий взгляд я.

— Да, Господин! — поспешила исправиться она.

Это меня порадовало. Значит, на неё ещё никто не заявил права, её никому не назначили.

Интересно, не охватила бы её тревога, почувствуй она мою радость, моё удовлетворение от этого факта?

Безусловно, почти все рабыни, находившиеся здесь, носили корабельный ошейник, то есть, являлись судовыми рабыни.

— Ты всё ещё Альциноя? — поинтересовался я.

— Именно так они называют меня, — вздохнула она.

— Значит, это — твоё имя, — кивнул я.

— Да, Господин.

— Итак, как тебя зовут? — спросил я.

— Альциноя, — ответила рабыня, и запнувшись, добавила: — Господин.

— Не забывай добавлять это слово, — посоветовал я.

— Да, Господин, — сказала она.

Сместившись чуть в бок, я обеими руками ощупал её, завёрнутую в меховые обмотки, левую лодыжку. Там легко прощупывалась полоса металла, с приваренной к ней скобой, в которую было продето небольшое кольцо для пристёгивания цепи. Судя по отсутствию замка, анклет был сомкнут на ноге ударом молота. Кстати, такой браслет позволял посадить на одну цепь сразу несколько девушек.

Рабынь в местах хранения обычно держат прикованными цепью.

— Я вижу тебя на палубе впервые, — констатировал я.

— Довольно трудно отойти от назначенного места дальше длины цепи, — съязвила Альциноя.

Я резко накрутил её волосы на кулак и, крепко удерживая голову женщины, дважды наотмашь ударил её по щекам.

Она поражённо уставилась на меня, не в силах поверить в случившееся. Её губы задрожали, из глаз брызнули слёзы. Она что действительно думала, что может играть со свободным мужчиной? Она действительно решила, что ей можно говорить как свободной женщине? Может, она забыла, что была рабыней? Уж не думала ли она, что я или любой другой свободный мужчина, решит воздержаться от её наказания?

Ну что ж, в таком случае стоит указать ей на её место.

Иногда рабовладелец может позволить себе, если можно так выразиться, немного ослабить поводок своей кейджеры. Порой бывает занятно, дать ей немного свободы, чтобы затем снова бросить её на колени к своим ногам. Это добавляет остроты отношениям.

— Это ведь уместно, сажать таких как Ты на цепь, не так ли? — уточнил я.

— Да, Господин, — всхлипнула Альциноя.

— Почему? — спросил я.

— Потому, что я — рабыня, Господин, — выдавила она.

Я встал перед нею, выпрямился и окинул оценивающим взглядом.

— Держи спину прямо, — бросил я ей.

Девушка тут же выправила спину. Её глаза смотрели прямо перед собой.

— Я не видел тебя с того самого момента, как Ты покинула мою камеру, — сказал я.

— Как и я вас, — откликнулась она.

— Насколько мне известно, Ты утверждала, что я тебя использовал, — сообщил я ей.

— Несомненно, Господину рассказали о том случае, — сказала она.

— Возможно, — кивнул я.

Она осмелилась поднять на меня взгляд. В её глазах ясно читался испуг.

— Пожалуйста, не бейте меня, — дрожащим голосом попросила Альциноя.

Она понимала, что я, как предположительно, оскорбленная сторона, вполне мог бы потребовать повторить её наказание, ради удовлетворения моего оскорблённого достоинства, рассматривая первую порку просто, как наказание за ложь.

Нет ничего удивительного в том, что рабыня, единожды почувствовав плеть, боится её до слабости в коленях. Она пойдёт на многое, чтобы избежать её нового поцелуя. Рабыни быстро привыкают сознавать себя объектом её приложения.

Как большинство мужчин, большинство рабовладельцев, я полагал, что плеть, если она используется, не должна быть использована необоснованно, а предпочтительнее всего, не использоваться вовсе. В конце концов, это прежде всего инструмент исправления. И, мы надеемся, в исправлении не возникнет необходимости.

Мужчина рассчитывает получить от рабыни службу и невыразимые, непомерные удовольствия. А для чего ещё стоило бы надевать на них ошейники, покупать и подчинять их, владеть ими?

Безусловно, если они вызовут малейшее неудовольствие, то они должны ожидать наказания, неотвратимого и сурового. В конце концов, они — рабыни.

Также, что интересно, порой рабыня может сама захотеть почувствовать плеть, возможно, чтобы убедиться во внимании своего господина, в том, что она по-прежнему важна для него, что он по-прежнему расценивает её как свою рабыню, что он по-прежнему расценивает её заслуживающей наказания. И возможно, иногда, она просто желает чтобы ей таким образом напомнили о том, что она рабыня. Рабыне невыразимо драгоценна её неволя. А что может лучше убедить рабыню в её неволе, чем осознание себя выпоротой рабыня?

— Где тебя разместили? — поинтересовался я.

— На палубе «Касра», — ответила Альциноя, подтвердив мои предположения.

Её никому не передали, её никто не стребовал себе. По сути она оставалась простой корабельной рабыней.

— Пожалуйста, не бейте меня, — повторила девушка.

Плеть причиняет дикую боль. Рабыня пойдёт на многое, чтобы этого избежать. Конечно, их редко терзают сомнения относительно их неволи. Они знают, что для плети они являются объектами. Зачастую бывает достаточно одного только вида плети, спокойно свисающей со своего крюка. Иногда её снимают оттуда и подносят к губам стоящей на коленях рабыни, чтобы она могла с трепетом и почтением поцеловать её тугую кожу. Это — символ доминирования. Иногда рабыне, сочтённой неправой, могут приказать встать на колени и попросить о внимании плети, а получив это внимание, девушка обязана поцеловать и поблагодарить её: «Спасибо, дорогая плеть. Я попытаюсь исправиться. Я сделаю всё возможное, чтобы стать лучше, как рабыня».

— Сколько Ты уже служишь на судне? — осведомился я.

Корабль, напомню, был огромным, и работы на нём хватало, причём во множестве мест.

— Сегодня третий день, — ответила Альциноя и, запнувшись, добавила, — Господин.

— Зачем тебе понадобилось утверждать, что я тебя использовал? — полюбопытствовал я.

— Я не знаю, Господин, — всхлипнула она. — Я была сердита. Я расстроилась. Я чувствовала себя отвергнутой, оскорблённой. Мне очень жаль. Простите меня! Пожалуйста, не бейте меня снова. Это очень больно. Это ужасно больно!

— Тебя уже наказали, — пожал я плечами, закрывая этот вопрос.

— Я была в ошейнике, — сказала она. — Мы остались с вами наедине! Я не могла вам отказать. Я не имела права сопротивляться. Почему Вы не использовали меня?

— Я был не в настроении, — ответил я.

— Понимаю, — вздохнула Альциноя.

— А вот почему Ты, высокая Леди, в Аре, приспускала свою вуаль перед простым солдатом? — спросил я.

— Я не знаю, — пролетела рабыня.

— Быть может, чтобы помучить меня? — предположил я.

— Возможно, — пожала она плечами. — Я не знаю.

— А может, — рассуждал я, — это было актом рабыни, той, которая хочет, оказаться в мужских руках, почувствовать тяжесть наручников.

— Конечно же, нет! — воскликнула бывшая Леди Флавия.

— Я могу понять, когда такое желание, — заметил я, — вспыхивает перед высокими офицерами, перед мужчинами, определяющими открытие и закрытие ворот, мужчинами, держащими в своих руках ключи от подвалов, в которых хранится золото Торговцев, или перед теми, кто командует армиями, держит поводья власти, чьё слово бросает в битву флоты, но не перед рядовым же.

Девушка опустила голову.

Над стоявшим около неё сосудом чёрного вина больше не поднимался пар.

— Рабыня? — понукнул я.

— Немногие мужчины знают, — наконец, прошептала она, — какие тайны свободные женщины доверяют только своим подушкам.

— Но это было, конечно, глупым поступком, — заметил я.

— Я же не ожидала, что мне придётся бежать, — развела руками бывшая Леди Флавия. — Я была уверена, что власть Талены в Аре незыблема. Ар был разбит и растоптан, смущён, настроен против самого себя, раздроблен до полной беспомощности перед своими противниками. Мы даже представить себе не могли, что великий Марленус однажды может вернуться.

— Большинство из тех, кто мог бы опознать тебя, — сказал я, — например, Серемидий, сами подались в бега. Для них могло бы быть неблагоразумно, возвращаться в Ар, поскольку за их собственные головы была назначена цена.

— Но они могли бы попытаться выторговать для себя прощение, — предположила рабыням, — доставив беглеца, более разыскиваемого, чем они сами. Такие вопросы заранее обговариваются через посредников.

— Серемидий на борту этого корабля, — сообщил я ей.

— Нет! — вздрогнула Альциноя.

— Здесь его знают как Рутилия из Ара, — сказал я.

— Он ни в коем случае не должен увидеть меня! — шептала девушка. — Он не должен знать, что я тоже на этом корабле!

— Кто я? — уточнил я.

— Ну, я, конечно! Леди Флавия! Кто же ещё! — ответила она.

— Леди Флавии, — хмыкнул я, — здесь нет.

Девушка удивлённо уставилась на меня.

— Здесь есть только рабыня по кличке Альциноя, — пояснил я.

— Как скажете, — буркнула бывшая Леди Флавия.

— Как тебе понравилось разговаривать стоя на коленях? — поинтересовался я.

— Это подобает мне, разве нет? — спросила она. — Ведь я — рабыня перед свободным мужчиной.

— Вот именно, — усмехнулся я.

— Я понимаю, — проворчала девица.

— Причем я позволил тебе держать колени вместе, — заметил я.

— Господин добр, — проворчала рабыня. — А что если мне вдруг захочется развести их перед вами?

— Не стоит этого делать, — предупредил я.

— Понятно, — кивнула Альциноя.

Мне вспомнилось, что она утверждала, будто бы я её изнасиловал.

— Серемидий, — решил предупредить её я, — знает о твоём присутствии на борту корабля.

— Нет! — вскрикнула она в ужасе. — Вы не могли рассказать ему обо мне!

— Оставайся на коленях, — бросил я ей и пояснил: — Я ничего ему не говорил. С какой стати я должен был бы ему об этом рассказывать? Мне куда выгоднее было бы быть единственным получателем премии за доставку тебя Марленусу.

— Неужели Вы отдали бы меня Марленусу? — спросила девушка.

— А что, кто-то не отдал бы? — поинтересовался я.

— Но разве я не могла бы оказаться хорошей рабыней, Господин? — спросила она, и в её глазах блеснули слёзы.

— Этого никто не может сказать наверняка, — пожал я плечами.

— Альциноя пошла бы на многое, чтобы её владелец был доволен, — прошептала рабыня.

— Говори громче, рабыня, — потребовал я.

— Альциноя пошла бы на многое, чтобы её господин был ею доволен, — повторила она.

— Так и подобает рабыне, — кивнул я.

— Да, Господин, — вздохнула бывшая Леди Флавия.

— Но на те деньги, что назначены за твою голову, смазливая кейджера, — сказал я, — можно было бы купить галеру и дюжину рабынь в придачу, причём каждая из них будет красивее тебя, примерно настолько же, насколько Ты красивее тарскоматки.

— Уверена, такого не может быть! — возмутилась она.

Похоже, я здорово ужалил тщеславие красотки.

— Ну, возможно, — хмыкнул я, — настолько, насколько твоя красота превосходит красоту типичной меднотарсковой девки, кувшинной или девки чайника-и-циновки.

— Я полагала, что моя красота, гораздо выше, красоты любой рабыни, — сказала Альциноя.

— Но теперь, — сказал я, — Ты лучше знакома с красотой рабынь.

— Но я красива! — всхлипнула девушка.

— Честно говоря, я сомневаюсь, что Ты ушла бы со сцены торгов, принеся золото, — заметил я, — но, думаю, до серебра дело бы дошло.

— Конечно же, я красива! — заявила она.

— Да, — не стал отрицать я, — Ты действительно красива, скажу больше, Ты — прекрасная рабыня.

— Разве я не соблазнительна? — спросила Альциноя.

Я решил, что не стоит говорить ей о том, как ночи напролёт я мечтал почувствовать её в своих объятиях и, вместо этого, пожав плечами, безразлично бросил:

— У моего рабского кольца бывали и получше.

— Так к вашему кольцу приковывали других женщин?

— Время от времени, — кивнул я.

— А как Вы приковали бы меня, — полюбопытствовала рабыня, — за шею или за ногу?

— По настроению, — пожал я плечами, — в одну ночь мне могло бы понравиться так, в другую по-другому.

— В этом весь рабовладелец, — проворчала Альциноя.

— Верно, — усмехнулся я.

— А вот я никогда не спала в ногах мужской постели, — призналась она.

— Поначалу, — сказал я, — тебе пришлось бы спать прямо на полу или, если повезёт, на циновке.

— Не на мехах?

— Нет, конечно, — хмыкнул я.

— То есть, мне пришлось бы спать как низкой рабыне?

— Само собой.

— Как по-вашему, я привлекательна? — спросила она.

— Среди рабынь найдётся немного таких, что не представляют интереса, — пожал я плечами.

— Мне хотелось бы быть привлекательной для вас, — заявила Альциноя.

— Привлекательнее мешка золота? — уточнил я.

— Я едва смею надеяться на это, — вздохнула она, а потом, немного помолчав, позвала: — Господин.

— Что? — откликнулся я.

— А если бы Вы не знали, кем я была раньше, и увидели бы меня на аукционе, голую, выставленную напоказ, позирующую в страхе перед плетью, извивающуюся по команде аукциониста, разве Вы не могли бы заинтересоваться мной настолько, что предложили бы за меня цену, в надежде, что получится увести меня в свой дом, меня, всего лишь рабыню, на своей цепи?

В снова всплыло, как в Аре она, словно бы случайно, опускала передо мной свою вуаль, передо мною, всего лишь рядовом! Причём не единожды. Однако тогда она была Леди Флавией, персоной стоявшей значительно выше меня на социальной лестнице, а ныне уже я был на тысячи ступеней выше неё, теперь рабыни, брошенной к подножию этой лестницы.

— Возможно, — кивнул я и, помолчав, добавил, — если бы смог получить тебя за разумную цену.

— А может, — предположила Альциноя, — Серемидию всё же неизвестно, что я на борту.

— Он это знает наверняка, — заверил её я.

— А почему Вы решили, что Серемидий знает о моём присутствии на корабле? — спросила она.

— Спустя несколько дней после того, как меня подняли на борт, — ответил я, — меня отвели на допрос. Среди офицеров, допрашивавших меня, был и Серемидий. Когда твоё имя, Альциноя, всплыло в связи с инцидентом в камере, Серемидий упомянул, что видел тебя, и что Ты неплохо выглядела в своём ошейнике.

— А я хорошо выгляжу в ошейнике? — поинтересовалась девушка, и в её голосе мне послышалась горечь.

— А что есть женщины, которые плохо выглядят в ошейнике? — уточнил я.

— Конечно, — буркнула она. — Мы ведь самки, собственность мужчин.

— Он, кстати, намекнул, — добавил я, — что было бы неплохо, отдать тебя ему.

— Понимаю, — прошептала Альциноя, задрожав.

— Однако, насколько я понял, его намёк был проигнорирован, по крайней мере, пока.

— Он отказался взять меня с собой, когда бежал из Ара, — вздохнула она. — Он буквально выдернул лестницу из моих рук, оставив меня на крыше, бросив меня.

— Верно, — кивнул я, — но сейчас ситуация кардинально поменялась. Теперь, когда тебя, голую и связанную, могут повести на поводке к месту казни с привязанным к шее мешком золота, который будет срезан и отдан Серемидию в тот самый момент, когда тебя, отчаянно пытающуюся не дёргаться, водрузят на кол при всём честном народе.

— Боюсь, что всё идёт к тому, что все умрём здесь, среди этих льдов, — вздохнула Альциноя.

— Похоже, что Ты права, — согласился с ней я.

Начальство опасалось, что кое-кому из команды может прийти в голову идея смыться с корабля и попытаться пробиться по льду на восток к Торвальдслэнду. Чтобы пресечь подобные поползновения на льду вокруг корабля были выставлены посты укомплектованные солдатами пани. В их обязанности входила охрана периметра и контроль работ у корпуса. Что до меня, то такая авантюра казалась мне безумием, так что я избегал участия в тихих беседах о том, чтобы покинуть судно. Прежде чем застрять мы прошли сотни пасангов, и никто не мог сказать, как далеко простиралась зона сплошного льда, но, похоже, даже в такой ситуации могло бы найтись некоторое количество тех, кто был готов предпринять безнадёжный и отчаянный бросок в неизвестность. Среди нас уже хватало тех, чьи умы не выдержали заточения в корабле, тишины, темноты, холода, бесконечной работы среди белого ледяного безмолвия и, чуть ли не ежедневно, сокращающихся порций.

— Интересно, где Серемидий мог увидеть меня? — задумчиво проговорила Альциноя.

— Это могло произойти где угодно и когда угодно, — сказал я, — например, когда с тебя сняли капюшон после посадки, или в тот момент, когда Ты ожидала решения о своём размещении, или на трапе, в коридоре на той или иной палубе, или, возможно, когда Ты спала в трюме на палубе «Касра» куда у него, как у приближённого офицера мог быть доступ.

— Немногим мужчинам, если таковые вообще найдутся, позволено заходить туда, — покачала головой рабыня. — Нами командуют первые девки, крупные, тарларионоподобные грымзы, женщины, которым мужчины передали право наказывать рабынь.

— Интересно, — протянул я, предположив, что это было разумное решение.

В целом, свободным мужчинам избегают разрешать прохаживаться среди прикованных рабынь. В конце концов, разве за это не нужно сначала заплатить?

— Иногда, — добавила Альциноя, — девушек, стонущих от потребности в мужчинах, стрекалами заставляли соблюдать тишину. Когда я была свободна, я презирала рабынь за их потребности, но в то время я не понимала, что они могли чувствовать, какими беспомощными они были, как страдали от своих потребностей. Я понятия не имела о том, что творилось в их телах, что заставляло их кричать, скулить, царапать доски и стонать. Откуда мне было знать, что мужчины сотворили с ними, распалив их потребности, превратив в несчастных узниц их собственных тел, сделав теми, кем они фактически были, беспомощными жертвами, пленницами и рабынями их собственной женственности.

— Нельзя зажечь потребности, которые не могут быть зажжены, — сказал я. — Всё, что сделали мужчины, это просто высвободили спрятанную в сердце каждой женщины рабыню, жаждущую вырваться на солнечный свет, чтобы подчиняться, ублажать и наслаждаться.

— Меня саму четырежды, — призналась она, — будили ударом стрекала и криком: «А ну прекрати дёргать свою цепь, шлюха». Делала ли я это? Я не знаю.

— По-видимому, делала, — заключил я.

— Стрекало обжигает как огнём, — пожаловалась девушка.

— Для этого оно и предназначено, — пожал я плечами.

Мне вспомнилось, что во время моего допроса было сказано, что врачи решили, что рабыню по имени Альциноя, после времени проведённого в одной камере со мной, практически можно было выставлять на торги. Очевидно она начала ощущать, или бояться, приближения нежданных, радикальных изменений в своём теле, начинающегося мерцания, объявляющего об атаке потребностей, которые неизбежно и безвозвратно бросят её к ногам мужчин, о намёке на то, что в её животе вот-вот готовы вспыхнуть огни, которые отмечают женщину рабыней мужчины, надёжней клейма и ошейника.

— В любом случае, — заключил я, — он видел тебя и, я уверен, узнал тебя.

— Но я его не видела, — сказала Альциноя.

— Вполне достаточно того, что он видел тебя, — пожал я плечами.

— А Вы уверены, — спросила она, — что он меня, действительно, видел?

— Абсолютно, — заверил её я. — Советую тебе отвыкать думать о себе как о скрытой под вуалью, недоступной свободной женщине. Ты теперь животное. Твоё лицо теперь должно быть так же нагло выставлено напоказ, как морда любого другого животного, кайилы, верра или тарска. Любой желающий может рассматривать тебя, когда и как ему вздумается.

Из глаз рабыни снова брызнули слёзы.

— Неужели это действительно так удивительно? — усмехнулся я. — Разве Ты видела мало рабынь на улицах Ара? Уж не думаешь ли Ты о себе всё ещё как о свободной? А как насчёт твоих собственных девок? Что если бы какая-то из них, хотя бы в шутку, посмела накинуть на себя вуаль?

— Я выпорола бы её незамедлительно, — заявила бывшая Леди Флавия.

— Уверен, Ты отлично знаешь, продолжил я, — что как рабыня, как животное, Ты можешь быть одета, а можешь быть лишена этого права. Конечно, Ты знаешь об этом. Что именно тебе носить и носить ли вообще, будут решать те, кому Ты принадлежишь. Твоё лицо, а если твои хозяева того пожелают, то и твоё тело, будут лишены какой бы то ни было защиты.

— Да, — всхлипнула девушка, — в том-то и дело!

— Опусти ладони рук на бёдра, — потребовал я.

— Да, Господин, — отозвалась рабыня.

— Прими как данность, что твоё лицо, — посоветовал я, — если не всё тело целиком, должно быть постоянно и полностью выставлено напоказ. Свободные женщины настоят на этом. Твоему лицу всегда будет отказано даже в малейшем прикрытии, даже в нити от самой прозрачной вуали.

— Как же в таком случае легко и просто, — горестно вздохнула Альциноя, — было ему увидеть и идентифицировать меня, причём оставив меня совершенно неосведомлённой об этом!

— Не только для него, — заметил я, — но и для любого другого.

— И даже для обычного солдата, — добавила она.

— Да, — подтвердил я, — даже для обычного солдата.

— И любой узнавший меня может доставить мне в Ар, — вздохнула бывшая Леди Флавия.

— Разумеется, — кивнул я, — даже обычный солдат.

— Такой как Вы, — сказала она.

— В том числе, — подтвердил я.

— Насколько же мы беспомощны, — прошептала девушка, глядя на меня снизу вверх, — мы выставлены на всеобщее обозрение, наши губы, наши лица, даже самые малейшие изменения выражения обнажены, открыты взгляду любого прохожего!

Что до меня, так я был несказанно рад, что рабыням отказано в ношении вуали. Какими красивыми и смущёнными они выглядят! И как это бросает их туда, где они должны быть, в нашу власть!

— Ты не можешь спрятать себя, — заключил я.

В её глазах, на щеках и даже на мехах сверкали слёзы.

— Ты — рабыня, — подытожил я.

— Да, — признала девушка, — я — рабыня!

Запрет на ношение рабынями вуали, как уже было отмечено, было одним из требований, на которых настояли свободные женщины. Это своего рода ещё один способ маркировки кардинального отличия между ними и свободными женщинами, по крайней мере, между представительницами высших каст и рабынями. Женщины из низших каст за работой частенько обходятся без вуали, а красивые девушки иногда и вовсе могут позволить себе сознательно появиться с открытым лицом у всех на виду, в надежде попасться на глаза работорговца, чтобы потом быть проданными в дом какого-нибудь важного господина или оказаться на цепи красивого, зажиточного мужчины. Наверное, самой сладкой местью свободной женщины своей сопернице является низведение той до рабства. Что может быть приятней, чем владеть своей конкуренткой, видеть её у своих ног, одетой в позорную тунику и с раздетым лицом, служащей тебе как рабыня? А позже её можно продать прочь из города. Одним из самых интересных моментов в том, что касается рабынь-варварок, который может удивить многих на Горе, это то, что очень немногие из них, кажется, понимают, по крайней мере, первое время, тот позор, которому их подвергли, запретив скрыть лица под вуалью. Также, их не особенно волнует почти полная обнажённость их тел, подходящая разве что для рабынь. Но те-то позорно и законно порабощены! Так не являются ли они уже наполовину рабынями, даже до того, как получат подходящий ошейник? Конечно, позже, когда у них появится понимание значения обнаженного лица, они тоже становятся весьма чувствительными к таким вопросам. Впрочем, даже горенские по рождению женщины, оказавшись в неволе, спустя некоторое время, точно так же, как и варварки, перестают обращать внимание на отсутствие вуали на своём лице, по крайней мере, если поблизости нет свободных женщин, особенно представительниц высших каст. А вот если таковые появляются на горизонте, тогда они зачастую вынуждены остро чувствовать свой позор. Обычно, что гореанки, что варварки, вскоре приходят к тому, что начинают наслаждаться отсутствием вуали, а фактически и их обычными, позорными, короткими и откровенными предметами одежды, если таковые им вообще позволены, становясь высокомерными в своём постыдном тщеславии, чем дико раздражают свободных женщин, не имеющими возможности блеснуть красотой их лиц и тел перед глазами мужчин.

Мимоходом можно было бы рассмотреть, как к рабской тунике, возмутительному камиску или та-тире относятся свободные женщины, рабыни и рабовладельцы. Свободная женщина расценивает такую одежду как деградацию, отвратительное унижение, символ позора, пригодный для прирождённых рабынь, скажем, для женщин чужих или вражеских городов. Но одновременно с этим, они зачастую кипят от зависти оттого, что это не их так очевидно выставили напоказ, так своевольно поставили под мужские взгляды. Разве они сами не могли бы быть настолько же привлекательными и соблазнительными, если бы они были так же возбуждающе одеты или, скорее, так заманчиво обнажены? И как возмущает и бесит их то, что мужчины, которые должны быть выше всего этого, смотрят на простых рабынь с таким очевидным расположением! Что до рабыни, то она, конечно, сначала может чувствовать себя несчастной и пристыженной тем фактом, что она вынуждена носить такое, надевать на себя такие предметы одежды, однако очень скоро она приходит к тому, чтобы ликовать от их привлекательности, их откровенности и лёгкости, от той свободы, которую они предоставляют. Причём речь идёт не только о свободе движений, но и, что более важно, даруемой ими психологической, эмоциональной и интеллектуальной свободы. Кроме того, такое одеяние волнует и освобождает рабыню сексуально, разогревает её и возбуждает, делает её страстным, легковозбудимым, наполненным потребностями, сексуальным животным, рабыней, словом тем, чем она сама всегда стремилась быть. Что же касается взглядов мужчин на такие туалеты, могу предположить, что они вряд ли нуждаются в каких-либо пояснениях. Благодаря таким предметам одежды мужчина может одеть женщину, самую желанную собственностью, которой он только может обладать, в соответствии со своим вкусом, желанием и настроением. Если бы не защита Домашних Камней, подозреваю, что в гореанских городах осталось бы немного свободных женщин. Порой я задаю себе вопрос, понимают ли они, что свобода, которую они, в своём высокомерии, считают чем-то само собой разумеющимся, хрупка и ненадёжна, не более чем подарок мужчин, который они в любой момент могут потребовать вернуть. Пусть-ка они почаще вспоминают о Тарне и дрожат от страха, или, если им хочется, представляют как просят пропустить их внутрь, стоя голыми перед воротами этого города.

— А по какой причине Серемидий оказался на корабле? — полюбопытствовала она.

— За его голову назначена немалая премия, — пожал я плечами. — Возможно, он просто скрывался от погони.

— Возможно, — кивнула Альциноя. — Но, с другой стороны, он мог сбежать куда угодно, в Торвальдслэнд, например, или скрыться среди отрогов огромного Волтая, на обширных равнинах Прерий, в долине Уа. Да где угодно! А здесь, на корабле, он оказался в ловушке.

— Быть может, — предположил я, — добравшись до Конца Мира он надеется вернуть свою удачу.

— Возможно, — не стала спорить рабыня.

— Не исключено, — сказал я, — что ему стало известно о твоём присутствии на борту этого корабля, и он прибился сюда держа в уме твоё приобретение и возможное возвращение в Ар.

— На мой взгляд такое предприятие, было бы слишком рискованным, — не согласилась со мной Альциноя. — Подозреваю, что цена, обещанная за его голову значительно выше той, которую могли назначить за меня

— Не могу не согласиться с тобой в этом вопросе, — признал я.

Всё же речь шла о капитане таурентианцев, о человеке близкому к Мирону Полемаркосу с Темоса, командующему оккупационными силами в Аре.

— Тем не менее, — добавил я, — не стоит недооценивать ценность, которую Ты представляешь в Аре.

— Для любого другого, — ответила бывшая Леди Флавия, — но не для Серемидия.

— Он мог бы вести переговоры анонимно, через других, — заметил я.

У меня не было сомнений, что у Серемидия на борту имелись сообщники. Даже если он не привёл их с собой, то наверняка обзавёлся ими позднее.

— Всё возможно, — пожала плечами моя собеседница.

— Похоже, Ты не считаешь, что он может гнаться за тобой, — предположил я.

— Мне кажется, — сказала она, — что у него есть какая-то более значимая цель. Он из тех, кто играет по-крупному.

— И какую же тогда он ведёт игру? — спросил я. — Какова может быть его цель?

— Не знаю, — развела руками Альциноя, — Я ни в чём не уверена.

— В любом случае, — усмехнулся я, — рабыня теперь очень далеко от Ара.

— Да, — согласилась она, — рабыню занесло далеко от Ара.

— Вернись в первое положение почтения, — велел я.

— Ну зачем же! — возмутилась бывшая Леди Флавия.

— Живо, — нахмурился я. — Так-то лучше. А теперь второе положение почтения.

— Пожалуйста, — простонала девушка, не отрывая головы от палубы.

— Мне что, повторить команду? — осведомился я.

— Нет! — всхлипнула она.

Повторение команды зачастую является веской причиной для наказания, и она прекрасно знала о том, чем это ей могло бы грозить.

Теперь она лежала передо мной на животе, прижав ладони по обе стороны от головы.

— Губы к ботинкам, — скомандовал я, делая шаг вперёд, и рабыня прижалась губами к моей обуви, поочерёдно целуя и облизывая то левый, то правый ботинки.

Я позволил ей уделить этому занятию некоторое время. Какому мужчине не было бы приятно видеть красавицу, а бывшей Леди Флавии в этом не откажешь, в таком виде, у своих ног, в своей полной власти.

Я заметил, что её тело как-то по особенному дёрнулось. Мне не раз случалось видеть такие движения у рабынь. Моё лицо растянулось в довольной улыбке. Она уже начала понимать, что это могло означать, быть рабыней. И я подозревал, что она уже начала отчаянно надеяться, что мне могло бы понравиться проявить к ней то внимание, которое в своей терпимости или снисходительности, мог бы проявить хозяин к рабыне.

— Достаточно, — сказал я наконец. — Позиция.

Альциноя поднялась и, так же как и прежде, замерла передо мной на коленях, сев на пятки, выпрямив спину, подняв голову, опустив ладони рук на бёдра.

— Ты неплохо выглядишь в этих мехах, — похвалил я.

— Спасибо, Господин, — не забыла рабыня поблагодарить за мой комплемент.

— Но, честно говоря, — усмехнулся я, — я предпочел бы видеть тебя в тунике, или в чём-то ещё меньшем.

— Неужели рабыня не может развести колени перед Господином? — спросила Альциноя.

— А Ты, правда, хочешь это сделать? — уточнил я.

— Думаю, да, — прошептала она.

— Нет, — отрезал я.

— Ясно, — вздохнула девушка.

— Какого шёлка рабыня, белого или красного? — осведомился я.

— Рабыня обязана отвечать? — спросила Альциноя.

— Разумеется, — кивнул я.

— Рабыня — белый шёлк, — ответила она.

— Довольно необычно, — констатировал я.

— Для рабыни, — добавила бывшая Леди Флавия.

— Ты и есть рабыня, — напомнил я ей.

— Да, Господин, — согласилась она. — Я — рабыня.

— Похоже, рабыня, — усмехнулся я, — Ты позволила чёрному вину остыть.

— Господин? — не поняла девушка.

— То есть, Ты была нерадива, — пояснил я.

— Но Вы же меня задержали! — не на шутку испугалась она.

— Ты была нерадива, — повторил я.

— Да, — всхлипнула Альциноя, — я была нерадива.

— Тогда, вставай, — велел я, — и поспеши на камбуз, чтобы подогреть вино или пополнить свой кувшин.

— Да, Господин, — облегчённо вздохнула она, поднимая обёрнутый тканью сосуд с палубы.

— И поторапливайся, — понукнул её я, — бегом, бегом!

— Я была Леди Флавией из Ара! — попыталась возмутиться рабыня.

— Поторапливайся, я кому сказал, — прикрикнул на неё я, — бегом!

Девушка повернулась и, с несчастным видом, держа перед собой укутанный в ткань сосуд с остывшим чёрным вином, поспешила покинуть палубу. Только перед самым люком, вторым, расположенным между второй и третьей мачтами, она на мгновение остановилась, чтобы бросить испуганный взгляд через плечо, после чего исчезла в чреве судна.

Признаться, меня беспокоила её безопасность. Впрочем, опасность грозила всем нам.

Едва оторвавшееся от горизонта солнце быстро пряталось обратно. На льду у борта зажгли лампы, установленные на треногах. Работы не прекращались даже в темноте. Пани, вооружённые луками и глефами, патрулировали периметр вокруг корабля. Сегодня они остановили двух мужчин, попытавшихся сбежать по льду. Одного убили на месте, другого жестоко избили плетями.

Порции уменьшались с каждым днём.

Все мои мысли были о рабыне Альциное. Проданная с аукциона как простой товар, как женщина, она могла бы принести пару серебряных тарсков. На юге, если предоставить её правосудию Ара, за неё можно было бы выручить две горсти золотых тарнов. Каким дураком надо было бы быть, чтобы даже задумываться над тем, какой из этих двух вариантов выбрать? Но с другой стороны она была хороша собой, и со временем из неё могла бы выйти замечательная рабыня. Конечно, в таких делах довольно трудно что-либо говорить заранее. Но было совершенно ясно, что она уже начинала ощущать то, что значит быть рабыней. И это было фактом многообещающим. Я даже задумался над вопросом, не прижимала ли она в темноте трюма на палубе «Касра» пальцы к губам, чтобы затем нежно коснуться ими своего ошейника.

Мне вспомнились слова Альцинои о том, что её четырежды будили ударом стрекала. По-видимому, она слишком дёргалась на своей цепи, мешая спать другим. Что ж, она приходит сама к себе, впрочем, как и ожидалось.

Какая женщина может чувствовать себя действительно удовлетворённой, пока она не стала рабыней, пока она не познала себя принадлежащей, не осознала себя абсолютной собственностью господина, господина, которому она должна служить со всем возможным совершенством, господина, который, к её радости, будет владеть всей цельностью её женственности?

Пробили склянки, пришло время моей вахты. Пора было спускаться на лёд.

Мне не давал покоя вопрос, почему Серемидий оказался на этом корабле. Конечно, могло быть и так, что он просто намеревался скрыться от преследователей. В конце концов, кому бы пришло в голову, искать его за Дальними островами? А может он хотел поискать удачи в новом, неизвестном месте, попытать счастья, полагаясь на свои навыки владения мечом? С другой стороны, не стоило сбрасывать со счетов версию, что он мог искать прежнюю Леди Флавию из Ара. Награда за её возвращение в Ар была совсем немаленькой. Таких денег запросто хватило бы на покупку целой галеры, да ещё осталось бы на несколько рабынь, причём самого высокого качества. Тем не менее, сама бывшая Леди Флавия полагала, что он ведёт некую игру, ставки в которой гораздо выше её скромной персоны. Вот только, что это могла быть за игра? Кроме того, учитывая, что Альциноя могла его опознать, её смерть могла бы быть для Серемидия выгоднее любого золота, которое могла бы принести ему доставка рабыни в Ар. Впрочем, я тоже мог его опознать. В общем, у меня была веская причина, позаботиться о том, чтобы не оставаться с ним наедине. Понятно, что я представлял для него опасность, причём, будучи свободным мужчиной, опасность намного более серьёзную, чем та, что могла бы грозить со стороны простой рабыни. У меня не было особых сомнений в том, что рано или поздно он попытается что-нибудь против меня предпринять, например, нож в темноте, подстроенная оплошность на льду, спровоцированная ссора или что-то в этом роде.

Я заметил маячившие на темнеющей палубе силуэты двух или трёх мужчин. В тот момент я не придал этому особого значения.

Глава 9

Бунт на корабле

Из сна меня буквально выдернули пронзительные крики тарна и оглушительный звон большого сигнального судового гонга.

— На палубу, на палубу, на палубу! — слышались из-за переборки нашего кубрика крики, сопровождаемые топотом ног бегущих по коридору мужчин.

— Будь осторожен, — крикнул мне Филоктет. — Похоже, там кому-то пришло в голову позвенеть оружием.

Снаружи, действительно, долетал звон стали.

Сутки уже перевалили за двадцатый ан.

— Кто-то разбил лампу в коридоре! — услышал я голос от двери кубрика. — Зажгите фонари.

Мы дико посмотрели друг на друга. Страшно представить, что с нами будет, вырвись огонь на свободу. Кое-кто бросились вон из кубрика, на ходу накидывая на себя меховые куртки. У большинства из нас оружия не было. После долгих недель коротких дней и постоянного холода нашего ледового плена, урезания рационов, падения духа, возрастающего страха, постепенно приходящего понимания отчаянности и безнадежности сложившейся ситуации и, связанной с этим, озлобленности многих членов команды, начальство приняло решение разоружить людей. Впрочем, многие на всякий случай припрятали оружие.

— На нас напали! — услышал я.

— Нет, не может быть! — донеслось из темноты.

— Что происходит? — крикнул кто-то.

— Не знаю, — ответили ему. — Кто-то разбил лампу!

— В оружейную! — призвал чей-то голос.

В отличие от нас пани были вооружены поголовно, как офицеры, так и рядовые гвардейцы.

Филоктет осторожно приоткрыл дверь в коридор и осмотрелся. К этому моменту там уже было пусто. Он вышел и мы последовали вслед за ним. Немного тарларионового жира, вылившегося из разбитой лампы, всё ещё покачивавшейся на цепях, и растёкшегося пятном по палубе горело красноватым пламенем. Погасить такое возгорание было нетрудно, накинув куртку или просто затоптав. Куда большая опасность судну грозит с камбуза, где используется гораздо больший огонь. Не похоже было, что кому-то пришло в голову поджечь корабль. Скорее эту лампу, висевшую в проходе с низким подволоком, просто задели вооруженные люди, бежавшие по коридору. Другие лампы, попавшиеся нам по пути, были целы и никаких признаков поджога не наблюдалось.

Сверху до нас долетали мужские крики и звон стали. Похоже, в коридорах палубой выше или где-то в другом месте разгорелся нешуточный бой.

Потом мы услышали скрип большого люка расположенного на миделе, опускавшегося на палубу ниже, открывая трановый трюм. Для этой операции требовались усилия несколько мужчин, налегавших на рычаги двух брашпилей.

Мне говорили, что когда корабль покидал устье Александры, выходя на просторы Тассы, на его борту было что-то около двухсот тарнов, размещённых в трёх больших отсеках, занимавших существенную площадь на трёх палубах. Самым высоким было помещение, расположенное сразу под главной палубой и только оно имело прямой выход наружу через большой опускаемый люк. Два других отсека были расположены ниже, и для того чтобы выпустить птиц в небо, их сначала требовалось вывести по наклонным рампам в первое помещение. Тарн — птица крупная, опасная, агрессивная, по своей природе территориальная, так что на корабле для большинства из них были построены отдельные стойла или клетки. Других держали прикованными цепью за левые ноги, так чтобы они не могли дотянуться друг до друга. Часть из птиц, для которых не хватило места, буквально сбили в кучу, связав им крылья и клювы, освобождая только на время кормления.

Находиться среди этих беспокойных птиц, многие из которых к тому же долгое время не видели неба, последнее время стало необычно опасно. Немногие, кроме тарнсмэнов и тарноводов, решались приближаться к ним, да и те делали это с большими предосторожностями.

— Идём в оружейную камеру, — предложил кто-то.

Предположительно, любой из нас мог получить там своё оружие, конечно, если охрана сочтёт, что порядок соблюдён. Однако на деле, как показала практика, забрать оружие ни у кого не получалось. Более того, оружейную камеру уже не раз пытались штурмовать недовольные члены команды, фактически мятежники, решившие освободить тарнов и рискнуть полететь на восток, где, по-видимому, должен находиться Торвальдслэнд.

Признаться, я мало что знал о тарнах, об их характере, привычках, дальности их полёта, о том как управлять такими монстрами, но даже того, что мне было известно, я также учитывая наше предполагаемое местоположение далеко к западу от Дальних островов, вполне хватало, чтобы усомниться, что можно было бы достичь земли, скажем, Торвальдслэнда прежде чем тарн, даже при всей его силе и легендарной выносливости, упадёт на лёд, неспособный двигаться далее в морозной тьме, и умрёт от холода и истощения, или, обезумев от голода, набросится на своего всадника. Если бы до берега можно было бы добраться от места нашего заточения, разумеется, наши патрули и разведчики давно бы это обнаружили, сообщили бы об этом кому следует и воспользовались, чтобы доставить столь необходимое нам продовольствие. Единственное, что нам было известно наверняка, это то, что никто из дезертировавших за прошлые недели, что на тарнах, что пешком по льду, назад не вернулся. Кто мог сказать, достиг ли хоть кто-то из них суши? Два раза случалось так, что тарны возвращались на корабль без наездников, с порванной сбруей, а то и без неё, и с красными от заледеневшей крови клювами. Они не подпустили к себе тех, кто должен был отвести их вниз, в результате птиц пришлось умертвить.

В нашем тесном кубрике проживало порядка сорока человек, главным образом выходцев с Коса, Тироса или других меньших островов. Мы не спешили смешиваться с парнями с материка.

Пани, по моим подсчётам, на борту было что-то около пятисот. Эти, необычно для нас выглядящие мужчины, были разделены на две группы, приблизительно по две с половиной сотни в каждой. Командовали ими соответственно Лорды Нисида и Окимото. Помимо пани, были ещё моряки, солдаты, ремесленники, коих набиралось примерно две тысячи. Эти были наняты в разных местах, но большинство, особенно наёмники, в Брундизиуме. Зачастую это были мужчины, бежавшие из Ара после вспыхнувшего там восстания и реставрации власти Марленуса. Мне по-прежнему были не ясны цели нашего беспрецедентного путешествия. Вероятно, об этом знали только пани. Впрочем, какими бы ни были воззрения и намерения создателя этого корабля, строившего его прежде всего как транспорт, никто не сомневался, что это имело отношение к войне. На это указывало, например то, что все до единого мужчины пани были воинами. Лично мне этот факт казался более чем существенным. Кроме мужчин на корабле присутствовали и женщины пани, но было их так мало, что я видел лишь единицы из них. Их называли контрактными женщинами, и этот их статус был мне не понятен. По крайней мере, рабынями они не выглядели. Впрочем, и помимо пани, подавляющее большинство остальных мужчин на корабле были из тех, кто привычен держать оружие и решать все вопросы силой. Корабль, как уже отмечено, по существу был транспортом, но транспортом специфичным, предназначенным для доставки небольшой армии к отдалённому полю боя. У рабынь, коих на борт взяли приблизительно две сотни, было своё назначение, в основном заключавшееся в обслуживании мужчин различными способами. Кроме того, разумеется, такие женщины — являлись способом вложения капитала, поскольку их можно было продать, подарить, обменять и так далее. Я нисколько не сомневался, что использование их в качестве товара также входило в планы пани. Я уже упоминал о том, что когда корабль Терсита вышел в Тассу из Александры, на его борту было примерно двести тарнов. Таким образом, было ясно, что тарновой кавалерии предстояло стать решающей силой в некой запланированной кампании. Можно было предположить, что в Конце Мира тарны были неизвестны. А по какой ещё причине могло потребоваться их присутствие на корабле? Всё указывало на то, что у пани не было никаких проблем со средствами, учитывая финансирование ими постройки Терситом корабля, оплату сотен наёмников, покупку рабынь и всего прочего. Следовательно, если бы в Конце Мира тарны водились, то было проще и быстрее раздобыть их на месте. А вот если там о них ничего не слышали, то их разумное применение в сражении, разведке, набегах, действительно могло бы оказать огромное влияние на ход боевых действий. Один их внешний вид мог внушить страх, и даже панику. Безусловно, на борту теперь не было тех изначальных двух сотен тарнов. Некоторые не возвратились из полёта, другие умерли на борту, лишённые возможности подняться в небо. Двоих пришлось убить. На судне, вполне ожидаемо, много чего было засекречено, например, количество имеющихся катапульт и другого вооружения, но ходили слухи, что текущая численность здоровых тарнов колебалась в районе ста семидесяти особей. Мы знали о трёх оружейных камерах, но подозревали, что были и другие. Однако, по крайней мере, один аспект военно-морской мощи корабля Терсита был известен доподлинно. Внутри корпуса скрывались шесть галер. Также было очевидно, что тарнсмэн по имени Тэрл Кэбот являлся командующим тарновой кавалерией. Несколько раз, когда позволяла погода, он поднимал свой отряд в небо, устраивая тренировки и манёвры. Это было внушительное зрелище, пролёт сотен этих могучих созданий, машущих крыльями в такт бою барабана, поворачивающих по сигналам вымпелов и горнов.

— Следуйте за мной, — скомандовал Филоктет, бывший за старшего в нашей небольшой компании.

Вслед за ним мы поднялись по трапу на палубу выше, а затем на следующую. Я чувствовал себя не в своей тарелке, не ощущая на поясе тяжести оружия. Теперь мы уже слышали звон стали со всех сторон. Кого обрадует встреча с ларлом, когда в твоих руках нет копья? Из трёх хранилищ оружия, известных нам, два находились в носу, и одно, в которое мы сдали своё оружие, ближе к миделю, палубой выше нас. Трюма с тарными также располагались по центру, занимая большую часть трёх палуб. Как я уже упоминал, самое верхнее помещение, из которого открывался доступ в небо, находилось сразу под главной палубой, в два более низких отсека можно было попасть по пандусам. Мы как раз поднимались по трапу мимо второго отсека с тарнами. По большей части крики людей и тарнов, шум, звон стали прилетали сверху, из первого, верхнего помещения, того самого, из которого можно было попасть на открытую палубу, при условии, что будет опущен люк.

Я услышал звон тетивы, и человек, чей чётко обрисованный в свете масляной лампы тёмный контур появился в проёме палубой выше, медленно повернулся, упал и, пробороздив по ступенькам трапа, замер прямо перед нами. Филоктет оттянул его тело в сторону и, посмотрев вверх, поднял со ступеньки и показал нам обломок стрелы, переломившейся при падении мужчины по трапу.

— Паньская стрела, — прокомментировал один из наших товарищей.

Стрелы у пани почти такие же длинные, как у крестьянского лука, но сам лук отличается от крестьянского, он ещё длиннее, но легче. И при этом оба этих лука отличаются от короткого, крепкого тачакского, или, как его ещё называют, седельного лука, который, как я узнал, Тэрл Кэбот поставил на вооружение тарнсмэнов в своей кавалерии. В коридоре палубой выше, подволок был достаточно низким, так что лук пани можно было использовать только держа по диагонали. Идеальным оружием в такой ситуации, в стеснённых условиях был бы арбалет, причём даже не столько из-за его размера и манёвренности, сколько по причине того, что болт или стрела могут терпеливо ждать своего часа на натянутой тетиве, готовые немедленно устремиться к цели, вслед за нажатием пальца на спусковую скобу. Конечно, на то, чтобы натянуть лук много времени не требуется, но вот удерживать лук постоянно натянутым сможет далеко не каждый силач. Зато скорострельность любого лука, даже крестьянского не говоря уже о седельном, оставляет далеко позади скорострельность арбалета, даже снабжённого стременем для взведения.

Двое наших товарищей перевернули тело, лежавшее у подножия трапа, и осмотрели его в тусклом свете падавшем из проёма.

— Не знаю его, — покачал головой один из них.

— Зато у него есть меч, — с благодарностью констатировал другой.

Тогда первый, отгибая один палец за другим, высвободил клинок из сжатой руки.

— Ну вот, теперь у нас есть один меч на всех, — проворчал кто-то.

— Оставь его здесь, — велел Филоктет. — Вооружённого, тебя могут принять за мятежника.

— А Ты предпочитаешь, чтобы мы оставались беззащитными? — осведомился парень с мечом.

— Дождись, — сказал ему Филоктет, — пока мы все не вооружимся.

— Только не я, — заявил мужчина известный нам как Аристодем с Тироса.

— Отдай меч ему, — посоветовал кто-то и клинок перешёл в руки Аристодему, заслужившему среди нас славу первого меча.

— Только спрячь его, — потребовал Филоктет.

Аристодем засунул клинок под полу своей меховой куртки.

Встав на трап, Филоктет, глядя вверх, крикнул:

— Я друг! Друг!

— Будь осторожен! — прошептал я ему.

Филоктет осторожно поднялся на пару ступенек и, не высовывая головы из-за комингса, снова крикнул:

— Друг! Друг!

Затем наш товарищ осторожно привстал на цыпочки и, осмотрев коридор, повернулся к нам.

— Я никого не вижу, — сообщил он.

— Там много дверей, — напомнил я, — а ещё углы на пересечении проходов.

Стрела же, в конце концов откуда-то прилетела.

— Держитесь позади, — приказал Филоктет, и поднялся в коридор, держа руки поднятыми над головой.

Много бы я отдал за то, чтобы иметь с такой ситуации хотя бы баклер.

Филоктет опустил руки и повернул в левый проход.

Похоже, лучник ушёл.

Через мгновение мы последовали за ним и, столпившись за его спиной, заглянули в коридор, в котором находилась оружейная камера. То, что мы увидели, нас не порадовало. Дверь в помещение была сорвана с петель. Большая часть оружия, копий, мечей, арбалетов, луков, пик, глеф, булав, топоров, ананганских дротиков, боевых бола и всего остального исчезла. Некоторые из оставшихся луков и копий были сломаны, рукояти топоров расколоты. Я заподозрил, что многое из того, что не было захвачено, возможно, унесли на главную палубу и выбросили за борт, чтобы оружие не досталось другим. В тот момент мы не знали количества мятежников. Однако уже было понятно, что их действия были организованы и скоординированы. У меня сразу возник вопрос, не были ли во всё это вовлечены Тиртай или Серемидий. Впрочем, при ближайшем рассмотрении, мне это показалось маловероятным, поскольку оба они были людьми проницательными. В данный момент не было особого смысла в захвате корабля, учитывая его текущее состояние. В лучшем случае они могли бы надеяться на захват пары тарнов и побег вслед за другими дезертирами, сделавшими это ранее, впрочем, без шансов на успех.

В коридоре мы обнаружили три трупа. Одним из убитых мужчин оказался пани, вероятно часовой, дежуривший у входа в помещение оружейной. Двое других, были мужчинами, привычного нам вида, скорее всего, павшими под ударами его быстрого, короткого меча. Причём, очевидно, часовому потребовалось не больше одного удара на каждого. Он был из пани, а они в любом ситуации, вне зависимости от условий, предпочитают умереть, но не сдать оружие. Позже я узнал, что такое поведение на посту, такая приверженность долгу, были для пани нормой.

— Мы безоружны, — подытожил один из наших товарищей. — И ничего не можем сделать. Давайте вернёмся в наш кубрик и дождёмся результата.

— Верно, а потом мы можем примкнуть к победившей стороне, — поддержал его другой.

— Не будет никакой победившей стороны, — проворчал третий. — Они дерутся не за судно. Они хотят вырваться отсюда.

— Из этих льдов не вырвешься, — ответил ему четвёртый, — если только на тарне.

— Возможно, мы сами сможем захватить тарнов! — воскликнул пятый. — Пока там драка и беспорядки!

— Бежим к верхним стойлам! — предложил третий.

— Точно, к первому тарновому трюму! — поддержал его пятый.

— Правильно! — послышались крики со всех сторон.

— Стойте! — закричал Филоктет. — Это же безумие!

— Мы безоружны, мы не представляем угрозы, никто не станет стрелять в нас, никто не поднимет на нас оружия, — предположил первый.

— Как только Ты вмешаешься, так тебя сразу посчитают угрозой, — заверил его Филоктет. — Против тебя будут стоять отчаявшиеся люди, которые нападут без колебаний или раскаяний.

— К стойлам! К тарновому трюму! — настаивал третий.

— К верхним стойлам! К первому трюму! — загалдели остальные. — Только он открывается сразу наружу!

— И именно там развернётся основная драка! — остудил их пыл Филоктет.

— Кордоны будут заняты другими! — успокоил его мужчина.

— Нельзя позволить другим захватить наш единственный шанс выжить! — закричал кто-то.

— Мы что, трусы? — выкрикнул другой.

— К тарновому трюму! — призвал третий.

— К первому, к первому! — подхватили остальные.

— У меня есть меч, — напомнил Аристодем с Тироса.

— Вперёд за Аристодемом! — воскликнул один из нашей группы.

— Все за мной! — призвал Аристодем, размахивая мечом, который уже успел вытащить из-под своей куртки.

— К верхним стойлам! — поддакнул ему его товарищ.

— К первому тарновому трюму! — поддержал его другой.

— Постойте! — попытался уговорить их Филоктет, но его отпихнули с дороги так, что он упал на палубу.

Мои товарищи помчались дальше по коридору, а я присел около Филоктета. Тот держался за руку, морщась от боли. Позднее выяснилось, что рука у него была сломана. В коридоре кроме нас никого не осталось.

— Идиоты, — прошипел Филоктет, глядя вслед убежавшим мужчинам. — Дурачьё!

Внезапно из-за поворота в коридор выскочила группа пани, человек семь — восемь, вооружённых своими типичными для них, и непривычно выглядящими для нас, изогнутыми клинками на длинных рукоятях. Они проскочили мимо, не обратив на нас практически никакого внимания.

— Иди с ними, — сказал Филоктет. — Мы обязаны сохранить тарнов и корабль.

— Значит, Ты шёл сюда, — заключил я, — чтобы вооружиться и отстаивать корабль.

— Верно, — подтвердил он, — ради Коса, ради чести!

Я посмотрел на убитого пани, чьё изломанное тело лежало поперёк дверного проёма в нескольких футах от нас. Похоже, доведённые до отчаяния люди, в гневе и ярости, выплеснули накопившееся раздражение на того, кто решился встать на их пути.

— Ну тогда, за Кос, — сказал я, — и за честь!

Я встал и, оставив Филоктета, поспешил вслед за отрядом пани.

Отсеки для содержания тарнов на корабле Терсита с одной стороны были очень большими, с точки зрения человека, но с другой стороны довольно тесным, учитывая размеры тех монстров, которые в них должны были находиться. Кое-кто называл эти помещения тарновыми трюмами, хотя по сути трюмами они не были, в том смысле, который обычно вкладывается в это понятие, скорее это были твиндеки. Другие говорили о них, как о стойлах, хотя они имели мало общего с обычными тарновыми стойлами, за исключением разве что их огромных размеров, вполне сравнимых с теми, которые могли бы быть держать профессиональные тарнстеры в высоких городах, специализирующиеся на фрахте и перевозках грузов и пассажиров. Корабль сам по себе был огромен. Гигантская конструкция, балки и обшивка, туровое дерево и стальные крепления, сто десять ярдов от носа до кормы, что-то около сорока ярдов от борта до борта на миделе, девять палуб от киля до главной палубы. Помещения для тарнов, как уже указывалось, занимали три палубы почти полностью, приблизительно семьдесят ярдов в длине и тридцать в ширину. В отличие от большинства тарновых стойл в городах, помещений высоких и просторных, оборудованных насестами на различных высотах, подволоки тарновых трюмов были не выше пяти ярдов. Эта особенность, несмотря на ширину и длину этих помещений, создавала эффект тесноты. В помещениях было установлено по три ряда деревянных клеток или стойл, разделённых двумя проходами. Ряды тянулись почти на всю длину отсеков, оставляя в носу и корме трюмов пространство достаточное, чтобы там можно было держать ещё несколько птиц. Одних приковывали к местам цепями, другим связывали верёвками крылья и клювы, освобождая последние только на время кормления. В этих же отсеках хранилась поводья, седла и прочая сбруя. Птиц обычно седлали прямо в трюме в узких проходах, а затем вели по одной из двух имевшихся рамп, которые представляли собой опускаемые люки, в помещение на палубу выше, чтобы в конечном итоге вывести непосредственно на открытую палубу, откуда тарн вместе с наездником мог отправиться в полёт. Хотя тарн, благодаря своей силе, вполне может подняться в небо с места, с горизонтальной поверхности, что интересно, почти вертикально, но в природе они обычно предпочитают взлетать с утёса, со скалы или другого выступа, на котором они могли бы расправить крылья, поймать ветер, а затем начать свой путь вверх. На корабле было построено нечто подобное утесу, конструкция, представлявшая собой опускаемый участок фальшборта.

Группа пани, растянувшись в колонну по одному, стремительным мягким шагом, почти в ногу, двигалась по коридору. Собственно, как-то по другому у них двигаться бы не получилось. Узость коридоров, в которых пара человек запросто могла бы держать оборону против целой толпы, и низкий подволок, с которого свисали лампы, не позволяла скучиваться и суетиться. Мне вспомнилась лужица разлитого горящего масла рядом с дверью нашего кубрика, которые мы быстро погасили.

Отсчитывая боковые проходы и трапы, я прикинул, что мы уже поднялись выше уровня обоих нижних тарновых трюмов и находились где-то неподалёку от главной или открытой палубы. Я ожидал, что именно здесь, в этих коридорах и трапах, будет происходить наиболее ожесточённая схватка. Ведь самой желанной целью были те тарны, которых легче и быстрее было отправить в полёт.

Естественно, в этих помещениях для доступа людей, для доставки снабжения, продуктов и так далее имелись несколько входов по правому и по левому бортам на различных уровнях, приводящие на лестницы, площадки и переходы. Однако Пани, по-видимому, рассудив так же, как и я, проигнорировали входы на лестничные площадки тарновых стойл более низких уровней. Они целеустремлённо стремились туда, откуда долетали звуки схватки, они искали их источник.

Местами в коридоре нам попадались тела, некоторые из которых ещё подавали признаки жизни. Мы проходили мимо них, не задерживаясь.

Звон сталкивающейся со сталью стали стал явственным и резким, заставляя меня особенно остро чувствовать свою безоружность. Дикий, пронзительный крик тарна пронёсся по коридору. Когда звук стих, я услышал треск ломаемого дерева, крики мужчин, звон тетивы.

Наконец, мы добрались до открытой двери, перед которой лежали изрезанные тела двух мужчин. Оба они были пани. Через эту дверь, насколько я понял, бунтовщики попали на палубу верхнего помещения с тарнами. Механизм большого люка был устроен так, что его можно было опустить, превратив в рампу, как посредством двух брашпилей, так и каждым в отдельности. Один брашпиль был установлен на главной палубе, другой в твиндеке. Меня внезапно пробрала дрожь. Я понял план мужчин, за которыми следовал. Свет ближайшей лампы, свисавшей с низкого подволока коридора, упал на моих попутчиков, и я отметил, что многие из них были ранены, а одежда у всех была изрезана. Выходит, эти парни уже поучаствовали в сегодняшней заварушке. Похоже, теперь они обошли судно и собрались ударить по мятежникам с тыла. Тем самым они могли внести смятение в ряды противника, смятение которое, возможно, продлилось бы не больше мгновения, но у меня не было особых сомнений в том, что это мгновение будет ими использовано максимально эффективно. Мне всё ещё была не ясна численность решившихся на бунт. Всё что я знал наверняка, это то, что перед дверью замерли восемь пани и один безоружный косианец. Возможно, мелькнула у меня мысль, что они, при их мизерной численность, собираются просто попытаться удержать дверь не дать бунтовщикам вырваться из отсека, если дело пойдёт так, что тем придётся здесь отступать, чтобы затем, избавившись от оружия, попробовать затеряться среди сотен других, не замешанных в их бунте. Я был неправ. Пани внезапно, стремительно и безмолвно обрушили на спины вооруженных мужчин свои странного вида, мечи на длинных рукоятях, украшенных кисточками. Думаю, они успели положить по двое врагов каждый, прежде чем те осознали присутствие новой угрозы и повернулись к ней лицом. Тогда у двери началось настоящее сражение. Я же, остался стоять, полуприсев в дверном проёме. В схватке, развернувшейся передо мной, люди перемешались так, что я при всём желании мог сказать, кто из дерущихся был бунтовщиком, а кто нет. За исключением, разве что, мелькавших то тут, то там пани. Конечно, те, кто резался друг с другом, должны были бы знать, кто какой стороны придерживается. Я же просто наблюдал и видел перед собой разрушение, неразбериху, кровь, бойню и смерти, как людей, так и животных. Люк был опущен до уровня твиндека. Судя по всему, главная палуба или большая её часть была в руках мятежников, многие из которых сбегали по рампе вниз, чтобы попытаться выпустить тарнов. Иногда между ними вспыхивали стычки за ту или иную птицу. Некоторые тарны, двери чьих клеток открывали, чтобы их забрать, пытались взлететь и разбивались о подволок или об углы стойл рядом с их собственными. Из-за узости проходов некоторые ломали крылья и ярясь от боли и гнева, нападали на всё, что было в пределах досягаемости, будь то толстые деревянные брусья клеток, другие тарны или группы людей, не задумываясь пуская в ход клюв и свои устрашающие длинные изогнутые когти, столь же толстые как запястье мужчины. Я уже не раз видел оторванные головы и тела, стиснутые в когтях, разрываемые и пожираемые взбесившимися монстрами. Некоторые тарны, почуяв небо, видя через открытый теперь люк далёкую россыпь ярких звёзд, мощным ударом крыльев, иногда унося с собой седло и упряжь, улетали прочь, исчезая в морозной ночи. Других, пытавшихся воспротивиться упряжи или убежать, убили. Я видел, одного мужчину, вцепившегося в подпругу седла взлетавшего тарна. Птица унесла его из трюма, но очень скоро мужчина не удержался и с диким криком рухнул на лёд, расстилавшийся ниже. На главной палубе, меж тем, судя по звукам, борьба продолжалась, и кого-то вероятно, вынудили спасаться, прыгая через фальшборт. Внизу же наступило некоторое затишье. Дерущиеся отступили друг от друга, чтобы перевести дыхание и осмотреться. В этой внезапно наступившей тишине и морозном воздуха можно было услышать плеск воды и фырканье морских слинов, доносившийся снизу. Несколько человек, несомненно, мятежников, отчаявшихся в успехе их предприятия, начали двигаться от стойла к стойлу и резать глотки тарнам. Похоже, они решили, что раз уж у них не осталось шансов на побег, то пусть их не будет ни у кого. Я увидел, как Тэрл Кэбот, его товарищи Пертинакс и Таджима, слывший превосходным наездником, бросились на защиту тарнов. Бунтовщики шарахнулись в стороны, заметив приближавшегося к ним Кэбота. Очевидно, немногие из них жаждали скрестить с ним клинки. Один попытался дотянуться до Тэрла копьем, несомненно позаимствованным в оружейной камере, но тот отбил направленный на него наконечник, поймал за древко и рывком подтянул к себе его владельца, тоже рефлекторно потянувшего копьё на себя для повторного замаха. Острое лезвие короткого быстрого гладия, излюбленного оружия воинов, легко вошло в живот ошеломлённого бунтовщика. Почти в то же мгновение Кэбот высвободил клинок, и парировал удар копья, последнее движение своего, уже заваливавшегося на спину противника. Не сомневаюсь, что некоторым мятежникам удалось запрячь тарнов и суметь покинуть корабль. Их количество, правда, осталось неизвестным. Вдруг я увидел, как один из пани поднимает лук и направляет его на меня.

— Нет, — крикнул Кэбот, касаясь руки лучника, а потом посмотрел на меня и позвал: — Каллий! Сюда, к нам!

Оказывается, он запомнил моё имя. Его рыжие волосы клочьями торчали из-под талмита. Я уже успел разобраться, что шлемы были в основном у мятежников, подготовившихся к своему выступлению. В попытке добраться до тарнсмэна, мне пришлось продвигаться прижимаясь к клеткам. При этом я, впервые так близко оказавшись рядом с тарнами, не далее нескольких футов, не мог не ощутить их огромности, поразительности и исходившей от них мощи. В какой-то момент один из них встрепенулся и настороженно повернул голову ко мне то одной стороной, то другой сверкнув своими яркими, блестящими, тёмными глазами. Впрочем, мне показалось, что в его реакции было больше любопытства или озадаченности, чем агрессии или злобы. Насколько ничтожным выглядит человек, сидя на спине такого чудовища! Каковы же были те люди, порой спрашивал я себя, что смогли однажды поймать, приручить и обучить таких монстров! И даже сегодня, какими качествами должен обладать мужчина, каким храбрым надо быть, чтобы входить во владения такого существа, уже не говоря о том, чтобы командовать им с седла!

Кэбот наклонился и, подхватив с палубы меч, швырнул его мне. Клинок, не долетев до меня какой-то пары футов, воткнулся почти в пределах моей досягаемости в один из широких, округлых толстых, порядка пяти хортов, деревянных брусьев тарновой клетки. Схватив рукоять, я выдернул оружие из дерева, охваченный внезапным волнением. Таким мечом, несмотря на его малую длину, можно было достать даже до сердца ларла. На клинке красовалась буква «Тау», маркировка судна Терсита. У меня не возникло особых сомнений, что это было оружие взятое, точнее украденное из корабельной оружейной, возможно из той самой, которую мы нашли разгромленной и почти опустошённой от оружия, за исключением выведенного из строя.

Я пару раз взмахнул мечом, оценивая его вес и баланс. «Да, — подумал я, — да!». Это был тот вид оружия, к которому легко можно было приноровиться, вид клинка, которому можно было доверить свою жизнь, выставив его проворной острой тонкой стальной стеной между собой и смертью.

— Смотри, чтобы он использовался с честью! — усмехнувшись, крикнул Кэбот.

Он дал мне оружие. «За такого офицера можно было умереть» — подумал я, прокладывая себе дорогу к его группе.

По пути я отогнал сначала одного противника, а затем другого. О том враге, который подкрадывался ко мне справа, я понятия не имел, и увидел его, лишь обернувшись на звук падения его тела. Разумеется, самый опасный враг, это тот, о котором ты не знаешь. Можно сказать, я задолжал Тэрлу Кэбот свою жизнь. Где, как не в бою острее всего осознаёшь ценность жизни.

Внезапно, я заметил Серемидия, стоявшего около рампы, у левого её края. У его ног лежало тело мужчины, только что зарубленного им. Мне ещё по Ару было известно об умениях командира таурентианцев. Немногие смогли бы противостоять ему. Выходит, Серемидий остался лояльным, или же просто был не готов в данный момент показать свою нелояльность. Я видел, как он ранил другого мужчину, а затем, нанеся ему ещё две раны на лице, по одной на каждой щеке, сделал короткий выпад, и его клинок быстрый, словно атакующий ост, вошёл в горло, всего на хорт, но этого было достаточно. В Аре мне не раз приходилось видеть, как он проделывал подобные финты. Он любил играть со смертью. Он был тщеславен, он наслаждался такой показухой. Одиннадцать раз нас приглашали на рассвете, то на площадь перед Центральной Башней, то в тот или иной парк, чтобы стать свидетелями его игр. Зачастую вина его противника, вынужденного принять брошенный вызов, заключалась лишь в том, что он вошёл в дверь перед ним, или задел его в театре или на рынке. У Серемидия были свои симпатии и антипатии, возможно даже вполне обоснованные, но для любого было бы лучше не попадать в круг тех, кто ему не нравился. Этот человек умел выжидать с терпением затаившегося в засаде слина, ждущего подходящего момента. Ему хватило бы даже неосторожно брошенного слова, независимо от того, что могло бы на самом деле подразумеваться, чтобы зацепиться за этот повод, а затем раздуть вопрос, обвинить в клевете и оскорблении, доведя дело до грани суда чести. Оправдания не принимались, ведь во главе угла стоял спор, предлог к которому так долго ожидался от намеченной жертвы. А спор, это всегда спор. Разумные люди в его присутствии тщательно следили за своими словам, говорили любезно либо старались говорить как можно меньше, и предпочитали во всём с ним соглашаться. Лучше было попытаться понравиться Серемидию. Он был из тех, кому нравится убивать. И вот теперь он входил в свиту Лорда Окимото.

Я был рад увидеть его в верхнем тарновом трюме, хотя, честно говоря, я был бы обрадован ещё больше, если бы увидел его среди мятежников. Признаться, я опасался, что к настоящему времени он уже покинул корабль на тарне отчаянной попытке достигнуть Ара, унося с собой рабыню Альциною, привязанную поперёк седла. Впрочем, такая попытка, скорее всего, была бы лишена смысла и, по-видимому, закончилась бы не мешком золота, а смертью обоих среди льдов. К тому же, ему сначала пришлось бы прорваться в секцию хранения рабынь на палубе «Касра», что само по себе было непростой задачей. Кроме того, не стоит забывать, что она как и все другие рабыни была прикована цепью. Нет, сейчас было не то время, когда стоило думать о доставке рабыни в Ар. Не время для любого из нас. И почему это он, а не я должен быть тем, кто бросит беглянку к ногам Марленуса? Премия за голову смазливой, некогда высокопоставленной и знатной шлюхи, теперь принадлежащей ошейнику, была уж очень заманчивой. Почему золото должно было достаться ему, а не мне? Она была предательницей, заговорщицей, преступницей, спекулянткой, продавшей свой Домашний Камень, ближайшей фавориткой самой Талены из Ара, главной заговорщицы. Разумеется, её следовало вернуть в Ар и представить правосудию. Я часто спрашивал себя, могла ли из неё получиться хорошая рабыня. Несомненно, она была хороша собой. Было бы быть приятно видеть её у своих ног, с надеждой и страстью прижимающейся к ним губами. А если она не сможет как следует ублажить, или надоест, её всегда можно было бы вернуть в Ар. А ещё она была очень умна, так что ей не составит труда всё это понять. Было бы приятно иметь её под своей плетью, хотя бы на какое-то время. Почему я никак не мог забыть её? Почему я, ещё с самого Ара, мечтал увидеть её тонкие запястья в моих наручниках? Назначенная за неё награда могла принести мне дюжину рабынь, ещё более красивых, чем она, возможно, даже целую галеру. Но вот будут ли они все вместе, всё золото, омытое кровью, для меня ценнее одной единственной рабыни, с которой можно было бы обращаться со всей возможной суровостью, но за которую было бы не жалко умереть?

— Осторожно! — сердито крикнул Кэбот, и я обернулся, отражая летящую в меня сталь.

Быстрый выпад, и мужчина в шлеме падает навзничь, обливаясь кровью.

Рядом с Серемидием, у подножия рампы стоял Тиртай из свиты Лорда Нисиды.

Тарн в клетке за моей спиной издал пронзительный крик, от которого я на мгновение оглох.

Я заметил, что в помещение через боковые двери вбегают новые группы пани. Это намекало на то, что нижние уровни судна были зачищены. Большинство мужчин, как я понял, были либо заперты в своих кубриках, либо были предупреждены оставаться внутри помещений.

Мне казалось ясным, что ход войны развернувшейся на таком странном поле боя, шел к развязке. Обитатели нижних палуб огромного корабля не поддержали бунтовщиков. По моим прикидкам, их численность колебалась между двумя и тремя сотнями. Конечно, они не надеялись выстоять против сплочённых пани, верных своим лордам, и больше чем тысяче мужчин, которых можно было вооружить и привести на бой снизу. Нет, они рассчитывали на один стремительный удар, чтобы воспользовавшись фактором внезапности, захватить птиц, а затем, прежде чем командование успеет собрать силы, покинуть судно. Однако корабль был затёрт во льдах Тассы. Побег, учитывая наше предполагаемое местоположение, даже при идеальных условиях, имел мало шансов на успех. И в любом случае тарнов было меньше чем мятежников, даже в начале бунта, не говоря уже о том, что стало после убийств, резни, ранения птиц и бегства некоторой их части. Заговорщики, как я позже узнал, дрались друг с другом на смерть, чтобы добраться до седла тарна, надеясь купить себе возможность сбежать сталью, когда к их сожалению в трюм ворвались опомнившиеся и сплотившиеся силы пани и их союзников.

— Внутрь, внутрь, внутрь! — кричал тарновод, стоя у распахнутых деревянных ворот одной из клеток.

Другой, подскочив к монстру, кричал и размахивал поднятыми руками. Известно, что тарнов, как ларлов и слинов шум и резкие движения приводят в замешательство. Не секрет, что ларлы отступают перед ребенком кричащим и бьющимся по кастрюле металлической ложкой. Один из монстров, угрожающе щёлкая клювом, отступил в клетку, и тарновод захлопнул за ним ворота, заперев их на засов. Я видел, как дальше по проходу точно так же загнали на место другого тарна.

Мимо меня пробежал какой-то человек. Я понятия не имел, был он из наших или из мятежников, и не стал на него нападать.

— Бросайте оружие! — крикнул Кэбот бунтовщикам. — Бросайте оружие!

Некоторые послушались, и были поспешно связаны, шея к шее, с руками за спиной.

Однако большинство бунтовщиков, отчаянно сражаясь, бросились к пандусу, намереваясь пробиться на открытую палубу, которая, судя по всему, по-прежнему оставалась в руках их товарищей, по крайней мере, от бака до миделя. Вероятно, именно брашпиль главной палубы, был использован для опускания люка до его нынешнего положения, большинство мятежников попали в трюм именно по нему.

Некоторые из бунтовщиков, державшихся в стороне от основной схватки и не спускавшихся с рампы, повернулись и побежали наверх. Многих из них, став превосходными мишенями, были поражены стрелами пани, взявшихся за луки. Несколько стрел вонзились непосредственно в палубу рампы.

За моей спиной послышались сдавленные рыдания. Обернувшись, я увидел плачущего мужчину, тарновода, прижимавшего к своей груди гигантскую, мягкую голову одного из монстров.

Вдруг раздался тяжёлый скрип. Несколько мятежников, выскочивших на открытую палубу, пытались поднять рампу, закрыть люк.

— Не закрывайте люк! — закричали бунтовщики, не успевшие пробиться к рампе.

Но люк с глухим грохотом встал на место.

— Слины, слины! — вопили брошенные своими товарищами мятежники.

Наши люди отступили за шеренгу лучников пани, уже наложившим стрелы на тетивы своих луков.

— Бросайте оружие! — повторил своё требование Кэбот тем из наших противников, которые не смогли покинуть трюм.

По палубе загрохотала сталь.

— Нет! — только и успел крикнуть Кэбот, как лучники пани выпустили тучу стрел в своих сдавшихся противников.

Думаю, что среди бунтовщиков не было ни одного, кто не был пронзён как минимум парой стрел.

— Остановитесь! — закричал Кэбот, видя, что пани начали резать глотки всем, кто ещё подавал признаки жизни. — Остановитесь!

Серемидий поднял меч, салютуя Лорду Окимото, только что вошедшего в трюм.

Его руки были спрятаны внутри широких рукавов его одежды.

— Те, кто нелоялен, должны умереть, — объявил он.

Кэбот бросился вперёд и встал между израненными мятежниками и двумя пани с окровавленными ножами. Они отступили, но двое других встали на их место, сжимая обеими руками рукояти своих изогнутых мечей, поднятых над головами. Глаза Серемидия, державшегося в стороне, сверкали от восторга. Но, следовавший по пятам за Кэботом Таджима занял позицию между Кэботом, настороженно присевшим, и двумя пани.

— Остановитесь! — крикнул Таджима. — Именем Лорда Нисиды, назад!

Двое пани попятились расступились в стороны, почтительно опустив клинки и открывая обзор стоявшему позади с невозмутимым лицом Лорду Окимото.

— Уполномочен ли благородный Таджима, мечник, — вежливо осведомился Лорд Окимото, — Лордом Нисидой говорить от его имени?

— Я говорю так, как сказал бы он сам, — ответил Таджима.

— Благородный Таджима, мечник, — продолжил допрос Лорд Окимото, — держит клинок обнажённым в моём присутствии?

— Нет, мой лорд! — сказал Таджима, поклонился и быстро убрал меч за пояс.

В этот момент большой люк снова пришёл в движение, и начал медленно, со скрежетом опускаться, открывая небо.

Мы больше не слышали звуков боя наверху, и я заключил, что палуба была очищена от бунтовщиков.

Кэбот остался на месте, настороженно озираясь.

Несколько пани, стоявших позади Лорда Окимото, наложили стрелы на тетивы своих луков.

— Итак, был ли благородный Таджима, мечник, — невозмутимо повторил свой вопрос Лорд Окимото, — уполномочен Лордом Нисидой выступать от его имени?

— Я уполномочен говорить от имени Лорда Нисида, — послышался голос с палубы.

Я перевёл взгляд наверх. У края люка стояла фигура боевых доспехах. Человек медленно снял с головы большой, украшенный крыльями шлем.

— Ах, — вежливо улыбнулся Лорд Окимото, — Лорд Нисида.

— Что здесь происходит? — спросил вновь прибывший.

— Я старше, не так ли? — осведомился Лорд Окимото.

— Разумеется, — сказал Лорд Нисида, коротко склоняя голову, признавая приоритет своего коллеги. Как я уже упоминал, под командой каждого лорда было что-то около двух с половиной сотен бойцов пани. Насколько я понял, отряд Лорда Нисиды, некоторое время назад размещался в месте, называемом тарновым лагерем, к северу от Александры, в нескольких пасангах от её истоков, а Лорд Окимото со своими людьми находился в другом месте, южнее и ниже по течению Александры, но неподалёку. Эти два отряда соединились незадолго перед тем, как их большой корабль начал своё путешествие вниз по реке. Впрочем, у меня не было сомнений, что во время постройки этого судна они поддерживали связь. Большинство, но не все, из тех, кто к народу пани не принадлежал, были с Лордом Нисидой в тарновом лагере. Многие из них были наняты в Брундизиуме, и в течение нескольких месяцев, группами различной численности были переброшены на север на зафрахтованных их нанимателями больших и малых судах. Их высаживали в на берегу в той или иной точке рандеву, после чего они пешком, в сопровождении проводников двигались на восток к тарновому лагерю. Это была разношерстная компания, главным образом наёмники, некоторые из свободных отрядов, но большинство из гарнизона оккупационных сил в Аре. Впрочем, хватало среди них и безземельных мужчин, младших сыновей, людей без Домашних Камней, разбойников, пиратов, авантюристов, воров, изгоев, головорезов, разыскиваемых правосудием, беглецов из Ара, вроде Серемидия и прочего отребья. Очевидно, у пани хватало золота, раз они вкладывали капитал в вербовку, причём не задумываясь и не экономя. Подозреваю, что только спустя какое-то время после отплытия и выхода судно в море, опасность, связанная со сбором таких людей в одном месте, была понята и оценена. Я пришёл к выводу, что пани, возможно, в силу особенностей своего менталитета и культурного фона, в котором определенные ценности считались подразумеваемыми, незыблемыми и не подвергаемыми сомнению, недооценили вовлеченные риски. Возможно, также, учитывая острую необходимость их целей, вне независимости от того, какими они могли бы быть, их безотлагательности и перспектив, они были заинтересованы в том, чтобы отплыть так быстро, насколько это было возможно, с практической точки зрения. Вероятно, они чувствовали, что у них было слишком мало времени, чтобы быть привередливыми. Я подозревал, что, так или иначе, их конечная цель состояла в том, чтобы как можно быстрее собрать в кулак максимально возможную силу, состоящую из опытных мужчин, опасных, свободных от каких-либо привязанностей к местности и традициям, которых соответственно подготовив, вооружив и направив, можно было бы эффективно использовать в чужой, далёкой местности для войны.

— Измена должна караться смертью, — заявил Лорд Окимото. — Таков наш путь. Те, кого Ты видишь внизу, в трюме между нами изменили клятве, как и те несколько человек за моей спиной. Но эти сдались, соответственно теперь они связаны и покорны.

Бунтовщики, которые по требованию Кэбота сложили оружие, и теперь стояли на коленях, связанные по рукам и за шеи друг с другом встревожено заозорались. Их полные самых мрачных предчувствий взгляды метались то на стоявших с обнажёнными мечами пани, то на занесённые клинки, то на Кэбота, то на друг друга.

— Я вижу здесь Тэрла Кэбота, тарнсмэна, — заметил Лорд Нисида. — Я хотел бы послушать, что скажет он.

— Но его оружие обнажено, — указал Лорд Окимото.

После его слов Кэбот вложил свой гладий в ножны и заговорил спокойным голосом:

— Лорды Окимото и Нисида, бунт подавлен. Оружие было сдано добровольно. Мужчины поверили вам и передали в ваши руки свои жизни и свободу. В противном случае они умерли бы с оружием в руке. Мужчины не сдаются ради того, чтобы быть убитыми. Это не наш путь.

— Не хочет ли Лорд Нисида, — сказал Лорд Окимото, — задать себе вопрос, а лоялен ли нам Тэрл Кэбот, тарнсмэн?

— Он и многие другие боролись плечом к плечу вместе с нами! — воскликнул Таджима.

Лорд Окимото удивлённо посмотрел на Таджиму.

— Простите меня, лорд, — проговорил тот, опуская голову.

Его не приглашали к разговору.

— А где Нодати? — полюбопытствовал Лорд Окимото.

— На палубе, — ответил Лорд Нисида. — Медитирует. Он убил семерых.

Я понятия не имел о ком шла речь, но заключил, что мнение этого человека могло бы быть значимо.

— Лорды Окимото и Нисида, — обратился к ним Тэрл Кэбот. — Эти люди просто не хотели умирать. Они боятся льда. Они голодны. Они надеялись спастись. Они отчаялись, дошли до безумия, потеряли способность мыслить логически.

— Нападение было хорошо спланировано, организовано и скоординировано, — встрял в разговор Серемидий. — Это не похоже на поступки безумцев, действовавших спонтанно.

— Мой уважаемый коллега, благородный Рутилий из Ара, — сказал Кэбот, — прекрасно знает, что горстка не безумных, думающих заговорщиков, людей злонамеренных и хитрых, легко может организовать, скоординировать и направить в нужное русло действия других людей, доведённых до края отчаяния и паники. Лично я подозреваю, что случившееся было попыткой сохранить продукты, продлить жизнь некоторых, избавившись от других. Возможно даже, что это была попытка обескровить ваши силы, чтобы в конечном итоге захватить корабль.

— Абсурд! — воскликнул Серемидий.

— И, конечно, осталось невыясненным, — продолжил Тэрл Кэбот, — кем были те, кто организовал и поднял этот бунт.

— Думаю, что их к настоящему времени уже нет в живых, — пожал плечами Серемидий.

— Возможно — да, но возможно и нет, — ответил на это Тэрл Кэбот.

— Я не помню, — буркнул Лорд Окимото, — чтобы Тэрл Кэбот, тарнсмэн, просил разрешение говорить.

— Я говорю тогда, когда сочту нужным, — заявил Кэбот. — Таков принцип моей касты.

— Он из алой касты, — объяснил Лорд Нисида.

— Ага, — протянул Лорд Окимото.

— Лорды, — снова обратился сразу к обоим Кэбот, — я не знаю, ни куда мы направляемся, ни каковы ваши цели, но предполагаю, что до места назначения ещё очень далеко, а цели важны. Основываясь на этом, думаю, что в данном случае было бы разумно проявить, если не милосердие, если не честь, то хотя бы снисходительность.

— Могу ли я говорить? — спросил Таджима.

Лорд Нисида, чуть заметно кивнув головой, предоставил ему разрешение на это.

— Много месяцев назад, — заговорил Таджима, — мы были окончательно разгромлены, и прижаты к морю. Уверен, среди нас найдётся немало тех, кто ещё хорошо помнит те времена. Те тяжёлые времена и ту ночь, когда из тысяч нас осталось не более семи сотен, понимающих, что нам не пережить сражения. Мы были изнурены и голодны, многие изранены и больны, а наши противники гораздо многочисленнее нас. Нас заперли на берегу моря, и нам оставалось только ждать наступления утра, чтобы умереть достойно. Но вместо этого, по воле неизвестно каких богов, выступавших непонятно от чьего имени, мы оказались далёко от знакомых нам мест, на чужом берегу, снабжённые золотом. Теперь мы возвращаемся назад. Но там нас ждёт враг многочисленный и безжалостный. Я не думаю, что у нас есть хоть один лишний тарнсмэн, копейщик, мечник или лучник. Я тоже прошу о снисхождении.

— Имела место измена, — напомнил Лорд Окимото.

— Я за снисхождение, — заявил Лорд Нисида.

Внезапно взгляды многих присутствующих привлекла невзрачная фигура, совершенно ясно принадлежавшая кому-то из пани, появившаяся рядом с Лордом Нисидой. Мужчина был одет в короткую одежду с широкими рукавами. Роста он был среднего, но широк в плечах настолько, что выглядел квадратным. Ещё бросались в глаза его необычно толстые запястья и лодыжки. Волосы незнакомца были зачёсаны назад и собраны в пучок. Обнажённый меч казался почти продолжением его руки. Он явно был одним из тех, кто не сможет заснуть, если такой клинок не лежит рядом. На широком лице сверкали глаза. При всём своём желании я не мог прочитать выражение его лица. С тем же успехом можно было бы пытаться прочитать выражение на скале.

— Вы слышали наш разговор? — спросил Лорд Окимото у вновь прибывшего.

Мужчина кивнул, быстро, резко, отрывисто, а затем снова застыл неподвижно, словно был высечен из камня или вырезан из дерева.

— Это — Нодати, — уважительно прошептал один из пани.

Судя по тому, как на него смотрели, я заключил, что для присутствующих было необычно видеть человека среди них.

— Что было бы благородно? — поинтересовался Лорд Окимото.

Но пани, которого, как выяснилось, звали Нодати, ни слова не сказав, заткнул свой меч за пояса и отвернулся.

— Снисхождение, — объявил Лорд Нисида.

— Да какое это теперь имеет значение, — воскликнул Серемидий. — Мы всё равно все умрём среди этих льдов!

Пока лорды пани спорили все, кого Кэбот прикрыл собой, умерли. Среди них не было никого, кто не был бы пронзён как минимум двумя стрелами. Это не самая лучшая идея, становиться мишенью лучника пани. Фактически вмешательство Кэбота, рискнувшего своей собственной жизнью, в лучшем случае подарило несколько мгновений жизни тем, кого он стремился защитить. Связанные бунтовщики, коих набралось приблизительно шесть десятков, были под конвоем пани уведены вниз и закованы в цепи.

— Парни из кавалерии, — скомандовал Кэбот, — расходитесь по своим кубрикам.

На его команду отреагировали человек двадцать — тридцать.

Остальные офицеры также распустили своих людей. Следом из тарнового трюма потянулись пани, а потом и Лорд Окимото в сопровождении Серемидия.

Я мало что понял из того, о чём говорил Таджима. О событиях какой ночи, о каком сражении, о каком ожидании на берегу для меня осталось загадкой. Единственное, что я понял, и понял хорошо, его беспокойство о том, чтобы сохранить мужчин. В бою на счету каждый мужчина, сражающийся на твоей стороне, каждый на вес золота. Кто согласится, когда на горизонте появляется враг, лишиться даже последнего пращника, с его нелепо выглядящим мешком свинцовых шариков, накинутом поверх лохмотьев, уже не говоря о копейщике или мечнике?

Кэбот повернулся и по рампе вышел на открытую палубу.

Того странного товарища, Нодати, уже не было видно.

Сотни наших товарищей всё ещё оставались внизу в своих кубриках, либо запертые в них, либо остающиеся там согласно инструкции охранников из числа пани. Многие из них, вероятно, даже не представляли того, что произошло на корабле.

Я понадеялся на то, что Филоктет уже обратился к врачу со своей травмой.

— Лорд Нисида, — услышал я уважительный голос Кэбота, и обернулся.

— Мне было бы жаль потерять командующего тарновой кавалерией, — пожурил его Лорд Нисида.

— Мне тоже, — улыбнулся Кэбот в ответ.

— Здесь на палубе, — сказал Лорд Нисида, — разгорелось настоящее сражение.

— Это точно, — покачал головой Кэбот, обводя палубу взглядом.

Бой на главной палубе шёл с переменным успехом не меньше ана, но в конечном итоге, и это было очевидно, победа осталась за теми, кто остался верен клятве.

— В самом конце боя несколько бунтовщиков выбежали на палубу, — сообщил Кэбот.

— Многие захватили еду, а здесь хватало тросов, — развёл руками Лорд Нисида. — Они спустились на лёд. Некоторым не повезло, и они упали в полынью. А там кишели морские слины. Выплыть удалось немногим. Но большинству всё же удалось высадиться на лёд.

— Они рассчитывают, что смогут добраться до суши пешком по льду, — пояснил Кэбот.

— Скорее они умрут среди льдов, — покачал головой Лорд Нисида.

— Боюсь, немногие из них знали о Торвальдстриме, — вздохнул Кэбот.

— О Торвальдстриме? — переспросил явно заинтригованный Лорда Нисида.

— Вот именно, — кивнул Кэбот, — это — тёплое течение, своего рода река в море, шириной несколько пасангов. Именно это течение не даёт льдам запереть Торвальдслэнду зимой.

Признаться, от его слов меня пробрала дрожь. Выходит, даже зимой по ледовым полям достичь Торвальдслэнда было невозможно.

— Я должен уделить внимание к своим обязанностям внизу, — развёл руками Лорд Нисида.

— Каллий сражался вместе с нами, сообщил Кэбот, указывая на меня, — и более чем достойно.

— Конечно, — кивнул Лорд Нисида. — У него, как я помню, есть то, что у вас называют Домашним Камнем.

— Да, у него есть Домашний Камень, — подтвердил Кэбот и, повернувшись, ушёл по своим делам.

А Лорд Нисида ступил на наклонную поверхность опущенного люка и спустился в тарновый трюм.

Я последовал за лордом, намереваясь вернуться в свой кубрик короткой дорогой через трюм. Но проходя мимо одного из разбросанных тут и там тел, я задержался, чтобы исследовать его. Это оказался Аристодем с Тироса. Похоже, он дрался на стороне тех, кто поднял бунт.

Лорд Нисида тоже остановился, около двух связанных мятежников и, окинув их взглядом, поинтересовался у охранявших их тарноводов:

— А почему этих двои не увели вниз вместе с остальными?

— Они, — в ярости выкрикнул один из охранников, — убивали тарнов.

— Понятно, — процедил Лорд Нисида, недобро прищурившись.

В этот момент раздался неистовый, пронзительный крик тарна, сидевшего в соседней клетке.

— Развяжите их, — приказал Лорд Нисида.

Тарноводы его приказ выполнили, но с явной, нескрываемой неохотой. А вот бунтовщики посмотрели друг на друга с триумфом.

— Теперь, — невозмутимо продолжил Лорд Нисида, — срежьте с них одежду, пораньте их немного и бросьте в клетку с птицей.

— Нет! — в ужасе завопили пленники. — Нет!

Обрадованные тарноводы с нетерпеньем набросились на них.

Я не стал дожидаться развязки и, покинув тарновый трюм через ту же самую дверь, через которую некоторое время назад вошёл сюда вместе с восемью пани, направился в свой кубрик. Вслед мне неслись душераздирающие крики, от которых кровь стыла в жилах.

Глава 10

После бунта

Я лежал на своей койке, едва способный шевелиться от слабости. Голод давал о себе знать.

Почти каждый день, обычно по ночам, кто-то команды покидал судно вслед за мятежниками, ушедшими по льду несколько недель назад.

Впрочем, теперь немногие решались спуститься на лёд по причине слабости.

Даже пани перестали охранять места проведения работ. Казалось теперь, когда самое большее через несколько дней в живых на борту никого не останется, в этом не было никакой необходимости.

Единственное, что мы всё ещё делали в течение последних нескольких дней, это сдерживали лёд, не позволяя ему разрушить корабль. На мой взгляд это было бессмысленное занятие. Какое это теперь имело значение? Тасса и окружающие нас льды были терпеливы. Нашлись среди нас и такие, кто предпочёл вскрыть себе горло.

Продолжали ли они, спрашивал я себя, кормить рабынь в отсеках на палубах «Касра» и «Венна». Я предположил, что, скорее всего, да. Мужчины любят своих животных, верров, кайил, рабынь. Например, Кэбот, это я знал точно, делил свой скудный паёк, теперь сокращённый до минимума, со своим хромым слином по кличке Рамар.

До моей вахты оставалось ещё два ана.

Я лежал на койке, обессиленный наполовину обезумевший. Я боялся, что сходил с ума в буквальном смысле этого слова. За день до этого, в этом своём полубезумном состоянии, у меня возникло странное, даже абсурдное ощущение, что работать стало легче.

Вахты, как я узнал позже, были сокращены.

Подходила к конца Рука Ожидания.

В это время на Косе, как, наверное, в любом другом месте Гора, я не уверен, насчёт Брундизиума, но в Аре точно, люди избегают вести дела. Фактически, это время страха, страдания, отчаяния, и траура. Магазины закрыты. Улицы пусты. Многие запечатывают двери и окна своих домов смолой, чтобы не впустить неудачу. К дверям обычно прибивают венки из лавра или веминиума. Это, как известно, отпугивает неудачу. Люди сидят в закрытых домах, постятся, почти не разговаривают. Они пережидают эти ужасные времена, в конце которых будет ясно, закончится ли этот мир, или начнётся снова. Это — конец года. Некоторые города подвергшиеся нападению во время Руки Ожидания, были разграблены и сожжены, из-за того, что горожане, отказывались покидать свои дома, боясь поднять оружие, в такое пугающее, зловещее время. Несомненно, всё это безумие и не имеющие под собой оснований предрассудки, тем не менее, очень немногие захотят уехать из города в такое время. Даже представители высших каст не лишены беспокойства в такое время.

Да, это — пугающее время, Рука Ожидания, но я не буду ничего говорить вам об этом.

Я лежал на своей койке, голодный и слабый.

Я надеялся, что смогу подняться, когда меня вызовут на вахту. Кое-кто из нас, из некогда крепких, стойких мужчин, не смогли.

Время от времени, по пути с вахты, я заглядывал на палубы «Венна» и «Касра». Теперь в тех местах было тихо. У меня не было особых сомнений, что в тех отсеках крупные женщины, рабыни-надсмотрщицы, мускулистые, сварливые, мужеподобные, имевшие стрекала, считавшие именно себя истинными женщинами, возможно, по той причине, что больше походили на мужчин, забирали себе самые большие и лучшие части еды. Как дурно они обращались с теми женщинами, что были миниатюрнее, красивее, женственнее их, а главное, зависели от них! Довольно интересно, что некоторые женщины, такие крупные, мясистые, уродливые, несчастные, так ненавидят других женщин, тех которые меньше, красивее, которые ясно, безоговорочно и соответственно являются рабынями мужчин. Может причина этого крылась в зависти? Трудно сказать. Само собой, рабыни боялись их до слабости в коленях, почти так же, как они боялись свободных женщин, презиравших их за их слабость, потребности и неволю. Но даже эти мужеподобные женщины, всё равно оставались рабынями и обязаны были опускаться на колени перед свободной женщиной, дрожа и раболепствуя, ничуть не иначе, чем это делали их меньшие и более красивые сёстры. Так что, не было ничего удивительного в том, что хорошенькие рабыни стремились спрятаться под защитой мужчин, как от таких грубых животных, так и от свободных женщин. А где ещё они могут надеяться найти безопасность, понимание, сострадание и счастье кроме как у мужчин, которые рады наслаждаться их красотой, бескомпромиссно доминировать над ними, использовать их в целях, в которых, и рабыни сами это прекрасно знают, они были созданы по своей природе. Безусловно, мне случалось видеть, как мужчины иногда брали таких мужеподобных грубых рабынь в свои руки, давая им понять, что перед мужчинами они были столь же маленькими, слабыми и беспомощными, как и их более красивые и миниатюрные сёстры перед ними. В результате эти грубые женщины, проданные, возможно, за сущие гроши и получившие понимание значения своего пола, пусть и под плетью, обнаруживали в себе женственность, которой, как им казалось, не существует, и которую, как они утверждали, они презирали в своих меньших сёстрах. И так же, их меньшие сёстры, соответствующим образом направляемые, они быстро изучали и самих себя, и любовь. Вовсе не обязательно быть ни девкой золотой монеты, ни девкой серебряного тарска, чтобы найти себя в неволе. Теперь они познали себя, и по-женски благодарны за это, ибо их вернули на их место, как и любую из их сестёр по неволе.

Я думал о Джаде, о его богатых улицах, пригородах, террасах Коса, засаженных садами, о его винограде, крупном, освежающем и сладком. Я вспоминал Ар, великолепный, имперский Ар, с его бесчисленными башнями и широкими бульварами, о временах его оккупации, о моих товарищах по отряду, о восстании в городе и нашем бегстве оттуда, о возвращении и холодной встрече на родине, о последовавшей за этим бедности и попытках найти работу, о Тельнусе и его тавернах, гавани и кораблях, о «Метиохе» и его гибели под форштевнем огромного корабля Терсита. А ещё я думал о рабыне в моём ошейнике, стоящей на коленях у моих ног и жалобно глядящей на меня снизу вверх, с осознанием того, что она была моей. Я даже задумался над тем, стоит ли мне разрешить ей одежду?

Интересно, как возрастает чувствительность тела женщины, оказавшейся в неволе. Частично это, несомненно, следствие того, что она откровенно одета, скажем, в тунику или камиск, если ей вообще позволят одеваться. Таким образом, она, вероятно, будет буквально кожей ощущать даже самое лёгкое движение воздуха на её теле, волнение шёлка или реповой ткани на её бёдрах, чёлки на лбу, чувствовать пряди циновки, ворс ковра, гладкость каменных плит, под своими босыми ногами. Но я всё-таки думаю, что лишь малая часть этого повышения чувствительности является следствием гардероба. Большая и, безусловно, значительно большая доля этого понимания, является следствием непосредственно её статуса, того, что она принадлежит, что она зависима. Это оживляет её способами, непостижимыми для свободной женщины. Услышав шаги своего господина на лестнице или за дверью, она внезапно может остро осознать наличие ошейника на своей шее, его ошейника, от которого она не может избавиться, который стал для неё таким привычным, что она последнее время перестала его замечать. Возможно она даже надеется, что хозяин прикует её цепью на мехах в ногах его кровати, чтобы затем, беспощадно воспользовавшись её беспомощностью и чувствительностью, с жестокостью и суровостью господина, с нежностью и добротой любовника, напомнить ей о том, что она — рабыня, и только это, вынуждая её ради своего удовольствия, вынести может ан, а может целое утро, или день, или ночь экстазов последовательных рабских оргазмов. Конечно, её эмоции также становятся необыкновенно сильными и живыми, такими, каких она даже представить себе не могла до своего порабощения. Она теперь полуголая рабыня, животное, вдруг видит перед собой новый, богатый мир, мир, заполненный новыми замечательными звуками, ароматами, видами, прикосновениями и вкусами. Разумеется, этот мир был там и прежде. Но ведь прежде она не принадлежала, не была на своем месте в природе, как женщина, прежде она не носила ошейник мужчины. Как вышло, что она ничего не знала об этом великолепии прежде? Конечно, ветер всегда волновал высокую зелёную траву и шелестел в блестящей листве турового дерева. Но только теперь, идя за своим владельцем по городскому саду она осознаёт, что пышная череда бутонов выстроена не просто как музыка цветов, тонов и оттенков, где с плавным перетеканием от одного в другой, где с резким контрастом, призванных усилить впечатление от прогулки, но в этом есть и другая музыка, симфония написанная ароматом. До неё внезапно доходит, как много идей, искусства, планов и труда было вложено в создание этого парка или сада. А как красивы вечером башни, на фоне бордового закатного неба, очерченные светом Тор-ту-Гора, наполовину спрятавшимся в тёмных облаках. Как она могла не замечать величавого аллюра кайилы, извивов спины крадущегося избегая открытых мест слина, мощи крыльев тарна, ловящих ветер. Зато каким богатым становится мир, для прикосновений, для кончиков пальцев, стоп, губ, для каждой клеточки тела. Что может знать свободная женщина о тяжести и звоне цепей, о том, какие ощущения вспыхивают в теле, когда руки стягивает за спиной грубая верёвка, когда на запястьях с сухим щелчком смыкаются наручники, когда обнажённые колени холодит полированный камень, когда прижимаешься губами к плети, исполняя перед господином ритуал почтения и преклонения, отдавая должное его власти над собой? А ведь есть ещё вкус стиснутого между зубами кляпа, отвратительная до ужаса горечь рабского вина и восхитительная сладость противоядия, смешанная с волной всепоглощающего ужаса, вкус простой, непритязательной, но такой желанной, когда голоден, пищи, возможно, брошенной в миску на полу, глоток ка-ла-на, выпрошенный у хозяина, радость вкуса крошечной карамельки, о которой она так долго мечтала, брошенной перед ней на пол или поданной с руки. Рабыня знает много маленьких, простых радостей. Она быстро учится ценить их, дорожить ими, чем может вызвать только насмешки надменной свободной женщины, наслаждающейся безопасностью своего положения и статуса. Но стоит только надеть на неё ошейник, и она моментально поймёт ценность маленьких радостей, поразительных, изумительных мелочей, которых она теперь жаждет, и получить которые отчаянно надеется, хотя ещё недавно она относилась к ним с презрением или брезгливостью. Нет ничего удивительного в том, что рабыня, будучи в собственности, во власти мужчин, живёт тысячей способов, неизвестных её свободной сестре.

Но думал я в основном об одной, особой рабыне. Если бы она принадлежала мне, размышлял я, то я оставил бы её Альциноей. А что, хорошее имя. Тем более что это, на мой взгляд, вполне уместно для женщин Ара или, по крайней мере, для самых красивых из них, тех, что только и достойны быть рабынями таких мужчин, как те, которые рождаются на Косе.

Безусловно, можно было хорошо заработать, доставив её в Ар. И я задавался вопросом, будет ли она стоить больше в ногах мужской постели.

Я предположил, что это будет зависеть, прежде всего, от мужчины и решил, что мне стоит уделить этому вопросу некоторое внимание, после чего, слабый и опечаленный, провалился в забытьё.

Очнулся я от оглушительного, устрашающего треска. Звук был подобен внезапному раскату близкого грома. Первой мыслью было, что корабля больше нет. Тасса добилась своего. Она подняла судно и раздавила его в своём могучем кулаке. Я был уверен, что ещё немного и огромный корабль начнёт тонуть, а по его помещениям, снося всё на своём пути, круша деревянные конструкции понесётся ледяная вода. Внезапно меня охватил ещё больший испуг, я увидел пустую колбу песочных часов. Я проспал свою вахту! Меня не разбудили. За невыход на вахту запросто могли выпороть змеёй. Такое наказание могли выдержать далеко не все мужчины, многие умирали под этим страшным кнутом. Бывало, что виновного в таком проступке выбрасывали за борт. Но почему никто не пришёл за мной, не позвал, не потряс за плечо, не постучал в двери? Неужели столь многие дезертировали? А может предыдущая вахта, обезумев от голода, в полном составе ушла по льду? В следующий момент я услышал громкие крики, слившиеся в многоголосый вопль. Происходящее с трудом доходило до моего, затуманенного голодом сознания. Постепенно, собирая воедино клочки разбегавшихся в разные стороны беспорядочных мыслей, страхов и звуков, прилетавших с разных сторон, до меня начало доходить, что этот крик, скорее, был криком радости. Затем я услышал топот сотен ног, быстро спускающихся по трапам на нижние уровни. Откуда-то донёсся гимн Ара, подхваченный множеством голосов, а спустя несколько мгновений им в ответ кто-то затянул удалую песню Коса. Я выбежал из кубрика, не успев толком натянуть свою меховую куртку, делая это уже на ходу, и из последних сил рванул к ближайшему трапу, ведущему наверх, потом к следующему, и так пока не выскочил на открытую палубу. Здесь уже толпились сотни мужчин. Многие теснились на баке, стараясь протолкнуться как можно ближе к форштевню. Я же направился к первой мачте и поднялся на ванты, пока не упёрся в ноги тех, кто забрался сюда раньше. Дело в том, что я был не первым, кому пришла в голову эта мысль. Люди внизу на палубе указывали вперёд. Лёд впереди корабля, настолько далеко, насколько я мог видеть, был покрыт трещинами.

Рука Ожидания закончилась.

Посчитав в уме, я понял, что начался первый день Ен-Кара, первый день месяца Ен-Кара-Лар-Торвис, Весеннее равноденствие, первый день весны.

Мир возродился, начался бы снова.

А ещё, прищурившись, я смог разглядеть вдали внезапно выросшую вертикально над водой туманную нить, расширившуюся кверху и рассыпавшуюся призрачным облаком. Там вынырнул кит. А затем ещё один. Я услышал, что краснокожие обитатели приполярных районов Гора охотятся на таких монстров со своих кожаных лодках. Затем послышался скрип с левого и с правого борта. Это открывались лацпорты галерных отсеков. За ним последовал скрежет и грохот шлюпбалок. Галеры были спущены на лёд, после чего команды принялись толкать их к открывшейся полынье. Через несколько енов я увидел, как с криками радости первую галеру спихнули на открытую воду. На неё тут же поднялись солдаты, вооружённые копьями, к древкам которых были прикреплены длинные лини.

Посмотрев в корму, я увидел на юте небольшую, согбенную фигуру Терсита. Безумный корабел исполнял какой-то лихорадочный танец, то протягивая руки к Тор-ту-Гору, то подходя к борту и, перегнувшись через леер, грозя кулаком Тассе.

На мой взгляд, это не было мудро с его стороны. А ведь на носу корабля даже не были нарисованы глаза, а по выходу в море не были проведены положенные церемонии.

Впрочем, похоже, даже Тасса была не в силах изменить орбиту мира.

Рука Ожидания осталась позади.

Мир возрождался в очередной раз.

Глава 11

Парсит

— Взгляни, — сказал мне Кэбот, протягивая подзорную трубу и указывая на траверз. — Целых четыре!

Мне был знаком этот инструмент Строителей, потому как я был одним из нескольких членов экипажа, кого регулярно отправляли нести вахту наверху, на смотровой платформе. В обязанности наблюдателя входило наблюдать за горизонтом, сообщать о появлении крупной морской живности, но особое внимание уделять поискам земли или кораблей. Безусловно, никаких признаков земли мы не видели с того самого момента, как миновали Хиос, последний в гряде Дальних островов. И как можно было ожидать увидеть здесь парус, ведь мы забрались так далеко в море, дальше, чем когда-либо заходил любой другой корабль прежде, по крайней мере, насколько нам было известно. Безусловно, многие мореходы рисковали выйти за линию Дальних островов, вот только что-то ни один из них оттуда не вернулся. По крайней мере, никто не мог похвастать, что он о таких слышал. Могли ли вообще корабли появиться в Конце Мира? Никто из нас этого не знал, но пани требовали, чтобы на ограждённой кольцевым леером платформе на клотике мачты вахтенный находился постоянно, даже ночью. Получалось, что корабли, которые могли бы прибыть из-за Конца Мира, всё же могли существовать?

— Тарларионы, — прокомментировал я.

Мы видели таких существ и прежде. Разве что это были необычные тарларионы, отличавшиеся от тех, с которыми мне до настоящего времени, до последних нескольких недель, приходилось сталкиваться.

— Они приближаются, — заметил Кэбот.

Это было впервые, чтобы они подобрались так близко к кораблю. Я решил, что они следовали за нами ради объедков, обычно держась в кильватере, в половине пасанга за кормой большого судна.

Мы не заметили, чтобы рептилии выказывали какого-либо страха перед нами. Впрочем и мы со своей стороны, относились к ним без особой опаски.

Но прежде они никогда не подплывали так близко.

— Смотри туда, — обратил моё внимание Кэбот, указывая вниз.

Под водой я разглядел серебристые блики, словно там мерцали трепещущие огоньки множества свечей.

— Рыба, — сообразил я. — Огромный косяк парсита. Похоже, курс судна пересёк косяк, а проход корабля привлёк часть особей к поверхности.

Рыба сбивается в стаю для защиты. Хищнику трудно выбрать добычу. Цели мельтешат перед глазами, постоянно сменяя одна другую. Они вспыхивают то здесь, то там, появляются сразу в нескольких местах, сбивая охотника с толку. Кто смог бы выделить одну единственную снежинку во время бурана, или поймать особую крупинку во время песчаной бури в Тахари? Хищник отвлекается и теряется. Пища вроде как окружает его, но стоит ему попытаться сомкнуть челюсти на выбранной жертве, как в следующее мгновение, меньше чем через десятую долю ина её уже там нет, и вместо неё в разных местах мелькает несколько других. Хищник бросается в массу рыбы, чтобы разбить стаю на части, чтобы затем охотиться на отдельных рыб, однако инстинкт, такой же, как у стайных птиц, заставляет рыб стремительно сбиваться в плотную группу. Охота на стаю, конечно, возможна. Просто при таком количестве рыб в косяке, работает закон больших чисел. По идее стая должна увеличить вероятность выживания каждой отдельно взятой рыбы. Однако сбившаяся в косяк рыба становится уязвимой для сетей рыбаков, ибо в этом случае она представляет хорошо заметную, крупную и медлительную добычу, становясь самой что ни на есть опасной средой обитания.

— Парсит! Парсит! — послышались крики со всех сторон и несколько мужчин, подбежали к фальшборту. Кто-то их моряков от избытка чувств даже подбросил в воздух свою шапку.

Мы уже много раз мы спускали на воду спрятанные внутри корпуса галеры для рыбной ловли. Галеры работали парами, натягивая сети между корпусами. В последнее время, наше беспокойство было связано не столько с провизией, сколько с запасами пресной воды. Те, кто мучимые жаждой пили воду Тассы, в которой растворена соль тысячи рек, от Александры и Воска, до Камбы и Ниоки, быстро умирает в страданиях и безумии. Впрочем, в настоящее время опасность умереть от жажды нам не грозила. Большие бочки, в которые свободно помещался взрослый мужчина, были заполнены едва ли не до верха, а растянутые над палубой паруса, благодаря частым весенним дождям, собирали более чем достаточно воды для тарнов и рабынь.

Кое-кто из мужчин радостно колотили себя по левому плечу ладонью правой руки. Другие просто издавали довольные крики.

Впрочем, причина их восторга была связана не столько с возможностью пополнения судовых припасов, сколько с кое-чем другим, по крайней мере, в описываемое время.

К нам присоединился подошедший к фальшборту Лорд Нисида.

— Люди радуются, — прокомментировал он.

— Они увидели косяк парсита, — пожал плечами Кэбот.

Парситу, как и многим подобным рыбам для жизни требуется растительный корм, а растительности в свою очередь требуется свет, соответственно, как правило, такие косяки рыбы обитают вблизи отмелей, где свет может достичь дна. Речь идёт о глубинах, скажем, в несколько десятков ярдов. Такие рыбные банки обычно располагаются в пределах двухсот — трехсот пасангов от континента. Этим и объяснялась радость команды.

— Мы недалеко от земли, — заявил кто-то из моряков.

— Слишком рано, — невозмутимо ответил на это Лорд Нисида.

Атий, второй по авторитету после Терсита на судне, вежливо обратился к Лорду Нисиде:

— Вы полагаете, что это — парсит открытого моря?

Строго говоря никакого «парсита открытого моря» в природе не существует, то есть, нет парсита, который населял бы жидкую морскую пустыню, живя в водах не имеющих подходящих источников пищи, но это выражение часто используется для мигрирующего парсита. Гигантские косяки мигрирующего парсита в течение сезона подобно перелётным птицам перемещаются из лета южного полушария в лето северного, тем самым держась вблизи мест с наиболее обильных в плане корма регионов. Они отъедаются перед каждой миграцией, а потом, преодолев тысячи пасангов, добраться, голодными и исхудавшими до знакомых банок, снова встречающих их изобилием пищи. В это время года косяки парсита должны были двигаться на север.

— Тэрл Кэбот, тарнсмэн? — переадресовал вопрос Лорд Нисида.

— Нет, — покачал головой Кэбот. — Я не думаю, что мы встретили парсита открытого моря. Они двигаются не на север.

— Тогда это оседлый парсит, местный, — заключил Атий, не скрывая радости.

— По крайней мере, мне так кажется, — кивнул Кэбот.

Мужчины вокруг нас аплодировали, хлопали друг друга по плечам, некоторые даже обнимались от радости.

— Значит, — подытожил Атий, — земля где-то недалеко!

Безусловно, это «недалеко» могло означать сотни пасангов. Очень многое зависело от формы морского дна.

— Слишком рано, — не скрывая скепсиса, повторил Лорд Нисида.

У меня возникли опасения, что, если он был прав, то через несколько дней среди наших людей могло вспыхнуть недовольство.

— Ясно лишь то, — проворчал Атий, сжав реллинг руками, — что это — парсит.

— А ещё мы можем с уверенностью сказать, — добавил Кэбот, — что где-то рядом должен быть источник пищи.

— В каком смысле? — спросил я, не поняв, к чему он ведёт.

— Тэрл Кэбот, тарнсмэн, — обратился к нему Лорд Нисида, — я хотел бы переговорить с вами с глазу на глаз.

Сказав это Нисида направился в сторону юта. Тэрл Кэбот последовал за ним и вскоре они оба скрылись в кормовой надстройке.

В последние несколько дней мы крайне редко видели Терсита.

— Ай-и-и! — воскликнул матрос, стоявший неподалёку от меня, указывая за борт.

Я перегнулся через реллинг и от увиденного у меня перехватило дыхание.

Гигантская туша мелькала среди волн почти у самого борта судна. Вода на мгновение расступилась, показав блестящее тело. Я успел заметить огромные, похожие на вёсла плавники монстра, кратко мелькнувшие в воздухе, после чего они снова скрылись в тёмных водах Тассы. А потом над волнами поднялась треугольная голова, венчавшая длинную, гибкую шею, и казавшаяся крошечной на фоне массивного тела. Челюсти распахнулись, и чудовище продемонстрировало нам свой, тёмный язык и несколько рядов крошечных острых зубов. Чудовище вперило в нас два своих круглых глаза, а затем, через мгновение, длинная шея изогнулась, и голова почти без всплеска вошла в воду. Ещё некоторое время я мог видеть уходящую в глубину тушу. Внезапно корабль вздрогнул, похоже, задетый только что нырнувшим морским монстром.

Никогда прежде до этого путешествия не видел я тарларионов данного вида, да ещё так близко. Этот монстр был размером с небольшую галеру. И при этом, при всей своей массивности, его движения в толще воды, казались даже изящными. Его интересовал косяк парсита, который пересёк курс нашего корабля.

Глава 12

Вахта на высоте

Промозглая ночь. Пробирающий до костей холод. В редкие перерывы в стене дождя сквозь прорехи в тучах выглядывала Тюремная Луна.

Я стоял на платформе, внутри кольца леера на первой фок-мачте, самой носовой на судне.

В моменты просветления я бросал взгляд на палубу, в сторону основания второй фок-мачты. Там, далеко внизу, можно было различить миниатюрную, одетую в облегающую тунику фигурку, стоявшую у мачты. Её руки были привязаны над головой, а живот пересекали пять витков верёвки, плотно прижимавших её спиной к дереву. Она имела неосторожность вызвать неудовольствие у свободного мужчины. Несомненно, эта девка быстро научится не повторять подобных ошибок впредь. Ублажать мужчин, это то, для чего она существует.

Днём на палубе было достаточно тепло, и к нашему удовольствию рабыни снова щеголяли в своих туниках. Трудно описать, насколько приятно видеть босую рабыню в тунике или чём-то меньшем. Однако на платформе наблюдателя, может быть довольно прохладно, даже когда внизу люди наслаждаются теплом. Ночью же торчать здесь было, мягко говоря, неприятно. Даже мой плащ не спасал, и я дрожал от холода. Тем более, что с вечера зарядил дождь, и моя одежда к этому моменту промокла насквозь. Ещё тяжелее приходилось той несчастной малышке, что была привязана внизу. Она стояла низко опустив голову. Промокшая до нитки реповая ткань её крошечной туники прилипла к её телу. А что поделать, ей следовало бы прилежнее учиться быть рабыней.

Насколько я понимаю, я уже ясно дал понять, что не принадлежу к касте Моряков. Одно дело ворочать веслом, или выполнять те или иные работы на судне, и даже быть его боевой компонентой, и совсем другое уметь читать погоду, воду, звёзды, прокладывать курс, держать руль в бурном море, обращаться с такелажем и парусами и так далее. Было, конечно, и то, что мне было вполне по силам, например, стоять вахту на верху, что я в данный момент и делал. На каждой мачте, почти у самого клотика, имелась платформа и кольцевой леер, ограждавший её и позволявший наблюдателю перемещаться вокруг мачты. Так что, если бы возникло желание, можно было бы выставить вахтенных на каждой мачте, причём по паре на каждой платформе. Разумеется, как правило было занято только одно место, да и то с одним единственным наблюдателем, обычно, как сегодня вечером на фок-мачте. Конечно, ситуация отличалась бы коренным образом, если бы корабль находился в опасных водах, ожидал нападения или чего-то в этом роде.

Чтобы удержать равновесие мне приходилось постоянно цепляться за поручень, холодный и мокрый. Любое движения судна, будь то бортовая или килевая качка, рысканье, подъем и падение носа на волне, на высоте мачты усиливались. Само собой, человеку сухопутному, скажем, пехотинцу вроде меня, требуется время, чтобы привыкнуть к морской стихии. Лично у меня с этим проблем не возникло и я приспособился к такой жизни достаточно легко и быстро, хватило двух — трёх дней на Метиохе, что впрочем слабо подготовило меня к ночным бдениям на вершине мачты, с её высотой, пронизывающим ветром и неистовыми рывками из стороны в сторону. Думаю, подобное времяпрепровождение, поначалу может лишить самообладания и укачать даже самого закалённого моряка. Возможно, именно поэтому лишь люди из очень ограниченного круга стояли вахты на мачте. А теперь и я, с несколькими другими, оказался, среди тех, кого часто назначали в такое дежурство. Поначалу от одного взгляда, брошенного вниз, на палубу или на воду за бортом, становилось нехорошо. Оказалось, что легче было сконцентрироваться не на судне, а на горизонте, который, в любом случае, оставался там, где он должен быть, что бы ни происходило вокруг. После пары дней несения вахты на вершине мачты, тело, внутренности, чувство равновесия и всё такое приспосабливается к такому движению. Некоторые, конечно, приспосабливаются к такой работе быстрее других, соответственно именно их впоследствии чаще всего назначают наблюдателями. Кое-кто, что интересно, оказывается неспособен, или вообще, или, по крайней мере, в течение определённого времени, выработать в себе эту привычку. Безусловно, при ясной погоде и спокойном море, вахта на высоте не так уж чтобы сильно отличается от вахты на палубе, на баке или на юте. После первых нескольких дней меня вообще перестали беспокоить вахты на смотровой площадке, а при хорошей погоде начале даже доставлять мне удовольствие. Оказавшись вдали от суеты, кажется, что становишься ближе к ветру, облакам и солнечному свету, начинаешь остро ощущать раскинувшуюся на пасанги вокруг бескрайнюю, необозримую, неохватную неопределённость Тассы, прекрасную и грозную, гостеприимную и подлую, благожелательную и опасную, беспокойную, сверкающую и угрожающую, зелёная, обширную, интригующую, манящую Тассу. Нетрудно заметить, как она манит мужчин, настолько она очаровательна и красива. Но не менее легко увидеть, как она, с её мощью и капризами, прихотями и властью, умеет вселять страх в самое крепкое из сердец. Будьте осторожны, поскольку вино Тассы — вино хмельное. Она может послать тебе попутный ветер, защищать тебя, поддерживая своими большими руками, а в следующее мгновение, стоит ей только захотеть, сломать тебя, утянуть в свои таинственные, страшные, бездонные пучины. Связав с нею свою судьбу, ты можешь встретить много чего, непередаваемое богатство лунного света на воде, её шёпот за бортом долгими ночами, её незабываемое великолепие по утрам, режущую глаза яркость её полудня, постепенно переходящую в закат и сумрак, предоставляемый ею доступ к далёким берегам, величественную тьму её гнева, свист плети её ветров, силу и мощь её волн, подобных ожившим горам. Она — любовь Касты Моряков. Она — хмельное вино. Имя ей — Тасса.

Ветер сменил направление. Дождь усилился, его капли потяжелели.

Подзорная труба Строителей висела на ремне, пересекавшем мою грудь. Как и большинство вперёдсмотрящих, я обвязал вокруг талии страховочный линь. Здесь нетрудно потерять опору, особенно в непогоду или когда поверхность обледенела, и проскользнуть между краем платформой и леером, установленным на высоте талии.

Я услышал стук первых градин по дереву.

Мы уже успели попасть под два серьезных града или, скорее ледяных шторма, принесённых с ураганным ветром с далёкого севера. Бури, подобные этим, нередки в Прериях, раскинувшихся к северо-востоку от Волтая. Иногда, налетая внезапно, они опустошают стаи перелётных птиц, обрушиваясь с неба на пернатых, которые, послушные заложенным в них инстинктам, отказываются приземлиться и поискать убежища. Паруса быстро взяли на рифы, опасаясь, как бы какие-нибудь особенно крупные куски льда их не повредили. Сотни крошечных горошин забарабанили по палубе. Но попадались и крупные градины. Попадая в палубу или реллинги, они отбивали щепки, оставляя крупные щербины. Некоторые ледышки были размером с кулак мужчины. Всем вахтенным вскоре было приказано покинуть палубу, скрывшись внизу. Ледяная дробь, барабаном пророкотавшая по палубе, заставила тарнов поволноваться. Впрочем, в данный момент бояться уже было особо нечего, опасные шторма редко заглядывали в эти широты. Тем не менее, я поспешил прижаться спиной к мачте и натянул капюшон плаща на голову.

Град не причинил большого вреда. Фактически, он не был серьезным, но его хватило, чтобы палуба на некоторое время практически опустела. Теперь я подозреваю, что это имело непосредственное отношение к тому, что произошло далее.

Бросив взгляд назад и вниз, чтобы проверить как там рабыня, привязанная ко второй мачте в наказание за некую провинность, я убедился, что она по-прежнему на том же месте. Её ноги были босы, как это принято для рабынь в хорошую погоду. Свободные женщины уверены, что кейджера, раз уж она — животное, не имеет права ходить в обуви, не больше чем какой-нибудь верр или кайила, однако окончательное решение, конечно, всё равно за владельцем рабыни. Некоторые невольницы, высокие кейджеры, могут иметь в своём распоряжении сандалии и даже туфли, украшенные драгоценными камнями, вот только свободная женщина, увидев такое нарушение традиций, запросто может приказать, снять столь дерзкую обувь в своём присутствии, а иногда и потребовать встать на четвереньки и, кротко склонив голову, принести ей туфли в зубах, примерно так же, как мог бы их принести своему хозяину любимый слин, или рабыня своему владельцу. Трудно отыскать хоть толику приязни в отношениях свободной женщины и рабыни. Но что интересно, рабыня с благодарностью сама встаёт на четвереньки и, покорно опустив голову, несёт в зубах сандалии своему хозяину, как животное, которым она себя сознаёт. «Я ваша, ваше животное, Господин. Может ли рабыня надеяться, что хозяин сочтёт её достойной своего внимания?». Вероятно, сказав что-то подобное, она поцелует его ноги, а затем аккуратно наденет на них сандалии и завяжет шнурки, после чего она, наверное, снова поцеловав его ноги, немного отстранится и встанет перед ним на колени, склонив голову. Она — его рабыня. Он — её господин. Однако, это совсем не то же самое, что проделать это перед другой женщиной. Какое право имеет одна женщина, по своей сути всего лишь женщина, так позорить, унижать и оскорблять другую женщину? В этом нет ничего общего с естественными отношениями женщины и мужчины, лишь безжалостное оскорбление, ни на чём не основанная, неестественная пародия на биологически обоснованную правильность. Разве обе они не самки, не подходящее имущество мужчины? Вся разница между ними сводится к ошейнику на шее одной из них? Почему свободная женщина так ненавидит рабыню? Может она завидует дрожащей рабыне, ни горле которой красуется тонкая полоса металла, объявляя о её красоте и желанности? Или она завидует ей, её счастью, её удовлетворённости, её господину, наконец? «Так ли отличалась бы от меня, гордая госпожа, — могла бы задаться вопросом рабыня, — будь Ты одета в такую же тунику, как и я, а твою шею так же, как и мою, окружал бы подобный опознавательный аксессуар?».

На палубе было сыро и холодно.

Волосы стоявшей внизу девушки, тёмные и длинные, промокли насквозь и почти полностью скрывали её лицо. Лишь иногда, когда она поднимала голову и смотрела в мою сторону, её лицо, белыми, блестящими от капель дождя полосами проглядывало из-под волос. Но я не обращал на неё большого внимания, и она вскоре снова опускала голову. Её фигура, на мой взгляд, и в прежние времена небезынтересная, за время прошедшее с начала путешествия стала ещё лучше. Несомненно, это было результатом режима диеты и физических упражнений, назначенного ей. Можно много чего добиться от своего животного в плане улучшения его породы, стоит только захотеть. Ну а раз уж её жизненная энергия и здоровье укрепились, то она, теперь простое животное для удовольствий в ошейнике, как и все остальные её сестры, будет ещё беспомощнее, чем когда-либо крутиться в своих верёвках. Рабство многократно усиливает сексуальный аппетит и потребности женщины, делая их почти невыносимыми.

Я обвёл взглядом горизонт, точнее то место, где он должен был находиться, скрытый тучами, темнотой и стеной дождя. Трудно что-либо разглядеть в таких условиях.

Палуба к этому моменту почти совсем опустела. Темнота и непогода не особенно располагают к прогулкам. Внизу, за исключением рулевого, нёсшего вахту на юте, рабыни и двух парней дежуривших на палубе, никого не было. Первая вахта уже сменилась, и теперь пришло время второй смене приступать к исполнению своих обязанностей. Позже я узнал в чём они заключались.

Честно говоря, к этому моменту я уже начал получать удовольствие от нахождения на вершине мачты и теперь всегда с нетерпением ожидал наступления своей вахты. Уединение на корабле — редкость, и такая вахта одна из немногих предоставляла эту возможность, что на круглом судне, что на корабле Терсита. У оказавшегося здесь есть время и возможность собраться с мыслями и прийти к каким-нибудь выводам. Мне было ясно, что Серемидий, служивший телохранителем у Лорда Окимото, видел во мне угрозу, поскольку я знал его по Ару и мог опознать. Я подозревал, что даже самые близкие к нему люди, в нашей отчаянной ситуации ставшие его союзниками, вроде Тиртая, состоявшего на службе Лорда Нисиды, могли видеть в нём только искусного фехтовальщика, Рутилия из Ара. Но наверняка я этого знать не мог. Позднее я узнал о том, что в свите Лорда Нисиды с самого начала были люди, к которым тот относился с подозрением. Первоначально их было пятеро. Они не были пани, но все знали с какой стороны браться за оружие. Тиртай был всего лишь одним из их числа. Остальных звали Квинт, Теларион, Фабий и Ликорг. Однако случилось так, что двое из этой пятёрки, Квинт и Ликорг, погибли в большом лесу, во время перехода из тарнового лагеря к берегу Александры. У меня не было никаких причин считать, что те смерти имели какое-либо отношение к Серемидию. Я не слышал о каких-то трениях между ним и теми двумя. О Теларионе и Фабие я практически ничего не знал, зато чувствовал, что кое-что знаю о Тиртае.

Время от времени я оглядывался, посматривая на связанную рабыню. Её звали Альциноя. Когда-то она была из Ара. У неё всё ещё оставалось немало того, что ей следовало узнать о своём ошейнике. Собственно именно по этой причине она и была привязана так, как была. Иным женщинам требуется совсем немного времени для того, чтобы понять, что они теперь рабыни, только это, и ничего кроме этого. Другим приходится прояснять этот момент несколько дольше. Но со временем все они приходят к пониманию этого. У ног мужчины.

Я проявлял осторожность и старался не оставаться с Серемидием наедине, а также избегал вступать с ним в разговоры, даже когда он казался в самом что ни на есть благоприятном настроении. Мне не раз в бытность мою в Аре случалось видеть, как самая с виду невинная беседа могла внезапно перерасти в ссору и обмен оскорблениями и закончиться мечами, обычно в парке или на Площади Тарнов, на рассвете, когда вокруг было немного свидетелей. Серемидий был мастером таких провокаций. Ещё одним преимуществом вахты на мачте, в противоположность вахтам на палубе, дежурствам в коридорах, охране кладовых, работам в парусных мастерских и так далее, было то, что к этому месту трудно подобраться незамеченным. Кстати, поставить меня сюда Атию предложил ни кто иной, как один мой знакомый тарнсмэн по имени Тэрл. Помимо этого, что интересно, Кэбот часто приказывал мне сопровождать его, словно я мог бы быть его телохранителем. В такие моменты, конечно, я был вооружен. Как бы то ни было, у меня были причины подозревать, что за тот факт, что я всё ещё числился в списке живых, мне в немалой степени следовало благодарить тарнсмэна. Похоже, именно его меч стоял между Серемидием и Каллием. Но порой в моей голове проскакивали мысли, заставлявшие меня вздрагивать. Что если во всё это было вовлечено нечто большее, чем я мог подозревать? Разве не могло быть так, что я, Каллий, буду служить приманкой в ловушке, поставленной на Серемидия? Вражду между тарнсмэном и Серемидием мог не заметить только слепой.

Как же я был удивлён, когда мне стало ясно, что Кэбот совершенно не боялся Серемидия. Напротив, он, казалось, приветствовал возможность скрестить с ним мечи, и ещё больше я был поражён, когда заметил, что Серемидий совершенно ясно избегал давать повод для такого поединка. Кем же мог быть этот тарнсмэн, известный мне как Тэрл Кэбот? Но даже самая превосходная сталь бесполезна против яда, не спасёт от Ананганского дротика брошенного из-за угла, от ножа в спину.

Я снова бросил взгляд вниз.

Приятно посмотреть рабыню, особенно на красивую и хорошо сложенную. Я часто задумывался над тем, что она могла бы показать выйдя на сцену торгов. Уверен, у ней были бы причины преуспеть в выступлении на такой сцене. Мягко говоря, неприятно возвращаться к клетку с аукциона непроданной.

Как отчаянно они стремятся понравиться аукционисту, выставить себя превосходным товаром, товаром, который стоит того, чтобы забрать его домой! Как стремятся они привлечь внимание покупателей!

Неприятно возвращаться с торгов к клетку непроданной.

Кроме того, если их продадут за большие деньги, то они, вероятно, окажутся в собственности более состоятельного хозяина, будут носить более лёгкий ошейник, спать в конуре получше, лучше питаться, возможно, даже получат сандалии, в общем, шансы на более лёгкую жизнь выше.

В любом случае в клетку непроданной лучше не возвращаться. Ничего приятного в этом точно не будет.

Шёл третий месяц, первая неделя после второй руки перехода. В Аре этот месяц ещё называют Камерий. В других местах для него есть другие имена, например, на Косе это месяц Луриуса, названный в честь нашего великого Убара, дворцы и крепости которого возвышаются в Джаде. В Ко-ро-ба, насколько я знаю, его называют Сельнар. Понятия не имею, как о нём говорят среди вас в Брундизиуме. Ага, значит, месяц Поликрат! Замечательно, надо запомнить. В любом случае это третий месяц.

Вырвавшись из ледового плена, мы держали курс на юго-запад.

За столом нам, как и ожидалось, прислуживали девушки. Они были одеты в короткие туники, всё же это не был какой-нибудь пир победы некого Убара, на котором пока ещё свободные дочери потерпевших поражение должны были бы служить голыми. Некие правила должны были сохраняться, хотя бы ради поддержания дисциплины на корабле. Пага-рабыни, домашние рабыни, рабыни для удовольствий и прочие девки обслуживали столы, как это распространено в больших домохозяйствах, на постоялых дворах, тавернах и так далее, но всё же несколько иначе, поскольку столы на судне выше и сидят за ними на скамьях, которые прикреплены к палубе, чтобы предотвратить их смещение во время шторма. Просто сидеть на полу со скрещенными ногами, как это распространено на суше, в море при качке неудобно. Сидя же на скамье можно придерживаться за край стола, который, кстати, снабжён ограничительным бортиком, чтобы посуда не соскальзывала на палубу. С этой же целью основания кубков утяжелены, делая их более устойчивыми, а тарелки сделаны плоскодонными и квадратными, тем самым увеличивая площадь поверхности находящейся в контакте со столом, и уменьшая способность скользить.

Итак, палуба была практически пуста. Погода и время, а шёл, судя по склянкам, восемнадцатый ан, к прогулкам не располагала.

Быстро стемнело. Тюремная Луна, единственная из трёх показавшаяся в небе в эту ночь, скрылась за горизонтом и больше не освещала море. Впереди была безлунная ночь.

Я понятия не имел, почему эту луну назвали Тюремной. Вы знаете, что на рассвете и в сумерках у неё появляется сероватый оттенок, почти как если бы она была металлическим шаром, а не естественной луной. Довольно таки интересная иллюзия.

Горизонт разобрать стало невозможно. Почувствовать где он примерно находится, конечно, было можно, но не увидеть. Человек, привыкший находиться на мачте, примерно представлял, где должна быть его линия, точно так же как это представляли те, кто находился на главной палубе или на палубе юта, но со своей точки зрения.

На палубе, конечно, кое-какое освещение оставалось. Один фонарь был установлен на юте, около поста рулевого, другой на баке. В окружавшей нас тьме, свет этих фонарей казался необыкновенно ярким, но днём, на солнце, было даже трудно сказать, были ли они зажжены или нет.

Тасса казалась умиротворённой. Моя вахта должна была закончиться во втором ане. Теперь, в упавшей тьме разглядеть рабыню стало непросто.

Из-за того, что столы на корабле выше обычных, девушки вынуждены прислуживать стоя на ногах. Некоторые общие черты, конечно, присутствуют. Они обязаны быть почтительными и большую часть времени молчать, а если кому-то из них потребуется что-то сказать, то от неё ожидается, что говорить она будет как рабыня, а не как свободная женщина. В конце концов, для рабыни получить разрешение говорить в присутствии свободного мужчины — это привилегия. Она же не свободная женщина. Это свободная женщина может делать многое из того, что ей могло бы взбрести в голову. Рабыни не могут. Обычно рабыня, как служащая вообще, так и та, которая прислуживает за длинными столами, старается не встречаться взглядом со свободным мужчиной. Чаще всего подаёт блюда склонив голову, держа кубок или тарелку обеими руками до тех пор, пока не поставит, аккуратно, мягко и почтительно, перед свободным человеком.

В этот раз Альциною и трёх других девушек приставили к нашему столу.

И она посмела поставить передо мной кубок, держа его одной рукой. Когда девушка держит посуду обеими руками, это выглядит более эстетично, это предполагает уважение, это выгодно подчёркивает её фигуру, а ещё это заставляет её держать запястья вместе, подобно тому, как если бы они были скованы цепью. Это прямо предписано служащей рабыне. Кроме того, при этом обе её руки находятся на виду, так что у неё нет шанса подойти с кинжалом, скажем, держа его за спиной. Точно такое же объяснение есть и для скудности обычной рабской одежды, скрыть в которой оружие практически невозможно, хотя это всё же не основная её цель. Всё же основная задача такой одежды — показать красоту рабыни. Тем не менее, история знает много случаев, когда такая, казалось бы, незначительная предосторожность предотвратила покушения, в которых свободная женщина, замаскированная под рабыню, пыталась приблизиться, скажем, к генералу или Убару, на расстояние достаточное, чтобы пустить в ход своё оружие. Потенциальная убийца может, обнаружив, что должна держать обе руки на виду, или, что более вероятно, не желая держать, скажем, кубок в двух руках, выглядит колеблющейся или смущённой. Это заметно и является поводом для дополнительного расследования. Если будет обнаружено, что исследуемая испытывает недостаток в клейме, то это упущение будет быстро исправлено, и незадачливая убийца отправится прямиком на рынок. Естественно, озадаченный и несколько раздраженный я обернулся, чтобы посмотреть на ту рабыню, которая посмела обслужить меня неподобающим образом. Так она ещё и осмелилась встретиться со мной глазами, всем своим видом демонстрируя недовольство, а потом надменно уставилась в сторону. Признаться, такое её поведение меня озадачило. Уверен, она уже должна была знать правила. Конечно, могло быть и так, что её не проинформировали. Возможно ведь, что она не пользовалась популярностью среди тех крупных женщин, что служили надсмотрщицами на палубе «Касра», и решили не просвещать её о надлежащем протоколе и этикете обслуживания. Возможно, они хотели, чтобы её отослали назад к ним, плачущую, с руками, связанными за спиной и отметкой о надлежащем наказании, прикреплённой к её ошейнику. В арсенале надсмотрщиц могут быть самые различные наказания, от плети и стрекала до урезания порций и мучительных способов связывании, коих существует великое множество. Рабынь всегда держат в рамках строгой дисциплины, и сделать это совсем не трудно. Я хотел было, что, конечно, было ошибкой с моей стороны, проигнорировать такое вопиющее нарушение правил этикета. Обычно это, действительно, ошибочное решение, ибо может поощрить животное вести себя подобным образом и дальше, а то и попытаться добиться больших привилегий. Поводок на рабыне, если можно так выразиться, должен быть коротким и натянутым. Ей ни в коем случае нельзя позволить забыть, что она — рабыня, и только рабыня. Сам не знаю, почему я в тот момент ничего не предпринял. Возможно, просто растерялся. Или до меня не дошло то, что произошло в тот момент. Кстати, она не вела себя так с другими мужчинами, сидевшими со мной за одним столом. Не был ли я в чём-то особенным для неё? Само собой, я знал её как прежнюю Леди Флавию из Ара. Но мне казалось, что это скорее должно было, поощрить её не к наглости, а к рьяной осмотрительности в таких вопросах, а также к страстному желанию понравиться. Не подумала ли она, что для неё было унизительно и совершенно неподобающе служить мужчинам? Уж не думала ли она о себе всё ещё так, словно была в Аре, как о женщине при власти и положении, намного выше, скажем, простого гвардейца или солдата? Не чувствовала ли она себя всё ещё прекрасной леди, которую необъяснимо и неуместно приставили к чёрной, позорной работе, годной только для рабыни? В нашей столовой, рассчитанной на полторы сотни мужчин, в тот момент заполненной до отказа, с каждой стороны четырёх длинных столов сидело примерно по двадцать человек, которым прислуживали шестнадцать рабынь.

Ломти са-тарнового хлеба были распределены между сидевшими мужчинами. Каждому из нас досталось по половинке лармы, крайне полезному в длительных путешествиях фрукту, предотвращавшему слабость и кровоточивость дёсен. Хлеб, наполовину поломанный, был поставлен не по правую руку от меня, а нагло передо мной. Половинка лармы оказалась маленькой, полусухой и дряблой, и выглядела так, словно отрезали её вчера, да ещё и выжали из неё большую часть сока. Фактически, это была немногим более, чем остатки кожуры. Я бы не удивился, если бы узнал, что её подобрали из мусора. Меня в тот момент не волновали ни игры рабыни, ни её экспрессия. Я задавался вопросом, заметили ли остальные, мои товарищи или другие рабыни, эти тонкости. Возможно, нет. Альциноя, конечно, была рабыней судна. Мне она не принадлежала. Безусловно, у меня оставались мои права свободного мужчины и члена команды корабля. Медленно, во мне, подобно пузырящемуся сладкому мёду, популярному в «стране драккаров», расположенной севернее Кассау, напитку, начал закипеть гнев. Далее, нам должны были подать заполненные едой квадратные тарелки. Я уже видел рабыню, которой подошла очередь нести тарелку мне, но Альциноя вклинилась перед нею, кинула что-то в тарелку, а затем приблизилась ко мне. Очевидно, она намеревалась обслужить меня лично. Кстати, она привлекательно двигала бёдрами. Возможно, она успела изучить кое-что о своём ошейнике. Я даже представил её себе извивающейся и умоляющей в моих руках. Довести до этого рабыню можно запросто. Но она вышагивала с высоко поднятой головой, а на её лице застыла отчетливо недовольная, я бы даже сказал презрительная мина. Она что, не понимала, что такое поведение могло стать причиной для наказания? Я предположил, что не понимала. Она нагло, с грохотом, швырнула тарелку передо мной. Гарнир и кусочки обжаренного тарска, высыпались на стол. Мужчины оторвались от своего обеда и подняли головы, удивлённо осматриваясь. Краем глаза я заметил резко побледневшие лица двух других рабынь. Это указало на то, что для них игры и провокационное поведение надменной Альцинои секретом не были. Та высокомерно повернулась, собираясь удалиться, но вскрикнув начала заваливаться на спину, дёрнутая назад моей рукой, схватившей её за волосы. Я резко повернул её и бросил вперёд. Нахалка успела выставить руки и удержаться ими за край стола. Я же пинком заставил её отступить назад и расставить ноги. Теперь она стояла, неловко наклонившись вперёд, вцепившись руками в бурт окружавший стол.

— Оставайся, как стоишь, — буркнул я.

Послышались довольные смешки двух других рабынь, до настоящего времени бывших в замешательстве от высокомерного поведения Альцинои. «Выходит, — заключил я про себя, — они прекрасно знали о том, что здесь происходило».

— Стрекало! — потребовал я, и одна из развеселившихся рабынь метнулась к стене, где с крюка свисал тонкий гибкий инструмент.

Поспешно вернувшись ко мне она опустилась на колени и, низко склонив голова между руками, протянула инструмент.

— Что Вы собираетесь делать? — испуганно проговорила Альциною, разом растеряв всю свою уверенность, и нашла в себе силы мгновением спустя добавить, — Господин!

Я же не пожалел для задней части её бёдер нескольких обжигающих ударов. Верещать она начала уже после первого, но двинуться, сменить позу, не осмелилась. Затем я вернул стрекало рабыне, принёсшей его мне и не скрывавшей своей радости от произошедшего. Через пару мгновений атрибут снова висел на своём крюке.

— Ещё хлеба! — потребовал кто-то из мужчин, и девушки вернулись к своим обязанностям, за исключением наказанной Альцинои.

Мужчины, собравшиеся за столом, вернулись к своим прежним занятиям, кто к трапезе, кто к неспешной беседе. Ничего экстраординарного ведь не произошло.

— А ну полезай под стол и становись там на колени рядом с моей левой ногой, — бросил я Альциное.

Рабыня молча повиновалась. Высота стола не позволяла ей стоять на коленях прямо. Согнувшись, девушка повернула голову и посмотрела на меня. Было довольно трудно прочитать выражение, застывшее в её глазах. Там было что-то от удивления, страха и немого вопроса, и, возможно, что-то ещё. Тем временем на стол передо мной был поставлен кубок с пагой, большой ломоть хлеба, нормальный кусок лармы и другая тарелка, полная и исходящая паром. Альциноя покорно стояла на коленях под столом у моей ноги. Не сомневаюсь, что задняя часть её бёдер горела. На её щеках блестели влажные дорожки слёз. Я не торопился приступать к еде. Мне всё равно особо не чем было заняться в следующий ан, оставшийся до моей вахты.

— Я могу говорить, Господин? — спросила Альциноя.

— Нет, — ответил я и, отщипнув кусочек от ломтя са-тарнового хлеба, приказал: — Открой рот.

Бывшая Леди Флавия удивлённо уставилась на меня, но повиновалась, и я запихнул хлеб ей в рот.

— Жуй, — велел я.

Должно быть, во рту у неё было сухо, и ей потребовался целый ен на то, чтобы протолкнуть хлеб в себя, при этом девка чуть не подавилась. Бывшая Леди Флавия теперь получала еду с моей руки. Обычно такое происходит только между хозяином и его рабыней. По её телу пробежала дрожь. В конце трапезы я взял кубок паги, и долго смаковал хмельной напиток, а когда смаковать больше ничего не осталось, взял рабыню за волосы, вытащил из-под стола, согнул в поясе, заставив принять обычную для ведомой рабыни позу, и встал из-за стола. Вскоре, поднявшись по нескольким трапам, всё также держа её голову у своего левого бедра, я вышел на главную палубу. Прижав девушку спиной ко второй мачте, я связал ей руки спереди.

— Вы связываете меня, — прошептала Альциноя.

Я не стал наказывать её за то, что она заговорила без разрешения. Признаться, я не понял, почему в её голосе помимо страха прозвучала благодарность. Затем, подняв скрещенные, связанные в запястьях руки девушки, я привязал их над её головой к мачте. Потом, несколькими витками верёвки на уровне её живота, я плотно прижал спину рабыни к мачте.

— Вы связали меня, Господин, — прошептала девушка, немного поёрзав и убедившись в своей полной беспомощности.

Что интересно, она совсем не казалась мне обезумевшей от страха или ярости, скорее выглядела успокоенной.

— Спасибо за то, что связали меня, Господин.

Я уже поворачивался, чтобы уйти, как Альциноя окликнула меня:

— Господин.

— Что? — буркнул я.

— Я всегда хотела быть связанной вами, — сделала она неожиданное признание, — даже в Аре. Даже тогда я мечтала о том, чтобы Вы взяли меня в свои руки и связали, сделав совершенно беспомощной.

— Мне пора на вахту, — сообщил я, бросив взгляд на фок-мачту, и повернулся уходить.

— Господин! — позвала девушка снова.

Я обернулся.

— Я беспомощна, Господин, — вздохнула она. — Неужели Вы не прижмёте свои губы к моим?

— Ты просишь этого? — уточнил я.

В её взгляде я прочитал мимолётное колебание, а затем Бывшая Леди Флавия, кивнула.

— Да, Господин, — подтвердила она чуть слышным жалобным голосом и, закрыв глаза и сложив губы для поцелуя наклонилась, насколько позволяли верёвки, вперёд.

Подозреваю, что когда Альциноя открыла глаза, я уже поднимался по вантам к огороженной кольцевым леером платформе на вершине фок-мачты.

— Я ненавижу тебя! — полетел мне вслед её возмущённый крик. — Я ненавижу тебя!

— Хочешь, чтобы я прикрепил к твоему ошейнику требование наказания? — поинтересовался я.

— Нет, Господин! — вскрикнула она, и в её голосе прозвенел нешуточный страх. — Нет! Нет, Господин!

Поднявшись на марс и прежде чем продолжить путь на верх, я остановился и посмотрел назад. Бывшая Леди Флавия яростно дёргалась в державших её верёвках. Мне не раз случалось видеть рабынь в таком затруднительном положении. Одного прикосновения может быть достаточно, чтобы заставить их кричать. Врачи были совершенно правы, поставив ей свой диагноз, причём с того момента прошло много дней. Она была рабыней, плодом, созревшим и готовым упасть в руки мужчин.

Мой товарищ, которого я поднимался сменить, не стал дожидаться меня на платформе и уже спускался вниз. Мы встретились с ним на вантах.

— Ну как она? — полюбопытствовал он.

— Рабыня, — пожал я плечами, цепляясь за выбленку.

— Похоже, погода этой ночью не порадует, — заметил моряк.

— Вот и замечательно, — усмехнулся я.

До второго ана, до окончания моей вахты ещё оставалось прилично времени. Палуба внизу опустела. Лишь рулевой, привязанная к мачте рабыня, вперёдсмотрящий на баке, да пара вахтенных на главной палубе, чьи имена мне вскоре предстояло узнать.

Прошёл ещё один заряд града, после которого я услышал тихое поскрипывание выбленок на вантах справа от себя.

Я сразу усомнился, что это мог бы быть мой сменщик. Ещё не пробили даже полуночные склянки.

Оружия, как я уже упоминал, при мне не было.

— Кто здесь? — окликнул я.

— Твоя смена, — услышал в ответ.

— Аякс? — уточнил я.

— Нет, — ответил мужчина, — Лер.

Голос его прозвучал уже ближе.

Аякс, разумеется, не был тем, кто должен был меня сменить. С моей стороны это была проверка. Мне стало ясно, что, кем бы ни был тот, кто приближался к платформе, он имел доступ лично или через осведомителя к расписанию вахт.

— Хорошо, — хмыкнул я.

Голос говорившего никак не мог принадлежать Леру.

— Пароль скажи, — потребовал я, — друг Лер.

— Но в этом же нет необходимости, — в голосе мужчины послышалось удивление.

— Таковы правила, — отозвался я. — Тарн сердится.

— Слин радуется, — сказал голос из темноты, теперь ещё ближе.

«Так, — подумал я, — значит тот, кто приближается ко мне или его осведомитель, имеет доступ не только к расписанию вахт, но и к паролям и отзывам, а ведь они меняются ежедневно, а иногда и чаще». Кому-то может показаться, что на корабле, при его изолированности и оторванности от остального мира, подобные предосторожности бессмысленны, но это не так. После подавления вспыхнувшего мятежа Лорды Окимото и Нисида, являвшиеся высшей военной властью на судне, причём всё указывало на то, что приоритет был у первого, значительно усилили всё, что было связано с безопасностью. Конечно, пароли, отзывы и прочие меры не являются чем-то новым в среде военных, причём в любое время, а не только ночью, в полевых условиях, на войне, манёврах и так далее, где они особенно усилены. Всё это можно встретить на воротах, у бродов, мостов и так далее. Там где в одном месте собрано большое количество мужчин, такие мероприятия особенно важны, поскольку вряд ли вы будете знать каждого в лицо. Доступ к складам и оружейным камерам зачастую защищён паролем и отзывом. В конце концов, даже у твоего знакомого, и даже у друга может не быть разрешения войти внутрь. Известны случаи, когда такие сигналы используются даже для входа в обычные здания, если они достаточно большие, да сам вход порой подобен лабиринту. Вот мы, например, использовали их в Центральной Башне, во времена оккупации Ара.

Я скорее почувствовал, чем увидел, как чья-то рука схватилась за край платформы.

— Я могу подняться? — послышался мужской голос, явно не голос Лера.

— Само собой, — разрешил я.

Это был тот самый момент, когда человек, поднимающийся на платформу, если та занята, совершенно беззащитен.

Голос говорившего был ясным, а слова разборчивы, следовательно, никакого ножа, зажатого между зубами можно было не опасаться. То есть, прежде чем воспользоваться оружием, ему требовалось его достать, скажем, с шейного шнура, плечевых ножен или чего-то подобного.

Мне не трудно было представить опасения поднимавшегося по вантам ночного гостя, особенно если он не был уверен во мне, или считал, что я не доверяю ему. Лер, кстати, никогда не задавал мне такого вопроса. Ему это просто не приходило в голову. Ошибка была крошечной, но её было вполне достаточно, чтобы гарантировать моему гостю смерть.

Я нисколько не сомневался, что в тот момент, когда ноги незнакомца получат опору на платформе, нож уже будет в его руке.

— Подай мне руку, — попросил он.

Что и требовалось доказать. Меня собирались поставить в положение, в котором я был бы удобно повёрнут к нападавшему и хорошо удерживался бы им.

Должно быть, он в этот момент уже был по пояс выше края платформы и стоял на выбленке, опираясь руками в деревянную поверхность.

— Лови-ка лучше мою ногу, — хмыкнул я.

— Чего? — опешил незнакомец, но это было последнее, что он произнёс.

Вцепившись реллинг, я что было сил, ударил ногой в то место темноты, откуда доносился голос. Нога встретила сопротивление, и оттуда послышался противный хруст лицевых костей, треснувших под моим ботинком, а потом душераздирающий постепенно затухающий вопль. Судя по всему, падающее тело, по крайней мере, дважды ударилось о выбленки, прежде чем снизу долетел всплеск. Почти в тот же момент я почувствовал колебания вант, и понял, что ночной гость пришёл не один.

— Кого там ещё несёт? — осведомился я, но так и не получил какого-либо вразумительного ответа на свой вопрос.

Похоже, на этот раз нож всё же был зажат между зубами.

— Человек за бортом! — громко прокричал я вниз вахтенному на баке, а затем повторил сигнал, повернувшись к рулевому, который тут же принялся крутить штурвал, меняя курс судна.

«Чем больше народу я смогу собрать на палубе, тем лучше», — решил я.

А ещё мне было не понятно, почему вахтенные на палубе немедленно не ударили в сигнальный рельс.

Я, не теряя ни мгновения, сорвал с себя плащ и поспешно намотал его на левую руку.

Нож описал широкий полукруг на уровне моих лодыжек, самую малость не дотянувшись до кожи. Я отпрянул, споткнулся. Нападавший сделал выпад под леером, выиграв мгновение, которого ему хватило, чтобы выскочить на поверхность платформы. Я бросился вперёд, на тёмную фигуру, внезапно выросшую напротив меня, и почувствовал, что клинок прорезал плащ, но завяз в ткани, не достав до руки. Я поднял свою руку, отодвигая руку с ножом в сторону, а потом изловчился и, сжав запястье незнакомца, прижал его спиной к мачте. Мы стояли друг против друга, схватившись в темноте безлунной ночи. Я сжимал его запястье, удерживая нож подальше от себя, а он пытался вывернуть руку из моего захвата. Но не так-то просто вырваться из захвата гребца. Его рука вцепилась в мои волосы, оттягиваю мою голову назад, а потом процарапала по моему лицу. Я же опустил голову, прижав подбородок к груди, и поднырнув под его руку так, чтобы он не мог достать меня, обхватил своего противника правой рукой и толкнул его мимо мачты назад, впечатав спиной в реллинг, и принялся давить, перегибая его всё дальше назад. Спустя некоторое время я услышал, как хрустнул позвоночника моего несостоявшегося убийцы, и перевалил его обмякшее тело через кольцо леера. Через мгновение, показавшееся мне очень долгим, снизу донёсся короткий стук шлёпнувшегося на палубу трупа. Я по-прежнему не мог взять в толк, почему не поднимает тревогу, почему я не слышу сигнального звона?

С трудом переводя дыхание, отступил назад, привалившись спиной к мачте, мотылявшейся из стороны в сторону в такт качке судна, резко усилившейся, возможно, вследствие действий рулевого.

Почти в тот же самый момент я ощутил, как что-то, с внезапным, заставляющим похолодеть от ужаса шуршанием, пролетело над моей головой.

Я немедленно упал ничком на платформу, проследив за тем, чтобы ни кусочка моего тела не торчало из-за края платформы.

Ни одна птица, ни одно насекомое, не летали так быстро, так прямо, с таким звуком пронзая воздух.

Мгновением спустя что-то ударило в мачту и, со звоном срикошетив от металлического обруча, улетело в море.

Позднее, днём, я обнаружил полукруглую щербину на стальной полосе, как раз в том месте, где была моя голова, за мгновение до того, как я упал на платформу.

Почему не звонит сигнал тревоги?

К своему облегчению, осторожно выглянув из-за края, я увидел, что на палубе появились несколько новых персонажей. Они выскакивали из люков, несомненно, отреагировав на изменение движения судна. Некоторые несли с собой лампы, в руках других были фонари.

И только в этот момент начал звенеть сигнальный рельс.

Поначалу мелькавшие в разные стороны лучи фонарей, вскоре сосредоточились в одном месте. Мужчины столпились вокруг того места, где, как я видел сверху, на палубе лежало тело.

Я увидел Тиртая, ожесточённо бившего колотушкой по сигнальному рельсу.

— Хо, — донёсся до меня голос снизу, — как Ты там, благородный Каллий? С тобой всё в порядке?

— Да, — крикнул я вниз.

— Хвала Царствующим Жрецам, — воскликнул то же голос, в котором не трудно было узнать голос Серемидия.

Ни у него, ни у Тиртая, насколько я мог судить, с такого расстояния арбалетов не было. Скорее всего, они избавились от своего оружия, просто выбросив его за борт. Именно в этот момент, я понял, что Серемидий и Тиртай в ту ночь несли вахту на главной палубе.

— Спускайте галеру! — крикнул я, указывая вперед по ходу судна, где, как я предполагал, должен был находиться мой первый противник. — Один человек выпал за борт!

Рулевой к этому моменту уже положил судно на обратный курс.

Прошло не больше ана, когда с одной из двух галер, рыскавших вокруг корабля с подвешенными на шестах фонарями, доложили, что обнаружили в воде часть тела. Я слышал крик до самого последнего момента его падения, так что в воду он, скорее всего, входил ещё живым, хотя вполне мог при этом сломать шею. Для нас так и осталось загадкой, кто же закусил его телом.

Я услышал, что внизу Тиртай обвинял меня в том, что я бессовестно убил своего сменщика. Впрочем, Серемидий тут же предостерёг его, приказав замолчать. Возможно, бывший командир Таурентианцев опасался могущих появиться вопросов.

К тому же, к этому моменту Лер уже присутствовал на открытой палубе, и было ясно, что мой ночной гость никак не мог быть моим сменщиком.

В толпе, собравшейся внизу, я заметил фигуру Тэрла Кэбота, которую трудно было с кем-то перепутать.

Серемидий старался держаться как можно дальше от него.

Вскоре на палубе появились Лорды Окимото и Нисида.

Лера послали наверх, хотя до его вахты было ещё далеко, но меня следовало расспросить. Я не был не то, что близко знаком с кем-либо из нападавших на меня, но и даже не знал об их существовании. Ими оказались двое мужчин из свиты Лорда Нисиды, которых звали Фабий и Теларион. Чуть позже, отозвав меня в сторону, Тэрл Кэбот рассказал, что их было пятеро, тех, относительно кого у Лорда Нисиды имелись небезосновательные подозрения, и он предпочитал держать этих людей поближе к себе. Командир пани был уверен, что среди них был как минимум один шпион и один мог быть Ассасином, причём как в одном лице, так и в разных. Двое нашли свою смерть в северных лесах, во время перехода к Александре. Их звали Квинт и Ликорг. Теперь отсеялись два других, Фабий и Теларион.

— Но ведь есть ещё пятый, — сказал я тогда.

— Да, — кивнул Кэбот.

— Тиртай, — угадал я.

Мне было известно, что он входил в свиту Лорда Нисиды.

— Точно, — подтвердил Кэбот.

— И Вы думаете, что это он — шпион или Ассасин? — уточнил я.

— Вполне возможно, — сказал Кэбот.

— Почему? — полюбопытствовал я.

— Возможно потому, что мне кажется, что чёрное ему было бы к лицу, — усмехнулся тарнсмэн, а потом, немного помолчав, добавил: — Я обыскал его каюту и нашёл маленькую кисточку и пузырёк чёрной краски.

— Чтобы нарисовать кинжал, — предположил я.

— Всё выглядит именно так, — согласился он.

— Значит, именно он Ассасин, — заключил я.

— Всё выглядит именно так, — повторил Кэбот.

— Вы сообщили Лорду Нисиде? — поинтересовался я.

— Разумеется, — кивнул мой собеседник.

— Уверен, теперь он избавится от такого подчинённого, — заявил я.

— Не думаю, — хмыкнул Кэбот.

— Но почему? — удивился я.

— Это известно только Лорду Нисиде, — развёл руками тарнсмэн.

— Быть может, он полагает, что у него может возникнуть потребность в Ассасине?

— Всё возможно, — кивнул Кэбот.

— Судя по всему, у Тиртая есть планы на захват корабля, — решил предупредить я.

— Не исключено, — согласился со мной мой собеседник, — но он не станет осуществлять их до тех пор, пока это не будет практично, — заметил Кэбот.

— Тиртай опасен, — покачал я головой.

— Конечно, — не стал спорить со мной тарнсмэн.

— С ним нужно покончить, — буркнул я.

— Я так не думаю, — не согласился со мной он.

— Почему? — спросил я.

— Там, куда мы направляемся, — пояснил Кэбот, — нам может понадобиться каждый клинок.

В этот момент к нам приблизился Серемидий. Тиртай держался за его спиной.

— Рад видеть, что с тобой всё в порядке, благородный Каллий, — сказал Серемидий. — Мы опасались, что тебя могли ранить. Вот только мы не можем понять причин мнимого на тебя нападения, о котором Ты нам сообщил.

— Для меня самого это необъяснимо, благородный Рутилий, — ответил я. — Я этих двоих даже не знал.

— Тогда, возможно, произошла ошибка, и они приняли тебя за кого-то другого, за своего врага или кого-то в этом роде?

— Мне тоже так показалось, благородный Рутилий, — не стал спорить я.

— Самое что ни на есть трагическое недоразумение, — вздохнул Серемидий.

— Согласен, — кивнул я.

— По крайней мере, с тобой всё в порядке, Ты невредим и в безопасности, — добавил он. — Именно это важнее всего.

— Благодарю за заботу, благородный Рутилий, — буркнул я, и

они с Тиртаем откланялись.

— Я и не знал, — хмыкнул Кэбот, — что благородного Рутилия из Ара так заботит твоё благополучие.

— Никакой он не Рутилий, — проворчал я.

— Знаю, — кивнул тарнсмэн.

— В меня ещё и стреляли из арбалетов, — сообщил я, — было как минимум два выстрела, Один болт попал в обруч на мачте.

— Не удивлён, — пожал он плечами.

— Прошу меня простить, — сказал я, — но думаю, что мне следует проверить рабыню.

— Конечно, — понимающе кивнул тарнсмэн.

Шлюха не закричала, не попыталась меня предупредить. Так что теперь пусть дрожит от ужаса под презрительным строгим взглядом Каллия, живого и невредимого.

Разумеется, мне не трудно было понять, почему связанная рабыня не будет даже пытаться предупредить кого-либо о грозящей ему опасности, даже если она о ней знает. А в нашем случае я ещё и знал о её прежней ипостаси.

Я перенёс своё внимание на вторую мачту и направился туда. Тарнсмэн последовал за мной.

Я ожидал найти её бледной от страха, ведь она должна понимать, что я по-прежнему был жив. Безусловно, рабыни редко осмеливаются вмешиваться в дела свободных людей, даже своих хозяев. Это не для них, им, как животным остаётся только дождаться результата и узнать своё будущее? Вмешательство может быть равносильно смерти. Так не лучше ли для рабыни, меньше видеть, а знать ещё меньше? Как говорится, любопытство не подобает кейджере.

Но вот, наконец, я остановился перед рабыней.

— Хм, а вот это уже интересно, — хмыкнул Кэбот.

Фигура, на которую я ранее посматривал с платформы на мачте, долгое время остававшаяся относительно неподвижной, теперь задёргалась. Когда один из мужчин поднял фонарь, признаться, я был крайне удивлён. Больше не было видно её роскошных длинных тёмных волос, свободно ниспадавших на её белую тунику. Голова девушки была закрыта, завёрнута в какую-то лёгкую материю. Из-под ткани доносилось еле слышное мычание. Рабыня отчаянно пыталась издать сколь-нибудь громкие звуки, но её усилия пропадали даром. Её было едва слышно в паре ярдов от мачты. Я развязывал шнур, державший импровизированный колпак на её голове, и приподнял настолько, чтобы был виден рот девушки. Кляп был втиснут глубоко в её рот и закреплён на месте жгутом, завязанным на затылке. Тогда я рывком вёрнул ткань на прежнее место.

Альциноя жалобно, просительно заскулила. Даже когда рот женщины заткнут, нетрудно прочитать такие звуки.

— Ты собираешься оставить её в таком виде? — полюбопытствовал Кэбот.

— Она — рабыня, — пожал я плечами.

— Сними с неё капюшон и вытащи кляп, — потребовал тарнсмэн. — Она могла что-то видеть.

Не видя причин для неподчинения, я сдёрнул ткань, и Альциноя тут же отвернула голову в сторону и зажмурилась, ослеплённая светом фонаря. Спустя мгновение она всё же повернулась ко мне лицом и подняла голову, но её глаза слезились и оставались наполовину закрытыми.

— Ох, Господин! — выдохнула девушка.

В её голосе, казалось, звенели непередаваемые облегчение, радость и благодарность. Могло бы даже сложиться впечатление, что ошейник на её шее мог быть не общественным ошейником, закреплявшим её, скажем, за кораблём Терсита, а, скорее, частным ошейником, например, Каллия из Джада.

Признаться, я опешил.

Тарнсмэн зажал подбородок бывшей Леди Флавии в своей правой руке и повернул так, чтобы она смотрела на него. Я заключил, что его захват был довольно болезненным.

— Говори, — бросил он. — Что здесь произошло? Кто был на палубе? Как всё происходило? Говори, женщина. Говори, самка!

Меня поразило то, что он говорил с нею с точки зрения её пола, просто, без скидок на её положение, на то, что она была связана. Это был голос представителя господствующего пола, обращавшегося к представительнице пола рабского, прямо, безапелляционно, не ожидая услышать что-либо кроме правды. Я подозревал, и это меня озадачило, что он говорил бы с ней точно так же, даже будь она свободной. Разумеется, мне казалось непостижимым, что к свободной женщине могли бы обращаться в таком ключе. Но с другой стороны, кто такая свободная женщина, как не рабыня без хозяина? Смогут ли выстоять договорённости общества, привычки, правила, традиции и всё остальное, против биологических фактов чистой природы? Конечно, он говорил с нею способом, который выходил далеко за пределы пустяков туник и ошейников, клейм и цепей. Что делают такие аксессуары, как ошейник, наручники и прочие мелочи, как не подтверждают женственность их носительницы? Безусловно, рабыням, поскольку они не свободные женщины, настоятельно рекомендуется отвечать быстро и правдиво на любые вопросы свободного мужчины. Есть много способов поощрить разговорчивость у строптивой рабыни. Фактически, как вам всем известно, в суде, по действующим нормам права, показания рабынь обычно берутся под пыткой.

Трудно было не заметить, какое влияние оказал тарнсмэн на рабыню. Сказать, что она была испугана, это ничего не сказать.

— Говори, кейджера, — бросил я ей.

В её взгляде, на мгновение обращённом на меня, читалась благодарность за то, что я понял её беспомощность и ужас, и за моё понимание того, что она была всего лишь рабыней.

Это не могло меня не порадовать. Это означало, что теперь она полностью поняла свой статус, поняла то, что была рабыней на самом деле, рабыней и только ей.

Это — момент истины, момент понимания и способности проникновения в суть, момент подчинения, который вряд ли когда-либо забудет женщина в ошейнике.

— Я ничего не видела! Я ничего не знаю, Господин! — всхлипнула она. — Было темно. Я стояла опустив голову и закрыв глаза. Они подошли молча. Я услышала тихий звук в самый последний момент, когда они уже были рядом. Меня схватили за волосы и рывком подняли голову. Это было очень больно! Я увидел двух мужчин! Они стояли по бокам! В масках! Я уже собиралась закричать, но в этот момент один из них заткнул мне рот кляпом, так что я едва могла скулить. Кляп они закрепили, а потом накинули мне на голову что-то вроде мешка, и я больше не могла видеть, что происходило вокруг меня. Я почувствовала, как мою шею обвязали шнуром, затянув узел на горле. Я начала бороться. Я была в панике. Но я была совершенно беспомощна. Я ничего не могла видеть. Я не могла говорить. Я понятия не имела о том, что происходило. Я не знаю ничего, Господин! Ничего! Это — правда, Господин! Будьте милосердны к рабыне! На ней ошейник, она не посмеет лгать, Господин!

— Вполне возможно, — сказал я, обращаясь к тарнсмэну, — что эта шлюха ничего не знает.

— Шлюха, Господин? — опешила рабыня.

— Да, — подтвердил я.

— Да, Господин, — вздохнула она.

— Не только возможно, — усмехнулся Кэбот, — но и вероятно. Понятно, что этим людям свидетели их действий были не нужны, даже если этим свидетелем оказалась бы рабыня, для которой их действия были бы выгодны, или даже желательны.

— О нет, Господин! — простонала рабыня.

— Шантаж, в среде злоумышленников или заговорщиков, — пожал плечами тарнсмэн, — дело обычное. Так что, для таких людей, чем меньше свидетелей, тем лучше. То, что рабыню не убили, может указать на то, что они нашли её интересной, по-видимому, интересной, как рабыня. Оно и понятно. Перед нами совсем не худший кусок рабского мяса. Думаю, что она могла бы пользоваться хорошим спросом.

Рабыня поражённо уставилась на него, причём в её взгляде явно читалась благодарность. Когда-то она расценивала себя слишком красивой для того, чтобы быть рабыней, теперь до неё дошло, что её красоте, пусть и видной, было далеко до красоты многих других рабынь. Такое открытие может стать весьма обескураживающим опытом для любой женщины, особенно для по-настоящему привлекательной. Трудно принять тот факт, что твоя красота, возможно выдающаяся для свободной женщины, может оказаться весьма средней для рабыни. Впервые она находит себя среди женщин крайне интересных для мужчин, среди женщин отобранных именно по этому параметру, и, более того, она понимает, что её оценивают на фоне этих женщин. В такой неординарной ситуации врождённое самодовольство и высокомерие женщины, вероятно, уступят место надежде на то, что мужчины или хотя бы некоторые из них, смогут найти её, как минимум, такой же привлекательной. Конечно, она приложит все свои силы, чтобы быть таковой. Можно также вспомнить, что рабыня становится гораздо красивее после того, как на её шее сомкнётся ошейник. Обычно бывает именно так, и тому, несомненно, есть множество причин, от физиологических до психологических, от телесных до эмоциональных.

— То, как легко и эффективно это было сделано, — заметил Тэрл Кэбот, — её нейтрализация, устранение из игры, удаление с доски, если можно так выразиться, простым кляпом в рот и капюшоном на голову, предполагают, что у них большой опыт в этих делах. Возможно, это работорговцы или рейдеры, или кто-то другой, привычный к поимке и обращению с женщинами. Хоть какая-то информация. Кроме того, ясно, что в это дело было вовлечено два человека.

Я кивнул, соглашаясь с его выводом.

— Можешь сказать что-то ещё, рабыня? — уточнил тарнсмэн.

— Нет, Господин, — мотнула она головой.

— Она может лгать, — предупредил я.

— Нет, нет, Господин! — воскликнула Альциноя.

— А разве не странно, — поинтересовался я, — что вахта на палубе оказалась не в состоянии заметить злоумышленников, и что сигнал тревоги никто не подавал вплоть до того момента, пока на палубу не начали выбегать люди?

— Ты находишь в этом что-то странное? — спросил тарнсмэн, бросая недвусмысленный взгляд на пару вахтенных.

— Нет, — хмыкнул я, перехватив его взгляд.

— Вот и я тоже, — кивнул он.

Я развязал узел, который держал миниатюрные запястья рабыни над её головой, а затем освободил её от верёвок на животе.

Град и дождь прекратились, но в воздухе всё ещё висела влага.

Лер уже нескольких енов как стоял на платформе. Свой плащ он отбросил за спину.

Едва освободившись от верёвок, рабыня, не будучи отосланной и находясь в присутствии свободных мужчин, опустилась на колени и низко склонила голову.

Такая поза была для неё самой подходящей.

Между рабовладельцами и их рабынями присутствует большая доля красивого символизма. И в этом нет ничего неестественного.

Это отлично отражает категоричность этих отношений и абсолютность этой реальности.

— Твоя туника промокла, — констатировал я, — а твои волосы растрепались.

— Рабыня боится, что не сможет понравиться господам, — отозвалась Альциноя.

— Тебе идёт стоять на коленях с опущенной головой, — сообщил я.

— Могу ли я опустить её ещё ниже, Господин? — спросила она.

— Что Ты имеешь в виду? — не понял я, а затем почувствовал её губы на своих ботинках

— Я сожалею, что я вызвала недовольство у Господина, — прошептала рабыня.

Я даже не нашёлся что-то сказать на это её заявление.

Она, эта женщина, была у моих ног. Я помнил её по Ару. Она, эта рабыня, была у моих ног. И я помнил её по Ару.

— Спасибо за то, что наказали меня, Господин, — проговорила бывшая Леди Флавия.

— Да это пустяк в общем-то, — пробормотал я.

— Уже поздно, — напомнил Кэбот. — Её следует вернуть в загон на палубе «Касра», ведь так?

— Верно, — согласился я.

— Она вызвала недовольство, — добавил он.

— Да, — кивнул я.

— Мне попросить, чтобы принесли знак наказания и шнур? — спросил тарнсмэн.

Как уже было упомянуто, знак наказания прикреплялся к ошейнику провинившейся рабыни, а руки её связывались за спиной, после чего она должна была поспешить в свою камеру, где надсмотрщицы, женщины крупные, отмеряли ей заслуженное наказание.

— А что Ты думаешь на этот счёт, рабыня? — осведомился я.

Мне вспомнился её прежний ужас от одного упоминания о том, что это могло бы быть сделано с нею. Я заключил, что для красивой рабыни, такой рабыни как она, фигуристой и деликатной, нравящейся мужчинам, для рабыни того вида, за который мужчины готовы расстаться с деньгами, вида, которым мужчины хотят владеть, вида, который мужчины считают привлекательным и желанным, для изящной, женственной рабыни, было крайне неприятно оказаться во власти сварливых, ненавидящих её, завистливых, ревнивых, несчастных, мясистых животных, каковым только и могли поручить отвечать за рабский загон.

— Всё будет сделано так, как того пожелают господа, — прошептала рабыня, склонившая голову вниз, к самым моим ногам.

— Верно, — не мог не согласиться я, — с тобой будет сделано всё, что мы, как господа, решим с тобой сделать. В этом Ты можешь даже не сомневаться, рабыня. Но мне хотелось бы услышать твоё собственное мнение.

— Оно такое же, как мнение господ, — ответила она.

Её ответ меня вполне удовлетворил.

— Ты далеко зашла в своей неволе, — констатировал я.

— Я надеюсь, что господа будут мною довольны, — сказала Альциноя.

— Ты достаточно наказана, — сообщил я ей. — Можешь идти.

— Оставьте меня, — попросила она. — Я прошу позволить мне доставить вам удовольствие!

— Удовольствие? Мне? — удивился я.

— Да! — подтвердила бывшая Леди Флавия.

— Как? — спросил я. — Каким образом?

— Как рабыня, — ответила она. — Как рабыня, которой я являюсь!

— Ты хоть знаешь, что Ты только что произнесла? — поинтересовался я.

— О да, Господин!

— Говори, — потребовал я.

— Я прошу о внимании, — попросила Альциноя.

— О каком внимании? — настаивал я.

В конце концов, почему я должен был облегчать жизнь рабыне, особенно такой рабыне.

— Неужели Вы заставите меня говорить такие слова? Меня, зная, кем я когда-то была?

— Конечно, — заверил её я.

— Схватите меня, возьмите меня! — всхлипнула девушка, поднимая ко мне своё лицо. — Используйте меня! Я прошу этого! Сделайте меня средством для вашего удовольствия! Простым средством! Я не прошу ничего иного, ничего сверх этого! На мне ошейник! Полюбуйтесь на меня! Я — рабыня охваченная потребностями! Будьте милосердны! Я умоляю! Используете меня для своего удовольствия! Для чего ещё я нужна, если не для вашего удовольствия? Используйте меня для своего удовольствия, Господин! Используйте меня! Я прошу этого!

— И это было так, — уточнил я, — даже в Аре?

— Да, Господин, — заплакала бывшая Леди Флавия, опуская голову. — Даже в Аре!

Это её признание мне показался интересным.

— Палуба твёрдая, холодная и сырая, — заметил тарнсмэн. — Вон там лежит большая бухта каната.

Я поднял фонарь повыше, чтобы лучше осветить ту, что низко склонив голову, стояла на коленях у моих ног.

Она больше, после произнесённого ею признания, не смела поднять лицо и встретиться со мной взглядом.

— Мне не давали права на твоё использование, рабская девка, — сообщил я.

— Но ведь Вы связали меня, — прошептала она.

— Это мог бы сделать любой мужчина, — пожал я плечами.

Она обхватила руками мои ноги и, наконец, решилась посмотреть на меня. В свете фонаря я увидел блеснувшие на её лице дорожки слёз.

— Разве рабыне не может быть позволено, завоевать расположение Господина? — спросила Альциноя.

— Уходи, — бросил я.

— Господин! — взмолилась она.

— Мне нужно повторить команду? — полюбопытствовал я.

Она снова прижалась губами к моим ботинкам, а затем встала, не поднимая головы, отступила на пару шагов назад и, повернувшись, побежала прочь и, быстро покинув круг света фонаря, исчезла во тьме. Я успел заметить, что плечи девушки тряслись от рыданий.

— А Ты неплохо разбираешься в том, как следует обращаться с рабыней, — хмыкнул тарнсмэн и, не дождавшись от меня ответа, добавил: — Эта шлюха уже была совершенно готова.

Интересно видеть, насколько беспомощными могут быть рабыни, как охватывают их жар и потребности. Это, как мне кажется, имеет непосредственное отношение к ошейнику и собственно к рабству как таковому.

Странно, думал я в тот момент, что неволя может освободить их.

Неудивительно, что мужчины надевают на них ошейники.

Они принадлежат ошейнику. Они хотят этого. А оказавшись внутри ошейника, они находят себя, находят своё предназначение и целостность.

— Мне не давали права на её использование, — напомнил я, посмотрев в ту сторону, где, как я знал, лежала большая бухта каната.

— Само собой, — усмехнулся тарнсмэн, — это едва ли сравнится с мехами любви, расстеленными на полу в ногах господской постели.

Как известно, для рабыни получить разрешение лечь на постель хозяина — это символ большого расположения.

Сомневаюсь, что красотка Альциноя была бы способна заслужить эту честь быстро, если бы она принадлежала мне. Такой символ расположения не так-то легко заслужить.

— Она корабельная рабыня, — отмахнулся я. — Мне она не принадлежит.

— Но тот факт, что Рутилий из Ара, точнее тот, кто себя так называет, проявляет к ней интерес, заставляет опасаться за твою жизнь ещё больше, — предупредил он.

Впрочем, его предупреждение запоздало, я об этом узнал довольно давно.

— Интересно только, в чём заключается его интерес к ней, — добавил Кэбот.

— Она небезынтересна, как рабыня, — пожал я плечами.

— И её красота значительно выросла, — признал мой собеседник.

— Это не ново для тех, кто носит ошейник, — усмехнулся я.

— Верно, — согласился он.

— И, похоже, она уже стала беспомощно горячей маленькой шлюхой, — констатировал Тэрл Кэбот.

— Это тоже обычный эффект ошейника, — сказал я.

— Верно, — кивнул он.

— Подозреваю, что будь она всё ещё свободной женщиной, — предположил тарнсмэн, — то она купила бы ошейник и, встав перед тобой на колени, сама попросила бы сделать её твоей рабыней.

Я промолчал. Немногие из свободных женщин смогут вот так обуздать свою гордость. С другой стороны, рабыням гордость не позволена. Это — одна из привлекательных сторон рабыни.

Свободные женщины зачастую боятся рук мужчины, опасаясь того, что может с ними случиться. Вероятно, немногие из них понимают причины их беспокойства, их раздражительности, рассеянности, бессонницы и смятой за ночь постели. А может всё наоборот, и они понимают это слишком хорошо.

Немало подушек было пропитано слезами свободных женщин.

Знают и они причину своих слез?

Возможно.

На свободную женщину наложено множество культурных ограничений. Разве не видно, что она порой больше рабыня, чем сами рабыни? А ограничения у неё богаты, узки коридоры, разрешённые для её движений, крепки узы соглашений, которыми она связана. В состоянии ли она жить, не ощущая невидимых узлов, связывающих её по рукам и ногам? Как естественно тогда для неё, переполненной не подвергаемыми сомнению предписаниями и ограничениями, оправдывать те стены, внутри которых она живёт как узница, заключённая в тюрьму. Как естественна в таком случае её гордость, её отчужденность, её борьба за удержание тех оговорок, что были наложены на неё. Что такое её желание по сравнению с весом общества? К тому же, разве сложно сыграть достоинство, если в этом есть необходимость? Разве трудно льду обдавать холодом, а камню демонстрировать отсутствие чувств? Как естественно в этих условиях то, что она должна со всей невинностью и убеждённостью, а часто с неистовой серьёзностью, восхвалять то предательство, которое она совершила, ту борьбу, в которой она предала себя, тот отказ себе, быть самой собой. Как естественно тогда, что она должна конкурировать со своими сёстрами в непроницаемости для желаний, в холодности и инертности, в отрицании себя. Насколько великолепна свободная женщина! У неё есть Домашний Камень, чего у рабыни быть не может. Но при этом она остаётся женщиной, хотя и непреклонно это отрицает. Это продолжает жить в ней. Гены, передающие наследственность, правят в каждой живой клеточке её тела. Истина, примитивная, древняя, всё равно остаётся истиной. Её природа остаётся с нею, потому что эта природа и есть она сама. Не подозревает ли она время от времени, что там, под её одеждами, прячется рабыня, притворившаяся свободной женщиной? Не слышит ли она время от времени внутри себя плач и крики тоскующей рабыни? Не жаждет ли она, время от времени, ошейника рабовладельца, веса его цепей? Не сознаёт ли она, что в глубине своего сердца она — его законная рабыня?

— Ты не потребовал принести знак наказания или шнур, — прокомментировал тарнсмэн.

— Не потребовал, — пожал я плечами.

Меня не интересовало наказание, которое могли наложить на неё рослые женщины. Я полагал, что мужчина, если рабыне потребуется наказание, сможет достичь лучшего результата. Таков путь природы, и он намного более значим для рабыни. В конце концов, она принадлежит ему. А он, в конечном итоге, её владелец.

Кроме того, я счёл, что уже полученный рабыней урок был вполне достаточен, и в дополнительном наказании она не нуждалась.

Поглядев вверх, туда, где к самой вершине фок-мачты прилепилась платформу, окружённая тонким кольцом леера, где сейчас уже дежурил Лер, я вздрогнул. Свет фонаря едва добивал до середины мачты.

— Я не отказался бы от оружия, — сказал я Кэботу.

— Ты не офицер, — напомнил мне он. — Да и не всем офицерам разрешено оружие.

— Но мне нужно оружие, — настаивал я.

— Тогда появится тысяча других желающих вооружиться, — развёл руками мой собеседник.

— Платформа практически открытая, леер это вам не стена, — проворчал я. — Эта крепость — опасная и хрупкая.

— Боюсь, там не опаснее, — сказал он, — чем в сотне других мест этого корабля. Не забывай о его отдалённых коридорах, тёмных углах и слепых поворотах.

— Используй я эту рабыню, то Рутилий, узнав об этом, — предположил я, — в гневе, скорее всего, нашёл бы меня совершено не скрываясь.

— Вполне возможно, — не стал спорить со мной тарнсмэн.

— А Вы в такой момент оказались бы рядом? — спросил я.

— Возможно, — уклончиво ответил он.

— То есть, я — приманка, — заключил я.

— Возможно, — снова уклонился от прямого ответа Кэбот.

— На самом деле, его зовут не Рутилием, — решил я поделиться своим секретом. — Это Серемидий, бывший командир таурентианцев.

— Я знаю, — кивнул тарнсмэн. — Мы с ним знакомы ещё по Ару.

— И в чём причина такой враждебности между вами? — полюбопытствовал я.

— Это не важно, — отмахнулся Тэрл. — Это имеет отношение к женщине.

— Что за женщина? — не отставал я.

— Талена, — ответил он. — Талена из Ара.

— Убара! — воскликнул я, не в силах скрыть удивления.

— Когда-то она ей была, — поправил меня тарнсмэн.

— Но что он забыл здесь, на корабле? — спросил я.

— Подозреваю, что он решил, будто бы мне известно её местонахождение, — пожал плечами Кэбот. — Похоже, он тешит себя надеждой, что тем или иным способом сможет выйти на неё через меня.

— Ради премии? — уточнил я.

— Само собой, — подтвердил тарнсмэн. — А также, чтобы выторговать себе амнистию и возвращение в Ар.

— Богатство и свобода ему, — хмыкнул я, — в обмен на большой праздник в Аре, когда её публично посадят на кол.

— О да, это был бы большой праздник, — усмехнулся мой собеседник.

— А Вы, действительно, не знаете, где её искать? — не удержался я от вопроса.

— Нет, конечно, — ответил Кэбот. — Вот только, подозреваю, что Серемидий мне не верит. Признаться, я даже рад, что он смог пробраться на корабль. Теперь у меня есть шанс убить его, или, как минимум, лишить его возможности преследовать и захватить Талену ради премии.

— Вы знакомы с Убарой? — спросил я.

— Да, — кивнул он.

— И Вы смогли бы опознать её?

— Конечно.

— Не сомневаюсь, — сказал я, — что у Вы тоже не прочь найти её и представить правосудию Ара.

Награда за её возвращение в Ар была назначена огромная. Это было не просто целое состояние, это была целая дюжина состояний, на которую можно было бы купить город или заплатить наёмникам сотни свободных компаний.

— Нет, — покачал он головой, — у меня на Талену другие планы.

Было в тоне его голоса что-то такое, от чего меня пробрала дрожь.

Разумеется, я и сам мог опознать Убару, но мне не показалось, что было бы разумно сообщать это тарнсмэну.

— А где могла бы находиться Талена? — задавал я мучивший меня вопрос.

— Понятия не имею, — пожал плечами Кэбот.

— Наше путешествие затянулось, — заметил я, — Убару искали тысячи охотников, так что к настоящему времени её, скорее всего, изловили. Не исключено, что она погибла ещё несколько месяцев назад в Аре, сидя на колу голой и вопя от боли.

— Не думаю, — сказал тарнсмэн.

— Почему? — полюбопытствовал я.

— Уже поздно, — оборвал он нашу беседу.

— Всего хорошего, — поняв его намёк, поспешил распрощаться я.

— Остерегайся Серемидия, — напомнил тарнсмэн.

— Непременно, — заверил его я.

— Всего хорошего.

Мы повернулись, собираясь оставить открытую палубу.

Честно говоря, я сомневался, что воздержавшись от использования рабыни был в меньшей опасности от Серемидия. Возможно, было бы приятно бросить её спиной на бухту каната и задрать подол её туники, но нужно помнить и о дисциплине, без которой на корабле никуда. К тому же, никто не давал мне прав на её использование.

Такие нюансы немаловажны для некоторых мужчин. Далеко не любой из нас отвяжет чужую кайилу.

Мы едва подошли к баку, где с левого борта располагался трап, ведущий на нижние палубы, когда внезапный крик, раздавшийся с вершины фок-мачты, заставил нас замереть.

— Хо! — донёсся голос Лера сверху. — Хо! Свет, свет! Впереди прямо по курсу свет!

По судну пролетел двойной звон сигнального рельса.

Мы с Кэботом переглянулись и поспешили вдоль узкого прохода левого борта и встали на носу. Сзади слышался топот. Остальные торопились подняться по трапам правого и левого бортов на палубу бака. Вскоре рядом с нами собралась толпа. Многие держали в руках фонари.

— Впереди, прямо по курсу! — кричал сверху Лер, голос которого, казалось, долетал издалека.

— Вон там! — сказал Кэбот, указывая рукой вперёд.

Сигнальщик ещё дважды ударил в рельс.

Теперь мы смогли разглядеть свет даже с уровня палубы бака.

— Это — корабль! — крикнул кто-то.

— Нет! — внезапно послышался голос Лорда Нисида, оказывается, находившегося среди нас. — Ещё слишком рано. Слишком рано!

В тот же самый момент, внезапно сменивший направление ветер донёс из темноты влажный, тяжёлый, сладковатый запах.

— Поворачивай! Поворачивай! — что было сил заорал Лорд Нисида.

Можно было предположить, что к настоящему времени, поднятые звоном, Атий, возможно, вместе с Терситом, и старшие офицеры уже собрались на корме у штурвала, или на мостике, на палубе юта, прямо над постом рулевого, откуда лучше обзор и удобнее всего отдавать команды.

Лорд Нисида спешно повернулся и побежал на корму. Мы с Кэботом, а также кто-то из его помощников в фонарём в руке, последовали за ним. Нам пришлось с трудом прокладывать себе дорогу сквозь толпу взволнованных и терзаемых любопытством мужчин, как на баке, так и ниже, на главной палубе. Событие заинтриговало всех, и люди стремились пробиться поближе к носу.

За исключением лучей фонарей, метавшихся здесь и там, палуба была погружена в темноту.

Запах стал сильнее и резче.

Я услышал шорох из-за борта, как будто мы что-то зацепили корпусом.

Спустя считанные ены Лорд Нисида был у подножия трапа, ведущего к посту рулевого. С главной палубы невозможно было определить, кто собрался на юте, они выглядели как тёмные фигуры на тёмном фоне.

— Разворачивайте корабль! — донёсся до нас истошный крик Лорда Нисиды.

Кричал он обращаясь к тем, кто собрался на палубе юта.

— На обратный курс! Разворачивай! — не унимался пани.

Но сверху, из темноты послышался пронзительный голос Терсита, прокричавшего:

— Вперёд! Только вперёд!

— Дураки! Идиоты! — крикнул Нисида в ответ и, взбежав по трапу, попытался оттеснить рулевого от штурвала, но к тому на подмогу пришли два моряка, и оттащили самого Лорда.

— Вперёд! — снова выкрикнул Терсит.

Ветер, словно послушавшись приказа корабела, вновь став попутным, надул могучие паруса, и огромный корабль рванулся вперёд, как спущенный с поводка слин.

Аном позже ветер стих, паруса безвольно обвисли, и корабль замер на месте, слегка покачиваясь на зыби.

Тяжёлый, сладковатый запах стал всепроникающим.

Теперь, в предрассветной серой мгле можно было разглядеть целое море цветов, раскинувшееся вокруг корабля. Несметное число жёлтых и фиолетовых бутонов, многие из которых шириной достигали фута, открывались навстречу утреннему солнцу.

Сверху прилетел крик Атия, обращённый к рулевому:

— Поворачивай! Ложись на обратный курс!

Теперь его голос был полон беспокойства.

— Нет! — закричал в ответ Терсит.

— Мы должны повернуть, уважаемый мастер! — попытался уговорить его Атий.

— Ни за что! — заявил Терсит.

— Уведите его вниз! — потребовал Атий, и один из моряков взял судостроителя под руку и, не обращая внимания на его возражения и даже сопротивление, повёл этого невысокого кривого человека прочь с палубы юта.

— Поворачивай! — повторил свою команду Атий.

— Я не могу! — отозвался рулевой. — Не получается!

Глава 13

Странный корабль

— Какой странный корабль, — сказал я, осмотревшись, делясь впечатлением от увиденного с Тэрлом Кэботом.

Мы вскарабкались по борту и оказались на палубе этого корабля, добравшись до него на одном из небольших баркасов, буквально прорубив себе дорогу в массе спутанных, похожих на верёвки, цветущих лоз. Эти вьюны окружали судно со всех сторон, покрывали палубу, оплетали остатки мачт, затеняя палубу.

Это был один из нескольких таких покинутых кораблей, которые мы обнаружили в округе, замерших посреди моря цветущих вьюнов в пасанге или двух друг от друга. Мы понятия не имели, сколько таких судов могло находиться здесь, в этой ловушке сотканной их спутанных цветущих растений, простиравшихся вокруг, насколько хватало зрения. Сначала, заметив в нескольких сотнях ярдов от нас непонятные холмы, возвышавшиеся посреди моря, мы решили, что это были всего лишь цветущие вьюны, по какой-то прихоти, спутавшиеся в клубки, странным образом полезшие вверх, наслаиваясь лоза на лозу. Но позже, присмотревшись повнимательнее, мы сообразили, что побеги зацепились, поднялись и закрыли собой то, что было делом рук человеческих.

Однажды ночью, несколько недель назад, впервые почуяв запах висевший над этим обширным полем, живым, колеблющемся ковром, покрывшим море до самого горизонта, распространяемый вездесущими, массивными бутонами жёлтых и фиолетовых оттенков, я счёл его неприятным, тяжёлым, навязчивым. Мне показалось, что привыкнуть к нему невозможно. Однако по прошествии некоторого времени я перестал его замечать. Несомненно, физически он никуда не делся, просто теперь мы привыкли к нему настолько, что перестали обращать на него внимание. Да, мы перестали его замечать, но от этого он не стал слабее, по-прежнему угнетающе действуя на нас, вызывая апатию и вялость.

— На самом деле, в нём нет ничего странного, — пожал плечами Кэбот. — Просто конструкция несколько другая.

Особенностью этого корабля был высоко поднятый бак и две неподвижных мачты. Это было своего рода круглое судно, то есть судно, построенное не для войны. У него не было ни тарана, ни режущих лезвий, ни гнёзд для установки катапульты или спрингала. Судя по всему, ходить оно могло исключительно под парусом. По крайней мере, я не обнаружил ничего напоминавшего гребные палубы или лацпорты для вёсел. Размер несколько больше, чем у средней галеры. Что мне показалось самым удивительным, так это парус усиленный рейками. Собственно, от паруса только рейки и остались, не осыпавшиеся на палубу только потому, что чудом держались на клочках истлевшей парусины.

— Интересно, сколько времени он здесь простоял? — высказал я мучивший меня вопрос.

— Трудно сказать, — отозвался Кэбот. — Лет сто, может двести.

— Долго, — вздохнул я.

— Корпус, — указал он, — изъеден древоточцами и гнилью. Палубные доски треснули, борта рассохлись. Если бы не поддержка растений, опутавших его, скорее всего этот корабль ушёл бы на дно очень давно.

Тарнсмэн, не особо напрягаясь, ударил каблуком своего матросского ботинка в палубу, легко проломив доску. Место излома было коричневым, трухлявым, похожим на губку.

Это был мой первый визит на один из брошенных кораблей, однако многие из наших моряков и солдат, уже посещали их, с целью поискать трофеев в каютах и трюмах, теперь наполовину затопленных, но когда-то водонепроницаемых и наполненных товарами. Рундуки многих из наших товарищей теперь потяжелели от жемчуга, драгоценных камней и странных просверленных монет.

А вот скелетов на этих обломках было найдено немного, что заставляло предположить, что моряки, возможно, обезумев или отчаявшись, тем или иным способом сбежали из этих странных полей или погибли в море.

Странные корабли были плоскодонными, так что могли следовать, как в море, так и на мелководье, а также заходить в реки, приводясь в движение шестами или буксируемые вёсельными судами. С другой стороны, некоторые из них были снабжены килём, который выдвигался через щель в днище, обеспечивая большую остойчивость на открытой воде. Однако все они, запутанные в лианах, теперь были пленниками этого места.

Побеги переплетались так плотно, что по ним почти что можно было ходить, и даже протащить за собой небольшую лодку или плот, в надежде в конечном итоге достичь свободной воды.

Теперь тайна косяков парсита перестала быть таковой. Понятно, что такое место в море, полное цветущей растительной жизни, не могло не стать пристанищем несметных мириадов крошечных растительноядных существ, а те в свою очередь не могли не привлечь стаи парсита, за которыми, само собой, должны были подтянуться акулы, грунты и те необычно крупные тарларионы.

Так что, у нас не было никаких причин полагать, что берега находились где-то поблизости.

Этот образование, называемое Морем Вьюнов, не было как-то закреплено на месте.

Лорды Нисида и Окимото, задавая курс Атию и Терситу, намеревались обойти эту ловушку, оставив её в сотне пасангов в стороне. Но Море Вьюнов движется по воле ветров и течений, и очевидно в этот раз оно оказалось отнесено далеко за пределы своих обычных границ. Беспокойство Лорда Нисиды в ту ночь несколько недель назад, было вызвано запахом Моря Вьюнов, сообщившим ему, что корабль идёт прямо на него. Он был одним из немногих на борту, кто понимал грозившую нам опасность, кто осознавал весь ужас сложившейся ситуации. Тёмная безлунная ночь, упрямство Терсита, попутный ветер и случайно раскрывшийся канал в лозах позволили судну забраться слишком далеко внутрь поля, а наступивший затем полный штиль не дал нам выйти из Моря Вьюнов до того, как канал сомкнулся, а побеги снова переплелись у нас за кормой, захлопнув ловушку. Людей снова распределили на вахтам, и они, спускаясь по канатам, течение всего светового дня занимались тем, что очищали борта, обрывая побеги, пытавшиеся закрепиться на корпусе и подняться по нему вверх, подобно тому, как турпах взбирается на туровое дерево.

Я махнул рукой, отгоняя от себя насекомых, роящихся вокруг.

Теперь-то мы разгадали тайну косяков парсита. Также многие из нас были уверены, что знали причину того загадочного света, сначала замеченного Лером с платформы на мачте, а потом и остальными, находившимися на палубе. Причём, вторая загадка была решена уже на вторую ночь. То, что издалека могло показаться единым огнём в темноте, вблизи оказалось гигантским роем из сотен тысяч светлячков. Позже мы узнали, что здесь, в Море Вьюнов, таких роев были несколько. Такое явление встречается и в других местах Гора, например, его можно наблюдать с борта судна, идущего вдоль берегов Бази или Шенди.

Я гадал, почему Тэрл Кэбот выбрал для визита этот корабль, а не какой-нибудь другой из множества, нас окружавших. Почему именно этот корабль? Я обратил внимание, что они с Лордом Нисидой рассматривали его этим утром в трубу Строителей. Впрочем, они делали это и с другими развалинами в другие дни.

Что же такого особенного было именно в этой посудине?

Конечно, к этому моменту корабль был уже обыскан сверху донизу и всё, что было ценного в его четырёх каютах и множестве маленьких трюмов или отсеков переместилось в рундуки наших моряков.

Атий теперь держал Терсита запертым в его каюте, опасаясь позволять ему появляться на палубе. Команда и наёмники могли попросту убить его. Они и раньше чувствовали себя не в своей тарелке в присутствии корабела, боясь его эксцентричности, странности его ума, непредсказуемости и изменчивости его настроения, его небрежения и презрения к общепринятым нормам, традициям и церемониям, его гордости, дерзости, его вызова, на вид совершенно ненужного, брошенного могучей Тассе, фактически объявления войны, противопоставившего корабль, конструкцию, конечно, выдающуюся, обширной глубокой бушующей капризной великой Тассе. Всем было ясно, что именно его приказ следовать в темноте вперёд полным ходом, несмотря на предупреждения Лорда Нисиды, привёл огромный корабль в ловушку. И вот теперь он неподвижно стоял, оплетённый стеблями, намертво привязанный толстым, живым такелажем, вросший в сад Моря Вьюнов, пожалуй, одного из самых опасных и красивых садов Тассы. Какой толк в богатстве, если его нельзя потратить, если всё равно придётся умереть в этом месте, среди кучи сокровищ, самым богатым и одновременно самым бедным их людей?

Кэбот начал осторожно взбираться на одну из мачт судна. Его целью была необычного вида конструкция на клотике, на высоте приблизительно сорока футов, бывшая, насколько я понял судовой лампой или фонарём. Это была большая чаша, сверху закрытая решетчатой полукруглой крышкой.

Вскоре он добрался до вершины мачты, осмотрелся, усмехался и махнул мне рукой, приглашая к себе.

— Забирайся сюда! — крикнул тарнсмэн, и я медленно хорт за хортом пополз по мачте, вскоре был рядом с ним.

— Посмотри, — указал Кэбот, — что это были за светлячки.

Он потёр рукой решётку фонаря, и его ладонь почернела от сажи. Затем Кэбот откинул решётку и, цепляясь за мачту одной рукой, другой провёл по внутренней поверхности чаши, после чего протянул её мне. Его пальцы влажно поблёскивали, и от них шёл характерный запах жира, вероятно тарларионового.

— Свежий, — заключил я.

— Очень свежий, — усмехнулся он.

— Но я думал, — сказал я, — что этот корабль простоял здесь целое столетие.

— Вот именно, — кивнул он. — Как минимум столетие.

— Но огонь в этой лампе, — заметил я, — горел в этом году.

— Когда, как Ты думаешь? — спросил тарнсмэн.

— Когда Лер стоял вахту на мачте, — проворчал я.

— Верно, — согласился он, закрыл решетчатую крышку фонаря и начал спускаться с мачты.

Я последовал за ним, и вскоре мы снова стояли на палубе странного корабля. Наша маленькая лодка была привязана рядом. Четыре гребца дожидались нас в ней, не поднимаясь на заброшенный корабль.

Я выжидающе посмотрел на тарнсмэна.

— Лорд Нисида был прав, — задумчиво проговорил он.

— В чём прав? — не понял я.

Я знал, что они с Лордом Нисидой исследовали несколько подобных руин, рассматривая их в подзорные трубы.

— В том, что он, — сказал Кэбот, — утратил элемент неожиданности.

— Я не понимаю, — развёл я руками.

— Нас ждали, — пояснил Тэрл Кэбот. — Огонь на мачте сработал как маяк, заманив нас в Море Вьюнов, где мы, несомненно, должны умереть. По крайней мере, на это кто-то рассчитывал.

— Это — конец, — вздохнул я. — Никому не удалось вырваться отсюда. Посмотрите вокруг. Много храбрых моряков погибло в этом месте, а их корабли остались гнить. Нет никаких шансов выбраться отсюда. Здесь царит вечный штиль, нет никакого ветра.

— И всё же, — хмыкнул Кэбот, — огонь на маяке был зажжён, а те, кто поставил капкан, ушли. Значит, из этого места есть какой-то выход.

— Возможно, на небольших лодках, плотах или чём-то в этом роде, — покачал я головой, — но тогда мы будем беззащитны перед Тассой, оказавшись, возможно, в тысяче пасангов от земли, если не больше.

Я предположил, что они с Лордом Нисидой были правы, и некий корабль мог, подойдя к краю Моря Вьюнов, выслать маленькую группу к этому брошенному кораблю. Но меня озадачивало то, что такое судно осталось незамеченным даже нашим наблюдателем с вершины мачты. Возможно, конечно, что они подошли ночью, не зажигая ходовых огней, высадили небольшой отряд, запаливший маяк, а потом приняли людей на борт и тихо ушли. Или же, могло быть так, что среди нас скрывались агенты врага, внедрённые несколько месяцев назад, возможно даже, ещё в Брундизиуме или в северных лесах, которые не сообщили о замеченном ими корабле чужаков. Могли ли рулевые быть не в состоянии держать курс проложенный на карте? Море Вьюнов, этот обширный сад посреди океана, конечно, двигался, но мог ли он переместиться настолько, насколько мы об этом сейчас думаем?

— Обрати внимание, Каллий, — посоветовал Кэбот, — на тот факт, что на всех этих брошенных кораблях, мы нашли очень немного тел.

— По-видимому, большинство ушло в поисках некого выхода из Моря Вьюнов, — предположил я.

— Вот и я так думаю, — кивнул он. — Им просто ничего иного не оставалось, ведь пресной водой здесь разжиться негде.

— Слишком большие богатства были брошены здесь, — заметил я.

— Возможно, — предположил Кэбот, — много чего из самого ценного забрали с собой.

— Неужели люди не вернулись бы за остальным? — спросил я. — Это не в нашей природе.

— Это указывает на то, что они не смогли достичь земли, — развёл руками мой собеседник.

— Значит, — вздохнул я, — Море Вьюнов в конечном итоге осталось победителем.

— Но те, кто зажёг маяк, смогли прийти сюда и уйти, — напомнил он.

— Тогда почему они не поживились на обломках? — осведомился я.

— Вероятно, — пожал плечами Кэбот, — были вещи, которые интересовали их гораздо больше, а кроме того, не забывай о факторе времени, они немного торопились, чтобы тратить его на такие вопросы. Но есть и ещё одна причина оставить всё как есть.

— И какая же, — не понял я.

— Наши моряки и солдаты, потратили несколько дней на то, чтобы собрать разбросанные здесь богатства.

— И что? — я всё ещё не мог поймать ход его мысли.

— Разве запрет на поиски золота не обернулся бы большой кровью? — поинтересовался Кэбот.

Мне сразу вспомнился мятеж.

— Думаю, да, — признал я его правоту.

— Лорд Нисида уверен, что пока мы остаёмся на месте, — сообщил он, — сюда приближается флот.

— Отсюда и так нет никакого выхода, — горько усмехнулся я, обводя рукой горизонт.

— Понятно, что некоторые оказались не в состоянии выбраться отсюда, — признал мой собеседник.

— Нет никакой надежды, — сокрушался я.

— Присмотрись к брошенным кораблям, которые здесь собраны, — обратил моё внимание Кэбот. — Ни один из них размером не превышает галеру среднего класса, и ни один не имеет вёсел.

— Верно, — вынужден был признать я.

Во всяком случае, те корабли, которые видел я, были именно таковыми.

— Иными словами, это торговые суда, — подытожил Кэбот, — следовательно, мы можем предположить, что и экипаж на них был соответствующим, то есть ровно столько, сколько достаточно судну для навигации, возможно, немного больше.

— И? — вопросительно посмотрел я на него.

— Я не вижу здесь ни одного большого судна, — продолжил тарнсмэн. — Большое судно, означает многочисленную команду, а значит достаточно рук, чтобы резать побеги, пусть на это понадобятся дни, или даже недели, но прорезать себе путь к спасению они в состоянии. Кроме того, большой корабль, при ветре достаточной силы в своих парусах, вполне мог бы вырваться на свободу сам.

— Признаться, мне трудно в это поверить, — проворчал я, обводя взглядом чистое, без единого облачка небо и растянувшиеся до самого горизонт заросли водных растений.

— Свежий ветер был бы сейчас кстати, — добавил он. — Он мог бы очистить воздух.

Я вновь ощутил запах цветов, сладкий, тяжёлый, навязчивый, и спросил себя, не играл ли и он свою роль в этом странном месте. С того места, где я стоял, было видно ещё два усыпанных цветами холма, скрывавших под собою остатки брошенных кораблей.

— Цветы здесь красивые, — прокомментировал я.

— Но не исключено, что смертельно опасные, — заметил Кэбот.

— Медленный яд? — уточнил я.

— Давай будем надеяться, что нет, — буркнул он.

Мы уже и так понесли потери. Двое, по-видимому, потеряв рассудок, с криком выбросились за борт в объятия вьюнов, раскинувших свои побеги внизу.

Кое-кто начал промышлять воровством из рундуков у своих товарищей. Если таких вычисляли, то их трупы потом находили в глухих коридорах и под трапами.

Потеряли мы двух воинов пани. Их группы в походах за трофеями не участвовали. Они повздорили и убили друг друга, что, учитывая традиции их дисциплины, было случаем из ряда вон выходящим.

— Мы не можем ждать здесь неопределенно долго, — заявил Кэбот.

— Не стоит ли нам попытаться вырваться на свободу? — предложил я.

— Разумеется, — кивнул тарнсмэн. — Только почему это до сих пор не было предпринято?

— Трофеи, — предположил я, — опасность.

— Трофеи закончились несколько дней назад, — напомнил Кэбот, — по крайней мере, на тех кораблях, до которых можно добраться.

— Цветы? — спросил я.

— Мне кажется, да, — ответил он.

— Они красивые, — вздохнул я.

— Да, — кивнул Кэбот. — Красивые.

Потом он подошёл к фальшборту и спустился в ожидавший там баркас. Я последовал за ним.

Глава 14

Тарларион

Весла затрещали и небольшая галера, рядом с которой из воды вынырнула огромная блестящая на солнце туша, опасно накренилась на левый борт.

Это была одна из шести галер, обычно спрятанных внутри корпуса огромного корабля.

Вода хлынула через планширь. Я стоял у весла, которое делил с парнем из Турмуса, по имени Лициний Лизий.

Гигантское тело, показавшееся рядом с нами из воды, размером едва ли не превосходило галеру. Если оно и было меньше, то не намного. Внезапно монстр отвернул от нас, его спина, изогнувшись дугой, высоко поднялась над водой и протаранила галеру, шедшую параллельным нам курсом, отчего та накренилась и почти легла на правый борт. Один из моряков, изрыгая проклятия, ткнул копьём в бок гиганта. Фыркнув от боли, огромная туша исчезла под водой. Наконечник копья был окрашен кровью.

Это могло привлечь акул, рыскавших под слоем переплетённых лиан, простиравшемся на пару ярдов в глубину.

Обе галеры, пережившие столкновение с подводным монстром, качнулись назад, несколько раз перевалились с борта на борт и замерли на ровном киле.

Все шесть галер били спущены на воду и выстроены перед огромным кораблём, горой высившимся позади нас. С кормы каждой галеры к нему шли по два толстых каната.

Впереди нас роилась целая флотилия мелких лодок, заполненных гребцами и солдатами, остервенело нападавших на вьющиеся побеги.

Корабль Терсита едва двигался, вяло шевеля безвольно обвисшими парусами.

Если прищуриться, то в небе можно было рассмотреть тёмные штрихи тарнов.

Уже одиннадцать дней мы не выпускали вёсел из рук.

Без тарнов мы были бы как слепые. Если бы не они, вряд ли мы смогли бы разведать Море Вьюнов и отыскать кратчайший путь к его краю. В этом деле наши шлюпки были бы бесполезны. Даже с площадки на фок-мачте невозможно было разглядеть где кончались заросли водяных лиан. Как ни странно, но в поисках кратчайшего пути к открытой воде, мы часто и значительно меняли курс. Одни говорили, что неугомонное Море Вьюнов сменило свои границы, раскинув в разные стороны свои цветшие щупальца, в результате то, что раньше было ближайшим краем, перестало быть таковым, так что для скорейшего достижения открытого моря пришлось прокладывать новый извилистый маршрут. Другие утверждали, что вдалеке были обнаружены паруса, и именно этим фактом продиктован наш новый курс.

На правый борт установили два запасных весла в замен сломанных, ещё пару нам пришлось переставить с левого, к одному из последних были приставлены мы с Лицинием Лизием. Теперь я мог рассмотреть галеру стоявшую справа в каких-то нескольких ярдах от нас. Командовал там Серемидий. Мне вспомнились мои товарищи с «Метиоха». По вине этого человека ни один из них не был взят на борт корабля Терсита. Капитаном же нашей галеры был назначен Пертинакс, воин, товарищ, а быть может даже друг, командующего тарновой кавалерией Тэрла Кэбота. Кроме того, этот Пертинакс, с некоторыми другими, был учеником молчаливого Нодати, о ком я знал очень немного, за исключением того, что он был признанным мастером меча. Первый раз я увидел его во время бунта, а потом, время от времени, видел его сидящим на открытой палубе со скрещенными ногами, неподвижным как статуя, глядящим прямо перед собой. Он мог просидеть так очень долго, ан а то и два за раз. Иногда, встав на ноги, он выхватывал из-за пояса два своих изогнутых меча, и вступал в бой с невидимыми противниками. Признаться, я считал его безумцем, но, честно говоря, я не хотел встретиться с ним на тропе войны.

— Гребите, гребите! — услышал я крик Серемидия и, обернувшись, увидел, как его линёк, грубая верёвка с узлом на конце, снова и снова, обрушилась на спины его гребцов. Увиденное мне, мягко говоря, не понравилось. Почему они не поднялись, не возмутились? Они же не были рабами, цепями прикованными к вёслам. Он были свободными людьми. Почему они не вскочили и не напали на него? Вероятно, потому, предположил я, он это был Серемидий. Быть может, он сам хотел подвергнуться нападению, поскольку его меч давно не чувствовал вкус крови. Возможно, он хотел подарить ему внезапный, яркий, возбуждающий глоток. Толстые канаты, соединявшие галеру с кораблём, с хлопком натянулись втугую. Вообще-то, ему следовало бы координировать свои усилия по буксировке с капитанами остальных галер, в частности с нашим. Был ли Серемидий на самом деле таким настойчивым и нетерпеливым, или же его скорее заботила возможность устрашить Пертинакса, нашего капитана и друга Тэрла Кэбота? Разумеется, среди нас было очень немного тех, кого слава меча Серемидия, бывшего командира таурентианцев, не склонила бы к неуверенности и любезности. Его боялись все, за исключением разве что Тэрла Кэбота. Серемидий, кстати, сначала затребовал меня в команду своей галеры, но Кэбот настоял на том, чтобы я был назначен в экипаж его Пертинакса. Снова и снова, в каких-то ярдах справа от меня слышались хлопки хлеставшего по спинам линька. Лично я не уверен, что безропотно снёс бы удары Серемидия. Думаю, именно это и было причиной того, почему он требовал передать меня в его подчинение. Он просто не сомневался, что я могу взбунтоваться, напасть на него, дав ему повод убить меня за неповиновение. При этом, как капитан, он оставался полностью в пределах своих прав и полномочий. Понятие дисциплины подразумевает, что каждый из нас обязан терпеть и повиноваться. Вот только не всегда это легко сделать. Всё же, как ни трудно было в этом себе признаться, я решил, что тоже вытерпел бы удары. Да, я снёс бы удары. Я предположил, что Серемидий, знал о моём страхе перед ним. Знал, и, тем не менее, получил бы некоторое удовлетворение от своей власти надо мной. У него не было особых причин для опасений, учитывая его умение с мечом, и положение при Лорде Окимото.

В очередной раз посмотрев за борт, я заметил среди срезанных, плававших между галерами лиан, в которых порой запутывались вёсла, треугольник акульего плавника. Они нет-нет, да и мелькали в воде, на мгновение высовываясь, прочерчивая тире на поверхности, а затем снова исчезая в глубине. Обычно плавник исчезает из виду плавно, уменьшаясь в размере, но на этот раз хищница была явно возбуждена. Мне сразу вспомнился тарларион, раненый несколькими енами ранее. Наверняка за ним потянулся кровавый след. Акулы Моря Вьюнов, хотя и имеют столько же жабр, сколько их родственницы из прибрежных и тропических регионов, весьма отличаются от них внешне. У них гибкое как у угрей тело, что, я полагаю, облегчает им движение среди переплетений водных растений.

Внезапно, впереди, ярдах в двадцати, в промежутке между галерами и многочисленными лодками, из воды в фонтане брызг буквально выпрыгнула гигантская туша раненного тарлариона. Треугольная голова, длинная шея, огромное тело, высунувшееся по самые конечности, широкие, похожие на вёсла, плавники, блестели в солнечном свете. Раздался оглушительный, полный боли, рёв чудовища и оно, подняв волну, быстро погасшую в переплетении вьюнов, снова исчезло под водой.

— Табань! — крикнул Пертинакс, и мы навалились на вёсла.

Наша галера замерла на месте, так же как и корабль Серемидия. Воды казались спокойными. Другие галеры, стоявшие правее нас, чтобы удержать ордер и не повернуть буксируемый корабль в свою сторону, повторили наш манёвр.

— Втянуть вёсла! — скомандовал Пертинакс.

Такой манёвр часто выполняется во время морского сражения, когда навала не избежать. Нам на это потребовалось не больше четырёх — пяти инов. Канаты, связывавшие галеры с кораблём, ослабли и провисли до воды. Вёсла убрали и на галере, которой командовал Серемидий. Я задумался над тем, какие ещё ужасы могли прятаться в этих глубинах, скрытые под поверхностью, усыпанной множеством бутонов, плававших среди змеящихся лоз. Все разновидности морских тарларионов, точно так же, как и их сухопутные сородичи, дышат воздухом, просто в отличие от них, они могут надолго задерживать дыхание и продолжительное время, до нескольких енов, находиться под водой, когда охотятся за рыбой, точно так же, как морские слины.

Встав к борту и перегнувшись через планширь, я посмотрел вниз и не заметил ни единого парсита, обычно мельтешивших у поверхности воды. Они словно растворились. Лишь солнечные зайчики блестели на воде, среди вьющихся полос срезанных лиан и плавающих бутонов. Прошло уже четыре или пять енов, и я предположил, что к этому моменту тарларион и его настойчивый преследователь или несколько преследователей, могли быть в пасанге от этого места или даже дальше. Однако я по-прежнему не видел в воде парситов.

— Весла на воду! — донёсся до нас крик Серемидия.

— Подождите! — попытался остановить его Пертинакс. — Подождите!

— Весла! — сердито рявкнул Серемидий, и его линёк заплясал по спинам гребцов.

Весла его галеры выскользнули из лацпортов. Мы тоже схватили наши весла.

— Остановитесь! — крикнул Пертинакс.

— Грести! — приказал Серемидий, обращаясь к гребцам своей галеры.

— Ждать! — предупредил нас Пертинакс.

— Гребите, гребите! — надрывался Серемидий, размахивая линьком.

Канаты, соединявшие его галеру с кораблём, поднялись из воды и натянулись, выжимая из себя капли.

— Стойте! — крикнул Пертинакс.

— Шевелись, дурак! — отозвался Серемидий. — Двигайся, тупица!

— Держите дистанцию! — в отчаянии закричал Пертинакс, видя, что галера Серемидия начала приближаться к нашей.

— Левый борт! — скомандовал он нам. — Вёсла на воду! Один гребок! Начали!

Галера Серемидия, до этого державшая своё начальное положение в ордере, натянув буксирные канаты начала смещаться в нашу сторону. Мы же только начали выбирать слабину тросов, в результате почти подставили свой борт под их форштевень.

— Багры! — крикнул Пертинакс, и моряки схватили длинные шесты, используемые в отталкивания галеры от причала или для медленного подтягивания к нему во время швартовки и других подобных целей. Вам жителям портового города, известно, что обычно на корабле имеется три таких багра, по одному на носу, на миделе и на корме.

— Табань! — заорал Серемидий, сообразив, что происходит.

Но было поздно. Его галера навалилась на нашу. Послышался скрип трущегося дерева, и треск ломающихся вёсел галеры Серемидия. Наш вёсла с подвергшегося навалу борта оставались внутри.

— Дурак! Идиот! — бесновался Серемидий.

Лицо Пертинакса побелело от ярости. Я увидел, что его рука потянулась к эфесу меча. Тем временем Серемидий, уже с обнажённым клинком запрыгнул на палубу нашей галеры. Его глаза сверкали яростью. Я вскочил со скамьи и, хотя это могло бы быть расценено как неповиновение, крикнул Пертинаксу:

— Не обнажайте меч!

По видимому, он решил послушаться меня, или своего голоса разума, и с хлопком вбросил своё, уже наполовину вытащенное оружие, обратно в ножны, посмотрел на Серемидия, уже стоявшего перед ним, и, не выказывая страха, сказал:

— Добро пожаловать на борт, благородный Рутилий.

У Серемидия вырвался полный гнева крик, но оглянувшись, он увидел, что ему придётся иметь дело с двадцатью озлобленными, жестокими мужиками, готовыми встать рядом со своим капитаном, и вложил меч в ножны.

— Я вижу, — прошипел он, — что Ты, варвар, не только дурак и слабак, но ещё и трус.

— Варваром я могу быть, — спокойно проговорил Пертинакс, — но я, ни разу, не дурак, не слабак и, поверь мне, не трус.

— Тогда прикажи своим людям оставаться на местах, — потребовал Серемидий, — и мы проясним этот вопрос.

Ещё несколько человек, так же как и я поднялись со своих скамей.

— Всем оставаться на местах! — приказал Пертинакс.

— Нет! — послышались крики сразу нескольких мужчин.

Но рука Пертинакса уже нащупала эфес его оружия.

Серемидий усмехнулся, отступил на шаг и, обнажив меч, встал в стойку. Его тело слегка покачивалось из стороны в сторону в такт движениям судна. Тишину нарушал лишь скрип трущихся бортов двух галер. Команда его корабля собралась у борта и с интересом наблюдала за происходящим. В глазах гребцов я не заметил любви к своему капитану.

Внезапно я ощутил, как палуба слегка двинулась вверх под моими ногами, словно что-то подтолкнуло её снизу, словно что-то приближалось из глубины, толкая воду впереди себя. Не думаю, что Серемидий или Пертинакс почувствовали это.

— Защищайся, — прорычал Серемидий.

В его голосе я различил, ощутил пыл, ярость, радость уже не раз слышанные мною прежде, не меньше дюжины раз, по утрам, в предрассветной сырости и прохладе, в парках или на Площади Тарнов в Аре. Я понял, что всё внимание Серемидия теперь сосредоточилось на жертве, стоящей перед ним, что корабль, дисциплина, Тэрл Кэбот, Лорды Нисида и Окимото, претензии на бывшую Леди Флавию из Ара, или даже поиски прежней Убары Талены, перестали для него существовать. Мне на ум пришло сравнение со слином, охота которого подошла к своему завершению, видящему перед собой табука или верра, загнанного в угол. Могло ли что-то остановить его? Мог ли чей-то приказ, или некое соображение отвлечь его, остановить столь целеустремленный порыв, заставить забыть о жажде крови, с непередаваемой силой вспыхнувшей в нём?

Пертинакс успел обнажить свой клинок лишь наполовину, когда стоявшие борт к борту галеры разбросало в стороны. В промежутке между отпрыгнувшими один от другого кораблей выросла гигантская туша тарлариона. Рептилия вылетела из воды футов на сорок если не больше. По ушам ударил его рёв. Несколько похожих на угрей-переростков акул свисали с его боков. Монстр, казалось, на мгновение почти вертикально завис в воздухе в самой верхней точке своего прыжка, а затем рухнул обратно в воду, обдав нас брызгами и подняв волну, перехлестнувшую через борта галер, заполнив их водой почти наполовину. Я отпихнул от себя обрезки стеблей вьюна, теперь вместе с цветами плававшие внутри корпуса корабля. Мы стояли по колено в воде.

Вдруг я почувствовал, что на меня обдало струёй горячего влажного воздуха, и понял, что это был воздух, выдохнутый морским монстром в нашу сторону. Он вернулся. Как такое могло случиться? Естественно, от факт, что этот огромный зверь, терзаемый хищниками, страдающий от боли, истекающий кровью, снова появился здесь, не был простым совпадением. Маленькая, по сравнению с остальным телом, голова, посаженная на длинную, несколько ярдов длинной, шею, ходила из стороны в сторону, словно кого-то высматривая своим единственным оставшимся глазом. Это очень напоминало раскачивающуюся змею, подняв голову, изучающую своего противника. Гигант вернулся на то место, где он получил первую рану. Я мог видеть, как акулы взбивают воду своими хвостами, в отчаянной попытке вогнать свои челюсти поглубже в плоть жертвы. Со всех сторон, словно ножи прорезая водную гладь, к месту событий приближались другие плавники. Я услышал крик с галеры Серемидия. Мужчина стоял на палубе и тыкал вверх своим копьём. Длинная шея почти грациозно изогнулась, маленькая для такого огромного туловища голова нырнула вниз, треугольные, усыпанные рядами крошечных, острых зубов челюсти распахнулись, и над морем разнёсся дикий полный ужаса и боли вопль поднятого на несколько ярдов в воздух человека. Почти сразу за этим монстр бросил своё гигантское, массивное, блестящее на солнце, терзаемое акулами тело, прямо на планширь галеры Серемидия, вжимая его в воду. Люди с обоих бортов посыпались в море. А затем, обременённый вцепившимися в него акулами, сжимая в челюстях свою, всё ещё борющуюся и кричащую жертву, тарларион словно кнутом стегнул хвостом по нашей галере, переломив её пополам. Мы оказались в воде, красной от крови. Даже во рту у меня стоял привкус крови. Я с ужасом увидел, как голова мужчины, плывшего в двух ярдах от меня, вдруг резко ушла под воду.

— Хо! — услышал я. — Хо!

Кричали с корабельных шлюпок, парни оставили своё занятие и спешили к нам на помощь. Другие галеры, сбросив буксирные канаты, также разворачивали носы в нашу сторону. Нащупав клубок водорослей, я вскарабкался на него. Плавсредство из них оказалось так себе, и я оставался наполовину в воде. Рядом со мной плавал обломок весла.

— Сюда! — услышал я.

Мужчин втаскивали в лодки, но они были небольшими и вскоре ушли в воду по самые планшири. Люди цеплялись за их борта, а солдаты и гребцы, ударами своих инструментов и вёсел по воде, пытались отпугнуть хищников, судя по всему кишевших в глубине. Затем я услышал знакомый плеск вёсел и, оглянувшись, увидел рядом одну из буксирных галер. К ней тут же устремились шлюпки, и спасённые с них, а так же с воды, начали перебираться на более надёжное плавсредство. Спинной плавник плавно вынырнул неподалёку от меня. Я замер, постаравшись оставаться настолько неподвижным, насколько это было возможно. К счастью на мне не было кровоточащих ран. В такой ситуации, если ты не можешь не шевелиться, следует двигаться как можно плавнее, избегая неловкости, торопливости, ни в коем случае не совершать беспорядочных движений, как если бы ты был бы ранен или беспомощен.

Люди, коих в воде оставалось ещё много, плыли к лодкам и самой ближайшей галере. Доплыть удалось не всем. Я видел, как многие один за другим исчезали, утянутые под воду. Плавники были повсюду. Внезапно я почувствовал, что циновка, сплетённая из водных лиан, за которую я цеплялся, начала поворачиваться, и до меня дошло, что она перемещается. Обломки галеры Серемидия теперь казались дальше, чем были изначально, а того что осталось от галеры Пертинакса я вообще не смог найти. А вскоре, с того места, где я лежал, стало невозможно увидеть ни лодок, ни галер. В Море Вьюнов, как и в любом другом море, присутствует некоторая беспокойность, свои подводные течения и зыбь. Море само по себе, стихия запутанная и прекрасная, деспотичная и ужасная, и, несмотря на свою необъятность, временами довольно подвижная. Для любого предмета, держащегося на плаву, большого или маленького, не проблема преодолеть сотни пасангов по воле сотни капризов и тысячи течений Тассы.

Думаю, большинство моих товарищей искало спасения на шлюпках, но, как уже был отмечено, со своего места я больше не мог видеть их, просто я знал, что они были там. До меня доносились их крики. Я нисколько не сомневался, что, будь у меня возможность встать, я смог увидеть и их, и наши галеры. Впрочем, даже лёжа, как я лежал на своём плавсредстве, сплетённом из вьюнов и цветов, я мог, повернув голову, увидеть невдалике мачты большого корабля.

Вскоре стало совсем тихо, если не считать плеска воды. Казалось, поблизости от меня не осталось никого. Я был совсем один. Но пугало меня не столько одиночество, или факт того, что обо мне забыли, или меня бросили, а то, что как я знал, скрывалось под водой.

— Хо, Каллий! — услышал я.

— Тал, Дурбар! — радостно воскликнул я.

Когда-то, во время больших штормов, мы стояли с ним у насосов.

Ему повезло больше чем мне, он сидел на двух сколоченных балках, должно быть, остатках корпуса одной из разбитых галер. Нас разделяло футов сорок, и вокруг него плавали другое обломки.

Думаю, нет нужды говорить, как я был рад его видеть.

— Там Ты в опасности! — предупредил он.

Я как раз размышлял над тем, чтобы проплыть разделявшее нас расстояние и присоединиться к нему, когда увидел скользнувший мимо меня треугольник плавника.

— Возможно, здесь всё же меньше, чем там, — проворчал я, потеряв всякое желание соваться в усыпанную цветами воду между нами.

— Ну, как хочешь! — сказал Дурбар.

А потом я увидел, что у его утлого плавсредства появился другой пловец. Мужчина начал карабкаться на обломок корпуса, и под его весом один конец балок сразу же ушёл под воду. Я сильно сомневался, что эти балки смогут держать вес двоих. Дурбар обернулся, вскрикнул и свалился с обломка, с головой уйдя под воду. В момент падения я заметил, что на его куртке расплывается красное пятно. Через разделявшее нас пространство на меня смотрел Серемидий. Меча у него теперь не было, но в руке он сжимал нож. Бывший капитан таурентианцев неустойчиво стоял на узком остатке галеры.

Тем временем из ставшей красной воды появилась голова Дурбара. Мужчина задыхался, он явно не понимал происходящего и протянул руку к Серемидию. Тот его руки не принял, возможно, опасаясь потерять равновесие, но жестом показал подплыть поближе. В тот момент, когда Дурбар дотянулся до дерева, Серемидий пнул того в голову. Думаю, что он сломал Дурбару шею. Мой товарищ мгновенно исчез под водой и больше не появился.

Серемидий, стоявший на двух сбитых вместе балках, снова перенёс своё внимание на меня.

— Благородный Каллий, — приветливо сказал он. — Плыви сюда.

Естественно, я остался там, где я был. Осмотревшись, я никого не заметил рядом.

— Это приказ! — сообщил мне Серемидий.

— Отдай его кому-нибудь другому, — посоветовал я.

Серемидий тоже осмотрелся, а затем заткнул свой нож за пояс и, опустившись на колени, потянул за побег, торчавший из воды. Его узкое плавсредство на несколько дюймов сместилось в мою сторону. Он попытался несколько ускорить процесс движениями своего тела. Потом мой враг опустил правую руку в воду и попытался грести. Это дало результат, и его крошечный плот ещё немного приблизился ко мне. Тяжёлая это была работёнка, но я не думал, что он рискнет метать в меня нож. Зато я подозревал, что изменчивые течения, естественные водовороты среди водяных растений, рано или поздно могли бы свести нас. Это был всего лишь вопрос времени.

Интересно, подумал я, сколько мужчин, окажись они поблизости, воспользовались бы такой возможностью раз и навсегда покончить с Серемидием.

Но мы оказались здесь совершенно одни.

До ближайшей галеры, судя по долетавшим до меня приглушённым крикам, было ярдов двести. Вероятно, она была окружена лодками.

Многие побеги к этому времени, постепенно возвращались в отвоёванное у них пространство, сплетаясь друг с другом и снова закрывая дорогу, прорезанную среди них. Это обычное дело для такого вида растений.

Серемидий встал, осмотрелся и, очевидно, никого не заметил, по крайней мере, поблизости. Затем, зло сверкнув глазами, он снова опустился на колени и принялся ещё более настойчиво пробовать пробиться ко мне. На мой взгляд, это было весьма опрометчиво, и даже необдуманно с его стороны.

Я понимал, что Серемидий хотел добраться до меня раньше, чем кто-либо заметит наше местонахождение, но не думал, что ему было разумно так активно баламутить воду по сторонам своего плавсредства.

В воде и без того хватало крови, как тарларионьей, так и некоторых наших товарищей, убитых акулами, так теперь он добавил сюда крови Дурбара.

К тому же, с того момента, как я видел треугольный плавник прошло совсем немного времени. Не исключено, что Серемидий и сам его видел.

По-видимому, рискованность его действий дошла вскоре и до него самого, поскольку он прекратил своё занятие.

Тем не менее, шум он уже поднял. Хотелось бы надеяться, что это прошло незамеченным.

Случайная волна, приподняла окружающие заросли, а заодно маленькое плавсредство Серемидия и плетёный плот, за который я цеплялся.

— Хо! — что было мочи, выкрикнул я, слегка приподнявшись на руках, не способный ни на что большее. — На помощь! Помогите!

Но никто меня не услышал.

— Плыви сюда, — предложил Серемидий. — Присоединяйся ко мне. Здесь безопасно. Я не собираюсь причинять тебе вред.

Теперь нас разделяло что-то около десяти или пятнадцати футов.

Внезапно я почувствовал, как что-то длинное, футов семь — восемь длинной, и шершавое, как оселок, пробороздило по моей ноге под водой.

Я в ужасе ещё крепче сжал комок водорослей.

— Итак, — ухмыльнулся Серемидий вытаскивая нож из-за пояса, — Ты боишься.

Я снова усомнился, что он рискнет метнуть в меня своё оружие.

— Море — мой союзник, — заявил мой враг, с трудом удерживая равновесие на неустойчивом обломке. — Оно скоро предоставит мне возможность поприветствовать тебя.

Я промолчал.

Течение поднесло его утлое плавсредство ещё ближе, так же как и множество побегов вьюна и его цветов. Всё шло к тому, что через несколько енов со мной должно было приключиться такое же несчастье, которое постигло Дурбара.

— Я долго ждал этого момента, — усмехнулся Серемидий, — благородный Каллий.

Очередная волна прокатилась по зарослям, и я увидел, что его плот приподнялся на пару футов. Серемидий издал торжествующий возглас. Мы оба понимали, что скатываться с вершины волны, он будет в мою сторону. Мне ничего не оставалось, как разжать руки и, нырнув, отплыть подальше, насколько хватало воздуха в лёгких. Проплыв несколько ярдов под водой и распихав водоросли, я снова появился на поверхности. С трудом отдышавшись, я принялся мотать головой, стряхивая воду, и сдирать с себя вьюны, цеплявшиеся за мой торс и ноги своими побегами. В своём стремлении обвиться вокруг своей жертвы, они были подобны змеям.

Но, осмотревшись, я не увидел Серемидия.

Честно говоря, я тогда здорово испугался. Находиться в воде, зная о том, что скрывается в её глубинах, это занятие не для слабонервных. Я понимал, что Серемидий должен быть где-то рядом, но я боялся не столько его, сколько других кровожадных созданий, для которых вода была родной стихией.

Я нырнул снова и на этот раз изо всех сил поплыл назад. Дважды всплыв среди густой сети вьюнов, я пробился к небольшой полынье более или менее свободной от растений, нащупал дерево и, немного отдышавшись и протерев глаза, выбрался на две, сбитых между собой балки, которые уже послужили плавсредством сначала для Дурбара, а потом Серемидия. Теперь вот они стали моим временным пристанищем.

Я по-прежнему не мог заметить никаких следов присутствия Серемидия.

Наконец, я встал на ноги, с трудом удерживая равновесие на раскачивающейся опоре и смог увидеть вдалеке две из четырех оставшихся неповреждёнными галер и в нескольких сотнях ярдов от них громаду большого корабля.

Я принялся кричать и размахивать руками, но не был уверен, что мои усилия привлекли чьё-то внимание. Впрочем, я не был так чтобы чрезмерно озабочен тем, чтобы немедленно оказаться на твёрдой палубе, поскольку у меня не было сомнений в том, что большому кораблю было ещё очень далеко до края Моря Вьюнов. Также я был уверен, что поиски выживших будут продолжаться не менее двух, а то и трёх дней. Я уже давно пришёл к заключению, что пани ценили каждого из своих людей, пусть зачастую всего лишь как инструмент или своего рода животное, так что можно было чувствовать себя уверенным и рассчитывать на их терпение и усердие. Кроме того там были Тэрл Кэбот и несколько других, кого я считал хорошими офицерами и благородными мужчинами. Уж они-то вели бы поиски из самых лучших побуждений.

— Помоги! — вдруг услышал я. — Спаси!

Голос был еле слышен, хотя его источник находился всего в нескольких ярдах. Поначалу я даже не смог определить, откуда доносится голос, но потом увидел руку, поднятую над ковром водорослей, а затем и голову, на короткое мгновение появившуюся и снова исчезнувшую из виду. Кто-то боролся с опутавшими его вьюнами. Я понятия не имел, двигались ли две сколоченные между собой балки, на которых я стоял, или нет, а если двигались, то как быстро. Я знал, что находился на относительно свободной воде, что позволяло предположить, что это была часть канала, прорезанного с лодок в сплошном ковре вьюнов, хотя проход к этому времени уже значительно сузился из-за течений и дрейфа растительности.

— Помоги! — снова услышал я и увидел, появившуюся среди хитросплетений водорослей голову Серемидия. — Я застрял!

Его рука беспорядочно дёргалась, хватаясь за растения в надежде найти в них опору. Я предположил, что, скорее всего, подводные побеги оплели его ноги и теперь под действием течения тянули Серемидия вниз. В любом случае всё выглядело так, что он был опутан подобными верёвкам растениями и, очевидно, был не в состоянии ни поднырнуть под них, ни плыть поверху.

— Помоги мне! — прохрипел Серемидий, протягивая ко мне свою руку, оплетённую вьюнами. — Помоги!

Я продолжал стоять на неустойчивых брусках.

— Давай всё забудем! — в отчаянии крикнул Серемидий. — Я обещаю тебе дружбу! У меня есть власть! Я могу многое сделать для тебя! Помоги мне! Ты не пожалеешь! Я гарантирую, тебе награду! Когда корабль будет нашим, твоё место на нём будет высоким! Золото, женщины! Я прослежу, чтобы та, что когда-то была Флавией из Ара, досталась тебе! Разве не было бы приятно видеть её в своём ошейнике? Когда наше путешествие закончится, отведёшь её в Ар и получишь премию!

— Вытаскивай себя сам, — посоветовал я, — Тяни за побеги.

У меня не было ни малейшего желания приближаться к нему. К тому же между нами раскинулось множество лиан.

— Я не могу! — простонал Серемидий. — Царствующими Жрецами, Домашним Камнем Коса заклинаю тебя, спаси меня!

Я присел и, ухватившись за побеги, попытался подтянуть свой импровизированный плот поближе к нему.

— Ты согласен! — воскликнул он.

— Ни на что не согласен, — буркнул я.

— Скорее! — крикнул Серемидий. — Скорее!

Моё плавсредство тоже было опутано вьюнами. Нас разделяло каких-то двадцать футов, но я ничего не мог сделать, чтобы преодолеть это мизерное расстояние.

— Это безопасно, — уговаривал меня он. — Можно проползти по стеблям. Освободи меня!

Стебли вьюнов, действительно, были достаточно толстыми, так что вполне можно было ползти по ним на животе, наполовину погрузившись в воду, и добраться до него.

Он был офицером корабля. Он занимал высокое положение. Фактически, для меня он был начальником.

Должно быть, в момент пика волны он не удержал равновесие, потерял опору и погрузился в водоросли, а когда вынырнул на поверхность, обнаружил, что плот отнесло на несколько футов, а сам он пойман в ловушку вьюнов.

— Помоги! — попросил Серемидий снова, протягивая ко мне руку.

Я всё же спустился с обломка и, наполовину плывя, наполовину ползя, поддерживаемый плотным ковров растения, приблизился к нему почти вплотную.

— Ближе! — попросил он.

Я подполз ещё немного поближе.

— Подай мне руку! — потребовал Серемидий, протягивая свою.

Я протянул было ему руку, но внезапно отдёрнул её назад. Память подбросила мне дюжины картинок и мест. Вот Серемидий поднимает кубок, открывает дверь, машет рукой, водит пером, подписывая указ, держит меч, окрашенный красным после удара в горло противника.

— Руку! — раздражённо потребовал он.

Его рука протянутая ко мне, была левой рукой. А правая находилась под водой.

Серемидий, бывший капитан таурентианцев, был правшой.

— Сдохни, Слин! — вдруг выкрикнул он, бросая себя вверх.

Его правая рука в фонтане брызг вылетела из-под водорослей. На солнце влажно блеснуло лезвие ножа.

Но я не подал ему руки. Наоборот, за мгновение до этого я немного отстранился. Это означало, что ему надо было преодолеть расстояние между нами, приблизиться ко мне, что в воде, учитывая отсутствие опоры и сковывающие движения стебли, не так-то легко было сделать. Он пытался, следуя моему примеру, взобраться на плетёную из побегов поверхность. Его нож падал на меня ещё три раза, не доставая каких-то пары дюймов. В то время как он, также с трудом, изрыгая проклятия, фут за футом полз ко мне, я как мог, отползая от него ногами вперёд, всё глубже проскальзывал сквозь полупритопленные вьюны. Наконец, я перестал чувствовать под собой даже эту ненадёжную опору, провалившись в полынью относительно чистой воды, и с ужасом почувствовал живые петли вокруг своих ног и бёдер. Я попался в ловушку водорослей. Всё, что мне оставалось, это перебирать ногами и руками, удерживая себя на поверхности. Отступать я больше не мог. Растения надёжно держали меня на месте.

— Благородный Каллий! — усмехнулся Серемидий, придвигаясь на хорт ближе.

Моим единственным шансом было, попытаться перехватить его запястье в тот момент, когда он нанесёт удар. Призрачный шанс, признавался я самому себе. Серемидий был не настолько глуп, чтобы дарить противнику долгие замахи и медленные выпады, которые можно было бы заблокировать или перехватить. Он был из тех, кто к процессу убийству подходит со всей серьёзностью, имея в запасе обманные выпады, стремительные уколы, удерживая при этом свой клинка вдали от захвата. Он наверняка стал бы бить резко, снова и снова нанося быстрые удары по моей руке, чтобы порезать пальцы или запястье, повредить, могущую перехватить его оружие, руку. Впрочем, в тот момент, я был совершенно беспомощен, всё равно, что связан. Так что я не думал, что он прикончит меня быстро. Мне случалось видеть, как он получал удовольствие, медленно убивая своих противников. Некоторые даже сами умоляли побыстрее покончить с ними.

— Хо! — услышал я. — Есть здесь кто-нибудь?

Серемидий побледнел.

Вероятно, это была одна из поисковых групп, на лодках обшаривавших окрестности.

— Да! — что было сил, заорал я. — Сюда! Сюда!

— Слин! — зло прошипел Серемидий, и его медлительность исчезла.

Он сделал резкий, почти отчаянный выпад, но ему не хватило длины руки. Тогда он подполз ближе и ударил снова. Ни у него, ни у меня не было никаких рычагов, никакой опоры. Серемидий ударил снова. Я перехватил было его запястье, но не удержал. Он ударил снова, но мне опять удалось схватить его запястье, на этот раз двумя руками, и мы заметались в воде среди плетей вьюнов, пытаясь побороть один другого.

— Сюда! Я здесь! — кричал я, когда получалось, понимая, что люди были где-то рядом.

Внезапно я заметил, что в правой руке Серемидия ножа больше нет, и, бросив его руку попытался насколько возможно отстраниться от него. Вода заливала мои глаза. Оказывается, нож прорезал мою тунику, оставив большую прореху на груди. Я даже не заметил этого. Затем, проморгавшись, я увидел, что он снова сжимает нож в правой руке. К этому моменту я практически лежал на спине, а мои руки были опутаны стеблями вьюнов. Я видел вспышку восторга в его глазах и отблеск солнца на поднятом ноже. А у меня не получалось освободить руки, чтобы как-то заблокировать или перехватить его удар. Мне бы ещё пару мгновений и я смог бы выпутаться из живых петель, но этих мгновений у меня не было. В такой момент даже стреноженный тарск, возможно, был бы менее беспомощным.

— Сейчас, слин! — прошептал Серемидий.

Я перевел взгляд на небо, ярко-синим куполом раскинувшееся надо мной.

— Ай-и! — внезапно услышал я странный вскрик, непонятно чем поражённого Серемидия, и его туловище голова, а затем и рука с ножом исчезли под водой, которая тут же затянулась сеткой побегов, листвы и покачивавшихся широких синих и жёлтых бутонов.

— Ты где? — послышался голос.

— Я здесь! — закричал я в ответ, ещё не до конца понимая случившееся.

Лишь спустя мгновение до меня дошёл смысл произошедшего.

Я увидел Серемидия вынырнувшего среди стеблей и цветов. Он был жив. До него было не больше одиннадцати футов. В его руке больше не было ножа. Он отчаянно цеплялся за водоросли. Я никогда в жизни не видел таких глаз у мужчины. Я никогда не видел выражения такого ужаса на человеческом лице.

— Каллий! — еле слышно прошептал он, протягивая руку в мою сторону.

Мне всё же удалось выпутаться из объятий вьюнов, и до Серемидия я добрался за мгновение до того, как тот потерял сознание. Я перевернул его на спину и потащил по воде и хитросплетениям стеблей и побегов туда, где среди листьев и цветов виднелся обломок галеры, оставленный мною совсем недавно. За нами тянулся кровавый след.

Наконец, я вытащил свою ношу на импровизированное плавсредство.

Акула откусила его левую ногу чуть выше колена.

— Сюда, — закричал я, услышав плеск вёсел, вставая и поднимая руку.

Вскоре мы с двумя гребцам, переложили Серемидия в лодку.

— Ты спас жизнь Рутилию из Ара, — прокомментировал рулевой. — Хороший поступок.

— Он, один из старших офицеров, — заметил один из гребцов.

— Возможно, тебя за это наградят, — предположил второй.

— Не пойму только, зачем тебе понадобилось его спасать? — проворчал один из солдат. — Не лучше ли было дать ему умереть?

— Он всё равно истечёт кровью, — пожал плечами другой солдат.

Я оторвал кусок ткани от своей туники и прижал его к культе, оставшейся от ноги.

— Оставь его, пусть он умирает, — предложил кто-то.

— Давайте выбросим его за борт и добьём, — внёс предложение первый гребец.

— Есть здесь шнур, линь, пояс? — спросил я.

— Возьми вот это, — сказал рулевой, бросая мне отрезок линя с узлом на конце, местами отмеченный буроватыми пятнами.

— Плавал тут неподалёку, — проворчал один из солдат, — вот мы и подобрали.

Я обмотал линёк вокруг обрубка ноги и затянул его. Поток крови стал тоньше, а затем и вовсе прекратился.

— Ему необходимо лечение, — сказал я. — Нужно срочно показать его врачам.

— Назад к кораблю, — объявил рулевой.

— К чему такая спешка? — осведомился солдат.

— Он всё равно вот-вот умрёт, — поддержал его гребец, глядя на распростёртую между банками фигуру.

— Нет, — не согласился я, — это — Серемидий, он мужик крепкий.

— Думаю, он сам пожалеет, что не умер, — заметил гребец.

— Он — офицер, — сказал солдат.

— Больше нет, — проворчал его товарищ. — Безногих офицеров не бывает.

И мы начали пробиваться к кораблю. К счастью, по большей части нам попадались участки открытой воды.

Один раз Серемидий открыл глаза. И это не были глаза того Серемидия, которого я знал. Он нашёл меня взглядом, и одними губами прошептал:

— Не вреди мне.

Глава 15

Серемидий

— Галерой командует Торгус! — предупредил Серемидия один из моряков.

— Дайте мне побыть одному, — попросил Серемидий, опиравшийся на узкий, около хорта толщиной, костыль, в верхней части которого была прибита набольшая округлая опора для подмышки.

Теперь он никуда не ходил без этого костыля. Когда-то Лорд Окимото счёл, что Серемидий будет ему полезен во время путешествия. Его меч мог устрашить любого, что сильно облегчало Лорду Окимото контакт с теми из нас, кто не был пани. Он стал, в некотором смысле, связующим звеном между группой Лорда Окимото и моряками, а также наёмниками с материка и островов. Мы все боялись Серемидия, так что были кровно заинтересованы в том, чтобы Лорд Окимото счёл нас полезными. Тиртай, входивший в свиту Лорда Нисиды, играл во многом подобную роль, но, будучи человеком скрытным, казался нам более опасным, даже по сравнению с первым. У него не было того темперамента и вспыльчивого характера, которыми славился Серемидий, но именно это порой пугало даже больше. Если Серемидий невзлюбил тебя или задумал тебя убить, это было ясно сразу. Фактически, ему даже нравилось то, что его жертва подозревает об этом. А вот с Тиртаем, ни в чём нельзя было быть уверенным. По-своему, это делало его ещё более пугающей фигурой. Он долго присматривался, был терпелив, редко действовал под влиянием момента, но у каждого его действия, как у сгибания лука или заточки ножа, имелся свой вклад в некий запланированный финал.

Серемидий больше не носил жёлтую униформу Лорда Окимото, поскольку тот отстранил его от своей службы. У Серемидия теперь не было ни командира, ни подчинённых. Он ходил в короткой, коричневой, заношенной тунике отверженного. Тиртай, прежде входивший в свиту Лорда Нисиды, теперь, по требованию Лорда Окимото, занял место, прежде занимаемое Серемидием, и играл ту же самую роль. Соответственно, Тиртай теперь стал членом свиты Лорда Окимото и больше не подчинялся Нисиде. Место же самого Тиртая при Лорде Нисиде занял Торгус, офицер из тарновой кавалерии, которому, заодно, доверили командовать одной из четырех оставшихся галер. В случае вызова в полёт, командование галерой возлагалось на Пертинакса, а если в небо поднималась вся кавалерия, то место капитана, к моей радости, занимал Филоктет, моряк с Коса, тянуть весло под командой которого для меня было удовольствием.

К этому моменту мы уже вырвались из Моря Вьюнов. На это ушли многие дни, заполненные борьбой с зарослями лиан, не желавшими отпускать свою добычу.

Трудно переоценить ту роль, которую в нашем спасении сыграли разведчики на тарнах, постоянно информировавшие нас о передвижениях этого ужасного сада, раскинувшегося посреди моря, чьи баррикады в течение дня могли радикально сменить своё положение. Тот край, до которого вчера могло бы оставаться не больше дюжины пасангов, сегодня, под влиянием ветра и течения мог отодвинуться на двадцать или тридцать пасангов, а то, что сегодня казалось недостижимо далеким, завтра могло бы стать гораздо ближе. Ловушки вьюнов, поймавшие и опутавшие великое множество судов, могли далеко разбрасывать свои щупальца. Но даже их движения были подчинены определённым ритмам, которые, благодаря тарнам, могли быть отслежены. Таким образом, мы порой прокладывали наш путь через Море Вьюнов в направлении, в данный конкретный день казавшемся безнадёжным, принимая во внимание действующие границы зарослей, но, учитывая их вероятные передвижения, в единственно верном. Граница моря, если можно так выразиться, какой бы далёкой она ни была, имела тенденцию перемещаться, причём с некоторой периодичностью, то приближаясь, то удаляясь. Карты, изготовленные на основе рапортов воздушных разведчиков, учитывали эти движения, и мы двигались к границе, или к краю, который, в конечном итоге, должен был оказаться ближайшим, несмотря на его действующую удалённость.

И даже в этом случае было маловероятно, что мы смогли бы освободить такой большой корабль, если бы у нас не было огромного количества людей, фактически, небольшой армии, для работ по прорезанию канала в лианах и срезанию их с корпуса. К счастью, даже несмотря на понесённые во время попытки мятежа потери, на корабле всё ещё оставалось больше двух тысяч мужчин, которых можно было приставить к работе. Это около четырёх с половиной сотен пани, поделенных на примерно равные команды между Лордами Нисидой и Окимото, и порядка тысячи семисот моряков и солдат, главным образом наёмников.

Если бы не разведчики на тарнах и большое количество рабочих рук в нашем распоряжении, то маловероятно, что мы смогли бы освободить из растительного плена такое большое судно. Нетрудно себе представить, какой восторг охватил нас, когда с фок-мачты донёсся крик:

— Море! Море!

Это был наш последний день в Море Вьюнов. Окрестности огласили наши радостные приветственные крики. Люди кричали с корабля, с лодок, с буксирных галер. Мы удвоили наши усилия. А к полудню мы увидели тарнсмэна, возвращавшегося на корабль в дикой спешке, почти в отчаянии. Принесённые им сведения, казалось, вызвали возбуждение на палубе. Выяснилось, что цепкие лапы Моря Вьюнов дрейфовали к нам с севера и с юга, угрожая задержать нас в этом проклятом месте дольше, чем мы ожидали. Мне вспомнился сигнал маяка. Ведь Лорд Нисида вовсе не случайно опасался вмешательства со стороны врага. Но именно в этот момент я внезапно почувствовал движение ветра.

— Хо! — воскликнули сразу несколько человек.

Казалось, что широкое одеяло цветочного аромата Моря Вьюнов, с его тучами насекомых, конечно, ставшее за многие дни настолько привычным, что мы перестали его замечать, внезапно, было сдёрнуто чьей-то невидимой рукой. Через мгновение я втянул в себя первый с той ночи на краю Моря Вьюнов глоток свежего воздуха Тассы.

Лициний Лизий, выживший после крушения галер Серемидия и Пертинакса, поднялся со скамьи и, указав назад, на громаду большого корабля, воскликнул:

— Смотри! Ты это видишь?

— Вижу! — восторженно ответил я.

Огромные паруса, так долго безвольно свисавшие с рей, зашевелились.

— Ветер! — закричали люди вокруг нас.

Каким прекрасным это было зрелищем, смотреть, как встряхиваются, а затем поднимаются, набухают, эти широкие лоскуты холста.

— Отвязывай буксирные концы! — услышали мы команду.

Огромный корабль, почти гора в море, стронулся с места. Мы налегли на вёсла отворачивая в лево. Галеры и баркасы прыснули в разные стороны, некоторые даже заскочили на сплетения побегов. Корабль Терсита приблизился, встал с нами борт о борт, потом поравнялся форштевнем и пошёл дальше. Одна из шлюпок, запутавшись во вьюнах, не успела убраться с курса, попала под скулу корабля и была раздавлена. Люди успели спрыгнуть в воду, и были подобраны другими лодками. Водоросли цеплялись за гигантское перо руля, но ветер неудержимо гнал корабль вперёд, отрывая от покрова моря целые ярды стеблей и волоча их за собой.

К вечеру огромное судно окончательно вырвалось из Моря Вьюнов, вышло на чистую воду и, взяв паруса на рифы, легло в дрейф в пасанге к западу от границы сплошного ковра водорослей, запаха цветов и туч насекомых, ожидая пока до него доберутся четыре галеры в сопровождении многочисленных шлюпок. Уже в сумерках все лодки были подняты и уложены ярусами в галерах, а сами галеры, очищенные от стеблей вьюна и его цветов, были втянуты на свои места. Ветер заходил с юга, и мы больше не чувствовали сладковатого запаха Моря Вьюнов. Теперь мы окунулись в острый, соленый воздух яркой, широкой, зелёной Тассы, свежий и чистый, снова щекотавший наши ноздри, наполнявший наши лёгкие, горячивший кровь. Мы снова были полны жизни. Море Вьюнов осталось за кормой.

Позади уже было и летнее солнцестояние. Шла третья неделя месяца Ен-Вара.

— Возможно, Ты помнишь меня? — сказал один из четырёх парней, обступивших сразу напрягшегося Серемидия.

Дело было на главной палубе.

— Нет, — ответил Серемидий, — не помню!

— Врёшь, — сказал моряк, известный как Терий.

— Нет, — повторил Серемидий, пытаясь отвернуться, но его удержали на месте.

Он больше не носил оружия, ведь он больше не был офицером. Его приставили к мелким работам в кладовых или на камбузе.

— Я — Терий, — сообщил говоривший. — Я сидел за третьим веслом на твоей галере. Рубцы от твоего линька всё ещё не зажили на моей спине.

— И я тоже был там, — вступил в разговор другой парень, по имени Ясон.

— И я, — кивнул третий, которого звали Тоас.

— И я, — сказал четвёртый, Андрос.

— Я никого из вас не знаю! — снова попытался уйти Серемидий. — Я не знаю ни одного из вас!

Несколько рабынь, почуяв развлечение, собралась неподалёку. Уверен, у них были дела в других местах.

Я тоже держался поблизости, но пока не вмешивался.

Терий пинком у Серемидия выбил костыль, и тот упал навзничь на палубу, будучи не в силах удержать равновесие.

Девки прыснули смехом.

Серемидий, потянулся за костылём, но Терий ударом ноги отшвырнул его подальше. Калека попытался ползти за своей подпоркой, но был оглушён пинком, а затем все четверо набросились на него. Они хлестали его, кто ремнём, кто линьком, очевидно принесённым для этой цели, периодически добавляя ногами. Вскоре Серемидий начал выть и стонать. Он свернулся в комок на палубе и прикрыл голову руками. Удары сыпались на него один за другим. Его тело начало трястись как в лихорадке. Я заметил, что туника на его спине покраснела от крови.

— Оставьте меня в покое! — взмолился он, наконец. — Уходите! Оставьте меня в покое! Не бейте меня! Мне больно! Пожалуйста, остановитесь! Пожалуйста, пощадите!

Кое-кто из рабынь, а их собралось уже шесть, захлопали в ладоши от удовольствия.

— Могущественный Рутилий просит о пощаде, — усмехнулся Терий.

— Рутилий, помощник повара, плачет! — засмеялся Ясон, а Тоас с Андросом поддержали его.

А уж веселью рабынь не было предела. Всем доставляло удовольствие видеть некогда страшного Рутилия столь униженным.

Терий и его товарищи продолжили избиение.

— Ради Царствующих Жрецов, — наконец, решил вмешаться я, — достаточно.

Они обернулись, удивлённо уставившись на меня, прервав своё занятие.

Их было четверо против меня одного.

— Прекратите это, — потребовал я.

— Быть может, Ты хочешь занять его место? — поинтересовался Тоас, покачивая своим ремнём, петлёй закрепленным на запястье.

Я заметил, что он взмок.

— Это ведь Ты, — сказал Ясон, — спас этого негодяя.

— Почему, — спросил Терий, — Ты не оставил его акулам?

— Он достаточно избит, — сказал я им. — Если вам так хочется кого-то избить, поищите себе целого противника.

— Вот Ты и есть целый противник, — ухмыльнулся Терий.

— Лучше бы Ты оставил его в море, — проворчал Андрос.

Я только пожал плечами в ответ.

— Советую тебе, дорогой Рутилий, — сказал Терий, — не появляться на открытой палубе после наступления темноты.

Тоас ещё раз пнул Серемидия, от чего того завязало в узел.

— Тасса дождётся тебя, слин, — прошипел он.

— С него достаточно, — сказал я мужчинам.

— Ты собираешься вмешаться? — поинтересовался Терий.

— Достаточно, — повторил я.

Терий недобро посмотрел на меня, а затем он и его товарищи, подняли свои ремни и линьки. Мне ничего не оставалось, как приготовиться защищаться.

Однако Терий замер глядя на что-то позади меня.

— Да, пожалуй, на сегодня достаточно, — кивнул он, удовлетворённо и несколько высокомерно, и все четверо повернулись и ушли.

Всё это происходило около второй мачты.

Я буквально кожей ощущал, что кто-то стоял за моей спиной. Обернувшись, я встретился взглядом со странным воином по имени Нодати.

Тот не говоря ни слова, просто развернулся и тоже ушёл.

Я понятия не имел, сколько он там простоял.

Тело Серемидия вздрагивало от рыданий.

— Прекрати, — сказал я ему. — Ты же мужчина.

Вообще-то, Воинам, да и мужчинам в целом, не возбранялось плакать, например, под змеей, которой можно вырвать слёзы даже из скалы, или в неистовом горе, когда твой город пал, когда убит друг или опозорен Домашний Камень, но в данном случае это было непристойно. Разве те парни на его галере, так поступали под линьком Серемидия?

— Не делай мне больно, — простонал он.

Серемидий, безоружный, потерявший часть тела, одетый в тунику отверженного, съёжившийся, смог бы сейчас претендовать на место самого жалкого нищего в районе Метеллана в Аре. Как вышло, что наводивший ужас на врагов капитан таурентианцев, элиты гвардии Ара, докатился до такого?

Я даже задался вопросом, сочтут ли его теперь достойным, украсить своей персоной кол на стене Ара. Захотели бы горожане публично выставлять на высоких стенах своего города столь отвратительного и малодушного негодяя? Уж лучше тетива лука в темноте тюремного подвала.

— Слава Рутилию, могущественному господину! — засмеялась Иола, старшая среди собравшихся рабынь.

Остальные девки захихикали.

Тело Серемидия, было успокоившееся, снова затряслось от рыданий.

— Ты же мужчина, — напомнил я ему. — Возьми себя в руки.

— Он больше не мужчина! — усмехнулась Иола, и у меня возник резонный вопрос, не была ли она недалека от истины.

— Слава, Рутилию! — присоединилась к ней другая девица, Пирра.

Я окинул рабынь сердитым взглядом, и смешки немедленно смолкли.

— Ну, и которая из вас посмела произнести имя свободного мужчины? — осведомился я, хотя прекрасно знал ответ на этот вопрос.

— Ни одна, Господин, — торопливо прошептала Иола.

— Вы в присутствии свободного мужчины, — напомнил я им.

— Господин? — не поняла намёка Тэтис.

— Первое положение почтения! — бросил я.

С испуганным стоном все шесть девушек мгновенно повалились на колени, опустили руки на палубу, прижавшись лбами к доскам между ними. Я дал им возможность задержаться в этой позе на некоторое время, подождать и подумать о своей судьбе.

— Я могу говорить, Господин? — наконец, не выдержав напряжения, прошептала Иола.

Я подошёл к ней и, схватив девку за волосы, потянул её голову вверх. Она попыталась отвернуться от меня, смотреть в сторону и вниз, но сжав волосы в кулаке, я, присев рядом, заставил её смотреть на меня. В её глазах, полных слёз, плескался неконтролируемый страх.

— Можешь, — разрешил я.

— Простите нас, Господин, — всхлипнула Иола, — если мы вызвали ваше недовольство.

— А вы его вызвали, — заверил её я.

— Простите нас, Господин! — попросила она.

— Простите, Господин, — нестройным хором отозвались другие.

Обязанность рабыни в том и состоит, чтобы делать всё, что она может, лишь бы господин остался ею доволен, а уж решать о её способностях будет господин.

— В прежнюю позицию, — приказал я Иоле, отпуская её волосы, и она снова приняла первое положение почтения.

Её била неудержимая дрожь.

— Неудивительно, — хмыкнул я, — что мы надеваем на вас ошейники.

— Да, Господин, — шёпотом поддакнула она.

— Я подумываю, — сообщил я, — послать кого-нибудь за знаками наказания, прикрепить их к вашим ошейникам, связать вам руки сзади и отправить вас в ваши трюма.

В такой ситуации от девушки ожидают, что она сама попросит своих надсмотрщиц о наказании, чтобы тем самым они могли улучшить её. Если она этого не делает, наказание будет удвоено, а то и утроено.

— Пожалуйста, не надо, Господин, — взмолилась Иола. — Мы очень сожалеем!

— Встать! — скомандовал я. — Пошли прочь. Займитесь порученной вам работой.

Все шесть рабынь с благодарностью вскочили на ноги и умчались с открытой палубы.

Терия и его товарищей не то, что не наказали, им даже выговора не сделали. Почему тогда я должен был помещать под плеть уязвимые, обнажённые спины и ноги рабынь? Их вина, если это можно было назвать виной, была и того меньше.

Вспомнив их, я не мог сдержать улыбки.

Как восхитительно они выглядели в своих крошечных туниках. Как доволен я был тем, что в мире существовало два пола, и один из них был женским. Насколько совершенна, прекрасна и волнующа человеческая женщина, насколько разительно отличающаяся она от мужчины, и как восхитительно и изумительно она дополняет его и его потребности, так же, как он дополняет её и её потребность в нём.

Из них получаются прекрасные рабыни. И это, конечно, то, чем они должны быть. Женщина нуждается в господине, точно так же, как мужчине требуется рабыня. Женщина без господина потеряна, как и мужчина несчастен без рабыни.

Это — правда природы.

Тогда я повернулся лицом к Серемидию, скорчившись, лежавшему на палубе.

— Тебя же не змеей избили, — укорил его я.

Он отвернул голову.

— Быть может, на тебя следовало надеть ошейник и отдать девкам для их развлечения, — предположил я.

— Только не бейте меня, — простонал он.

— Куда исчез Серемидий? — спросил я.

Мужчина присел и испуганно осмотрелся. Я использовал его настоящее имя, причём сказал его достаточно громко.

— Я — это он, — наконец сказал Серемидий.

— Возможно, Ты всегда был таким, — покачал я головой. — Просто раньше мы этого не смогли рассмотреть. Раньше это было хорошо скрыто.

— Меня боялись, — прошептал он, глотая слёзы.

— А теперь, — сказал я, — Ты превратился развлечение для рабынь.

— Тиртай, — внезапно прошептал Серемидий, глядя мимо меня.

Признаться, я не заметил прихода нового старшего офицера Лорда Окимото.

— Тиртай, — позвал его Серемидий, протягивая к нему руку. — Тиртай, неужели Ты не поможешь мне? У нас же были такие планы. Разве мы не равны? Разве мы не должны помогать друг другу? Или мы уже не друзья, не союзники?

Но Тиртай, как ни в чём ни бывало, прошёл мимо.

— Боюсь, — развёл я руками, — твоя поддержка, твоя преданность, всё, за что Ты был ценен для других, теперь ничто.

Идя по своим делам, Тиртай разминулся с рабыней, шедшей с кормы с маленьким коробом Са-Тарны за спиной. Офицеры, как и все остальные люди на корабле, едят посменно, в строго отведённое для них время, но офицеры и рядовые едят не вместе. Каюты офицеров находятся в кормовой части, некоторые собственно на юте.

Теперь, когда Море Вьюнов осталось позади, Терсита иногда можно было увидеть на палубе юта. Впрочем, Атий следил за тем, чтобы он не появлялся там, когда рядом присутствовал кто-нибудь из экипажа.

Проходя мимо Тиртая, девушка отвела глаза и почтительно склонила голову, как приличествует её статусу рабыни. Если бы он обратился к ней или преградил ей путь, то она опустилась бы на колени. Рабыня всем своим видом, выражением лица, поведением и речью, должна ясно давать понять себе и другим свою правду, то, что она всего лишь кейджера. Она должна быть послушной, обходительной, покорной и красивой. Свободная женщина может говорить и вести себя, как ей вздумается, рабыне этого не позволено. Когда свободная женщина стоит гордо, она может делать это так, как пожелает, независимо, величественно, даже вызывающе. Когда рабыня стоит гордо, обычно это должно продемонстрировать свою красоту окружающим её свободными мужчинами.

— Девка! — окликнул её я.

Рабыня повернулась, и на её лице появилось испуганное выражение. Думаю, она заметила меня, а также скрючившегося на палубе Серемидия, только что.

Жестом я дал ей понять, что ей следует приблизиться к нам.

Казалась, она была поражена, и в то же время почти трогательно благодарна мне за то, что я соизволил обратить на неё своё внимание. В любом случае, я знал, что корабельным рабыням, часто недоставало мужского внимания. И это уже не говоря о моих личных знаниях о рабынях вообще. Это, кстати, очень отличается от жизни частной рабыни, которая может быть тесно переплетена с жизнью её хозяина. В этом случае она не будет не знакома с его столом и постелью, в которой она хорошо и часто информируется о тепле его рук и тяжести его цепей. Она работает и используется, ценится и празднуется, изо дня в день. Она — его собственность, в самом полном смысле этого слова, желанная, принадлежащая и обладаемая. Смогла бы она уважать мужчину, который не желает её до такой степени, что не будет удовлетворён ни чем иным, кроме как полным обладанием ею? Неужели она действительно так мало для него значит, что он не хочет сделать её своей, что не жаждет надеть на неё свой ошейник? Я не обращал на эту рабыню внимания в течение нескольких недель. Однако в этот момент, помимо её восхищения от того, что её заметили и позвали, она казалась растерянной и даже испуганной, возможно, потому что в маленьком коробе за её спиной лежал ещё теплый, завёрнутый в салфетки хлеб, а направлялась она в офицерскую столовую.

Внезапно её взгляд упал на Серемидия, беспомощно сидевшего на палубе и неспособного подняться самостоятельно. Я не знал, слышала ли она о его судьбе или нет, скорее всего, да, но я был уверен, что это был первый раз, когда она увидела его в таком состоянии. Признаться, мне было любопытно посмотреть, на её реакцию и её действия. Я помнил её ещё по Ару. Я вполне мог ожидать, увидеть её облегчение, возможно, даже восторг от того, что мужчина, которого она боялась больше всего на свете оказался настолько унижен, настолько несчастен и беспомощен.

Разве она не могла бы теперь испытать триумф, безнаказанно изливая на него своё презрение?

Однако она выглядела поражённой, неуверенной, почти испуганной.

— Ты знаешь этого мужчину? — спросил я, всё ещё не будучи уверен, что она признала в этом согбенном, презренном существе, полулежащем перед нею на палубе, высокого, гордый, темпераментного, грозного красавца Серемидия.

— Да, — прошептала она, — Господин.

Я думал, что у неё теперь будет немного поводов бояться его. Так же как и у меня самого. После выхода из Моря Вьюнов я чувствовал себя на корабле куда более свободно чем прежде. Фактически, теперь уже охромевший Серемидий избегал меня. Может, он боялся, что я собираюсь убить его?

Рабыня с ужасом в глазах уставилась на существо перед нею. Вероятность того, что он сможет доставить её в Ар и представить суду Марленуса, теперь была исчезающе мала.

Также, теперь, насколько я понимал, у него было мало шансов найти Талену и отправиться с ней в Ар, чтобы получить за это не только премию, но и собственную амнистию.

— Ты улыбаешься! — воскликнул Серемидий.

— Нет, Господин! — сказала она, опускаясь на колени.

Помимо всего прочего, я разглядел ужас и жалость, в испуганных глазах рабыни.

— Эй, девка, — окликнул её я, а когда он посмотрела на меня, указал на костыль, валявшийся на палубе вне досягаемости Серемидия.

Конечно, у меня не было сомнений, что предоставленный самому себе, он сможет доползти до него, а затем, уже с его помощью, возможно, цепляясь за леер, встать.

Альциноя поднялась, сходила за костылём, вернулась на прежнее место и, встав на колени и почтительно склонив голову между руками, протянула костыль Серемидию.

Тот вцепился в палку так, что я испугался, что он сейчас ударит ей девушку. Всё же он по-прежнему оставался сильным мужчиной, и ему ничего не стоило одним ударом перебить ей, стоящей на коленях, руку или сломать локоть.

Поэтому я на всякий случай придержал костыль, не позволяя Серемидию использовать его не по назначению. Я почувствовал, что дерево слегка крутится в моей руке. Он всё же попытался высвободить костыль, но сделать это у него не получилось.

— Если хочешь, кейджера, — сказал я, обращаясь к девушке, — Ты можешь оскорбить его, выразить ему своё презрение, посмеяться над ним, даже ударить, говорить с ним и смотреть не него так, как тебе вздумается.

— Нет, Господин, — покачала она головой.

— Тебе не хочется так поступить с ним? — уточнил я.

— Я не могу, — прошептала рабыня.

— Не можешь, или не хочешь? — настаивал я.

— Не хочу, Господин, — ответила она.

Признаться, я был рад такому её ответу.

— Займись своим делом, кейджера, — бросил я.

Девушка поднялась, отступила на пару шагов, а затем поспешила на корму. Сквозь прутья её короба просвечивали белые салфетки, в которые были завёрнуты батоны Са-Тарны.

— Слин, — прошипел Серемидий, — Ты хотел, чтобы она оскорбляла меня!

— Вовсе нет, — пожал я плечами.

— Ты позволил бы ей это сделать! — зло бросил он.

— Ни в коем случае, — заверил его я.

— Ты мог бы оставить меня среди водорослей, — сказал Серемидий.

— Конечно, — кивнул я.

— Почему Ты не дал мне умереть? — спросил Серемидий.

— Мы с одного корабля, — объяснил я.

Затем я отпустил костыль, предоставляя ему возможность подняться на ноги самостоятельно. Я не собирался помогать ему. У меня не было никакого желания унижать его ещё больше.

— Каллий, — окликнул меня Тэрл Кэбот, подошедший с бака.

— Командующий, — поприветствовал его я.

— Я хочу чтобы Ты дежурил на фок-мачте, — сообщил он. — Каждая третья вахта — твоя.

— Как прикажете, — ответил я.

— Нам как никогда нужны зоркие глаза и внимательные парни наверху, — пояснил тарнсмэн.

— Я сделаю всё, что смогу, командующий, — заверил его я.

— Хорошо, — кивнул он. — Лорд Нисида сообщил мне, что мы вошли в опасные воды.

Я и сам прекрасно помнил маяк на мачте брошенного корабля.

— Я понял, командующий, — сказал я.

Глава 16

Корабль предупреждение

Я выпустил подзорную трубу из рук, позволив ей упасть, повиснув на лямке у моего бедра.

— Хо! — крикнул я, привлекая к себе внимание тех, кто был на палубе. — Корабль! Впереди, правее по курсу, корабль!

Люди на палубе бросились к реллингам правого борта. Я видел, что и вахтенные на баке и на юте сместились на правый борт. Весть мгновенно облетела всё судно, и вскоре из всех люков и дверей на палубу посыпались офицеры, матросы и солдаты. Тут уже спохватился сигнальщик и по кораблю разнёсся звон тревоги.

За прошедшие несколько дней, несмотря на опасения, высказанные Лордом Нисидой, мы не встретили ничего, что могло бы представлять опасность. Правда, несколько раз происходило нечто странное, в небе появлялось тёмное облако, из которого сыпалась то ли пыль, то ли пепел, покрывавший паруса и палубу. Это явление всегда сопровождалось резким, порывистым ветром. А ещё в такие моменты становилось неприятно дышать.

Однако в этот раз небо было синим, облака белыми, а воздух прозрачным. Тасса была безмятежна, лишь лёгкий ветер наводил рябь на поверхность воды.

С юта послышались приказы, матросы бросились в вантам, вскарабкались на реи и вскоре паруса были взяты на рифы. Большой корабль лёг в дрейф. Через несколько енов на воду была спущена одна из прятавшихся в корпусе галер. А спустя ан я сообщил о том, что на галере подняли зеленый вымпел.

Судно, замеченное мною, очень походило на те руины, что мы видели среди змеиных переплетений Моря Вьюнов. Оно не придерживалось какого-либо устойчивого курса, и шло, насколько мы могли сказать с борта нашего корабля, по течению.

Зелёный вымпел, как выяснилось позже, был поднят преждевременно. Это была ошибка, которую мы больше не повторяли. Но в этот раз она стоила нам потери одной из четырёх оставшихся у нас галер.

К тому времени, как большой корабль приблизился к дрейфующему судну, я уже сдал вахту, но с палубы не уходил. Галера стояла рядом с неизвестным кораблём, который, теперь это стало очевидно, был брошен. С правого борта мы, благодаря высоким бортам, прекрасно видели как палубу нашей галеры, так и палубу оставленного судна.

— Не нравится мне это, — проворчал Тэрл Кэбот, обращаясь к Пертинаксу.

Они стояли в каких-то нескольких футах от меня.

— Отвратительное зрелище, — поморщился Пертинакс.

Встреченное нами судна имело две мачты, но парусов на них не было. Вместо них с каждой из двух рей свисали по несколько связанных тел, подвешенных за ноги. Глотки у всех были вскрыты, и судя по пятнам на палубе, за мгновение до того, как их туда подняли умирать. Кроме этих было ещё несколько других тел, прибитых за руки и ноги к мачтам, палубе и бортам.

— Да уж, — сказал Кэбот Пертинаксу, — отвратительно, это не то слово. Тем не менее, это сделано. Но вот что мне в данный момент не нравится гораздо больше, так это то, что не было сделано.

— Что Ты имеешь в виду, — не понял его Пертинакс.

— Я сам не уверен, — отмахнулся Кэбот. — Может быть это вообще не имеет никакого значения.

Он оглянулся и, увидев меня, приказал:

— Каллий, вызови Лорда Нисиду.

— В этом нет необходимости, — заявил Лорд Окимото, стоявший неподалёку от нас.

Тиртай держался за его плечом.

— Лорд? — обратился к нему Кэбот.

— Объясни командующему, — велел Лорд Окимото Тиртаю.

— Лорд Окимото сообщил мне, командующий, — заговорил Тиртай, — что это судно, очевидно, является предостережением, и возможно, что оно одно из нескольких. Как, вероятно, Вы заметили, среди тел повешены свитки. Текст на всех практически идентичен. Некоторые уже доставлены на борт. Сам я не могу прочитать то, что там написано, уж очень странные символы там использованы, но мне сказали, что написано в них по-гореански. Его превосходительство Лорд Окимото сообщил мне, что в свитках утверждается, что тела на судне принадлежат преступникам, людям, которые были врагами сёгуна, готовили против него заговор, посмели выступить против его воли, или те, кого он заподозрил в нелояльности, кто оказался не в состоянии заплатить налоги, кто пытался прятать продовольствие, кто говорил о нём без должного почтения и так далее.

— Понятно, — протянул Кэбот. — И кто же этот сёгун?

— Великий Лорд Ямада, наш враг, — ответил Лорд Окимото.

— Меня кое-что тревожит, — признался Кэбот.

— Вы можете обсудить это с Тиртаем, — предложил Лорд Окимото.

— Я бы предпочёл побеседовать с Лордом Нисидой, — сказал Кэбот.

Тиртай вопросительно посмотрел на Лорда Окимото.

— Конечно, — кивнул тот, а затем отвернулся и ушёл, сопровождаемый Тиртаем, который, как я подозревал, был не из тех, кто последовал бы за кем попало.

— В этом есть некая опасность, — сказал мне Кэбот, и в моей памяти снова всплыл тот маяк на мачте.

Кэбот перегнулся через фальшборт и снова внимательно осмотрел предположительно брошенное судно.

— Корабль обыскали? — поинтересовался он.

— Да, — ответил я. — Парни спускались под палубу. Они не подняли бы зелёный вымпел, если бы не сделали этого.

— Кто-либо из пани? — уточнил Кэбот.

— Нет, — покачал я головой. — Спущенная на воду галера была укомплектована только нашими моряками и наёмниками.

— Позови Лорда Нисиду, — повторил он свой приказ.

— Лорда Окимото это не обрадует, — заметил я.

— Позови его, — велел Кэбот.

Я повернулся и поспешил на корму, спустился на палубу ниже, где и нашёл Лорда Нисиду, медитировавшего в своей каюте.

— Лорд, — позвал я его.

Говорил я негромко. Пани, сидевший на тканной циновке со скрещенными ногами, казался неправдоподобно неподвижным.

Сумомо и Хана, две его, так называемые, контрактные женщины, стояли на коленях поблизости.

Несмотря на его абсолютное спокойствие, при еле слышном звуке моего голоса, Нисида поднял голову, немедленно придя в почти боевую готовность.

— Командующий тарновой кавалерией хотел бы поговорить с вами, — сообщил я ему и, решив пояснить, добавил: — Мы натолкнулись на судно, странное судно, дрейфовавшее по течению, без экипажа, но с трупами и свитками.

— Почему мне не сообщили? — осведомился он.

Я бросил взгляд в сторону двух женщин, стоявших на коленях у стены. Одна из них, Хана, испуганно посмотрела на Сумомо.

— Лорд Нисида, — ответила за обоих та, — медитировал.

— Вокруг были мужчины, — сказал я, — много шума, криков, звон рынды.

— Лорд Нисида медитировал, — повторила Сумомо.

— Именно этого я и боялся, — проговорил Лорд Нисида, наматывая на талию свой широкий пояс и засовывая за него два изогнутых меча, один длинный и другой более короткий.

Не прошло и ена, как он вышел на главную палубу и сразу поспешил к реллингу правого борта, где встал рядом с Кэботом. Лорд опёрся руками на планширь и, не обращая внимания на галеру, вперил взгляд в палубу брошенного корабля.

— Демон Ямада, — прошипел он.

— Это судно, насколько я понимаю, является своего рода предостережением, — сказал Кэбот.

— Боюсь, что оно — нечто большее, — покачал головой Лорд Нисида. — Кто высадился на этот корабль?

— Моряки и наёмники, — ответил Кэбот.

— То есть, там нет никого из моих людей, или людей Лорда Окимото? — уточнил Лорд Нисида.

— Похоже на то, — кивнул тарнсмэн.

— Может, Вы слышали или видели что-то необычное, — спросил Лорд Нисида, — свист, вспышка пламени?

— Нет, — ответил Тэрл. — Ничего такого.

— В таком случае, возможно, у нас ещё есть время, — сказал Лорд Нисида. — В рынду не бить. Громко не говорить. Отзовите людей и галеру, немедленно.

— Ничего не понимаю, — проворчал Пертинакс.

— Они ждут других, — пояснил Лорд Нисида.

В этот момент раздался долгий свист, и я проводил взглядом стрелу устремившуюся вертикально вверх, вылетевшую откуда-то с корабля под нами. Стрела достигла верхней точки своего полета, став едва видимой, перевернулась в воздухе, а затем, со свистом другой тональности, понеслась вниз. Почти одновременно с ней вверх взлетела другая стрела, сопровождавшаяся дымным следом. Как и первая, перекувырнувшись в небе, она упала в воду.

Стрелы ещё летели вверх, когда Лорд Нисида закричал к вахтенному на палубе:

— Тревога, бей в рынду.

Но было поздно. Снизу, словно из ниоткуда, дико крича и размахивая оружием, на палубу корабля высыпалось огромное количество мужчин, по виду пани. Они буквально заполонили палубу.

Одновременно с этим раздался истошный звон нашей рынды. Это был сигнал, по которому внизу открывали двери арсеналов.

Люди внизу, конечно, были поголовно вооружены, в отличие от нас, находившихся на палубе корабля Терсита. Лишь немногие среди нас имели оружие, офицеры, некоторые телохранители, да вахта на палубы. Но нас защищал сам корабль, прежде всего высота его борта.

Я с ужасом смотрел на то, как наша абордажная команда, ошеломлённая и превзойдённая числом в десятки раз, была сметена выскочившими из трюмов людьми. Не меньше сотни пани хлынули на галеру, чуть не опрокинувшуюся от принятия такого груза.

Враги, насколько я понял, не ожидали увидеть перед собой корабль такого размера, так что многие из них остановились, поражённо глядя вверх, что-то выкрикивая и потрясая оружием. Это совсем не то же самое, что подняться на несколько футов, чтобы запрыгнуть на палубу обычного круглого судна или на те корабли с реечными парусами, с которыми мы познакомились в Море Вьюнов.

Кое-кто всё же попытался метнуть кошки с галеры, но те упали в воду значительно не долетев до цели. Длина верёвок оказалась явно недостаточной.

Послышался звон оружия, сваливаемого на палубу. Его приносили снизу, и наши люди бросились разбирать мечи, копья, топоры и пики. Кроме того, на палубу выскакивали десятки уже вооружённых мужчин, успевших вооружиться по пути, заскочив в оружейные камеры.

Я заметил, что на судне, казавшемся пустынным, если не считать мертвецов, когда мы на него натолкнулись, зажигают огни.

Огонь — это опасно. Если он сможет получить свою пищу, то взовьётся до небес.

Пани внизу подожгли нашу галеру и попытались подтолкнуть её к корпусу большого корабля. Те, кто высадился на неё всего несколько мгновений назад, либо спрыгнули в воду, либо погибли в огне.

— Несите воду с левого борта! — закричал Атий с юта. — Поднять паруса!

— Защитите мой корабль! Спасите мой корабль! — вопил Терсит, стоявший рядом с ним.

Вёдра на шкертах полетели за борт, чтобы поднять воду, необходимую для борьбы с огнём. Галера, охваченная пламенем, уже подходила к нашему правому борту.

Пани, оказавшиеся полной неожиданностью для нашей абордажной партии, очевидно, скрывались в нишах под грузовыми отсеками. Наши пани, возможно, смогли бы что-то заподозрить, но те, кто высадился на палубу казавшегося брошенным корабля, не имели ни малейшего представления о конструкции и особенностях таких судов, так что, ничего такого не ожидали вплоть до самого последнего момента.

— Лево на борт! Лево на борт! — крикнул Атий рулевому.

Огромный корабль, развернув паруса к ветру, повинуясь рулю переложенному на левый борт, начал медленно удаляться от брошенного судна и от нашей горящей галеры.

Многие из наших людей к этому моменту уже вооружились до зубов. Впрочем, потребность в мечах и копьях теперь была невелика.

— Собрать у всех оружие! — потребовал Атий от юта, обращаясь к палубной вахте. — Всем сдать оружие.

Атий, с момента мятежа, рьяно придерживался мнения, что команду следует держать разоружённой.

— Нет! — крикнул Тиртай. — Ни в коем случае! Приказ его превосходительства, Лорда Окимото!

Оружие, как я уже отметил, было роздано по сигналу общей тревоги. Признаться, я не был уверен, что изъять его у таких людей, какими был укомплектован корабль Терсита, было бы просто.

Почему, спросил я себя, Лорд Окимото захотел, чтобы команда сохранила оружие? К этому времени стало очевидно, что опасности абордажа со стороны врага нет, что у них просто не было средств, с помощью которых это могло бы быть сделано.

Но в следующий момент я вздрогнул, заподозрив, что понял намерение лорда пани. Теперь, кода опасность пожара осталась позади, нам следовало вернуться к кораблю неприятеля, высадиться на него, и устранить любого, кто мог бы рассказать о большом корабле, его особенностях, команде и курсе. С дрожью я вспомнил о судьбе «Метиоха». А ещё я у меня появилась стойкая уверенность, что маловероятно, чтобы те люди, на борту судна, согласились бы на жизнь узников. Они были пани, а значит, могли оказаться столь же бескомпромиссными, решительными и непримиримыми, такими же фанатично верными своим вождям, каким были те пани, что шли за Лордами Нисидой и Окимото.

Теперь, по прошествии времени, с высоты своего опыта, мне кажется вероятным, что враг ожидал долгих развлечений с нашей стороны, медленного возмездия за уничтоженную ими абордажную партию, медленного истребления всех оставшихся в живых.

В любом случае, едва только Тиртай успел передать приказ Лорда Окимото, как мы услышали крик наблюдателя с платформы фок-мачты:

— Опасность! Сотни кораблей! Мы окружены!

Теперь у меня пропали все сомнения относительно того, что встреченное нами судно, служило не только в качестве предостережения и засады, но также и для другой цели, своего рода приманки в ловушке.

Рында продолжала звенеть отбивая боевую тревогу.

Вскоре выяснилось, что кораблей были не сотни, хотя и довольно много. К тому же все они были маленькими и вёсельными.

Они напомнили мне рой насекомых, вроде тех, что так досаждали нам в Море Вьюнов. Это были низкобортные посудины, выкрашенными в зелёный цвет, частично покрытые палубой. Держались они приблизительно в двухстах ярдах друг от друга.

— Трубу! — потребовал Тэрл Кэбот. — Подзорную трубу мне!

Требуемый инструмент тут же был вложен в его руку.

Морскую воду всё ещё выплёскивали из вёдер на обшивку правого борта, где местами имелись маленькие очаги огня, стремившиеся пробить себе дорогу к свободе.

Через мгновение Кэбот опустил подзорную трубу и, найдя взглядом Лорда Нисиду, сообщил:

— Будут пытаться взять нас на абордаж или поджечь!

Маленькие судёнышки быстро приближались. Такое количество ударов вёслами можно выдержать очень недолго.

— Приготовь две сотни солдат, — приказал Лорд Окимото Нисиде.

— Для чего? — уточнил тот.

— Мы лишились галеры, — сказал Лорд Окимото. — Демон Ямада нарушил перемирие корабля предостережения, который должен быть всего лишь предупреждением.

— Маленькие суда приближаются, — указал Лорд Нисида.

— Мы начнём с галеры, — заявил Лорд Окимото, — а с этими разберёмся позже.

— У нас мало места для пленных, Лорд, — заметил Тиртай.

— Пленных не будет, — пожал плечами Окимото.

— Отлично, — усмехнулся его помощник.

Рой маленьких судёнышек уже достиг корпуса большого корабля.

— Право на борт, — приказал Лорд Окимото. — Править на корабль-предостережение!

До него было примерно пятьдесят ярдов.

— Следует остерегаться лодок, Лорд! — воскликнул Кэбот. — Они уже вокруг нас!

— Стоит ли ларлу бояться уртов? — осведомился Лорд Окимото.

— Когда уртов тысячи, они запросто могут загрызть ларла, — заметил тарнсмэн.

— Беспокойство воина меня удивляет, — сказал Лорд Окимото. — С маленькими судами мы сможем разобраться позже, когда нам будет удобно. Они не представляют опасности. Они не смогут достать нас.

— Они отнюдь не так безвредны, как могут показаться, — попытался переубедить его Кэбот.

— Они не смогут добраться до нас, — отмахнулся Лорд Окимото, а затем повернулся к Тиртаю и скомандовал: — Людей на правый борт. Мы атакуем предательский корабль. Надерём задницу демону Ямаде.

— Да, лорд, — кивнул Тиртай.

— Приготовить абордажные сети, — продолжил раздавать приказы Лорд Окимото. — Сформировать десантные команды. Сети бросать только по моей команде.

С помощью таких сетей десятки абордажников могли одновременно спуститься по борту судна.

— Скорее было бы правильнее подготовиться к отражению атаки на наш корабль! — попытался посоветовать Кэбот.

— Вы безумны, — бросил ему Лорд Окимото.

В этот самый момент через фальшборт перелетела кошка, ударилась о палубу, пробороздила по доскам назад и зацепилась за планширь. Между кошкой и линём с узлами, был вставлен примерно ярд цепи, так что избавиться от крюка было затруднительно.

Мне даже стало интересно, какая рука смогла забросить такое устройство так высоко и так далеко.

Кошка ещё раз дёрнулась на планшире и замерла в напряжении, что намекало на то, что один или несколько человек поднимались по верёвке.

— Будут ещё! — предупреждающе кричал Кэбот. — Не давайте им закрепиться! Сбрасывайте их за борт. Рубите лини под цепью!

Едва он это проговорил, как ещё пара, и затем и пара десятков таких кошек посыпались на палубу.

Наши парни взялись за дело. Часть крючьев было сброшено за борт. Лини других резали ножами и мечами. Однако очень многим, благодаря той стремительности, с какой их тянули, удалось зацепиться за планширь. Как только это происходило, сместить их с места становилось трудно из-за натяжения цепи.

Я увидел, как рука одного из врагов легла на планширь, но тут же исчезла, а его обезглавленное тело и полетело в море. Нодати отступил от борта, готовый нанести следующий удар.

Я поднял с палубы меч, и подошёл к фальшборту. Снизу послышался стук втыкавшихся в дерево стрел и в нос ударил чад горящей смолы.

Осторожно выглянув через борт, я определил, что каждое из маленьких судёнышек, насколько я смог рассмотреть, было оборудовано миниатюрной катапультой, установленной между скамьями. Именно с помощью этих устройств кошки с линём и цепью легко забрасывались на высоту борта корабля Терсита. Также, позади катапульты стоял чан, заполненный горящей смолой. Лучники перед выстрелом опускали в него стрелы, древки которых были обмотаны тканью, а когда ткань пропитывалась смолой, особо не целясь, стреляли в корпус.

Всё это, несомненно, Кэбот рассмотрел гораздо раньше в подзорную трубу Строителей.

Само собой, перерезать цепь, прикреплённую к кошке, было невозможно, но в ход пошли топоры. Парни просто вырубали кусок леера или планширя, и крюк нагруженный весом поднимавшихся по верёвкам бойцов срывался вниз. Таким образом удалось избавиться ещё от нескольких кошек. Из-за борта послышались крики, удары и плеск. Наши враги падали кто в воду, кто обратно на свои лодки, стоявшие вплотную к нашему корпусу.

Дождь стрел застучал в борт чаще. Кое-кто из наших людей, пытавшихся избавиться от кошек, упали сражённые длинными стрелами, выпущенными с лодок.

Местами, в основном по левому борту ближе к баку, врагам удалось подняться на палубу. Их встретили наши бойцы из числа пани и наёмников.

Ни одна из сторон не выказывала ни капли милосердия.

Меж тем, следуя приказу Лорда Окимото, наш корабль двигался к судну-ловушке. Послышался треск ломаемого дерева, и палуба у меня под ногами ощутимо вздрогнула. Наш форштевень сокрушил догорающие остатки, ещё недавно бывшие нашей галерой, а заодно с десяток лодок, которым не повезло оказаться между нами и дрейфующим судном с десятками вооруженных пани на палубе и ужасным грузом мертвецов. К этому времени правый борт корабля-приманки, в том месте, где на него рухнула мачта галеры с пылающим треугольным парусом, уже был частично охвачен огнём.

— Сворачивайте! — попытался вмешаться Лорд Нисида.

Но Лорд Окимото уже принял решение, отдал приказы и отступать не собирался. Он махнул рукой Тиртаю, тот повернулся к выстроившимся рядом с ним бойцам и крикнул:

— Абордажные сети!

Сети полетели вниз.

Пани внизу, явно нетерпеливо, готовились к бою.

— Приготовиться к высадке! — рявкнул Тиртай.

Меня брали сомнения, что, при данных обстоятельствах, учитывая разгорающийся пожар на неприятельском судне и наши собственные проблемы, Тиртай разделял решение Окимото о необходимости абордажа, но возражать он не собирался. Я не думал, что он был невежей или подхалимом, скорее он был заинтересован в том, чтобы добиваться расположения Лорда Окимото, настойчиво и неуклонно. Просто это было в его собственных интересах. С другой стороны, Лорд Окимото хорошо знал о значительном количестве бойцов на борту корабля, фактически о небольшой армии, которая далеко превосходит численностью выступивших против нас пани, раза в четыре или пять. Соответственно, он был готов, пожертвовав частью своих людей и воспользовавшись численным преимуществом, смести любое сопротивление. Также, я задумывался над вопросом, не влияла ли на ясность его суждения его очевидная ненависть к Лорду Ямаде, и его негодование, в целом вполне уместное, на использование корабля-предостережения в качестве ловушки.

Самую большую опасность, конечно, представлял огонь.

Разумеется, будь у врага представление о численности команды большого корабля, они не решились бы поднимать на него своё оружие. С другой стороны, и эта мысль не могла меня не тревожить, абордаж мог быть отвлекающим манёвром, призванным скрыть их главную цель, а именно, уничтожение вражеского корабля огнём. Разве обман, это не второе имя войны?

Так или иначе, но сети были сброшены, и вооружённые люди посыпались через фальшборт.

Безусловно, сети — это дорога по которой можно двигаться в обоих направлениях.

— Отзовите людей! — взмолился Лорд Нисида.

— Враги всё ещё живы, — невозмутимо отозвался Лорд Окимото, не отрывая взгляда от палубы судна-ловушки, где между покачивающимися телами, свисавшими с рей, разгоралось кровавое побоище.

Я тоже во все глаза смотрел вниз и не без гордости отметил, что наши товарищи показали себя с самой лучшей стороны. Те, кого пани приняли на службу, в большинстве своём были мужчинами крупными, сильными, проворными и опытными в делах войны. Многие из них прошли через свободные компании и принимали участие в оккупации Ара. Боюсь, что среди них было немало и тех кто промышлял грабежом и убийствами. Я подозревал, что их приняли на работу не столько за честь и лояльность, сколько за способность переносить тяготы походной жизни и за готовность убивать. Впрочем, я нисколько не сомневался, что пани, служившие Лордам Нисиде и Окимото, хотя в целом и принадлежали к более благородной породе, вероятно, были людьми чрезвычайно опасными, с годами войн за спиной. Это были люди сумевшие выжить в череде долгих, кровавых конфликтов.

— Вражеское судно горит! — закричал Лорд Нисида. — Дело сделано! Отзовите людей!

— Нет, — стоял на своём Лорд Окимото.

— Я вынужден буду обратить на это внимание Лорда Темму, — предупредил Лорд Нисида.

В то время я, разумеется, понятия не имел о том, кто такой этот Лорд Темму. Позже я узнал, что это было имя высокого лорда или, как его называют среди пани, сёгуна, которому Лорды Нисида и Окимото принесли клятву верности.

— Ты не осмелишься! — вскинулся Лорд Окимото, и это был первый раз, когда я увидел, как хладнокровие этого благородного пани дало трещину.

Лорд Нисида стоял молча.

— Я старший, я главнее, — заявил Лорд Окимото.

— Даже если это означает нож, — ответил Лорд Нисида.

Признаться, я мало что понял из их короткого обмена фразами.

Я настороженно осмотрелся, сжимая меч в руке, готовый встретить любую опасность.

Тэрла Кэбота я заметил на левом борту. Он впереди отряда наших пани, вместе со своими друзьями Пертинаксом и Таджимой, сражался с прорвавшимися на палубу солдатами врага. Это было, пожалуй, самое угрожающее направление. Я уже было подумывал присоединиться к ним, и даже двинулся в ту сторону, но задержался, мучимый любопытством.

Я заметил двух пани, одетых в униформу жёлтого цвета Лорда Окимото, вот только я не помнил, чтобы встречал их когда-либо на корабле. Я точно не знал их, хотя они должны быть из наших, подумал я. В общем-то, наши пани держались довольно замкнутой группой. Но вот что показалось мне странным, так это их поведение. Они не участвовали в сражении на нашей стороне, скорее они скользили среди других мужчин, занятых боем, и внимательно осматривались. Почти в тот же самый момент, когда они, казалось, заметили свою цель, они схватили свои длинные мечи обеими руками, не издавая ни звука, метнулись в нашу сторону. Я, уже двинувшийся к левому борту, где разгорелось основное сражение, находился футах в семи — восьми позади Нисиды и Окимото.

Когда первый из незнакомцев пробегал мимо меня, я сделал быстрый выпад мечом влево, целя ему в шею. Его тело, почти лишённое головы повело вправо, прямо на дорогу его товарища, отстававшего от него на пару шагов. Тиртай, обернувшийся на настороживший его звук, выбросил вперёд свой клинок, заблокировав удар, направленный в голову Лорда Окимото. Одновременно с ним я, оказавшийся позади странного пани, воспользовался сложившейся ситуацией и перерубил тому хребет в основании черепа. Всё произошло стремительно. Думаю, Тиртай был не меньше меня самого поражён произошедшим. Мы оба реагировали на одних инстинктах.

Оба пани в жёлтой униформе лежали в луже своей крови на палубе у наших ног.

— Ассасины, — прокомментировал Лорд Нисида.

С левого борта послышался торжествующий крик. Последнего врага сбросили за борт.

Пани, участвовавшие в отражение натиска в том месте, за исключением приблизительно пары — тройки оставленных для охраны, помчались в другое место.

На мой взгляд, у оставшихся на нашей палубе врагов шансов выжить осталось немного.

Большинство из них погибли, но кое-кому, кому хватило времени и рассудительности, чтобы повернуться спиной, прыгнуть через реллинги за борт, в надежде быть подобранными лодками, удалось выжить.

Я был поражен, увидев Серемидия, ковылявшего, опираясь на костыль, на левом борту, где вовсю шла драка. Он сжимал меч, несомненно, взятый из кучи оружия, ранее сваленного на палубе. Причём меч был окровавлен. Немногие, будучи калеками, будучи неспособны совершать самые простые движения, тонкие изменения положения, переходы от обороны к нападению, решились бы ввязаться в бой. Так что не надо говорить мне, что Серемидий не был человеком отчаянной храбрости. Он вышел на палубу, проложил себе путь, мучительно, неловко, опираясь на свой костыль, шаг за шагом приближаясь к месту схватки. Честно говоря, я думал, что он спрячется внизу, возможно на камбузе или в темноте кладовой. Но он оказался из другого теста. Он поднялся на открытую палубу и нашёл себе оружие. Он был, как выяснилось, достойным членом команды нашего корабля. Он больше не мог носить жёлтую униформу свиты Лорда Окимото, но теперь прояснил всем и каждому, что раньше носил её по праву.

Запах дыма разливался в воздухе, щекотал ноздри, щипал глаза.

— Верните людей, Лорд, — повторил Лорд Нисида. — Мы должны заняться своим кораблём.

— Мы не должны оставлять на спиной живых врагов, — ответил Лорд Окимото.

Тэрл Кэбот, стирая рукой со лба пот, заливавший его глаза, приблизился к нам. Лезвие его меча было покрыто кровью по самую рукоять. Он бросил взгляд на лежавшие у наших ног тела и доложил:

— Палуба очищена.

— Я боюсь, что мы можем потерять корабль, — сказал Лорд Нисида.

— Ни одного врага не должно остаться позади нас, — заявил Лорд Окимото.

— На обшивку бортов корабля пошло туровое дерево, — сказал Тэрл Кэбот. — Оно разгорается намного дольше, чем более мягкая древесина, например хвойных пород, да и горит хуже.

— Но опасность всё равно есть, — настаивал Лорд Нисида.

— Само собой, — не стал отрицать Кэбот.

— Значит, у нас есть время, чтобы истребить этих паразитов, — проворчал Лорд Окимото.

— Нет у нас времени, — осадил Кэбот.

— Я не понимаю, — вежливо сказал Лорд Окимото.

— У нас нет времени, — повторил Кэбот.

— Возможно, Вы правы, — кивнул Лорд Окимото, — если дать лодкам рассеяться, то вопрос их уничтожения станет трудно решаемым.

— Боюсь, — вклинился в разговор Лорд Нисида, — командующий имеет в виду несколько иные трудности.

— Пусть говорит, — потребовал Лорд Окимото.

— Насколько я понимаю, — заговорил Кэбот, — мы всё ещё находимся довольно далеко от земли.

— Совершенно верно, — подтвердил Лорд Нисида, — мы покинули Море Вьюнов всего несколько дней назад.

— Эти лодки, сколько бы их ни было, слишком маленькие, чтобы совершать дальние морские переходы, — пояснил тарнсмэн. — Фактически, они мало чем отличаются от шлюпок нашего корабля.

— Ах! — только и смог сказать Лорд Окимото.

Как раз в этот самый момент с платформы фок-мачты донёсся крик:

— Паруса, хо! Корабли! Корабли!

— Сколько их? — крикнул Кэбот вверх.

Аякс, стоявший наблюдателем в этот момент, навёл подзорную трубу на горизонт.

— Десять! Нет, двенадцать! — сообщил он, перегнувшись через леер.

— Это — флот Лорда Ямады, — предположил Лорд Окимото.

— Вот этого я и боялся, — вздохнул Лорд Нисида.

— Это идут уже военные корабли, — сказал Лорд Окимото. — Мы не сможем противостоять им корабль против корабля.

— Не сможем, — согласился Лорд Нисида.

Тогда Лорд Окимото повернулся к Тиртаю и, не в силах скрыть разочарования, приказал:

— Передай вахтенному, играть отбой.

— Нет! — неожиданно остановил его Кэбот.

— Нет? — удивлённо переспросил Лорд Нисида.

— Пока нет! — поправился тарнсмэн, и позвал: — Таджима!

— Капитан-сан? — вопросительно посмотрел на него подошедший Таджима.

Кэбот быстро заговорил с Таджимой на языке, которого я узнал. Но он точно не был гореанским. И Таджима, к моему удивлению, ответил на том же языке, по крайней мере, я так думаю.

Спустя считанные ены сорок всадников тарновой кавалерии выстроились у фальшборта, каждый был вооружён малым тачакским луком, основным оружием нашей воздушной кавалерии, несмотря на свой размер оружием значительной мощи, который легко можно использовать с седла, без труда меняя направление стрельбы.

— Вот теперь, — кивнул Кэбот, — можно подавать сигнал к отходу.

Звон рынды разнёсся по кораблю.

Наши бойцы отступили к корпусу корабля Терсита, повернулись и схватились за верёвки абордажных сетей. Враги не преминули воспользоваться ситуацией и бросились вперёд. Не пробежав и нескольких ярдов, они повалились на палубу, пронизанные стрелами.

Отступление наших парней было надёжно прикрыто.

— Право на борт. Руль на борт! Все паруса! — скомандовал Атий с юта.

Кое-кто из врагов всё же сумели добежать до сетей и даже начать подниматься, но после нескольких ярдов до них быстро дошла бесполезность их занятия и они, спрыгнув в воду, поплыли к обломкам галеры и тем из лодок, что держались поблизости.

— Прискорбно, — покачал головой Лорд Окимото. — Мы оставили живых врагов за спиной.

— Удача на войне — вещь непостоянная, — успокоил его Лорд Нисида.

— Но теперь о нашем присутствии стало известно, — сказал Лорд Окимото.

— О нём им известно давно, — пожал плечами Лорд Нисида.

— Но не о его характере, корабле и нашей численности, — заметил Лорд Окимото

— Верно, — согласился Лорд Нисида.

— Теперь враги знают гораздо больше, — сокрушался Лорд Окимото.

— Но наш самый главный секрет остался не раскрыт, — успокоил его Лорд Нисида.

— По крайней мере, не его размер, внешность, стойкость, дальность полёта и внушаемый им ужас, — проворчал Лорд Окимото.

— Они подумают, что мы смогли приручить драконов, — сказал Лорд Нисида.

Я сообразил, что они говорили о тарнах.

В расписание палубной вахты добавили людей в чьи обязанности входило держать наготове вёдра на линях. Огромный корабль, вспенивая воду своими бортами, на всех парусах двигался курс на запад. Большинство зажигательных стрел потухли сами собой, не в силах подпалить туровую древесину. Самая большая отметина, если не повреждение осталась в носовой части с правого борта, где произошёл контакт корпуса с горящей галерой. В течение следующих четырёх дней моряки со стамесками и паклей спускались за борт по абордажным сетям и восстанавливали целостность деревянной обшивки, выковыривая сотни почерневших стрел и конопатя трещины и щербины в бортах. Наконечники вытащенных стрел сохраняли, пряча в маленькие сумки притороченные к поясам.

Преследовавший нас флот Лорда Ямады быстро отстал. Терсит изначально строил свой корабль не как военный. Он, если можно так выразиться, не был стремительным многовёсельным ножом на воде. Однако у него были хорошие обводы, шесть мачт и огромная площадь парусов. Не думаю, что в море найдётся много кораблей, которые могли бы посоревноваться в скорости при попутном ветре. Терсит может и был маленьким, полуслепым и более чем полубезумным калекой, но он построил корабль, который, я думаю, останется в истории, воспетый в сотнях песен.

Понесённые нами потери нельзя назвать значительными.

Среди тех, кто не вернулся были два гребца, Тоас и Андрос. Оба они, кстати, были убиты в спину.

Пожалуй, я процитирую часть беседы, услышанной мною вечером следующего дня после боя около корабля-предостережения. Это был второй день второй недели после четвертой руки перехода. Дело в том, что последующие события имели некоторую взаимосвязь с этой беседой.

— Какой курс был дан Атию, — поинтересовался Лорд Нисида.

— Мы движемся прямо, — ответил Лорд Окимото.

— Вам известно наше местоположение, — сказал Лорд Нисида. — Уверен, пора взять севернее. Вы знаете, что расположено впереди.

— Мы повернём на север позже, — заверил его Лорд Окимото.

— Надеюсь, Вы не забыли какое сейчас время года, — проговорил Лорд Нисида, — и что нас ждёт впереди.

— Я помню, — кивнул Лорд Окимото.

— Тогда почему Вы приказали держаться этого курса? — спросил Лорд Нисида.

— Потому, — ответил он, — что, я думаю, что флот Лорда Ямады побоится преследовать нас там.

Глава 17

Плавающие Камни

Многих наших парней и, конечно, меня самого, до глубины души поразили плавающие камнями, иногда появлявшиеся в воде, по мере нашего продвижения на запад. Несколько таких глыб мы, мучимые любопытством, даже подняли на палубу. Это действительно оказались камни, просто очень лёгкие. Они крошились в руках, и рассыпались при ударе по палубе. Разломив эти камни, мы обнаружили, что внутри они имеют губчатую, пористую структуру, пронизанным крошечными каналами. Каким образом появились эти странные предметы мы не знали, а если кто-то и знал, то делиться с нами этой информацией он не спешил. Вскоре, познакомившись с ними поближе, мы потеряли к этим странным камням, дрейфовавшим в море всякий интерес.

Нам показалось странным, но Лорды Окимото и Нисида приказали натянуть открытой палубе штормовые леера, хотя море было спокойным, а небо ясным. А ещё двумя днями позднее нам было приказано, несмотря на полуденную жару, держать все двери и люки задраенными, за исключением тех моментов, когда требовалось войти внутрь или выйти на палубу. Более того, на следующий день после этого, выход на открытую палубу был запрещён для всех, кроме офицеров и вахтенных. Остальные, фактически, были заперты в помещениях ниже главной палубы. Среди команды это решение вызвало большое недовольство. Несомненно, особенно неприятным сюрпризом это стало для приблизительно двух сотен кейджер, находившихся на борту и предназначенных для подарков, продажи и тому подобного использования. Часто, в случае хорошей погоды, их разбив на группы, выводили на палубу для воздушных ванн и разминки. В такие моменты они не были скованны цепью или даже связаны. Куда им было бежать? Свободные от вахт и работ члены команды собирались вокруг выполняющих физические упражнения девушек, и сыпали добродушными шутками, комментариями, наблюдениями, оценками, восхищёнными восклицаниями, свистом и жестами. Поначалу рабыни испуганно сбивались в кучу, жались друг к дружке, когда видели приближающихся к ним мужчин, но быстро разобрались, что тем было запрещено даже касаться их, а затем настолько осмелели, что начали дразнить собравшихся вокруг моряков, движениями, позами, выражениями лица и рабскими жестами. Неужели они не понимали, что могли бы быть замечены, присмотрены и запомнены там или иным товарищем, готовым подождать, когда их, послушных взмаху плети, поведут на аукционную площадку? Как-то раз один из парней оказался не в состоянии сопротивляться такой провокации и, схватил светловолосую кейджеру, облапил и изнасиловал её губы поцелуем рабовладельца. Его выпороли кнутом, но и девице досталось пятиременной рабской плетью. Моряк во время своего наказания только смеялся, а вот она выла от боли, но я думаю, что она не смогла забыть тот поцелуй. С чего бы ещё она после того случая достаточно часто, когда появлялась возможность, стремилась попасть в поле его зрения? Уверен, парень заметил её и, вполне возможно, положил глаз. Я бы не исключал, что девушка мечтала о том, как он поведёт её на цепи, связанную, в свой дом. Я и сам имел обыкновение заглядывать, когда появлялось свободное время, на палубу «Касра», где в одном из помещений содержалась группа рабынь, в которую входила одна корабельная кейджера, которая, как мне казалось, со временем могла бы стать интересной с точки зрения обладания ею. У неё были струящиеся тёмные волосы, прекрасные бёдра, изящная фигура и соблазнительное лоно. От вида её лица, теперь, когда она познала неволю, такого уязвимого, такого тонкого, такого красивого, даже бронзовое зеркало закричало бы от удовольствия. Звали её Альциноя. Я счёл её поведение в момент столкновения с ужасом Серемидия достойным всяческих похвал. Однако в последнее время мне показалось, что она снова пыталась держаться как свободная женщина, то есть, в максимально возможной степени для той, которая осознаёт наличие ошейника на своей шее. Понаблюдав за ней, я пришёл к выводу, что она делала вид, будто бы не желает замечать меня или других. Она натягивала на своё лицо надменное, презрительное выражение, а однажды, посмотрев на меня, поджала губы, словно в презрении, и отвела взгляд. Это не столько разозлило, сколько развеселило меня. Может ли эта шлюха не понимать, что она отмечена, остро, безошибочно и даже очень приятно? Или она решила, что сможет выскользнуть из ошейника? Мне вспомнилось её дерзкое поведение в столовой. Уж не позабыла ли она своё наказание у мачты? А может, она решила, что я вечно буду проявлять мягкость, и не пошлю её в рабский загон со связанными за спиной руками и знаком наказания, прикреплённым к ошейнику? Не забыл я и о том, как она, стоя на коленях у моих ног, рабски покорно просила о внимании господина, в каковом ей было отказано. И вот теперь ей пришло в голову попритворяться, что этого никогда не было, или, что это не имело особого значения? Она посмела пытаться смотреть на окружающих свысока, вести себя как свободная женщина? Не забыла ли она, что по щелчку пальцев должна сорвать с себя тунику и растянуться на спине?

Разумеется, я был не единственным мужиком, как Вы, наверное, догадались, кому нравилось смотреть на кейджер, выведенных на палубу и выполняющих физические упражнения. А что поделать, они ведь по-настоящему красивы! Не менее восхитительно было видеть их на палубе, в ены их свободного времени, когда они спешили к фальшборту, чтобы полюбоваться морской гладью, чтобы запрокинув голову пить острый, солёный, свежий воздух широкой, великолепной Тассы.

Я не знал, насколько они были осведомлены нашем предприятии, о курсе корабля, об инциденте в судном-ловушкой и всём таком. Знали ли они, что на этой самой палубе, теперь вычищенной и отполированной, ещё недавно шло сражение и лилась кровь? Знали ли они о флоте Лорда Ямады? Понимали ли, какую эти воды, столь безмятежные на вид, таили в себе опасность?

Я предположил, что навряд ли.

Вот Вы стали бы объяснить такие вещи верру или кайиле?

Любопытство не подобает кейджере.

Я уже несколько раз упоминал офицера по имени Пертинакс, судя по всему, друга Тэрла Кэбота, командующего или капитана тарновой кавалерии. Например, этот Пертинакс был капитаном одной из галер, потерянных в Море Вьюнов, той самой, на которой я делил весло с Лицинием Лизием, парнем из Турмуса. Что интересно, при любом случае, когда на открытую палубу для проветривания и разминки выводили первую группу из загона палубы «Венна», этот Пертинакс был тут как тут, делая вид, что озабочен теми или иными обязанностями. Было не трудно, понаблюдав за ним некоторое время, обнаружить, что его присутствие в такие периоды вряд ли было вопросом совпадения. Лично мне казалось ясным, что объектом его внимания была одна конкретная рабыня, голубоглазая, белокурая варварка по кличке Сару. Её волосы были настолько коротки, что позволяли предположить, что она либо совсем недавно стала рабыней, поскольку некоторые варварки в своих варварских землях носят короткие причёски, либо она была обрита, то ли в качестве наказания, то ли для использования её волос для производства тросов катапульт. Женские волосы в этом плане очень ценятся. В любом случае его интерес был совершенно оправдан, поскольку эта блондинка была привлекательно сложенным, даже соблазнительным, куском рабского мяса в ошейнике. Варварки, кстати, зачастую оказываются товаром самого высокого качества. Возможно причина этого заключается во времени и стоимости их приобретения и доставки. Поэтому к их отбору подходили с большой заботой. Это совсем не то же самое, как если бы пал город, и его женщин, голых, скованных цепью друг с дружкой, в колонны в пасанг или больше длиной, ведут между шеренгами победителей, теперь их хозяев, к новым стенам, внутри которых они будут носить ошейники. Здесь скорее стоит сравнивать с выбором фруктов в саду, когда рассматриваешь их со всех сторон со всей возможной осмотрительностью, и только после внимательного изучения, срываешь отборный плод, который будет подан на стол для удовольствия самого взыскательного гурмана. Впрочем, я не думаю, что с этим выбором могут возникнуть какие-либо трудности, как это могло бы показаться на первый взгляд, поскольку, по крайней мере, согласно моим сведениям, большинство женщин в землях варваров, причём даже свободных женщин, не скрывают лица, оставляя их голыми, столь же голыми как лица рабынь. Наряду с этим обычно они одеваются в такие одежды, что их икры и лодыжки остаются выставленными на показ. Они даже перчаток не носят, демонстрируя свои маленькие кисти рук всем желающим. Разве не очевидно, что такие женщины — готовые рабыни, что они годятся только для порабощения, что они по своей природе законная собственность рабовладельцев? Конечно, они должны жаждать ошейника, кандалов на своих соблазнительных конечностях, тяжести цепей на них, иначе с чего им столь очевидно намекать на это. Кроме того, что интересно, похоже, что в варварских землях многие из женщин несчастны, и в большинстве своём не понимают почему. Хотя причина лежит на поверхности. Они лишены права на свою природу, им запрещено получать удовольствие от обладания ими, от подчинения мужчине, им не позволены радости отдающейся рабыни. На Горе они возвращаются к самим себе, к своему полу и получают удовольствие, в котором им было отказано в их собственных странах. Мало того, что варварки часто умны и красивы, всё же это одни из критериев их отбора, но обычно они также горячи, преданы и покорны. В порабощении они находят свою свободу и наслаждаются этим. В любом случае, независимо от того, что могло бы быть причиной или причинами, такие женщины почти неизменно вызывают ажиотаж на торгах. Они — стоящий товар. Мужчины отчаянно торгуются за них. Возможно, это одна из причин негодования, если не презрения и ненависти их гореанских сестёр по ошейнику и, конечно, свободных женщин. Думаю, нет ничего приятного в том, чтобы быть рабыней-варваркой среди гореанских женщин, хоть рабынь, хоть свободных. Зато мужчины от них без ума.

Трудно сказать, знала ли рабыня Сару, что за ней наблюдают, поскольку, когда она оборачивалась, Пертинакс обычно занимался каким-нибудь другим делом. Безусловно, я предполагал, что она это подозревала. Когда рабыня замечает, что за ней наблюдают, естественно, я не имею в виду небрежное внимание, то она может не без оснований предположить, что мужчина присматривается к ней, прикидывая свои финансовые возможности. Однажды я даже видел, как эта рабыня, поймав его взгляд на себе, негромко вскрикнула и умоляюще протянула к нему свои руки, но Пертинакс отвёл взгляд, не обращая на неё внимания. Раз уж оба они были варварами, то у меня возник резонный вопрос, не были они знакомы друг с другом в бытность свою в варварских землях. Если да, то об этом знакомстве разумнее всего было бы забыть. Бездонная пропасть разделила их теперь, непреодолимая никаким иным способом, кроме цепи или плети. Он — мужчина и офицер, она — женщина и рабыня. Заинтересовавшись этим вопросом, я навёл справки. Оказывается, девушка не являлась корабельной рабыней, она была собственностью Лорда Нисиды лично. Было очевидно, что за нею присматривали, чтобы сделать подарком для сёгуна Темму. Цвет её глаз и волос был необычен, насколько я понял, в паньских землях. Несомненно, это добавляло ей интереса или ценности. Кроме того, в распоряжении Лорда Нисиды имелось две контрактных женщины, как их называли пани, Сумомо и Хана. Эти женщины, как я выяснил, рабынями не были. Само сбой, они не носили ошейники, но с другой стороны их контракты могли быть куплены и проданы, а женщины сопровождали бы того, кто владел их контрактами, что, на мой взгляд, не сильно отличалось от статуса рабынь. Безусловно, их статус был гораздо выше, и к ним, по-видимому, относились с уважением и обходительностью. Пани, конечно, держали рабынь, на этот факт ясно указывали, и подготовка Сару в качестве подарка, и вероятные планы в случае достижения земли, относительно прекрасных животных, обычно размещённых в загонах на палубах «Касра» и «Венна». Порыв Сару, её попытка привлечь к себе внимание Пертинакса, стоили ей двух ударов стрекалом от тренера. Девушка свалилась на палубу, съёжилась и прикрыла голову руками. Тренер поднял свой атрибут в третий раз, но не ударил. Пертинакс заметил наказание рабыни, но лишь улыбнулся, когда Сару подняла голову, с ужасом глядя на него. Тогда он отвернулся. Удары были совершенно заслужены. Рабыня должна знать своё место.

Блондинка, задрожав всем телом, снова опустила свою голову. До неё дошло, что он полностью одобрил её наказание, что он согласился с его уместностью, и что при подобных обстоятельствах она получила бы из его рук как минимум не меньше. Похоже, в этот момент Сару окончательно осознала, что была рабыней, и осталась бы таковой даже в его руках. Случись Пертинаксу однажды владеть ею, он рассматривал бы её как ту, кем она фактически была, как рабыню и ничто большее. И это было бы полностью справедливо.

Стоит мужчине-варвару вернуть своё мужество, он вряд ли когда-либо согласится отказаться от него.

Однако меня заинтриговал тот интерес, что был проявлен Пертинаксом к белокурой рабыне. Всё же она принадлежала Лорду Нисиде. Подобный интерес, проявленный одним мужчиной к рабыне другого, может быть довольно опасен для его здоровья. В таких вопросах присутствует тонкая грань, переступать через которую никому не рекомендуется. Многие рабовладельцы, переполненные гордостью и тщеславием, а также в качестве доказательства своего богатства, удачливости или вкуса, обожают выставлять на показ своих рабынь, примерно так же, как владельцы других ценностей или коллекционеры любят демонстрировать свою собственность, скульптуры, редкие монеты, произведения искусства, фонтаны, сады веминия, классические цехары, ранние издания известных свитков, старинные наборы каиссы и так далее. Например, весьма часто можно встретить рабовладельцев в парках, на площадях и бульварах, выгуливающих на поводке своих рабынь, зачастую с закованными за спиной руками. Заковывание рук рабыни сзади довольно распространённая практика, поскольку при этом усиливается красота её груди и подчеркивается уязвимость. Эти рабовладельцы обычно наслаждаются каждым восхищенным взглядом, брошенным на их собственность, похвалой и другими знаками внимания. И в этом нет ничего необычного. Это ничем не отличается от ситуации с любым другим животным, например, с породистым слином, покрытой шелковистым мехом кайилой, или даже с верховым тарларионом. Для мужчин, разумеется, рабыни интересны особенно. Так что, в случае с рабыней имеет место естественное чувство собственничества и вытекающие из этого подозрительность и ревность. Одно дело, скажем, смаковать чьё-то внимание, уделяемое призовой кайиле, а ещё лучше зависть к владельцу такого роскошного животного, и совсем другое подозревать, что кто-то другой может строить планы на это животное. Кража рабынь, как другие формы воровства, явление нередкое. Так что обычай приковывать рабыню на ночь связан не только с желанием держать её на её месте, дабы помочь ей держать в памяти, что она — рабыня, или иметь её под рукой в качестве удобства, на случай если возникнет желание, но также и с предосторожностью от воров. Ошеломить женщину, заткнуть ей рот, перевернуть и связать совсем не сложно, а ты попробуй-ка избавиться от цепи. По той же причине рабынь часто приковывают цепью на ночь даже в общественных загонах. В результате, почти все случаи похищения рабынь, в противоположность краже других ценностей, как правило происходят средь бела дня. Другим препятствием на пути похитителей рабынь, помимо общности Домашнего Камня, является тот факт, что рабыни, особенно в крупных городах, не редкость и стоят относительно дёшево. К чему рисковать и воровать эту конкретную рабыню, когда можно просто пойти и купить себе любую другую, возможно, даже лучшую, в местном аукционном доме? К тому же цены зачастую снижаются, особенно по осени и зимой. Безусловно, попадаются некоторые рабыни, чрезвычайно желанные, и именно их наиболее тщательно контролируют, охраняют и наблюдают.

Знал ли Лорд Нисида, спрашивал я себя, об интересе Пертинакса к данной конкретной рабыне? Я надеялся, что нет. С другой стороны, насколько я это понял, у Лорда Нисиды не было никакой личной заинтересованности в этой рабыне, за исключением её политической ценности, как подарка высшему лорду. Правда, мне дали понять, что у него, по крайней мере, первоначально имелась некоторая озабоченность относительно личности и характера рабыни. Судя по нынешней длине её волос, вероятно, она была один или даже несколько раз обрита наголо. Возможно, это было для неё поощрением с его стороны, стимулом поспешить улучшить себя. И в любом случае волосы могли бы использоваться для производства тросов катапульт. Насколько мне было известно, в одной из кладовых, хранились бухты канатов, сплетённых из женских волос, готовых к нарезке и установке на орудия. Попадались и белокурые, возможно, какие-то из них некогда принадлежали этой рабыне. Любая рабыня, прежде всего женщина, причём самая женственная из всех женщин, и зачастую существо тщеславное, и пойдёт на многое, чтобы избежать стрижки её волос. Простой угрозы лишить кейджеру волос зачастую бывает достаточно, чтобы исправить её поведение. Женские волосы, кстати, намного крепче и эластичнее обычных пеньковых тросов. К тому же они более стойки к погоде, чего не скажешь об обычных верёвках. Соответственно, их предпочтительно использовать на стенах городов, в предмостных укреплениях, в полевых условиях, на палубах военных кораблей и так далее.

Если Лорду Нисиде и было известно об интересе Пертинакса к его рабыне, он, по крайней мере, к данному моменту, насколько я знал, не доводил, даже тонким намёком, до сведения Тэрла Кэбота, командующего тарновой кавалерией и друга Пертинакса. В противном случае тот, как друг и командир, посоветовал бы ему быть осмотрительнее. Лорд Нисида, если я правильно его прочитал, был человеком очень умным, терпеливым и рациональным. Можно было не сомневаться, что он в любом случае добился бы своей цели, но сделал бы это не напрямую и обходительно. Будь эта девка собственностью Лорда Окимото, и дело могло бы пойти совсем по-другому. Его пани, вероятно, напали бы на Пертинакса, раздели, связали по рукам и ногам, и сбросили бы его на лине за корму, для немногих акул, встречающихся даже в открытом море и увязывающихся за кораблями в надежде на объедки. В любом случае, на мой взгляд, было бы неплохо посоветовать Пертинаксу поскорее забыть эту рабыню. Тем более здесь хватало и других девок, на которых он мог бы глазеть с куда меньшим риском, причём некоторые из этих других, по крайней мере, на мой вкус, ушли бы с торгов за большие деньги, чем эта блондинка.

Пожалуй, стоит упомянуть об одной странности, которая в целом не вписывалась в обычные, рутинные методы содержания рабынь на судне. Это имело отношение к особой группе рабынь, которых держали в загоне на палубе «Венна», среди наиболее ценных рабынь. Странность заключалась в том, что рабынь из этой группы всегда выводили на палубу с закрытыми лицами. Закрывали их самыми обычными рабскими капюшонами, непрозрачными, полностью прячущими голову, закреплёнными вокруг шеи ремнём с пряжками. И снова странность, каждая пряжка была закреплена маленьким замком, присоединявшим застёжку к глубоко вшитому в ремень кольцу. Так что избавиться от капюшона, было не так-то просто. Признаться, я не понимал смысла или потребности в таких капюшонах. Мне объяснили, что рабыни будто бы были такой красоты, что капюшоны стали вынужденной мерой предосторожности, призванной сдержать ларлов желания среди команды, и даже среди пани, и избежать неизбежного кровопролития. Честно говоря, объяснение так себе. Принимая во внимание, что на корабле хватало красивых женщин, причём многие выделялись своей красотой даже на общем, весьма высоком фоне, я сомневался, что между по-настоящему красивыми девушками и скрытыми женщинами были такие уж значительные различия. Бывал я на рынках Джада, Темоса, Брундизиума и Ара, и повидал много красивых рабынь, женщин, ради которых покупатели расставались и с серебром, и с золотом, но при этом не заметил у этих красоток каких-либо экстраординарных отличий, по крайней мере, в фигуре и чертах лица от всех остальных. Такая разница в цене скорее была обусловлена происхождением, образованием, интеллектом, дрессировкой, чем красотой. Например, за женщину происходившую из высшей касты, вероятно, придётся выложить больше, чем за подобную девку более скромного происхождения. Конечно, я не стал бы утверждать, что рабыни, чьи лица скрывали под капюшонами не были красавицами, тем более что никаких сомнений относительно привлекательности их фигур у меня не возникало. Лёгкие туники мало что могли скрыть из их очарования. Фактически, большинство было в пределах идеальных размеров торгов или рядом с ними. Профессиональные работорговцы приводят женщин в эти размеры строжайшей диетой и изнурительными упражнениями, прежде чем вывести свой товар на широкую, покрытую опилками сцену, с которой они будут его продавать. На мгновение у меня мелькнула мысль, что капюшоны могли быть использованы, чтобы скрыть личность рабынь, но я почти сразу отмахнулся от такого предложения. Мне это показалось лишённым всякого смысла, поскольку вряд ли для кого-то на корабле, или в месте нашего назначения их прежняя идентичность представляла бы интерес. Как говорится, идентичность рабыни даётся ей её ошейником. В этом смысле у рабыни есть только одна идентичность, то, что она — рабыня. Сомневаюсь, что они носили капюшоны находясь под замком на палубе «Венна». На это намекала смотровая заслонка в двери их загона, постоянно запертая на замок, в отличие от подобного приспособления палубой ниже. По-видимому, их прятали под капюшонами перед тем как покинуть загон, и снимали их только по возвращении назад. Также можно было бы отметить, что рабыни этой группы, когда их вели по коридорам и трапам к открытой палубе были связаны в караван животов. То есть их всех соединяла одна верёвка, туго завязанная вокруг их талий. Выскользнуть из петли, даже при том, что их руки были свободны, у них не было ни единого шанса. Природа, подарив им соблазнительные формы, лишила их этой возможности. В общем я не мог понять ни характера этой группы, ни смысла прятать их лица под капюшонами. Единственное, что не вызывало вопросов, это караван животов, вполне оправданная предосторожность, учитывая капюшоны. Это помогало держать девушек вместе и уменьшало вероятность несчастных случаев. Во время их разминки два свободных конца верёвки обычно крепились к мачтам, чаще всего к третьей и четвёртой. На палубе корабля, как правило, имеется множеством конструкций и принадлежностей, так что опору она часто представляет собой ненадёжную, порой опасную. Это не то место, которое разумный человек захотел бы пересекать вслепую. Да даже если ты всё прекрасно видишь, палуба корабля не перестаёт быть опасной. Даже самый большой корабль, в конце концов, несмотря на его ширину, это узкая, движущаяся платформа, немногим больше чем соломинка, если можно так выразиться, движущаяся посреди широкого, глубокого, капризного моря.

Как я уже упомянул, в последнее время на палубе были натянуты дополнительные леера, обычно используемые в штормовых условиях. Этот факт меня озадачил, поскольку погода оставалась спокойной, и никаких признаков приближающейся бури я, как ни старался, разглядеть не смог. Также я упоминал о задраивании люков по-штормовому и ограничении выхода на главную палубу для всех кроме офицеров и вахтенных. Все это, учитывая погоду, казалось мне лишённым всякого смысла.

Приближалось время моей вахты, я должен был сменить Аякса на платформе фок-мачты, так что у меня имелась веская причина выйти на открытую палубу. Ну а раз уж я был заступающей вахтой, то счёл себя в праве выйти пораньше. Признаться, сидеть запертым в душном чреве корабля изрядно надоело и хотелось проветриться.

Выйдя наверх, первым делом я осмотрелся.

Тэрла Кэбота я заметил в носовой части. Он стоял у фальшборта рядом с баком и осматривал горизонт в подзорную трубу Строителей. На севере и на юге горизонт был затянут тёмными облаками, или точнее тем, что я принял за тёмные облака. Поскольку мне часто случалось сопровождать командующего, выполнять кое-какие его поручения, особенно до того, как Серемидия, которого я больше не расценивал как угрозу, настигла его незавидная судьба, я решил, что могу встать рядом с ним у фальшборта. Близкими друзьями мы, конечно, не были, так что мне не показалось уместным обращаться к нему первым. Я просто молча стоял рядом, надеясь, что он рано или поздно заметит и обратит на меня внимание. Наконец, он оторвался от созерцания горизонта и, обернувшись, улыбнулся.

— Тал, Каллий, — поприветствовал меня он.

Я заключил, что, пожалуй, повёл себя не столь учтиво, как собирался, но он не выглядел оскорбленным.

— Тал, Командующий, — ответил я, сообразив, что Кэбот понял, моё желание поговорить с ним и решил не усложнять мне жизнь.

С ним всегда было легко. Такой уж у него был характер.

Затем тарнсмэн протянул мне строительскую трубу.

— Что видишь? — поинтересовался он.

— Немного, — пожал я плечами, — три тёмных облака, одно по правому борту, два по левому.

Признаюсь честно, мне понравилось то, что он спросил моего мнения.

— Дождь? — уточнил Кэбот.

— Вряд ли, — ответил я. — Под облаками не видно тёмного занавеса, так что это не дождь. Но облака дождевые, это несомненно.

— Как по-твоему, шторм будет? — спросил он.

— Не думаю, — сказал я, — судя по цвету неба.

Разумеется, это было очевидно.

— Полагаешь, что эти облака — дождевые? — осведомился командующий.

— Конечно, — кивнул я.

— Лорд Нисида сказал мне, что это не облака, — сообщил мне Тэрл.

— Тогда что? — удивился я.

— Например, дым, — пожал он плечами.

— Невозможно, — отмахнулся я. — Что может гореть в море?

— Мне было сказано, что это не дым.

— Тогда, облака, — развёл я руками.

— Нет, — не согласился Кэбот, забирая у меня прибор. — Это пепел.

Мне вспомнился налёт, появившийся на парусах несколькими днями ранее, пятна на брезенте, похожая на золу тёмная пыль на палубе, ощущение затруднённого дыхания.

— Пепел выпадал и раньше, — напомнил я.

— И что же могло быть его источником? — осведомился он.

— Понятия не имею, — пожал я плечами. — Но мне страшно. Вдруг это из Сардара? Что если это свидетельство гнева Царствующих Жрецов.

— До Сардара слишком далеко, — заметил тарнсмэн.

— Верно, — не мог не согласиться я.

— Некое естественное происхождение? — намекнул он.

— Нет, — покачал я головой, — в воде просто нечему гореть.

— Ты слышал название этих вод? — поинтересовался Кэбот.

— Нет, — ответил я.

— Их называют по-разному, — сказал он, — например, Неистовое Море, Море Огня.

— Но море спокойно, — указал я. — Тасса спит.

— Ей ничего не мешает проснуться, — покачал головой Кэбот.

— Я мало что понимаю в том, что происходит, — признался я. — Для чего в натянуты штормовые леера, если море спокойно, почему в такую жару люки должны быть задраены, почему в последнее время выход на палубу закрыт для большей части экипажа?

— Мне, так же как и тебе, очень немногое известно об этих мероприятиях, — развёл руками мой собеседник.

— По крайней мере, — проворчал я, — нас больше не преследует флот Лорда Ямады.

Это было ясно из сообщений вахты на бизань-мачте.

— Почему? — бросил Кэбот.

— Откуда мне знать, — буркнул я. — Возможно, они не могут развить нашей скорости.

— Это конечно, — согласился он, — но Ты заметил, что мы поставили едва ли пятую часть наших парусов и движемся далеко не самым полным ходом.

— Верно, — кивнул я.

— Почему? — снова спросил тарнсмэн.

— Не знаю, — честно признался я.

— Мы соблюдаем осторожность, — пояснил Кэбот.

— Почему? — вернул я ему его же вопрос.

— Не знаю, — развёл он руками.

— Море спокойное, небо ясное, — повторил я.

— Но при этом вдали появились облака пепла, — сказал мой собеседник.

— Они далеко, — заметил я.

— Верно, — признал Тэрл Кэбот.

— В таком случае, я не вижу опасности, — проворчал я.

— Вот и я тоже, — сказал он.

В этот момент пробили склянки.

— Смена вахты, — прокомментировал я. — Я должен сменить Аякса на мачте.

— Не забудь закрепить страховочный линь, — посоветовал Кэбот.

— Море спокойно, — пожал я плечами, — почти полный штиль, даже странно.

— И всё же, сделай это, — настаивал мой собеседник.

— Слушаюсь, командующий, — кивнул я.

Должен заметить, что я и так делал это, практически не задумываясь.

— После боя, когда собрали оружие, его пересчитали, — сообщил Тэрл Кэбот.

— И что? — заинтересовался я.

— Кое-чего недосчитались, — ответил он.

Я понимающе кивнул, не увидев в этом ничего удивительного.

— Каллий, — окликнул меня тарнсмэн, видя, что я собираюсь уйти.

— Командующий? — отозвался я.

— Если бы Ты был адмиралом флота Лорда Ямады, — спросил Кэбот, — и твой флот превосходил противника численностью в десять раз, или даже больше, разве Ты не попытался бы настичь его, в надежде, что рано или поздно, пусть через несколько недель, сможешь навалиться на него всеми силами?

— Да, — согласился я, — я бы попытался догнать.

— Тем не менее, флот вскоре прекратил преследование.

— Верно, — кивнул я.

— Почему? — спросил он.

— Откуда мне знать? — пожал я плечами.

— Боюсь, мы скоро узнаем, — вздохнул мой собеседник.

Затем я поднялся по вантам и сменил Аякса на мачте.

Глава 18

Разговор с рабыней

— Нисколько не сомневаюсь, что вам приятно видеть меня таком виде, — заявила она.

Я ткнул пальцем в палубу, и она, не скрывая раздражения, опустилась передо мной на колени.

— Голову вниз, — потребовал я, и она опустила голову. — Да, мне нравится видеть тебя такой.

На ней была надета лёгкая, коричневая, испачканная донельзя рабочая туника, скроенная из простой реповой ткани, по сути, немногим больше чем тряпка. Материя липла к телу девушки, подчёркивая её прелести.

Лёгкое коромысло, с концов которого на двух коротких цепях с крюками свисали два ведра, покоилось на её плечах. Когда рабыня опустилась на колени, вёдра встали на палубу.

Я подошёл к ней со спины, и окликнул в тот момент, когда она со своим грузом приблизилась к фальшборту.

— Рабыня, — резко бросил я.

— Господин! — вздрогнула она.

Это был мгновенный ответ девушки привычно носящей ошейник. Мне понравилось как быстро и не задумываясь она это сделала.

— Повернись, — приказал я.

Она подчинилась. Вёдра качнулись на коротких цепях.

— Стой прямо, — нахмурился я.

Она не была свободной женщиной. Она что, не сознавала себя рабыней перед свободным мужчиной?

Я обошёл вокруг неё, давая ей почувствовать на себе мой оценивающий взгляд. Рабынь часто так пристально разглядывают. Они быстро привыкают к такому обращению, начиная с первой цепи, тяжесть которой они почувствовали.

— Ты ведь узнала мой голос, — сказал я.

— Да, — признала она, и в её голосе послышалась горечь.

Я приблизился к ней почти вплотную, так сказать, по-хозяйски близко. Ей это явно не нравилось.

— Подними подбородок, — приказал я, а когда она замерла, поправил её ошейник.

Я приподнял его до самого основания подбородка девушки, и затем вернул на место и немного потянул к себе, давая ей почувствовать давление на заднюю часть её шеи. Это было напоминание ей о том, что она носила.

— Можешь опустить подбородок, — разрешил я.

Она обожгла меня полным ярости взглядом. Её реакция позабавила меня. Я улыбнулся, и это ещё более распалило маленькую, смазливую собственность. К сожалению, не мою.

Рабыне не возбраняется рабская гордость, но, конечно, не гордость свободной женщины. Она же не свободная женщина. В ней такая гордость — пародия, насмешка. К тому же, это может стать причиной для наказания.

Мне даже стало интересно, не думала ли она о себе всё ещё как о свободной женщине? Точнее, не пыталась ли думать о себе в таком ключе?

Я не думал, что её ожидает успех на этом поприще. Сделав шаг назад, я окинул девушку пристальным взглядом.

Надо признать, туника, надетая на ней, выглядела привлекательно, хотя бы по той причине, что она мало что скрывала из её прелестей. Подол высоко открывал её бёдра, особенно левое, насколько, что было видно её клеймо. Кромки подола были обтрёпаны. Во многих местах туника была порвана, особенно большая прореха красовалась на животе. Трудно было сказать, чего на тунике было больше, чистой ткани или пятен грязи.

Именно с этот момент она и сказала:

— Нисколько не сомневаюсь, что вам приятно видеть меня таком виде.

А я указал на палубу, намекая, что ей следует встать на колени.

— Да, — признал я, — мне нравится видеть тебя такой.

Она задрожала от гнева, но головы поднять не осмелилась.

— В бытность свою Леди Флавией из Ара, — усмехнулся я, — когда Ты занимала высокое положение в городе, рядом с самой Убарой, готов поспорить, что тебе и в голову прийти не могло, что однажды будешь стоять на коленях в ошейнике перед тем, кто когда-то был простым гвардейцем.

— Не могло, — согласилась она.

— Не могло, что? — переспросил я.

— Не могло, Господин, — исправилась рабыня.

— Как я вижу, — заметил я, — тебе доверили выносить фекалии.

Она промолчала.

Вёдра выносят к реллингам, где опорожняют за борт, после чего одно за другим на длинном лине опускают в воду, чтобы сполоснуть, а затем вытащить и снова подвесить на цепи коромысла.

— Только самых низких из рабынь приставляют к такой работе, — хмыкнул я.

— Некоторым это поручают в качестве наказания, — буркнула девушка.

— Так Ты наказана? — уточнил я.

— Нет, — вскинулась она.

— Выходит Ты оказалась среди самых низких рабынь, — заключил я.

— Или сочтена таковой, — проворчала рабыня, не поднимая головы.

— Тебя по-прежнему держат в загоне на палубе «Касра»? — осведомился я.

— Да, — кивнула она.

— А из какого загона эти отходы? — поинтересовался я.

— С палубы «Венна», — ответила девушка.

— Значит, — констатировал я, — девки из вашего загона выносят фекалии не только за собой, но и за теми, кого держат на палубе «Венна».

— Да, — подтвердила она. — Вёдра ставят в коридоре рядом с тяжёлой дверью. Внутрь мы не входим.

— А Ты знала, что, наиболее высокие рабыни размещены на палубе «Венна», а те, что пониже в загоне «Касры»? — осведомился я.

— Я могу поднять голову? — спросила девушка.

— Можешь, — разрешил я.

— Нет, — ответила она, — этого я не знала.

— Несомненно, есть исключения, — добавил я.

— Я верю, что так и есть, — сказала рабыня.

— Однако нельзя же ожидать от более высокой рабыни, что она будет сама выносить за собой собственные отходы жизнедеятельности, — усмехнулся я.

— Предполагается, что не будет, — согласилась она.

— Это было бы прискорбно, — кивнул я.

— Несомненно, — буркнула девушка.

— А тебе разве не хотелось бы переехать на палубу «Венна»? — полюбопытствовал я.

— Конечно, хотелось бы, — призналась она.

— Та палуба выше, и воздух там свежее, — продолжил я.

— Это как-то можно было бы устроить? — спросила рабыня.

— Легко, — заверил её я. — Мне стоит только сообщить кому следует о твоей прежней личности, о твоём беглом статуса, о назначенной за тебя премии и так далее.

Девушка в ужасе уставилась на меня, а потом испуганно закрутила головой. Но поблизости никого не было, а издали всё выглядело так, словно кто-то решил пообщаться с работающей рабыней.

— Пожалуйста, не делайте этого, Господин! — взмолилась она.

— Похоже, верхний загон уже не кажется тебе столь привлекательным, — рассудил я.

— Я не хочу умирать на колу, — прошептала Альциноя.

— Но тебе такая опасность практически не грозит, — заметил я. — Ты далеко в море, в местах, о которых едва ли кто-то подозревает, даже на Дальних островах. Кто здесь мог бы передать тебя в Ар? Каким образом это могло бы быть сделано? Отсюда до его стен тысячи пасангов.

— А что если, со временем, — запнулась она, — если мы всё же вернёмся.

Что до меня, так я не питал особых надежд на то, что мы когда-нибудь вернёмся в родные места. Кто мог знать, какие тайны ждут нас в Конце Мира?

— Тогда, конечно, — согласился я.

— Господин свободен, — вздохнула девушка. — Он — мужчина, он силён, он — воин. Я же маленькая, слабая и беспомощная. Я женщина и рабыня. Он легко мог бы доставить меня в Ар.

— Само собой, — не стал разубеждать её я.

— А господин мог бы доставить меня в Ар? — поинтересовалась она.

— Хоть Ты и не Талена, и до фальшивой Убары, до назначенной за её голову неимоверной премии тебе очень далеко, — сказал я, — но и за тебя можно получить весьма солидную сумму. На эти деньги можно было бы купить галеру и ещё несколько рабынь в придачу.

— Некоторых рабынь, — сказала девушка, — обменивали на города. Неужели они не стоили бы галеры? Разве одна рабыня не может стоить нескольких?

— Всё зависит от рабыни, — пожал я плечами.

— Купите Альциною! — вдруг предложила она.

— Только рабыня просит о том, чтобы её купили, — напомнил я.

— Я и есть рабыня! — заявила Альциноя.

— Ты всегда была рабыней, — сказал я, — даже в Аре.

— Да, — вызывающе глядя на меня, признала она. — Я всегда была рабыней, даже в Аре!

— А теперь, — добавил я, — Ты там, где должна быть, в ошейнике!

— Да, Господин! — согласилась девушка.

— Но тебя не продают, — заметил я.

— А если бы меня выставили бы на продажу, — спросила она, — Вы предложили бы за меня цену?

— По крайней мере, я бы подумал об этом, — признал я.

Внезапно Альциноя согнулась и прижалась губами к моим ботинкам.

— Я была бы для вас рабыней из рабынь! — заявила она. — Ещё в Аре я мечтала оказаться в ваших руках, носить на своей шее ваш ошейник!

— Было бы интересно, — хмыкнул я, — видеть перед собой прежнюю Леди Флавию из Ара в таком виде.

— Она у ваших ног, — сказала девушка, — теперь не больше, чем жалкая, умоляющая рабыня.

— Возможно, она желает, чтобы её прежня личность продолжала оставаться секретом? — предположил я.

— Не говорите никому, — попросила Альциноя.

— В этом нет нужды, — заверил её я.

— Господин? — вопросительно посмотрела на меня она.

— Ну Ты же достаточно умна, — усмехнулся я.

— Я отдам вам себя! — заявила Альциноя.

— В этом нет нужды, — пожал я плечами. — Если я куплю тебя, то Ты и так будешь моей.

— Господин?

— Разве тарск отдаёт себя тому, кто его купил?

— Я полюбила вас ещё в Аре! — воскликнула она.

— Как свободная женщина? — уточнил я.

— Нет, — мотнула головой девушка, сердито, горько, глядя на меня сквозь слёзы, стоявшие в её глазах, — как покорённая, презренная рабыня любит своего господина!

— И у меня не будет особых причин бояться тебя? — поинтересовался я.

— Я не понимаю, — растерялась она.

— Если получится так, что спася тебя от кола, — решил пояснить я, — я останусь с тобой наедине, только Ты и я, знающий тайну твоей личности, разве мне не стоит ожидать удара ножом ночью или яда в кубке с пагой?

— Нет! — отшатнулась рабыня. — С того самого момента как я впервые увидела вас, я почувствовала, что Вы — мой Господин. Я пыталась бороться с этим. А развлекалась тем, что дразнила вас, но при этом я мечтала, чтобы Вы сорвали с меня вуали и одежды, бросили к своим ногам, защёлкнули на моём горле свой ошейник!

— Интересно, — хмыкнул я.

— Я хотела принадлежать, — призналась Альциноя, — быть собственностью. Вашей собственностью!

— Честно говоря, мне трудно решить, — задумчиво сказал я, — чего в тебе больше, ума или красоты. Однако я думаю, что Ты всё же не столь умна, как тебе кажется.

— Господин?

— Неужели Ты думаешь, что твоя тайна принадлежит лишь мне одному? — осведомился я.

— Конечно, знает Серемидий, — кивнула рабыня, — но он беспомощен, искалечен! Его можно не бояться!

— Ещё до случая в Море Вьюнов, он прекрасно знал, что не смог бы, доставив в Ар тебя одну, обменять твою голову на амнистию для себя. Он мог достичь этого только в случае поимки и доставки Талены. Вот это гарантировало бы ему амнистию. Соответственно, ему требовались союзники.

— Но, возможно, он ещё не успел привлечь их на свою сторону! — предположила она.

— Подозреваю, что о тебе знает Тиртай, — сообщил я, — и, возможно, кое-кто ещё из их круга.

— Конечно, нет! — встревожилась Альциноя.

— Вероятно, здесь или где-нибудь в другом месте, найдутся и другие люди из Ара, которые могут узнать или заподозрить тебя, — добавил я. — Интерес Серемидия к тебе был замечен давно, ещё в самом начале путешествия. Например, на это обратили внимание Лорды Нисида и Окимото, а так же Тэрл Кэбот. Они могут не знать твоей прошлой личности, но они, конечно, что-то подозревают относительно твоего статуса, премии за твою голову и так далее. Стоит им только захотеть и провести допрос по всем правилам, и Ты сама всё расскажешь о своей прежней личности. Или они могут сами доставить тебя в Ар, где твоя личность, как и личность разных других беглецов, будет моментально определена.

— Я пропала! — простонала она. — Спасите меня!

— Не исключено, что именно я, — хмыкнул я, — окажусь тем, кто доставит тебя в Ар.

— Да, — прошептала Альциноя, — это можете быть и Вы.

— В настоящее время у тебя немного причин для страха, — успокоил её я. — Честно говоря, я подозреваю, что ни один из нас не проживёт настолько долго, чтобы увидеть Ар.

— А Вы действительно могли бы доставить меня в Ар? — спросила рабыня.

— Не думаю, — ответил я.

— Почему?

— Не люблю золота, от которого пахнет кровью, — сказал я.

— А нет ли какой-нибудь другой причины? — полюбопытствовала она.

— Фигура у тебя, — усмехнулся я, — небезынтересная.

— Моя фигура? — переспросила девушка.

— Да, — кивнул я.

— Увы! — заплакала Альциноя. — Я не достойна быть свободной женщиной. Я хочу быть обнажённой и желанной. Я жажду носить ошейник и целовать ноги господина! Я хочу любить и служить, полностью, безгранично, самоотверженно, как рабыня!

— У тебя есть работа, которая должна быть сделана, — заметил я.

— Если есть другие, кому известна моя прежняя личность, — сказала она, — почему меня ещё не переселили в загон на палубе «Венна»?

— Если бы это было моим делом, я держал бы тебя там же, где Ты находишься сейчас, на палубе «Касра», вместе с низкими рабынями, чтобы Ты быстрее изучала свой ошейник.

— Поверьте, Господин, — вздохнула Альциноя, — я хорошо изучаю это.

— Кроме того, те, кто знает о твоём прошлом или подозревает, что Ты можешь представлять некоторый интерес с точки зрения получения выгоды, вряд ли будут стремиться поделиться этой информацией с другими. Вот и пусть она остаётся на своём месте. Так меньше риск того, что другие что-то заподозрят и захотят представить её раздетую и закованную в цепи перед троном Марленуса.

— Я люблю вас, Господин, — прошептала она. — Неужели Вы совсем не любите меня? Хотя бы немного?

Я даже рассмеялся от нелепости её вопроса.

— Любовь, — спросил я, отсмеявшись, — любовь к рабыне?

— Простите меня, Господин, — всхлипнула девушка.

— Возвращайся к своей работе, — бросил я.

Она с трудом встала с колен, подняла коромысло, вместе с подвешенными вёдрами и повернулась к лееру.

Я не смог сопротивляться искушению и отвесил ей резкий, язвительный шлепок пониже поясницы.

Альциноя вскрикнула и споткнулась, чуть не высплеснув на палубу вонючее содержимое своей ноши. К счастью для себя, она устояла на ногах, ни пролив ни капли. Обернувшись, рабыня посмотреть на меня, скорее удивлённо, чем укоризненно. Я кивнул в сторону борта, и она, снова отвернувшись, пошла к реллингам, чтобы освободить вёдра. Я решил, что походка у рабыни довольно привлекательная. Похоже, её слова о том, что изучение ошейника идёт хорошо, имели под собой веские основания. К счастью, рядом не было никаких свободных женщин, иначе побоев ей бы не избежать.

— А неплохая у той рабыни, фигурка, — прокомментировал моряк, проходивший мимо.

— Как и у многих из них, — усмехнулся я.

Я задумался над тем, смог бы я полюбить рабыню, скажем, такую как Альциноя, и тут же выбросил эту мысль из головы, как абсурдную. Как быстро им захочется проверить, не смогли бы они попытаться эксплуатировать подобную слабость. Пусть уж они помнят, кто они. Что они рабыни и ничего больше. Пусть они стоят на коленях перед плетью занесённой над ними. Пусть они облизывают и целуют её тугую кожу, дрожа от трепета и уважения, в надежде, что она не будет использована на них.

Глава 19

Проверка большого Корабля

— Хо, вахтенный, — крикнул мне Тэрл Кэбот, стоявший далеко внизу, на палубе.

Я вскинул к глазу подзорную трубу и обвёл взглядом горизонт, такой же чистый, как всегда.

— Ничего, командующий, — доложил я, и Кэбот направился в кормовую часть корабля, возможно, в свою каюту.

Я нёс вахту на платформе фок-мачты в своё обычное время. Погода стояла тёплая, а море было на редкость спокойным. Признаться, я не мог припомнить, такого беспрецедентного спокойствия за несколько последних дней. Я не видел ничего такого, что могло бы оправдать, зловещие названия этих мест вроде Неистового Моря или Моря Огня, о которых поведал мне Тэрл Кэбот. Нам по-прежнему попадались пористые плавающие скалы, причём последнее время их стало больше. Также над горизонтом часто появлялись таинственные облака, или клубы пепла, или чем они там могли бы быть. Штормовые леера по-прежнему оставались на своих местах, люки были задраены в течение всего времени суток, за исключением тех моментов, когда требовалось войти внутрь или выйти на палубу, что позволялось немногим кроме офицеров и тех, кто нёс вахту. На нижних палубах росло напряжение, уже вспыхивали поединки, особенно среди наёмников, раздражённых донельзя своим нежданным заключения. Жара, духота и спёртый воздух не способствовали спокойствию и дез того вспыльчивых и несдержанных мужчин. Я предположил, что в загонах на палубах «Касра» и «Венна» жизнь заключённых там животных, потеющих на своих матрасах, прикованных цепями, стала невыносимо тяжёлой. Насколько мне было известно, девки теперь соперничали друг с дружкой за право вынести вёдра фекалий, поскольку эта работа позволяла выйти на палубу, вдохнуть чистый воздух, почувствовать порыв свежего ветра Тассы, играющий их туниками и волосами. Люки и двери ведущие на открытую палубу теперь охранялись изнутри. Около них дежурили мечники пани, и уже были те, кто пал под их мечами.

Моя беседа с Тэрлом Кэботом, на которую я ссылался ранее, имевшая отношение к флоту Лорда Ямады и прочим странностям нашего путешествия, имела место на третий день пятой недели после четвёртой руки перехода. С того момента минуло четыре дня, шёл второй день пятой руки перехода.

Внизу я заметил четырёх рабынь с вёдрами на коромыслах. Едва они появились на палубе, как люк захлопнулся за их спинами. Девки выносили отходы. Одной из них была рабыня по имени Альциноя. Насколько я знал, она всё ещё оставалась белым шёлком. Если таковые были ещё, то я бы предположил, что их главным образом держали на палубе «Венна». Некоторые мужчины готовы заплатить больше за бело-шёлковую девушку. Само собой, по понятным причинам такие рабыни на рынках встречаются довольно редко. Многих из них «переодевают» в красный шёлк в течение первого ана после их покупки. Есть ещё интересная форма бело-шёлковых рабынь, кейджера выращенная и воспитанная в закрытых садах, от которой существование мужчин держалось в тайне, вплоть до момента, когда с неё сдёргивали капюшон, скажем, на аукционной площадке, или прикованной цепью к рабскому кольцу мужчины, или бросали среди столов пирующих воинов и так далее. Такие девушки, конечно, стоят довольно дорого. Впрочем, большинство мужчин предпочитает красно-шёлковых женщин, поскольку обычно их рабские огни уже пылают. Через короткие интервалы времени они теряют контроль над своими потребностями. Мы часто говорим о цепях, верёвках, шнурах и прочих атрибутах, и, следует признать, что это прекрасные и полезные аксессуары, чтобы их упускать из виду или игнорировать, но кажется ясным, что самыми могущественными узами, делающими рабыню абсолютно беспомощной и навсегда потерянной для свободы, являются её собственные потребности, её рабские потребностями, как физиологические, так и психологические, безжалостно разбуженные рабовладельцами. Женщина, став собственностью своего хозяина, находит в неволе своё предназначение и своё истинное «Я». Она удовлетворена и целостна только у его ног. Иногда рабынь перед продажей держат на голодном пайке, в течение многих дней отказывая им в прикосновениях мужчин, в результате к выходу на сцену торгов они становятся до отчаяния переполненными потребностями, и вынуждены жалобно просить о своей покупке. Я смотрел вниз с платформы, и мои глаза были прикованы к одной, особой рабыне, которую, боюсь, находил слишком интересной для себя, к Альциное. В ней уже, как мне казалось, даже при том, что она пока ещё оставалась белым шёлком, скрывалась поразительная сексуальность, несомненно, намного большая, чем наивная рабыня могла подозревать. Можно не сомневаться, что она будет ошеломлена теми преобразованиями, которые, раз уж она носила ошейник, в конечном итоге будут вызваны в ней. Возможно, поначалу, когда она обнаружит, настолько беспомощной жертвой заключённых в ней потребностей, таких жестоких и требовательных, таких бескомпромиссных и не поддающихся контролю, она становится, она может испугаться или встревожиться, но позже, пусть и превращённая в беспомощный, мучимый ими, лишённый выбора сосуд удовольствия своего владельца, она, как и её сёстры, будет наслаждаться этими экстазами. В своём покорении и восхищении она поднимается до звёзд, и пусть потом, закончив с ней, её с презрением сбрасывают на землю, она рыдает от благодарности и надеется, что снова сможет быть подвергнута, ради удовольствия её владельца, восторгам покорённой рабыни. Хотите поговорить с такой женщиной о свободе? После того, как она познала неволю? Да она скорее умрёт, чем оставит своего господина.

С высоты мачты я смотрел на рабыню, занятую внизу своей нехитрой работой. Надо признать, что её стройная фигура так и притягивала мой взгляд. Насколько соблазнительны эти фигуристые, ничего не стоящие, бессмысленные, униженные штучки! А уж как мужчины хотят их заполучить! Насколько разительно отличаются они от свободных женщин, тысячекратно уступая им, и тысячекратно превосходя.

Нетрудно понять почему мужчины ради обладания ими готовы убивать.

«Да, — подумал я, — несомненно она сама будет поражена тем преобразованием, которое в ней, в бывшей Леди Флавии из Ара, происходило».

Теперь она казалась чем-то другим, кардинально отличающимся от того, чем она была раньше.

Порой бывает забавно видеть женщину, которая отрицает то, что она сексуальна, или что она может быть сделана таковой, которая кичится своей инертностью и фригидностью, считает себя выше страсти, но, оказавшись в цепях, уже через считанные ены превращающуюся в умоляющую рабыню. И это ещё только начало.

Позже, уже сидя в клетке, она обеими руками ощупает ошейник, обнимающий её горло. Она будет двигать его из стороны в сторону, проверяя, надёжно ли он заперт на ней, нельзя ли его стянуть. Потом она, стоя на коленях, вцепится в прутья решётки. Она, голая, смущённая, будет извиваться в крохотной клетке, в которой не может встать на ноги. Она только начинает подозревать, каково это, быть рабыней. Но больше всего её мучает один вопрос, кто будет её владельцем.

Я снова посмотрел вниз, отыскав взглядом фигурку так заинтересовавшей меня рабыни. Она уже опорожнила вёдра и теперь, сбросив одно из них на лине за борт, ополаскивала его. Мне вспомнилось, как она стояла привязанная ко второй мачте. Я, кстати, не забыл заключение врачей, сделанное относительно неё в самом начале нашего путешествия. У меня не было никаких сомнений в том, что рабские огни в её прекрасном маленьком животе можно было бы разжечь очень быстро и превратить их в неугасимое бушующее пламя, стоит только мужчинам захотеть. Я легко мог представить себе, как она, спустя всего несколько дней после того, как её «переоденут» в красный шёлк, в страдании и благодарности закричит на аукционной площадке, под умелым, нежным, демонстративным прикосновением плети аукциониста, причём публично, даже в Аре, даже перед знакомыми с нею свободными женщинами. Рабские потребности дают хозяину женщины огромную власть над нею. И конечно, приятно пользоваться такой властью. Это — одно из удовольствий обладания рабыней.

Девушка, медленно перебирая руками, фут за футом, подняла ведро к планширю, подхватила за дно, покрутила, взболтав воды, и выплеснула назад в море. Затем она отвязала линь от этого ведра, наклонилась, чтобы привязать второе и ополоснуть и его тоже.

Другие три девушки уже спускались в люк, ведущий под палубу.

На верху практически никого не осталось. На носу, на палуба бака было пусто. Само собой, присутствовал рулевой на мостике, да ещё два офицера стояли на палубе юта, но на таком расстоянии идентифицировать их я не мог. Что интересно теперь, после натягивания штормовых лееров, на палубе стало заметно меньше офицеров. Предположительно, это было следствием приказа командовавших на корабле Лордов Нисиды и Окимото.

Разумеется, поднявшись на мачту, я как обычно обвязал талию страховочным линём, хотя с каждым днём эта предосторожность казалась всё более ненужной, если не глупой.

Я вообще не мог себе представить более спокойного моря. Быть может Тасса уснула? В любом случае, я не видел никаких признаков её пробуждения, точно так же, как и никаких признаков флота Лорда Ямады. Похоже, они отказались от идеи преследовать нас.

На море царило спокойствие.

Внезапно, я заметил довольно далеко впереди, чуть правее нашего курса, тёмное облако. Странно, но раньше я его не видел.

Спустя два или три ена я вдруг почувствовал какое-то смутное беспокойство, что-то неуловимо изменилось в окружающей обстановке, хотя я ничего не видел. Девушка тоже замерла, оторвавшись от своей работы. У меня возник вопрос, не чувствовалась ли эта странность только впереди, поскольку я не заметил никаких изменений в поведении тех кто был в кормовой части, на рулевом мостике или палубе юта.

Внезапно у меня глаза полезли на лоб от ужаса.

— Хватайся за леер! Хватайся за леер! — заорал я вниз.

Море перед нами разверзлось. Впереди, прямо по курсу вода, казалось, провалилась в яму. По крутым краям вода с диким шумом обрушивалась в бездну.

— Держись за леер! — снова прокричал я.

Форштевень на мгновение завис над пропастью, словно в неуверенных раздумьях, а затем, внезапно, клюнул вниз. Судно скользнуло по крутому склону текущей жидкой лощины, а потом целые континенты воды хлынули на него со всех сторон, обхватили его, закружили, швыряя из стороны в стороны, словно он, несмотря на свои размеры, был детской игрушкой. Корабль накрыло волной, повалило на борт. Меня, словно пушинку, сдёрнуло с платформы и утащило бы в бездну, если бы не страховочный линь. Но потом огромный корабль, вздрагивавший и крутившийся под ударами моря, начал двигаться вверх, выравниваясь по пути. И вот, наконец, его форштевень, словно нос всплывающего сказочного левиафана, пробил поверхность, а я упал спиной на мачту, жадно хватая ртом воздух. Корабль на короткое время выровнялся, а затем резко развернулся под ударом волны, словно соломинка в водовороте. Вода неистово кипела вокруг судна, стремительными потоками била в борта, и я испугался за целостность обшивки, пусть и сделанной из могучих туровых деревьев. Судно прыгнуло вперёд, гонимое ударами волн, а затем его нос снова ушёл под воду. Я вцепился в мачту, с ужасом глядя на приближающееся ко мне море. Волна остановилась в каких-то футах от меня, и корабль снова начал вставать на ровный киль, сбрасывая море со своей палубы. Далеко внизу я разглядел крохотную фигурку рабыни, обеими руками вцепившуюся в штормовой леер. Обернувшись назад, я увидел, что над морем поднимаются клубы пара, словно вода позади нас закипела. На рулевом мостике и палубе юта не было никого. Я испугался, что смоляная пропитка пакли, которой были проконопачены швы, может расплавиться и вытечь их щелей. Полотнища парусины, до сего момента исправно приводившие корабль в движение, намокли, потяжелели и едва могли поймать слабый ветер, всего несколько мгновений назад ласково подталкивавший нас вперёд. Судно качнулось, и меня охватил страх, что нас тянет назад к кипящему морю. Но тут я увидел мужскую фигуру, карабкавшуюся на рулевой мостик. Люк, через который он выскочил на палубу, был мгновенно задраен за его спиной. Я узнал Тэрла Кэбота, тарнсмэна. Он всем своим немалым весом навалился на штурвал. Промокшая парусина задрожала, и корабль начал поворачиваться на запад.

И в этот момент, когда я уже был готов поверить в спасение, я увидел, как прямо перед нами зарождается ещё одна огромная воронка. Я попытался закричать, но ни единого звука не смог я выдавить из своего горла. Всё что я смог, это снова отчаянно вцепиться в мачту.

Ещё дважды наш огромный корабль нырял в пучину, и дважды, побитый, но непобеждённый вырывался на поверхность. Пар клубился со всех сторон. Вода словно взбесилась, море превратилось в кипящий котёл, шипящий и пузырящийся. Но Кэбот не сдавался. Он боролся у штурвала, держа курс на запад. Ещё три раза море проваливалось под нами. Казалось, будто морское дно дрожало и раскалывалось, открывая проход в иной мир, в который сливалась вода. Но и это ещё было не самым пугающим, что мне случилось пережить в тот день. Я видел то, о чём знают многие из людей, но очень немногие это смогли наблюдать воочию. Могучая Тасса предоставила мне такую возможность. Я видел как по обе сторон от нас, а также и впереди, из моря начали подниматься горы, огненные горы, грохочущие, двигающиеся, словно живые, растущие горы, по которым сбегали потоки расплавленного камня, местами быстрые, похожие на пылающую воду, местами неспешные и широкие, тёмно-красные. И эти странные горы исторгали из себя тучи пылающих камней, дыма и пепла. Воздух кипел, жалил крошечными раскалёнными частичками. Дышать получалось с трудом, и при этом было страшно делать это. Пепел толстым слоем покрывал моё лицо, скрипел на зубах. Мои глаза горели. Как можно жить в таком воздухе? В этом тумане пепла и газа можно только задыхаться и медленно умирать. Грохот взбесившихся, пылающих гор, рвал уши, оглушал не хуже раскатов близкого грома. Гигантский, раскалённый до красна валун, почти скала, с ядовитым шипением рухнул в море по левому борту от нас. Над местом падения поднялось густое облако пара. Жар исходящий от огненных гор высушил наши, ещё недавно промокшие насквозь паруса, и я испугался, что падающие тут и там, пылающие обломки, подожгут ткань. Пепел и искры проливным дождём сыпались на палубу. Кэбот, стоявший у руля, кричал во всё горло, призывая мужчин выйти на палубу и срочно заняться спасением корабля. Огонь понемногу отвоёвывал себе место на палубе юта, а фальшборт с правого борта уже пылал.

Кашель выворачивал меня наизнанку, глаза горели от пепла, висевшего в воздухе. С горем пополам, я снова вскарабкался на платформу и посмотрел вниз, на палубу.

К Кэботу уже присоединились Пертинакс с Таджимой. Из люков один за другим выскакивали пани и моряки, подтянувшиеся с нижних палуб. Среди них я заметил Лорда Нисиду, размахивавшего руками и что-то кричавшего. Мужчины бросились тушить огонь. Одни швыряли вёдра на линях за борт, поднимая на палубу нагретую почти до кипения воду, другие, выстроившись в цепочки, передавали вёдра к очагам пожара, третьи выплёскивали воду в огонь. Многие мужчины дышали через ткань, обмотанную вокруг головы.

Я разрывался между желанием избавиться от страховочного линя, спуститься вниз по вантам, чтобы присоединиться к парням, занятым спасением судна, и обязанностью оставаться на платформе. Последнее победило. Дело даже не в том, что я боялся покинуть свой пост, из-за возможных санкций, которые могли быть довольно суровыми, вплоть до смерти. Просто было время моей вахты, а я был членом экипажа корабля.

Палуба внизу почернела от копоти и покрылась щербинами.

Паруса, высушенные обжигающим дыхание воздухом, с хлопком надулись, поймав резко усилившийся ветер. Моряки, вставшие у руля, теперь держали курс точно на запад, направляя нос корабля между поднявшимися из волн, пылающими горами.

Спустя некоторое время стало можно дышать без боли. А чуть позже, впервые за несколько дней, начал накрапывать небольшой дождь. Это, как мне кажется, могло быть результатом подъёма удушливого, горячего воздуха высоко в небо, в слои холодного воздуха, хорошо знакомые тарнсмэнам, вынужденным брать с собой в полёт тёплые плащи, где резко охладившись, он пролился мягким, освежающим дождём. Боюсь, если бы не наш корабль, то мы, скорее всего, не избежали бы смерти. Остаться в этом месте, было бы равносильно умереть.

Рабыню я больше не видел, но знал, что она выжила. В первые мгновения, я испугался, что девушка захлебнулась, просто её руки продолжали мёртвой хваткой держаться за штормовой леер, однако позднее, когда корабль выправился и окончательно вынырнул на поверхность, хотя и продолжая бешено раскачиваться, я заметил, что её тело трясётся, а руки изо всех сил пытаются крепче сжать линь. Чуть позже, когда команда боролась с огнём, отстаивая корабль, единственное средство своего спасения, я увидел, как она вздрагивала, ужаленная падающим с неба раскалённым пеплом. То, что она больше не попадала в поле моего зрения, означало, что её увели или послали вниз. Когда я видел её в последний раз, её тело было почерневшим от сажи и пепла, а короткая туника местами была прожжена. Несомненно, на её теле, особенно на руках и ногах, осталось множество ожогов. Кроме того, я подозревал, что кожа на ладонях её рук была содрана. Впрочем, это всё были мелочи, главное, что рабыня выжила.

Превосходно.

Разумеется, вы должны понимать, что в этом не было ничего личного, ничего такого, из-за чего я должен был бы корить себя.

Уверен, любой мог точно так же порадоваться, и даже вполне оправдано, спасению любого другого животного, скажем, верра или кайилы. Рабыня, как и верр или кайила, или любое другое животное, имеет ценность. Например, её при желании или необходимости можно продать.

Поймите меня правильно, она ничего для меня не значила.

В моих чувствах не было ничего личного.

Я просто беспокоился о судовом имуществе.

В рабынь не влюбляются.

Это абсурд.

Она не свободная женщина.

Она — рабыня.

Её назначение заключается лишь в том, чтобы быть покорной, полностью покорной, чтобы работать, обычно исполняя рутинные, рабские задачи и удовлетворяя, послушно, беспомощно и без сомнений самый низменный, самый животный и чувственный из аппетитов её владельца. Свободная женщина может присутствовать на общественных чтениях, драмах, концертах. Место рабыни в ногах кровати её хозяина, она должна быть прикована к его рабскому кольцу.

Насколько ценна для мужчины женщина, если ей недостаёт навыков рабыни?

Даже женщина блестящего остроумия, красноречия и образования, происходящая из элиты касты Писцов, оказавшись в ошейнике, вынужденно сменив синие одежды на тряпку, должна посвятить себя новым наукам, таким как работа губами и языком, маленькими пальчиками и блестящими волосами. Помимо работ по дому, её научат пользоваться косметикой и украшениями. Под щелчки плети она будет изучать рабские танцы. А если рабовладелец окажется достаточно жестоким, то в её ушах могут появиться серёжки. Пробегая по высоким мостам, спеша по порученным ей заданиям, она, кожей лица, ног и рук будет чувствовать свежий ветер, играющий её волосами, и на всё это мужчины могут смотреть совершенно безнаказанно.

Теперь она — рабыня. Она принадлежит своему владельцу.

Однако, с того момента, как на неё надели ошейник, она стала чувствовать себя более свободной, чем она, возможно, когда-либо мечтала быть. Теперь она надеется доказать ему, что она подходящая рабыня, внимательная, скромная, благодарная, рьяная и умелая. Закончив с его поручениями, она торопится в его жилище, чтобы поскорее встать перед ним на колени.

К этому моменту палуба кишела людьми, моряками и солдатами. В толпе я заметил даже Лорда Окимото.

Вокруг нас высились несколько пылающих гор, теперь уже не таких пугающих. Мы с большой осторожностью прокладывали среди них свой курс.

Штормовые леера уже начали отвязывать, сматывать и убирать в кладовые на нижних палубах. Люки оставались открытыми, никто не спешил их задраивать. В тот момент я ещё не понимал этого, но опасность осталась позади. Мы покидали Неистовое Море, Море Огня.

Меня заинтересовало, почему рабыня несколькими енами раньше, не поспешила уйти с палубы вместе со своими сёстрами по ошейнику, а задержалась у борта. Уверен, что она знала, что рисковала попасть в переделку.

Я предположил, что её, скорее всего первым делом, послали в ванну, чтобы привести в порядок волосы, тело и тунику, а уже после этого врачи занялись бы её ожогами. Возможно, к настоящему времени, она уже находилась в загоне на палубе «Касра» на своей привычной цепи, соединявшей её щиколотку с кольцом у матраса.

Судя по тому, что я не слышал призывов к насосам, можно было предположить, что внутрь нашего корабля не попало большого количества воды. Вероятно, протечки было настолько незначительными, что, скорее всего, ограничились льялами трюмов, где моряки могли разобраться с ними, просто вычерпав вёдрами и передавая их по цепочке.

На юте я замети Терсита. Что ж, он мог быть доволен построенным по его чертежам огромным судном, прорвавшимся сквозь Море Огня.

Я задумался, подвергли ли наказанию рабыню по окончании всех процедур. В принципе, было за что. Она отстала от своих сестёр по ошейнику и не вернулась назад вовремя. Её волосы и тело были испачканы сажей и пеплом, кожу во многих местах покрывали ожоги, а туника обгорела. Да, решил я, несомненно, встречи со стрекалом ей не избежать. От рабыни ожидают, что она будет заботиться о себе, содержать себя в чистоте, будет ухоженной и привлекательной, всё же она — собственность своего владельца.

Большой люк был опущен вниз, и я заключил, что принято решение выводить тарнов. Птицам давно нужно было дать полетать, размять крылья. А ещё я увидел Тэрла Кэбота рядом с которым вышагивал огромный слин, припадавший на левую заднюю лапу. Присутствовавшие на палубе мужчины в страхе расступались перед ними. Прежде мне неоднократно доводилось слышать рёв этого зверя, но увидел я его впервые. За Кэботом, позади хромого слина, следовала его рабыня-варварка, по имени Сесилия. Привлекательная девица. Я нисколько не сомневался, что за неё можно было бы выручить неплохие деньги, продав с аукциона. Порой я задавался вопросом, о варварских землях, насколько они были богаты такими женщинами, готовыми для доставки на рынки Гора. Я надеялся, что на следующий день кейджер, так долго просидевших взаперти на нижних палубах, могли бы как прежде выпустить на свежий воздух, для разминки и отдыха. Правда, я не был уверен, что увижу среди низ Альциною. Скорее всего надсмотрщики, недовольные её поведением, оставят её внизу, сидеть на цепи.

Я в очередной раз поднёс окуляр подзорной трубы к глазу и осмотрел горизонт. Тысячи раз я и другие вперёдсмотрящие делали это. С каким нетерпением мы ожидали рассмотреть на горизонте крошечные точки, первоначально едва заметные, возможно, угадываемые, но такие манящие пятна зеленых или коричневых оттенков.

Известно, что иногда, особенно после долгих дней в море, человек видит то, чего на самом деле нет. В такой ситуации лучше сдержаться, пока не будешь полностью уверен, пока вопрос не будет окончательно ясен, по крайней мере, в строительскую трубу. Не раз вперёдсмотрящих пороли за то, что те кричали о земле на горизонте, тем самым пробуждая нездоровый ажиотаж и ликование среди экипажа, в то время как никакой земли не было и в помине.

Мне внезапно пришло в голову, что мы должны быть как минимум в двух или трёх днях хода от суши. На это намекал тот факт, что тарнов, сохранение тайны существования которых казалась вопросом особого беспокойства Лордов Нисиды и Окимото, последнее время не выпускали в небо. Безусловно, с тем же успехом мы могли находиться в месяцах плавания от ближайшей земли. Впрочем, в последнем я сомневался, хотя бы потому, что видел рождение огненных гор. Разве такие катаклизмы не могли стать причиной появления мира или миров? Я подозревал, что мы могли быть где-то недалеко от Конца Мире, родных земель пани.

Я почувствовал вибрацию вант с правой от меня стороны.

Это был Лер.

— Тал, — поприветствовал меня он, цепляясь за выбленки и осматриваясь.

Раскинувшийся вокруг пейзаж действительно внушал благоговение.

— Тал, — отозвался я. — Джарды летают быстро.

— Туда, где можно найти пищу, — сказал он слова отзыва и присоединился ко мне, перешагнув через леер и оказавшись платформе.

— Я задержусь немного, — сказал я.

Ещё некоторое время я стоял на платформе, глядя назад. Никогда прежде я не видел рождение островов.

Глава 20

Земля где-то рядом

Миновав рождённый на наших глазах архипелаг и оставив за кормой Море Огня, мы взяли курс сначала на север, а затем на северо-северо-запад.

Хотя команду никто в известность ставить не собирался, но все мы подозревали, что были недалеко от земли, что наше долгое путешествие подходило к концу. Многие поднимались на бак, чтобы бросить взгляд вперёд. Кое-кто даже поднимался по вантам на мачты.

— Ну! Ну что там? — часто можно было услышать крик адресованный к вахтенным, которые теперь стояли на каждой мачте.

На некоторых палубах слышалось пение. Сокровища, в монетах, благовониях, шелках и драгоценностях, подобранные на брошенных кораблях в Море Вьюнов и спрятанные в рундуках моряков были посчитаны и пересчитаны. Многие из наших товарищей, окажись они сейчас в Брундизиуме, Венне или в Аре, считались бы богатеями. Теперь даже у самых простых из наших солдат и моряков развеялись все страхи относительно того, что корабль Терсита может свалиться с края Мира. Пани были невозмутимы, а Лорды Нисида и Окимото, казалось, светились от радости. Это недвусмысленно указывало на то, что кое для кого, если не для нас, эти воды были знакомы. Помнится, Лорд Нисида знал об опасностях Неистового Моря. Тарны по-прежнему оставались в своих трюмах, тайна их существования была поводом для беспокойства наших командиров.

— Ты часто крутишься поблизости, — сказал я ей.

— Я надеюсь, что Господин не сердится, — улыбнулась она.

— Похоже, тебя не сильно нагружают работой, — заметил я.

— Это не совсем так, Господин, — ответила девушка.

— Но, похоже, не в данный момент, — проворчал я.

— Да, Господин, — подтвердила она.

В последнее время рабыни на палубе стали весьма привычным зрелищем. На мой взгляд, это было ещё один признаком того, что вскоре нас ожидали некие перемены. Правда, причины такой удивительной свободы я начал подозревать значительно позже.

Она стояла на коленях передо мной. Рабыня со свободным мужчиной обычно разговаривает только стоя на коленях.

— Я вот думаю, не стоит ли тебя наказать? — задумчиво проговорил я.

— Я надеюсь, что нет, — поёжилась девушка.

Рабыня частенько появлялась поблизости от меня, даже тогда, когда для этого, казалось бы, не было никаких поводов. Признаться, меня заинтересовала причина такого поведения.

Стоило мне только взглянуть в её сторону, как она тут же застенчиво опускала голову. Поймав на себе мой взгляд, она немедленно становилась на колени и склоняла голову к палубе. Такое поведение, разумеется, вполне соответствует тому, что от рабыни ожидается. Правда, чаще это ожидается от влюблённой рабыни, находящейся поблизости от своего владельца, и тем самым стремящейся попасться ему на глаза, надеясь привлечь к себе, пусть и всего лишь рабыне, его внимание. Однако в случае с той, кто некогда была Леди Флавией из Ара, это казалось необъяснимым. Она что, не знала, что такое поведение могло бы быть неправильно истолковано, что оно могло бы быть воспринято как просьба, призыв к мужчине, заключить её в свои объятия, купить её, надеть на неё свои цепи? Рабыня не может выбирать себе владельца, но у неё есть множество способов, каковыми можно добиться этого, стать той, на кого падёт его выбор.

Рабыня не так уж беспомощна, как это может показаться. Её оружие — это её красота, её желанность.

Могла ли она быть такой рабыней?

— Тебе очень повезло, — сказал я, — что в Неистовом Море тебя не смыло за борт.

— Но ведь было предупреждение, — напомнила Альциноя, — так что мне хватило времени схватиться за штормовой леер.

Действительно, увидев внезапно разверзшуюся перед нами пропасть, я выкрикнул предупреждение.

— Господин спас мне жизнь, — заявила она.

— Вообще-то, я предупреждал всех, кто был на палубе, — пожал я плечами.

— Даже в этом случае, — настаивала девушка.

— Но я рад, что Ты выжила, — признался я.

— Сердце рабыни бьётся от счастья, — улыбнулась Альциноя.

— Почему? — удивился я.

— Возможно, — пояснила она, — рабыня представляет интерес для Господина.

— С чего бы это? — осведомился я. — Ведь она — рабыня?

— Но разве Вы не сказали, что рады? — спросила девушка.

— Конечно, рад, — кивнул я.

— Я не понимаю, — вздохнула Альциноя.

— Ты — собственность корабля, — объяснил я. — Спасая тебя, я спасал собственность корабля.

— И всё? — переспросила рабыня.

— А что же ещё? — поинтересовался я.

— Понимаю, — прошептала она.

— Во-первых, тебя не должно было быть на палубе, — сказал я. — Ты бездельничала. Ты тянула время. Ты не ушла вниз вместе со своими сёстрами по цепи. Уверен, что после того, как Ты привела себя в порядок, задние части твоих соблазнительных бёдер долго целовало стрекало.

— Так и есть! — воскликнула девушка.

— Почему Ты задержалась? — полюбопытствовал я.

— Неужели Господин не догадывается? — спросила она.

От такого ответа во мне всколыхнулось глухое раздражение. Существует тонкая грань между уважением и смелостью, как между смелостью и дерзостью, между дерзостью и неуважением. Я уже прикидывал, как получше отвесить ей пощёчину.

— Господин? — спросила Альциноя, совершенно невинно глядя на меня.

«Да, — подумал я, — оплеуха могла бы пойти ей на пользу».

Мне вспомнилось, как она объявляла о своей любви ко мне, о беспомощной любви никчёмной рабыни.

Какой лгуньей была эта шлюха в ошейнике!

Возможно ли, что она действительно рискнула встречей со стрекалом, ради того, чтобы подольше задержаться в поле моего зрения? Чтобы подольше побыть в моём присутствии, чтобы побыть ближе ко мне, в действительности, чтобы какое-то время, несмотря на широту палубы и высоту мачты побыть наедине со мной? Даже в тот момент, когда по всему кораблю были натянуты штормовые леера?

Она что, правда, решила, что я окажусь таким дураком, что поверю в сказочку о влюблённой рабыне, о рабыне, которая просит позволить ей быть у ног господина?

Несомненно, она очень сильно боялась, что однажды я мог отвезти её в Ар, ради назначенной за её голову премии.

Насколько умна она была в своём ошейнике.

«Возможно, — не без раздражения, подумал я, — мне стоит привести её в Ар и бросить к ногам великого Марленуса. Ей, конечно, было далеко Таленой, но в иерархии предателей, подмявших под себя блистательный Ар, она стояла довольно высоко».

Да, я говорил ей, что не люблю золота, пахнущего кровью, но, не думаю, что она мне поверила. Мог ли мужчина предпочесть золоту рабыню у своих ног? «Возможно», — ответил я самому себе.

«Могла ли рабыня, — задавал я себе другой вопрос, — на самом деле быть опутана сетями любви?»

Что за абсурд!

Но, с другой стороны, я знал, что никакая любовь не может сравниться с любовью рабыни к своему господину, любовью беззащитной, беспомощной рабыни, которая может быть избита или продана по прихоти её хозяина.

Разве это нельзя счесть самой глубокой, самой беспомощной, глубочайшей любовью из всех возможных?

Но я знал и то, что любовь рабыни следовало презирать.

Ведь она — рабыня.

— Неужели Господин не догадывается? — повторила она свой вопрос.

— Нет, — отрезал я.

— Я понимаю, — вздохнула Альциноя.

Она, кстати, была не единственной рабыней, которая крутилась вокруг меня. Например, мне частенько попадалась на глаза Иола. Я замечал, что многие рабыни оказывали подобные знаки внимания другим мужчинах. Я не забыл, как несколько дней назад выпороли того парня за страстный поцелуй белокурой рабыни. Он целовал её с такой страстью, словно она была его рабыней. Ей, кстати, тоже досталось за то, что заигрывала с ним. Как-то раз, улучив момент, когда он не смотрел в ее сторону, девушка последовала за ним. Стоило ему обернуться, как она упала на колени и склонила голову до палубы. А когда она поднялась, в её глазах стояли слёзы. Он дважды бил её и отталкивал от себя, но каждый раз она возвращалась, разбрасывая свои волосы у его ног.

Однажды Иола осмелилась задеть меня, якобы по неосторожности, после чего, словно в раскаянии и страхе, встала передо мной на колени, прося о прощении. Вскоре после этого я услышал подбадривающие крики мужчин и, обернувшись, увидел что Иола и Альциноя, катаются по палубе, рвут друг у дружки волосы, вопят, пинаются, царапаются и кусаются.

— Гляньте на них, — засмеялся кто-то из моряков, — ну прямо молодые, неспарившиеся самки слина!

— Точно, — поддержал его другой. — В конце весны!

Я предположил, что было бы нелегко растащить этот безумный, катающийся, крутящийся, вращающийся, истерично вопящий, рыдающий, царапающийся, кусающийся клубок, но один из присутствующих сумел поймать одной рукой волосы Иолы, другой волосы Альцинои, и растянуть девок в разные стороны. Но даже тогда они, вопя от ярости, не обращая внимания на боль, не оставляли попыток достать друг дружку ногами.

— Позиция! — внезапно рявкнул кто-то.

Иола и Альциноя немедленно, повинуясь вбитому в них рефлексу, упали на колени, откинулись на пятки, выпрямили спины, расставили колени и уставились прямо перед собой. Ладони рук они плотно прижали к бёдрам. Но обе рабыни, помня о присутствии соперницы, попробовали держать колени как можно уже, тем самым пытаясь казаться выше другой, и приближаясь к позе свободной женщины. Дышали они тяжело, с трудом втягивая в себя воздух. Щёки каждой блестели от слёз гнева, боли и расстройства. Тела обеих были покрыты царапинами, что нетрудно было заметить, учитывая, что их короткие туники были наполовину разорваны, обнажив их соблазнительные формы. У меня было немного сомнения, что позже к обеим проявят пристальное внимание.

— Ой! — вскрикнула Иола.

— Ой! — вторила ей Альциноя.

Тот парень, что одним единственным словом поставил их в позицию, сначала Иоле, а потом Альциное, пинком разбросил их колени далеко в друг от друга. Тем самым каждой из них напомнили о том, какого вида рабынями они были. Я заметил, как на лице Альцинои промелькнули выражения внезапного удивления, затем понимания и, наконец, принятия. Пусть она оставалась белым шелком, но она была рабыней для удовольствий. Уж не думала ли она, что её и приблизительно двести её сестер по ошейнику и цепям, таких красивых, таких страстных, так тщательно отобранных, везли через широкую могучую Тассу, с континента известного Гора в полную неизвестность, чтобы использовать как простых башенных рабынь?

Я не думал, что она быстро забудет эти два пинка тяжёлым ботинком, публично раскинувшие её бёдра широко в стороны, как и их смысл.

— Может мне всё-таки стоит тебя наказать? — снова поинтересовался я.

— Надеюсь, нет, — ответила она.

— Так что там у вас произошло, между тобой и Иолой? — полюбопытствовал я.

Их стычка имела место два дня назад. Само собой, обе они уже были приведены в порядок, отмыты, осмотрены, ухожены, причёсаны и переодеты в новые, отутюженные туники.

— Это всего лишь рабские разборки, — попыталась увильнуть Альциноя.

— И в чём же их причина? — не отставал я.

— Если можно, я предпочла бы не говорить об этом, — буркнула она.

— Ну как знаешь, — не стал настаивать я, не видя особых причин давить на неё в этом вопросе. — Но неужели тебе не стыдно за такое своё поведение? За то зрелище, которое вы тут для нас устроили?

— Леди Флавии из Ара, — пожала она плечами, — было бы стыдно.

— А тебе? — уточнил я.

— Мне нет, — ответила рабыня.

— А как поступила бы Леди Флавия из Ара в такой ситуации? — полюбопытствовал я.

— У Леди Флавии была власть, — пояснила Альциноя. — Будь та женщина рабыней, я купила бы её, избила, проколола бы ей уши и продала прочь из города.

— Понятно, — хмыкнул я.

При этом я подумал, что прежняя Леди Флавия из Ара и сама могла бы неплохо выглядеть с серьгами в ушах. Конечно, их носят только самые низкие и самые презираемые из рабынь. Обычная рабыня боится серёжек больше чем рабского кнута или стрижки наголо. Безусловно, они привлекательно смотрятся на рабыне, и, в конечном итоге, рабыня даже начинает гордиться ими, порой становясь вызывающе высокомерной от того, что они говорят о ней, о том, что она значит для мужчин и о том чего можно ожидать от неё в мужских руках. Она — особенная. От неё ждут многого. Проколотые уши, к тому же, имеют тенденцию повышать цену девушки. По этой самой причине, даже в отсутствие поводов для наказания, работорговцы иногда прокалывают девушкам уши, к их страданию и ужасу, перед тем как выставить их, проколотоухих девок, на торги.

— А если бы, — продолжила Альциноя, — женщина была свободной, и даже из высшей касты, я приняла бы меры, чтобы она уже к вечеру оказалась в ошейнике и, закованная в цепи, спешила бы прочь из города, чтобы быть проданной за гроши на каком-нибудь дешёвом отдаленном рынке, разумеется, после того, как её уши были проколоты.

«Да, — решил я, — серьги превосходно бы смотрелись в ушах прежней Леди Флавии из Ара».

Разве это не окончательная деградация рабыни?

— Однако, — усмехнулся я, — Ты больше не Леди Флавия из Ара.

— Верно, — согласилась девушка.

— Ты повела себя как рабыня, — констатировал я.

— Я и есть рабыня, — пожала она плечами.

— Уверен, за вашу свару, вас с Иолой примерно наказали, — предположил я.

Обычно рабовладельцы не спешат вмешиваться в разборки рабынь, но в данном случае был нанесён ущерб, рабыни были в кровь исцарапаны, а их туники порваны. Кроме того, рабыни по команде «Позиция» не встали на колени должным образом.

— Да, Господин, — подтвердила Альциноя. — Нас привязали бок обок и хорошо выпороли.

— И которая из вас закричала первой? — поинтересовался я. — Кто первой начала просить о пощаде?

— Я, — призналась бывшая Леди Флавия. — Я заплакал первой. Из нас двоих я оказалась слабее. И я первой начала просить о пощаде.

Честно говоря, я не был удивлён.

— После какого удара? — полюбопытствовал я.

— После второго, — ответила рабыня.

— Так быстро, — усмехнулся я.

— Иола закричала после четвёртого! — сообщила она.

— Но Ты-то, — напомнил я, — всего лишь после второго?

— Возможно, Господин помнит, — сказала Альциноя, — что однажды меня уже пороли.

— Да, — кивнул я, — за ложь. Ты заявила, что я тебя изнасиловал.

— Я не забыла тех ударов, — призналась девушка. — И я боялась почувствовать их снова! Я уже знала, на что это будет похоже! И даже если бы забыла, то первого удара хватило, чтобы освежить мою память! Я начала кричать и умолять о милосердии после второго удара. Иола, хотя ей тоже было больно, смеялась надо мной, но вскоре и она заплакала и закричала о пощаде.

Меня это не удивило. Обе они были прекрасными рабынями.

— Ты боишься плети, — заключил я.

— Мы все её боимся, — подтвердила она.

— Некоторые свободные женщины, хмыкнул я, — уверены, что рабыни слабы, поскольку они боятся плети.

— И я её не боялась, когда была свободной, — вздохнула она, — потому что никогда не чувствовала на своей шкуре.

— Многие свободные женщины, — заметил я, — презирают рабыни за их страх перед плетью.

— Вот пусть их разденут, свяжут и познакомят с ней, — прошипела Альциноя, — и мы увидим, как долго они будут презирать, и как скоро они запросят избавить их от её внимания.

— В деле улучшения рабыни, это весьма полезный аксессуар, — констатировал я.

— Несомненно, — буркнула бывшая Леди Флавия.

— Вероятно, Ты теперь готова на многое, лишь бы избежать новой встречи с плетью, — усмехнулся я.

— Да, Господин, — согласилась рабыня и склонила голову.

— Похоже, что Ты очень чувствительна к боли, — заметил я.

— Точно так же, как Иола! — заверила меня она. — Так же, как и все мы!

Кстати, за прошедшие с того инцидента дни Иола крайне редко попадалась мне на глаза. Похоже, она теперь переключила своё внимание на Аякса, и была готова бежать к нему по щелчку его пальцев. Причём он тоже казался несколько заинтересованным ею. Виной тому была Альциноя, наполовину раздевшая свою соперницу.

Конечно, пятиременная рабская плеть специально разработана, чтобы наказать, и наказать сурово, но при этом не оставить незаживающих отметин, поскольку никто ведь не хочет снизить цену рабыни.

Все рабыни, разумеется, отличаются одна от другой.

— Выходит, Ты не такая уж сильная рабыня, — заключил я.

— Конечно, — не стала отрицать она, — Альциноя — маленькая и слабая рабыня, беспомощная и уязвимая. Её нетрудно заставить кричать. Она едва может контролировать свои эмоции. У неё очень тонкая кожа, нежная, мягкая и чувствительная!

Я был рад слышать, что тело такой женщины может стать горящей плотью понимания. Такая живость и беспомощность, выходящая далеко за рамки унылых свободных женщин, приводит к тому, что рабыня очень остро чувствует самые малейшие нюансы температуры и воздуха, причём как обнажённая, так и в тунике. Она ощущает самые тонкие различиях в структуре и строении тканей и меха, в плетении циновки под босыми ногами, в прохладе алого кафеля, в шорохе шёлка на бедре, в грубости верёвки, стягивающей её тело, в запахе кожаного ремня на запястье, в захвате рабских наручников, удерживающих её миниатюрные руки за спиной, в тяжести кандалов на её соблазнительных конечностях.

— Я рад, что Ты боишься плети, — сказал я.

И я действительно был рад этому, ведь в этом случае, плетью редко, если когда-либо вообще, потребуется пользоваться. Безусловно, иногда такая вещь, как удар стрекала может быть полезна, хотя бы для того, чтобы напомнить девушке, что она — рабыня. Для девушки хорошо никогда не иметь ни малейших сомнений относительно этого. Даже самый любящий и добросердечный из рабовладельцев будет проводить в жизнь в отношении своего движимого имущества самую строгую дисциплину, которая не оставляет ей шансов на сомнения, и к которой она беспомощно отзывчива, как сексуально, так и психологически.

Никогда не разрешайте ей забыть о том, что стоять на коленях следует подобающе, я повиноваться мгновенно. Никогда не позволяйте ей вызывать недовольство её владельца.

В рабыне даже минимальная оплошность должна быть пресечена безжалостно, потому что она — рабыня.

— Я, правда, боюсь её, — призналась Альциноя. — Очень боюсь, до ужаса, до дрожи в коленях.

— Замечательно, — похвалил я.

Это обычное дело для женщины, чьё тело настолько живо.

— Она обжигает меня, жжёт, каждым ударом окунает меня в огонь, — дрожащим голосом проговорила она. — Это не даёт мне пощады!

— Значит, Ты попытаешься быть хорошей рабыней, не так ли? — осведомился я.

— Да, да, Господин, — с жаром поспешила заверить меня Альциноя.

— Хорошо, — кивнул я. — По сколько ударов получили вы с Иолой?

— По десять, — ответила рабыня. — В конце мы беспомощно обвисли в верёвках, неспособные стоять, дрожащие и рыдающие. Наши тела горели огнём, обожжённые щупальцами плети. Мы едва могли дышать.

— Если бы одна из вас серьезно поранила другую, например, лишила глаза или что-то в этом роде, — решил предупредить я, — её бы ждало что-нибудь похуже того, что с вами произошло.

— Да, Господин, — прошептала Альциноя, вздрогнув всем телом.

— Твоим наказанием — полюбопытствовал я, — занимался кто-то из солдат?

— Да, Господин, — кивнула девушка.

— Надеюсь, Ты была достаточно учтива, чтобы поблагодарить его? — уточнил я.

— Да, Господин, — ответила она. — Обвиснув в верёвках, сквозь боль и рыдания мы выдавили из себя слова благодарности.

— Основное назначение порки, — пояснил я, — улучшить рабыню.

— Я думаю, Господин, — вздохнула девушка, — мы теперь более чем заинтересованы в том, чтобы стать самыми хорошими рабынями, настолько приятными для наших владельцев, насколько это возможно.

— С вашей стороны было большой глупостью, — сказал я, — пытаться держать колени ближе, чем это предписано.

— Каждая из нас хотела казаться выше другой, — объяснила она.

— Уверен, вам объясняли, как следует стоять на коленях, и насколько их надо расставлять, — заметил я.

— Да, — подтвердила Альциноя. — Но я даже не представляла, что всё это время была рабыней для удовольствий!

— Зато теперь Ты об этом узнала, — усмехнулся я.

— Но ведь я — белый шёлк! — воскликнула она.

Это мне казалось довольно интересным.

— Пока, — добавил я.

— Но когда я должна быть открыта, и кто должен это сделать? — спросила рабыня.

— Откуда мне знать, — пожал я плечами. — Возможно, это произойдёт после твоей продажи, тем, кто тебя купит.

Альциноя испуганно уставилась на меня.

Как же беспомощны рабыни, совсем как другие животные.

— А потом плеть, — вернулся я к прежней теме, — после вашего наказания, была прижата к вашим губам.

— Да, Господин.

— И вы поцеловали её?

— Да, Господин, — закивала она, — пылко, жалобно, в надежде, что она не ударит нас ещё хоть раз.

Признаться, мне было бы любопытно, — сказал я, — исследовать кое-что, особенно, на примере одной кейджеры, Альцинои, корабельной рабыни.

— Господин? — озадаченно посмотрела она на меня.

— Ты боишься плети, — подытожил я.

— Ужасно, Господин.

— Для неё Ты объект применения, — продолжил я.

— Да, Господин, — кивнула девушка. — Ведь я рабыня.

— Ну и каково это, чувствовать себя объектом применения плети? — полюбопытствовал я.

— Я боюсь плети, — прошептала Альциноя. — Меня пугают её удары.

— Это понятно, — кивнул я.

Это обычное дело среди высококлассных рабынь, деликатных, хорошо сложенных, высокоинтеллектуальных, глубоко эмоциональных женщин, с развитым воображением, непоправимо чувственных, осязаемо живых, глубоко возбуждаемых структурой пола под их коленями, тугой кожей, прижатой к их губам, остро отзывчивых на прикосновение пальцев мужской руки к мочкам их ушей или внутренней поверхности их бёдер, женщин, которых природа наградила беспомощно чувствительными телами.

Такие женщины, будучи столь желанными и страстными, безусловно, приносят самые высокие прибыли на рынке.

— Я боюсь её, — повторила Альциноя. — Я сделаю всё что угодно, лишь бы избежать её ударов.

— Но каково это, чувствовать себя объектом её применения? — настаивал я.

— Мне обязательно надо отвечать на этот вопрос? — уточнила она.

— Разумеется, — кивнул я.

— Я люблю это, — прошептала бывшая Леди Флавия.

— Продолжай, — потребовал я.

— Это обязательно? — снова спросила девушка.

— Да, — отрезал я.

— Это трудно понять, — вздохнула она. — Я не знаю, дано ли мужчине понять это.

— Говори, — бросил я ей.

— Это было что-то, что я осознала, — начала Альциноя, — когда начала замечать в себе, в своём теле, определённые потребности и чувства. Их было трудно понять. Я смотрела вокруг, и видела невероятные, глубокие различия между мужчинами и женщинами. И тогда я поняла, что, то ли по своей собственной природе, то ли желанием Царствующих Жрецов, я принадлежала к иному, отличному от мужчин виду, я была женщиной. И я начала задаваться вопросом, почему так произошло, и что это могло бы означать. Как я должна к этому относиться? Что это значило для моего пола и для меня, к этому полу принадлежащей? Так или иначе, я ощутила себя частью этой огромной разницы и единства. Мужчины были такими агрессивными и властными, честолюбивыми и амбициозными, сильными и гордыми, такими естественными и бескомпромиссными. И это пугало. А с другой стороны мы, такие маленькие, слабые, нежные, тонкие и красивые. Кто был господином, а кому было предначертано быть в рабстве? Следовало ли мне отрицать свою природу? А как же те чувства, те потребности, что наполняли меня? Должна ли я продолжать притворяться мужчиной, если на этом пути меня всё равно ждёт неудача, или же мне стоит послушать своё сердце и признать своё отличие? Нет, не только признать, но и приветствовать его, чествовать, наслаждаться им и радоваться! Разве быть рабыней не столь же значимо, не столь же великолепно и правильно, как быть господином? Действительно ли один лучше другого? Разве рабыня не нуждается в господине, а господин в рабыне? Разве каждый из них не будет неполон без другого? Конечно, я попыталась играть роль мужчины! Я попытался жить этой смешной низкопробной ложью. Я стремилась противостоять им, вместо того, чтобы с благодарностью встать на колени у их ног! Вместе с аналогично мыслящими женщинами, я погрузилась в игры власти. Пользуясь своей свободой, я сужала и ограничивала свободу мужчин. Я думала, что ненавижу их, хотя в действительности жаждала оказаться в их цепях. Я, как могла, использовала свой пол, расточая сердечность, намекая на расположение, чтобы влиять на мужчин, которые, ограниченные законами городов, воздерживались от того, чтобы, сорвав с меня вуали и одежды, поместить меня туда, куда я заслужила, в рабские наручники. И как естественно было то, что они должны были искать красоток в пага-тавернах, что они спешили уйти в набег на далёкие города, чтобы возвратиться оттуда с караванами женщин, очень похожих на меня, только голых и закованных в цепи. Точно таких же, как я и мои покорные, ненавистные рабыни, женщины находящиеся на подходящем для них месте в природе, сияющие, удовлетворённые, радующиеся тому, что у них есть владельцы! Как мы завидовали этим униженным, жалким, презренным штучкам, одетым в такие крошечные туники, что их тела были практически обнажены, их неснимаемым ошейникам, так плотно охватывающим их шеи, их отмеченным бёдрам. Да, завидовали, несмотря на то, что они были всего лишь животными, которых все признают собственностью мужчин. Зачем я была так жестока со своими собственными рабынями, держа их вдали от мужчин, заставляя их страдать из-за моей собственной ненависти к себе? Да именно по этой причине, чтобы они, воя в страдании, на своей шкуре почувствовали моё собственное несчастье и лишения. А потом, к своему ужасу, я сама оказалась в ошейнике! Но я продолжала бороться с рабыней, живущей во мне, ровно до того момента пока не встретила мужчину, ноги которого я жаждала целовать.

— Можешь продолжать говорить, — подтолкнул я, на некоторое время замолчавшую девушку.

— Я — женщина, — вздохнула она. — Боюсь, господин не в силах понять правильность и восхитительность тех чувств, что охватывают женщину, когда она находится во власти мужчины. Она всем своим существом отвечает на его доминирование. В своём подчинении она наиболее полно, беспомощно и законно ощущает себя женщиной. Она не желает для себя никакого иного выбора. Она радуется тому, что оказалась в его власти.

Она говорила, а я вспоминал сотни и даже тысячи рабынь, виденных мною на улицах Ара, Джада, Брундизиума, Темоса и других мест. Перед моим мысленным взором всплывали колеблющиеся в мерцающем свете масляных ламп бёдра танцовщиц, фигуры рабынь, предлагавших пагу, протянутые руки девушек на полках, просящих купить их.

— Я хочу быть рабыней, — заявила бывшая Леди Флавия, — я люблю это. Я — рабыня. Я желаю быть той, кто я есть. Смогу ли я быть счастливой, если не буду таковой? Безусловно, я боюсь быть рабыней. Ведь я знаю, что может быть сделано со мной и как ко мне можно относиться. Но я рада ошейнику на своей шее, поскольку я ему принадлежу.

— Ты просто рождена для того, чтобы быть особым видом рабыни, — заключил я.

— Да, я понимаю, — улыбнулась она, — рабыней для удовольствий.

— Как и все остальные, — добавил я.

— Даже когда я, давно, ещё в Аре, для маскировки надела на свою шею ошейник, — сказала она, — уже тогда я почувствовала себя встревоженной, взволнованной, возбуждённой сексуально. Думаю, господину нетрудно будет представить, каково мне было, когда ошейник на меня был надет другим, мужчиной, и избавиться от него я не могла. В его ошейнике моё тело словно ожило, пробудилось сексуально. Это не просто намекало, это кричало мне, что я — самка, рабыня, сексуальное существо, женщина не своя собственная, а та, которая принадлежит другому, подобно тому, как мог бы принадлежать другому верр или тарск, быть во власти кого-то, кто может обращаться с ней так, как ему вздумается, и кого она должна стремиться ублажить. Даже оставаясь белым шёлком, я могу начать чувствовать то, что может случиться со мной, во что я буду превращена, насколько беспомощной я стану в муках страсти, насколько глубоко я буду зависеть от милосердия мужчины, как буду умолять и кричать, терзаемая своими потребностями.

Ну да, мне не раз доводилось слышать, проходя по улице мимо дверей таверны, как оттуда доносятся голоса девушек, в облегчении и благодарности вскрикивающих за кожаными портьерами альковов.

— Итак, я заключаю, — подытожил я, — что тебе нравится жить под угрозой плети.

— Да, — подтвердила Альциноя, — быть объектом для её применения. Но при этом, конечно, я не хочу чувствовать на себе её жгучие поцелуи, и сделаю всё, чтобы она оставалась на своём крюке. Но понимание того, что она будет использована, если я вызову недовольство, возбуждает меня. Это напоминает мне, что я — рабыня, что должна повиноваться и стремиться, чтобы мною были довольны. Это извещает меня, что любая моя оплошность, любой недостаток в моей работе, любая неряшливость с моей стороны или любое недовольство со стороны моего владельца будут иметь печальные последствия. Разве она не символ доминирования? Разве она не говорит мне, что я — животное, что я принадлежу, что я собственность и рабыня? Возможно, мой господин будет часто протягивать мне плеть для поцелуя, чтобы тем самым напомнить мне о моей неволе.

— Кажется, — улыбнулся я, — тебе может понравиться быть рабыней для удовольствий.

— Это лучше, чем быть рабыней башни, прачкой, ткачихой или поварихой, — сказала она.

— То есть, Ты признаёшь себя похотливым маленьким животным? — осведомился я.

— Рабыня для удовольствий, руках своего господина, становится самой счастливой, самой радостной, самой верной из всех женщин.

— Или извивается в его узах, в его шнурах или цепях, — добавил я.

— Да, — согласилась Альциноя, — и это тоже.

Беспомощность, как известно, стимулируют женщину сексуально, иногда почти невыносимо.

— Я надеюсь, что мой господин будет добр ко мне, — вздохнула девушка.

— Он может, если пожелает своего развлечения ради, проявить терпение и довести тебя до самого края желанного облегчения, о котором Ты трогательно и отчаянно будешь его умолять, а затем отпихнуть тебя, оставляя неудовлетворённой, мечущейся в беспомощном расстройстве.

— Только не это! — воскликнула Альциноя.

— Ты — рабыня, — напомнил я.

— Господин! — попыталась протестовать она.

— Возможно, Ты смогла бы попросить красиво, — намекнул я.

— Да, да, да! — поспешила заверить меня она. — Жалобно, отчаянно!

— А он мог бы оказаться добряком, — предположил я. — Кто знает?

— Я постараюсь быть хорошей рабыней, — пообещала бывшая Леди Флавия.

— Только не думай, — предупредил я, — что раз уж Ты — рабыня удовольствия, то избежишь обязанностей обычных рабынь, уборки в доме, приготовления еды, хождения с поручениями, торга на рынке, шитья, стирки, полировки, возможно прядения и вязания, и много чего другого.

— Я была Леди Флавией из Ара, — возмутилась девушка.

— И что с того? — осведомился я.

— И что с того? — возмущённо повторила она.

— Забудь об этом, — посоветовал я.

— Я понимаю, — вздохнула рабыня.

— Кто понимает? — уточнил я.

— Альциноя понимает, — ответила она и добавила: — Господин.

— А в конце дня, — продолжил я, — Ты можешь ожидать, что тебя прикуют цепью к рабскому кольцу твоего хозяина.

— Уверена, он разрешил бы мне спать на его кровати, — заявила бывшая Леди Флавия.

— Такая честь, — хмыкнул я, — для рабыни?

— Господин?

— Уж не думаешь ли Ты, что будешь свободной спутницей? — поинтересовался я.

— Нет, Господин, — отпрянула рабыня.

— Вот и ожидай, что будешь прикована цепью к его рабскому кольцу, на полу, в ногах его кровати.

— Прикованной? — эхом повторила она.

— Как любое другое животное, — пожал я плечами.

— Господин? — вопросительно посмотрела на меня Альциноя.

— За шею или за левую лодыжку, — ответил я на её недосказанный вопрос.

— Понимаю, — кивнула девушка.

— Если тебе повезёт, — добавил я, — тебе могут разрешить матрас и одеяло.

— Так мало? — удивилась девушка.

— Безусловно, — сказал я, — даже это тебе, скорее всего, придется заработать.

— Заработать? — не поняла она. — А как?

— А как Ты думаешь? — усмехнулся я.

— Понимаю, — пробормотала Альциноя.

— Это теперь твоя судьба, — развёл я руками, — служить и ублажать своего хозяина.

— Я хочу надеяться, что смогу это, — сказала она.

— Ты думаешь, что сможешь стоять на коленях, ползать на животе, облизывать и целовать, просить и умолять, извиваться и подмахивать? — осведомился я.

— Рабыня должна повиноваться, — ответила бывшая Леди Флавия.

— Рабыня, такая как Ты, — пожал я плечами, — просто не сможет ничего с собой поделать.

— Господин? — не поняла девушка.

— Она сама будет просить позволить её делать это, — пояснил я.

— Мне остаётся только надеяться, что мой господин не будет мною недоволен, — вздохнула Альциноя.

— Ты будешь потеть, краснеть и гореть как огонь, течь как фонтан.

— Я уже ощущаю в себе такие эмоции, — призналась она.

— Ты будешь полностью завоёвана и раздавлена ими, — пообещал я.

— И я хочу этого! — прошептала рабыня.

— Это, в любом случае, не имеет значения, — сказал я.

— Я понимаю.

— Готова ли Ты быть самой ничтожной, самой ненавистной и презираемой свободными женщинами, самой низкой и наиболее деградировавшей из рабынь, рабыней для удовольствий?

— Да, — ответила девушка, — больше чем когда-либо. Это, то рабство, которое является правильным для меня!

— Для прежней Леди Флавии из Ара? — уточнил я.

— Да, — кивнула она. — Это, то рабство, которого она жаждет, рабство, подходящее ей, рабство, о котором просит её ошейник!

Я окинул оценивающим взглядом её фигуру и лицо.

— Не волнуйся, — успокоил её я, — на тебя будет наложена именно эта форма рабства.

— Да, Господин.

Интересно, что почти каждая девушка из варварских земель, отобранная для рынков Гора, была доставлена в качестве рабыни для удовольствий.

Я предполагал, конечно, и, ранее я об этом уже упоминал, что их отбирали с заботой и вниманием, причём отбирали из самого восхитительного рабского сада. Готов поспорить, что далеко не каждая девка из варварских земель будет достойна того, чтобы получить рабский ошейник в рабских загонах Гора. Далеко не каждую девку, рождённую в варварских землях, посчитали бы годной украсить гореанский невольничий рынок.

Интересно, стоя голыми на сцене торгов, демонстрируемыми и расхваливаемыми покупателям, слыша их предложения цены за себя, понимали ли они свою особенность.

— Рабыня для удовольствий, — продолжил я, — является самой полной и самой беспомощной из рабынь. И как рабыня для удовольствий Ты будешь бессмысленной собственностью, игрушкой, куклой, удобством для твоего хозяина. Твоей жизнью будет повиновение и страсть. И в этом есть цельность жизни. Даже самая простая из рабских работ будет нести на себе ауру чувственности, поскольку они будут выполняться для господина той, кто является его рабыней для удовольствий. Она будет жить в сиянии, в атмосфере эротики, в ожидании нежности своего хозяина. Ты испытаешь сексуальность, тысячекратно выходящую за пределы понимания свободной женщины. Скажу больше, у тебя будет такая интимная зависимость от своего господина, что принадлежать Ты ему будешь глубже любой из других рабынь. Ты будешь беспомощным животным, которым он сможет развлечь себя и которое он сможет использовать для уменьшения своей жажды. Ты познаешь его цепи и верёвки, его шнуры и наручники, его кляпы и капюшоны. Ты будешь полностью его. Ты будешь совершенно беспомощной. Ты будешь полностью в его власти.

— Я понимаю, — прошептала Альциноя.

— Ты всё ещё думаешь, что тебе может понравиться быть рабыней для удовольствий? — поинтересовался я.

— Да, — твёрдо ответила она.

В принципе, у меня не было особых сомнений в том, что рабыню, стоявшую передо мной на коленях, на любом рынке, на любом аукционе, в любом городе, городке или деревне, представят как рабыню для удовольствий.

Было бы трудно принять её за какую-нибудь другую рабыню.

— Но я уверена, — заявила девушка, — что многое зависит от господина.

— Ничего не зависит от господина, — отмахнулся я.

— Господин? — удивлённо уставилась на меня она.

— Рабыня, — решил пояснить я, — должна стремиться ублажить любого хозяина, прилагая к этому лучшие из своих способностей.

— Но возможно, — улыбнулась Альциноя, — девушка может надеяться, что некий господин теперь будет иметь её в виду.

— Ты, конечно, можешь на это надеяться, — кивнул я.

— Я даже думаю, — сказала девушка, — что теперь этот некий господин может иметь меня в виду.

— Нет, насколько я знаю, — хмыкнул я.

— Нет? — ошарашено уставилась она на меня.

— Нет, — отрезал я.

— Но тогда, — воскликнула она в смятении, почти посмев подняться с колен, — я могла бы пойти к любому!

— Конечно, — пожал я плечами, отвернулся от неё и пошёл по своим делам.

Эта беседа произошла в последний день пятой руки перехода.

А на следующий день, первый день шестого месяца, с фок-мачты донёсся крик Лера:

— Хо, Земля!

Глава 21

Сигнал

Вместе со многими другими я стоял у фальшборта.

С бака по левому борту уже можно было разглядеть далёкие острова, часть того, что как мы позже узнали, было обширным архипелагом, раскинувшимся больше чем две тысячи пасангов. Лишь относительно малая их часть была населена.

То, что мы, вместо того, чтобы высадиться на берег, повернули на север и двигались вдоль побережья этих островов, в экипаже вызвало крайнее недовольство. Командиры даже вынуждены были выставить караул из числа пани у больших бочек с водой, чтобы разъярённые моряки, уже вооружившиеся дубинам и шестами, не разбили эти бочки, вынудив идти к берегу для пополнения запасов пресной воды.

Я думаю, что на борту нашлось бы немного тех, кто не высказал своего возмущения, если не в открытую, то в своих кубриках, или во время работы в беседе со своими согласными товарищами. Никогда ещё со времени мятежа во льдах не кипело таких страстей, прикрытых хрупкой вуалью долга и дисциплины. Однако, стоило рядом появиться кому-то из офицеров как все разговоры стихали.

Кое-кто из младших офицеров требовали телесных наказаний, что лично мне казалось неразумным.

— Пожалуйста, благородный лорд, — обратился Тиртай к Лорду Нисиде, — давайте бросим якорь, спустим галеры на воду. Мы очень долго были в море. Мясо и мука на исходе. Среди нас много вооружённых людей, в большинстве своем солдат, а не моряков. Они хотят почувствовать землю под ногами. Было бы неплохо пополнить запасы пресной воды. Возможно, на берегу можно найти фрукты. Быть может, там есть леса, и мы могли бы поохотиться.

— Такие предложения, — заметил Лорд Нисида, — было бы лучше вносить конфиденциально.

Тиртай был человеком далеко неглупым, так что я не думал, что его обращение к Лорду Нисиде в пределах слышимости других могло бы быть досадной случайностью.

— Пожалуйста, благородный лорд, обдумайте их полезность, — не отступал Тиртай.

— Я не видел сигнала, — объяснил Лорд Нисида. — Очень может быть, что высаживаться на берег здесь небезопасно. До владений лорда Темму остаётся ещё несколько дней хода.

— В таком случае, хорошо, что оружие было изъято, — сказал Тиртай. — А то я опасался, что могут вспыхнуть беспорядки.

Присутствующие озадаченно поглядели друг на друга.

— Не всё оружие было собрано, — напомнил ему Лорд Нисида.

— И каковы наши планы? — полюбопытствовал Тиртай.

— Прежде всего, нам следует дождаться сигнала, — ответил Лорд Нисида.

— Могу ли попросить Лорда Окимото, — уточнил Тиртай, — чтобы он, как старший, принял иное решение.

— Разумеется, — пожал плечами Лорд Нисида.

Конечно Тиртаю, перешедшему после ранения Серемидия из подчинения Лорда Нисиды в свиту Лорда Окимото, причём по требованию последнего, было хорошо известно, впрочем, как и большинству из нас, что статус Окимото был чуть выше статуса Нисиды. Но также он не мог не знать того, что Лорд Окимото, вопреки, а может и по причине своего старшинства, обычно воздерживался от вмешательства в ежедневную рутину и управление кораблём.

Затем Тиртай извинился и ушёл, а я посмотрел по сторонам.

Рабыня Альциноя стояла неподалёку, причём ближе ко мне, чем в тот момент, когда я заметил её впервые. Она делала вид будто бы не знает о моём присутствии. Ее миниатюрные ладони лежали на планшире, достаточно высоком для её роста, почти ей по плечи. Она, так же как и все остальные смотрела вперёд. Признаться, я не мог налюбоваться её прекрасными руками. И не только ими. Ветер играл длинными тёмными волосами девушки, прижимал к телу лёгкую, белую, рабски короткую тунику-безрукавку. Тонкая реповая ткань оставляла немного простора для воображения относительно её очарования. Её ноги и бёдра возбудили бы даже камень. Стальной ошейник окружал шею рабыни. Я был рад, что нашёлся человек, решивший поставить клеймо на её бедре. Такие женщины как она принадлежали мужчинам. Так что, давайте не оставим им никаких сомнений в этом. Давайте поставим на них печать их предназначения. А что может быть лучшей печатью этого, как не обычное клеймо кейджеры. Как правильно это было для неё. Как славно, что прежняя Леди Флавия из Ара, теперь, став рабыней, должна была носить на бедре самую распространённую из гореанских рабских отметин, маленький, изящный, курсивный «кеф», вместе со многими тысячами других. Разумеется, распространённость этого клейма ни в коем случае не является чем-то вроде упрёка или признаком низшего качества. Это очень красивое клеймо, увеличивающее красоту рабыни, и, будучи таковой, оно отмечает не только самых дешёвых и никчёмных рабынь, но и самых высоких из них. Его можно найти как на кувшинной девке или девушке чайника-и-циновки, так и на избалованной любимице Убара, прикованной цепью рядом с его троном. Так что, я был доволен, что эта обычная отметка красовалась и на её бедре. Мне это казалось очень подходящим к её сути. Кроме того, это было одно из моих самых любимых клейм. Шею Альцинои обнимал корабельный ошейник, крепкий замок которого был повёрнут назад, прячась под волосами. Она стояла с высоко поднятой головой и смотрела вдаль, на маячившие на горизонте острова. Конечно, эта сладкая конфетка знала, что ошейник усиливает привлекательность женщины, причём в сотни раз. Думаете, свободные женщины об этом не знают? Безусловно, это вопрос не только эстетики, хотя этот аспект бесспорен, но здесь играет роль и его значение, тот факт, что та, чью шею он окружает, является самой желанной из женщин, женщиной, являющейся товаром, рабыней. На мой взгляд она была невероятно красивой, желанной и возбуждающе сексуальной. Одного её вида было достаточно, чтобы во мне просыпалось дикое желание схватить её, сорвать тунику, опрокинуть на палубу и, подмяв под себя, яростно, стремительно, властно, использовать для своего удовольствия. Я повернул голову в её сторону и с напускным отсутствием интереса, спросил:

— Что Ты тут делаешь?

— Смотрю, — ответила девушка. — Вон там земля!

Она указала на крошечную пунктирную линии на горизонте.

— А не слишком ли Ты близко ко мне стоишь? — осведомился я.

Альциноя несколько удивлённо посмотрела на меня снизу вверх.

— Господин боится близости скромной рабыни? — спросила она.

— Возможно, тебе следовало бы стоять позади и слева от меня, — заметил я.

— Но я не принадлежу Господину, — напомнила рабыня.

— Значит, тебе повезло, — усмехнулся я. — Если бы Ты принадлежала мне, то изучила бы свой ошейник в тысячу раз лучше, чем знаешь его теперь.

— В таком случае, возможно, это мне не повезло, — предположила она, — что я не принадлежу Господину.

— Возможно, — пожал я плечам.

В следующий момент, совершенно неожиданно для меня, она опустилась на колени рядом со мной и, зарыдав, склонила голову к моим ногам.

— Возьмите меня, владейте мной, Господин, — шёпотом попросила девушка.

— Да кому Ты нужна? — попробовал отмахнуться я.

— Я видела, какими глазами смотрят на меня многие из мужчин, — заявила она. — Очень многие из них хотели бы меня!

— Вот тогда пусть они тебя и покупают, — ответил я.

— Но я хочу принадлежать Господину, — сказала Альциноя. — Даже в Аре, когда я была свободнейшей из свободных, я жаждала принадлежать вам!

— Ты принадлежишь кораблю, — напомнил я.

Она подняла на меня умоляющий взгляд.

— Господин!

— Иди в загон на палубу «Касра», — велел я, — и попроси, чтобы тебя приковали на твою цепь.

— Господин! — заплакала Альциноя.

— Мне нужно повторить команду?

— Нет, Господин! — всхлипнула она.

— Что Ты собираешься делать? — уточнил я, остановив её порыв вскочить на ноги.

— Я пойду в загон на палубе «Касра» и попрошу, чтобы меня приковали цепью, — проговорила рабыня.

— Ступай, — бросил я. — Бегом!

Она подскочила и с рыданиями бросилась к самому ближайшему открытому люку.

— Я вижу, — заметил улыбаясь Лорд Нисида, — тебе понравилась эта рабыня.

— Маленькое, не лишённое достопримечательностей животное, — пожал я плечами.

— Главное, не забывай, что она — рабыня и только это, — посоветовал Лорд Нисида.

— Не забуду, — буркнул я.

— Лорда Окимото приближается, — сообщил мне Лорд Нисида, и первым согнул спину в поклоне.

Очевидно, что среди пани в таких ритуалах существует определенный порядок. Для них немаловажно, кто должен кланяться первым, как глубоко следует кланяться и так далее. На континентальном Горе и на известных островах, мы обычно подаём другому человеку правую руку, то есть руку привычную к оружию, хотя моряки иногда пожимают друг другу запястья. В морской жизни такой захват, намного надёжнее, чем простое сжатие кистей. Протягивание правой руки к другому человеку — это, конечно, жест доверия. Возможно, именно поэтому мы редко обмениваемся рукопожатием с незнакомцами. Ритуал поклона, как мне показалось, имел не менее глубокий смысл. Мужчины со всей возможной любезностью обмениваются приветствием и, в то же время, сохраняют свободу рук. Причём руки, даже среди самых высокопоставленных пани, зачастую скрываются в широких рукавах их одежд. Это даёт возможность скрывать и держать наготове кинжал, спрятанный под тканью. С другой стороны, традиции континентального Гора позволяют дёрнуть противника за руку, тем самым выводя его из равновесия. Кроме того, если человек правша, то он оказывается в большей опасности если здоровается с тем, для кого ведущей могла бы быть левая рука.

Лорд Окимото подошёл к фальшборту и навалился своим тучным телом на планширь.

Оба лорда на ногах носили сандалии.

Волосы каждого из них были зачёсаны назад и собраны в шар или головной узел на затылке. Подобными причёсками щеголяли многие из пани, но не все.

Лорда Окимото, как и ожидалось, сопровождал Тиртай.

Воин Тургус, который, если кто позабыл, сменил Тиртая в свите Лорда Нисиды, держался рядом со своим патроном.

Обоим лордам, похоже, в целом было удобнее, имея дело с наёмниками и моряками, пользоваться услугами посредника. У Лорда Окимото эту роль играл Тиртай, а Лорд Нисида пользовался услугами Тургуса, хотя ничего устоявшегося в этом вопросе не было. Например Лорд Нисида казался несколько более гибким в том, чтобы уделять много внимания к этому протоколу. Само собой, со старшими офицерами они оба, по большей части общались напрямую. Можно отметить, что Лорд Нисида запросто и весьма любезно говорил со мной, хотя я не был даже младшим офицером.

Один из гвардейцев пани вручил Лорду Окимото строительскую трубу.

Справа от меня послышался характерный скрежет и постукивание. Обернувшись, я увидел замершего у фальшборта в нескольких футах от меня Серемидия. Бывший капитан таурентианцев опёрся на планширь и смотрел вдаль, затенив глаза ладонью. Мужчины немедленно раздались в стороны, и вокруг него образовался небольшой круг свободного пространства. Он был безоружен, насколько я мог сказать. Сомнительно, чтобы под его рваной коричневой туникой можно было спрятать хотя бы нож. К тому же в этот момент нашлось бы, вероятно, не меньше тысячи мужчин, которые теперь, при его увечье, беспомощности, связанной с потерей одной ноги и потребности в костыле, легко избавили бы его от клинка и, возможно, не меньше сотни были бы рады тем же оружием его и прикончить. Кое-кто даже пытался спровоцировать его, протягивая меч, предлагая сыграть в игру стали, но Серемидий на соблазну не поддался, предпочтя снести издевательства, насмешки, оскорбления и шутки дураков, которые, в прежние времена, когда он был в силе, боялись даже заговорить при нём, или появиться с оружием в его присутствии. Как жалко он выглядел, когда иногда, с беспомощными слезами, замахивался на насмешников своим костылём, а потом падал на палубу. Как он иногда съеживался и плакал, в своей беспомощности, прося оставить его в покое. Как остро, думал я, этот некогда гордый и ужасный мужчина, ощущал такое унижение, такие оскорбления. Безусловно, даже несмотря на его состояние, от него по-прежнему исходило ощущение некой грозной силы, особенно когда рядом с ним не было других. Думаю, это прежде всего был вопрос ума, воли и принятого решения. Я нисколько не сомневался, но что он запросто мог бы одной рукой, задушить мужчину или, сделав выпад, проткнуть своим костылём тело врага, но куда больше меня в Серемидии пугало нечто другое, что-то, что всегда было при нём, но часто упускалось из виду, что-то неосязаемое, что я не мог увидеть глазами, но ощущал всеми фибрами души. Я имею в виду зловещую глубину его характера, опасность его ума, его способность ненавидеть и помнить. Кейджеры чувствовали это куда острее мужчин, и всячески избегали его, спеша убраться подальше, едва заслышав скрип и стук его костыля, стараясь держаться так далеко, чтобы на них не упала даже его большая, неуклюжая тень.

Лорд Окимото вернул подзорную трубу гвардейцу, а потом, повернувшись к Тургусу, подчиненному Лорду Нисиды, сказал:

— Передай Атию, чтобы он проинструктировал рулевого держать курс на полпасанга ближе к берегу.

Я буквально кожей чувствовал во всем этом какую-то интригу.

С другой стороны Лорд Нисида не возражал, разве что осторожно поинтересовался:

— Разумно ли это?

— Мы продолжим двигаться прежним курсом, — пожал плечам Лорд Окимото.

— Но почему так близко к берегу? — уточнил Лорд Нисида.

— Мои расчёты показывают, что мы уже на траверзе земель, которые однажды принадлежали лорду Темму, — ответил Лорд Окимото.

— Земли предков, — заключил Лорд Нисида.

— Потерянные в самом начале войны, — добавил Лорд Окимото.

— Военное счастье изменчиво, — вздохнул Лорд Нисида.

— В любом случае это именно тот берег, на котором, скорее всего, должен быть подан сигнал, — сказал Лорд Окимото.

— Несомненно, тайно, — заметил Лорд Нисида.

— Разумеется, — подтвердил Лорд Окимото.

— Боюсь, что война могла пойти не так, как ожидалось, — покачал головой Лорд Нисида.

— Поданный сигнал может кое-что нам подсказать.

— Или, — пожал плечами Лорд Нисида, — отсутствие такого сигнала.

— Верно, — согласился с ним Лорд Окимото.

— И всё же, почему так близко? — вернулся к своему вопросу Лорда Нисида.

— Никто не станет подавать сигнала, — пояснил Лорд Окимото, — если не заметив нашего присутствия.

— Но если мы пойдём так близко, — предположил Лорд Нисида, — то нас может заметить кто угодно.

— Это — риск, — развёл руками Лорд Окимото.

— Надеюсь, — сказал Лорд Нисида, — Вы не планируете уйти отсюда или рискнуть высадиться на берег.

— Нет, конечно, — ответил Лорд Окимото, — по крайней мере, пока не увижу сигнал.

Честно говоря, я мало что понял из их беседы. Можно было заключить, что имела место некоторая неуверенность, свойственная определённым политическим и военным вопросам.

Спустя четверть ана мы начали различать не только очертания, но детали островов, лежавших на траверзе. Ничего интересного, крутой, песчаный берег, за которым поднимались холмы, поросшие деревьями.

По моим прикидкам, мы шли примерно в половине пасанга от берега, продолжая держать курс на север.

Тот факт, что берег стал ближе, вне зависимости от того, было ли это преимуществом или неудобством, накалял и без напряжённую атмосферу на борту. Некоторые члены экипажа, выступая представителями той или иной группы, кубрика или палубы, пытались убедить младших офицеров подать прошение относительно высадки на берег. На палубе появлялось всё больше пани, как всегда поголовно вооружённых своим привычным оружием. Лорды Нисида и Окимото никогда не разоружали своих людей. Пани, конечно, сильно уступали численностью наёмникам и моряками. К тому же, и у меня в этом не было никаких сомнений, что многие из наших также были вооружены, припрятав оружие после боя у судна-ловушки. Уверен, некоторые вообще своих клинков никогда не сдавали, пряча их где-то в недрах огромного корабля.

Напряжение было таково, что я опасался вспышки очередного бунта.

С наступлением ночи мы встали на якорь.

Я заключил, что это было сделано из опасений, что в темноте мы могли пропустить ожидаемый сигнал.

На рассвете следующего дня, второго дня шестого месяца, мы выбрали якорь и снова взяли курс на север, по-прежнему держась в половине пасанга от берегов.

Как и днём ранее, рабыни были освобождены от их цепей и многим из них было позволено наслаждаться свободой палубы.

В толпе я заметил Иолу, Тетис, Алкмену, Пирру, Прокрис и многих других. Попалась мне на глаза и Альциноя. На этот раз я не стал отсылать её обратно на цепь. Мне нравилось смотреть на неё, одетую в короткую откровенную тунику, позволенную девушкам с палубы «Касра». Как забавно, думал я, что бывшая Леди Флавия из Ара вынуждена носить такую одежду. Правда, сама она, похоже, против этого не возражала, и достаточно часто мелькала поблизости от меня. Все перечисленные девушки, а так же и большинство других, были судовыми рабынями. Помимо них на палубе также присутствовали и несколько частных рабынь, например, Сару, принадлежавшая Лорду Нисиде. Кроме того, я заметил Сесилю и Джейн, рабынь Кэбота и Пертинакса. Джейн — имя варварское, как и Сесилия, но сама женщина, как я узнал, происходила из цивилизованных мест. Возможно, ей дали это имя, потому что оно понравилось её хозяину, но не исключено, что и в наказание, чтобы к ней относились и рассматривали по-другому, как не более чем рабыню-варварку.

Я кстати уже второй день размышлял над тем, что могло побудить наших командиров, разрешить столь многим рабыням, простому судовому имуществу предоставить такую свободу.

Лорды Нисида и Окимото уже с начала седьмого ана были на открытой палубе. Оба они, в окружении нескольких охранников стояли у фальшборта со строительскими трубами в руках. Думаю, что они оставались в середине корабля не только ради того, чтобы лучше контролировать дневную лихорадку, что было бы сложнее делать с бака или юта, но и для того, чтобы в случае необходимости силами своих гвардейцев подавлять любые беспорядки, если те возникнут, или чтобы взять под контроль и забить досками люки, удерживая внизу многих потенциальных бунтовщиков.

Что до меня, то я бы на месте паньских Лордов, принимая во внимание всёвозрастающее беспокойство мужчин, могущее вот-вот приблизиться к опасному уровню, потребовал бы от всех, кто не был занят на вахтах или работах, очистить палубу. Возможно, они думали, что это могло бы быть неблагоразумно, но мы почти год провели в море и дисциплина среди наёмников, и так не слишком крепкая, теперь, когда до земли было рукой подать, повисла на волоске.

Тиртай продолжал настаивать на скорейшей высадке на берег. Я подозревал, что он действительно искренне опасался ещё одного бунта.

— Если мы решим высаживаться, — предупредил Лорд Окимото, — всё трофеи должны остаться на корабле.

— Разумеется, — поддержал его Тиртай.

Насколько я понял, на землях Конца Мира говорили на одном из гореанских диалектов. Похоже, Царствующие Жрецы проследили за этим. Вероятно, воспользовавшись своим таинственным могуществом и секретными небесными кораблями, они когда-то давно, возможно, несколько столетий назад, переправили к пани Посвященных, чтобы те могли научить их гореанскому языку. Эти Посвященные, как гласят легенды, попытались, пользуясь своим авторитетом, заполучить власть, за что были убиты. Царствующие Жрецы же, со своей стороны, различными проявлениями своего могущества, в том числе, несомненно, применив Огненную Смерть, недвусмысленно дали понять мудрость сохранения гореанского, как единственного языка общения. Однако писали пани совершенно мне незнакомыми буквами или символами. Подобная практика, насколько мне известно, существует в Тахари. Несмотря на то, что на Горе существует множество языков, но гореанский, как вы все знаете, почти универсален. Общепринятое мнение относительно этого вопроса сводится к тому, что Царствующие Жрецы предпочитают иметь среди людей один язык, чтобы иметь средство более легкого оповещения людей о своих правилах, например, о законах, касающихся оружия и технологий. Очевидно, что проще сделать это на одном языке, чем на нескольких. Лингвистические течения, по крайней мере, на континенте, контролируются кастой Писцов, принявшей определённые стандарты на своих конференциях, проводимых четыре раза ежегодно во время больших ярмарок около Сардара. Помнится, в самом начале путешествия Лорд Нисида спрашивал меня, могу ли я понимать его гореанский. Я понимал, хотя его произношение несколько отличалось от привычного для меня. Безусловно, в мире существует огромное множество гореанских диалектов. Мне все говорят, что у меня косианский акцент, но лично я этого не замечаю, или, точнее, не очень задумываюсь об этом. Но, несомненно, это так. Конечно, я не стал бы отрицать этот факт. Человек редко знает о своём акценте. Как когда-то давно верно рассудила Альциноя, акцент всегда есть у кого-то другого.

Лорд Окимото явно опасался массового дезертирства, небезосновательно полагая, что соблазн оного будет непереносим, если солдаты и моряки отправились бы на берег, прихватив свои рюкзаки, набитые сокровищами.

Впрочем, я бы не советовал нашим солдатам и морякам осуществлять такие планы, по крайней мере, не на тех землях, которые расстилались перед нами. Чуть позже станет понятно, почему.

Рабыни, другая форма сокровищ, хотя и они могли бы отчаянно желать ступить на землю, но, как мне кажется, скорее они начали бы жалобно умолять, оставить их на борту.

Подумав о рабынях, я заподозрил, что догадался, в чём могла быть причина той беспрецедентной свободы, которую в последнее время предоставили нашим смазливым кейджерам. Вероятно, их демонстрация должна была подогреть интерес мужчин и снизить вероятность их дезертирства. Хотя у меня и так не было никаких планов дезертировать с корабля при первой же возможности, но, если бы они были, то я не захотел бы покидать судно не прихватив с собой как минимум одну из его рабынь, возможно, это могла оказаться Альциноя, хотя у меня не было к ней никакого интереса. Безусловно, если бы я вернул её в Ар, то мог бы получить хорошую премию, всё же она когда-то была Леди Флавией, предательницей, и даже фавориткой Талены, фальшивой Убары, а теперь самой разыскиваемой женщины Гора. Я подозревал, что на борту корабля нашлось бы немного рабынь, на которых не положил глаз хотя бы один из наших мужчин, а скорее гораздо больше. Вот Аякс, например, я нисколько не сомневался, не отказался бы от наличия под боком прекрасной Иолы, извивающейся в его верёвках. Конечно, было во всём этом что-то весьма обманчивое или нарочитое, поскольку пани не стали бы тащить такой товар через всю ширину бурной, зелёной Тассы, не имея определённых планов относительно его применения. Фактически, за исключением короткого периода времени в самом начале путешествия, мужчин к этим девушкам не подпускали к более позднему раздражению первых и к страданию и мукам многих из последних, рвавшихся со своих цепей, поскольку их тела были лишены хозяйской нежности владельцев, доводящей их сердца до рабских экстазов.

Ближе к вечеру, вскоре после того, как пробил пятнадцатый ан, раздался крик, и я, вместе со многими другими бросился к реллингам левого борта. На левом склоне того, что выглядело как узкий проход между холмами, приводящего между поросшими лесом холмами, я заметил тонкую струйку красноватого дыма поднимавшегося к небу. Мгновением спустя рядом с ней возникла ещё одна, такая же узкая, но хорошо заметная на фоне неба полоска дыма, на этот раз жёлтого цвета.

— Лорд Темму удерживает этот берег, — заключил Лорд Окимото, в подзорную трубу следивший за поднимающимся дымом.

— Его крепости выстояли, — поддержал его Лорд Нисида, также не отрывавший собственной строительской трубы от места, где был замечен дымовой сигнал.

— Останавливаемся, — объявил Лорд Окимото, и его решение было немедленно передано Атию.

С бака донёсся грохот якорных цепей, а матросы на мачтах начали быстро подтягивать паруса к реям.

— Смотрите! — крикнул кто-то.

— Что это может означать? — поинтересовался Тиртай.

Третий столб дыма поднимался над деревьями. И этот дыма был однозначно зелёным.

Вскоре все дымы перемешались и начали рассеиваться, медленно уплывая вдаль.

На континентальном Горе, зелёный — цвет касты Врачей, но что он мог означать здесь, я не знал.

— Безопасность, — ответил Лорд Окимото Тиртаю.

Крик радости вырвался у мужчин, собравшихся вокруг, и причина этого крика быстро стала известна всем на корабле.

— Давайте скорее спускать галеры и шлюпки, — предложил Тиртай.

Меж тем к Лордам Окимото и Нисиде, всё ещё стоявшим у фальшборта, присоединился Тэрл Кэбот, тарнсмэн и командующий тарновой кавалерией. Атий, на чьих плечах лежало управление судном, оставался на палубе юта, ожидая дальнейших распоряжений.

— Я видел три столба дыма, — сказал Кэбот.

— Вообще-то мы ожидали увидеть только один дым, — признался Лорд Нисида. — Жёлтый. Это означает, что замок лорда Темму по-прежнему держится, что враги не смогли его взять. Безусловно, мы не были уверены, что даже этот сигнал будет кому подавать.

— Мы опасались, — пояснил Лорд Окимото, — что мы пришли слишком поздно, что всё уже потеряно.

— Увидеть красный дым, — продолжил Лорд Нисида, — мы не ожидали. Он означает, что берег под нашим контролем, что лорд Темму снова отвоевал свои земли. Мы рады.

— Третий дым, — добавил Лорд Окимото, — зелёный, сообщает о безопасности и показывает, что высадка на берег может быть произведена без помех.

— Именно это так вдохновило команду, — пояснил Лорд Нисида.

Десятки мужчин навались на планширь, ещё больше поднялись по вантам на мачты и стеньги, чтобы лучше видеть такой манящий берег.

— Вот только я не могу понять, — проворчал Лорд Нисида, — зачем нужно было после красного сигнала подавать ещё и зелёный. Если берег в наших руках, то и так понятно, что высаживаться на него безопасно, и зелёный дым не нужен.

— Он подтверждает красный сигнал, — успокоил его Лорд Окимото.

— Спускаем галеры, — слышались крики мужчин. — Шлюпки на воду.

— Зелёный дым, — заметил Лорд Нисида, — мог бы указать, что приближаться к берегу безопасно, даже при том, что он мог бы быть на территории занятой Лордом Ямадой, что вокруг нет врага или что проход чист или, что к замку можно приблизиться или что-то ещё в этом роде. Таким образом, зелёный сигнал можно подавать без красного. А вот зелёный вместе с красным выглядят необычно.

— Да, — согласился Лорд Окимото, — необычно, но едва ли это повод для беспокойства.

— Жёлтый, — повторил Лорд Нисида, — указывает на то, что замок Лорда Темму держится.

— Было бы трудно взять его замок, — покачал головой Лорд Окимото. — Это очень мощная крепость.

— Если мы держим берег, — задумчиво проговорил Лорд Нисида, — то очень вероятно, что и замок Лорда Темму тоже выстоял.

— Следовательно, — заключил Кэбот, — было бы достаточно только одного сигнала, красного.

— Совершенно верно, Тэрл Кэбот, тарнсмэн, — подтвердил Лорд Нисида.

— Но все знаки, — сказал Лорд Окимото, — благоприятные.

— Всё выглядит именно так, — согласился Лорд Нисида.

По рядам окружавших их мужчин прокатился возбуждённый ропот.

— Не думаю, что они смогут терпеть ещё хоть немного, — предупредил Тиртай.

Тургус, служивший офицером связи у Лорду Нисиды заозирался вокруг. Похоже, предчувствия его переполняли не самые радужные.

— Можно начинать формирование десантных отрядов, — наконец, разрешил Лорд Окимото.

Это решение было встречено громкими криками одобрения.

— Дисциплина должна поддерживаться на высоком уровне, — предупредил Лорд Окимото.

— Конечно, — кивнул Тиртай.

— Было бы разумно, сначала выслать группу разведки, — посоветовал Кэбот.

— Дым был красным, — напомнил Лорд Окимото.

— Тем не менее, — настаивал Кэбот.

— Значение этих сигналов — секрет, — добавил Лорд Окимото.

— Мы не сможем удержать наших людей, — заметил Тиртай.

Многие уже умчались вниз, стремясь поскорее занять место на одной из трёх, оставшихся у нас галер, или на многочисленных шлюпках, уложенных ярусами.

Пани не отрывали глаз от Лордов Нисиды и Окимото. Должны ли они использовать свои мечи?

Безусловно, это стоило бы нам потери десятков бойцов, и навсегда развело бы пани и моряков с солдатами на разные стороны баррикад. Сбылись бы наихудшие опасения Тиртая, и на большом корабле вспыхнула бы война, похоронившая все планы пани, независимо от того, какими они могли бы быть.

— Нет, — наконец, сказал Лорд Окимото.

— Мужчины должны быть вооружены, — заметил Лорд Нисида.

— В этом нет необходимости, — отмахнулся Лорд Окимото.

Однако Тэрл Кэбот, поднявшись по вантам футов на десять, так, чтобы его было хорошо видно, громко крикнул:

— Открыть арсеналы!

Его тут же поддержали приветственными криками, и наши парни поспешили к дверям оружейных комнат.

Он был не из тех офицеров, которые посылают безоружных людей в неизвестность.

Лорда Окимото такое самоуправство явно не обрадовало. Его, и без того не слишком широкие глаза превратились в узкие щели.

— Командующий, — сказал он Лорду Нисиде, — выходит за рамки его полномочий.

— Я объявлю ему выговор, — пообещал Лорд Нисида.

— Командующий, — добавил Лорд Окимото, — излишне осторожен.

— Он знаком с войной не понаслышке, — развёл руками Лорд Нисида.

— Сигнал был подан красным дымом, — напомнил Лорд Окимото.

— Верно, — подтвердил Лорд Нисида.

— Наши сигналы — секретны, — проворчал Лорд Окимото.

— По крайней мере, они таковыми были, — заметил Лорд Нисида.

— Я понял, — кивнул Лорд Окимото.

Мимо нас пробегали мужчины, спешившие на нижние палубы, к оружейным кладовым.

— Как их теперь разоружить? — осведомился Лорд Окимото.

— Многие из них всё равно вооружены, просто скрывают это, — развёл руками Лорд Нисида. — Если мы откажем в оружии тем, кого мы посылаем на берег, разве это не вызовет ответного недоверия?

— Может Ты и прав, — неохотно согласился Лорд Окимото.

— В первой партии на берег пойдут и наши люди, — предложил Лорд Нисида, — поровну от каждого из нас.

— Отлично, — поддержал его Лорд Окимото.

— Но основные силы мы оставим на борту, — продолжил Лорд Нисида. — они смогут развеяться, только после того, как только вернутся первые.

— Никаких ценностей не должно быть взято на берег, — напомнил Лорд Окимото.

— Само собой, — согласился Лорд Нисида, — это же касается и рабынь.

Рабыни, присутствовавшие на палубе, а таковых было большинство, лишь немногих оставили взаперти, встретили это известие с тревогой.

— Пожалуйста, Господа! — заплакали многие из них, становясь на колени и жалобно протягивая свои руки к морякам.

Им тоже не терпелось поскорее оказаться на берегу, почувствовать воду вокруг своих обнажённых щиколоток, песок под своими босыми ногами, коснуться камня, травы, живого дерева. Женские стоны и рыдания слышались со всех сторон. Многие стояли вцепившись в планширь, и со слезами на глазах смотрели на такую близкую, но такую недоступную землю.

Следует отметить, что на палубу, даже в эти дни максимальной свободы, так и не выпустили тех рабынь, которых и раньше всегда выводили с закрытыми капюшонами лицами. Лично мне казалось маловероятным, что эти особые невольницы, пусть и необыкновенно красивые, могли бы быть намного красивее остальных своих сестёр по цепям, что с палубы «Венна», что с «Касры». Сокрытие красоты, конечно, может быть всего лишь одной из возможных причин для того, чтобы упрятать рабыню под капюшон. Чаще всего это делается, чтобы подчеркнуть беспомощность рабыни, акцентировать её зависимость от хозяина. Например, в капюшоне рабыня, вероятно, будет дезориентирована, смущена, напугана и беззащитна. Бывали случаи, когда молодые люди, сбившись в группу, подлавливали непопулярную, надменную свободную женщину, надевали на неё капюшон, раздевали и по очереди использовали её как рабыню, после чего возвращали ей одежды и свободу. После такого она, сталкиваясь с тем или иным парнем, на улице или в помещении, в тот или иной момент, может начать размышлять, не является ли он одним из тех, кто наслаждался ею. Сможет ли она жить с этим? Почему тот товарищ улыбается? Каково значение взгляда, брошенного другим? Ловя на себе глаза любого мужчины, она хватает свои вуали и плотнее прижимает их к лицу. Подозревают ли другие свободные женщины, насколько она теперь отличается от них? Что если они узнают о случившемся? О том, что она, свободная женщина, была использована как рабыня? Не станут ли они избегать и презирать её, если узнают? Чьему удовольствию она послужила? Она знает, что их, тех, кто поимел её как рабыню, было несколько, но она не знает не одного из них. Сможет ли она вынести этот позор, это оскорбление, эту неуверенность, будучи той, кто не знает, в то время как другие знают и, глядя на неё, возможно, вспоминают? Пожалуй, девушка, обслуживающая клиента её хозяина в алькове пага-таверны, выглядит более счастливой. По крайней мере, она будет хорошо знать, кто её использует. К тому же, этот мужчина, скорее всего, захочет, чтобы рабыня знала того, кем был тот, кто проследил за тем, чтобы она вынесла долгие и мучительные восторги своей неволи. Чтобы она знала того, к кому она беспомощно прижималась, умоляя о большем. Также и свободная женщина, но уже к своему огорчению, может вспомнить зарождающиеся в её теле ощущения, своё прерывистое дыхание, и как её маленькие руки сначала трогали, затем держали, а затем и с благодарностью сжимали тело, во власти которого она лежала. Как они смеялись, когда спазмы, к её позору, сотрясли её тело. А потом, на краткое мгновение почувствовав вкус того, что могло бы означать, быть подвергнутой доминированию, она была возвращена к свободе, чтобы снова жить жизнь свободной женщины. Обычно такая женщина, погружённая в страдание и одиночество, опозоренная и оскорблённая, в неуверенности и смущении начинает бродить по высоким мостам, посещает удалённые улицы, блуждает без сопровождения за городскими воротами. Она ищет свой ошейник. Она манит его. Она умоляет о нём. А почувствовав, как с неё срывают одежды и связывают, она плачет не от горя, а от восторга.

Капюшон может также фигурировать в некоторых играх, например, когда он скрывает черты лица рабыни, используемой в качестве ставки. В чём смысл? В лотерее, что за камень в коробке галька или алмаз, что за рабыня в капюшоне, красотка или тарскоматка?

Есть игры, в которых рабыни участвуют непосредственно. Например, они, скрытые в капюшонах, могут соревноваться в сборе предметов, разбросанных по полу в комнате, в расстановке предметов по размеру или весу, с нанизывании бус, в складывании элементов мозаики и так далее. Леденец для победительницы и удар стрекалом для проигравших — лучшие стимулы выиграть в таких играх. Свободные женщины, кстати, иногда развлекаются, надевая капюшоны на своих рабынь-служанок и устраивая гонки на четвереньках, а сами идут позади и подгоняют их частым тычками стрекал. Свободные женщины частенько радуют себя такой игрой, поскольку она дает им возможность показать, что они думают о рабынях. Свободные женщины ненавидят рабынь, в отличие от мужчин, которые их ценят и стремятся владеть ими.

Какой мужчина не жаждет обладать рабыней?

В общем, для капюшона найдётся множество вариантов использования, и сокрытие идентичности женщины один из них. Например, женщину в капюшоне и с кляпом во рту значительно легче вывезти из города. Иногда девушек прямо так в капюшоне и продают, но это скорее исключение из правил, поскольку покупатель, прежде чем рисковать своими монетами, обычно предпочитает осмотреть всю рабыню.

Снизу донёсся шумный всплеск. Одна из галер была спущена на воду, и бойцы пани первыми начали посадку на неё. Я видел, что мужчины теперь были вооружены. Вскоре на воде покачивалась и вся наша флотилия шлюпок и баркасов.

— Пожалуйста, Господа! — плакали стоявшие на коленях рабыни.

К ним тут же присоединили свои голоса и те, что стояли у борта. Они тоже опустились на колени вокруг нас и зарыдали:

— Пожалуйста, Господа!

— Ну что, красотки, — усмехнулся Тиртай, — похоже, после стольких дней в море вам захотелось на сушу.

— О да! Да, Господин! — наперебой заголосили они.

Должно быть порядка двадцати стояли прямо перед нами. И ещё множество других таких групп были разбросаны по палубе. Все они умоляюще тянули к нам свои руки.

Окинув их всех, стоявших на коленях в своих коротеньких, облегающих фигуру туниках, взглядом, я был в очередной раз впечатлён качеством кейджер на судне. Пани закупили много превосходного товара. Мне уже не раз приходило в голову, что, возможно, они были куплены не для перепродажи, а скорее для того, чтобы использовать их в качестве подарков. Безусловно, практически любая из них могла бы стать прекрасным подарком.

Я рассмотрел Альциною с точки зрения такого подарка.

Пожалуй, её можно было подарить любому, в любое время и в любом месте.

На мгновение меня охватило беспокойство. Но я быстро напомнил себе, что она ничего для меня не значит, и постарался выкинуть её из головы.

«Превосходно, — думал я. — Она ничего для меня не значит. Однако владеть ею, такой рабыней, владеть полностью, как вещью, как принадлежащей тебе рабыней, могло бы быть приятно.

— Возможно, вы сумеете попросить красиво, — намекнул Тиртай.

— Господин? — послышались несколько озадаченных голосов.

— Заинтересуйте нас, — пояснил Тиртай. — Покажите, что вы стоите того, чтобы вами владеть.

— Не будьте столь жестоки с нами, — взмолилась одна из рабынь. — Пощадите нас. Не заставляйте нас показывать нас как те, кто мы есть, как рабыни! Не заставляйте нас двигаться как рабыни! Неужели Вы не знаете того, что это сделает с нами? Такое выступление перед мужчинами! Такое напоминание о том, что мы принадлежим мужчинам, возбуждает не хуже рабского танца! Это напоминает нам о том, кто мы есть. Будьте милосердны! Не заставляйте нас, делать это, если впоследствии Вы не подарите нам ласку господина. Пожалуйста! Пожалуйста! Иначе нас ждут мучения отвергнутой рабыни! Пожалуйста, будьте милосердны! Мы уже и так оголодали по прикосновениям мужчин!

— Вы — рабыни, — бросил кто-то из мужчин. — Вот и двигайтесь как рабыни!

— Пожалуйста, не надо! — заплакала говорившая рабыня.

— Начинай, — прикрикнул на неё Тиртай.

Мужчины засмеялись, а кто-то даже начали задавать ритм хлопками ладоней.

Двигались они замечательно. Как же всё-таки красивы женщины! Я видел их глаза, выражения их лиц, их движениях наполненные потребностями и тонкими обещаниями. Что за огни разгорелись в животах этих женщин, превратив их в беспомощных рабынь! Не было ли это жестоко, спрашивал я себя, так с ними поступать, делать их беспомощными жертвами таких сильных и частых потребностей? Наверное нет, отвечал я сам себе. Ведь это делает их самыми богатыми и самыми женственными из всех женщин, самыми беспомощными и подлинными, безнадежно женщинами, больше женщинами, чем могла бы мечтать свободная женщина, живущая в атмосфере запретов, запертая в клетке договоров и предписаний её общества. Конечно, нельзя зажечь потребности, если их там нет, невозможно зажечь огни там, где нечему гореть, где нет ничего готового вспыхнуть, ничего мечтающего загореться, нечего ждущего искры, чтобы родить пламя. Такие потребности можно только освободить, приказать им развиваться, запретить их бояться и отрицать их, и их освобождение, по сути, является тем, чего в глубине души хочет сама женщина. С другой стороны, это не имеет значения, поскольку они — рабыни. Они — рабыни, и мужчины делают с ними то, что им захочется.

Наконец рабыни замерли, многие стояли на четвереньках, с тревогой и надеждой глядя на мужчин.

— Теперь закуйте нас в караван, — попросила одна из рабынь, — в железо, за запястья, шеи или лодыжки! Закуйте нас в цепи, только возьмите на берег! Мы не убежим! Мы не сможем убежать! Мы готовы! Вы сделали нас такими! Мы просим только о том, чтобы поскорее! Нас не надо вести на траву, или на высокий, сухой берег! Бросьте нас на мокрый песок, используйте нас, если пожелаете, прямо в прибое, только используете, Господа, используйте нас!

— Думаю, с нас достаточно скулежа и сырости этих шлюх, — высокомерно заявил Тиртай, обращаясь ко мне и нескольким другим морякам, стоявшим рядом. — Отведите их к их матрасам и проследите, чтобы их посадили на цепь.

Со всех сторон послышались жалобные крики рабынь. Некоторые, в расстройстве и тщетности, ударили своими маленькими кулачками по палубным доскам.

Мне даже стало интересно отношение Тиртая к женщинам. Помнится, его подозревали в принадлежности к касте Ассасинов.

Умы таких мужчин обычно не заняты рабынями, они мыслят иными категориями, такими как убийства, богатство, власть. Па-Кур, один из величайших из них, даже собрал как-то орду, которая почти одолела Ар.

Безусловно, рабское расстройство иногда полезно для лучшего контроля рабыни. А Тиртай, как я заметил, никогда и ничего не делал, не имея в уме определённой цели.

То, что кому-то могло показаться лишённым взаимосвязи или случайным, у такого человека, как Тиртай, могло быть результатом трезвого расчёта, взвешенных ходов на доске каиссы, ведущих к завоеванию преимущества. На такой доске рабынь можно перемещать точно так же, как мужчин.

И разве они не прекрасные фигуры для такой игры?

— Может, мне стоит приказать, принести плети? — осведомился Тиртай.

— Нет, нет, Господин! — закричали несчастные рабыни, а потом с трудом встали, многие не в силах сдержать рыданий, и направились к своим загонам.

— Проследите за ними, — бросил Тиртай мне, и некоторым другим, кто стоял поблизости.

Я услышал всплеск ещё нескольких лодок, спущенных на воду. По моим прикидкам приблизительно две трети или что-то около того солдат и моряков могли бы сойти на берег за раз. Другим эта возможность представилась бы позже, по мере возвращения первой партии.

Дело шло к вечеру. Мне не давал покоя вопрос, почему Тиртай поручил нам, точнее, некоторым из нас, проконтролировать возвращение рабынь в загоны «Венны» и «Касры»? Только позже я понял или, мне показалось, что мог бы понять его цели.

Подозреваю, что Тиртай хотел казаться тем, от кого многое зависело, чтобы его воспринимали как человека облечённого властью и привилегиями.

Я заметил неподалёку, мрачную фигуру Серемидия, стоявшего навалившись на планширь. Грубый тонкий костыль стоял рябом с ним.

Тиртай, предпочитавший постоянно быть в курсе того, что его окружает, а потому часто осматривавшийся, тоже его заметил, но в тот момент Серемидий уже смотрел в другую сторону, словно сильно заинтересовавшись галерой, в окружении лодок приближавшейся к берегу.

Я услышал мягкий женский голос, который узнал бы даже в полной темноте темницы полной закованных в цепи рабынь.

— Возможно, Господин не откажется сопроводить меня к моему матрасу, — произнёс этот голос.

— Возможно, — ответил я.

— И проследит за тем, что цепь надёжно закреплена на моей ноге? — поинтересовался голос.

— Это доставило бы мне большое удовольствие, — заверил я рабыню.

— Мне надлежит находиться в загоне палубы «Касра», — напомнила она.

— Там самое место для низших рабынь, — заметил я.

— Мне уже говорили об этом, — сказала девушка.

— Тогда веди меня туда, шлюха, — усмехнулся я.

— Я могу говорить? — спросила она.

— Можешь, — не стал запрещать я.

— Рискну предположить, — сказала Альциноя, — что не все шлюхи — рабыни.

— Вероятно, нет, — согласился я, — хотя, несомненно, их следовало бы сделать рабынями.

— Но все рабыни — шлюхи, — добавила она.

— По крайней мере, они должны ими быть, — пожал я плечами.

— Хорошо, Господин, — сказала девушка.

Вокруг нас было много мужчин, поторапливавших рабынь спускаться вниз. Некоторых вели, придерживая за запястье или за плечо. Кого-то согнули в болезненное ведомое положение, удерживая за волосы их головы у бёдер временных надсмотрщиков. Другие шли сами, подгоняемые толчками или язвительными шлепками пониже поясницы. Некоторые то и дело вскрикивали, получив ускорение ударом ремня поперёк ягодиц. В общем, стояло всеобщее веселье. Рабыни спешили спуститься вниз по трапам. Коридоры наполнились топотом, звуками шлепков и их голосов.

— Двигайся, — бросил я своей подопечной.

— Да, Господин, — улыбнулась она, бросая взгляд через плечо.

Я следовал за нею. Мне было жаль, что у меня не было поводка. Было бы неплохо, дать ей почувствовать себя взятой на поводок. Причём на мой поводок.

Мы спустились на три палубы, немного отстав от остальных.

— Я могу говорить? — снова поинтересовалась Альциноя.

— Говори, — не стал отказывать я.

— Я так понимаю, — сказала она, — что на этот раз именно мужчины должны посадить нас на цепь.

— Похоже на то, — усмехнулся я.

— Это необычно, — заметила девушка.

— Есть немного, — согласился я.

— Я, как рабыня, — заявила она, — предпочитаю, чтобы меня приковывал мужчина.

— Это понятно, — кивнул я.

Это имело смысл, ведь как женщина, она в сердце своём она знала, что все они по своей природе собственность мужчин. Эти естественные отношения, усовершенствованные в ходе развития цивилизации, могут быть выражены разными способами, например, клеймом, ошейником, отличительной одеждой, браслетами, цепью и так далее. Цепь, конечно, не является просто символом. Это ясно любой женщине, которая на ней оказалась.

— Вот только почему сейчас? — поинтересовалась рабыня.

— Не уверен, что знаю ответ на этот вопрос, — сказал я.

В целом, мне казалась вполне вероятной версия, что теперь, когда наше путешествие подошло к концу, Тиртай и, несомненно, кое-кто ещё, постараются привлечь на свою сторону как можно больше сторонников. В ход будут пущены самые разные средства и мотивации, и перспектива распределения рабынь могла бы оказаться не на последнем месте.

Соответственно, действия Тиртая вполне укладывались в рамки этой версии. С его точки зрения могло бы быть полезно дать красивым, полуголым рабыням продемонстрировать перед оголодавшими мужчинами свой жар и потребности.

Кто не захотел бы владеть одной или несколькими из них?

Та же причина, могла крыться в приказе приковать рабынь. Каждый мог посадить на цепь ту, которая была ему по душе.

Это мне показалось интересным.

Ведь в таких спорах решение обычно доверяют мечу. В такой ситуации рабыню обычно раздевают, связывают по рукам и ногам, завязывают ей глаза и отбрасывают в сторону. Ей придётся подождать, прежде чем увидеть, кому она будет принадлежать.

Наконец, мы приблизились к нижним палубам.

— Я могу говорить, Господин? — уточнила она.

— Да, — разрешил я.

— По пути, — сказала она, — мы будем проходить мимо загона на палубе «Венна».

— Верно, — кивнул я, — именно там держат самых лучших рабынь.

— Лично я в этом не уверена, — заявила Альциноя.

— Ах Ты, мелкая самка слина, — усмехнулся я. — Какая Ты, оказывается, тщеславная!

— А Вы когда-нибудь были в том загоне? — спросила моя спутница.

— Нет, — вынужден был признать я. — Я и в загон на вашей палубе-то не заходил.

— Признаюсь, мне любопытно взглянуть на этих особых рабынь, — сказала Альциноя, — особенно на тех, которых всегда выводят на открытую палубу в капюшонах.

— Сомневаюсь, что Ты была бы объективна, в оценке своих преимуществ, — хмыкнул я.

— Моих преимуществ?

— Конечно.

— Я в этом не уверена, — буркнула рабыни.

Некоторое время мы шли молча.

— Ну неужели Вам не любопытно? — не выдержала, наконец, девушка.

— Это нас не касается, — отмахнулся я, но, безусловно, любопытство меня мучило.

— Такой возможности может больше не представиться, — простонала рабыня.

— Ну вот мы и около загона палубы «Венны», — отметил я.

Загон Альцинои располагался палубой ниже.

— Дверь, — прошептала девушка, — приоткрыта.

Замок, вероятно, сбитый ударом молота, валялся у порога.

Судя по звукам доносившимся изнутри, голосам мужчин и рабынь, сопровождавшимся звоном цепей, веселье было в самом разгаре. Сквозь щель в приоткрытой двери в коридор проникал свет. Лампы внутри помещения горели. Кстати, я не услышал грубых голосов крупных женщин-надсмотрщиц. Насколько отличались они от желанных рабынь, мягких, красивых, восхитительных, женственных рабынь, бриллиантов ожерелья работорговца, тех, чьего появления на сцене торгов проницательные мужчины так терпеливо ждут. Мужчины, скорее всего не без попустительства Тиртая, вторглись в эту, обычно изолированную, зону. Я предположил, что внутри помещение было почти таким же, как и загон на палубе «Касра».

— Пожалуйста! — взмолилась сгоравшая от любопытства Альциноя.

В тусклом свете лампы ошейник прекрасно смотрелся на её шее. На её одежде явно сэкономили. Это была «туника Касры», если можно так выразиться, соответствующая нижнему загону. Альциноя была женщиной светлокожей, и её тёмные волосы, разбросанные по плечам, прекрасно контрастировали с этим. Я часто задавался вопросом, могли ли те рабыни, которых постоянно прятали от нас под капюшонами, в чём-то превосходить её? Лично я не заметил, чтобы те девушки с палубы «Венна», которых выводили наружу без капюшонов, сильно её превосходили, если превосходили вообще. Честно говоря, я подозревал, что её отправили в более низкий загон с намерением приучить к своей незначительности. Я не исключал, это было делом рук Серемидия. К слову сказать, я приметил нескольких рабыни из обоих загонов, которые, на мой взгляд, принесли бы большие деньги, чем Альциноя, разумеется, если продавать как обычное рабское мясо, не принимая во внимание такой интересный пункт, как назначенная за чью-то голову награда. Кстати, как мне показалось, Альциноя стала значительно красивее по сравнению с самой собой времён нашей первой встречи в Аре. Она и раньше была красавицей, женщиной из снов, вероятно, приходящей в них голой и в цепях мужчины, но теперь бывшая Леди Флавия казалась мне намного красивее. И, по моему мнению, это был не просто результат тщательно контролируемого режима диеты и физических упражнений, обычно накладываемых на домашних животных её вида для формирования, оттачивания и оживления её фигуры, чтобы она, выйдя на сцену аукциона могла бы простимулировать покупателей. Скорее, это была глубинная красота женщины, которую неволя вытащила наружу, вместе с тонусом, мягкостью, женственностью, живостью, чувствительностью, уязвимостью и пониманием того, что её война в прошлом, её конфликты решены, с её самобичеванием покончено, её ограничения исчезли, её личности ничто не угрожает, и она с облегчением может приветствовать радость женщины, которая принимает себя такой, какая она есть, счастлива и желает быть, рабыней, надеющейся, что её господин будет ею доволен.

Я вспомнил её такой, какой она была в Аре, закутанной в роскошные дорогие одежды, одна деталь которых, возможно, стоила столько, сколько простой трудяга зарабатывал за год. Порой, словно случайно из-под кромки немного приподнятого подола показывались пятки комнатных туфель, иногда она даже демонстрировала лодыжки, или одёргивая или приглаживая платье, давала почву для размышлений относительно линий её фигуры или изгибов бедра. Однако намного чаще, тогда ещё Леди Флавия, играла в небрежность, расстраивая или ослабляя вуаль. Несомненно, она рассчитывала помучить простого солдата, не стоившего даже пыли, покрывавшей её туфли. Но теперь, она стояла передо мной в мерцающем свете лампы, в полутёмном коридоре, и была рабыней. И теперь уже она не стоила пыли под сандалиями бедного трудяги, которому пришлось бы работать целый год, чтобы скопить на один из предметов одежд, которые она однажды носила. Я пристально рассматривал стоявшую передо мной девушку в короткой тунике и стальном ошейнике. Теперь у меня не было никаких сомнений относительно черт её лица или формы конечностей, округлых плеч, маленьких рук, бёдер, икр и лодыжек.

— Господин разглядывает рабыню, — смущённо прокомментировала она.

— Да, — не стал отрицать я.

— Господин вспоминает Ар? — угадала девушка.

— Да, — кивнул я.

— Я теперь другая, — заверила она меня.

— Верно, — не мог не признать я.

— Всё выглядит так, как будто внутри этого загона идёт веселье, — улыбнулась Альциноя.

— Думаю, что мне стоит взглянуть на этих рабынь, — сказал я.

— А мне можно вас сопровождать, Господин?

— Ладно, — махнул я рукой. — Только держись рядом со мной.

— Конечно, Господин, — обрадовано закивала она.

Большая дверь, прежде всегда запертая, легко подалась толчку моей руки. Я вошёл внутрь, сопровождаемый Альциноей, державшейся позади и, что интересно, слева от меня, именно там, где обычно должна находиться рабыня, следующая за своим хозяином.

Разумеется, я ничуть не возражал против такого ее положения. Это было даже приятно.

Безусловно, иногда рабовладелец приказывает своей рабыне идти перед ним, чтобы можно было полюбоваться её фигурой и походкой.

Подволок в загоне был низким, но не настолько низким, чтобы мужчина не мог стоять во весь рост. Помещение освещали несколько масляных ламп. Внутри я обнаружил нескольких мужчин и некоторое количество рабынь. Часть рабынь уже стояли на коленях на своих матрасах, прикованные цепью кольцу, но большинство всё ещё оставались не на цепи. Похоже, многие моряки, попав в такое место, отказывались его покидать. Некоторые, даже не особо спешили приковывать своих подопечных.

— Вы должны только приковать их, не больше, — уговаривал их один младший офицер. — Их нельзя использовать. Пока нельзя. Могут возникнуть трудности с пани. Лорды Нисида и Окимото не одобрят этого. Они — собственность корабля. Эти рабыни вам не принадлежат. Разложите их, осмотрите, пощупайте, наконец, восхититесь их красотой, проведите через шаги цепи, если вам так не терпится, но помните, что их тела будут исследованы. Они не шлюхи из портовой таверны. Остерегайтесь гнева Лордов Нисиды и Окимото. Не развлекайтесь здесь слишком долго. Лучше по-быстрому прикуйте их и уходите.

— Судя по всему, — сказал я Альциное, — парни не горят желанием возвращаться на палубу.

Некоторые из рабынь стояли в позе осмотра, ноги широко расставлены, руки на затылке. Кого-то согнули в рабский лук. Другие, уже прикованные, должны были реагировать на хлопок в ладоши, словно на удар плети. Некоторые делали это так натурально и с таким ужасом, что я заключил, что они знакомы с плетью не понаслышке. Другие, под ритмичные движения руки, извивались в своих цепях. Ещё несколько пытались приглянуться мужчинам, проводившим их через рабские позы.

— Ну хватит уже развлекаться, — умолял офицер. — Вы и так слишком задержались. Их тела будут исследованы. Приковывайте их и уходите!

Но моряки на его призывы неизменно встречали смехом.

Тем не менее, мужчины приняли к сведению, что рабынь использовать нельзя. Среди них нашлось бы немного самоубийц, жаждавших погибнуть под клинками пани.

Я видел, как один из моряков, изнасиловав губы красотки властным поцелуем, отбросил её, уже прикованную цепью, на матрас и ушёл не оборачиваясь, не обращая внимания на её протянутые к нему в бесполезной мольбе руки. Как она после этого в расстройстве снова и снова дёргала свою цепь, державшую её на месте.

— Можно не сомневаться что у нас в загоне, будет то же самое, — прошептала Альциноя. — Вы защитите меня?

— А кто, — осведомился я, — защитит тебя от меня?

— Но меня и не нужно защищать от вас, — сказала она.

— Из тебя мог бы получиться неплохой кусок рабского мяса, — хмыкнул я, окинув её оценивающим взглядом и, сочтя её сочной, горячей, возбужденной и возбуждающей.

— Я надеюсь, у меня получится понравиться вам, — промурлыкала рабыня.

«Да, — решил я, — из неё точно будет толк, и немалый».

При этом, я то и дело вынужден был напоминать себе, что она была для меня ничем.

— Ты говоришь как рабыня, — констатировал я.

— Но я больше не свободна, — улыбнулась девушка. — Я и есть рабыня. Так что мне можно говорить то, что я хочу говорить.

— Только если тебе разрешат, — напомнил я ей.

— Конечно, — согласилась она.

— Кажется, Ты начинаешь чувствовать свой ошейник, — заключил я.

— Да, — подтвердила рабыня.

— Ещё немного, — предупредил её я, — и Ты будешь ползать на животе и выпрашивать ласки у своего хозяина, облизывая и целуя его ноги.

— Могу ли я попросить вас сделать это прямо сейчас? — поинтересовалась она.

— Нет, — ответил я.

— Это — девка с «Касры», — презрительно бросила одна из рабынь, лодыжка которой уже была соединена с кольцом прочной цепью. — Нечего ей здесь делать!

— Я лучше тебя! — возмутилась Альциноя

— А вот и нет, — сказала рабыня.

— А вот и да! — усмехнулась моя подопечная. — Если Ты так хороша, то почему ни один мужчина не задержался рядом с тобой? Вот, а в загоне на палубе «Касра» мужчины толпились бы вокруг меня!

— Рабыня! — прошипела её оппонентка.

— Сама рабыня! — зашипела Альциноя в ответ.

— Прекратить, — бросил я ей.

— Но я же лучше чем она, разве нет? — спросила меня Альциноя, когда мы немного отошли в сторону

— Ты всего лишь девка с палубы «Касра», — напомнил я ей.

— Но, разве я не лучше? — не отставала она.

— Лучше, — успокоил её я, уже чувствуя охватывающее меня раздражение.

— Хорошо, — заулыбалась Альциноя, — и это притом, что я всего лишь девушка с «Касры»!

— Это видно по твоей тунике, — сказал я.

Её туника была скроена из реповой ткани самого низкого качества, впрочем, как уже было упомянуто, я против этого не возражал.

— Остерегайтесь пани! — напомнил офицер излишне распалившимся парным.

Ещё двое или трое мужчин покинули загон.

— А где рабыни-надсмотрщицы? — поинтересовался я у моряка.

— Там, — ответил он, презрительно ткнув большим пальцем в сторону.

Я отошёл в указанном направлении и там обнаружил пять лежавших ничком, голых, связанных по рукам и ногам, крупных, мясистых рабынь, в чьи обязанности первых девок входило поддержание порядка среди меньших, более мягких, красивых и желанных рабынь. Безусловно, их власть опиралась на их авторитет, а не на их силу, грубость или большие размеры. За их спинами стояла власть мужчин. Три или четыре рабыни меньших размеров, напав вместе, застав врасплох, например, пока те спали, вполне могли связать и избить такую женщину.

— Надеюсь, рабыни-надсмотрщицы в нашем загоне, — сказала Альциноя, — в таком же положении.

— Очень может быть, — согласился я.

— Вот и хорошо, — мстительно проговорила она.

Несомненно, ей достаточно часто приходилось чувствовать на своей шкуре укусы их стрекал.

Взяв за волосы, я немного приподнял голову одной из крупных рабынь. Та заскулила. Ей было страшно. Перед мужчиной она была всего лишь одной из женщин, да ещё такой, интересность которой была для него сомнительна. Их стрекала были у них отобраны, вставлены между зубами и привязаны.

— Вы попытались не дать мужчинам войти внутрь? — уточнил я.

Женщина, голову которой я держал оттянутой назад за волосы, промычала один раз.

— Нет желания попасть в руки тех рабынь, которых ещё не приковали? — поинтересовался я.

На этот раз она жалобно проскулила дважды, и я позволил ей опустить голову.

Выпрямившись во весь рост, я осмотрелся.

Эти рабыни, несомненно, боялись мести своих подопечных, которых они так долго угнетали, держа в постоянном страхе, кем они правили с такой жестокостью.

По причине своей простой, если не сказать грубой внешности, они питали ненависть, почти так же, как свободные женщины, к изысканно женственным и желанным для мужчин рабыням, таким маленьким и слабым, но настолько их превосходящим.

Впрочем, как только все рабыни будут прикованы, у них останется немного поводов для опасений. А когда позднее их самих освободят от верёвок, можно не сомневаться, всё вскоре вернётся на круги своя.

Хотя, может и нет. Мужчины ведь могли снова ворваться сюда.

Путешествие, судя по всему, подходило к концу, а если так, кто мог знать, чего следовало ожидать?

— А где же те рабыни, которых всегда скрывали под капюшонами? — спросил я Альциною.

Очень маловероятно, чтобы внутри загона их продолжали держать с закрытыми лицами.

— Думаю, они должны быть где-то здесь, — сам же ответил я на свой вопрос.

— Возможно, мы уже видели их, — предположила Альциноя, — и если так, то они не столь уж экстраординарны.

— Ты говоришь как девка с палубы «Касра», — заметил я, — так же ревниво.

— Господин! — запротестовала она.

— Здесь должна быть ещё одна зона, — предположил я.

Ведь где-то же должны храниться капюшоны. И я направился к дальней стене загона.

— Ага, а вот и дверь, — сказал я. Это дверь совсем не походила на ту, через которую мы попали внутрь загона. Это была лёгкая, больше похожая на межкомнатную, дверь. Я сдвинул шпингалет в сторону и толкнул дверь от себя. Внутри было темно.

— Господин, — услышал я женский голос изнутри.

Свет падал из-за моей спины, так что они могли видеть, что на пороге стоял мужчина. Вряд ли что-то большее.

— Что происходит? — спросил голос.

— Любопытство, — усмехнулся я, — не подобает кейджере.

— Да, Господин, — в голосе послышались нотки испуга.

— Как тут темно, — прошептала Альциноя, выглянув из-за моей спины.

— Сейчас я принесу лампу, — сказал я.

— Вам любопытно, не так ли? — поинтересовалась она.

— Конечно, — не стал отрицать я. — А тебе что, нет?

— Конечно, да, — призналась девушка. — Я бы не отказалась посмотреть на эти предположительно невероятные создания.

Отцепив одну из маленьких ламп, свисавших с потолка общего помещения рабского загона палубы «Венна», и, держа её немного наотлёт, я вошёл внутрь выгороженной области. Альциноя последовала за мной, держась чуть позади.

Подняв лампу повыше, я осветил помещение, в котором насчитал два десятка женщин. Они располагались на своих матрасах, прикованные к кольцам рядом с ними. Несмотря на общую свободу, недавно полученную рабынями, я имею в виду свободу выхода на палубу, а не что-то ещё, эти женщины были оставлены внизу, в темноте охраняемой территории.

— Взгляните, Господин, — шепнула мне Альциноя, указывая на переборку слева от нас.

— Вижу, — кивнул я.

Там, подвешенные за шейные ремни, с крюков свисало несколько рабских капюшонов. Каждый был снабжён маленьким замком и ключом, замком на пряжке и ключом на шнурке. Кроме того, рядом, на другом крюке, большего размера висела свёрнутая петлями верёвка, посредством которой рабынь, перед выходом на верхнюю палубу, связывали в караван животов.

Среди рабынь, голых, как это обычно бывает, когда они находятся на своих местах, вспыхнула суматоха. Они съёжились, согнулись, склонились, прикрывая себя насколько это было возможно.

— Господин не имеет права сюда входить, — сказала одна из рабынь. — Господин должен уйти. На нас нельзя смотреть.

— А плетью вас бить можно? — осведомился я.

— Не надо, Господин, — торопливо отозвалась та же рабыня.

Хотя это была одна из рабынь отгороженной области, но она явно была знакома с плетью.

Я осмотрел помещение, насколько мне позволял тусклый свет лампы. Некоторые из рабынь спрятались полностью, завернувшись в свои маленькие одеяла. Другие накинули одеяла только на голову и плечи. Кое-то, склонившись, перебросили волосы вперёд, прикрыв ими лица, словно вуалями. Часть девушек, по неким причинам, возможно, в наказание, одеял не имели. Они просто низко опустили головы и прикрывали своими маленькими руками то, что могли из своих прелестей. Колени они держали плотно сжатыми.

Снаружи, из большего помещения доносились голоса одного или двух мужчин, возможно, уже начавших опасаться, и убеждающих остальных поскорее покинуть загон. Насколько я понял, некоторые их послушали и направились на выход.

— А мне не кажется, что они настолько красивы, как о них говорят, — заметила Альциноя.

— Трудно судить, когда они в таких позах, — пожал я плечами.

— Не стоит ли Господину задуматься над тем, чтобы покинуть комнату? — намекнула одна из рабынь.

— Нас нельзя рассматривать, — предупредила другая.

— И почему же это вас нельзя рассматривать? — полюбопытствовал я.

— Из-за нашей экстраординарной красоты, Господин, — ответила мне первая.

— Скорее, это причина посмотреть на вас, — усмехнулся я. — Мужчинам нравится рассматривать красивых рабынь.

— Пожалуйста, Господин, — простонала одна из рабынь, прикрывшая лицо своими волосами.

— Правда ли, что Вы все такие красавицы? — поинтересовался я.

— Конечно, Господин, — поспешила заверить меня одна из них.

— Ну вот мы сейчас и поглядим, — сказал я.

— Господин? — не поверила своим ушам она.

— Позиция! — скомандовал я.

— Господин! — протестующе воскликнули сразу несколько рабынь.

— Мне что, нужно повторить команду? — осведомился я.

С криками, стонами и рыданиями рабыни или, точнее большая их часть, выпрямились, встав на колени.

— Держи лампу, — велел я Альциное, и та взяла протянутую лампу.

— Пожалуйста, нет, — всхлипнула одна из рабынь, когда я сдёрнул с неё одеяло.

Потом я прошёлся по комнате, повторив то же действие со всеми остальными.

— Спины прямо, — приказал я. — Головы поднять. Смотреть вперёд. Волосы убрать за спину.

Я переводил взгляд с одной рабыни на другую. Делать это было приятно.

— Плечи назад, — бросил я. — Животы втяните. Ладони рук прижать к бёдрам. Плотнее, почувствуйте их там.

— Пожалуйста, Господин, — заплакала какая-то девка. — Мы — высокие рабыни!

— Многие из нас прежде были в высших кастах! — заявила другая.

— Расставьте колени, — потребовал я.

— Господин! — взмолилась третья.

— Шире, — прикрикнул я.

— Да, Господин, — простонали сразу несколько.

— Вот так лучше, — похвалил я, — значительно лучше.

Да, смотреть на них было приятно. На мой взгляд все они были отличным товаром.

— Ну как, Альциноя? Что Ты думаешь о них? — поинтересовался я у девушки неотступно следовавшей за мной с лампой в руке.

— Средне, — ответила та. — Ничего особо экстраординарного я здесь не заметила.

У некоторых девушек даже дыхание спёрло от негодования.

— Ну, немного золота здесь есть, — не согласился я.

— Да, Господин! — поддержали меня сразу несколько женских голосов.

— Не так чтобы много, — стояла на своём Альциноя.

— Многие красивы, — заметил я. — Но это обычное дело среди женщин, которых мужчины сочли достойными своих цепей.

— Сочли достаточно красивыми, я полагаю, — добавила Альциноя, встряхнув волосами.

«Как правильно, — подумал я, — как замечательно, что такие женщины, как она, оказывались в ошейниках».

— Верно, — согласился я. — Но я не вижу особых причин, чтобы прятать их красоту под капюшонами.

— Господин! — возмутилась одна из рабынь.

— Как нет и ничего особенного в рабынях из высших каст, — продолжил я. — Их часто покупают, чтобы приставить к самым непритязательным домашним обязанностям и подмахивать у рабского кольца.

— Интересно, у какой-нибудь из этих рабынь уже началась течка? — полюбопытствовала Альциноя.

Лично мне, это замечание показалось интересным, особенно в свете того, что сама она, по крайней мере, насколько я знал, оставалась белым шёлком.

— Даже если ещё нет, — хмыкнул я, — то скоро потекут. Как только попадут в руки своих хозяев.

— Пожалуйста, Господин, — попыталась возразить одна из рабынь.

— Ну а раз уж ваша красота, пусть и заслуживающая внимания, — заключил я, — не выглядит чем-то необычным для рабынь, то у ваших капюшонов должна быть другая причина.

— Господин? — спросила одна из девушек.

— Вероятно, это должно было скрыть вашу прежнюю личность, — предположил я. — Возможно, скажем, в Аре, за ваше возвращение назначена немалая награда.

Послышавшийся лязг цепей сказал мне большую часть того, что я хотел узнать. Должно быть, сотням женщин из высших каст, связанным с партией измены, удалось ускользнуть от правосудия Ара. Многие из них, оказавшись вдали от своего Домашнего Камня, вполне могли, как это произошло с бывшей Леди Флавией из Ара, оказаться в неволе. Многие, возможно, остригли свои волосы и попросились к отступающим солдатам Тироса и Коса, или свободных компаний. Только те уже соглашались брать их с собой не как неудобных и неприятных свободных женщин, а в качестве просящих, послушных рабынь. Другие, которым повезло сопровождать отступающие войска свободными женщинами, в конечном итоге могли найти себя проданными в западных портах, в частности в Брундизиуме. Кажется, пани именно там купили себе большую часть рабынь перед своим путешествием. Пани, скорее всего, либо в большинстве случаев не знали о маячившей на горизонте щедрой награде, либо знали, но не слишком заинтересовались её получением. Очевидно, их больше интересовало то, что можно было сделать с этими женщинами на противоположном берегу Тассы. В общем, у них были на этих женщин некие свои планы. И я предположил, что далеко не все эти женщины, даже возможно лишь некоторые из них, могли бы интересовать правосудие Ара. Из тех рабынь, что осмелились заговорить, только у двух был акцент, который указывал на Ар. Соответственно, мне казалось ясным, что должна быть иная причина скрывать лица этих женщин. Вот Альциною, например, чья личность, если не была известна, то многими на судне подозревалась, никто ведь не прятал. Кроме того, будь у пани заинтересованность в получении награды, то последнее, что они бы сделали, это повезли бы их так далеко от Ара. Пани нужны были красотки, а не золото, которого у них, похоже, был предостаточно.

«Итак, — задал я сам себе вопрос, — в чём же тогда состоит причина того, что этих женщин, целую группу, размещённую в отдельной комнате, отгороженной от остального загона, так тщательно скрывали?»

— Ладно, — сказал я и, повернувшись к Альциное, поинтересовался: — А что Ты думаешь по этому поводу?

— Возможно, Господин, — ответила та, — их выводили в капюшонах не из-за их красоты, а скорее по причине их обычности.

— Господин! — возмущённо воскликнули сразу несколько рабынь.

— Избейте её, Господин! — потребовала одна.

— Всё же, очевидно, что все они очень красивые рабыни, — не согласился я с Альциноей, — товар высокого качества, который принёс бы хорошие деньги на любом рынке. Однако, как Ты предположила, я не вижу особых причин водить их в капюшонах.

— Уверена, — заявила Альциноя, — что многие из других рабынь, которых держат в основной части загона, и которых никогда не прятали под капюшонами, куда как красивее этих.

— Согласен, — кивнул я.

Я видел их сегодня на палубе, и у меня была возможность сравнить.

— И, несомненно, некоторые из загона на палубе «Касра» тоже, — добавила моя подопечная.

— Верно, — признал я, видевший этих девушек не один раз.

По мне так сама Альциноя в тунике Касры выглядела привлекательнее, чем они.

— Подними-ка лампу, — велел я Альциное, а потом прикрикнул на расслабившихся было рабынь: — Держать позу.

— Может, нам лучше уйти, Господин, — предложила моя подопечная. — Боюсь, что мужчины уже покинули основное помещение загона.

Я осмотрелся и приказал ей:

— Следуй за мной.

Как я уже упоминал, в этом комнате, выделенной для рабынь, которых на верхнюю палубу выводили только в капюшонах, находилось двадцать женщин. Посчитать было несложно. Они располагались в пяти рядах по четыре в каждом. И я направился к дальнему правому от меня углу помещения.

Все рабыни держали позицию.

— Возможно, мы должны поспешить, Господин, — снова предложила Альциноя.

— Следуй за мной, — повторил я, и девушка засеменила следом за мной, держа лампу над головой.

— Господин? — спросила Альциноя.

— Я плохо рассмотрел рабынь в последнем ряду, — пояснил я.

Я начал осмотр с самой дальней справа, взял её за волосы и запрокинул ей голову, повернув лицо к свету лампы.

— Хороша, не правда ли? — поинтересовался я мнением Альцинои.

— Возможно, — буркнула она.

Я выпустил волосы девушки, позволяя ей вернуться к прежней позиции, и перешёл к следующей обитательнице особой комнаты.

— Прекрасно, — прокомментировал я, и повторил то же самое, осмотрев следующую за ней.

Относительно второй, Альциноя предположила, что её ценность могла бы быть увеличена, если бы она смогла освоить игру на лире, а по поводу третей у неё возник вопрос, не могла бы она больше заинтересовать работорговцев, если бы умела танцевать.

— Ты танцевать умеешь? — спросил я девушку.

— Цветочный танец свободной девушки, — испуганно пробормотала она.

— То есть, танцев умоляющей рабыни Ты не знаешь? — уточнил я.

— Нет, Господин, — ответила девушка.

Такие танцы часто разучиваются под щелчки плети.

— После того, как Ты окажешься в руках рабовладельца, — усмехнулся я, — Ты сможешь попросить позволить тебе разучить такие танцы.

— Господин?

— Чтобы быть более привлекательной, — пояснил я.

— Да, Господин, — прошептала она.

Взглянув на Альциною, я задался вопросом, а могла бы она научиться рабскому танцу. Смогла бы, решил я. Такой танец живёт в женщине на инстинктивном уровне. Я нисколько не сомневался, что множество жизней были сохранены благодаря просительным движениям голой пленницы перед завоевателями, взявшими её город.

Наконец, мы подошли к последней в этом ряду рабыне.

К моему удивлению, она испуганно вскрикнула, сломала позицию и, наклонившись, задрожала и попыталась, насколько это было возможно, прикрыть себя руками.

— Поднеси лампу поближе, — велел я Альциное.

Взяв рабыню за волосы, я запрокинул её голову, и, что интересно, она попыталась отвернуться, и даже, пренебрегая телом, закрыла лицо руками.

Безусловно, многие женщины приходят в ужас от того что их открытое лицо могут увидеть, это пугает их порой даже больше, чем их обнажение тела. В конце концов, именно лицо, с его тонкими выражениями, является уникально личным, особенно разоблачительным и разоблачающим. Лицо женщины, изящное, тонкое и прекрасное, столь отличающееся от мужского, представляет собой уязвимое и беззащитное окно в мир её эмоций и мыслей, в самое её сердце, в её потребности. Это, то самое окно, которое более чем что-либо бросает её во власть мужчины. Есть даже такое высказывания: «Обнажи лицо и ты обнажишь женщину». Есть и другое известное высказывание, которое звучит так: «Сними вуаль со свободной женщины и увидишь лицо рабыни». Так что, нет ничего удивительного в том, как обеспокоена свободная женщина своей вуалью. Но эта-то была рабыней. Рабыням не разрешено скрывать лица. Их лица должны быть обнажены, выставлены на всеобщее обозрение. Любой желающий имеет право свободно рассматривать их. Разве не было бы абсурдно прятать под вуалью верра или кайилу? Такая скромность обычно заканчивается после первого же знакомства девушки со стрекалом. А вскоре рабыня, существо тщеславное, начинает получать удовольствие от того, что её лицо и формы столь бесстыдно выставлены напоказ. И чем дальше, тем больше. В конце концов, это ведь она вся, целиком и полностью, изумительно и поразительно, находится в ошейнике.

Итак, с чего бы этой рабыне пытаться скрыть своё лицо?

— Позиция, — скомандовал я ей, но без нажима, успокаивающим тоном.

Наконец, она выпрямилась и встала на колени.

— А теперь расставь колени, — скорее даже попросил, чем приказал я.

Видя её нерешительность, я выпустил её волосы и, положив руки на её колени, развёл их в стороны.

Она дрожала, по-прежнему прижимая ладони к лицу.

— Подними лампу, — велел я Альциное, а затем аккуратно, положил руки на её запястья.

— Пожалуйста, нет! — попросила она. — Пожалуйста, не надо.

— А господин? — напомнил я ей.

— Пожалуйста, нет, Господин, — всхлипнула девушка. — Пожалуйста, нет, Господин!

Тогда, больше не обращая внимания на её рыдания, я отвёл её руки от лица.

— Ай-и-и! — негромко вскрикнула Альциноя.

— Позиция, — снова успокаивающим тоном скомандовал я, и рабыня, опустив руки на бёдра, уставилась прямо перед собой.

— В ошейнике! — прокомментировала Альциноя.

Взял ошейник двумя руками, я повернул его, осмотрел замок, после чего, немного грубовато, вернул его в прежнее положение, так чтобы замок скрывался сзади.

— Да, — согласился я, — и отлично.

Это был обычный судовой ошейник.

Тогда я поднялся, разрешил рабыням принять то положение, какое им нравится и в сопровождении Альцинои, покинул сначала особую зону, а через мгновение и основное помещение загона.

Вскоре мы уже были на палубе «Касра». Войдя в загон, Альциноя не без удовольствия окинула взглядом рабынь-надсмотрщиц, обслуженных примерно так же, как и их товарки с палубы выше. Все женщины лежали в ряд у стены, голые, связанные по рукам и ногам, и со стрекалами, привязанными между их зубами.

Другие рабыни в загоне палубы «Касра» уже были на своих цепях, а большинство уже и уснули.

— Твой матрас? — спросил я, кивнув на остававшееся пустым место.

— Да, Господин, — шёпотом, чтобы не потревожить остальных, ответила Альциноя, и внезапно испуганно пискнула: — Господин! Я жестом предостерег её соблюдать тишину.

— Раздевайся, кейджера, — приказал я.

— Раздеваться? — не поверила она своим ушам.

— Да, — подтвердил я.

Рабыня отложила в сторону лоскут ткани, предоставленный ей для прикрытия наготы.

— Теперь, — сказал я, — становись на матрас на четвереньки.

Матрас был узкий, плотный, сплетённый из толстых канатов. Как только она приняла требуемую позу, я поднял цепь, одним концом прикреплённую к кольцу в палубе, и защёлкнул стальной браслет на левой лодыжке девушки.

— Теперь повернись, — потребовал я, — и ложись на живот.

Некоторое время я стоял молча, разглядывая её. А затем, внезапно для неё, да и для самого себя тоже, я присел рядом с ней, грубо повернул её на спину, подтянул к себе так, что лязгнула цепь, и впился в её губы.

Через мгновение я оттолкнул её от себя и покинул рабский загон палубы «Касра».

Я шёл в свой кубрик. Сказать, что я был обеспокоен, это не сказать ничего. Во-первых, я видел Талену из Ара. А во-вторых, я не забыл и о том, что мы добрались до земли.

Глава 22

На пляже

— На нас напали! — услышал я крик. — На берегу резня!

В следующий момент рында взорвалась бешеным звоном.

Это произошло вскоре после того как пробили склянки первого ана. Миновав несколько трапов я выскочил на открытую палубу. В ночной темноте было видно, как на берегу мечутся десятки факелов. Часть наших шлюпок вернулись к кораблю. Несколько человек уже взобрались по верёвкам и перевалились через фальшборт на палубу. Снизу доносился скрип, шлюпки тёрлись о борт корабля. Вниз сбросили шкентеля с мусингами и штормтрапы. Аякс сунул мне в руки строительскую трубу. Люди, казалось, беспорядочно метались по берегу, так что было трудно на чём-то сосредоточиться. Тогда я направил подзорную трубу в центр. Похоже, команду, высадившуюся на берег, охватила паника. Мужчины толпились у кромки воды, пытаясь отвоевать себе место в шлюпках. Две лодки оказались перегружены настолько, что затонули едва отчалив от берега. Мужчины из них, кто пытался добираться вплавь, кто цеплялся за борта других шлюпок.

— Что там происходит? — спросил я, обращаясь сразу ко всем собравшимся у борта и, так же как и я пытавшимся разглядеть происходящее на берегу.

Но, похоже, у них, так же как и у меня не было никакой ясности относительно этого беспорядка и мелькания факелов.

Аякс забрал у меня трубу, но лишь затем, чтобы тут же передать её другому моряку.

— Тарнсмэны, — услышал я зычный голос Тэрла Кэбот, — в сёдла!

— Нет! — закричал Лорд Окимото, босиком и в криво надетом кимоно подбегая к борту.

Где в этот момент находился Лорда Нисида, для меня оставалось загадкой. А вот Тиртая я заметил. Он, вместе с другими, взобрался на ванты и всматривался в темноту.

Я услышал стук костыля Серемидия.

— Опускайте большой люк! — приказал Тэрл Кэбот.

— Нет, не делайте этого! — воскликнул Лорд Окимото, и моряки, уже бросившиеся к лебёдкам, замерли на месте.

— Лорд! — попытался возразить Тэрл Кэбот.

— Нет, — стоял на своём Лорд Окимото.

Тайна тарнов, как я понял, по-прежнему должна была оставаться тайной.

Вчера вечером, несколько анов назад, на берег высадилось примерно две трети наших солдат и моряков, и пять десятков пани, поровну из отрядов Лордов Нисиды и Окимото.

— Галеры на воду! — крикнул Атий, судя по всему, находившийся где-то посередине корабля.

Похоже, заключил я, галеры, высадив людей на берег, вернулись назад.

— Нет! — снова отменил приказ Лорд Окимото, по-видимому, не желавший лишиться ещё хоть одной галеры.

Тэрл Кэбот схватил мужчину, только что поднявшегося на борту с одной из шлюпок.

— Назад! — закричал он ему. — Возвращайся!

— Нет, — мужчина дико замотал головой. — Нет!

Кэбот одним ударом сбил его с ног.

— Возвращайтесь, — крикнул он другим, карабкавшимся на судно.

Но на него никто не обращал внимания.

— Мы должны спустить галеры, — потребовал тарнсмэн.

— Нет, — снова отказал Лорд Окимото.

Тэрл в ярости повернулся на пятках, и бросился к открытому люку. Уже сделав первый шаг внутрь, он замер, и осмотрелся. Именно в этот момент я догнал его.

— Вам понадобятся гребцы, — крикнул я.

— Хорошо, Каллий, — сказал он, пожимая мою руку. — Рад, что нас будет двое дураков!

— Внизу найдутся ещё, — заверил его я. — Они, так же, как и я, понятия не имеют, что происходит.

— Зови их! — приказал Кэбот. — И пошли их, чтобы собирали других.

— К галерам? — уточнил я.

— Всех, кто может держать весло, — добавил Кэбот.

— От чьего имени? — осведомился я.

— От имени Лорда Окимото, — усмехнулся Кэбот.

Не прошло и четверти ана, а три, хотя и наполовину укомплектованные, галеры уже были на воде, и пробирались среди лодок в сторону берега.

Мы все имели при себе оружие, полученное вечером в надежде сойти на берег, когда придёт наша очередь.

Оглянувшись, я увидел Лорда Окимото, стоявшего далеко вверху, у фальшборта огромного корабля.

Естественно, я занял место у весла на той галере, у рулевого весла которой встал лично Кэбот. С другого борта от меня, так же как и я один на скамье сидел Филоктет. По правому борту и на полкорпуса позади шла другая галера, тоже с горсткой гребцов, под командованием Пертинакса. Левее нас отставая на корпус держалась галера Тургуса. Третий корабль был укомплектован лучше первых двух, поскольку его спускали последним, и мужчины, подошедшие позже, загрузились в него.

Несколько раз мы сбрасывали ход, заметив людей на воде. То же самое вынуждены были делать и на двух других галерах.

— Поднимайте их на борт! — кричал Кэбот. — Подайте им вёсла.

— Бегите, командующий! — простонал какой-то мужчина, вытащенный на палубу. — Возвращайтесь на корабль!

— Мы идём к берегу, — объявил Кэбот.

— Их слишком много! — сказал мужчина. — Это безнадёжно! Все погибнем.

— Мы идём к берегу, — стоял на своём Кэбот.

Нас приветствовали с лодок попадавшихся нам на встречу.

— Доберитесь до корабля, а затем возвращайтесь! — крикнул им Кэбот, и его слова были встречены с воодушевлением.

Мужчины, поднятые на борт, сразу занимали места на скамьях.

Форштевень галеры был направлен к берегу. Кэботу, стоя у руля, криком задавал ритм гребцам. Вода с шипением срывалась с поднятых из воды вёсел, и разлеталась исчезающими в ночи брызгами, когда те погружались. Галера узким клинком резала тёмные волны, чайкой летела туда, где мелькали факелы и гибли наши товарищи.

— И-и-и раз! — кричал Кэбот. — И-и-и раз!

Тот парень, который ещё недавно в отчаянии рыдал, поднятый из воды, теперь сидел на одном весле со мной, решительный и сильный.

Вскоре, мы стали различать крики и звон сталкивавшейся стали, доносившиеся с берега.

Теперь не осталось никаких сомнений в том, что на берегу свои правила диктовала война, кровавая и безжалостная. Несколько сотен наших товарищей, построившись в шеренги на склоне холма, сдерживали натиск врага, пытавшегося прорваться к берегу и отрезать их от воды и от спасения. Глефы кололи и рубили. Свет факелов вспыхивал на лезвиях мечей. Многие, как мы позже узнали, пали от стрел. Но к этому моменту лучники, за исключением выстрелов в упор, перестали быть эффективными. Противники сошлись накоротке, и в таком беспорядке, стрелки едва ли могли найти себе удобные цели. Стрела, выпущенная наугад, может хладнокровно даровать смерть как чужим, так и своим.

В нескольких ярдах от мелькающих факелов, хриплых криков, звона стали, плеска прибоя, кричащих в ярости мужчин, испуганных мужчин, умирающих мужчин, Кэбот навалился на весло, резко поворачивая галеру.

— Табань! — рявкнул он.

Галера, повернувшись кормой к берегу, быстро теряя скорость проложила себе путь через отплывающие лодки и бредущих по грудь в воде мужчин.

— Понять весла! — мгновением спустя скомандовал Кэбот.

Мы надавили на противовесы, и почувствовали, как киль галеры пробороздил по наклонному песчаному дну в дюжине футов от береговой линии. Десятки испуганных мужчин бросились воду, побрели к нам, схватились за вёсла, попытались подняться по ним на судно. Вскоре после того как галеры Пертинакса и Тургуса, повторившие наш манёвр приткнулись к отмели, они подверглись такому же нашествию карабкающихся по вёслам мужчин. Среди общей неразберихи, я заметил несколько шлюпок, возвращавшихся от корабля к берегу. Они вернулись за своими товарищами, и это наполнило моё сердце радостью.

— Каллий! — окликнул меня Кэбот, и я поднялся со скамьи, встав среди мечущихся, словно роящиеся насекомые, людей.

— Командующий? — отозвался я.

— Принимая командование, — приказал он. — Я иду на берег.

— При всём уважении, командующий, — ответил я, — но я тоже иду на берег.

— Оставайся на борту, — потребовал Кэбот.

— Я иду с вами, — упёрся я.

— Ты понимаешь насколько это опасно?

— Разумеется, — кивнул я.

— Сомневаюсь, что мне посчастливится вернуться на корабль, — предупредил меня он.

— Тогда останемся здесь вместе, командующий, — пожал я плечами.

— Ты — действительно дурак, — хмыкнул он, и повернувшись к Филоктету, приказал: — Веди галеру к кораблю, а потом возвращайся и спаси всех, кого сможешь!

— Слушаюсь, командующий, — откликнулся Филоктет.

— Не препятствуй, если кто-то из тарнсмэнов, вооружившись, решит вернуться с тобой, — сказал Кэбот.

— Я понял, командующий, — кивнул Филоктет.

Теперь на каждой скамье, рассчитанной на двоих, сидело по трое и даже по четверо мужчин. Галера была переполнена. В проходе между банками от носа до кормы теснились люди. Тогда мы с Кэботом спрыгнули за борт, оказавшись по пояс в воде и в толпе мужчин, пытающихся забраться на галеру, и побрели к берегу. Уже выйдя на пляж, командующий остановился затем, чтобы проинструктировать Пертинакса и Тургуса.

— Я иду с тобой! — крикнул Пертинакс.

— Нет, не идёшь, — рявкнул Кэбот с неожиданной яростью, не предусматривавшей никаких разногласий.

— Весла на воду, — скомандовал Пертинакс, явно озадаченный таким напором своего друга, — и раз!

Галера, которой теперь командовал Филоктет, уже двигалась прочь от берега, растворяясь в ночной темноте. Я смотрел вслед галере Пертинакса, переполненной, низко сидевшей в воде, тяжело стронувшейся с места и начавшей путь к кораблю, скрытому в ночи. Шлюпки роились у береговой линии, некоторое прибывали, другие двигались в сторону корабля. На части лодок были зажжены фонари. Мужчины толпились вокруг нас. Кое-кто стоял дальше по пояс в воде.

— Ваш друг был не прочь составить нам компанию, — заметил я. — Разве его меч нам не пригодился бы?

— Он — старший офицер, — объяснил Кэбот. — Им нельзя рисковать.

— Но он не выше вас, — напомнил я.

— Но я командую, — пожал плечами Кэбот.

— Вы не хотите рисковать им, — заключил я. — Вы опасаетесь, что не сможете вернуться на корабль.

— Многое может зависеть от тарновой кавалерии, — сказал он.

— Которая, скорее всего, не поднимется в воздух, — добавил я.

— Она и не поднимется, — подтвердил мои опасения Кэбот.

— Тогда я не понимаю, — развёл я руками.

— У меня есть план, — сообщил тарнсмэн.

— Самым лучшим планом было бы убраться отсюда в безопасное место, — усмехнулся я.

— Возможно, но я не брошу людей на берегу, — заявил он.

— Как и я, — заверил его я.

Он окинул взглядом берег. Шум, крики, изнуренные испуганные люди, многие израненные, бредущие мимо нас к воде в надежде найти лодку. Кэбот покачал головой.

— Всё ещё хуже, чем я ожидал, — вздохнул он.

Узкая полоса берега выше нас была освещена множеством факелов. Там было много людей. Кэбот положил свои руки мне на плечи и сказал:

— Послушай меня, Каллий, и поспеши к галере Тургуса. Ещё есть время, но совсем немного. Садись на галеру или шлюпку и возвращайся на корабль.

— Нет, — отрезал я, — я с тобой.

— Не знал, что среди косианцев есть такие храбрецы, — улыбнулся он.

— Я тоже не думал так о порт-карцах, — усмехнулся я.

— Вы — опасные враги, — усмехнулся тарнсмэн в ответ.

— И верные друзья, — добавил я.

Мимо нас к воде пробежал окровавленный мужчина, надеявшийся найти себе место в шлюпке. Никакого порядка на берегу не было и в помине. Нас толкали со всех сторон. Свет факелов мерцал, отражаясь от воды, тени от людей метались на песке. Крики и звон оружия стали ближе. Наших товарищей теснили к линии прибоя. Обернувшись, я увидел галеру Тургуса, с плеском вёсел, удаляющуюся от берега. Внезапно со стороны моря донёсся странный крик. В свете фонаря на носу одной из шлюпок, я заметил руку мужчины, мелькнувшую и исчезнувшую под водой. Света фонаря вспыхнул и погас, отразившись от скользнувшего в воде плавника, а затем снова, но уже в другом месте. Шум, беспорядок, плеск вёсел и бредущих в воде мужчин, несомненно, привлекли внимание морских хищников, по-видимому, акул. Нападение, которому я стал свидетелем, произошло на глубине от силы трёх футов. А до скрытой в темноте громады корабля Терсита было не меньше полпасанга. Возможно, кому-то из тех, кто хорошо умел плавать, посчастливилось добраться до него. Правда, за время моего пребывания на палубе, я не заметил никого, кто достиг бы его бортов вплавь. Издали, из глубины берега, послышался бой барабана. Чужого барабана. Судя по неравномерности ритма, я заключил, что это был какой-то сигнал, приказ переданный условным кодом. Это указывало на то, что враг нам противостоял профессиональный, дисциплинированный, обученный. Предстояло иметь дело вовсе не с беспорядочным лобовым натиском варваров или дикарей, рассчитывающих просто задавить лавиной своей численности. Кэбот, с обнажённым мечом в правой руке, решительно шагал к линии соприкосновения, не обращая внимания на поток людей двигавшийся ему на встречу по направлению воде. Я едва успел заметить, как мелькнул его клинок, и человек одетый в чёрное, униформу ночи, шедший смешавшись с другими, отшатнулся назад, опрокинулся навзничь и был затоптан толпой спешившей к берегу. Вечером на землю с корабля высадились пять десятков пани и несколько сотен моряков и солдат. Сейчас они стояли сдерживая натиск врага, построившись, где в семь, где в восемь шеренг, протянувшихся ярдов на семьдесят через излучину пляжа, и державших фронт и фланги. А вот позади этой стены стали, то пятившейся назад, то напиравшей вперёд, отвоёвывая утерянное пространство, люди на берегу, кто-то раненый, кто-то просто в панике искали спасения в бегстве. Если бы в этих шеренгах не стояли плечом к плечу опытные, крепкие бойцы, к отбору которых пани подошли с величайшей заботой и тщательностью, если бы они не были ветеранами, наёмниками, убийцами, разбойниками, бандитами и пиратами, если бы в их биографиях не было палуб пиратских галер, шаек с большой дороги, разбитых когорт и разогнанных свободных компаний, если бы они не были проверены врагами на прочность, то немногие, если вообще кто-либо из них избежал бы смерти той ночью. Безусловно, эти мужчины были особенными, но по большому счёту они не столь уж отличались от любых других. То, что эти парни оказались там, где они были, на мой взгляд, было делом случая, шуткой судьбы, превратностью боя, по крайней мере, не в большей степени, чем чего бы то ни было ещё. Несомненно, многое зависело от того, в каком месте враг нанёс первый удар. Но они знали, что, повернуться спиной, для них было равнозначно смерти. Они из своих тел выстроили хрупкую, но смертельно опасную стену, позади которой царила паника и бегство. Без этой стены все наши товарищи, и они в том числе, были бы убиты, как стреноженный верр. Однако меня не оставляли опасения, что линия обороны могла рухнуть в любое мгновение. Паника непредсказуема и заразна. Она даже самых крепких нервами, отчаянных, храбрых ветеранов может в одно мгновение превратить в неорганизованную, убегающую, уязвимую добычу. Один побежавший увлекает за собой других, а те в свою очередь потянут ещё многих, и строй рухнет. Безусловно, смерть с раной в спине считается позором. Фактически, в некоторых городах, мужчин, возвращающихся с такими ранами, казнят без суда и следствия.

Я держался рядом с Кэботом, защищая его слева. И, как только боец, стоявший перед ним пал, Тэрл шагнул вперёд, заняв его место слева от воина пани в большом, рогатом шлеме с закрывающей лицо маской. Воин обеими руками сжимал длинный, кривой меч. Он отбил глефу, направленную на него, и ловким выпадом отрубил одну из рук, эту глефу державших. Отрубленная кисть отлетела в сторону, кровь струей брызнула из обрубка запястья. Перед ним лежали два трупа его врагов, мешая другим приблизиться к нему. Вскоре мне и самому пришлось столкнуться с глефой. Я отбил удар и пытался достать до того, кто её держал, но тот оказался проворным парнем и успел отскочить, подставив меня под удар своего товарища. Он ударил по нисходящей, но мне удалось пригнуться вперед и поймать его оружие за древко, прямо под клинком. Правда при этом я потерял равновесие и упал на одно колено, зато мой выпад снизу вверх попал в горло этой одетой в тёмное фигуры, прямо под чёрный шлем. Кровь хлынула на пластины кожаного нагрудника. Уже позже я узнал, что попал под двойную атаку глеф. Это когда первый колет горизонтально, а второй, пользуясь тем, что внимание противника отвлечено на защиту, рубит сверху вниз. На какое-то время я получил передышку. Такие необъяснимые моменты, как бы это не показалось странно, периодически происходят среди водоворотов прибоя войны. Я буквально кожей ощутил, что часть шеренги в нескольких шагах справа от меня вот-вот, словно ослабевшая волна, покатится назад.

— Держать строй! Держать строй! — услышал я знакомый голос, и готовая откатиться волна, напряглась и даже продвинулась немного вперёд.

Так я узнал, что тот пани в большом, рогатом шлеме был Лордом Нисидой. Несколько бойцов пани держались рядом с ним. Теперь у меня отпали все сомнения, относительно того чья твёрдость и лидерство, а также поддержка его соплеменников и не только их, построила и укрепила эту защитную стену, которая прикрыла панический отход наших основных войск, очевидно, попавших в засаду и внезапно атакованных численно превосходящим противником. По мере того, как шеренги то наступали, то откатывались назад, всё больше тел, как наших товарищей, так и наших врагов, оставались лежать на поле боя. Уже четыре распростёртых тёмных тела лежали пред Кэботом и Лордом Нисидой. Я заметил, что некоторые из одетых в тёмное фигур перед нами теперь избегали приближаться к этим двум воинам. Вдали, в узкой лощине между холмами, возвышавшимися над пляжем, я видел, как и прежде, множество факелов. Там, как выяснилось, и как я опасался, находились резервы противника, многочисленные и ещё не вступавшие в бой. Впереди, ярдах в ста или около того, где-то в глубине узкого распадка пророкотали сигнальные барабаны врага. Шеренги, стоявшие перед нами, медленно, не ломая строя, начали отступать.

— Держать строй! — крикнул Лорд Нисида. — Всем оставаться на своих местах.

Я заключил, что он знал войну не понаслышке, и был не из тех, кто позволил бы своим людям сломать построение ради того, чтобы наброситься на методично отступающего, готового к бою противника. Такое отступление вполне может оказаться тактическим манёвром, предпринятым, чтобы спровоцировать неприятеля сломать свои шеренги, бросившись вперёд для преследования отступающего врага. Обычно это заканчивается фронтальным ударом, избиением и преследованием. Подобная опасность есть и в преследовании сломленного или кажущегося таковым противника. Кто может гарантировать, что впереди тебя не ждут собранные в кулак резервы, или даже спрятавшиеся в траншеях или среди деревьев бойцы, готовые ударить с фланга или тыла. В данном случае я, окажись на месте командующего, возможно, приказал бы начать осторожный, планомерный отвод войск, чтобы сократить нашу линию обороны и приблизиться к морю, единственному пути спасения, если таковые вообще были. Однако Лорд Нисида воздержался от такой тактики, и вскоре я понял почему. Пользуясь установившимся затишьем, я оглянулся на море. К моей радости я увидел, что все три галеры вернулись и принимали на борт десятки мужчин. Начавшееся было отступление врага остановилось ярдах в двадцати от нас. Если бы мы повернулись и побежали к берегу, каковое желание у меня, признаться, было, то мы, скорее всего, были бы немедленно атакованы, прижаты к морю и вырезаны прежде, чем смогли бы погрузиться на наши плавсредства. Снова послышался бой барабана, теперь резкий интенсивный, словно барабанщик вымещал на своём инструменте досаду, гнев, разочарование или расстройство от того, что кто-то не смог правильно отреагировать на диктовку его сигналов. Спустя несколько енов две силы, освещённые мерцающим светом факелов, снова начали сходиться. Вскоре я понял, почему Лорд Нисида не отдал приказ начать выглядевшее единственно разумным отступление, которого я ожидал.

Первый удар, по отдыхавшим на берегу морякам нанесли лучники, затаившиеся в узкой лощине. Внезапный дождь стрел, забравший жизни многих наших товарищей, постепенно сошёл на нет, когда противники сошлись в рукопашной схватке. Правда временами поток стрел возобновлялся, но это была беспорядочная, неприцельная стрельба над головами сражающихся по тем, кто находился на берегу. Однако теперь, по новому сигналу, переданному барабаном, во вражеских силах стоящих перед нами, внезапно открылись проходы, располагавшиеся через примерно равные промежутки. В этих коридорах мы увидели лучников с большими паньскими луками. Их было порядка полутора сотен. Они ещё только выдвигались на позицию для стрельбы, а Лорд Нисида уже передал распоряжения на левый и правый фланги своего строя. Левым крылом командовал Таджима, его помощник, которого прежде я знал только как тарнсмэна, офицера связи или лейтенанта тарновой кавалерии Кэбота. Левый фланг возглавлял воин Нодати. Теперь мне стала ясна ещё одна причина, по которой мы остались в области, которая была усыпана телами, настолько, было трудно передвигаться. По команде Лорда Нисиды мы подняли тела убитых, своих и чужих, выставив перед собой на манер стены щитов, барьера или препятствия, позади которого колонна присевших мужчин могла бы скрыться от стрел. Лучники пани выстроились примерно в пятнадцати — семнадцати ярдах перед нашей шеренгой, и в трёх — пяти перед пехотой врага. В случае нашей атаки они бы успели уйти под защиту своих товарищей, прежде чем мы смогли бы добраться до них. Четыре тела были выставлены перед Кэботом и Лордом Нисидой, удерживаемые четырьмя мужчинами. И я, следуя их примеру, поспешил поднять ближайший труп и использовать его в интересах своей защиты. Паньский лук — оружие достаточно мощное, однако, как и обычный крестьянский лук, имеет серьёзный недостаток. По причине лёгкости его стрелы и ограниченности силы человеческой руки, он редко пробивает человеческое тело насквозь, и даже если и пробивает, скажем, попав в руку или горло, стрела в значительной степени теряет свою убойную силу. Стрела, это ведь вам совсем не то же самое, что снаряд, выпущенный из взведённой лебёдкой баллисты, который мог бы пробить стену, и не копьё в руке сильного мужчины, которое может пройти насквозь через четырёхслойный щит и человеческое тело в придачу. Правда копье после этого становится бесполезным, поскольку вытащить его в горячке боя будет проблематично. Так что, такой мощный удар, так глубоко загоняющий наконечник, глупость, если только он изначально не предназначен, скажем, утяжелить щит противника, превратив его из защиты в обузу, мешающую отразить атаку меча. Внезапно я услышал, впервые так близко, безошибочно узнаваемый звук, тугой, резкий и пугающий стук стрелы, втыкающейся в тело. А затем стук повторился снова и снова, превратившись в шорох, подобный шороху дождя. Некоторые из стрел, оперёнными порывами ветра, стремительными птицам, шёпотом почти невидимого света, проносились над нами. Снова и снова, удар за ударом, слышал я чавкающий стук стрел вонзавшихся в инертные барьеры, ещё недавно бывшие живыми людьми, поставленные между нами и паньскими лучниками. Иногда слышался треск, это стрелы попадали в древки других, расщепляя их. Редкая стрел не нашла себе места в нашей защитной стене, вскоре ощетинившейся торчащим во все стороны оперением. Держа перед собой мёртвое тело, я думал, что ни один нормальный лучник, если, конечно, располагает свободой выбора, не станет тратить стрелы с такой низкой эффективностью. Объяснить это действие, со всей его в целом бесполезной тратой стрел, на мой взгляд, можно было только командой, переданной барабаном. Вероятно, командующий и его сигнальщик находились далеко позади шеренг, и не были осведомлены, по крайней мере, в тот момент, о ситуации на поле боя. Выучка, дисциплина и повиновение приказу командира обычно рассматриваются как бесспорно ценные качества в военной профессии. Однако, бывают случаи, особенно в условиях быстро изменяющейся обстановки, когда это расточительно, контрпродуктивно и даже глупо. Мужчины, которые теряют голову, если не подчиняются, вероятно, выполнят любой приказ, даже если он будет нелогичным, не согласованным с обстановкой, глупым и даже опасным.

Снова пророкотал далёкий барабан.

Должно быть, некоторое понимание сложившейся на поле боя ситуации, наконец-то, дошло до тыловых эшелонов. В конце концов, ценность канала коммуникации будет невелика, если он будет подобен дороге в одну сторону или реке, и не будет иметь обратного потока информации.

Конечно, я не мог прочитать сигнал, его смысл был понятен и так.

Стрелы лучников, конечно, представляют опасность, но только если он направлен на инертного противника. В целом военный лук предназначен для нанесения ударов с безопасного расстояния.

Лучники, несмотря на то, что колчаны у многих из них практически опустели, начали двигаться вперёд.

От стрел выпущенных почти в упор спастись было бы трудно. Немногие, отправляясь на берег, взяли с собой щиты.

Внезапный крик Лорда Нисиды пролетел над полем и наши товарищи, отбросив утыканные стрелами тела, набросились на поражённых, ошеломлённых лучников, остановившихся в каких-то футах от нашей первой шеренги. Немногие из них смогли пустить больше одной единственной стрелы перед тем, как умереть. Я видел, что у многих из них колчаны были пусты, а последняя стрела лежала рядом с оброненным луком на сыром, алом песке. Кое-кому из лучников удалось вырваться из мясорубки и отбежать назад, но шеренги уже сомкнулись, запечатав проходы. Некоторые были убиты ударами глеф или мечей. Другие, пристыженные своим поведением, покорно опустились на колени перед строем своих товарищей, и палач, пошёл от фигуры к фигуре, если я правильно понял, восстанавливая их честь.

К настоящему времени, как мне казалось, галеры должны были переправить на корабль многих из наших мужчин. Я видел как Тэрл Кэбот покинул своё место возле Лорда Нисиды и направился в тыл, где, судя по всему, возникла некоторая суматоха, несомненно, не без участия кого-то из наших мужчин.

Смысл его ухода мне был не ясен.

Впрочем, куда больше меня беспокоили силы пани, стоявшие перед нами, по-видимому, в ожидании приказа.

Кэбот вскоре вернулся, и в этот же момент до меня дошло сообщение, переданное повсюду по нашим шеренгам, от левого фланга до правого.

— Будьте готовы повиноваться, — сказал мне мужчина, а затем повторил это сообщение другим, стоявшим поблизости.

Признаться, это сообщение показалось мне бессмысленным. Какой солдат не готов повиноваться?

Я выпрямился во весь рост и оглянулся назад. Позади меня стояли новые люди, а снизу, с пляжа, почти как тени приближались другие. Я видел маленькие фонари на шлюпках и один большой на корме галеры. Судя по свету факелов, я заключил, что у кромки воды всё ещё оставалось довольно много народу. Наше собственное положение оставалось весьма шатким, но я был уверен, что оборонительный рубеж под командованием Лорда Нисиды, к которому мы Кэботом присоединились, сделал своё дело, выиграв время, необходимое для отхода большинства наших выживших товарищей.

По крайней мере, они получили шанс вернуться на корабль.

Мы стояли на прежнем месте и ждали того же, чего ждали наши противники, сигнала барабана. А когда он начал звучать, мы стали свидетелями того, чего и ожидали. Вся масса резервов пани двинулась вниз по узкой лощине, отмеченной сотнями факелов.

В этот момент мне стало ясно, что наши шансы выжить и возвратиться на корабль стали совсем призрачными.

Похоже, такие мысли поселились не только в моей голове. Двое или трое мужчин, стоявших слева от меня, внезапно повернулись и бросились бежать к берегу.

Меня самого охватило дикое желание последовать за ними. Волна паники и страха, казалось, захлестнула моё тело. Лодки ждали у берега. Уверен, я успел бы добежать до них. Что я здесь делал? Это была не моя война! Я находился здесь не по своему выбору! И вообще, то, что я попал сюда, было случайностью. У меня не было никакого желания здесь находиться. Я косианец, а не пани. Всё, что здесь происходит, это не моё дело. Я всего лишь один человек. Что изменится, если я убегу? Другие останутся стоять, и защитят мою спину, мой побег. Я чувствовал, что должен двигаться, бежать, убегать, делать хоть что-то. Но я остался на месте.

— Спокойно, — услышал я.

Это было сказано кому-то, где-то справа от меня, по ту сторону от Лорда Нисиды, неподвижно, словно скала, стоявшего в центре нашего строя.

— Они приближаются, — прошептал парень около меня.

— Вижу, — также шёпотом ответил я.

Не знал, почему мы шептали. И разве не было очевидно, что враг сосредотачивался и приближался?

Слева от меня произошла небольшая суета. Тот товарищ, который сбежал несколькими моментами раньше, вернулся и проталкивался на своё место.

Должно быть, он добрался до кромки воды, а затем принял решение возвратиться в строй. Никто не стал пенять ему. Он никуда не уходил.

Ритм барабана ускорился.

Я предположил, что Лорд Нисида и пани, по крайней мере, некоторые из них могли читать команды, передаваемые барабанщиком. С другой стороны, нетрудно было понять их посыл по движениям перед нами. Мы видели блики света факелов на шлемах и оружии, слышали приближение лязга стали, скрипа кожи и шелеста амуниции.

— Будьте готовы повиноваться! — в очередной раз предупредил Кэбот.

Я отметил, что враг перед нами, в целом, действовал рационально, его силы были разумно распределены и направлены так, чтобы не создавать толпы на линии его атаки, и не препятствовать передвижениям собственных солдат. Таким образом, их командир, с одной стороны, использовал свои ресурсы взвешенно и максимально эффективно. Но с другой стороны, я видел, что человек, командовавший противостоящими нам силами, уже окончательно потерял терпение и, раздражённый задержкой, решил отбросить военную умеренность и, сознавая свой численное превосходство, решил завершить дело одним грубым, дорогостоящим, но неотразимым концентрированным ударом.

Враг, до этого медленно приближавшийся к нам, перешёл на бег. Некоторому спотыкались и падали под ноги напиравшим сзади. Кто-то держал оружие наперевес, другие поднимали его над головой. В свете факела я мог видеть чащу глеф, хаотично колебавшуюся, словно темовый лес на ветру. В ночи, при свете факелом это выглядело как волна тьмы в темноте, шторм людских тел. Барабан бил снова и снова. Упавших, судя по звукам и крикам, затаптывали. Подозреваю, что упавших и растоптанных было немало. Задние ряды напирали. Возможно, многие были ранены выставленным оружием своих же товарищей. Эта безумная, мчащаяся стена темноты, теряя людей, накатывалась на нас.

— Трагично, — прокомментировал Лорд Нисида.

— Смелее парни, — воскликнул Кэбот. — Приготовьтесь к удару!

Как можно было приготовиться к такому удару? С тем же успехом талендер мог противостоять наступающему на него ботинку. Или тонкий стебель са-тарны отразить лезвие косы.

Но разве обман не ключ к войне?

Наше построение скрывало то, что находилось позади нас. Наши атакующие враги планировали ударить только по нам, стоявшим на пути их толпы мужчинам.

Огромная тёмная волна, хаотичная, стремительно приближающаяся, неотразимая, была примерно в пяти ярдах от нашей стали, когда Кэбот выкрикнул:

— Вниз!

Мы все немедленно присели, и из-за наших спин в накатывающую массу врагов пролился дождь стрел, выпущенных над нашими головами из небольших, но мощных седельных луков тачаков. Подозреваю, что первые ряды наших противников даже не успели понять, что их убило. Они упали под ноги следующих рядов. Перед нами мгновенно образовалась куча из тел, живых и мёртвых. Живые поднимались, и тут же падали снова, пронзённые оперённой смертью. Тёмная насыпь перед нашим строем росла на глазах. Однако следующие ряды упорно продолжали переползать через своих павших товарищей, но лишь затем, чтобы познакомиться со скорострельностью тачакских луков, вершины развития метательного оружия, отточенного поколениями войн среди Народа Фургонов южных равнин. Возможно, только до шестых или седьмых шеренг врага, подталкиваемых напиравшими сзади товарищами, дошло, что они столкнулись с лучниками, причём с такими, с которыми они прежде знакомы не были. Некоторые предупреждающе закричали, другие попытались повернуть назад, кто-то просто остановился в ступоре и умер, поймав стрелу. Никакой ответной стрельбы не было. Их некому было прикрыть, у них не было щитов. Они не могли достать до врага своими глефами или мечами. Но были и те, кто, избежав стрел, добежали до нас, но лишь затем, чтобы пасть под ударами наших клинков. Многие замерли в смущении, внезапно осознав свою беззащитность и обречённость. Тачкский лук, короткий, выгнутый, требует большой силы для натяжения, но его убойная сила на короткой дистанции поистине ужасающа. Стрела, выпущенная из него, легко пробивает типичный четырёхслойный щит. Столь же незавидной могла бы быть судьба мечника, лишившегося щита и видящего взведённый арбалет, с направляющих которого готов сорваться нацеленный в него болт.

Тёмная волна остановилась, замерла, словно растерянный верр, а потом отшатнулась назад. По рядам врага, от передних шеренг к задним, полетели слова одно страшнее другого, так что до тех мужчин, что не могли даже видеть нас докатились слухи, настолько преувеличенные, настолько превышавшие ужас действительности, что не могли не вызвать паники.

— Демоны! Драконы! — услышали мы.

Враги повернулись и побежали. Некоторые их офицеры попытались ударами своих мечей остановить панику, но были либо сметены и затоптаны, либо просто убиты испуганными мужчинами, окончательно дезориентированными в темноте и не понимающими, кто их противник, где он находится, каковы его силы и даже природа.

Кое-кто из наших лучников, взобрались по неподвижным, истекающим кровью телам на ужасный вал, выросший перед нами, и с его высоты сформированных продолжили делать свою работу, как иногда говорят, играть мелодию на лире смерти.

«Да, — подумал я, — сегодня чаек Тассы ждёт большое угощение, причём их пир затянется на несколько дней».

Край Тор-ту-Гора, «света над Домашним Камнем» уже высунулся из-за горизонта на востоке.

Я оглянулся, окинув взглядом берег. Все три галеры стояли, приткнувшись кормой к отмели. Их окружали несколько шлюпок. Гребцы стояли в ожидании нашего возвращения.

— Мои благородные друзья, — обратился к нам Лорд Нисида, — давайте вернёмся на корабль.

Глава 23

Замок Лорда Темму

— Вон там, — указал Тэрл Кэбот вверх, в направлении гор, вершины которых прятались в тумане. — Видишь?

Мы с ним стояли на баке с левого борта.

— Нет, — ответил я.

— Смотри выше, — велел он, проследив направление моего взгляда.

— Всё равно не вижу, — развёл я руками.

— Момент, — сказал он. — Подожди.

— Да! — внезапно, воскликнул я.

На таком расстоянии он казался совсем крохотным. Ветер на мгновение отдёрнул пелену тумана, показав его нам, а затем снова скрыв из виду. Конечно, расстояние скрадывало его размеры, но, учитывая высоту гор и того утёса, на котором он был построен, мне было ясно, что вблизи это строение будет поражать своим могуществом.

— Мне сказали, — сообщил мне Тэрл Кэбот, — что — это замок Темму, владение, крепость сёгуна Темму.

Лорды Нисида и Окимото по отношению к нему являлись младшими лордами или даймё. Пани о таких говорят: «Они едят рис Темму».

Четыре дня минуло с той ночи, когда наша опрометчивая высадка на берег закончилась кровопролитным сражением. С тех пор мы всё время шли на север, держась примерно в пасанге от берега.

Соответственно, это был седьмой день Шестого месяца.

Я теперь числился на службе у Тэрла Кэбота, командующего тарновой кавалерией. Хотя он мне ничего не говорил, но я заключил, что моё назначение могло иметь отношение к судьбе гребца Аезона. Как бы то ни было, но эта служба наделяла меня правом законно носить оружие, находясь на корабле. Теперь ни у кого не возникало желания бросить мне вызов. Я был очень доволен тем, что у моего бедра висели ножны со сталью, хотя, признаю, моё искусство фехтования было весьма средним. Это обеспечивало мне капельку комфорта, скромную, но вполне достаточную, чтобы почувствовать свою силу. Уверен, любой нормальный человек предпочтёт иметь шанс защитить себя, отсутствию такого шанса. Уязвимость — не достоинство, это — опасность для уязвимого и ошибка для глупцов. Кто откажет крошечному осту в щите и угрозе его яда, кто убедит дикого кабана тарска вырвать его короткие, кривые клыки? Как безоружному ларлу защищать свою территорию или жизнь? Как беззубый слин защитит свою нору, свой выводок, свою жизнь? Кто больше всего хочет, оставить вас безоружным? Только тот, кто сам будет вооружён, тайно или через другие руки. Разве мудро будет оспаривать желание безоружного вооружиться? Кому придёт в голову, сделать вас максимально уязвимыми и беспомощными? Только тому, кто сам себя таковым делать не собирается.

Пусть рабы и домашние животные будут безоружными, беспомощными и полностью беззащитными. Это так же соответствует им, как их ошейники и привязи. Это отлично подходит им, поскольку они — рабы и животные.

Пусть рабыня, в ошейнике и насмешке на одежду, сознаёт себя во власти мужчин, во власти господ, полностью и бесповоротно.

— Там у подножия горы есть бухта, — сказал Кэбот, — своего рода закрытая гавань, от которой наверх в замок ведёт защищённая стеной тропа.

— Насколько я понимаю, Ты там никогда не был, — заметил я.

— Нет, конечно, — кивнул мой собеседник, — мне об этом рассказали другие, кому там бывать доводилось.

— Я никогда не видел такого замка, такой твердыни, — признался я.

— Я видел изображения таких строений, картины, рисунки, чертежи, — сказал Кэбот, — но это было давно и далеко отсюда.

Лично мне изогнутая форма, наклон, пики крыш и прочих элементов были совершенно незнакомы, но показались интересными и по-своему красивыми. Мне даже трудно было поверить, что такое приятное для глаз и красивое строение, такое творение архитекторов, на самом деле могло быть крепостью, местом в котором сконцентрирована сила и власть, твердыней властителя, домом для ста компаний, крепким орешком для осаждающих, выгодной позицией, из которой можно было выпустить драконов войны, и запертой дверью, спрятавшись за которой, они могли в безопасности ждать удобного момента, чтобы появиться вновь.

— Люди встревожены, — сообщил я. — Они больше не горят желанием поскорее оказаться на берегу.

— Кто бы стал винить их за это? — хмыкнул Кэбот.

После неудачного мятежа у нас осталось что-то около ста сорока тарнов, и тысяча семьсот моряков и солдат. Плюс к этому в подчинении Лордов Окимото и Нисиды имелись порядка четырёх с половиной сотен воинов пани, поделённых на два отряда. Позднее, в Море Вьюнов мы снова понесли потери, но они, на фоне общего количества были незначительны. И хотя во время недавней трагедии, нашей необдуманной высадки на берег, мы не потеряли ни одного тарна, потери в людях, как среди пани, так и среди наших товарищей были крайне серьёзными. Если бы это не упорная оборона арьергарда под командованием Лорда Нисиды, не подкрепления с корабля, не поспешная, ночная, массовая эвакуация наших, оказавшихся в ловушке людей с пляжа, то, кажется, предприятию Лордов Нисиды и Окимото, каким бы оно ни было, был бы нанесён непоправимый урон, если не полный разгром. Нетрудно догадаться, что пани, неустрашимые и непоколебимые, в сражении рвавшиеся в первые ряды, понесли самые большие потери. Из тех пятидесяти, что высадились на берег в первой партии, выжили единицы. Из тех, что пошли им на выручку, на корабль вернулись только около двух сотен. Из обычных моряков и наёмников, которые держали оборону или толпились на берегу, зачастую оказавшись там без разрешения, отчего их численность оказалась значительно выше, чем я первоначально предполагал, на борт возвратилась приблизительно тысяча двести человек. По моим прикидкам наши потери составили порядка ста паньских воинов и трёхсот солдат и моряков с континента. В итоге, наши силы теперь составляли примерно три с половиной сотни воинов пани и около тысячи четырёхсот остальных. Эти цифры, конечно, только моё предположение, поскольку реальные наши потери, в соответствии с общепринятой военной практикой, до экипажа никто не доводил.

Конечно, часть наших людей была потеряна не в бою и не на узкой полосе пляжа, а в воде при попытке добраться до корабля вплавь. Я лично был свидетелем как минимум одного нападения некого морского хищника, скорее всего акулы, в каких-то ярдах от берега. Пожалуй, стоит упомянуть одну странность. Аезон, отличный гребец, был найден в воде среди лодок, прямо у борта корабля, со вскрытым горлом. Причём было ясно видно, что горло было не перерезано, как это обычно бывает, когда нападают со спины, а пробито фронтальным ударом. Рана была прямая, нанесённая чистым, прямым ударом. Очевидно, что он не приплыл с такой раной с берега, и не был привезён на лодке. Кроме того, что интересно, двое его товарищей, деливших с ним лодку, настаивали, что он был цел и невредим, грёб своим веслом всю дорогу от берега к судну, и что он первым схватил верёвку и начал подъём наверх. Несчастье, по-видимому, произошло где-то выше, в темноте, возможно непосредственно у самого планширя. Или кто-то ткнул его клинком, или он сам напоролся на выставленное лезвие. Возможно, его приняли за неприятеля, решившего пробраться на корабль. Терий, его товарищ, который собственно в полумраке предрассветных сумерек и нашёл тело, вытащил его из воды, потом орал от гнева и требовал расследования и допроса несчастного калеки Рутилия из Ара. Что вскоре и было сделано. Бывшего капитана таурентианцев нашли на нижней палубе, но он был безоружен, и вопрос остался открытым. Мне не раз доводилось видеть такой удар в Аре, дважды ранним утром в парке, и однажды вскоре после рассвета на площади Тарнов. На следующий день Терий, обезумевший от ярости, приставал к Рутилию из Ара или, если хотите, Серемидию, избивая и высмеивая его, очевидно, провоцируя того достать оружие и умереть. Наконец палубная вахта, почувствовав отвращение к такому издевательству, запугиванию и угрозам, обращённым к беспомощному человеку, устроили Терию жёсткую отповедь, и приказали ему убираться подобру-поздорову, и впредь воздерживаться от такого непристойного поведения и беспричинной жестокости к неудачнику, который, как они полагали, не мог за себя постоять. Взбешённый Терий ушёл, не решившись спорить с вахтенными, но говорят, что глаза Рутилия, сверкали ему вслед, и что он криво улыбнулся, а затем отвернулся и похромал прочь, стуча по палубе своим самодельным костылём.

— Боюсь, что командующий переоценивает мою значимость, — заметил я.

— Я так не думаю, — улыбнулся Кэбот, — но Ты можешь объясниться.

— Я не офицер, — напомнил я.

— Но и не раб, — пожал он плечами. — Так что, говори.

— Очевидно, — начал я, — что эти места, эти берега, эти острова небезопасны.

— Верно, — кивнул тарнсмэн. — И мы уже получили некоторое подтверждение этого. Несколько дней назад, на пляже.

— Подозреваю, что враги нас будут превосходить численно, — предположил я.

— Думаю, — покачал головой Кэбот, — так и будет, причём подавляюще.

— Вероятно, — продолжил я, — военное счастье отвернулось от наших союзников пани, и положение их ужасно.

— Логично, — согласился со мной тарнсмэн. — Насколько я понимаю, всё так и было. Очевидно, Ты уже знаешь историю о том, как жалкие остатки некогда могучего войска, примерно семь или восемь сотен бойцов, максимум тысяча, измотанные, но продолжавшие бороться, раз за разом терпевшие поражение и отступавшие, и, в конце концов, выдохшиеся, израненные и голодные, были прижаты к морю и ожидали, что утром начнётся их последний бой, победить в котором они не могли, и им оставалось только умереть, как это принято у пани, внезапно оказались на континенте неподалёку от Брундизиума. Понятия не имею, было ли это сделано желанием Царствующих Жрецов или других.

— Других? — не понял я.

— Не Царствующих Жрецов, — неопределённо ответил мой собеседник.

— И они осмелились вернуться?

— Они — пани, — пожал плечами Кэбот. — По-видимому, именно этого от них и ожидали.

— Насколько я понимаю, этого же от них ожидали и враги, — добавил я.

— На это указывают ложные сигналы, заманившие нас на берег, — кивнул Кэбот.

— Похоже, имело место предательство, — заключил я.

— Похоже на то, — согласился тарнсмэн. — Тайну сигналов ведь они как-то узнали, а потом воспользовались ими, чтобы пригласить нас в ловушку.

— И как теперь узнать, кому можно доверять? — поинтересовался я.

— Понятия не имею, — пожал плечами Кэбот.

— А что если враги уже в замке Лорда Темму? — спросил я.

— Я бы этого не исключал, — вздохнул Кэбот. — Исходя из той информации, что со мной поделились Лорды Окимото и Нисида, можно прийти к выводу, что их манёвры во время войны, зачастую ожидались противником. Боюсь, что их планы известны врагу не в меньшей степени, чем им самим.

— Понимаю, — кивнул я.

— Безусловно, — продолжил Кэбот, — блестящий стратег и грамотный тактик, часто может предсказать шаги противника. В каиссе стали такой противник крайне опасен.

— Возможно, Лорд Ямада один из таких? — предположил я.

— Всё возможно, — пожал плечами мой собеседник.

— Насколько я понимаю, враги могут присутствовать и на корабле, — сказал я.

— Я бы этого не исключал, — поддержал меня Кэбот.

— Причём эти враги могут быть среди нас ещё со времён лагеря, — добавил я.

— И такое возможно, — кивнул он.

— Кому принадлежит власть здесь, каковы его силы? — осведомился я.

— Судя по всему, — ответил Кэбот, — союзные Лордам Окимото и Нисиде силы относительно незначительны, а всё что осталось под контролем Лорда Темму, это его крепость и немного близлежащих земель, которые можно защитить, опираясь на крепость. Скорее всего, это какие-нибудь труднодоступные, защищённые ландшафтом горные долины, на террасах которых выращивается то, без чего замок не сможет существовать.

— Есть ли какая-либо надежда на изменение хода войны? — уточнил я.

— Очень небольшая, — ответил тарнсмэн.

— Этого может быть достаточно для пани, — заметил я, — но вряд ли это будет веской причиной сражаться для остальных.

— Верно, — согласился со мной Кэбот, и лицо его помрачнело.

— Я хотел бы высказать свои соображения прямо, без обиняков, — сказал я. — Полагаю, что могу это сделать.

— Разумеется, — кивнул мой собеседник.

— Большинство разумных людей, откажется посвятить себя проигранному делу, тем более погибнуть, особенно если это дело не будет их собственным. Наши парни — наёмники, и наняты именно в таком качестве. В отличие от пани, они предпочитают вдумчиво подходить к выбору своих войн, взвешивать последствия, тщательно уравновешивать золото и кровь, драться на стороне предполагаемого победителя, когда на горизонте маячит добыча и оплата, а не поражение, рабские цепи, и вероятная смерть в чужой стране, среди чужого народа.

— Всё это мне ясно точно так же как и тебе, — заверил меня Кэбот.

— На берегу, — добавил я, — они уже столкнулись с противником, и оценили его мастерство и численность.

— Всё так, — кивнул Тэрл.

— Теперь они взвесили свои шансы, — подытожил я.

— Несомненно, — согласился командующий.

— Могу добавить, — усмехнулся я, — что рундуки наших парней ломятся от добычи собранной на сотнях кораблей в Море Вьюнов. Их рюкзаки так набиты серебром, золотом, шёлком, жемчугом и драгоценностями, что швы расходятся.

— Насколько я понимаю, это как минимум весомая причина, — признал Кэбот.

— Фактически, они уже получили плату, они уже взяли больше трофеев, чем могла бы дать им война, не так ли?

— Особенно, — добавил Тэрл, — война кажущаяся глупой, опасной, а с точки зрения победы бесперспективной, если не безнадёжной.

— Так что, я не думаю, что наши мужчины согласятся сражаться, — заключил я.

— Но, возможно, они будут вынуждены это делать, — заметил Кэбот.

— Не понимаю.

— У них может не быть никакого иного выбора, — пояснил он.

— Почему, — снова не понял я.

— Думаю, теперь мы можем лучше рассмотреть замок лорда Темму, — ушёл от ответа мой собеседник.

— Да, — согласился я.

Дело шло к полудню, и туман практически рассеялся.

— Мы должны войти в бухту в сумерках после заката, — сообщил мне Кэбот. — Лорды Окимото и Нисида высадятся на берег сразу, чтобы поприветствовать Лорда Темму, получить информацию и подготовить укрытия для тарнов. Утром большинство наших людей последуют за ними, включая караваны рабынь. Оружие и снабжение тоже будет выгружено на берег. На корабле оставят немногое.

— Например, ценности? — сообразил я.

— Вот именно, — кивнул тарнсмэн. — Они должны оставаться здесь, по крайней мере, пока.

— Понятно, — протянул я.

Найдётся немало людей, готовых предать Домашний Камень за монету с отчеканенным тарном, готовых расстаться скорее с первым, чем со вторым. Столь простая мера может минимизировать риск дезертирства. Безусловно, одно дело оставить свои средства в Виктории или Рынке Семриса, Бесните или Темосе, в Аре или Брундизиуме, и совсем другое на другом Конце Мира.

— Сегодня вечером, под покровом темноты, — сказал Кэбот, — тарны будут перебазированы.

— Но все ценности остаются на борту?

— Разумеется, — кивнул Тэрл.

— Выходит, наше путешествие закончено? — уточнил я.

— Похоже на то, — кивнул Кэбот.

— Мужчины скоро начнут задумываться о другом путешествии, — предупредил я.

— Лорды Окимото и Нисида, хорошо знают об этом, — заверил меня командующий.

Глава 24

Мы на берегу

Наверх, к замку Лорда Темму вела крутая, извилистая, продуваемая ветром, мощёная камнем тропа примерно десять футов шириной, и не меньше пасанга длиной. С обеих сторон её защищали высокие каменные стены.

На берегу мужчинам было роздано оружие.

Потом появились плохо одетые люди, простолюдины пани, не поднимая голов, шаркавшие мимо нас в сторону причала, у которого вчера вечером отшвартовался наш огромный корабль. Эти новые пани, разительно отличались от хладнокровных, гордых воинов, к которым мы привыкли за время рейса. На причале, под присмотром командовавших там других пани, один за другим, они подходили к куче тюков, коробок и мешков, выгруженных нами на берег с помощью стрелы и грузовых сетей. Носильщики, взвалив себе на спину ношу, либо подвесив на шестах или коромыслах, поворачивались и начинали подъём по тропе. Единственным грузом, который нам разрешили нести самим, было оружие и воинское снаряжение. Похоже, простолюдинам пани было противопоказано касаться таких вещей. Поначалу я взвалил на себя ящик, но одни из пани из команды корабля попросил меня оставить ношу для других. Я заключил, что в его глазах мы были солдатами, а не носильщиками. Вероятно, Лорд Темму пожелал, чтобы всем сразу стало ясно, что прибыли воины, а не чернорабочие. Общество пани, было миром сложных иерархий и рангов, полным правил и формальностей, которые, по крайней мере, мне казались таинственными. Впрочем, для всех человеческих сообществ, основанных на законах природы, характерны ранги, субординация и иерархия, неважно, признанные или нет, я полагаю, что нет такой гореанской касты от высочайшей до самой низкой, которая не расценивала бы себя как равная или тем или иным образом превосходящая все остальные. Где было бы общество без Строителей, Торговцев, Кузнецов, Ткачей, Плотников, Кожевников или Крестьянин, с их большими луками, тех волов, которые подпирают Домашние Камни?

Тропа круто забирала вверх.

Я высадился во второй группе. Нас было примерно две сотни мужчин, спустившихся на причал по сетям и канатам.

Тэрла Кэбота, командующего тарновой кавалерией, как и его людей, с нами не было. Вчера поздно вечером, под покровом темноты, тарны покинули свои насесты и направились в некое скрытое место.

Ни флота Лорда Ямады, ни каких-либо его признаков мы так и не заметили.

Обернувшись, я окинул взглядом большой корабль.

Терсит, ещё до входа в бухту настоял, чтобы корабль был пришвартован так, чтобы его нос смотрел в море. Похоже, его решение было встречено с всеобщим одобрением, конечно, я имею в виду среди наших мужчин. Богатства, добытые в Море Вьюнов уже в руках, а вот получат ли они что-нибудь на опасном берегу Конца Мира, это пока под большим вопросом.

Ориентация корабля носом на выход из бухты позволила бы, в случае если флот Лорда Ямады появится на горизонте, обрубить швартовы и прорваться к безопасности открытого моря. Впрочем, это облегчило бы быстрое отплытие в любое время, независимо от возникновения какой-нибудь чрезвычайной ситуации, возможно, ночью, спешно и бесшумно.

В конце концов, разве такой корабль, сам по себе, не являлся искушением и приманкой?

Я задержался на причале пропустив вперёд себя отряды, высадившиеся четвертым и пятым.

Что интересно, никому и ничему не было позволено покинуть судно через лацпорты галер, которые, если бы их открыли, могли бы предоставить удобный сход на причал. Люки остались задраенными и почти незаметными на борту. У меня не было никаких сомнений, что они не просто запеты изнутри, но и охраняются солдатами из числа пани. Если их опустить, то в корпусе открывались огромные проходы, быстро и легко захватываемые. Кроме Терсита и Атия, отказавшихся сойти на берег, а также кое-кого их офицеров и горстки моряков, только пани было позволено находиться на борту. Нетрудно предположить, что их роль, сводилась к тому, чтобы предотвратить наше всеобщее возвращение на судно, если не теперь, то позже.

Честно говоря, я опасался за наш корабль.

И, подозреваю, что я был не единственным. На правом борту Терсит что-то высматривал, перегнувшись через высокий для его роста реллинг на палубе юта. Затем он отошел от борта и пропал их моего поля зрения.

Да, я боялся за корабль.

Разве он не выполнил свою задачу? Разве он не пересёк Тассу? Разве он не доказал безумие, эксцентричную уверенность, фанатизм и взгляды его уродливого капитана, полуслепого Терсита, притчу во языцех среди островов, повода для шуток в сотне портов, пославшего своё детище слепым в открытое море? Долгое время я думал это упущение, обеспокоивший многих отказ дать кораблю глаза, было своего рода вызовом брошенным Тассе, что это был своеобразный знак пренебрежения, бахвальство тем, что у такой могучей конструкции не было никаких причин для страха перед матерью Тассой, тем чревом из которого родилась земля, перед её капризами, её жестокостью, её штормами и ветрами. Но теперь меня словно ударило осознание того, и это устрашало ещё больше, что это с виду пугающее упущение, отказ в глазах, было не столько смелым отбрасыванием общепринятых морских традиций и практик, сколько признанием их правоты. Просто это лежало глубже, чем мы подразумевали. Кораблю отказали в глазах, чтобы он не смог понять, насколько устрашающие длинные морские дороги предстоит ему преодолеть, каким пугающим опасностям ему предстоит подвергнуться. Точно так же мы могли бы завязать глаза кайиле, прежде чем пустить её вскачь сквозь огонь горящего леса, в котором, если задержаться, погибнут оба, и она, и её всадник.

Я заметил приближавшегося ко мне Тиртая. Теперь он был в целом свободен, так как Лорды Окимото и Нисида убыли в другое место, насколько я понял, для доклада своему сёгуну Лорду Темму.

— Тал, благородный Каллий, — поприветствовал меня он.

— Тал, благородный Тиртай, — откликнулся я.

Его сопровождала дюжина мужчин, ни с кем из которых я знаком не был. Они были с разных палуб. Это заставило меня насторожиться. Подозрения, что Тиртай был из касты Ассасинов у меня так и не рассеялись.

Я посмотрел вверх, в сторону замка. Подъём туда предстоял долгий и едва ли приятный. Стены, ограждавшие узкую тропу, по идее, должны были защитить весь путь от замка до берега.

На мой взгляд, полезность этих стен была сомнительной. Они, конечно, помогли бы удержать проход, не дать перерезать связь между замком и морем, но лишь в случае набега небольших групп неприятеля. С другой стороны, такие стены могли послужить и для того, чтобы не выпустить тех, кто находился внутри.

Я отметил, что самый интересный груз, яйца тарнов, выгруженные с корабля с величайшими предосторожностями, простолюдинам пани не доверили. Их воины переносили сами. Каждый из воинов вежливо кланялся яйцу, заворачивал его в шёлк, а затем начинал долгий подъём в замок. Позже я узнал, что яиц было значительно больше, но многие не дожили до конца путешествия и были выброшены за борт. Несколько, очевидно, были повреждены во время бунта. Некоторые украдены и съедены. Пойманных на таком преступлении пани убивали без разговоров.

Наконец, через фальшборт перевалили большую клетку с огромным слином внутри, рычащим и очевидно раздражённым. Когда клетка была опущена на причал, то потребовалось восемь пани, чтобы поднять её затащить в замок. Хотя мне время от времени случалось слышать вопли этого зверя, но видел я его только второй раз. Если помните, первый раз это было на палубе в компании Тэрла Кэбота. Слин метался, сердито крутился в клетке, и было заметно, что он подволакивает левую заднюю лапу. Любой слин — животное опасное. К чему тогда нужно было держать этого калеку? Менее проворный, потерявший способность нормально охотиться, возможно, постоянно испытывающий боль, разве он не мог стать ещё более опасным?

Рабынь выгрузили после третьей группы солдат. Их сковали в караван за левые запястья и по десятку за раз спустили на причал в грузовых сетях. Как только такая группа оказывалась на причале, первую девушку в колонне тут же пристёгивали к последней девушке в выгруженном ранее десятке, и так далее, пока не был сформирован единый караван из приблизительно двухсот рабынь, скованных между собой за левые запястья. Что интересно, им разрешили одежду. Обычно кейджер, если погода позволяет, ведут в караванах раздетыми. Во-первых, для здоровья полезно, когда свежий воздух обдувает их тела. Во-вторых, это облегчает процедуру помывки товара, загнал их первый попавшийся водоём, приказал окунуться и дело с концом. В-третьих, это позволяет сэкономить на одежде, которая во время длинных переходов будет пачкаться в пыли или грязи, и изнашиваться. И, конечно, когда женщина раздета и закована в цепи, ей трудно забыть, что она — рабыня. Рабыням, с учётом их статуса домашних животных, одежда была разрешена весьма достаточная. Кромки их туник доходили до середины икр, что сильно отличалось от того, в чём они ходили обычно. Раньше подол высоко открывал бёдра, а зачастую ещё и был разрезан по самые ягодицы. Кроме того, ткань туник была довольно грубой и непрозрачной. Само собой, рукавов не имелось, а их простота не оставляла сомнений в том, что это были предметы одежды предназначенные для рабынь. Как это распространено, рабыни шли босыми. Щедрость туник, как и их консерватизм, вероятно, были обусловлены введением этих прекрасных животных в новую для них среду, которую они могли счесть чуждой, и которая могла найти чуждыми для себя их самих. А вот как только с такими животными познакомятся поближе, смогут получше оценить их и то, что можно от них получить с точки зрения местного населения, вот тогда можно будет показать их во всей красе, дать потрогать и сделать с ними всё, что покажется соответствующим. Для начала они не должны быть такими желанными и возбуждающими, чтобы свободным паньским женщинам захотелось бы их убить. Свободные женщины должны прийти к пониманию того, что эти кейджеры им не угроза, не им, не их красоте, престижу, положению и власти, что они всего лишь животные и рабыни, животные для работы и игрушки для их мужчин.

Высадившись на причал со второй группой, я, вместе с некоторыми другими из первой и третьей групп, немного задержался. Приятно было посмотреть со стороны на формирование каравана и проход хорошеньких рабынь. Столь беспомощные и прекрасные создания, которые можно было бы смело выставлять на любом рынке, которых можно было бы купить, иметь, дрессировать и владеть, наполняют сердца мужчин интересом и неудержимой радостью. Безусловно, в большинстве своём они теперь были домашними животными пани, которые могли делать с ними всё, что им могло бы понравиться. Некоторые из парней вокруг меня, конечно, скорее всего, ждали своих друзей. Другие, как мне показалось, не спешили подниматься по узкой, окружённой стенами тропе, крутой и длинной, в конце которой ждало красивое, но странное и таинственное строение, по причине того, что не знали, что нас там могло ожидать. Но большинство, всё же, как и я сам, ждали выгрузки рабынь, чтобы ещё разок полюбоваться на них. Какими изумительными казались нам эти создания, которыми можно было бы владеть точно так же, как верром или тарском.

Рабыни, построенные в колонну на причале, с жутью в глазах смотрели вверх, туда, где на высоком утёсе высился странного вида замок. Мы все, конечно, были не лишены опасений и недобрых предчувствий. Всё же, мы оказались на самом Конце Мира. Но они были рабынями, уязвимыми и совершенно беспомощными. Они были испуганным имуществом, скованным друг с дружкой. Мы же были мужчинами, и мы были вооружены.

Одна из девушек рыдала, дрожа всем телом. Возможно, она была напугана, оказавшись вдали от безопасности её матраса и цепи.

Думаю, нет нужды объяснять, что помимо обычных удовольствий, связанных наблюдением за рабынями у меня был свой, особый интерес к данной теме. Я хотел удостовериться, что одна особенная рабыня, по кличке Альциноя, была выгружена на причал, а не была оставлена на корабле. В конце концов, она имела некоторую ценность. Например, за неё назначили вознаграждение.

Соответственно, я был рад, увидев её в одной из сетей. Оказавшись на причале вместе с другими девушками, она, стоявшая последний в своём десятке, была прикована к первой в следующей группе.

Да, она была особенной для меня. Мне доставляло удовольствие, пристально следить за нею. В конце концов, за неё была назначена премия.

Рабынь высадили на берег, и это было хорошо.

Боюсь, кое-кто из наших мужчин подозревал, что большой корабль мог покинуть бухту, увезя на своём борту и их богатства, и рабынь, оставив высадившихся парней на этой чужой, враждебной земле. Так что, выгруженные на берег девушки, дали им, по крайней мере, до некоторой степени, чувство уверенности.

Хотя, тот факт, что рабыни оказались на берегу не мог не приветствоваться нашими людьми, и мог неплохо послужить пани, смягчив некоторые подозрения среди наёмников, мне кажется ясным, что с точки зрения пани высадка рабынь была не больше, чем выгрузкой товара, не отличающегося от любых других форм товара.

То, что Альциною не оставили на корабле, несмотря на её ценность в Аре, меня порадовало. Это предполагало, что эта ценность могла бы быть неизвестна пани или, что более вероятно, учитывая интерес, проявленный к ней Серемидием, пани, по-видимому, не испытывали потребности в экономических ресурсах, по крайней мере, такого вида. Они купили её в Брундизиуме, как не больше, чем одну из рабынь. К тому же, в чём ценность монеты, если она не может быть потрачена?

В любом случае, я стоял на берегу, и был очень доволен, что Альциноя тоже была здесь, и, очевидно, в течение, по крайней мере, некоторого времени мне будет легко её отслеживать.

На её левом запястье красовался стальной браслет караванной цепи.

Когда-то она была высокой Леди Флавией из Ара, фавориткой самой Убары. Теперь, не далее чем в пяти ярдах от меня, почти ничем не выделяющаяся среди других товаров, она была не больше, чем одетой в тунику, босой, прикованной за запястье к каравану рабыней, привезённой на самый Конец Мира.

Меня это не могло не радовать.

Разве не было бы здорово, ласкать её, пока её тело не покраснеет и не запульсирует, пока и её бёдра и ягодицы не задрожат, а она не начнёт умолять позволить ей послужить для моего удовольствия?

Я представил себе её, умоляющую и извивающуюся в моих руках, в беспомощных, судорожных, не поддающихся контролю муках рабыни.

Это могло бы быть приятно.

Но потом я напомнил себе, что она для меня не представляет никакого интереса, разве что финансовый, если получится доставить её в Ар. Однако в жизни есть вещи поинтересней золота, скажем, девушка, рабыня у твоих ног, и в твоих цепях.

Наконец, последний десяток был присоединён к каравану. Прозвучал крик, подкреплённый щелчком плети и все девушки в караване сделали шаг левой ногой.

Их проинструктировали идти как рабыни, опустив головы, не глядя по сторонам и, конечно, храня молчание.

Женщины любят поговорить, и делают они это выразительно и красиво. Слышать их — настоящее удовольствие. Это — восхитительная часть их жизни.

Удивительно ли, то огромное впечатление, которое производит на них их неволя из-за того, что эта радость не может быть осуществлена без явного или неявного разрешения свободного человека? Какая огромная разница между не подвергаемыми сомнению прерогативами свободной женщины, могущей говорить если, когда и как ей вздумается, и беспомощностью рабыни, которая не имеет права говорить без разрешения, и может быть заставлена замолчать одним словом или жестом.

Конечно, характер женщины сильно изменяется после того, как в один прекрасный момент на её шее сомкнётся рабский ошейник.

На причале стояло множество мужчин, и караван рабынь должен был пройти между ними. И, как это часто бывает, посыпались замечания, комментарии, свист, одобрительные звуки и всё такое.

Иногда такой караван, в такой ситуации, при таком показе товара лицом, называют «пир ошейника», как если бы его содержимое было бы чем-то, что мужчины могли схватить и насладиться, как угощением на пиру.

Караван, что интересно, сопровождали подростки пани из числа простолюдинов с хлыстами в руках. Насколько мне известно, подобное часто практикуется среди краснокожих Прерий, а именно, что взрослых белых женщин передают на попечение мальчишек. Тем самым, пася их как животных, которыми они собственно и являются, им преподают, что они ниже даже детей своих хозяев.

Когда Альциноя проходила мимо меня, я тихонько шепнул ей:

— Нагрей свои бёдра, шлюха.

Она испуганно дёрнулась на цепи, но головы не подняла, лишь прошептала в ответ:

— Да, мой Господин.

Это, конечно, было ошибкой с её стороны. Она была захвачена врасплох. Она ответила не задумываясь. За такую ошибку девушка могла бы быть наказана. Я не был её владельцем. Она была рабыней корабля. Я смотрел ей вслед, пока она не сошла с причала и не ступила на вьющуюся вверх тропу. Конечно, обычно обращение «мой Господин» используется только по отношению к фактическому владельцу, тому мужчине, которому она принадлежит.

Почти все рабыни, как и Альциноя, носили судовые ошейники, но на шеях у некоторых красовались более лёгкие, и красивые ошейники, широко распространённые на континенте и островах, но так же надежно запертые и не снимаемые. Я заметил шедших в караване Джейн и Сесилию, рабынь Кэбота и Пертинакса. Хозяева девушек не стали брать их с собой в то место, где планировалось разместить тарновую кавалерию. По виду кейджер было заметно, что обе они были напуганы. Их поставили в одну колонну с обычными рабынями, общественными, так сказать. Обе были изумительными шлюхами с соблазнительными фигурами и смазливыми мордашками. А что если их захотят конфисковать? Кто на Конце Мира решится противоречить пани? Тарновая кавалерия доставлена во владения Лорда Темму практически в целости и сохранности. Не могло ли быть так, что Тэрл Кэбот, Пертинакс и некоторые другие, теперь потеряли свою ценность. Они ведь не были пани. И нуждались ли теперь в них пани? Доверяли ли они им? Разумеется, рабыням вряд ли грозит хоть какая-то опасность. Сомнительно, чтобы кому-то в голову пришла убить их, не больше чем любое другое животное. Максимум что им грозит, так это сменить владельцев, как и любым другим животным.

Ни для кого не секрет ненависть и презрение свободной женщины к никчёмной, презренной рабыне, существу неизмеримо более низкому. С другой стороны, если город пал, его стены рушатся, дома объяты пламенем, а улицы залиты кровью, у свободной женщины, в отличие от рабыни, есть много поводов для страха. Их свобода, обычно столь уважаемая, теперь может привести их к окровавленному клинку, а их головы на пики, вместе с головами мужчин. И нет никого, кто бы защитил их, никого, кто бы спас их. Куда они могут спрятаться от прочёсывающих одну комнату за другой захватчиков, от сопящего слина, вынюхивающего её запах? Нет ничего нового или необычного для них в том, чтобы сорвать с себя одежду, пасть ниц и покрыть ноги победителей поцелуями, прося сохранить им жизнь, вместо того их дразнить. «Ты — рабыня?» — могут спросить такую женщину. «Да, Господин!» — прорыдает она. «Чья рабыня?» — уточнят у неё. «Ваша рабыня, Господин!». Иногда их собственным рабыням-служанкам, которых она так часто оскорбляла, что является обычной практикой со стороны любой свободной женщины, поручают раздеть их бывшую госпожу, связать и отвести её на проводке к пункту сбора рабынь, у стены или на главной площади, и там бросить её к ногам завоевателей, чтобы те прижгли её бедро, оставив там такую же как и у них отметину, и недели на неё ошейник. «Я — свободная женщина!» — могла бы кричать пристыженная, оскорблённая пленница. «Как смеете вы вести меня, свободную женщину?» — могла бы она спросить рабынь. Тогда свободную женщину бросают на живот, прижимают меч к её шее и затем заносят его для удара. Несомненно, это — благородная смерть. «Пожалуйста, пощадите меня, Господин!», — кричит свободная женщина. «Господин?», — уточняет мужчина. «Да, Господин! Господин!», — плачет женщина. Женщину грубо переворачивают на спину. Глаза мужчин блуждают по её телу. Она дрожит. Сможет ли она понравиться им? Подойдёт ли она им как рабыня, хотя бы минимально? «Заберите её, — говорит один из мужчин, — Заклеймите её и наденьте ошейник. Возможно, из неё выйдет кувшинная девка». Рабыни смеются и тянут свою бывшую хозяйку в сторону. Сказав «Господин», обращаясь к мужчине, разве она не признала себя рабыней? В таком случае её маскарад свободы закончился. Говорят, что многие свободные женщины, а возможно и все, являются простыми рабынями, осмелившимися скрывать свою сущность под аксессуарами свободных людей. Ну а если так, то не лучше ли будет им, наконец, познать клетку, цепь, верёвку и плеть.

В тянущемся мимо меня караване я заметил белокурую рабыню по имени Сару. Она то и дело немного приподнимала голову, и её взгляд отчаянно метался по лицам стоявших вокруг мужчин.

В тот момент, когда она оказалась рядом со мной, караван на мгновение остановился. Одна из девушек впереди упала, оступившись встав на камни крутой тропы. Подъем им предстоял не легкий.

— Благородный Господин, а где Господин Пертинакс? — услышал я её жалобный шёпот, обращённый ко мне. — Вы знаете его? Нет ли его где-то поблизости? Расскажите ему обо мне, пожалуйста, расскажите ему о рабыне Сару!

— Помалкивай, — шикнул я на рабыню.

Конечно, она знала, что не должна была говорить в караване. Я имел право ударить её за нарушение, но не сделал этого. Любой свободный человек наделен правом наказать неправедную рабыню. Это, если можно так выразиться, помощь её хозяину. Безусловно, я понятия не имел, где мог в данный момент находиться Пертинакс, за исключением того, что он где-то с тарновой кавалерией. Разве рабыня сама не могла предположить того же? Впрочем, возможно, нет. Рабынь обычно держат в невежестве. А вот вы бы стали тратить время на то, чтобы делиться информацией с кайилой, тарском или слином?

К тому же, какое ей, рабыне, было дело до местонахождения свободного мужчины? Чем Пертинакс мог бы быть для неё, или она для него?

Чуть позже, услышав в нескольких ярдах впереди, почти у самого конца причала и начала тропы, её вскрик, полный боли и страдания, я заключил, что её неосмотрительность настигла её. Один из подростков пани, шедший позади неё, вероятно, подкравшись незамеченным, подслушал её разговор и нанёс несколько стремительных ударов по её левой руке и шее. Дальше она шла, низко опустив голову, не глядя ни вправо, ни влево. Я предположил, что теперь она, как и положено, не посмеет открыть рта, отлично помня о запрете на разговоры. Ей оставалось только надеяться, что она не была отмечена каким-то способом, чтобы её можно было бы примерно наказать в конце восхождения.

И всё же, чем Пертинакс мог бы быть для неё, или она для него?

Думаю, стоит упомянуть одну деталь, касательно каравана, которую я счёл довольно интересной. Надеюсь, вы не забыли, среди рабынь загона на палубе «Венны», имелось отгороженное помещение, где держали предположительно самых высоких рабынь, лица которых, выводя их на открытую палубу, неизменно прятали под капюшонами. Первоначально, не заметив среди выгруженных с судна рабынь кого-то в капюшонах, я предположил, что их оставили на борту. С другой стороны, когда очередная грузовая сеть закачалась над причалом, я услышал замечание одного из присутствующих:

— Это — последние десять, последняя партия рабынь, — сообщил он.

— Конечно, нет, — не согласился я.

— Сколько их уже высадили? — поинтересовался он.

— Двести, — ответил я, и уточнил: — около двухсот.

— Хорошо, — кивнул он, — когда этих десять добавят к цепи, будет как раз двадцать десятков.

— Не может быть, чтобы это были все, — заметил я. — Были же ещё рабыни, которых выводили в капюшонах.

— Я знаю парней с камбуза, — сказал мой собеседник. — Они сказали мне, что рабынь на корабле две сотни, плюс-минус две-три.

— Где же тогда, те рабыни? — полюбопытствовал я.

— Возможно, их выбросили за борт, — пожал он плечами.

Его шутка была встречена взрывом хохота окружавших нас мужчин. Конечно, такой юмор самим рабыням показался бы куда менее забавным.

— Наверное, их смешали с другими, — предположил он.

— Смешали, — хлопнул я себя по лбу. — Ну конечно!

— Что-то я не заметил ни одной, которая бы выделялась на общем фоне, — заметил один из присутствующих.

— Точно, — поддержал его другой.

— Тогда зачем их от нас прятали? — задал логичный вопрос третий, пристально всматриваясь в лица проходивших мимо невольниц.

— Это же пани, а они странные ребята, — пожал плечами четвёртый. — Просто очередное их безумство.

В этот момент до меня внезапно дошло, или я подумал, что дошло, единственное разумное объяснение тем капюшонам. В действительности важно было скрыть лицо одной единственной рабыни, той, что прежде была Таленой из Ара. Я узнал её сразу, как только увидел в отгороженной зоне в загоне на палубе «Венна». Удивлению моему не было предела, но я смог не показать виду. То, что капюшоны надевали на нескольких, должно были просто отвести подозрения от той особой, которая имела первостепенную важность. Единственная скрытая рабыня, скорее всего, вызвала бы гораздо больше любопытства и пересудов. Та чушь об экстраординарной красоте, хотя рабыни, несомненно, были высококачественным товаром, распространялась лишь затем, чтобы скрыть личность одной рабыни, Талены из Ара. Если бы возникло хотя бы подозрение, что она находилась на корабле, учитывая назначенную за её голову Аром премию, мужчины могли стать неуправляемыми, и, в конце концов, настояли бы на том, чтобы лечь на обратный курс и вернуться на материк. Пани и некоторые другие, возможно, попытались бы оказать сопротивление, но в любом случае их планы, независимо от того, какими они могли бы быть, пошли бы прахом. Уверен, пани не потерпели бы никаких задержек, никакого возвращения в материк, даже временного. Им требовалось как можно скорее добраться до Конца Мире. Войны могла завершиться в любой момент, причём не в их пользу. А возможно, уже завершилась. Таким образом, присутствие на корабле Талены могло разрушить хрупкое равновесие, это было ясно, как и то, что благоразумнее всего, было скрывать это присутствие. А вот что мне ясно не было, так это то, зачем она вообще понадобилась пани, для чего они притащили её на корабль. Нетрудно догадаться, учитывая все предосторожности, секретность и всё такое, что пани хорошо знали о её политической и экономической ценности. Получается, должна была быть некая другая причина её присутствия, на судне, и здесь, в Конце Мира и, возможно, в лагерях посреди северных лесов, в которых я не бывал, но о которых много слышал. А действительно, с какой целью она была так загадочно похищена с вершины Центральной Башни Ара? Значит, она должна была представлять для пани некую ценность, а может и не столько для них, сколько для кого-то или чего-то мне не ведомого.

Всего в отгороженной от общего загона комнате находилось двадцать рабынь, тех, кого регулярно выводили в капюшонах. Мы с Альциноей видели их, даже рассмотрели в свете лампы, обнаружив среди них, испуганную рабыню, да теперь всего лишь простую рабыню, одну среди многих, которая прежде была известна как Талена, Убара Ара времён Большой Измены. Я предположил, что ей дали другое имя, как это обычно бывает с рабынями, но я не знал, какое именно. Также я был уверен, что и Серемидию не составило бы труда опознать её, но я сомневался, что ему могло быть известно о том, что она находилась совсем рядом. Помимо нас двоих, конечно, её знала в лицо Альциноя. Но, насколько я знал, нас, тех кто мог опознать бывшую Убару, было только трое, конечно если не считать нескольких из пани, кому могла быть известна её подноготная. Разумеется, у меня не было ни малейшего желания или намерения раскрывать её личность. Это могло бы стоить жизни. Признаться, в этот момент я позавидовал многим своим товарищам из числа солдат и моряков, которые могли просто рассматривать её, как мужчина рассматривает рабыню, просто как ещё одну рабыню. Безусловно, именно так её теперь и следовало рассматривать, поскольку это было всё, чем она теперь была. Давайте рассматривать женщин, как рабынь. Поскольку именно тогда их рассматривают как женщин.

Мимо меня пробрели рабыни-надсмотрщицы.

Они были прикованы за запястья ко всем остальным, и одеты они были точно так же, и были такими же босыми. В прошлом остались их стрекала и хлысты. В прошлом теперь была их власть. Как рабыни они представляли собой совсем бросовый товар. Я сомневался, что раздетые и выставленные на показ, они принесут сколь-нибудь значимые деньги на невольничьем рынке. Безусловно, некоторым мужчинам могли бы понравиться и они. Возможно, их могли бы купить какие-нибудь Крестьяне, надо же кому-то окучивать сулы, полоть бобы, таскать пойло тарскам, тянуть плуг и, наконец, согревать их ноги зимними ночами.

Я не ожидал, что смогу узнать всех рабынь из приватной комнаты загона палубы «Венна», всё же видел я их только один раз, при слабом свете, но у меня не было никаких сомнений, что некоторых из них я узнаю наверняка.

Последний десяток, как уже было отмечено, присоединили к каравану.

— Гляньте-ка на волосы вон той, — восхищённо произнёс какой-то парень.

Это точно была одна из тех, кого прятали в отгороженной комнате. Её ярко рыжие волосы горели пламенем, начинавшимся от середины её икр.

Затем я увидел другую, из тех, кого запомнил. «Замечательно, — подумал я. — Они все здесь, смешаны с остальными. Значит и Талена должна быть где-то здесь». Было интересно посмотреть на них при дневном свете. Вообще, я запомнил примерно шесть или семь девушек.

— Голову не поднимать, — бросил юнец пани одной из рабынь и стегнул один раз поперёк икр под кромкой туники.

— Да, Господин! — вскрикнула она. — Простите меня, Господин!

Мне это понравилось. Рабыни должны сознавать себя рабынями, поскольку это все, чем они являются.

Конечно, для них было большим искушением посмотреть вверх, туда, где возвышался замок Лорда Темму.

Любопытство, возможно, не подобает кейджере, но они неисправимо любопытны. Они готовы подлизываться и умолять ради малейшего лакомого кусочка информации, целовать колени и стопы, заискивающе смотреть снизу вверх. По любопытству с ними могут соперничать разве что маленькие, проворные сару, скачущие среди ветвей тропических лесов Уа.

Наконец, я увидел её, почти в самом хвосте каравана, возможно, семнадцатой или восемнадцатой с конца.

Меня она, конечно, не видела, так как головы поднять не решалась, как и положено рабыне, которой она была, и я полагаю, теперь сознавала себя таковой. Даже если бы у неё ещё оставались сомнения в этом вопросе, то встреча с плетью мгновенно убедила бы её в обратном.

Это — замечательный и, по-своему, прекрасный момент, когда женщина понимает то, кто она есть, что она — рабыня. Она становится цельной внутри самой себя, довольной и любящей.

Боль позади.

Она — собственность своего господина.

И всё же у неё пока не было какого-либо определённого владельца. Она была собственностью корабля, а это совсем другое дело. Разумеется, пани могли отдать её любому. Возможно, она могла быть предназначена лично Лорду Ямаде, среди прочих подарков, в качестве ходатайства о мире или милосердии, или как символ уважения либо доброй воли.

Я не отрывал глаз от шедшей в караване девушки. Мне было интересно. Её могли ударить точно так же, как любую другую рабыню.

Кому, ещё сравнительно недавно, могла бы прийти в голову крамольная мысль о том, что Талену, Убару Ара можно ударить?

Теперь, как рабыня, она превратилась в объект для плети мальчишки.

Будь у неё истинная власть в Аре, будь она настоящей Убарой, а не марионеткой оккупантов, и одного её слова было бы достаточно, чтобы разрушить или создать финансовые империи, разжаловать генерала и возвеличить простого солдата, её слово могло бы двигать армии, поднимать в небо тысячи тарнов, начинать и заканчивать войны. Но всё, что у неё было за душой, это по большей части лишь атрибуты власти, а не власть сама по себе. Ещё она могла восседать на троне, председательствовать на общественных собраниях, опубликовывать предписанные декреты и назначать рекомендованные встречи. Со стороны, могло показаться, что власть у неё была, но я сомневаюсь, что в городе было так уж много настолько непроницательных людей.

Она приближалась.

Я, будучи гвардейцем, присутствовал на многих из её празднеств и пиров, и даже сопровождал её и других, в театры, на концерты и песенные драмы. Она носила сложные и роскошные, богатые и красочные регалии, предмет зависти каждой свободной женщины в городе. Каждая складка и сгиб её одежд были тщательно уложены рабынями. Её туфли были усыпаны жемчугом, её вуали мерцали искрами драгоценных камней. Впереди процессии шли дети, рассыпавшие лепестки цветов, опрыскивавшие мостовую духами, барабанщики и флейтисты играли затейливые мелодии. Её паланкин несли могучие рабы, сопровождали гвардейцы в парадной униформе.

— Вон та ничего, — указал кто-то.

— Да ладно, присмотрись вон к той, — ткнул пальцем его сосед в другую девушку.

Мужчины имеют право разглядывать рабынь, пристально и оценивающе, как любых других животных. Если можно восхищаться шелковистой шерстью на боках кайилы, то почему нельзя восхищаться кожей, боками, точёными икрами, аккуратностью щиколоток, округлостью предплечья, очарованием плеч и горла, изящностью фигуры, изысканностью черт лица меньшего животного, то есть рабыни.

Говорили, что Талена была одной из самых красивых женщин на всём Горе. И она действительно довольно красива, в этом нет сомнений. На мой взгляд, на торгах за неё можно было бы выручить целых четыре серебряных монеты. Однако утверждать, насчёт самой красивой женщиной всего Гора я бы не стал. Это — просто абсурд. Подобные претензии могли бы предъявлять тысячи свободных женщин и, даже значительно более оправданно, учитывая их мало что скрывающие одежды и полное отсутствие вуалей, десятки тысяч рабынь. Кто может оценить взаимозависимости и тайны в таких вопросах? Женщина, в которой один мужчина видит кувшинную девку, для другого может стать мечтой о красоте, достойной усыпанного алмазами ошейника и золотой цепи у подножия трона Убара. Нет сомнений, предательница, бывшая фальшивая Убара Талена была прекрасна. Но что до меня, то я предпочёл бы чувствовать на моих ногах губы и язык другой женщины.

И вот она, прежде носившая медальон власти в Аре, прошла мимо меня, далеко от города, далеко от своих льстецов и прихлебателей, далеко от трона, просто одна из череды рабыня, прикованная за запястье к каравану, в тунике и босиком. Впереди её ждал подъём к замку, долгий и трудный.

Бросив взгляд вверх, на корабль, я увидел Серемидия, наблюдавшего за пани ниже на причале.

Я предположил, что он останется на борту.

На причале я заметил Терия. Он перекинулся парой слов с моряком, назначенным вахтенным на причале и отвечавшим за порядок здесь, оставленным, чтобы гонять бездельников и предотвращать воровство, и начал подниматься по тропе.

Я подумал, что для Серемидия было бы мудро оставаться на судне. Слишком многие среди нас желал увидеть его мёртвым.

Кое-кто из простолюдинов пани уже возвращались на причал. Некоторые притащили портшезы, посредством которых контрактных женщин можно было бы отнести в замок.

Я продолжал ждать, глазея по сторонам.

Начал накрапывать мелкий дождик, обычное дело, как я узнал позже, в этих местах. Впрочем, здесь бывают, и не редко, и более серьёзные ливни.

Я предположил, что Филоктет уже ушёл вперёд меня.

Мимо прошёл Лициний Лизий, и мы обменялись приветствиями. Признаться, в его присутствии я чувствовал себя не в своей тарелке. В самом начале путешествия, когда спускали галеру, он зачастую сидел на скамье прикованный цепью. Учитывая, что у нас на борту не было никаких рабов-гребцов, как это распространено на круглых судах, я предположил, что имею дело я трусом, оставленным в живых за его силу на весле. Однако позже он сидел на скамье ничем не отличаясь от любого из нас. Мы с ним не раз делили весло.

Честно говоря, я не горел желанием взбираться по длинной крутой тропе в одиночку. То и дело мимо меня проходили мужчины, и я подумывал о том, чтобы присоединении к ним, но мы все так устроены, что предпочитаем делить путь с теми, кого хорошо знаем. Лер и Аякс, мои коллеги по вахте на мачте, с которыми я сдружился в последнее время, ушли в первой группе и, несомненно, уже были в замке или у его стен.

Наконец, я повернулся, решив присоединиться к другим и вместе с ними подниматься наверх, но внезапно услышал своё имя.

— Каллий! — окликнули меня.

Я обернулся и, к своему удивлению, не сказать, чтобы к приятному, увидел хромавшего ко мне, стуча костылём по доскам причала, Серемидия.

— Благородный Рутилий, — поприветствовал я его.

— Ты же знаешь меня по Ару, — проворчал он.

— И как же мне тебя называть? — осведомился я.

— Рутилием, — хмыкнул мужчина. — Рутилием из Ара.

— Конечно, — пожал я плечами.

— Здесь за меня всё равно никто не даст награды, — сказал Серемидий.

— Я в курсе, — кивнул я.

— Ты спас мне жизнь, — напомнил он.

— Я действовал не задумываясь, — объяснил я.

— Правда, такая жизнь мало чего стоит, — горько усмехнулся Серемидий.

— Но для тебя-то она всё же чего-то стоит, — заметил я.

— А ещё Ты защищал меня на корабле, — добавил он, — от этого слина Терия, и его уртов Аезона, Тоаса и Андроса. Я этого не забуду.

— Тоас и Андрос были убиты на палубе, во время абордажа, около судна-предостережения, — припомнил я. — А тело Аезона нашли в воде, рядом с бортом, утром после эвакуации с берега.

— Правда? — делано удивился мой собеседник.

— Расследование их смертей так и осталось незавершённым, — сказал я.

— А я-то тут при чём, — пожал он плечами.

— Ты улыбаешься, — отметил я.

— Ты случайно не видел поблизости гребца Терия? — спросил Серемидий.

— Уверен, Ты и сам видел его сверху, когда выглядывал из-за планширя, — пожал я плечами. — Ему приказали убираться с причала.

— И он убрался?

— Да, — кивнул я, — ушёл к замку.

— Он поджидал меня, — сказал Серемидий.

— Я догадался, — заверил его я.

— Он задумал убить меня, — сообщил мне мой собеседник.

— Тогда не оставайся с ним наедине, — посоветовал я. — И не поддавайся на его провокации, не принимай вызов.

— В Аре, — вздохнул он, — прежде чем насадить его сердце на мой клинок, я, скорее всего, отрезал бы ему уши и нос, и подрезал бы сухожилия.

— Лучше бы тебе было оставаться на корабле, — покачал я головой.

— Я бы остался, но они скрутили меня, обвязали верёвкой и беспомощного спустили на причал, — объяснил Серемидий. — Они ещё и насмехались надо мной, называя мешком са-тарны.

— Ты не из пани, — сказал я. — И при этом не офицер и не моряк. Что тебе делать на причале?

— Они отправили меня на смерть, — пояснил он.

— Возможно, — не стал спорить я, поскольку не исключал такой возможности.

— Защити меня, — попросил Серемидий.

— Ты что, боишься? — удивился я.

— Да, — не скрывая своего раздражения, признался он.

— Серемидий боится? — переспросил я.

— А что Серемидий? — буркнул мой собеседник. — Серемидий тоже имеет право бояться.

— Уверен, найдётся немало тех, кого Ты послал впереди себя в города праха, — заметил я.

— Но никогда без причины, — заявил он.

— Причину найти несложно, — пожал я плечами.

— Помоги мне, — попросил меня Серемидий.

— Почему я должен это делать? — осведомился я.

— Люди почти не обращают на меня внимания, — пояснил он. — Они меня игнорируют. Они просто не замечают меня, не придают значения моему присутствию. Они разговаривают при мне свободно. Я много чего слышу. Я знаю много чего, что может представлять интерес для тебя, да и для других тоже.

— Мне пора отправляться в путь, — проворчал я.

— А как мне подняться на эту гору? — поинтересовался Серемидий, сердито тыкая пальцем в сторону подножия узкой тропы.

— Будет трудно, — прокомментировал я.

— В Аре мы были собратьями по оружию, — напомнил он.

— В Аре я был солдатом оккупационных войск, а Ты был предателем.

— Мы с тобой с одного корабля, — зашёл он с другой стороны.

— Ты — убийца, — сказал я. — И думаю, что именно Ты причастен к тем убийствам.

— Ты расцениваешь меня как человека лишившегося удачи, — обвинил меня мужчина. — Ну что ж, полюбуйся на того, кто некогда был великим, могущественным и внушающим ужас, был вторым в Аре, чуть ниже только Мирона Полемаркоса с Темоса, а теперь унижен, стал не более чем насмешкой на мужчину, беспомощным калекой, брошеннным во власть любого злодея или жулика.

— Я пошёл, — отмахнулся я. — И не ожидай, что я пожелаю тебе всего хорошего.

— Помоги мне, — взмолился он.

— Если я буду рядом с тобой, — сказал я, — то сталь, направленная на тебя, может ударить по мне.

— Ты боишься? — осведомился Серемидий.

— Конечно, — и не подумал отрицать я.

— Кто, как не Ты, — спросил он, — сможет защитить меня?

— Кэбот может, — пожал я плечами. — Тэрл Кэбот.

Я сразу подумал о нём. Почему-то мне казалось, что он настолько же непроходимый дурак, как и я.

— Он здесь?

— Понятия не имею, где он, — развёл я руками.

— Тогда придётся тебе защищать меня, — заявил Серемидий.

— Поищи кого-нибудь другого, — посоветовал я.

— Мы с тобой с одного корабля, — напомнил он.

У меня непроизвольно вырвался крик гнева.

— Да, мы с тобой в одной лодке, — улыбнулся хитрец.

— Давай руку, — буркнул я.

Покачнувшись, он задел меня своим боком.

— Ты вооружён, — заключил я.

— Само собой, — кивнул Серемидий, и мы направились к тропе.

Мелкий моросящий дождь сопровождал нас, проникая под одежду, стекая каплями по телу.

Глава 25

Представление друг дружке двух рабынь

В течение последующих нескольких дней я время от времени небрежно интересовался именами некоторых рабынь. Конечно, особенно интересным для меня было имя одной, особой рабыни. Однако я не хотел давать ей поводов для предположений, что она могла бы представлять для меня какой-либо интерес. Разумеется, рабыню, как и любое другое животное, называют так, как это понравится её хозяину. Конкретно этой рабыне дали имя Адрасте.

— Это же Ты бросила мне рабскую тряпку в Аре! — прошипела Адрасте.

Взяв Альциною за волосы и согнув в поясе, я впихнул её в ту же самую тесную конуру, в которой уже сидела Адрасте, и захлопнул за ней дверцу. Замок сыто клацнул, отрезав от меня двух некогда самых высокопоставленных, самых богатых женщины Ара. Обе они были предательницами, глубоко вовлечённых в Большую Измену, и теперь их разыскивало правосудие Аре. Обе они теперь стали рабынями, к тому же вынужденными сидеть бок обок в своём текущем унижении, позоре и деградации.

В целом, окружённая тройной стеной территория замка Лорда Темму занимала не меньше полного квадратного пасанга, широко раскинувшись на широком плато, которое с одной стороны круто обрывалось в море. Попасть на него можно было только из бухты по крутым тропам, одна из которых, та, что вела от причала, была обнесена стеной. Тропы были узкими, хорошо укреплёнными, и держать оборону на них можно было довольно малыми силами. Подъем иными путями, при той крутизне обрывов, почти вертикальной, местами доработанной трудами военных инженеров Лорда Темму, был бы не только труден, но и чрезвычайно опасен. Небольшая группа опытных скалолазов, конечно, смогла бы, воспользовавшись ночной темнотой тайно достичь подножия стен, но подъём на плато любой многочисленной группы, я уверен, не остался бы незамеченным. Помимо крутизны стен имелись ещё три дополнительных меры предосторожности, должных воспрепятствовать восхождению на плато. Причём одна из них до сего момента была мне не известна. Достаточно понятно было размещение симметрично расположенных выступающих постов охраны, встроенных в стену обрыва. На каждом посту дежурила пара лучников-асигару. Места для гнёзд были рассчитаны так, что на откосе не было такого места, которое не простреливалось бы с двух направлений. Кроме того, на каждом посту имелся барабан, посредством которого можно было передавать сигналы. Второй мерой предосторожности, заметной с первого взгляда, являлось ночное освещение склона обрыва с помощью фонарей, пусть и весьма тусклых. Погасший фонарь будет немедленно замечен и исследован. Самой интересной мерой, по крайней мере, для меня, были вбитые в почти вертикальные стены шесты, служившие гнездовьями для Уру, маленьких, крылатых млекопитающих, напоминавших вартов. Эти зверьки, обычно охотящиеся на насекомых, подобно маленьким уртам и некоторым видам птиц, живут крупными стаями, придерживающимися определённой территории и склонными её охранять. Стоит кому-то нарушить границы этой территории, как первый же заметивший это уру начинает истошно вопить, предупреждая остальных, тут же присоединяющих свои голоса к сигналу своего товарища. Таким образом, получается естественная система сигнализации. Кроме того, эти уру, несмотря на свои скромные размеры, животные весьма боевитые и не боящиеся нападать на тех, кто слишком близко подбирается к их гнездовьям. Конечно, они существа мелкие, но когда такой вопящий малыш летит в лицо скалолаза, и без того с трудом держащегося за почти вертикальную поверхность, это весьма опасно. Мне объяснили, что столкнуться в такой ситуации со стаей уру равносильно смерти. В любом случае крепость Лорда Темму, если и не была неприступной, то уважение вызывала однозначно. Как бы то ни было, она оставалась, по крайней мере, до сего момента, несмотря на все неудачи войны, надёжным и неприкосновенным, упорным и могучим препятствием на пути планов Лорда Ямады, сёгуна, как его называли его сторонники, этих Двенадцати Островов.

Шёл второй день шестой руки перехода. До осеннего равноденствия оставалось три дня.

Корабль по-прежнему оставался под неусыпной охраной пани.

Учения не прекращались ни на мгновение. Мы были измотаны. Я понятия не имел, когда мы, наконец, выступим, и всё это закончится.

Кэбота я видел редко. Время от времени он появлялся в замке, прилетая ночью на тарне, по-видимому, для консультаций с сёгуном Темму и Лордами Окимото и Нисидой. Я заключил, что дела в тарновой кавалерию шли примерно так же, как и у нас. Похоже, они тоже не вылезали из учений.

Сам я никогда не видел Лорда Темму, но заключил, что в этом не было ничего необычного, учитывая, что тот был сёгуном.

Не видели мы и никаких признаков флота Лорда Ямады. Если бы мы находились на другой стороне Тассы, около континента, где климат был менее умеренным, то я, скорее всего, предположил бы, что флот спрятался в своей базе или порту на время осенне-зимней непогоды. Сказать же что-то определённое в этих водах мне было затруднительно. Он мог, конечно, вернуться в порт. Никто из наших не знал, а пани делиться информацией не спешили. Правда, я узнал, что когда-то и у Лорда Темму был флот, но, похоже, что на море его действия оказались не более успешными, чем на суше. Безусловно, флот у него был небольшим, по сравнению с тем, чем располагал Лорд Ямада. На данный момент, как я узнал позднее, у Лорда Темму оставалось только три корабля, мало чем отличавшихся от тех, что мы видели в Море Вьюнов, с такими же усиленными рейками парусами и высокими ютами. Один из этих кораблей, к моему большому интересу, подошёл к причалу неделю назад, за водой и продуктами, а затем, на следующий день отчалил и снова вышел в море. Информацию я по большей части получал от простолюдинов пани, суетившихся на причале около корабля, некоторые из которых довольно быстро преодолели свою застенчивость и оказались весьма разговорчивыми ребятам, особенно с тем, кто говорит с ними уважительно кланяясь им, не проявляя высокомерия и всё такое. Но они мгновенно замолкали, стоило поблизости появиться кому-то из более высокопоставленных пани.

Четыре дня назад среди наших мужчин вспыхнуло беспокойство. Все были встревожены неожиданным происшествием. Терсит вместе со своим помощником Атием никогда не покидавший корабля, вдруг нарисовал глаза на носу своего детища. Вечером ещё всё было как обычно, а утром они уже были там, большие, яркие, спокойные, величественные. Это выглядело так, словно дерево ожило. Но это же стало причиной тревоги наших людей, поскольку предлагало возможность того, что судно готовилось к отплытию. А для чего ещё стоило бы давать глаза большому кораблю после всего случившегося за это время? Впрочем, тревога мужчин несколько улеглась, когда им ясно дали понять, что пани, охранявшие судно, моряками не были, и что того небольшого количества офицеров и моряков, которые время от времени поднимались на борт и возвращались на сушу, не будет достаточно, чтобы вывести корабль в море. Сам я подозревал, что Терсит, наконец, дал глаза своему детищу, потому что боялся за него и надеялся, что теперь, пришвартованный у причала, он будет в состоянии видеть грозящую ему опасность, причём скорее от людей, чем от моря.

Я понимал, что пока корабль стоял в бухте, он был для наших парней символом того далёкого мира, который они знали и помнили. Впрочем, не только символом, но и единственным видимым шансом на возвращение домой. Не на его ли борту находились их сокровища? Что могло ждать их здесь, кроме неуверенности, опасности и возможной смерти?

Я догадывался, что среди мужчин ходит множество пересудов и разговоров. Разумеется, для пани это тоже секретом не было.

Неудивительно, что Терсит дал глаза своему кораблю.

Рабыни в большинстве своём были изолированы в конурах расположенных в нескольких сараях, в пределах выгороженной области, защищённой навесом от частых дождей.

Присутствовали в замке и свободные женщины пани, возможно, компаньонки офицеров, и несколько контрактных женщин. Эти женщины, одетые в скромные кимоно, пряча крошечные руки в широких рукавах, иногда навещали сидевших в конурах рабынь. Они рассматривали их очень, пристально, примерно так же можно было бы разглядывать содержащегося в клетке верра. Иногда они обменивались между собой негромкими замечаниями, хихикали и отворачивались.

Могли ли эти сидящие в клетках животные представлять хоть какой-то интерес, хоть для кого-либо?

Однако мужчины рассматривали и видели их по-другому, с точки зрения рабынь и их использования.

К этому времени количество рабынь уменьшилось, порядка пятидесяти из них забрали с территории замка. Хотя многое оставалось для меня неясным, кое-какие крохи информации мне удалось собрать. В этом мне помогало знакомство с некоторыми простолюдинами пани, служившими в замке. Они общались с другими своими соплеменниками, и не видели ничего плохого в том, чтобы обсудить новости со мной. Например, я узнал, что со времени нашего прибытия было проведено множество разведывательных рейдов, рекогносцировок и исследований. Несомненно, целью некоторых из них было определить местонахождение, численность и состав сил Лорда Ямады, находившихся поблизости, но характер других, очевидно, был намного тоньше. Задача состояла в том, чтобы спровоцировать опасения, которые будут распространяться среди солдат врага, поселяя в их сердцах страх и суеверия. Другие меры были более прозаичного, дипломатического характера. Люди Лорда Темму, выступая под личиной рыбаков, пастухов и других простолюдинов, распространяли слухи о новых союзниках Лорда Темму, странных воинах, прибывших издалека, об ужасающих драконоподобных птицах, которые могли обрушиться с неба и уничтожить целые армии. Я не сомневался в том, что наши наёмники были грозной силой, тем не менее, на мой взгляд, в этом плане они были ни в чём не лучше и не хуже тех сил, с которыми нам предстояло столкнуться. Если бы ничто иное, то засада и бой в проходе у пляжа ясно дали понять это генералам Лорда Ямады. Другое дело тарны. Я пришёл к выводу, что эти люди никогда тарнов не видели, и в первый момент не смогли бы даже понять, что такие существа были естественной и, следовательно, уязвимой формой жизни. Вероятно, они могли бы принять их за драконов, независимо от того, чем они могли бы быть. Ужас, конечно, может быть не менее опасным оружием, чем меч или копьё. Впрочем, для жителей этих островов в новинку были бы не только тарны, но и, как я узнал, быстроногие, высокие, мохнатые кайилы, распространённые в Тахари, на южных равнинах, в Прериях и так далее. Армия могла двигаться только с той скоростью, с какой мог идти самый медленный её солдат. Правда у пани имелся один быстрый способ передачи информации. Об это я узнал это от своих друзей среди простолюдинов пани. Безусловно, это было доступно лишь немногим избранным. Суть в том, что выпущенный на свободу быстрокрылый вуло находил свой насест, перенося при этом сообщение. Дипломатические меры были адресованы незначительным даймё, которые на самом деле составляли большинство аристократии пани. Лорд Ямада обложил народ высокими налогами. Для пропитания его армии производились конфискации продуктов у населения. Зачастую после прохода его войск начинался голод. Его офицеры вели себя как деспоты. Вставая на постой они выгоняли хозяев, забирали сыновей в свою армии, а дочерей отправляли для обучения в дома контракта, или, вероятно даже чаще, просто сажали в клетки для последующей отправки на рынки. Правил Лорд Ямады железной рукой. Распять на кресте, а это было обычным здесь способом казни, могли за столь немногое, как нескромное выражение лица, небрежно брошенное слово, недостаточно быстрый или глубокий поклон, недостаточно заискивающую улыбку. Воин мог бы отрубить голову крестьянину только затем, чтобы проверить качество и заточку меча прежде чем его купить. Я не знал, будет ли ситуация обратной, если победит Лорд Темму. Впрочем, она мало чем отличалась.

Пятидесяти рабыням, забранным из загона, предстояло послужить компонентом в этих дипломатических миссиях. Их распределили, наряду с другими подарками, среди даймё.

Мимоходом, можно было бы упомянуть белокурую рабыню-варварку по имени Сару. Может быть стоит напомнить, что она была не судовой, а личной рабыней Лорда Нисиды. С другой стороны, насколько я знаю, предположительно по причине определенного предварительного заказа, имеющего отношение к природе и качеству её характера, он ни разу не соизволил удостоить её подобающего для рабыни использования. Похоже, он ещё и не расценивал её как достойную того, чтобы быть его рабыней.

В любом случае ей приказали раздеться и танцевать перед Лордом Темму, после чего Лорд Нисида, как очевидно было им запланировано изначально, отдал блондинку ему. Тогда Лорд Окимото, возможно чтобы не отставать и не быть превзойдённым, передал своему сёгуну сразу десять рабынь. В итоге от нашего первоначального запаса или, если хотите, груза рабынь осталось что-то около ста сорока девок.

— Это Ты бросила мне в Аре рабскую тряпку! — прошипела Адрасте.

— Она отлично тебе подходила! — съязвила Альциноя.

— На мне, за исключением этого, ничего не было! — возмущённо сказала Адрасте.

— Я не давала бы тебе и этого, — презрительно бросила Альциноя, — презренная изменница!

— Я — Убара! — заявила Адрасте.

— Тогда вернись в Ар и заяви права на свой трон! — усмехнулась Альциноя.

— Я — Убара! — всхлипнула Адрасте.

— Ты — рабыня в ошейнике! — напомнила ей Альциноя.

Адрасте вцепилась в ошейник и потянула его вверх, словно в надежде, что смогла бы его стянуть.

— Ну что убедилась? — насмешливо поинтересовалась Альциноя.

— Ты тоже! — прошипела Адрасте. — Ты шлюха в ошейнике. Ты такая же рабыня, как и я!

Если помните, я взял Альциною за волосы, согнул в поясе и втолкнул в ту же самую конуру, в которой уже сидела Адрасте, и закрыл дверцу. И вот две некогда самые высокопоставленные и самые богатые женщины Ара, заговорщицы, вовлечённые в Большую Измену и разыскиваемые Аром, а теперь просто две рабыни, были вынуждены сидеть бок обок в их теперешнем унижении, позоре и деградации. Мне показалось, что это будет интересно и даже забавно, посадить этих двух рабынь вместе.

— Рабыня! Рабыня! — дразнилась Альциноя.

— Рабыня, рабыня! — не оставалась в долгу Адрасте.

Незадолго до этого, отыскав конуру Адрасте, я встал перед нею. Я молчал. Адрасте, стоявшая на коленях внутри, одетая в довольно щедрую тунику, выданную рабыням их хозяевами пани, смотрела на меня сквозь прутья.

— Господин? — неуверенно проговорила она.

— Ты знаешь меня? — осведомился я.

— Нет, Господин, — ответила бывшая Убара.

Я решил, что она, действительно, могла не узнать меня, поскольку в нашу первую встречу, в закрытой комнате загона палубы «Венна», несколько ночей тому назад, свет фонаря был направлен в её лицо, вероятно, наполовину ослепив её, в то время как мы с Альциноей, находились в тени. К тому же, в той ситуации она едва ли посмела сделать что-то большее, чем смотреть прямо перед собой. Некоторые рабовладельцы не разрешают своим рабыням встречаться с ними взглядом, если только не получат приказ или разрешение сделать это. Лично мне это всегда казалось абсурдом. Уверен, смотреть в глаза рабыни — это одно из удовольствий обладания ею. Разве их глаза не прекрасны? Карие, голубые, серые или зелёные, такие деликатные, нежные и влажные. Почему мужчина не должен обладать своей собственностью всеми возможными способами? И разве не приятно держать её лицо в своих руках и пристально разглядывать его, изучая каждый нюанс? Дрожит ли её губа? Не допустила ли она оплошность, которую Вы могли бы не заметить? Боится ли она вашего стрекала и плети, или её глаза умоляют о цепях и мехах?

— А Ты присмотрись ко мне повнимательнее, — посоветовал я, отступая немного назад, позволяя свету упасть на моё лицо.

Внезапно её глаза расширились от страха, а по телу пробежала дрожь.

— Ага, Ты всё же узнала меня, — заключил я.

— Нет, нет! — отшатнулась она.

— А вот я тебя узнал, — хмыкнул я.

— Я так не думаю, Господин, — поспешила заверить меня женщина.

— Ой ли? — усмехнулся я.

— Я — всего лишь рабыня, — заверила меня она, — всего лишь скромная рабыня. Меня зовут Адрасте! Я — Адрасте! Адрасте!

— Если это будет угодно Господину? — намекнул я.

— Да, конечно, — закивала рабыня, — если это будет угодно Господину.

— Мне это будет угодно, — кивнул я, — даже более чем.

— Спасибо, Господин, — поблагодарила она.

— Ты говоришь искренне, — констатировал я.

— Господин?

— Ты — рабыня Адрасте.

— Да, Господин!

— Но, — продолжил я, — когда-то Ты была Таленой из Ара.

— Нет! — воскликнула девушка. — Нет!

— Ты больше не свободная женщина, — напомнил я. — Теперь тебя можно наказать за ложь.

— Пожалуйста, не надо, Господин, — взмолилась Адрасте.

— Ты когда-нибудь чувствовала плеть? — поинтересовался я.

— Я? — удивлённо переспросила она.

— Да, — кивнул я.

— Нет, — ответила девушка.

— Некоторое знакомство с ней, несомненно, тебе бы не повредило, — заметил я.

Тысячи, предположил я, были бы рады узнать о том, что некогда гордая Талена из Ара, а ныне рабыня, связана и дёргается под плетью, рабской плетью, применённой к ней теперь совершенно справедливо. У меня не было особых сомнений в том, что властная и требовательная Талена достаточно часто отправляла под плеть своих собственных рабынь. Теперь же она, такая же простая рабыня, как некогда они, сама превратилась в объект для её приложения.

— Я прошу милосердия, — всхлипнула Адрасте.

Я и не подумал отвечать, позволяя ей представить то, что могло бы быть сделано с нею.

— Пожалуйста, не наказывайте бедную рабыню, — взмолилась она.

— Разве Ты не солгала? — уточнил я.

— Простите меня, Господин!

— Плеть, — сказал я, — превосходный атрибут для того, чтобы поощрить в рабыне сознательность и желание понравиться, рьяное желание понравиться. Уверен, Ты и сама замечала это в своих собственных рабынях.

— Пожалуйста, не наказывайте меня, Господин, — взмолилась Адрасте.

— Почему нет? — полюбопытствовал я.

— Я не хочу, чтобы меня пороли, — прошептала она.

— А какое мне до этого дело? — спросил я.

Из её глаз внезапно брызнули слёзы, и тонкие, изящные пальцы вцепились в прутья решётки, сквозь которую она жалобно смотрела на меня.

— Но Вы же не отправили бы меня под плеть, не так ли? — осторожно поинтересовалась девушка.

— Думаю, более вероятно, что я предпочёл бы связать тебя и сделать это лично, — сообщил я ей.

— Конечно же, нет! — воскликнула рабыня.

— Знай, что Ты опознана, шлюха, — объявил я, — прежде бывшая Таленой из Ара.

— Нет! — заплакала она. — Нет!

— Ты нуждаешься в исправлении, девка, — усмехнулся я. — Так что я, пожалуй, пойду за рабской плетью.

— Пожалуйста, не надо, Господин! — взмолилась Адрасте.

Я вернулся.

— Рабыня, — позвал её я.

— Да, Господин.

— Кто я? — спросил я.

— Каллий, — прошептала бывшая Убара, — Каллий из Джада, косианец, копейщик, капрал, гвардеец, оккупант, часовой в Центральной Башне.

— Так-то лучше, — похвалил я.

Охваченная ужасом и страданием, она попыталась подняться, но тут же снова упала на колени ударившись головой о низкий потолок конуру. Эти конуры сделаны так, чтобы не позволить рабыням стоять на ногах. Мокрые дорожки слёз блестели на её щеках. Рабыня снова отчаянно вцепилась в прутья, причём так, что побелели костяшки её пальцев. Она изо всех сил прижалась лицом к решётке.

— Итак, кто Ты? — спросил я.

— Но Вы же знаете! — всхлипнула она.

— Скажи это сама, — потребовал я.

— Когда-то я была Таленой из Ара, — шептала бывшая Убара.

— Верно, — подтвердил я.

— Дорогой Каллий, — попросила она. — Пожалуйста, не говорите никому!

— Ты забыла добавить «Господин», — указал я.

— Пожалуйста, Господин, — быстро исправилась Адрасте. — Не говорите никому!

— Тебе известно, что за твою голову назначена награда? — осведомился я.

— Да, — прошептала она, испуганно втянув голову в плечи.

— Вот моя рука, — сказал я, поднося ладонь к часто поставленным, узким, но крепким прутьям, подходящим для того, чтобы удержать женщину. — Поцелуй её почтительно и оближи, сначала ладонь, а потом с тыльной стороны.

Она протолкнула насколько смогла лицо сквозь решётку и тщательно работая своим маленьким языком, поцеловала и облизала мою руку, сначала ладонь, а затем и тыльную сторону, после чего, не отрывая от меня взгляда и продолжая держаться за прутья, отползла вглубь конуры.

— Пожалуйста, не говорите никому, кто я такая на самом деле, — снова попросила девушка.

— Сделай я так, — пожал я плечами, — и можно не сомневаться, что меня немедленно убьют другие, начав драку всех против всех за обладание тобой. Будет большое кровопролитие.

— Мы далеко от Ара, — напомнила мне рабыня.

— И по этой причине тоже, — кивнул я.

— До тех пор пока я просто Адрасте, — сказала она, — мы оба в большей безопасности.

— Как вышло, что Ты оказалась в руках пани? — поинтересовался я.

— Вы ведь с Коса, и отлично знаете о восстании, — вздохнула женщина, — и о его успехе.

— Само собой, — подтвердил я, не без сожаления.

— Меня предали, — заявила она, — злодей Серемидий и ненавистная Флавия из Ара, изменница, которую я считала своей подругой, также и другие, решившие передать меня бунтовщикам, обменяв на их собственную амнистию или бегство.

Пока она не сказало ничего для меня нового. Её слова только подтвердили рассказ Альцинои.

— Но на крыше Центральной Башни, — продолжила бывшая Убара, — произошло что-то непонятное, внезапно стало темно, в возникшей неразберихе меня кто-то схватил, и я потеряла сознание. А очнулась я уже за деревянным частоколом, где-то посреди северных лесов, раздетая и в цепях, среди других рабынь, во власти этих странных, непонятных мужчин, называющих себя пани. На мне был ошейник, я была порабощена, и ничем не отличалась от других, как если бы я могла быть не больше, чем ими.

— Во всём этом есть очень много того, чего я не понимаю, — признался я.

— Как и я, — сказала Адрасте.

— От надсмотрщиков я узнал, — сообщил я, — что Ты носишь на левом бедре не обычный кеф, а клеймо Трева.

Женщина густо покраснела.

— Выходит, это не первый раз, когда Ты стала рабыней, — заключил я.

— Когда-то я была захвачена Раском из Трева, — подтвердила она мой вывод, — воин из воинов, мужчина из мужчин. Я вынуждена была носить тревский ошейник. Я жила под одним навесом с его женщинами. Он много сделал для того, чтобы унизить меня и научить тому, какой беспомощной могла бы быть рабыня в руках её владельца. Я купала его. Он заставлял меня танцевать для себя. Я носил его шёлк, брошенный мне его рукой.

— Насколько я понимаю, женщины не сбегают с цепи Раска из Трева, — заметил я.

— Я его не слишком интересовала, — пожала она плечами, — впрочем, как я понимаю, это не является чем-то необычным для рабыни. Подозреваю, что причина его интереса ко мне состояла прежде всего в том, что я была дочерью Марленуса из Ара, заклятого врага его лично и его города. Несомненно, прежде всего по этой причине, что он и захватил меня, привязал меня перед собой голой к седлу своего тарна, а потом по пути в свой лагерь ласкал, вызывая во мне потребности. Конечно, его забавляло владеть дочерью своего главного врага, видеть на ней свой ошейник, иметь её послушной, одетой в шёлк рабыней в своей палатке.

— Тебе удалось убежать? — осведомился я.

— Нет, Господин, — ответила бывшая Убара. — Как Вы правильно отметили, женщины не убегают с цепи Раска из Трева. Он отдал меня, вероятно, чтобы показать своё презрение ко мне, женщине по имени Верна, одной из пантер из северных лесов.

— Странно, Ты показалась мне настоящим призом, — заметил я. — Как получилось, что он избавился от тебя так задёшево?

— Чтобы оскорбить меня, конечно, — ответила женщина. — Я, дочь Убара, была отдана как кувшинная девка!

— Тем не менее, — мне это кажется удивительным.

— Была другая женщина, — нехотя призналась она.

— Ну разумеется, — усмехнулся я.

— Это была молодая, белокурая варварка, — сообщила Адрасте, — голубоглазая и красивая, не умеющая даже толком говорить по-гореански, бессмысленная шлюха, названная Эль-ин-ор.

— Насколько я понимаю, это было какое-то варварское имя, — предположил я.

— Думаю так оно и было, — согласилась бывшая Убара. — Она ведь была варваркой.

— Должно быть, она была очень красива, — заключил я.

— Таких как она можно купить десяток на любом невольничьем рынке, — презрительно бросила рабыня.

— Если не ошибаюсь, тебя тогда сочли низшей девкой, десяток которых можно было бы купить с любой цепи, на любом рынке.

Костяшки пальцев бывшей Убары, сжимавших прутья побелели от напряжения. Похоже, она до сих пор приходила в ярость от воспоминаний о том моменте своей жизни.

— Наверняка она теперь его компаньонка, — проворчала она.

— Раск из Трева, — покачал я головой, — не из тех, кто освобождает женщин. Более вероятно, что он держит её как самую прекрасная из рабынь, в самой совершенной неволе.

Мужчины хотят рабынь, а женщины жаждут видеть в мужчинах своих владельцев.

— Меня увели в северные леса, — продолжила бывшая Убара, — там я стала рабыней девушек-пантер. Позже они продали меня, и, в конечном итоге, я вернулась в Ар.

— Насколько я понимаю, — припомнил я её историю, — Ты попросила, чтобы тебя купили.

— Конечно, — раздражённо буркнула девка.

— Тем самым Ты поставила под угрозу честь Марленуса, — пояснил я. — Соответственно от тебя отреклись, более не считая его дочерью. Для города Ты стала позорным пятном, а потому тебя изолировали в Центральной Башне. Мне нетрудно понять твой гнев и горечь от такого унижения. А потом что-то случилось с Марленусом. Он надолго исчез из города. И это его отсутствие дало тебе и другим шанс переломить ситуацию в свою пользу. Ты вместе со своими подельниками из различных противоправительственных фракций организовали заговор и связались с островными убаратами. Вы продвигали свои планы очень осторожно и терпеливо, и в конечном итоге, с помощью врагов снаружи и предательства внутри, ваши схемы принесли свои уродливые, мрачные плоды. Ты получила вожделенный медальон, была объявлена Убарой. Остальное известно.

Бывшая Убара молчала.

— Итак, — усмехнулся я, — тебя сочли ниже варварки, названной Эл-ин-ор.

— С точки зрения Раска из Трева! — добавила женщина.

— Безусловно, — согласился я.

— Что он может понимать! — воскликнула она.

— А, действительно, что? — уточнил я.

— Он — всего лишь мужчина!

— Верно, — кивнул я.

— На всём Горе нет женщины красивее меня! — заявила рабыня.

— Возможно, это тебе сказали твои придворные и рабыни, — предположил я.

— Разумеется, — подтвердила она.

— И Ты поверила в это?

— А разве я не самая красивая женщина, которую Вы когда-либо видели? — спросила бывшая Убара.

— Нет, — ответил я. — Но Ты довольно красива. При нормальном состоянии рынка за тебя можно было бы получить три, а может быть даже четыре серебряных тарска.

— А другие могли бы принести больше? — полюбопытствовала она.

— Конечно, — заверил её я. — Я думаю, что Ты должна понимать, что женщина может быть самой красивой в мире для одного мужчины, а не быть таковой для другого. Женщину, которая будет невыносимо красивой для одного, другой мог бы отказаться взять даже в качестве кувшинной девки. Возможно, первый видит в ней нечто, что другие упускают. В этих вопросах много таинственного, и зачастую мужчина желает не самую красивую женщину, а самую желанную, ту, которую он больше всего жаждет, я это совсем не обязательно одно и то же. Кто знает, почему один человек хочет видеть в своём ошейнике именно эту женщину, а не другую?

— Но Вы же сохраните мою тайну? — уточнила моя собеседница.

— В настоящее время, конечно, — кивнул я.

— А кто-нибудь ещё знает, что я здесь? — поинтересовалась она.

— Несомненно, это известно некоторым из высокопоставленных пани, — сказал я, — иначе тебя здесь, вообще бы не было.

— Какую же я могу для них представлять ценность, — спросила Адрасте, — что они привезли меня сюда?

— Понятия не имею, — пожал я плечами.

— А есть ли ещё кто-нибудь? — поинтересовалась она.

— Я знаю как минимум об одной женщине, — ответил я.

— О какой женщине? — испугалась она,

— Возможно, это тебя удивит, — усмехнулся я. — Думаю, я познакомлю вас позже.

— А что насчёт других? — не унималась рабыня.

— Всё может быть, — не стал успокаивать её я. — Но мне это не известно.

— Мне страшно, — призналась она.

— Серемидий здесь, — решил я добавить ей страха.

— Нет! — вскрикнула бывшая Убара. — Я уже была у его ног, связанная, одетая в рабскую тряпку. Он собирался продать меня в Аре!

— Но он не знает о том, что Ты здесь, — успокоил её я, — хотя, не исключено, что может подозревать это.

— Не подпускайте его ко мне! — взмолилась она. — Не говорите ему о том, что я здесь!

— Ему достаточно будет только заглянуть в твою конуру, — сказал я.

— Конуру? — не поняла меня женщина.

— Уверен, Ты знаешь, что находишься в рабской конуре, — заметил я.

— Я беспомощна, — простонала она.

— По крайней мере, — хмыкнул я, — пани дали тебе довольно приличную тунику.

— Тем не менее, очевидно, что это предмет одежды рабыни, — пожаловалась бывшая Убара.

— Возможно, это защитит тебя от свободных женщин пани, — успокоил её я.

— Они смотрят на меня, как будто на животное, — возмутилась она.

— Но это — всё, чем Ты теперь являешься, — развёл я руками.

Адрасте встряхнула прутья.

— Ты голодна? — полюбопытствовал я.

— Очень! — воскликнула она.

— А Господин? — напомнил я.

— Очень, Господин, — повторила бывшая Убара.

Я вытащил из своего мешка маленький кусочек пирога, и она нетерпеливо потянулась к нему рукой, но я отодвинул угощение. Похоже, она и правда была очень голодна.

— Руки на решётку, — прикрикнул я, — лицо вперёд, открой рот.

Она подчинилась, и я накормил её с руки. Рабынь могут кормить таким способом. Зачастую при этом они стоят на коленях со связанными за спиной руками. Иногда они вынуждены есть и пить из мисок на полу не пользуясь руками. Такие обыденные методы полезны, чтобы напомнить им о том, что они рабыни.

Ну что сказать, мне понравилось видеть бывшую Убару, Талену из Ара, стоящей передо мной на коленях рабыней, выглядывающей из конуры. Мне доставило удовольствие то, как она целовала и облизывала мою руку. Это — общепринятый жест примирения со стороны рабыни. Они часто почтительно облизывают и целуют руку, которая могла бы их ударить, сначала ладонь и затем и её тыльную сторону. Этим способом невольница может выразить свой страх перед этой рукой и надежду, что она воздержится от удара. Однако обычно это служит простым и красивым жестом уважения, посредством которого рабыня признает, что она — животное своего владельца, его собственность, его домашнее животное. Подобный символизм, а возможно, даже больший, вовлечён в акт, в котором рабыня, стоя на коленях, целует плеть господина, прижатую к её губам. Иногда она ещё и должна сама принести ему плеть в зубах, причём на четвереньках, а затем опять же стоя на четвереньках или на коленях, поцеловать её поднесённую к её губам. Таким образом, она признает, что она — его рабыня, его собственность, а для плети подходящий объект. Само собой, понравилось мне и то, что прежняя Убара брала пищу с моей руки. Кормление рабыни с руки, не разрешая при этом пользоваться руками ей самой, также является актом богатым символизма. Тем самым рабыне показывают, что она полностью зависит от своего хозяина, в том числе и в том, что касается еды, и что питаться она будет, если будет вообще, только тогда и тем, когда и чем этого пожелает мужчина. Домашних животных тоже нередко кормят с руки.

— Господин хорошо знает, как преподать девушке её ошейник, — обиженно проговорила бывшая Убара.

— Я знаю кое-кого, с кем Ты могла бы захотеть встретиться, — сказал я.

— Только не Серемидий! — простонала она.

— Нет, — успокоил её я, — это — женщина.

— Она знает меня?

— Да, — кивну я.

— И она здесь?

— Здесь.

— И кто же она?

— Я вас представлю друг дружке, — пообещал я. — Думаю, что Ты будешь удивлена.

— Но кто она? — не отставала заинтригованная девушка.

— Старая знакомая, — пожал я плечами.

— Но кто? — спросила она снова. — Кто?

Но я уже отвернулся, оставив рабыню Адрасте в конуре наедине с самой собой.

— Рабыня! Рабыня! — дразнила Альциноя.

— Рабыня, рабыня! — кричала в ответ Адрасте.

— Разве подобным образом старые подруги должны приветствовать друг друга? — насмешливо осведомился я.

— Ты как здесь оказалась? — спросила Альциноя.

— Понятия не имею, — буркнула Адрасте.

— А что же произошло на крыше Центральной Башни? — поинтересовалась Альциноя, в которой любопытство взяло верх над враждой.

— Откуда мне знать, — пожала плечами бывшая Убара, — я сразу потеряла сознание. Главное, что вы не смогли обменять меня на вашу свободу!

— Но Ты хорошо выглядела на коленях у ног Серемидия, — заявила её прежняя фаворитка, — связанная, беспомощная, ждущая решения своей судьбы рабыня!

— Ты предала меня! — обвинила её Адрасте.

— А Ты предала нас всех и Ар в том числе! — напомнила ей Альциноя.

— Вот только не надо играть в преданность Домашнему Камню, — возмутилась Адрасте. — Ты сама была в первых рядах, каждым хортом поддерживая меня во всём! Мы с тобой обе были предводителями предателей. А уж какой Ты была тщеславной и гордой, какой честолюбивой и безжалостной, как поддерживала и разделяла мои убеждения. Ради того, чтобы набить свой кошелёк золотом, а своё положение властью была готова на всё! Ты же ничем не брезговала, не упускала ни единой возможности ещё хоть немного разбогатеть, не пренебрегала ни одним шансом для роста твоего влияния, для самовозвеличивания! Мы прославляли нашу власть и грабили город, уничтожали наших врагов и обогащали наших фаворитов, наших прихлебателей и наймитов!

— Но всё пошло немного не так как вы рассчитывали, — вставил я.

Обе они не сдержали крик гнева.

Мне было забавно видеть двух в прошлом самых высоких женщин Ара босыми, в туниках и ошейниках, стоящими на коленях, неспособными выпрямиться рабынями, засунутыми в тесную конуру.

Насколько, оказывается, они, бывшие заговорщицы, а ныне беспомощные невольницы, ненавидели друг друга!

Мне пришло в голову, что обитательницы этой тесной клетки стоили целого состояния. Но меня никогда не интересовало золото пахнущее кровью.

— Ты хорошо выглядишь в ошейнике, — заявила Адрасте. — Тебе давно нужно было его надеть!

— А я вижу металлическое кольцо и на твоей шее, — прошипела Альциноя, — и оно там неплохо смотрится, рабыня!

— Ты сама-то как сюда попала? — полюбопытствовала Адрасте.

— Мне удалось убежать из города, но в дороге меня схватили и надели ошейник, — ответила Альциноя. — А потом, уже в Брундизиуме, меня купили пани, честно и открыто!

— Как обычную рабыню, — не удержалась от колкости бывшая Убара.

— Точно так же, как в подобных условиях, — не замедлила с ответом, Альциноя, — будешь куплена Ты сама, и конечно, не больше чем за пригоршню меди!

Альциною, как мне кажется, я уже упоминал, продали за сорок медяков. Она не дотянула даже до половины серебряного тарска. По-видимому, пани купили её для спекуляции, рассчитывая, что её цена возрастёт. На мой взгляд это было превосходное вложение денег. Прежняя Леди Флавия, посидев на диете, пройдя через комплексы упражнений, осознав то, что значит носить ошейник, более чем сполна подтвердила их предположения. Теперь, когда свобода осталась далеко позади прежняя Леди Флавия выглядела значительно лучше. Она превратилась превосходный кусок рабского мяса, достойный своего ошейника. Возможно, теперь за неё могли бы не пожалеть двух серебряных тарсков. Я не раз видел на корабле, да и позже во внутреннем дворе замка, как собирались мужчины, в то время как девушек, обычно по пять за раз, выводили для физических упражнений. Что поделать, мужчинам нравится оценивать интересных рабынь. Мне вот интересно, хорошо ли понимали рабыни своё превосходство над свободными женщинами, как женщины. Не секрет, что рабыня является самой женственной из всех женщин.

— Да меня смогут продать за тысячу золотых монет! — заявила Адрасте.

В принципе, это не было так уж невероятно, подумал я, но при том условии, что её покупали бы с прицелом на получение назначенной за её голову премии.

Альциноя неприятно усмехнулась, и презрительно бросила:

— Не думаю, что, корчась голой в цепях на цементной полке, направляемая плетью, Ты принесла бы больше четырёх — пяти бит-тарсков.

Эта оценка, по моему мнению, была нереалистично низкой.

Альциною, кстати, как мне стало известно, продали именно с такой полки в Брундизиуме. Далеко не каждая девушка достойна того, чтобы быть проданной на публичном аукционе. И уж совсем единицы, в основном из числа высоких рабынь, дорастают до чести конфиденциального показа богатым клиентам в пурпурных палатках. Впрочем, что на полке, что в особой палатке, от девушки ожидают, что она продемонстрирует себя так, чтобы клиент получил максимально полное представление о возможной ценности представленного товара. Разница лишь в том, что в пурпурной палатке невольница может быть опробована вероятным покупателем, и горе девушке, если он окажется не удовлетворён.

— Я — самая красивая женщина Гора! — воскликнула Адрасте.

— Да я видела тарсков, которые выглядели лучше тебя! — не осталась в долгу Альциноя.

— Эй-эй, друг друга не бить, — предупредил я.

— Разве я не красивее её, Господин? — спросила меня бывшая Леди Флавия.

— Вы обе неплохо выглядите, — осмотрительно ответил я.

— Оцените нас! — потребовала Альциноя.

— Я предположил бы, — сказал я, — что Ты ушла бы за два тарска серебром, возможно за два с половиной, а за неё можно было бы выручить три, а то и четыре, при хорошем состоянии рынка.

— Вот видишь! — воскликнула Адрасте.

— Но есть множество других, — осадил её я, — за кого могли бы дать гораздо больше.

— Уверена, что нет, — не согласилась Адрасте.

— А кого из нас предпочли бы лично Вы? — поинтересовалась Альциноя.

— Это — уже другой вопрос, — сказал я.

— Вы предпочли бы меня! — уверенно заявила она.

— Откуда такая уверенность? — осведомился я.

— Оттуда, — улыбнулась Альциноя, — девушки видели, как Вы наблюдали за мной, и рассказали мне об этом. Вы смотрели на меня как хозяин на желанную рабыню. Как работорговец на выбранную девушку, которая не зная о его взгляде, плещется в ваннах. Как голодный слин на пасущегося табука. Несомненно, в своих мыслях Вы не единожды видели меня в своих узах! Сколько раз в своих мыслях, я лежала перед вами голой, беспомощной, связанной по рукам и ногам?

Я начал подозревать, что среди рабынь имелась разведывательная сеть, о которой я не то что понятия не имел, но даже не догадывался. Неудивительно, что мужчины стараются держать таких красоток в полном невежестве.

— Итак, разве это не правда? — потребовала ответа Альциноя.

— Правда, — хмыкнул я, — в том, что в ошейнике Ты выглядишь гораздо лучше, чем когда Ты носила свои шелка в Аре.

— Да! — воскликнула Альциноя.

— Впрочем, разве это верно не для любой женщины? — пожал я плечами.

— Я считала тебя своей подругой, — обиженно проговорила Адрасте, — своей самой близкой подругой.

— У Убар и Убаров не бывает друзей, — отмахнулась Альциноя.

— Не правда! — возмутилась бывшая Убара.

— Да кто захотел бы быть твоим другом? — поинтересовалась Альциноя. — Ты всегда была тщеславной, надменной, лживой и вероломной!

— Ты просто использовала меня! — обвинила её Адрасте.

— Да, — не стала отрицать Альциноя, — более того, я ненавидела тебя! С каким неописуемым удовольствием по приказу Серемидия я нашла тебя в твоих апартаментах, чтобы швырнуть тебе, съёжившейся, одинокой, всеми покинутой, рабскую тряпку и потребовать от тебя раздеться донага и натянуть это на себя!

— Самка слина! — прошипела Адрасте.

— Она хорошо сидела на тебе!

— Тарлариониха, тарскоматка! — не унималась бывшая Убара.

— Неволя тебе к лицу! — крикнула ей Альциноя.

— Так же как и тебе! — ответила Адрасте.

— Ну ладно, на этот раз достаточно, — бросил я Альциное. — Пора тебе возвращаться в свою конуру.

Я открыл дверцу, и Альциноя выскользнула наружу. Она попыталась подняться, но моя рука легла на её плечо, остановив её движение на полпути. Затем я захлопнул ворота конуры, проконтролировав, что замок защёлкнулся.

Альциноя сделала ещё одну попытку встать на ноги, но снова была удержана моей рукой.

— Господин? — непонимающе спросила она.

— Ну Ты же не ожидаешь, что я позволю тебе подняться, — усмехнулся я.

— Господин? — снова не поняла рабыня.

— Возвращайся к своей конуре на четвереньках, — велел я, — как полагается тарскоматке.

— Да, Господин, — вздохнула она.

— И подними подол своей одежды, — добавил я. — Не стоит её пачкать.

Я провожал её взглядом до тех пор, пока она не покинула сарай и не выползла во внутренний двор, начав путь к месту своего ночлега.

— Вы хорошо умеете, Господин, — прокомментировала Адрасте, — преподавать женщине её ошейник.

— Когда-то, — сказал я, — кто-то может преподать тебе твой.

— Никто не сможет сделать это, — заявила она.

— Ну, у Раска из Трева это получилось, — усмехнулся я, — и у пантер в северных лесах.

— Нет, нет! — вскрикнула бывшая Убара.

Я резко вбросил руку сквозь решётку и, схватив её за волосы и плотно прижал лицом к прутьям.

— Помни о наказании за ложь, — предупредил я.

— Да, Господин, — заплакала она.

— Ты больше не свободная женщина, — напомнил я.

— Да, Господин, — всхлипнула Адрасте.

— Итак, всё ещё будешь отрицать? — спросил я.

Слезы заливали её лицо, стекали ручейками по прутьям.

— Нет, Господин, — выдавила она, — Они хорошо преподали мне мой ошейник.

— Насколько хорошо?

— Очень хорошо, Господин!

— И Ты его изучила? — уточнил я.

— Мне не оставили никакого выбора, — прорыдала бывшая Убара. — Я очень хорошо изучила его.

— И, несомненно, — добавил я, — Ты сможешь ещё раз хорошо его изучить, или даже лучше.

— Да, Господин, — шёпотом признала она, и лишь после этого я разжал руку, отпустив её волосы.

Девушка, отпрянув в дальний угол конуры, склонилась до пола и заплакала.

Некоторые свободные женщины почему-то уверены, что им никто не сможет преподать ошейник, но, стоит ему сомкнуться на их шеях, и они узнают, что реальность сильно отличается от их представлений о ней и учатся очень быстро.

Глава 26

Внутренний двор замка Лорда Темму

Это был отличный бросок. Пролетев двадцать ярдов, дротик вонзился в толстый столб, установленный во внутреннем дворе замка.

— Браво, Филоктет, — похвалил я.

Собравшиеся во дворе мужчины одобрительным гулом выразили общее согласие со мной.

В стороне тренировались лучники пани. Из их больших, необычного вида луков одна за другой слетали стрелы, практически все до одной поражавшие покрытые шёлком соломенные мишени.

Не хотел бы я стоять против таких парней на поле боя.

— Когда мы, наконец, выступим? — поинтересовался у меня Филоктет.

— Откуда мне знать? — пожал я плечами. — Нам остаётся только ждать.

Восемь дней назад с разведывательной миссией из замка вышел довольно мощный отряд в пять сотен человек, одна сотня воинов пани, людей Лорда Темму, и четыре сотни солдат из числа наших наёмников.

Позади нас то и дело раздавался звон острой стали. Само собой, все старались сдерживать свои удары, но, даже при этом кровь не была редкостью во время таких упражнений.

— Говорят, что в армии врагов, — сказал кто-то из собравшихся, — много простолюдинов пани, призванных на службу силой. Рёва военного горна будет достаточно, чтобы они сбежали с поля боя.

— Наши парни скосят их как са-тарну, расколют как тоспиты, раздавят как сушёные лармы, — поддержал его другой.

— Наших парней неслабо потрепали в лощине на берегу, — задумчиво проговорил третий.

— Нас там захватили врасплох, заманили в засаду, — возмущённо напомнил первый. — Мы просто не были готовы.

— Там были элитные войска, — поддержал его второй, — подготовившиеся и сконцентрировавшиеся.

— И при этом мы достаточно неплохо сдерживали их, прикрывая эвакуацию, — добавил первый.

— Вспомни, насколько нас превосходили численно, — воскликнул второй.

С одной стороны меня, конечно, не могло не радовать, что моральный дух наших парней по-прежнему был на высоте. Однако с другой стороны, насколько я смог разузнать, существовала серьезная вероятность того, что нас могли серьезно превзойти численно в любом генеральном сражении. В идеале, конечно, следует навязывать врагу бой только тогда, когда это выгодно тебе, а не ему. Небольшой отряд, вероятно, сможет справиться с отрядом ещё меньшей численности. Таким образом, армия, пусть небольшая, но быстрая и манёвренная, разумно размещённая и используемая, может провести сотню боёв, сотню обстрелов, причинив серьёзный ущерб более многочисленной армии, если сможет бить её по частям. По статистике, вероятность того, что два человека, победят одного, гораздо выше, чем обратная ситуация, причём в итоге, скорее всего, оба этих мужчины останутся в живых. Так что важность численного превосходства гораздо выше, чем это может показаться.

— Наши парни должны вскоре вернуться, причём с трофеями, — заявил кто-то.

— И возможно с женщинами, — добавил другой.

— Это будут паньские женщины, — заметил третий.

— Какое это имеет значение? — поинтересовался второй.

— А что они вообще собой представляют? — спросил первый.

— Сходи в деревню, — предложил третий, — там есть хижина с рабынями.

Мне трудно было сказать, какова может быть эффективность простолюдинов пани, главным образом крестьян, нанятых или призванных служить в качестве асигару. Всё же это был не их образ жизни, если можно так выразиться, поскольку это было делом более высокопоставленных пани, таких как воины Лордов Темму, Нисиды и Окимото. Однако я был уверен, что они вполне поддавались обучению, как впрочем, не исключал и того, что могли бы испугаться и побежать вместо борьбы. В любом случае, их численность могла быть огромной. И, конечно, я не сомневался, что их ряды будут укреплены и разбавлены настоящими воинами пани, теми кто ранее, пусть, несомненно, превосходя численно, громил и уничтожал отряды Лордов Нисиды и Окимото. А это были воины, к которым я испытывал самое неподдельное уважение.

В любом случае я опасался, что мои товарищи могли недооценить врага. Всегда предпочтительно ожидать встретить ларла, а найти урта, чем наоборот.

Наши мужчины, в светлое время суток, в порядке очереди, освободившись от обязанностей, имели право покидать замок и спускаться вниз по тропам в местные деревни. Например, я за прошедшие дни посетил два таких поселения. В последнее время в течение дня ворота замка оставались открытыми. Большинству простолюдинов пани входить внутрь было запрещено, но нам и пани из более высоких слоёв их общества, если не были заняты на службе, приходить и уходить не возбранялось. С наступлением же темноты ворота закрывали, а вход и выход в замок тщательно контролировали. Вероятно, при этом использовались секретные пароли и сигналы. Пани, как я обнаружил ещё на корабле, были знакомы с подобными методами, и, как я узнал позднее, с шифрами и кодами тоже. Мужчинам, собиравшимся покинуть замок, выдавали отмаркированные раковины, наподобие острак. Их можно было обменять в деревнях на различные товары, рыбу, рис, саке — местный напиток вроде паги, но на основе риса. В лавках также торговали бусами, тканями и прочими мелочами. Вообще-то эти раковины не были типичным платёжным средством пани. Здесь точно так же как и на континенте ходили монеты из металлов, на основе серебра, золота и меди, различного гарантированного веса. И, как и на континенте, здесь не было никакой единой валюты, каждый сёгун чеканил свои монеты, что зачастую влекло за собой трения, споры, необходимость взвешивания и так далее. Многие из этих монет, но не все, в центре имели отверстие, так что их можно нанизать на шнурок, который потом кто носит на поясе, кто провязывает под одеждой на талии, кто на шее, кто просто в кошельке на ремне. Простолюдины пани, иногда, например, идя по поручениям, держат монету или монеты во рту, примерно так же как это могли бы делать рабыни на континенте и на островах, идя на рынок для своих хозяев. Маркированные раковины, как я понял, играли роль своеобразных расписок. Также я заключил, что, если бы сельские жители отказались бы принимать эти раковины, то могли бы лишиться глаза, руки, ноги, а то и головы. Конечно, пока их можно было гарантированно обменять, по крайней мере, в местных деревнях, характер материала не имел особого значения. Маркировка на раковинах, частично была сделана точками, по-видимому, для нашего удобства, предполагала номинал, назначенный за раковину. Понятно, что сделки с раковинами заключаются точно так же как могли бы заключаться с металлическими монетами, или, как например, в Прериях, расшитыми бисером полосками кожи, мехами, одеялами, наконечниками стрел, тетивами, рабынями и так далее. В одной из деревень имелась рабская хижина, на которую ссылался тот мужчина. Место это было популярным среди наших парней. Я тоже как-то заходил туда, но не для того, чтобы пользоваться обитательницами хижины, а лишь взглянуть на них. Их использование стоило раковины с двумя точками. Девушки в хижине, разумеется, были рабынями, а не контрактными женщинами. Пани держат рабынь, точно так же как это распространено в других, рафинированных, продвинутых цивилизациях. Хижину освещали свисавшие с потолка лампы, пол был застелен большой, красочной циновкой, по-видимому, служившей для увеличения удовольствия клиентов. Пани, по крайней мере, представители высоких слоёв их общества, рафинированные и цивилизованные, были склонны быть довольно открытыми для наслаждений связанных с ощущениями, они умели получать удовольствие от цвета, структуры, запаха и так далее. Кроме того, девушкам были выданы прекрасные шёлковые простыни, которые те могли обёртывать вокруг тела. Само собой, они встречали мужчин, кротко стоя на коленях, поскольку они были не только женщинами, но и рабынями. Мне показалось, кстати, что у пани статус свободных женщин, за исключением компаньонок высокопоставленных офицеров и чиновников, намного ниже статуса типичной гореанской свободной женщины. Конечно, я имею в виду женщин из высших каст. Например, старшая сестра, и даже мать, должна почтительно относиться к мальчику, кланяться первой и всё такое. Войдя в хижину и приметив интересную для него рабыню, клиент подзывает её к себе. Та подходит, опускается перед ним на колени и ждёт склонив голову. Мужчина снимает с неё простыню и рассматривает товар. Если он доволен, то инструктирует девушку относительно того, как он хочет быть обслужен. Стоит отметить, что все виденные мною в хижине рабыни, за исключением двух, являлись женщинами пани. Многие были захвачены во время войны, некоторые куплены на невольничьих рынках. И, должен вам заметить, что эти некоторые, кажется, были рождены для такого рынка. Каждая из них была прикована за щиколотку цепью столбу, торчавшему из пола, сквозь готовое отверстие в циновке. Все девушки, не без удовольствия отметил я, носили на шеях металлические ошейники или запертые на висячий замок цепи с приложенным к ним рабским диском. В некоторых гореанских городах рабынь тоже помечают запертой на шее цепью с диском, идентифицирующим её владельца, а иногда и несущим её собственное текущее имя, но запертый металлический ошейник распространён намного более широко, а фактически, почти универсален. Он более надёжен и на нём легче сделать гравировку. В некоторые городах используется ножной рабский браслет, надеваемый на левую лодыжку, что тоже не лишено привлекательности. Но как и мы, пани признают, что шея — это самое идеальное место для ношения символа неволи, и поступают соответственно. На шее символ хорошо заметен для всех и каждого. А ещё ошейник красив и абсолютно надёжен. Его невозможно стянуть, даже если это Турианский ошейник. К тому же, от браслета можно избавиться отрезав ногу или руку. А вот с ошейником такой номер не пройдёт, ведь отрезав голову, рабыню ты потеряешь безвозвратно. Как уже было отмечено, такие рабыни почти всегда женщины пани. С другой стороны, когда я из интереса заглянул в рабскую хижину, я нашёл там двух рабынь, Тетис и Иолу, знакомых мне ещё по кораблю. Обе они были прикованы за щиколотки к столбам. Разумеется, они находились здесь временно, всё же не для того их тащили через океан, чтобы отправить в сельскую рабскую хижину, даже в таком довольно большом поселении, как эта ближайшая к замку деревня, до которой можно было добраться пешком меньше чем за четверть ана. По-видимому, ни были недостаточно быстры в обслуживании, или выказали недостаточную почтительность надзирателю или свободному человеку, за что и были отправлены в деревню и посажены на цепь.

— Господин! — вскрикнули они почти хором, едва увидев меня, и жалобно протянули ко мне руки.

Я предположил, что они понадеялись, что я пришёл за ними с распоряжением возвратить их в их конуры на заднем дворе замка, но они не ошибались. Я даже не понятия не имел, что встречу их здесь, и что они были наказаны. Реакцией на их порыв стал гневный крик женщины пани, отвечавшей за рабынь в хижине. Надсмотрщица сорвала с них покрывала и выдала им по несколько жгучих ударов бамбуковым побегом. Ей явно не нравились эти две новых рабыни со странными глазами и светлой кожей. Чего не скажешь о клиентах, у которых обе девушки пользовались необыкновенной популярностью. Думаю, эта популярность до некоторой степени объясняется новизной. Безусловно, у девушек возникли определённые трудности, поскольку некоторые из команд, которые им давали, были им незнакомы, а порой и неразборчивы. Они просто не знали, что должны делать. Конечно, клиенты из числа пани, считали само собой разумеющимся, что любая рабыня в хижине будет послушна, быстра и искусна во множестве действий. Понятно, что это невинное невежество не осталось без последствий, и девушек часто подвергали наказанию, презрению, шлепкам, оплеухам и ударам бамбуковым прутом. К счастью для Сару, рабыни, отданной Лорд Темму, и десяти её товарок, подаренных ему Лордом Окимото, с ними обращались с куда большим терпением и мягкостью. Не все ведь ожидают, что светлокожая рабыня привезённая издалека, выдернутая из совершенно иной культуры, будет знать, что могло бы ожидаться от неё здесь. Откуда ей знать, например, при какой температуре следует подавать саке или что-то в этом роде.

Основным продуктом на этих, так называемых, Двенадцати Островах, которых фактически намного больше дюжины, была не са-тарна, а рис.

Рисовые поля, или падди, имеются вокруг каждой деревни. Даймё и сёгуны держат сюзеренитет над различными деревнями, которые они защищает и с которых они получают средства на содержание своих людей.

Как здесь говорят, тот, кто правит рисом, тот правит островами.

Несколько рисовых полей располагались во владениях Лорда Темму, по большей части к северу и к западу от замка. Чтобы добраться до этих полей по суше пришлось бы миновать крепость Лорда Темму. Для того, чтобы достичь их с моря, с севера или с запада, необходимо было бы высадиться на берег с другой стороны острова, форсировать труднопроходимый ландшафт, и пробиться через узкие, легко обороняемые проходы. К тому времени, когда неприятель сможет добраться до полей, асигару Лорда Темму уже будут готовы у встрече.

— Говорят, — сказал Филоктет, — что Тэрл Кэбот находится в замке.

— Я его не видел, — пожал я плечами.

Безусловно, всякий раз, когда считалось, что он появился в замке, слухи об этом распространялись со скоростью степного пожара. Конечно, он был человеком очень занятым.

Очевидно, его визиты имели непосредственное отношение к войне, которая пока казалась неблизкой.

Как было указано ранее, по-прежнему оставалось неясным, по крайней мере, для солдат и офицеров низших рангов, когда мы могли выступить в поход.

Единственное, что казалось несомненным, так это то, что Лорд Темму планировал нанести удар по врагу. А что он ещё мог планировать, после получения подкреплений из иностранных солдат, и приобретения тарнов?

— Он прибыл прошлой ночью на тарне, — сообщил мне Филоктет.

— И что это может значить? — поинтересовался один из мужчин.

— Откуда мне знать, — развёл я руками.

— Возможно, решаются вопросы взаимодействия, — предположил другой солдат, что мне показалось не лишённым логики.

— Я думаю, — присоединился к разговору ещё один, — скоро нам в поход.

— Разведчики ещё не вернулись, — напомнил кто-то.

— Взгляните, — указал другой. — Вон ещё один полетел.

— Ага! — подтвердил третий.

Наш товарищ указывал на верхний ярус замка, откуда вспорхнула и исчезла в тёмном небо небольшая птица. Хотя мне никогда не приходилось бывать в той комнате с высокими окнами, ставни которых периодически открывались, выпуская в небо быстрокрылых посыльных вуло, посредством которых пани передавали свои сообщения, но догадаться, что там размещается, было несложно. Сообщение, как я понял, было написано на крошечном кусочке бумаги, обёрнутом и обвязанном вокруг одной из лап птицы. Тех вуло, что привыкли к этим насестам, уносили куда-нибудь, например, в горы, где проводились тренировки тарнов, и там держали в плетёных из лозы клетках. Вуло, выпущенный из такой клетки будет искать свой привычный насест, в том самом помещении на верхнем этаже замка. Точно так же, тот вуло, которого выпустили из того окна, полетит к тому насесту, что, возможно, расположен рядом с местом, где тренировались тарнсмэны.

В последнее время количество птиц, прилетавших и покидавших таинственную комнату на вершине башни заметно возросло. Очевидно, этот факт не укрылся от внимательных глаз мужчин.

Да, движение птиц стало намного оживлённее, чем раньше. Это наводило на подозрение, что мы скоро выступаем, скорее всего, сразу по возвращении разведывательного отряда.

Что интересно, количество пани, охранявших большой корабль, недавно увеличили. Это предлагало наличие у пани определённых предчувствий, и намекало, пусть и не так явно, на то, что приказ выступать в поход мог прозвучать в любое мгновение.

Несколько рабынь, что-то около двадцати или тридцати, скреплённых друг с дружкой за шеи длинной верёвкой, были выделены для переноски на корабль бурдюков с водой, связок вяленого парсита, мешков с рисом и прочим провиантом. Этот неблизкий и нелёгкий переход им пришлось совершить не раз даже сегодня. Похоже, пани на борту судна должны были иметь большие запасы.

Как я уже упоминал ранее, лёгкого доступа на корабль не предусматривалось. Все лацпорты оставались закрытыми. Провизия поднималась на палубу с помощью корзин и верёвок или посредством сетей и грузовой стрелы, если её было много. Рабыням, принёсшим воду и другие продукты, даже не разрешалось находиться рядом с корзинами и сетями. Их отгоняли подальше, приказывали встать на колени на досках причала и ждать, пока их не отправят назад в замок. Присматривали за ними, конечно, мальчишки простолюдинов пани.

Ворота к тропе, ведущей к причалу, открыли, и караван утомлённых, связанных за шеи, сбивших ноги рабынь, подгоняемых их молодыми пастухами, втянулся во внутренний двор замка.

Когда все девушки миновали ворота, подростки начали одну за другой отвязывать их от каравана. Как только верёвку отвязывали, рабыни должны были опускаться на колени. Помимо всего прочего, они, конечно, находились в присутствии свободных людей, пусть в данном случае, это были всего лишь дети простолюдинов пани. Когда все девушки были освобождены от верёвки, им разрешили встать и отправили искать своих надсмотрщиков, чтобы те развели их по их конурам.

Солнце стояло высоко, день выдался жарким.

Груз, которые они носили, мужчинам не показался бы тяжестью, но для женщин был весьма тяжёлыми, а подъём от причала к замку, учитывая его извилистость и крутизну, был достаточно трудными как для мужчин, так и для женщин.

В общем, выпавший им сегодня день, лёгким не назовёшь. Я предположил, что они будут счастливы поскорее оказаться в тени их тесных жилищ, где их ждали миски с водой.

Однако одна из них, как я заметил, казалась особенно испуганной. Она со страхом озиралась, вжимаясь спиной и ладонями в каменную стену. Её дыхание всё ещё оставалось тяжёлым, что было прекрасно видно по соблазнительному подъёму и падению её прекрасных грудей. Да, это точно не было результатом одного лишь подъёма по тропе. Она выглядела испуганной, причём почти до паники. Какой привлекательной казалась эта красотка в своей беспомощности и испуге. При виде женщины в таком состоянии у мужчины обычно возникает желание утешить её, успокоить, прежде чем взять её за руки и сковать их за спиной. Она осталась стоять на ногах, и я предположил, что она была готова броситься к своей конуре, едва услышав разрешающую команду. Конечно, я узнал её, даже с другого конца внутреннего двора замка, откуда до неё было примерно сорок ярдов или около того. Такую рабыню не так-то легко забыть. Таких как она, хорошо если одна на десяток. Альциноя, к примеру, была именно такой рабыней. На любом рынке, на любой улице, мужчины не смогли бы не обратить на неё своего внимания. Её проход просто не мог не вызвать негромкого свиста, причмокивания губ, оценивающих взглядов, в которых ясно читается предположения относительно её цены на торгах, или её ценность на мехах. Рабыня — это вам не свободная женщина. Ей следует ожидать подобное отношение. Тем более, что, учитывая скудность её одеяния, такие предположения могут иметь под собой более надёжное основание, чем в случае со свободной женщиной, спрятанной где-то глубоко под слоями её одежд сокрытия. Рабыня, само собой, предназначена быть источником удовольствия. Ошейник на её шее объявляет её таковой.

Она посмотрела на меня, интересно, почему именно на меня, а затем медленно сползла по стене, наполовину присев, наполовину встав на колени. Её губы, казалось, сложились в слово, «Пожалуйста!», и она жалобно протянула руку ко мне. Признаться, мне было не понятно её смятение. Ведь она вот-вот должна была получить команду возвращаться в свою конуру. Мне было очевидно, что ей требовалось поговорить со мной. Но я не понимал, зачем. Что могло так напугать её?

Я направился к ней, а когда приблизился, она встала на колени, и склонила голову. Она что, боялась быть опознанной?

— Могу ли я говорить, Господин? — шёпотом спросила она.

Я не ответил ей, и рабыня подняла голову и испуганно посмотрела на меня.

Следуя за моим пальцем указывавшим вниз, она опустила ладони на землю, согнулась в глубоком поклоне и поцеловала мои ноги.

— Спасибо, Господин, — поблагодарила она.

И было за что благодарить, ведь ей, простой рабыне, разрешили поцеловать ноги свободного мужчины.

— Теперь можешь говорить, — разрешил я.

Её беспокойство, её волнение и страх, были очевидны.

— Я слышала разговор мужчин на причале, — сказала рабыня. — Правда ли, что человек, называющий себя Тэрлом Кэботом здесь, на Конце Мира?

— Да, — подтвердил я, — хотя он крайне редко появляется здесь, большую часть времени проводя где-то в горах. Тэрл Кэбот, командовал тарновой кавалерией у Лордов Нисиды и Окимото, и, я предполагаю, продолжает делать это и теперь, но только подчиняясь непосредственно Лорду Темму.

— Он Воин? — уточнила она.

— Да, — кивнул я.

— И Тарнсмэн?

— Да, — снова подтвердил я.

— Из Порт-Кара? — прошептала рабыня с ещё большим страхом в голосе.

— Насколько мне известно, — сказал я.

У неё вырвался горестный стон.

— Ты знаешь его? — спросил я.

— Боюсь, что да, — ответила она.

— Он уже был на корабле, когда меня подняли на борт, — сообщил я. — Вероятно, был с Лордами Нисидой и Окимото с самого начала рейса, и даже раньше, со времени лагеря в северных лесах.

Теперь она начала дрожать.

— Ты боишься, что он может узнать тебя? — уточнил я, предположив, что именно это было причиной её беспокойства.

— Да, он может узнать меня, — прошептала девушка.

— Понимаю, — кивнул я.

Разумеется, у неё было достаточно поводов для беспокойства, и даже для страха быть узнанной, а каждый новый знавший её в лицо повышал вероятность того, что о присутствии здесь прежней Талены из Ара, некогда Убара Ара, а теперь простой рабыни, станет известно всем.

— А Ты что, не знала, что он всё это время был рядом? — осведомился я.

— Нет, — покачала она головой.

На мой взгляд, в этом не было ничего удивительного. Рабыни, вроде неё, живущие под строжайшим контролем, по большей части не покидающие своих загонов, не прислуживающие за столами, не имеющие возможности подслушать случайную беседу мужчин, не могущие свободно передвигаться по городу, бродить по улицам, магазинам и рынкам, вероятно, будут знать очень немногое из того, что происходит вокруг них, даже на борту судна. Разумеется, и вполне ожидаемо, никто не собирался снабжать их бюллетенями, списками команды и прочей информацией. Самим им возможность получить такую информацию выпадает крайне редко. А кто, обладая какой-либо ценной информацией, согласился бы делиться ей с рабынями? Если они и узнавали что-либо об окружающей их обстановке, то по-видимому это было по невнимательности мужчин или мимоходом.

— Когда Ты была на корабле, — поинтересовался я, — Ты знала о пани?

— Да, — кивнула она, — но я ничего не знала об их количестве.

— Кто был высшими офицерами пани на корабле? — спросил я.

— Лорды Нисида и Окимото, но узнала об этом я только здесь, — ответила бывшая Убара.

— Значит на судне Ты этого не знала? — уточнил я.

— Нет, — мотнула она головой.

Я вспомнил, что она, наряду с некоторыми другими, на открытой палубе появлялась исключительно в капюшоне.

— Значит, Ты боишься Тэрла Кэбота, — заключил я.

— Да, Господин, — всхлипнула рабыня.

— Какие у тебя причины бояться его? — поинтересовался я.

— Все, какие только возможно, — прошептала она.

— Честно говоря, я тебя не понимаю, — признался я.

— Он убьёт меня, — простонала девушка.

— Уверен, что нет, — попытался успокоить её я.

— Уверена, что да, — не согласилась со мной она.

— Наверное, Ты боишься, — предположил я, — что он вернёт тебя в Ар, правосудию Ара, где тебя ждёт смерть на колу.

А уж учитывая серьёзность её случая можно было ожидать, что кол будет узким, смазанным жиром и футов тридцать высотой, установленным на стене. Медленно насаживаясь на него, она будет извиваться и корчиться, изо всех сил пытаясь, но не будучи способной предотвратить это. Её казнь была бы видна за несколько пасангов.

— Не-е-ет, — протянула бывшая Убара, — боюсь, что он не будет настолько добр со мной.

— Ты боишься чего-то большего? — догадался я.

— Намного большего, — прошептала она.

— Тогда, возможно, медленное сдирание кожи и посыпание солью, — предположил я, — растянутое на многие недели или даже месяцы?

— Не исключено, что что-нибудь похуже.

— Ты хорошо сложенная, смазливая рабыня, — заметил я. — Уверен у Тэрла Кэбота найдутся идеи получше, относительно того, что можно сделать с такой рабыней, вместо того, чтобы убить её.

— Я так не думаю, — покачала головой Адрасте.

— Уверен, Ты имеешь представление о том неописуемом удовольствии, которое мужчина может получить от рабыни, — предположил я.

— Вы не понимаете, — простонала рабыня.

— Чего я не понимаю? — поинтересовался я.

— Между нами произошли ужасные вещи, — призналась она.

— В те времена, когда Ты была свободна? — уточнил я.

— Да.

— Понимаю, — кивнул я, предположив, что нашлось бы немало, а скорее очень много тех, кому задолжала прежня хозяйка Ара, и кто мог бы рассматривать её казнь на колу как неправильное, ничем необоснованное милосердие.

Пусть она и считалась одной из наиболее красивых и желанных женщин на всём Горе, но она же была и одной из самых ненавистных и ненавидимых.

— Не заставляйте меня продолжать говорить об этом, — шёпотом попросила бывшая Убара.

— Я служил с Тэрлом Кэботом на одном корабле, но я не стану рассказывать ему о твоём присутствии здесь, — пообещал я.

Она благодарно склонила голову, рассыпав свои тёмные волосы вокруг моих сапог.

— Однако, как и Серемидий, — решил предупредить я, — он запросто может встретить тебя случайно.

— Как же беспомощны рабыни! — всхлипнула она.

— Впрочем, Серемидий лишился одной ноги и едва может хромать, а Кэбот практически постоянно находится где-то в горах с тарновой кавалерией.

— Возможно, меня вскоре продадут прочь из замка, — вздохнула рабыня.

— Не исключено, — кивнул я.

— Мне страшно, — призналась она.

— Ар далеко, — успокоил её я.

— Но Тэрл Кэбот рядом, — простонала Адрасте.

— Но я не думаю, что он причинит тебе какой-либо вред, — пожал я плечами.

— Вы просто его не знаете, — воскликнула она.

— Возможно, это Ты его не знаешь, — предположил я.

— Вы не знаете того, что я ему сделала, — покачала головой бывшая Убара.

— Верно, — признал я, — этого я не знаю.

— Он убьёт меня, — повторила рабыня.

— Тебе пора возвращаться в свою конуру, — напомнил я.

— Да, Господин, — вздохнула она.

Рабыня с трудом поднялась на ноги, покачнулась, склонила голова, повернулась и поспешила к сараю, который находилась её конура. В этот момент я заметил присутствие рядом со мной другой фигуры.

— Какая она простушка, — скривилась Альциноя. — Мне случалось видеть тарсков, которые были привлекательнее её. Надеюсь, у вас нет какого-либо интереса к столь обычной рабыне.

— Ты подслушивала? — спросил я.

— Конечно, нет, — ответила девушка. — Но я всё видела с другой стороны внутреннего двора.

И она кивнула в сторону невысокого кустарника, росшего недалеко от большой двери, центрального входа в замок, находившегося ярдах в пятидесяти от места событий.

— Она, конечно, хорошо поцеловала ваши ноги, — заметила Альциноя.

— Она — рабыня, — пожал я плечами.

— И на коленях стояла она тоже неплохо, — добавила девица.

— Да, — согласился я.

— Я держу пари, — сказала Альциноя, — вам понравилось видеть перед собой эту рабыню.

— Да, — не стал отрицать я.

А действительно, какому мужчине это бы не понравилось? И разве не должна каждая красотка, а фактически, каждая женщина, вставать на колени перед мужчиной?

— Я значительно красивее её, — заявила Альциноя.

— Ты тоже хорошо смотрелась, когда тебя привязали за шею к каравану и нагрузили мешком риса, — усмехнулся я.

— Нам пришлось сделать три ходки! — пожаловалась она.

— Замечательно, — хмыкнул я, — прежняя леди Флавия из Ара работает как обычная рабыня.

— Точно так же, как только что делала она! — проворчала Альциноя.

— Я в курсе, — насмешливо сказал я.

Что и говорить, мне доставило немалое удовольствие видеть двух прежде самых высокопоставленных женщин Ара, в туниках, ошейниках, с верёвками на шеях, работающими носильщиками у пани.

— Почему вам захотелось пообщаться со столь низкой и никчёмной рабыней?

— У тебя есть возражения? — осведомился я.

— Господин, разумеется, может делать всё, что ему нравится, — обиженно надула губы Альциноя.

— Ты ходишь босиком? — уточнил я.

— Да, — вынуждена была признать она.

— А как называется тот предмет одежды, который Ты носишь? — спросил я.

— Туника, — растерянно осветила девушка.

— Это — всё, что на тебе надето? — уточнил я.

— Да, — кивнула она.

— То есть, получается, что Ты под своей туникой Ты голая, — заключил я.

— Да, — согласилась Альциноя.

— А что это поблёскивает на твоей шее? — осведомился я.

— Ошейник, — ответила бывшая Леди Флавия.

— Какой ошейник?

— Рабский ошейник, — сказала она.

— Ага, значит, Ты — рабыня, — подытожил я.

— Господин? — не поняла моего намёка она.

— Почему Ты всё ещё стоишь? — поинтересовался я, и она тут же опустилась на колени передо мной.

— Вы должны понять, Господин, — сказала она, глядя на меня снизу вверх, — что она — хитрая, вероломная и умная.

— Так значит, Ты просто хотела предупредить меня о её хитрости? — уточнил я.

— Да, — воскликнула Альциноя, — чтобы предостеречь от её улыбок, от магии её сверкающих глаз, от чар её дрожащих губ.

— Сила таких чар, — усмехнулся я, — признаю, могучего оружия в руках свободной женщины, сильно уменьшена у стоячей на коленях рабыни.

— А вот мне кажется, Господин, что скорее она многократно увеличена, — не согласилась со мной стоящая на коленях рабыня.

И я даже подумал, что весьма вероятно, Альциноя не так уж ошибалась в этом вопросе. Само собой, беспомощность рабыни, тот факт, что она принадлежит и прочие нюансы, делает ее в сто раз более привлекательной для мужчин. Она чья-то собственность. С нею может быть сделано всё, что захочется. Человек всегда по-особенному относится к своему имуществу. Рассмотрите, например, его отношение к своему слину или кайиле.

— Я так понимаю, — хмыкнул я, — к бывшей Убаре Ара тёплых чувств Ты не питаешь.

— Я ненавижу её, — заявила Альциноя.

— Она, несомненно, отвечает тебе подобным отношением, — предположил я.

— Уверена, она вам совсем не нравится, — сказала бывшая Леди Флавия.

— А какое тебе до этого дело? — поинтересовался я.

Глаза рабыни внезапно наполнились слезами.

— Понимаю, — кивнул я.

— Нет, нет, нет, — замотала она головой. — Вы не можете этого понять!

— Разговор, который недавно произошёл между свободным мужчиной и рабыней, — сказал я, — никоим образом не должен тебя беспокоить.

— Я понимаю, Господин, — всхлипнула девушка.

— На всякий случай скажу, что нахожу тебя стократно красивее и тысячекратно желаннее бывшей Убары Ара.

— Но ведь она была Убарой! — воскликнула Альциноя.

— Но теперь-то вы обе — рабыни, — напомнил я, — женщины униженные до самых своих примитивных основ.

— Ох, Господин! — воскликнула Альциноя. — Так значит Вы любите меня!

— Любить? Рабыню? — удивился я. — Не неси чушь.

— Господин?

— Я сказал только то, что Ты красива и желанна, — пояснил я, — и именно это я имел в виду. Если бы тебя раздели и выставили на прилавок невольничьего рынка, то любой дурак мог бы увидеть и сказать то же самое. И далее, прекрати оскорблять свободных мужчин! Не вздумай даже заикаться, что свободный мужчина мог бы быть настолько глупцом, чтобы полюбил бы рабыню. Не смей даже думать об этом, не то что произносить такую нелепость вслух! Рабыни — животные и собственность. Они должны принадлежать и использоваться, и это всё. Ты — рабыня. Только глупец позволил бы себе полюбить рабыню.

— Да, Господин, — ответила она, счастливо сверкнув глазами.

— Будь Ты моей, — раздражённо буркнул я, — Ты изучила бы свой ошейник как немногие из женщин.

— Так преподайте мне его, Господин! — попросила рабыня.

— Но Ты мне не принадлежишь, — напомнил я.

Девушка схватила обеими руками корабельный ошейник и принялась снова и снова дёргать его вперёд и в стороны. Слёзы хлынули из её глаз.

— Верно, — наконец выдавила она, — я вам не принадлежу!

Думаю, что в этот момент она начала более ясно, чем когда-либо, понимать, что значит, быть рабыней.

— Но я хочу, чтобы именно Вы были моим господином! — заплакала Альциноя.

— Почему? — полюбопытствовал я.

— Потому, что я…, - начала говорить, но сразу осеклась она. — Я…. Я….

— Что? — понукнул я замолчавшую девушку.

— Ничего, Господин, — прошептала Альциноя.

— Какая Ты глупая маленькая рабыня, — усмехнулся я, — зато очень смазливая и хорошо сложенная.

— Вы смеете говорить так, — сверкнув глазами, внезапно резко спросила она, — с той, кто когда-то была Леди Флавией из Ара?

— Конечно, — пожал я плечами.

— Да, Господин, — прошептала Альциноя.

— Неужели во время твоего обучения надсмотрщики, не связывали тебя и не оставляли голой перед зеркалом, — поинтересовался я, — чтобы Ты могла получше рассмотреть саму себя со стороны?

— Да, — ответила она, — они ещё и требовали, чтобы я пыталась высвободиться из верёвок.

— В таком случае, я уверен, — сказал я, — Ты и сама прекрасно знаешь о своих рабских формах.

— Я знала об этом, — призналась бывшая Леди Флавия, — с того самого момента, как началось моё половое созревание, как и о том, что я была рабыней, и должна ей быть.

— Зачастую женщины это отрицают, — заметил я, — но в этом нет ничего необычного.

— Вы считаете, что все женщины рабыни? — спросила Альциноя.

— Этого я знать не могу, — пожал я плечами, — но, вероятно, очень многие.

— Я — одна из таких, — заявила она.

— И такие, — добавил я, — никогда не будут удовлетворены, пока не окажутся у ног рабовладельца.

— И я хотела бы быть у ваших ног, — призналась девушка.

— Для этого подойдёт любой мужчина, — сказал я.

— Вы, правда, думаете, — спросила она, — что для рабыни не имеет никакого значения личность владельца?

— Ты говоришь о чувствах рабыни, — пояснил я. — А её чувства не имеют значения. Она — просто рабыня, и её чувства — ничто. Пусть она стоит на коленях и надеется, что ею останутся довольны.

— Да, Господин, — вздохнула Альциноя.

— Мужчина покупает рабыню для работы и удовольствия, — напомнил я.

— А рабыня ищет любви, — ответила девушка.

— Чего ищет рабыня, не имеет значения, — пожал я плечами.

— Как же рабыня сможет трудиться для своего владельца, сознавать его доминирование, повиноваться ему, носить его ошейник, стоять перед ним на коленях, служить его удовольствию, извиваться и дёргаться под его руками и в его цепях, и при этом не отдаться ему полностью, не влюбиться в него?

— Всё это может происходить и без любви, — сказал я.

— Но мы всё равно хотим для себя любимого господина! — всхлипнула Альциноя. — А разве мужчины не ищут свою любящую рабыню?

— Говоря о любви, — хмыкнул я, — Ты можешь договориться до плети.

— Да, Господин, — вздохнула она. — Простите меня, Господин.

Почему-то на меня накатывало раздражение, если не сказать злость. Рабыня — объект работы и удовольствия, ничего больше. Об этом следует помнить. Она — никчёмное животное, которое любой может купить и продать. Следует рассматривать её именно так. Она — животное, и этим всё сказано. Вот и дрессируйте её как животное. Одевайте её, если вам захочется, чтобы выставить её напоказ, продемонстрировать с лучшей стороны, хоть публично, хоть конфиденциально, для своего удовольствия и для удовольствия окружающих. Она должна носить причёску, такую, как нравится вам. Унижайте её и дразните, если вам захочется. Презирайте и ненавидьте, если пожелаете. Не будьте тем, кому легко доставить удовольствие. Никогда не позволяйте ей забыть, что она — рабыня, и только это. Командуйте ею, приказывайте, требуйте, но не просите. Будьте ей господином. Плеть в ваших руках. Её судьба — ошейник. Не давайте ей забыть об этом. Заставляйте её хорошо работать, и тогда получите от неё большое удовольствие, неописуемое удовольствие. Она — ваша рабыня.

— Рабыня — ничто, — бросил я. — И Ты должна это зарубить себе на носу.

— Да, Господин, — вздохнула бывшая Леди Флавия.

— И не говори о любви, — добавил я.

— Простите меня, Господин.

— Но, конечно, Ты из тех, на кого приятно посмотреть, — вынужден был признать я.

— Господин?

— Как на возбуждающий, сочный кусок рабского мяса.

— Спасибо, Господин, — прошептала она.

— С превосходными рабскими формами, — усмехнулся я.

— Спасибо, Господин, — поблагодарила рабыня.

— И мне приятно видеть тебя на коленях у моих ног.

— Девушка рада, что Господин доволен, — проговорила она.

— Ты красиво стоишь на коленях, — похвалил её я.

— Спасибо, Господин.

— За одним исключением, — хмыкнул я.

— Господин? — не поняла Альциноя

— Твои колени, — указал я, — ну-ка разведи их.

— Да, Господин.

— Шире.

— Шире, Господин? — удивилась девушка.

— Да, — подтвердил я.

— Да, Господин, — кивнула она.

— Что Ты чувствуешь теперь? — полюбопытствовал я.

— В течение многих лет, я знала, что была рабыней, и должна быть ею, — ответила бывшая Леди Флавия, — но до этого момента, в этом месте, я даже представить себе не могла тех ощущений, которые сейчас освещают моё тело. Я — загорелась, Господин. Я беспомощно горю.

— Опиши свои ощущения, — потребовал я.

— Я чувствую рабыню в себе, — призналась она. — Я чувствую себя рабыней.

— Ты и есть рабыня, — подтвердил я.

— Да, Господин, — согласилась Альциноя.

— Рабыня, — добавил я, — которая тоскует по своему владельцу.

— Я хотела бы, — сказала она, — чтобы Вы были владельцем моей рабыни, той рабыни, которой я являюсь.

— И Ты, надо признать весьма привлекательная рабыня, — сказал я.

— Ну так выберите меня! — предложила девушка.

— Как кого? — уточнил я.

— Как простую рабыню, — ответила бывшая Леди Флавия, — сдающую и отдающую всё своему господину, своему хозяину, не прося и не ожидая ничего взамен.

— Я вижу, — кивнул я.

— Ну так выберите меня! — попросила она. — Выберите меня!

— Рабыни не выбирают себе владельцев, — напомнил ей я. — Это владельцы выбирают себе рабынь.

— Выберите меня! — всхлипнула рабыня.

— Я не могу, — развёл я руками. — Ты принадлежишь пани, кораблю.

Альциноя склонилась передо мной, и её слёзы упали на землю. Через некоторое время она подняла своё заплаканное лицо, посмотрела на меня, а затем, повинуясь моему жесту, наклонилась снова и целовала мои ноги. Теперь её слёзы капали на мои сапоги.

— Спасибо, Господин, — прошептала она, впечатлённая той привилегией, хотя и не заслуженной, которой она была удостоена. Ей, простой рабыне, разрешили поцеловать ноги свободного мужчины.

— Господин, — позвала меня Альциноя, не поднимая головы.

— Что? — спросил я.

— Все женщины — рабыни, — прошептала она.

— Ты уверена? — уточнил я.

— Да, Господин, — всё также шёпотом ответила девушка.

— Я не знал этого, — признался я.

— Это так, — сказала она.

— Вот и замечательно — улыбнулся я, подумав о той тайне, что была доступна только сильным свободным мужчинами, тем, перед кем женщины могут быть только рабынями, которые смотрят на женщин только как на рабынь, перед кем они сами снимают свою одежду и встают на колени.

— Возможно, — сказала она, подняв на меня взгляд, — свободный мужчина не откажется проводить рабыню до её конуры.

— Да будет так, — кивнул я.

Глава 27

Возвращение разведывательного отряда

Я услышал бой барабанов и выскочил из барака.

Было ещё совсем раннее утро.

— Возвращаются разведчики, — услышал я. — С триумфом!

Я ничего не слышал о том, что они находились где-то поблизости, следовательно, можно было предположить, что они шли всю ночь.

— Пойдём, посмотрим трофеи и женщин! — крикнул один из парней, первым бросаясь к одним из ворот ведущим на плато к югу от территории замка, от которых начиналась дорога, ведущая к самой большой из трёх местных деревень.

Я поднялся по лестнице на парапет внутренней стены, самой высокой стены из трёх стен, окружавших замок.

Строительской трубы у меня, разумеется, не было, но рассмотреть соломенные крыши, желтевшие вдали, было можно.

На парапете стояли двое часовых пани.

Вдалеке на дороге я разглядел тёмную ленту.

— Что происходит? — поинтересовался я у пани, один из которых напряжённо всматривался в плато из-под руки.

— Тал, — достаточно вежливо, поздоровался со мной другой, но мой вопрос оба они оставили без ответа.

Внизу, во внутреннем дворе начиналось столпотворение. Из разных дверей выбегали мужчины, как наши солдаты, так и пани всех слоёв их общества. Появились, даже несколько свободных женщин, то ли контрактных, то ли компаньонок.

Бросив взгляд вверх, на ту сторону внутреннего двора, я заметил пару вуло, вылетевших из окна башни. Покружив какое-то время вокруг крыши, птицы улетели к горам, одна на север, другая на запад.

На парапет поднялись и присоединились ко мне Тургус и Тиртай, офицеры связи Лордов Нисиды и Окимото. У каждого имелась труба Строителей.

Тиртай не говоря ни слова, ни мне, ни часовым пани, навёл свою подзорную трубу на дорогу, быстро провёл ею до деревни, а потом поднял к горизонту. Уже через мгновение, так же молча он спустился с парапета и быстрым шагом направился к замку. Тургус тоже поднёс трубу к глазу и осмотрел окрестности, но сделал это более неторопливо и тщательно.

— Возвращается отряд разведки? — спросил я, дождавшись, когда он опустит трубу.

— Да, — ответил мужчина, протягивая прибор мне.

Я нетерпеливо провёл взглядом по тропе, найдя следующую по ней колонну. Она действительно приближалась. Над ней трепетали узкие, вертикальные флаги Лорда Темму.

Колонна казалась небольшой, и я решил, что большая часть отряда следовала позади, а эта меньшая группа была авангардом.

Я навёл трубу на деревню, выделявшуюся кругами соломенных крыш, а потом перевёл взгляд на дорогу, ведущую от неё к замку, и заметил на ней крошечные тёмные фигурки. По тропе на северо-запад в сторону гор спешили люди, некоторые из которых тянули за собой гружёные телеги. Среди этих фигур я разобрал то, что, выглядело караваном из десяти фигур поменьше.

Я вопросительно посмотрел на Тургуса.

— Деревню оставляют, — ответил он на мой немой вопрос.

Тетис и Иолу вернули на территорию замка ещё четыре дня назад, по окончании их дисциплинарного нахождения в рабской хижине. Говорят, что они стали предельно услужливыми, скромными и рьяными. Также было отмечено, что теперь они не просто падали на колени перед воинами пани, но и немедленно сгибались во втором положении почтения, дрожа от страха и вжимаясь лбом в землю.

Я вернул трубу Тургусу, который, казалось не спешил бежать с докладом к Лорду Нисиде. Подозреваю, что на руках у последнего и без того имелась достаточная информация, полученная из сообщений, переданных вуло.

Внизу во внутреннем дворе, теперь, к бою барабанов, добавился рёв паньских сигнальных горнов, сделанных из витых морских раковин.

Я поспешил спуститься во внутренний двор, чтобы там встретить возвращающийся отряд, или точнее, то что выглядело его авангардом.

Ворота, ведущие на плато и на тропу к самой большой из деревень, распахнулись, и я увидел, что двое ворот в других стенах уже открыты. Потом появились вершины флагов, следом за ними шлемы, и наконец солдаты. Паньские сигнальные раковины взорвались рёвом. Бравая барабанная дробь раскатились по внутреннему двору и мы все расступились в стороны, освобождая проход втягивающейся внутрь колонне.

В толпе встречающих я к своему удивлению не заметил никого из высокопоставленных пани.

Кое-кто из собравшихся начал было приветствовать вновь прибывших, но их крики быстро стихли. Смолкли барабаны, горнисты перестали дуть в свои трубы и раковины.

— А где же трофеи? — послышался чей-то растерянный голос.

— И где женщины? — спросил другой.

Наконец, колонна, возглавляемая знаменосцами, вошла во внутренний двор. Солдаты выглядели утомлёнными. Судя по тому, который шёл ан, я предположил, что шли они всю ночь. Люди были измождены и измучены, возможно страдали от жажды и голода. Некоторые мужчины покачивались, словно вот-вот упадут от усталости. Я заметил несколько хромых. Кого-то поддерживали его товарищи. Были и те, кого несли на носилках. Одежда у всех была в грязи и прорехах. Судя по окровавленным бинтам многие были ранены.

— Когда прибудет основная колонна? — спросил я у одного из пришедших.

Тот непонимающе посмотрел на меня и нечего не ответил.

Рядом со мной встали Филоктет, Аякс, и Терий.

— Когда прибудет основная колонна? — повторил я свой вопрос, обращаясь к другому товарищу.

— Это и есть основная колонна, — ответил он, даже не взглянув на меня.

— Никаких разговоров! — предупредил воин пани, выросший как из-под земли, и, взмахом руки дав понять знаменосцам и следовавшим за ними войскам, что они должны идти за ним, и повёл их прочь со внутреннего двора замка.

Затем ко мне присоединился спустившийся с парапета Тургус.

— Уходило сто пани, — сказал я. — Я вижу лишь единицы.

— Их больше нет, — развёл руками Тургус.

— Замок покинуло четыре сотни солдат, — продолжил я. — Не думаю, что здесь наберётся сотня.

— Похоже, отряд был разгромлен на голову, — заключил Тургус.

— Среди вернувшихся я не заметил никого из офицеров пани, — заметил я.

— Большинство, вероятно, погибли в бою, — предположил Тургус. — Другие, я подозреваю, не захотели возвращаться и встречаться с Лордом Темму.

— Неужели сбежали? — не поверил я своим ушам.

— Это маловероятно, — покачал головой мой собеседник.

— Попали в плен? — предположил я.

— Я так не думаю, — вздохнул Тургус.

— Что же тогда? — удивился я.

— Это имеет отношение к чести, — пояснил он.

— Что же позорного в том, чтобы проиграть в сражении? — спросил я. — Если Ты сделал всё возможное, но тебя победили?

— Тут я с тобой не могу не согласиться, — сказал Тургус.

— Тогда я ничего не понимаю, — признался я.

— Мы не пани, — развёл он руками.

Наконец, были закрыты первые ворота, за ними вторые, и последними те, около которых стояли мы.

— Не думаю, что теперь нам следует ожидать скорого выступления, — заключил Филоктет.

— Деревня внизу оставлена, — сообщил я.

— Скорее всего, её сожгут, — предположил Аякс.

— С чего Ты взял? — поинтересовался я.

— Слышал от одного парня, который перекинулся парой слов с одним из простолюдинов на тропе, — ответил Аякс. — Враг движется к нам.

— Какими силами? — уточнил я.

— Не думаю, что это кому-то известно, а если известно, то с нами этой информацией вряд ли поделятся, — сказал Филоктет.

— Ходят слухи о пяти — семи тысячах асигару, — поделился с нами Аякс.

— Я предположил бы, — заметил Филоктет, — что наш разведывательный отряд столкнулся с немногим более чем с их авангардом.

— Насколько я понимаю, — заключил я, — Нам предстоит сойтись с противном значительно превосходящим нас численно.

— Так и будет, — подтвердил мой вывод Аякс.

По моим прикидкам в распоряжении у Лорда Темму, отправившего сотню своих пани в разведывательный рейд, оставалось что-то около двух тысяч бойцов, на которых он мог положиться. По большей части они размещались в замке. Да ещё под командованием Лордов Нисиды и Окимото, как я уже упоминал, было приблизительно три с половиной сотни воинов. Количество оставшихся после столь сокрушительного разгрома разведывательной партии наших солдат и моряков я оценивал примерно в одну тысячу сто человек. В общем и целом, насколько я мог судить, мы могли рассчитывать на три с половиной тысячи мужчин, вряд ли больше. Конечно, можно было бы призвать в асигару крестьян, но, я подозревал, что толку от этого будет мало, к тому же я видел, что многие из местных крестьян уже покидали свои деревни и поля, уходя а горы. Правда, у нас было что-то около ста сорока тарнов, спрятанных где-то в горах вместе с всадниками и вспомогательным персоналом. Впрочем, независимо от того, каким мог бы быть первоначальный психологический эффект атаки тарнов на незнакомых с ними людей, будет всего лишь вопросом времени, когда врагу станет ясно, что тарн, пусть и огромный и устрашающий, является существом вполне естественным, из плоти и крови, а потому смертным. Обычной птицей, пусть и гигантской, а не каким-то ужасно таинственным мифическим и необъяснимым драконом, возникающим из облаков, наделённым способностью уничтожать поля, города и армии. Кроме того, при всей своей полезности в разведке, внезапных атаках, перерезании линий снабжения, ценность тарновой кавалерии оказывается весьма ограниченной против организованной сухопутной армии. Так что в этом отношении сокрушительная атака тяжёлой тарларионовой кавалерии или стремительный налёт вооружённых пиками всадников на кайилах были бы не менее, если не более полезны.

— Как близко враги? — поинтересовался Терий у Аякса.

— Насколько я понял, начала осады можно ожидать в любой момент, — сказал Аякс.

— Вовсе не обязательно, — не согласился с ним Тургус.

— Почему это? — осведомился Аякс.

— Я узнал, — пояснил Тургус, — от Лорда Нисиды, что этот замок может выдержать осаду многотысячной армии, причём делал это не раз.

— И что с того? — спросил Аякс.

— Лично я не вижу особого смысла в немедленной атаке на нас, — сказал Тургус.

— Но враг приближается, — стоял на своём Терий.

— Это верно, — согласился Тургус.

— Здесь мы в ловушке, — заявил Терий. — Всё что нам останется, это сидеть и ждать штурма, или умереть от жажды и голода.

— Ты же знаешь, что этот замок оборудован резервуарами с водой, а склады ломятся от продовольствия, — напомнил Тургус.

— Знаю, но враг превосходит нас численно, причём многократно, — в свою очередь напомнил Терий. — Наши парни, столпившись на этом пятачке, в большинстве своём не увидят для себя ни прибылей, ни перспектив.

— Мы же не пани, — пожал плечами Аякс.

— Зато будет удовлетворена честь, — сказал я. — Многие из них уже получили свою плату.

— Это не наша война, и не наша страна, — отмахнулся Аякс.

— Но деньги-то они взяли, — напомнил я.

— Чувствуете? — спросил Филоктет. — Вроде как дымом потянуло.

— Деревня, — прокомментировал Терий, а затем уставился куда-то в другую сторону внутреннего двора.

Проследив его взгляд, я увидел Серемидия, торопливо ковылявшего прочь. Рука Терия дёрнулась к кинжалу, заткнутому за его пояс. Несомненно, в этот момент ему вспомнились Тоас, Андрос и Аезон.

В этот момент мы услышали крики глашатая пани. Он извещал о готовящейся череде пиров. В десятках комнат, бараков и прямо во внутреннем дворе собирались накрыть длинные столы, чтобы отпраздновать победоносное возвращение разведывательного отряда. Едва смолк голос глашатая, как снова раздалась барабанная дробь и вой горнов.

— Кажется, — хмыкнул Тургус, — победа всё же осталась за нами.

— Какая ещё победа? — не понял его сарказма Филоктет.

— Возвращение разведчиков, насколько я понимаю, — усмехнулся Терий, а затем отвернулся и покинул нашу компанию.

Я некоторое время смотрел, ему вслед, дабы удостовериться, что он не последовал за Серемидием.

— А рабыни-то на пиру будут прислуживать, или нет? — поинтересовался Аякс.

— Полагаю, что да, — сказал я.

— И они, вероятно, ничего не будут знать о том, что произошло на самом деле, — предположил Филоктет.

— Вероятно, они отнесутся к этому как к победному пиру, — заметил Аякс.

— Скорее всего, — согласился я.

— Надеюсь, что хоть в этот раз у них хватит ума зажарить тарска, — проворчал кто-то.

Признаться, я тоже на это надеялся, всё же рис и парсит успели основательно достать. Но вообще-то, пани разводят тарсков, верров и, конечно, вуло.

— Может они и пагой проставиться догадаются, — понадеялся я.

Я своими глазами видел, что несколько бочонков были принесены в замок с корабля.

— Ну, тогда давайте приятно проведём время, — потёр руки Тургус.

— Ага, а заодно отпразднуем начало осады, — засмеялся Аякс, поднимая руку, словно салютуя кубком.

— А также, — проворчал один из присутствующих, — давайте выпьем за неприступность замка дорогого Лорда Темму и порадуемся нашей безопасности.

— Сомневаюсь, что мы осмелимся встретить врага в поле, — сказал другой.

— Само собой, — заверил его Тургус.

— Правильное решение, — кивнул мужчина. — Так что, мы можем пировать долго, и пить помногу, а враги, тем временем, пусть ломают зубы об это место, мёрзнут, теряют силы и голодают.

— И сколько же может продлиться такая осада? — поинтересовался Аякс.

— Одна, как мне поведал Лорд Нисида, — ответил Тургус, — затянулась на четыре года.

— Сколько же паги нам потребуется на такой срок? — покачал головой один из собравшихся.

— Привыкай смаковать саке, — хлопнул его по плечу другой.

Обведя взглядом стену, я увидел стоявшего там воина по имени Нодати. Тот стоял у парапета и смотрел в сторону деревни. Из-за его пояса торчали два кривых меча, с которыми он никогда не расставался. Спустя какое-то время он, выхватив один из мечей, начал крутиться и, с терпеливым, неспешным изяществом принялся выполнять воинские упражнения.

Я полагал, что кое-кто из пани, должен был знать, кем он был, откуда происходил и, что его побудило присоединиться к нам.

В любом случае, делиться со мной такой информацией никто не спешил. И я не думал, что даже его ученики, такие как Пертинакс и Таджима, тарнсмэн пани, могли быть посвящены в тайну этого необычайно умелого, но загадочного воина.

Я осмотрелся. Тиртай, с тех пор как оставил парапет, так и не появлялся. И это меня почему-то тревожило.

— Итак, будем пировать, — сказал Аякс.

— Похоже на то, — кивнул я.

— Чтобы отпраздновать триумфальное возвращение разведывательного отряда, — добавил он.

— Всё должно выглядеть именно так, — согласился я.

— Кто-то будет видеть то, что ему хотят показать, а не то, что есть на самом деле, — констатировал Аякс.

— Это в порядке вещей, — хмыкнул я, — разве нет?

— Боюсь, что Ты недалёк от истины, — вздохнул Аякс.

— Тогда, будем пировать, — пожал я плечами.

— Ты собираешься расположиться за длинными столами во внутреннем дворе? — осведомился Аякс. — Это может быть приятно.

— Давай наполним тарелки и поднимем кубки в узком кругу, — предложил я. — Подыщем себе уединённое местечко. Есть тут несколько. Я всё организую. Пусть это будет пирушка только для тех, кто стоял вахту на вершине мачты.

— У тебя есть веская причина для этого? — уточнил Аякс.

— И даже больше чем одна, — намекнул я.

— Где встречаемся? — спросил он.

— Здесь, — указал я.

— Какой зал у тебя на примете? — поинтересовался Аякс.

— Либо зал Спокойного Моря, либо Трёх Лун, — ответил я.

— Отлично, — поддержал меня он.

Оба зала были небольшими, но уютными, обставленными аскетично, но со вкусом, без вычурности и беспорядка. Внутри также имелись передвижные, разрисованные ширмы, ожидаемые в таких местах.

— Тогда еда, напитки и обслуга за тобой, — сказал Аякс.

— Само собой, — кивнул я.

— Выпьем за победу разведывательного отряда, — криво усмехнулся Аякс.

— И то верно, — согласился я.

Я заметил Серемидия, снова появившегося по ту стороны внутреннего двора. На мой взгляд, для него было бы разумно оставаться в людных местах.

— Итак, — сказал Аякс, — до вечера.

— Да, — подтвердил я, — до вечера.

Запах дым, долетавший от деревни, щекотал ноздри и щипал глаза.

Глава 28

Зал Трёх Лун

— Надеюсь, о рабынях Ты не позабыл, — проворчал Аякс.

— Как тебе такое могло прийти в голову, — деланно возмутился я.

Из-за ширм тянуло различными вкусностями. В зале висела смесь ароматов соусов, тушеного мяса, супа приправленного травами, орехами, специями, овощами и перцами. Человек с тонким обонянием мог уловить запахи тарска и вуло, а также парсита, крабов и грунта, исходивший из горшков, принесённых из центральных кухонь, обслуживавших длинные столы снаружи, столовые бараков, большие залы и помещения поменьше, вроде того, в котором собралась наша компания. Это место называлось зал Трёх Лун.

— И кто же будет нам прислуживать? — поинтересовался Лер.

— А вот сейчас покажу, — отозвался я и, зайдя за ширму вывел двух рабынь, согнутых в ведомое положение, удерживая их головы за волосы у своих бёдер, одну слева, другую справа.

Обе девушки были одеты в длинные туники. По-видимому пани предпочитали именно такой стиль.

— Ну так покажи их нам, — предложил один из моих гостей, и я потянул рабынь вверх, заставив выпрямиться и даже встать цыпочки.

— Руки по бокам, — прикрикнул я на рабынь.

— Роскошно, — прокомментировал кто-то.

За маленькими столами собралось человек пятнадцать гостей из числа тех, кто во время плавания нёс вахту на верхних платформах мачт. Мужчины, сидевшие со скрещенными ногами, одобрительно хлопнули себя по левым плечам.

Что и говорить, обе были настоящими красотками.

— Первое положение почтения, — скомандовал я рабыням, разжимая кулаки.

Девушки немедленно рухнули на колени, склонили головы, коснувшись лбами пола между опущенными вниз ладонями.

— Говорите, — потребовал я.

— Девушка надеется, — проговорила первая, — что господа будут довольны её службой.

— Девушка надеется, — вторила ей другая, — что господа будут довольны её службой.

— Продолжайте, — велел я.

— Девушка надеется, — сказала первая, — что, если господа окажутся недовольны её службой, она будет примерно наказана.

— Девушка надеется, — эхом повторила за ней её товарка, — что, если господа окажутся недовольны её службой, она будет примерно наказана.

— На колени, — скомандовал я.

— Да, Господин, — хором отозвались они.

— Поднимите головы, — бросил я им.

— Да, Господин, — в два голоса ответили они.

Иногда рабовладельцы требуют от своих девок стоять на коленях склонив головы, по крайней мере, пока те не получат разрешения поднять их.

Само собой, после того, как рабыни подняли головы, их лица оказались выставлены напоказ. Смотрели они прямо перед собой, стояли на коленях, откинувшись на пятки, выпрямив спины, втянув животы, отведя плечи назад, опустив ладони на бёдра.

— Отличный выбор, Каллий, — похвалил один из моих гостей.

— Должно быть, Ты заранее присмотрел их в конурах, да ещё и подошёл к этому вопросу с пристрастием, — заметил другой.

— Аппетитные вуло, — прокомментировал третий.

— Тасты, — усмехнулся четвёртый.

— Господин! — возмутилась одна из рабынь.

— Ты возражаешь? — осведомился я.

— Пожалуйста, Господин, — взмолилась вторая.

— Вероятно, вы не хотите, чтобы вас характеризовали такими эпитетами, — предположил я.

— Вспомните, Господин…, - начала было одна из рабынь, но тут же осеклась и прикусила губу.

Безусловно, свободная женщина, в особенности их высших каст, высокопоставленная и имеющая положение и вес в обществе, была бы оскорблена, причём, вполне оправданно, получив такую характеристику, столь фамильярную, интимную и пренебрежительную. Само собой, рабыни, будучи животными и собственностью, то есть тем, к чему можно было относиться легко, рассматривать, не скрывая интереса, и оценивать объективно, приучены к подобным оценкам. Фактически, они выставлены напоказ для интереса и одобрения. Более того, от таких вещей бёдра рабыни могут загореться. Разве они не осознают, что то, что находится внутри её ошейника, не может не привлекать внимание свободных мужчин? Разве их интерес не предполагает вероятности возможной ласки, на которую она надеется, к которой она стремится и, ради которой она готова рьяно трудиться?

— Ну что ж, парни, — сказал я, — очень даже возможно, что эти два экземпляра однажды были свободными женщинами. Впрочем, таковыми было большинство рабынь. Так что ваши слова, вероятно, не соответствуют достоинству тех, кем они прежде являлись.

Над столами прокатилась волна смеха.

— Спасибо, Господин, — поблагодарила меня первая рабыня, встревожено озираясь.

— Спасибо, Господин, — повторила за ней вторая.

— Вы — рабыни, не так ли? — уточнил я.

— Да, Господин, — ответила первая.

— Да, Господин, — признала вторая девушка.

— Вот и замечательно, — сказал я, — аппетитные вуло, сладкие тасты. А теперь разведите-ка колени.

— Господин! — хором воскликнули рабыни.

— Живо! — нахмурился я.

По залу пробежал ропот. Мужчин в полголоса обменивались мнениями, оценивая представленный на их обозрение товар.

— Ну и как они вам? — поинтересовался я.

— Превосходно, — отозвался один из собравшихся.

— Именно для такого мяса, — усмехнулся другой, — были придуманы цепи и сцена аукциона.

— Как по-вашему, могут ли они оказаться готовыми сочняшками, двумя горячими маленькими булочками в ошейниках?

У одной из рабынь перехватило дыхание, и обе они побледнели. Я разглядел это даже в тусклом свете лампы.

— Да, да! — смеялись мужчины, хлопая себя по плечам, а некоторые от избытка энтузиазма принялись барабанить по маленьким столам, стоявшим перед ними.

Собравшиеся говорили о них так, словно они могли бы быть обычными рабынями. Впрочем, что ни говори, но они теперь и были обычными рабынями.

— Разумеется, они по-прежнему судовые рабыни, — напомнил я своим товарищам. — Так что их нельзя разложить и использовать по, так сказать, прямому назначению без разрешения их владельцев пани.

Это объявление было встречено дружным разочарованным стоном.

Безусловно, мои товарищи прекрасно знали об имевших место ограничениях. В этом для них не было ничего нового. Этих рабынь не для того долгие месяцы везли с континента, чтобы они стали причиной соперничества, разногласий, подрыва дисциплины, проблем, ссор, а то и убийств, способных разрушить и без того хрупкое равновесие на Конце Мира. Парням следовало бы быть благодарными пани уже за то, что он сделали этих рабынь доступными для обслуживания общего банкета в разбросанного по нескольким местам.

— Как тебя назвали? — поинтересовался Лер у одной из рабынь.

— Адрасте, — ответила та, — если господину это понравится.

— Ты очень красива, Адрасте, — сказал он.

С такой же объективностью кто-нибудь мог бы охарактеризовать кайилу.

— Спасибо, Господин, — поблагодарила девушка.

— Ну а какое имя дали тебе, — полюбопытствовал Аякс у другой рабыни.

— Альциноя, — представилась она, — если господину это понравится.

— Ты тоже не лишена рабской привлекательности, — заверил её один из собравшихся.

— Спасибо, Господин.

Мне показалось, что я заметил мелькнувшую на губах Адрасте улыбку, и, если я не ошибаюсь, вспышку раздражения, на мгновение исказившую личико красотки Альцинои, о которой я думал как о, как минимум, очень милом создании.

Для организации этого частного ужина, ограниченного узким кругом тех, с кем я стоял вахты, кого знал и доверял, у меня было две причины. Во-первых, у меня были очень обоснованные опасения, что, если эти двух рабынь, к примеру, назначат прислуживать у длинных столов, расставленных во внутреннем дворе, то тот или иной товарищ может узнать их. Я не думал, что Кэбот в данный момент находился в замке, но Серемидий был здесь точно. Таким образом, я попытался, насколько это было возможно, скрыть личность этих двух рабынь. Вперёдсмотрящие, за исключением меня самого, увидели бы в них, если бы вообще обратили внимание, только двух рабынь, хотя, что и говорить, двух весьма привлекательных рабынь. Второй причиной того, что я решил устроить маленький ужин в уединённом месте, было то, что это должно было дать мне свободу приходить и уходить, когда мне понадобится. Например, меня очень пугала перспектива того, что скорбное возвращение нашего разведывательного отряда и вероятная угроза, исходившая от приближающейся армии Лорда Ямады, могли ещё более усилить дурные предчувствия среди наших людей, что в свою очередь могло ускорить принятие опрометчивых решений, и привести к некому неосмотрительному действию. Если вы заинтересованы в том, чтобы защитить своё предприятие, вроде того, в которое мы все ввязались, или предупредить и помешать заговору, который мог бы привести это предприятие, независимо от того, что могло бы быть его целью, к краху и возможной смерти сотен ваших товарищей, то желательно действовать предельно осторожно и тонко. Разумеется, вам не покажутся целесообразными открытые действия там, где можно было бы внедриться в круг заговорщиков, кем бы они ни были. Нет нужды привлекать к себе внимание и ходить в постоянном ожидании удара ножом из темноты, когда можно нанести такой удар своему противнику. Но при этом я не питал особых иллюзий относительно Лордов Нисиды и Окимото, или непосредственно Лорда Темму, который, насколько я понял, мог оказаться ничем не лучше Лорд Ямады, если не хуже. Однако я хранил верность кораблю и помнил о том, что своей жизнью я был обязан Лорду Нисиде и, возможно, Тэрлу Кэботу, что было достаточно странно, поскольку последний был из Порт-Кара, непримиримого врага Коса.

— Приступайте к своей работе, — приказал я, и рабыни вскочили на ноги.

Мужчины приветствовали их одобрительными криками.

— А пага есть? — поинтересовался кто-то.

— Достаточно, чтобы не просыхать целый месяц, — заверил я его.

Это моё заявление было встречено новым приветствием.

Рабыни, я думаю, не без благодарности, уже скрылись за ширмой готовясь приступить к обслуживанию мужчин. Заглянув к ним, я обнаружил, что они устроили препирательства относительно того, кому, что, сколько, и в какой последовательности подавать. Хотя сам я был в этом не силён, но решительность мне было не занимать, так что я быстро и очень ясно дал им понять, кто, кого и в каком порядке должен обслуживать. Я попытался распределить лучшие блюда, точнее то, что мне показалось таковым, равномерно между обеими рабынями. Они, конечно, должны были подавать и пагу, но делать это следовало скромно, словно это и не пага вовсе, а какой-нибудь другой напиток. Словом не так, как её обычно подают в тавернах, или своему хозяину, оставшись наедине с ним в его собственном жилище.

Из зала послышались нетерпеливые хлопки по столешницам. Мои товарищи были голодны и начали проявлять беспокойство.

— Простите меня, Господин, — обратилась Альциноя, — но я ведь не рабыня-служанка.

— Как и я, — присоединилась к ней Адрасте.

— Вы привели нас сюда, чтобы унизить, ведь так? — спросила Альциноя.

— Несомненно, Господину показалось забавным, — прошептала Адрасте, — что я, некогда Убара, буду прислуживать мужчинам как рабыня-служанка.

— И что я, — шёпотом возмутилась Альциноя, — вторая после Убары, вынуждена буду прислуживать за столами!

— Возможно, — усмехнулся я, — вы предпочли бы прислуживать за длинными столами во внутреннем дворе, подавать пагу, скажем, Тэрлу Кэботу, если он там, или Серемидию, который точно там, или кому-нибудь другому, кто вас может опознать?

— Нет, Господин, — отпрянула Адрасте.

— Нет, Господин, — тут же отозвалась Альциноя.

— Но почему мы должны служить, вообще? — осведомилась Адрасте.

— Да, вообще? — присоединилась к ней Альциноя.

— А вот это мне действительно кажется забавным, — не стал скрывать я, — что прежние Талена и Леди Флавия, бывшая Убара Ара и её фаворитка, а теперь рабыни, будут служить обычным морякам, как и любые другие кейджеры.

— Очень забавно, — буркнула Адрасте.

— А теперь я скажу тебе, смазливая Адрасте, как Ты будешь им прислуживать, — хмыкнул я.

— Господин? — напряглась она.

— Снимай с себя одежду, — скомандовал я.

— Превосходно! — засмеялась Альциноя, восхищённо захлопав в ладоши.

— А что, — пожал я плечами, — там ведь нет ни одной свободной женщины.

— Но Вы же не можете говорить это всерьёз, — опешила бывшая Убара.

— Раздевайся, — прорычал я, и испуганная Адрасте живо стянула тунику через голову.

— Замечательно, превосходно, — не скрывала своей радости Альциноя. — Та, кто когда-то была Таленой из Ара, теперь будет обслуживать мужчин нагишом!

— Мужчинам, — сказал я Адрасте, — нравится, когда им прислуживают быть голые рабыни.

— Господин, — простонала Адрасте, ещё больше развеселив Альциною.

— Это повышает аппетит, — добавил я.

— Ну что, получила, надменная, тщеславная, лживая шлюха! — глумилась над ней Альциноя.

Шёки прежней Убары блестели от слёз.

— Голая рабыня! — не унималась Альциноя.

— Альциноя, — позвал я её.

— Господин? — откликнулась девушка.

— Снимай свою одежду, — приказал я.

Она ошарашено уставилась на меня. Мне показалось, что вот-вот и её глаза выпадут из орбит, настолько широко они были открыты.

— Живо, — добавил я, подпустив угрозы в голос.

— Да, Господин! — пролепетала рабыня, и торопливо сдёрнула с себя тунику.

— Рабыня! — бросила ей Адрасте.

— Сама рабыня! — не осталась в долгу Альциноя.

На рабынях теперь остались только их ошейники. Как же красивы женщины, одетые подобным образом!

— Я ненавижу вас, Господин, — заявила Адрасте.

— Я ненавижу вас, Господин! — вторила ей Альциноя.

— Я была Убарой! — прошептала Адрасте.

— А я была второй после Убары, её фавориткой, — напомнила Альциноя.

— Берите тарелки, — приказал я им, а когда они сделали это, добавил: — Даже жалко, что там нет ваших соперниц и противниц, других свободных женщин, оставшихся верными Ару.

Рабыни тихонько простонали. Для свободной женщины нет большего удовольствия, чем получить в собственность свою бывшую конкурентку, владеть ей и видеть, как она голой обслуживает её гостей, как самая низкая из рабынь-служанок.

— Давайте-ка вытрем эти слезы, — сказал я, подняв с пола полотенце.

Руки рабынь были заняты блюдами, нагруженными яствами, так что я вытер их сам, сначала промокнув щёки Адрасте, а затем аккуратно коснувшись глаз Альцинои, чтобы в них не искрились её страдание и позор. Закончив с этим, я вышел из-за ширмы на занятую мужчинами половину зала.

— Рабыни, — представил я, и вслед за мной из-за ширмы показались две несчастные, отчаянно пытавшиеся держаться прямо рабыни, державшие перед собой блюда с едой.

— Отлично! Превосходно! Замечательно! — послышались одобрительные комментарии мужчин.

Некоторые ударили себя по левым плечам, другие от удовольствия застучали ладонями по низким столам.

— Наконец-то, — воскликнул Лер, — мы сможем по нормальному поужинать, впервые, с момента прибытия на Конец Мира!

Крики согласия раздались со всех сторон.

Тогда я принёс рабскую плеть, которую приготовил заранее, отложив в сторону.

— Передайте плеть по кругу, — сказал я. — Пусть каждая рабыня, когда она будет прислуживать вам в первый раз, сначала встанет на колени и поцелует плеть, и лишь после этого предложит вам поднос с едой.

«Пусть они начинают изучать то, — подумал я про себя, — кто они теперь. Пусть зарубят себе на носу, что теперь они больше не Талена из Ара и не Леди Флавия, не Убара и её фаворитка, а рабыни, только это и ничего больше».

И я бросил плеть Аяксу. Адрасте опустилась подле него на колени, склонилась вперёд и поцеловала плеть, которую тот поднёс к её губам. После этого бывшая Убара кротко поставила блюдо на стол перед ним. Аякс передал плеть Леру, и Альциноя, в свою очередь, встав на колени у его места, тоже наклонилась вперед и прижалась губами к плети, предложенной ей для поцелуя, после чего, как и Адрасте до неё, оставила тарелку на столе перед свободным мужчиной. Вскоре Адрасте вернулась из-за ширмы с другим блюдом и направилась к тому мужчине, которому передали плеть.

— Парни, — сказал я громко, так, чтобы это могли услышать и рабыни тоже, — если кто-то сочтёт, что оказался не до конца удовлетворён обслуживанием или к нему не было проявлено достаточно уважения, не стесняётесь использовать плеть.

— Верно! Правильно! — послышались одобрительные голоса мужчин.

Теперь я был уверен, что рабыни будут рьяно стараться, чтобы ими остались довольны. Можно было не сомневаться, что они приложат все свои силы, чтобы служить как следует.

Не секрет, что мужчинам приятно, когда их обслуживают обнажённые рабыни. Я предположил, что свободные женщины догадывались, что на закрытых обедах свободных мужчин, на которые их не приглашали, это происходило довольно часто. Пусть мать, тётя, сестра или какая-нибудь ещё знакомая сына, племянника или брата, не размышляет о том, как эта рафинированная, скромная, со вкусом одетая рабыня прислуживает его гостям на частной вечеринке, как и о том, что более интересно, что происходит позже у его рабского кольца.

Я снова зашёл за ширму, где рабыни готовили блюда, чтобы обслужить следующих клиентов.

Теперь, когда ужин начался, я решил, что настал подходящий момент, чтобы незаметно исчезнуть.

Альциноя стояла у края ломящегося от угощений стола. Она была прекрасна в мерцающем свете лампы. Словно почувствовав на себе мой взгляд, девушка обернулась и, посмотрев на меня, внезапно бросилась мне на грудь. Я рефлекторно обхватил её руками и прижал к себе. Слезы покатились по её щекам. Слова хлынули из неё неудержимым потоком, прорвавшим сдерживавшую их преграду, разметавшим её в стороны, вырвавшимся на простор и помчавшимся вперёд, более не обращая внимания на берега.

— Спасибо, спасибо, Господин, — рыдала она, — спасибо за то, что заставили меня служить мужчинам голой! Делая это, служа им, я чувствую себя настолько женщиной, настолько рабыней, настолько выставленной напоказ перед моими владельцами! Меня переполняет волнение. Я — другая форма жизни, теперь я знаю наверняка, как и то, что отныне не удовлетворюсь ничем иным. Пусть они смотрят на меня! Такие как я принадлежат им! Я теперь такая, какой должна быть! Я готова служить голой на всех ваших обедах и ужинах, Господин, как женщина, и как рабыня. Это так здорово, так правильно, я так счастлива!

Я прижал её к себе. Она была рабыней, и она была в моих руках!

— Спасибо за то, что не оставили мне выбора, за то, что заставили меня исполнить вашу волю, — поблагодарила Альциноя. — Спасибо за ваш приказ, за вашу власть, за ваше непререкаемое, бескомпромиссное доминирование! Будьте безжалостны со мной, будьте суровы. Это — то, чего я хочу! Я реагирую на это тысячей способов! Я упиваюсь этим. Я нуждаюсь в этом. Я — женщина, и я пуста без этого! Да, заставляйте меня служить мужчинам голой, или в любом виде, как пожелаете! Мне нравится это, я люблю это! Это — то, для чего я существую!

Я сжал её ещё крепче. Она не смогла бы даже начать вырваться из моих объятий.

Она была рабыней.

— Моё тело настолько отличается от мужского, — прошептала Альциноя, — это тело самой природой создано для их удовольствия. Разве они не могут рассмотреть это с первого взгляда, увидеть, что оно сделано для них, что оно принадлежит им! То, что они считают его отличающимся от своего, красивым и желанным, возбуждает меня. Это заставляет меня чувствовать себя необыкновенно значимой, горячей и настоящей! Я хочу, чтобы они смотрели на моё тело с интересом и удовольствием. Разве неподходяще, что женское тело принадлежит, как и вся женщина, мужчине? Я всегда хотела похвастаться им, показать его, продемонстрировать во всей красе, и я благодарна вам за то, что Вы вынудили меня сделать это. Почему мы должны довольствоваться непорядком вуали, показавшейся из-под кромки юбки лодыжкой? Уж лучше быть рабыней в ошейнике, лишённой какого бы то ни было иного выбора, кроме как обнажиться перед мужчинами! Неужели Вы думаете, что свободная женщина в глубине своего сердца не хочет, отбросив одежды, показать себя той, кто она есть, женщиной! Или Вы думаете, что она действительно хочет получить выгоду от намёков о своей красоте, выставляя её перед собой как завязанный кошелёк неизвестно с какими деньгами? Если такие среди нас и найдутся, то не лучше ли сразу отправить их в цепях на прилавок невольничьего рынка? Красота женщины — это не повод для стыда. Я не понимаю, кому могла прийти в голову такая чушь? Неужели кто-то действительно думает что это позор? Я уверена, что красота женщины не повод для стыда, не позорное пятно и не преступление, чтобы скрывать её от взглядов других. Действительно ли женщина хочет скрывать свою красоту? Или всё же, в глубине своего сердца, она жаждет продемонстрировать её? Так ли сильно это отличается от тысяч других видов прекрасного? От красоты травы и деревьев, скачущего табука, крадущегося слина или бегущей кайилы? Разве это не то, чему можно радоваться, чем можно наслаждаться? Так позвольте рабыне быть бесстыдной в своей сексуальности, не мешайте ей гордиться своим полом. Пусть она одним своим видом говорит свободной женщине: «Здесь я женщина, которую мужчины нашли приятной, и её ошейник тому доказательство. А что насчёт тебя? Я беспомощна, я принадлежу им. Я должна быть покорной и бояться их плети! Но разве Ты на моём месте не была бы такой же? Оскорбляйте меня и ненавидьте, если вам так угодно. Но я довольна и счастлива. А можешь ли Ты похвастаться тем же самым?»

Я дал ей договорить, а затем накрыл её губы своими и отведал с них вино её неволи. От страсти моего поцелуя у неё перехватило дыхание. Руки девушки змеями обвились вокруг моего торса.

— Ох! — простонала она.

Когда я оторвал Альциною от себя, на её теле остался отпечаток пряжки моего ремня.

— Владейте мною, — попросила она. — Я — ваша рабыня! Вы знаете это!

То, что такая вещь, как она, могла принадлежать любому, доставило мне немалое удовольствие.

Она была рабыней в моих руках.

— Я люблю вас, — сказала Альциноя. — Я люблю вас! Я люблю вас, мой Господин!

— Осторожней со словами, — предупредил я её.

— Не продавайте меня! — попросила она. — Не выставляйте меня на торги! Я так беспомощна!

— Ты мне не принадлежишь, — напомнил я.

— Но именно ваш ошейник я жажду носить!

— Уверен, на самом деле Ты хочешь быть свободной, — не поверил ей я.

— Нет, нет, нет! — заплакала девушка. — Я хочу быть рабыней!

— Почему? — осведомился я.

— Потому, что я — рабыня, — ответила бывшая Леди Флавия. — В моём сердце живёт жажда любить и служить! Я хочу отдавать всё. Я хочу господина! Я хочу принадлежать! Закуйте меня в цепи, свяжите меня, доминируйте надо мной! Я хочу быть настолько желанной, желаемой и востребованной, чтобы у мужчины даже мысли не возникло держать меня кем-либо, кроме как той, кто я есть, рабыней, пусть и под угрозой плети! Именно такого отношения к себе я хочу! О, как рьяно я старалась бы, чтобы мой господин был мною доволен!

— Тем не мене, я уверен, что Ты хочешь свободы, — настаивал я.

— Я не мужчина, — вздохнула Альциноя. — Я — женщина!

— Даже в этом случае, — пожал я плечами.

— Нет, — мотнула она головой, — тысячу раз нет! Я познала пустоту и одиночество свободы, её претензии, эгоизм и неуверенность, смятение, тесноту, неопределённость и двусмысленность, отсутствие цели, значения и идентичности!

— Это верно, — согласился я, — у рабыни есть цель и значение. И они довольно ясны. Также верно и то, что это ожидается от неё, ясно и без сомнений, поскольку она та, кто она есть. Это столь же ясно, как ошейник на её шее.

— Это неотъемлемая часть и моего пола и моего сердца, — заявила Альциноя. — Это — древняя и неотъемлемая часть моего тела, жаждущая принадлежать, стоять на коленях, уважать, подчиниться, служить, ублажать, находиться у ног господина, именно там, где я хочу быть!

— Но ведь свобода драгоценна, — напомнил я.

— Да, — не стала отрицать она, — так же, как и неволя.

— Я слышал об этом, — кивнул я.

— Найдётся ли женщина, которая не хочет принадлежать, — спросила Альциноя, — которая не жаждет господина?

— Некоторые свободные женщины, я предполагаю, с тобой не согласятся, — заметил я.

— Такие заявления ожидаются от них, — усмехнулась рабыня, — и даже требуются. Какому они подверглись бы остракизму и презрению, если бы они не высказывались в таком духе! Их бы изгнали из общества, а ещё скорее, передали бы работорговцам.

— Но некоторые, — сказал я, — могли бы оказаться достаточно честными или наивными, чтобы подписаться под такими словами.

— Тогда, — хмыкнула она, — пусть они окажутся у ног мужчины, раздетые и с его ошейником на горле. Пусть они узнают, что это такое, а затем исследуют свои чувства снова.

— А разве они не покроют свои цепи слезами? — спросил я.

— Покроют, — согласилась рабыня, — а затем поцелуют эти цепи, удерживающие их, столь беспомощно, и столь надежно!

— Многие свободные женщины, — сказал я, — боятся ошейника.

— И при этом жаждут его! — добавила Альциноя.

— Возможно, — не стал спорить я.

— Многие бывшие цивилизованные женщины, образованные и рафинированные, точно так же как и варварски, неграмотные и примитивные, не способные даже правильно говорить по-гореански, оказавшись в цепях на рынках Ара, оплакивали свою судьбу, — сказала она, — но ещё не успевал Тор-ту-Гор пройти и половины своего пути, у них у всех оставалась только одна общая черта, их подчинение рабовладельцам, любовь к их ошейникам и страх того, что их могут освободить.

— Тебе не кажется, что Ты накладываешь свои взгляды и ценности на всех сразу? — поинтересовался я.

— Я оставляю это другим, — ответила Альциноя.

— Понимаю, — кивнул я. — Но говоришь ли Ты сейчас от лица всех женщин? — уточнил я.

— Да, — заявила она.

— Возможно, Ты и права, — кивнул я.

— Вне зависимости от того, что могло бы быть правдой в этих вопросах, — продолжила девушка, — для тех из нас, кто является рабынями, сознают, что они — рабыни, рады быть рабынями и чья жизнь не была бы полной в любом месте кроме как у ног мужчин, не будьте жестоки к нам, не завидуйте нам из-за наших ошейников!

— Ты готова быть собственностью?

— Целиком и полностью, — подтвердила она, — и со всей беспомощностью!

Я окинул Альциною оценивающим взглядом, не говоря ни слова и не отпуская её.

— Разве это неправильно, что рабыня может хотеть быть рабыней? — спросила девушка.

— Нет, — ответил я. — Ничего неправильного в этом нет.

— Тогда держите меня в ошейнике! — воскликнула она. — Я принадлежу ему, я хочу этого.

— Но мне Ты не принадлежишь, — напомнил я ей, и Альциноя, зарыдав, снова прижалась к моей груди.

Я обернулся и взглянул на ту, что когда-то была Убарой Ара.

— А может и Ты, Адрасте, — поинтересовался я, — получишь удовольствие, служа голой в ошейнике на чьем-нибудь банкете?

Та стремительно отвернулась.

Я оторвал от себя Альциною, но она скользнула на полированный деревянный пол и, встав на колени, обхватила мою ногу, прижавшись к ней щекой.

— Господин, Господин, — причитала девушка.

Я снова расцепил её руки и придержал, разведя их в стороны и глядя с высоты своего роста на стоявшую на коленях у моих ног рабыню. Затем, не выпуская её руки из своих, я приставил правую ногу против к левому плечу девушки и отпихнул её от себя. Завалившись на пол рабыня она повернула голову и, сквозь слёзы посмотрев на меня, прорыдала:

— Я люблю вас. Я люблю Вас! Неужели Вы совсем не испытываете ко мне совсем никаких чувств? Полюбите меня! Хотя бы немного, Господин!

— Ты — рабыня, — бросил я, отворачиваясь и стараясь не обращать внимания на её рыдания.

У самого выхода из зала я всё же обернулся.

— Продолжайте обслуживать ужин, — приказал я.

— Да, Господин, — отозвалась Адрасте.

— Да, Господин, — всхлипнула Альциноя.

Я кивнул и покинул эту небольшую столовую, называемую Зал Трёх Лун.

Снаружи уже стемнело, но факелы давали достаточно света, чтобы рассмотреть пировавших за длинными столами, расставленными во внутреннем дворе.

Какую великолепную победу одержал наш разведывательный отряд!

Я направился к стене.

Поднявшись по лестнице на парапет внутренней стены, самой высокой из трёх, я просмотрел вниз, на деревню. Неподалёку от меня на стене темнели фигуры двух часовых пани. Деревня, точнее то место где она находилась, было погружено во тьму. Зато на юге, вдали, можно было увидеть множество огоньков, рассеянных на большой площади. Это были походные костры.

Силы Лорда Ямады или его генералов никуда не делись.

Я на некоторое время задержался на парапете, правда, по большей части рассматривая не стену и пространство вокруг замка, а поглядывая назад, на раскинувшийся внизу внутренний двор, заставленный столами.

Как я и опасался, ближе к девятнадцатому ану приличная группа мужчин покинула столы, и как нетрудно было заметить с моего места, собралась в углу двора. Чуть позднее к ним начали присоединяться другие, выходившие из различных бараков и залов.

У меня из головы не шла Альциноя. Я пытался заставить себя презирать и ненавидеть её. Разве я не знал, что она была рабыней? Разве я не был свободным мужчиной и воином? Тогда почему, спрашивал я себя, я был готов умереть за неё? Каким слабаком и дураком я был!

Я спрашивал себя, не следует ли её освободить? Но ненавидел ли я её настолько?

Разве её мягкие губы не были созданы для того, чтобы прижиматься к ногам рабовладельца?

Невольно я рассмеялся, и часовые пани озадаченно уставились на меня.

Освободить её? Никогда! Что за абсурдная мысль, когда речь идёт о такой женщине!

Если бы она принадлежала мне, думал я, она отлично почувствовала бы себя рабыней. Как говорится, её ошейник был бы заперт на славу.

Такие женщины как Альциноя принадлежат ошейнику. Соответственно, с нём они и должны оставаться.

Однако не стоит забывать об опасности, которую они в себе таят. Они притягательные, желанные, беспомощные и принадлежащие, так что нужно быть крайне осторожным, чтобы не влюбиться в них, не начать заботиться о них, чтобы не поддаться их очарованию.

Какие они соблазнительные хитрые маленькие животные! Им нельзя давать ни единого шанса!

Держите их в самой строгой и самой совершенной неволе. Не позволяйте им забыть, что они — рабыни. Пусть они помнят о плети и боятся её, как и о том, что в случае чего их запросто могут отвести на рынок и продать. Такие женщины, несмотря на всю свою восхитительность в своих ошейниках, в конечном итоге — ничто. Они — всего лишь рабыни.

Я поспешно спустился по лестнице со стены.

Уже очень многие встали из-за столов.

По пути я встретил Серемидия, опираясь на костыль, появившегося из темноты.

— Они собираются захватить корабль! — сообщил он мне.

— Я в курсе, — не замедляя шаг бросил я.

Глава 29

Ворота

Четверо пани в глефами наготове стояли перед самыми внутренними воротами в защитных стойках.

— Отойдите в сторону! — потребовал Терий, но пани ни на хорт не сдвинулись с места, хотя было очевидно, что сопротивление будет бессмысленным.

— Отойдите в сторону! — нетерпеливо повторил Терий, за спиной которого собралась приличная толпа вооруженных мужчин.

Позже, когда их пересчитали, оказалось, что их было восемьсот семьдесят человек.

— Мы не можем так поступить, почтенный, — вежливо ответил один из охранников.

Мне было ясно, что Терий не хотел идти на штурм ворот, но я также ясно видел и то, что он готов был пойти на это.

— Мы идём на корабль, — заявил Терий.

— А у вас имеется разрешение на это? — осведомился часовой.

Со всех сторон послышались крики гнева.

— Убить их, — донеслось до меня, и я начал протискиваться сквозь толпу.

Я был уверен, что за всем этим стоял Тиртай, но как раз его-то я здесь и не видел. Терий был прекрасным гребцом, и по-своему благородным товарищем. Я не думал, что это он был подстрекателем случившегося, тем не менее, в настоящий момент всё выглядело так, что именно он был представителем собравшейся толпы.

У меня были основания подозревать, что главные виновники очередного бунта, так сказать его идейные вдохновители, держались позади, выжидая и наблюдая за тем, как будет развиваться ситуация.

Пролить кровь других несложно, расставаться со своей собственной намного труднее.

Лично, я не винил этих мужчин за то, что они захотели уйти.

На кораблях захваченных Морем Вьюнов им достались значительные богатства, причём без особого труда. Эти богатства были рядом, на борту корабля Терсита. Эти люди в массе своей были наёмниками, бойцами, продающими свою кровь за плату, но богатство у них уже было. На что большее могли они надеяться здесь, на Конце Мира, ввязываясь войну чужаков, причём на стороне одних из чужаков, в войну, в которой их вряд ли ожидало что-то хорошее, и которая, по-видимому, их очень пугала. Они уже имели возможность встретиться с врагом во время своей опрометчивой высадки на берег, а ушедший из замка с разведывательной миссией отряд к своему несчастью познакомился с ним ещё ближе. Разве эти события указывали на простую и быструю победу? А с другой стороны, был корабль, проверенное средство, с помощью которого можно было возвратиться, причём богатыми, на континентальный Гор. Другой возможности им могло и не представиться. Так что не было ничего удивительного в том, что эти парни задумались о бегстве, о захвате корабля и выходе в море, особенно учитывая очевидный сокрушительный разгром нашего разведывательного отряда. Корабль Терсита проделал путь от северных лесов континентального Гора до самого Конца Мира. Что мешает ему возвратиться назад? К тому же, кто мог знать наверняка, что флот Лорда Ямады вскорости не появится на горизонте и не перекроет выход из бухты, отрезав тем самым путь к спасению, лишив возможности воспользоваться собранным к настоящему времени богатством?

Я продолжал протискиваться через толпу. Мне нужно было попытаться добраться до ворот, до того, как события примут необратимый характер.

Мужчины в большинстве своём меня знали, кто напрямую, кто понаслышке. По кораблю ходили истории о том, как я оказался на борту, о моём спасении с «Метиоха», о допросе Лордом Нисидой, об испытании с Филоктетом, и позже о моей службе у Тэрла Кэбота, о моих действиях в Море Вьюнов, моей роли эвакуации с пляжа, о моих вахтах на вершине мачты и так далее.

Я, конечно, не был офицером, но в сложившейся ситуации, как мне показалось, именно ко мне, не к офицеру, а, если можно так выразиться, плоть от плоти одному из них, могли бы прислушаться люди.

Наконец, я вывалился из толпы, думаю, за мгновение до начала резни, которая окончилась бы трагично для четырёх часовых пани.

Я встал перед Терием и его товарищами, стоявшими справа и слева от него.

— Остановись, друг Терий! — крикнул я, расставляя руки.

— Защитник Рутилия, убийцы, — буркнул он. — Убирайся прочь!

Мужчины за его спиной поддержали его одобрительным ворчанием.

Терий обнажил меч, но я не последовал его примеру, мой меч оставался в ножнах. Впрочем, не столько потому, что я собирался решить всё мирным путём, хотя, конечно, я этого хотел, сколько по причине того, что он не принёс бы мне никакой пользы. Возможно, я успел бы убить одного или двух человек, но затем меня бы смели, вероятно просто затоптав моё окровавленное тело.

— Вы все с одного корабля, — крикнул я собравшимся. — Не предавайте его! Не оскорбляйте его! Вы все взяли плату за свою службу! Где ваша честь? Вы приехали служить, так служите! Не бросайте своих товарищей, пани и других, с которыми вы сражались бок обок! Лорды Нисида и Окимото отнеслись к вам справедливо. Они наняли вас, заплатили за вашу службу хорошие деньги, которые вы приняли. Они доставили вас сюда, на Конец Мира, перевезя через широкую зелёную Тассу, чтобы Вы смогли подтвердить свою значимость и отработать свою плату, чтобы Вы смогли показать жителям этих островов честь, мастерство и силу лучников, копейщиков и мечников Ара, Джада, Брундизиума, Темоса, Касры, Тора и ста других портов и городов.

Мужчины дрогнули и посмотрели друг на друга.

— Он косианец, — сказал кто-то из Ара.

— Ты не сможешь остановить нас словами, — заявил другой, — ни Ты, ни те четверо позади тебя.

— Ты лично можешь оставаться здесь и умереть, — бросил третий. — А мы не собираемся!

— Мы пришли за золотом, и оно у нас уже есть, — добавил четвёртый. — Здесь нет ничего, чтобы держало бы нас.

— А как же честь! — выкрикнул я.

— Не говори нам о чести, — усмехнулся один из них. — Многие из здесь собравшихся предали свои Домашние Камни.

— Или были выброшены за ворота наших городов от имени Домашних Камней, — добавил второй.

— Вы всё равно не сможете попасть на корабль, — объяснил я. — Лацпорты галер закрыты. Борта высоки. И верёвок, ни сетей для вас никто сбрасывать не будет.

Конечно, я видел, что многие в толпе держали мотки верёвок и кошки. Понимал я и то, что на судно можно было подняться по швартовам, или воспользовавшись шипам, втыкаемыми в дерево бортов корабля. Но даже в этом случае я сомневался, что штурм будет успешен. Пани на судне было немного, они значительно уступали численно, но на их стороне было преимущество положения. От стрел, летящих как с палубы на причал, так и с причала на судно погибли бы сотни.

— Возвращайтесь, — попросил я людей. — Возвращайтесь! Иначе будет большое кровопролитие и многих из вас убьют. Вспомните мятеж! Вы ничего не добьётесь, но потеряете многих, залив своей кровью причал. Возвращайтесь!

— Отойди с дороги, друг Рутилия, — потребовал Терий, — или тебя с неё удерёт наша сталь.

— Да убейте его наконец! — донеслось сразу несколько криков.

— Мы собираемся открыть ворота, — заявил Терий.

— В этом не будет необходимости, — послышался негромкий, вежливый голос, но от которого веяло уверенностью и силой.

— Лорд Нисида, — пронеслось по толпе.

Этот офицер, один из самых высших в замке, приблизился сюда никем незамеченный. Он был один, никто из воинов пани его не сопровождал.

Я подумал, что он должен был быть человеком огромной храбрости. Уверен, он отлично понимал, что люди были напуганы, мотивированы и доведены до отчаяния.

В тот момент, когда Лорд Нисида повернулся ко мне, я автоматически, даже не понимая того что делаю, поклонился ему. А он вежливо возвратил мне поклон. Его руки были скрыты в широких рукавах кимоно.

— Благородный Каллий, — заговорил Лорд Нисида, — ваши усилия у ворот похвальны, хотя и несколько глупы. Тем не менее, это оценено по достоинству, и об этом не забудут.

— Благородный Лорд, — прервал его Терий, — откройте ворота.

— Ты — гребец Терий, не так ли? — уточнил Лорд Нисида.

— Да, — признал Терий.

— Меня удивляет, — заметил офицер, — что Ты, гребец, оказался капитаном этого предприятия.

— Открывай ворота! — выкрикнул кто-то из толпы.

— Здесь, должно быть, собрались мужчины с нескольких палуб, — не обращая внимания на крики, проговорил Лорд Нисида. — В подобное предприятие, должно быть вовлечено осторожное планирование, тщательная подготовка и дотошная организация. Быстрый сбор участников, до этого находившихся кто где, в одном месте, также и выбор времени их сбора у ворот тоже впечатляет.

— Пока он тут заговаривает нам зубы, Лорд Темму собирает пани! — крикнул кто-то.

— Вовсе нет, — спокойно отозвался Лорд Нисида.

— Открывай ворота! — послышался чей-то сердитый и, в то же время напуганный голос.

— Я прошу вас, — невозмутимо сказал Лорд Нисида, — тебя Терий и твоих друзей, вернуться за столы и продолжать веселиться.

— Лорд Нисида, — потребовал Терий, — откройте ворота.

— Конечно, — пожал плечами Лорд Нисида и жестом дал понять часовым, чтобы те открыли ворота.

Я отступил в сторону, с изумлением глядя, как асигару открывают створки ворот. Я был поражён ещё больше, когда увидел, что ворота в двух остальных стенах, средней и внешней тоже открыты, и ничто не мешает двигаться к причалу.

Мужчины, во главе с Терием, промчались мимо нас сквозь открытые ворота, и уже через несколько мгновений мы с Лордом Нисидой и четырьмя часовыми остались в одиночестве. Лишь пара или тройка солдат маячила в отдалении во внутреннем дворе.

— На причале будет кровопролитие, ужасная резня, — сказал я Лорду Нисиде.

— Я так не думаю, — загадочно улыбнулся он.

Глава 30

Неудавшееся Дезертирство и Его Цели

Их было ровно восемьсот семьдесят человек. Мы пересчитали их утром, когда они вернулись к воротам внутреннего двора, поднявшись по крутой тропе.

Их пропускали по одному через узкий проход в баррикаде, возведённой перед воротами. Каждый, подходя к баррикаде, бросал своё оружие в кучу справа от неё, а когда оказывался внутри, то его первым делом обыскивали пани, избавляя от любого припрятанного оружия, после чего, пометив пятном краски его левое предплечье, его отправляли к одному из бараков, укреплённому так, что он мог бы служить тюрьмой.

— Лорд Окимото щедр, — заметил Тиртай, обращаясь к своему начальнику, у которого он служил офицером связи. — На континенте дезертирство одного человека обычно заканчивается смертью, а дезертирство отряда, необоснованное оставление поля боя не будучи разбитым, отказ выполнять условия найма или что-то подобное карается казнью каждого десятого, кого именно определяют жребием.

— Было бы неплохо казнить их всех, — пожал плечам Лорд Окимото, — но, к сожалению, это непрактично по нескольким причинам. Они по-прежнему нужны нам. Их некем заменить. Кроме того, расспросив их товарищей, не присоединившихся к ним и оставшихся верными нам, мы выяснили, что они категорически против. Таким образом, применение соответствующих мер могло бы вызвать новый мятеж. К тому же, не стоит забывать и о внешней угрозе. Узнай враги о массовой казни этих мужчин и о соответственном уменьшении наших сил, и их нападение может стать неизбежным и яростным. Также, к моему сожалению, некоторые из наших офицеров, например, Тургус, Пертинакс, Кэбот и другие, ясно дали понять свою отрицательную позицию в таких вопросах. Мы не знаем, насколько они серьезны, но мы не можем рисковать потерей кавалерии.

— Лорд Нисида тоже выступил за милосердие, — сказал Тиртай.

— Это — его путь, — развёл руками Лорд Окимото.

— Возможно, это было мудрое решение с его стороны, — предположил Тиртай.

— Мне кажется, — заметил Лорд Окимото, — что Ты тоже хочешь сохранить людей.

— Конечно, — кивнул Тиртай, — они ведь могут оказаться полезными.

— Нам остаётся только надеяться на это, — покачал головой Лорд Окимото.

— А каково же будет решение Лорда Темму? — полюбопытствовал Тиртай.

— Те, кого простят, будут отмечены, — ответил Лорд Окимото. — За ними будет вестись строгий контроль и учёт. Лорд Темму терпелив.

— Я понимаю, — хмыкнул Тиртай.

— Но было бы неплохо, конечно, — добавил Лорд Окимото, — узнать, кем именно были зачинщики этого дела, тех, кто спланировал и организовал всё это.

— Уверен, что это был тот гребец по имени Терий, — заявил Тиртай.

— Мы так не думаем, — покачал головой Лорд Окимото.

— Почему же? — удивился Тиртай.

— Были другие, — пояснил Лорд Окимото, — остававшиеся в тени.

Здесь не лишне будет напомнить, что тропа, ведущая к причалу, была огорожена стеной.

Как Вы помните, Лорд Нисида приказал открыть ворота, словно признавая тщетность их защиты, словно будучи вынужденным признать, что остановить дезертирство было невозможно. Покинувшие замок, обрадовавшись, что не встретили сопротивления, быстро спустились вниз по тропе. Очевидно, они даже не попытались задать себе вопрос, с чего это двое следующих ворот тоже были открыты. Когда они достигли подножия тропы, то обнаружили, что выход на причал перекрыт баррикадой, занятой отрядом пани, высадившимся с корабля. За такой баррикадой, учитывая узость прохода, горстка бойцов легко могла сдерживать атаку превосходящих сил. И это был не единственный ожидавший их сюрприз. Но стенах, ограждавших тропу, появились паньские лучники, сразу отбившие желании даже пытаться взобраться наверх и обойти заграждение. А когда дезертиры убежали вниз по тропе, Лорда Нисида приказал построить подобную баррикаду, столь же легко обороняемую у ворот замка. Очень быстро решившие дезертировать обнаружили, что оказались запертыми в ловушке на крутой, узкой, извилистой тропе, причём без еды и воды. Ни выхода, ни возможности вырваться без больших потерь им не оставили. В лучшем случае с тропы они могли видеть причал и большой корабль пришвартованный там дюжиной канатов. Вот только добраться до этого корабля им было не судьба. Затем, по-видимому, чтобы безнадежность их положения стала ещё более очевидной, на тропу было вылито несколько бочек масла, которое при желании можно было поджечь в любой момент. Помимо этого со стен вниз полетели и другие горючие материалы вроде смолы и дёгтя. Оставалось только бросить факел или подожжённую связку соломы. Так что, запечатанная со всех сторон тропа в любое мгновение могла превратиться в пылающую печь, стоило только отдать приказ. Любая попытка взять штурмом любую из двух баррикад, помимо изначально сомнительных перспектив, могла закончиться необходимостью прорываться сквозь стену огня. В общем, ситуация казалась безвыходной. Даже если дезертиры решили бы собраться в какой-либо части прохода, или были бы вынуждены так поступить, скажем, если бы пани зашли на тропу, их всё равно ждал бы разгром. Соответственно, к утру, хорошо усвоив безнадёжность их ситуации, дезертиры сдались. Хотя капитуляция была безоговорочной, но дезертиры поняли, что, во-первых, пани не захотят терять солдат, поскольку это если и не разрушит их планы окончательно, то заставит отложить их на неопределённый срок. Во-вторых, их братья, их товарищи и коллеги по экипажу корабля, не были готовы принять, особенно при данных обстоятельствах дезертирства, всеобщую резню или даже казнь каждого десятого.

Когда Терий, уже сдавший оружие, появился в проходе баррикады, чтобы быть обысканным и получить пятно на руку, то первым, кого он увидел, был усмехавшийся Серемидий, опиравшийся на свой костыль.

— Слин, — прошипел Терий, когда краска растеклась по его левому предплечью.

— Ты ведь не захотел бы взять меня с собой, — сказал Серемидий.

— Если бы ты увязался за нами, — проворчал Терий, — то к этому времени тебя уже не было бы в живых.

— Вот видишь, как удачно, — усмехнулся Серемидий, — что я не пошёл с вами.

— Вероломный тарск, — бросил Терий.

— Вот, благородный лорд, — обратился Серемидий к Лорду Окимото, указывая на Терия, — перед вами зачинщик массового дезертирства.

Напомню, что Серемидий до своего увечья в Море Вьюнов был офицером связи у Лорда Окимото. Теперь этот пост занимал Тиртай.

— Если это так, Рутилий-полчеловека, то, что нам следует сделать с ним? — поинтересовался Лорд Окимото.

— Этот вопрос, благородный Лорд, я счёл бы правильным оставить на ваше усмотрение, — ответил Серемидий, — или предоставить великому Лорду Темму взять на себя его решение.

— А вот по нашему мнению, — сказал Лорд Окимото, — зачинщик дезертирства сам в этих событиях не участвовал, но появился бы вскоре, окажись бунт успешным.

— Лорд? — удивлённо спросил Серемидий.

— Если это так, — пояснил Тиртай, — то подлинный лидер мог быть кем угодно, но не Терием.

— Но это он возглавлял людей, — напомнил Серемидий, — это очевидно.

— Возможно, был и кто-то другой, — пожал плечами Тиртай.

— Другой? — переспросил Серемидий.

— Возможно, Ты, — предположил Тиртай.

— Я? — ошеломлённо воскликнул Серемидий, бледнея на глазах.

— Разве это не Ты сообщил Лорду Нисиде о заговоре? — осведомился Тиртай. — Откуда бы тебе знать об этом, если Ты не был вовлечён в подготовку мятежа?

— Если это я подбил людей на бунт, — сказал Серемидий, — то почему я передал информацию о нём, тем самым предотвратив его осуществление?

— Возможно потому, что в этом случае, того, кого Ты боишься, могли убить, — ответил Терий.

— Ага, — глубокомысленно протянул Тиртай.

— Не проще ли было просто зарезать его ночью? — поинтересовался Лорда Окимото.

— Я лоялен! — заявил Серемидий.

— К кому? — спросил Терий, разглядывая свою левую руку, потемневшую от краски.

— Если Ты поднял этот вопрос, — сказал Тиртай, — то я уверен, Ты ожидал получить от этого прибыль.

— Ты просто льстишь мне, — развёл руками Серемидий. — Как я мог, не больше, чем никчёмный калека, осмеянный и презираемый, руководить столь большим делом?

— Зато твоё остроумие ничуть не покалечено, — усмехнулся Тиртай. — Кто может знать, какой яд варится в твоей голове?

— Я невиновен! — настаивал Серемидий.

— Всё может быть, — пожал плечами Тиртай.

— Это всё Терий, Терий! — указал Серемидий.

— Никто не может знать этого наверняка, — сказал Тиртай.

— Дело было организовано очень умно, — заметил Лорд Окимото. — Мысль двигалась от одного человека к другому. Но, от кого всё это пошло, где началось, может остаться невыясненным.

— Где-то, конечно, должно было начаться, — согласился Тиртай, — и кем-то проверяться и направляться.

— Несомненно, — кивнул Лорд Окимото.

— Обратите внимание, Лорд, на вероломного Терия, — призвал Серемидий.

— Как Ты думаешь, благородный Тиртай, — поинтересовался Лорд Окимото, — наш друг Терий, простой гребец, мог бы справился с таким делом, причём так хорошо?

— Он распространял идею дезертирства, он возглавил толпу, он был первым прошедшим через ворота, — напомнил Серемидий. — Его вина очевидна!

— Слишком очевидна, — поправил его Лорд Окимото.

— Я так не думаю, Лорд, — сказал Тиртай.

— Как и я, — кивнул Лорд Окимото.

— Тогда это Рутилий, — заявил Тиртай.

— Нет! — воскликнул Серемидий.

— Я думаю, что Рутилию сделать это было бы трудно, — не согласился Лорд Окимото.

— Тогда кто? — спросил Тиртай.

— А действительно, кто? — хмыкнул Лорд Окимото, и махнул рукой давая понять, что разоруженного, усталого, раздавленного Терия следовало проводить в тюремный барак.

Серемидий, не скрывая раздражения, отвернулся и, опираясь на костыль, похромал прочь.

Много раз, за прошедшие несколько дней, он приставал ко мне с предложением убить для него Терия. Разумеется, я отказывался.

— Я снова поднимусь, — говорил он, — я снова приду к власти. Ты — мой единственный друг. Ты защищаешь меня. Ты спас мне жизнь, и я этого никогда не забуду. Я снова буду в силе, а тебя ждёт почёт и уважение.

— Но я не собираюсь убивать Терия, ни для тебя, ни для кого бы то ни было ещё, — отвечал я.

— Напои его, — предлагал Серемидий. — Подстрой ссору и ударь. Это ведь не так трудно, как может показаться.

— Нет, — всякий раз отказывал я.

Я подумал, что теперь Терий, заключённый в тюремном бараке, представлял куда меньшую опасность, чем пользуясь свободой на территории замка, особенно по ночам.

Опасное это дело, когда тебя боится сам Серемидий, думал я глядя вслед его удаляющейся фигуре. Затем я отвернулся от него.

— Каллий, — окликнул меня Тиртай.

— Благородный Тиртай, — отозвался я.

— Мы тебе очень обязаны, — сказал он. — Если бы не твоё своевременное вмешательство на воротах, позволившее выиграть время, неизвестно как пошло бы дело.

— Я так не думаю, — отмахнулся я. — Подозреваю, что мятеж ожидался, и к нему подготовились.

— Из-за предательства Рутилия? — уточнил он.

— Думаю, что это ожидалось вне зависимости от его информации, — сказал я. — Пани далеко не дураки.

— В любом случае — пожал плечами Тиртай, — ясно, что Ты не был связан с дезертирами.

— Это верно, — не мог не согласиться я.

— И об этом не будет забыто, — пообещал он.

— В каком смысле? — напрягся я, уж очень двусмысленно прозвучала его обещание.

— Возможно, я смогу придумать, каким образом вознаградить тебя, — пояснил Тиртай.

— Вы? — удивился я.

— Да, я, — кивнул он.

— Но я не нуждаюсь в каком-либо быть вознаграждении, — сказал я.

— А вот это уже мне решать, — улыбнулся офицер.

— У Вас есть друзья? — осведомился я.

— Разумеется, — подтвердил он.

— Где? — уточнил я.

— В разных местах, — неопределенно ответил Тиртай.

— И они смогут устроить награду для меня?

— Вполне возможно, — кивнул он.

Я припомнил, что за последние несколько дней мне не раз случалось видеть Тиртая в компании с несколькими мужчинами, причём с обитателями разных палуб. Некоторые из них потом оказались среди дезертиров, и теперь находились в заключении в тюремных бараках.

Если бы змея могла бы предстать в образе человека и воина, подумал я, то разве не был бы этот образ похож на Тиртая?

Лично я подозревал, что именно интриги Тиртая стоят за неудачной попыткой дезертирства. Говорить об этом вслух, конечно, не следовало, поскольку он стоял слишком близко к Лорду Окимото.

А в то, что это Серемидий мог спланировать и организовать мятеж я не верил совершенно. Как он правильно указал, немногие восприняли бы его всерьёз как лидера, в его теперешнем состоянии. Я предполагал, что скорее он, оставаясь незаметным, поскольку на него едва обращали внимание, мог услышать подозрительные речи, таким образом, натолкнувшись на зреющий заговор. Само собой, он не побрезговал передать полученные сведения пани, особенно если перед этим просил Терия или кого-то ещё позволить ему присоединиться к беглецам, но получил отказ. Почему другие должны бежать с Конца Мире, а Серемидию суждено оставаться здесь? Конечно, я нисколько не сомневался, что пани вне зависимости от полученной от Серемидия и Тиртая информации ожидали чего-то похожего и начали готовиться к возможному мятежу заранее. А после бесславного возвращения нашего, отправленного на разведку отряда и с появлением поблизости от замка многочисленной вражеской армии, вероятность выступления возросла многократно. Серемидий же, наверняка, попытался использовать провал бунта, и достаточно обоснованно, на мой взгляд, чтобы подставить Терия, которого он имел все причины опасаться, под гнев пани.

Я, конечно, задавался вопросом были ли у Лорда Окимото подозрения относительно причастности Тиртая к организации мятежа. У меня не было сомнений, что Лорд Окимото, несмотря на его внешность, тучность, взвешенные, где-то даже изящные движения, был человеком очень умным, ничуть не уступая в этом Лорду Нисиде. Я очень сомневался что добиться, а потом и удержать статус даймё на этих странных, воинственных островах было задачей из лёгких. А ещё меня давно интересовало, каков же тогда должен был быть характер их сёгуна?

Сказать, что события последних десяти анов меня беспокоили, это ничего не сказать. Я ломал голову, но кусочки головоломки никак не хотели складываться в непротиворечивую картину. Порой мне казалось, что я на грани разгадки, но каждый раз, что-то не сходилось. Теперь, оглядываясь назад, я думаю, что мне всё было достаточно ясно уже тогда, просто моё сознание не желало позволить мне охватить взглядом всю картину целиком, заставляя смотреть в другую сторону, зная, что разгадка была не там, но отказываясь повернуть голову.

Я поднялся на внутреннюю, самую высокую стену и, как и предыдущей ночью, принялся изучать раскинувшуюся вокруг замка местность. Вчера ночью я видел походные костры, а утром, или точнее ближе к полудню, я разглядел целое море палаток. На том месте, где ещё недавно были рассыпаны хижины деревни, теперь остались только тёмные пятна на земле, над которыми ветер поднимал облачка пепла, а когда ветер поворачивал в сторону замка, то до парапета долетал едва различимый запах гари.

На стене, кроме меня присутствовали несколько часовых пани, и некоторых имелись при себе строительские трубы. Неподалёку от меня был установлен большой барабан. Если бы внизу было замечено не локальные передвижения пикетов и разведывательных групп, а массированное выдвижение войск, можно было не сомневаться, что мы услышали бой этого барабана, и на стенах моментально появились бы защитники.

Конечно, я не мог знать, собирался ли Лорд Ямада или его генералы, заняться замком вплотную, или же основной целью их прибытия было разорение деревень и полей. Единственное, что мне было известно наверняка, так это то, что замок никто и никогда не смог взять, по крайней мере, если верить словам Лорда Нисиды. Понятно, что благодаря своему местоположению, конструкции и гарнизону, штурм этой твердыни будет делом дорогостоящим. Так что укрывшимся за этими стенами, казалось бы, было особо нечего бояться в течение, как минимум, многих месяцев. За исключением предательства.

Я размышлял о разоруженных и заключённых в трёх тюремных бараках мужчинах. Их было больше восьми с половиной сотен, если точно, то восемьсот семьдесят, теперь сидевших в душных, с заколоченными окнами помещениях под охраной асигару. Конечно держать их там неопределенно долго было нецелесообразно. Рано или поздно, должен был наступить некий момент, когда их пришлось бы выпустить и снова вооружить. А затем, подумал я, разве перед ними не возникнут те же самые перспективы и опасности, которые прежде поощрили их предпринять попутку бегства? Не заставит ли их это снова задуматься о дезертирстве?

Стоя на парапете я внезапно почувствовал слабость и озноб.

Я был членом экипажа корабля. Я неплохо изучил характер пани и представлял, что они могли сделать.

Я повернулся и быстро спустился во внутренний двор. Мне срочно требовалось добиться аудиенции у Лорда Нисиды.

Меня запросто могли убить или бросить в тюремный барак к тем самым парням, которых я стремился удержать от необдуманного дезертирства.

Или же моя попытка могла закончиться полётом почтового вуло в горы, с сообщением для Тэрла Кэбота.

Я знал лишь то, что я должен был это сделать. Я был членом экипажа корабля.

Глава 31

Любопытство Серемидия

— Уверен, тебе известно, что они планируют! — пристал ко мне Серемидий.

— Да, — не стал отрицать я, — но я не думаю, что они начнут действовать до наступления ночи.

Восемьсот семьдесят наших товарищей по-прежнему удерживались в тюремных бараках. У них не будет возможности во что-либо вмешаться. Выпустить их планировали позже, в лучшем случае завтра, когда будет уже слишком поздно что-либо изменить.

Вооружены были только солдаты, оставшиеся лояльными пани, а всё остальное оружие, более серьезное, чем кинжалы было собрано в большом додзё или тренировочном зале, где его пересчитали и держали под надёжной охраной.

Я сомневался, что большинство солдат подозревало о том, что должно было произойти.

Все утро и часть второй половины дня связанные в караваны рабыни, как нашего вида, так и местные девушки пани, красивые, но низкого происхождения, которых держали в замке для удовольствия воинов пани, спускались к причалу, а затем, нагруженные ценностями, забранными с пришвартованного там большого корабля, возвращались к воротам замка. На этот раз их сопровождали не подростки, а воины пани. Караваны рабынь сделали по несколько таких рейсов. Нашим людям, солдатам и морякам ясно дали понять, что это было сделано для их же пользы, для лучшей сохранности и защиты их ценностей. Большинство парней, увидев соответствующую маркировку на мешках и коробках, тщательно проставленную и зарегистрированную, приняло это объяснение и даже приветствовало удаление их богатств с корабля, и хранение его где-нибудь поближе, при условии надёжной охраны. События ночи мятежа продемонстрировали, что корабль больше не стоило рассматривать неприступным и неуязвимым убежище или хранилищем для ценностей. Уж лучше держать их под рукой, на территории замка и под охраной, причём из наших собственных солдат. Разве это разумно, держать свои сокровища вне неуязвимых стен? Разве здесь совсем отсутствуют разбойники? И кто мог гарантировать, что в море внезапно не появится флот Лорда Ямады и не высадит где-нибудь поблизости десант, который мог бы атаковать судно? Фактически, солдаты Лорда Ямады уже теперь разбили лагерь в пределах видимости с наших стен.

День клонился к закату.

Наших девушек к этому моменту вернули в их конуры в сараях, а девок пани в их клетки внутри замка.

Все ценности, насколько я понял, теперь находились на берегу.

Что интересно, девушки пани, хотя и были рабынями и происходили из самых нижних слоёв общества, были крайне недовольны тем фактом, что их связали за шеи в одном караване с нашими судовыми рабынями. Некоторые даже осмелились высказывать свои возражения, за что получили стрекалами и хлыстами поперёк спин, икр и лодыжек от воинов пани, назначенных присматривать за караванами. Ничего удивительного в том, что на этот раз это не было поручено простолюдинам, всё же рабыни в караване переносили значительные ценности, пусть и тщательно запечатанные и помеченные. В мешках и коробках, забранных с корабля, находились сокровища, найденные на заброшенных судах в Море Вьюнов. Неужели некоторые рабыни пани, как можно было судить по их протестам, за которые они были мгновенно наказаны жгучими ударами стрекал, действительно так презирали и так очевидно считали других ниже себя, что для них было оскорбительно делить с ними караван? Конечно, рабыни отличались друг от друга внешне, тут и разрез глаз, и цвет кожи, и акцент, и много ещё чего. Но с чего кому-то на этом основании не желать находиться рядом с другими? С другой стороны, помимо этого, что ещё можно было бы сказать? Конечно, все они были привлекательны. Что, в общем-то, не удивительно. Если женщина не обладает привлекательностью, то вряд ли кому-то придёт в голову её порабощать. Пусть свободными, если им так хочется, остаются простые и невзрачные. Разумеется, девушки пани и наши судовые рабыни, несмотря на очевидные различия во внешности, имели много общего. И те и другие не страдали отсутствием привлекательности. Все они были домашними животными, которых можно было купить и продать. Все они были рабынями. Так что, несмотря на озабоченность рабского мяса пани, как они могли быть выше? А с другой стороны наши судовые рабыни, с их в целом более светлой кожей, стояли в хвосте каравана, что зачастую принимается в качестве свидетельства неполноценности. Насколько я понимаю, это понравилось их сестрам по цепи из числа пани.

Ещё об одном наблюдении относительно караванов, переносивших ценности, возможно, стоило бы упомянуть. Коробки на ремнях, и мешках на шнурах, были повешены на рабынь по два на каждую, крест накрест с левого плеча на правое бедро и с правого на левое, тем самым уравновешивая груз. Дело в том, что руки рабынь не были свободны, как это обычно бывает при движении в караване. Руки рабынь пани были связаны и прикреплены к их ошейникам, у кого-то впереди, у кого-то позади шеи, а руки судовых невольниц были стянуты шнурами за спиной. Причина, понятно, крылась в желании пресечь любые возможные попытки поинтересоваться содержимым коробок или мешков. Безусловно, поскольку все контейнеры были запечатаны и отмечены, было маловероятно, что любое такое вмешательство или хищение, если бы оно имело место, в конечном итоге, не будет обнаружено. Зато эта предосторожность сделала ненужным исследовать тела рабынь в конце работы, или отходы их жизнедеятельности в течение следующей пары дней.

— Они не начнут действовать, — сказал Серемидий, — пока команда корабля не сойдёт на причал или на тропу.

— В любом случае, это произойдёт только после наступления темноты, — повторил я.

— Тропу и причал будут охранять, — добавил он.

— Несомненно, — согласился я.

— Разве не проще было бы вывести его в море? — спросил Серемидий.

— Не думаю, что они рискнут сделать это, — покачал я головой. — Всё же пани не моряки.

— У тебя есть план? — поинтересовался Серемидий.

— С чего бы мне, или кому-то вроде меня, строить какие-то планы? — осведомился я.

— А что вообще должно произойти? — полюбопытствовал он.

— Во всём этом много неясностей, — ушёл я от ответа.

— Возьми меня с собой, — попросил Серемидий. — Не оставляй меня здесь!

— С чего Ты решил, что я должен куда-то пойти? — поинтересовался я.

— Возьми меня с собой, — не отставал он.

— Лучше оставайся поближе к своим трофеям, — посоветовал я.

— Лучше было бы забрать их и держать при себе, — проворчал мой собеседник.

— Их охраняют, — напомнил я.

— Зато я знаю одну рабыню, — заявил он, — за которую в Аре можно было бы получить немало золота.

— О какой рабыне идёт речь? — заинтересовался я.

— Ты и сам прекрасно знаешь, — усмехнулся Серемидий.

— Возможно, да, а может, и нет, — пожал я плечами.

— Её можно украсть, — намекнул он. — Мы можем взломать замки её конуры и забрать её с собой.

— Так о какой рабыне Ты говоришь? — снова спросил я.

— Я скажу тебе её имя, — пообещал Серемидий, — если Ты возьмёшь меня с собой.

— Но я не собираюсь куда-либо идти, — развёл я руками.

— Вот только не надо шутить со мной, — насупился он.

— А я и не шучу, — сказал я.

— Её зовут Альциноя, — сердито буркнул Серемидий

— Интересно, — хмыкнул я.

— Некоторые пойдут! — бросил он.

— Некоторые могут попробовать, — пожал я плечами.

— Я видел моряков, — сказал он, — они договаривались.

— На предмет чего? — полюбопытствовал я.

Но Серемидий, зло сверкнув глазами, отвернулся и, раскачиваясь всем телом на каждом шаге, поковылял прочь от меня.

Я ни словом не солгал Серемидию. Я действительно никуда не собирался идти.

Она, конечно, была никчёмной, а я — слабаком, но я не мог бросить её. Моё сердце не позволяло мне этого сделать.

«Дурак, — ругал я себя, — какой же Ты дурак! Забудь о ней! Не смей любить её! Избей её плетью! Покажи ей, что она — рабыня! Не позволяй ей этого забыть!»

Но я всё равно не смог бы бросить её.

Глава 32

Руби швартовы!

Пыль, поднятая взмахами могучих крыльев, клубами носилась по внутреннему двору.

Я боялся, что было слишком поздно.

Огромные птицы не садились на землю, они били крыльями, зависнув в нескольких ярдах от земли. Вниз полетели верёвки с узлами, прикрепленные к кольцам на сёдлах. Каждая такая птица могла перенести на короткую дистанцию от семи до восьми мужчин. Таким способом можно было перебросить через стены города группу диверсантов, чтобы устроить пожар, напасть на Убара, освободить товарища, захватить и открыть ворота. В городе, конечно, существует риск нарваться на тонкую, почти невидимую противотанрновую проволоку, способную выпотрошить птицу, отрезать ей голову или крыло.

Я и ещё несколько человек, включая Лера, Аякса и Филоктета, схватились за верёвку. В других местах то же самое сделали наши товарищи из числа вперёдсмотрящих и моряков.

Пани, вооружившиеся сосудами с маслом и факелами, уже начали спускаться по тропе к причалу. На другом конце тропы их ждали другие пани, которые должны были беспрепятственно пропустить их, но задержать всех остальных.

— Ай-и-и! — вскрикнул я, почувствовав резкий рывок верёвки.

Скользящие вверх волокна обожгли ладони, но затем в руки упёрся один из узлов, и я ощутил, как мои ноги отрываются от земли. Меня уносило вверх. Признаюсь, я пережил довольно неприятный момент, когда увидел, как поверхность внутреннего двора стремительно уносится вниз, уменьшается и теряется где-то позади.

Внизу послышались крики. Там пани выбегали из бараков во внутренний двор. Что-то пошелестело мимо меня. Словно птица или пугающий выдох ветра мелькнуло оперённое древко и унеслось в звёздное небо.

Но мы уже были за стенами.

Истошно залил барабан. Я услышал тревожный сдвоенный рёв сигнальных горнов пани. Один взвыл прямо под нами, другой где-то в отдалении. Вероятно, их держали где-то на парапете.

Тропа, казалась сверху извилистым серпантином. Отсюда было видно, что её проложили, грамотно используя складки склона горы. По ней до причала пришлось бы пройти больше пасанга, полёт же на тарне занял считанные мгновения, по крайней мере, мне так показалось. Я уже видел причал. Почти достигшие подножия тропы пани с сосудами масла и поднятыми факелами, поражённо смотрели вверх.

Я увидел вспышку огня над седлом ведущего тарна, которым, как я подозревал, управлял сам Тэрл Кэбот. А потом вниз полетел тёмный шар, сопровождаемый, словно вымпелом, крошечным огоньком. Огненный росчерк закончился точно на каменной поверхности тропы, прямо перед баррикадой, возведённой в ночь мятежа. Сначала вспыхнуло расплескавшееся из разбитого сосуда масла, а затем занялось то горючее, которое там разлили, чтобы удержать дезертиров от штурма импровизированного укрепления. Внезапно, участок тропы ярдов сорок длиной и на всю ширину, исчез в бешено ревущем огне. Яростные языки заставили пани, спускавшихся сверху сначала остановиться, а затем и отступить под напором страшного жара. Пани на баррикаде ошарашено смотрели вверх, и в тщетной злобе выкрикивали проклятия.

Мгновением спустя птицы зависли над палубой, и мужчины, разжав руки посыпались на палубу.

— Быстрее! Быстрее! — надрывался на юте Терсит, и его высокий, дикий голос разносился по кораблю.

Я не был настолько моряком, как остальные, и выпустил веревку, только почувствовав палубу под ногами. Оглядевшись, я увидел матросов, разбегавшихся к бортам судна. Многие уже карабкались по вантам на мачты.

Снизу доносились яростные крики пани. У них не было никакой возможности подняться на палубу. И никого из пани на борту не осталось. Все они сошли на причал ещё вечером.

— Руби швартовы! Отходим! — услышал я и узнал голос Атия, ученика Терсита, командовавшего кораблём в его долгом, невероятном, беспрецедентном плавании.

Мне вспомнилось, что у большого корабля теперь были глаза.

— Скорее! — вопил Терсит.

Мимо меня промчалась группа моряков. Один из них сунул мне в руки топор, и я бросился к одному из длинных толстых швартовных канатов и одним ударом перерубил его. Топор высек искры их чугунной тумбы кнехта, уставленного на палубе.

До нас долетал отдалённый бой барабанов. Вероятно, на стенах, продолжали бить тревогу.

— Удачи вам! — раздался голос над нашими головами.

Это был голос Тэрла Кэбота. А затем его тарн взмахнул крыльями унося седока прочь от корабля. Веревки в узлами змеями тянулись вслед за ним.

Потом я услышал шелест паруса, спускавшегося с реи, закончившийся тугим хлопком. А затем звук повторился.

Но я не обращал на это внимание, мчась к другому швартову, а от него к следующему.

Ещё четыре тарна отлетели от корабля.

— Подождите! — закричал я им. — Подождите!

— Эй Ты, — крикнул мне Атий, — вон тот трос, последний! Руби его, немедленно!

Я завыл от гнева, но побежал вдоль борта на корму. Это был последний швартов. Нос судна уже немного отошёл от причала, корпус подался влево, но затем вздрогнул, замерев на месте. Набитый до звона канат завибрировал, истончился, но удержал корабль у пирса. Я видел, что множество, пани мчались в нашу сторону с факелами. Они проскочили через рассеянные очаги, спадающего пламени.

Над моей головой хищно просвистела стрела.

Два моряка заняли место у штурвала.

Последний швартов внезапно начал вибрировать в рваном ритме. Это не могло быть результатом натяжения, обусловленного массой корабля. Кто-то поднимался по канату.

Я резко бросил топор вниз. Вспыхнули искры, высеченные лезвием, скользнувшим по кнехту. Швартов с хлопком развалился надвое, и одна из его половин змеёй скользнула в клюз, хлестнув напоследок по фальшборту. Из-за борта послышались крики, закончившиеся плеском упавших в воду тел. Поднимавшиеся по тросу пани рухнули между причалом и корпусом судна.

Уже было развёрнуто много парусов, но все они безвольно висели, не в силах поймать ветер.

— Отлично, парень, — крикнул мне Атий.

Я же бросал дикие взгляды вокруг себя. Последний тарн исчезал в темноте.

— Я должен вернуться! — простонал я.

— Они не сожгут мой корабль! — восхищённо кричал Терсит. — Дуй, ветер, дуй!

Конечно, нетрудно понять, почему пани решили сжечь судно. Необходимо было привязать наших солдат к этим местам, к Концу Мира. Безвозвратно, без надежды на спасение. Они должны были остаться один на один с необходимостью участия в нежеланной и нежелательной войне. Шанс на побег, на возвращение домой был бы устранён, и им не оставалось ничего другого, кроме как остаться. А чтобы выжить, они должны были драться. Пани проследили, чтобы они сполна отработали свою плату. Им просто не оставили выбора.

Я подбежал к фальшборту.

— Альциноя! — крикнул я. — Альциноя! Альциноя!

За моей спиной заскрипела фок-мачта. Восторженный рёв дюжины лужёных глоток заглушил этот звук. Моряки приветствовали это событие.

— Он оживает! Мой корабль оживает! — услышал я фальцет Терсита.

Взглянув вдоль борта, я увидел горло бухты прямо по носу судна. Отлив выносил нас в море. Мягкий бриз потянувший с берега наполнил паруса.

От причала нас отделяли уже многие ярды.

Один за другим два факела полетели с берега вслед кораблю, но с шипением упали в воду прилично не долетев до кормы.

— Что Ты делаешь? — воскликнул Филоктет, подбегая ко мне.

— Я возвращаюсь! — ответил я, срывая с себя плащ.

— Тебя же убьют! — возмутился он и, обернувшись, позвал: — Аякс! Лер!

— Отпусти меня! — кричал я, вырываясь из его рук.

Некоторое время мы боролись, но затем подбежали Аякс и Лер, и легко скрутили меня, не оставив ни единого шанса.

— Отпустите меня! — умолял я. — Дайте мне уйти!

Потом я почувствовал, как вокруг моего тела обвилась верёвка, прижав руки к бокам.

— Альциноя! — плакал я, напрягая все свои силы в напрасной попытке вырваться. — Альциноя!

— Она всего лишь рабыня, — попытался урезонить меня Лер.

— Да, — простонал я, беспомощный в их руках. — Она всего лишь рабыня.

Моросящий дождь, обычный на этих островах, окропил палубу и паруса.

— Вижу огни прямо по курсу! — предупредил моряк, стоявший на вантах по правому борту.

— Это флот Лорда Ямады, — предположил кто-то.

— Мы уже выходим из бухты, — сказал Филоктет. — Дальше пойдём без огней.

— Думаю, у нас есть время, — заметил Аякс.

— Им нас не поймать, — усмехнулся Лер.

Я чувствовал, как капли дождя катятся по моему лицу. Только почему-то этот дождь был с привкусом соли.

Глава 33

Утро в Брундизиуме

Тарларионовый жир потрескивал, горя в низко подвешенных лампах. Снаружи уже доносились утренние звуки, перестук колёс телег по брусчатке, крики мужчин, окликающих друг друга.

Потом звякнул рельс, возвещая о наступлении пятого ан.

«Морской Слин» — таверна маленькая, не особенно известная. Даже в Брундизиуме немногие знали о её существовании. Ну разве что среди завсегдатаев южных пирсов это место пользовалось популярностью. И вот, так случилось, что именно в эту таверну заглянул этот странный незнакомец, измождённый, усталый, в засаленной матросской кепке и в обносках, которые иначе как тряпками не назовёшь, заглянул и одарил нас интересной, хотя и совершенно неправдоподобной историей.

Его накормили и угостили пагой, что, конечно, было достаточной платой за его рассказ.

— Ты — лгун, — заявил владелец таверны незнакомцу.

— Он просто выдумал всё это, чтобы выманить паги и дармовой еды, — поддержал другой товарищ. — Умно, ничего не скажешь.

— Никогда не верьте морякам, — засмеялся третий.

Незнакомец улыбнулся, словно признавая, что его раскусили.

— Умный парень! — усмехнулся четвёртый.

Мужчина молчал, не показывая обиды или оскорблённого достоинства. Комментарии собравшихся вокруг маленького стола звучали как добродушные шутки. Это не были язвительные насмешки, призванные унизить или оскорбить собеседника. Скорее это был способ сообщить, что слушатели были не из тех, кто готом принять на веру любую байку, тем более такую абсурдную, дикую и невероятную. Мужчины как бы намекали ему, что он имел дело с осведомленными, проницательными товарищами, а не совсем уж с легковерными дураками.

Лично я ясно видел, что незнакомец и не ожидал, что ему поверят, и его нисколько не беспокоило понимание того, что ему не поверили.

— У тебя есть, где остановиться? — спросил его я.

— Весь Брундизиум, — хмыкнул рассказчик.

— А деньги у тебя на еду найдутся? — не отставал я.

— Я в этом не нуждаюсь, — отмахнулся странный мужчина. — Мусорные баки всегда под рукой.

— Тебе нет нужды конкурировать с причальными уртами, — сказал я. — Я дам тебе бит-тарск.

— За что? — поинтересовался он.

— За то, что услышал твою историю, — сказал я.

— За это мне уже заплатили, — улыбнулся незнакомец, обводя взглядом стол.

— Правда ли, что Ты — лгун? — спросил я.

— Всё может быть, — пожал он плечами.

— И существуют ли Кэбот, Терсит, Альциноя и другие? — не отставал я.

— Всё может быть, — повторил мужчина.

Сбоку от стола тихонько прозвенели рабские колокольчики, закреплённые шнуром, на левой лодыжке девушки. Её позвали к столу вчера вечером, чтобы подать паги этому странному незнакомцу. А он приказал ей показать себя, сняв жёлтый камиск скроенный из тонкой, липнущей к телу реповой ткани. Позже он потребовал связать ей руки и ноги, что и было сделано помощником тавернера, так что слушать историю ей пришлось как беспомощной, связанной по рукам и ногам, стоящей на коленях, нагой рабыне. Таким путём женщина хорошо информируется, что она — невольница. Позже, уже ночью, он разрешил ей лечь рядом со столом, но по-прежнему оставаясь со связанными за спиной руками и скрещенными лодыжками. Она, так же как и мы, была зачарована рассказанной историей. А когда в ней упоминались рабыни, её дыхание ускорялось, она немного наклонялась вперёд, словно это могло помочь ей яснее ощутить чувства женщин таких же как она, только находившихся страшно далеко отсюда. И как далеко-далеко должна была казаться её прежняя реальность, прежняя действительность этой маленькой, соблазнительной темноволосой варварки, притягивавшей взгляды своими упругими грудями, узкой талией, заманчивыми бёдрами, тонкими руками и стройными ногами, от её нынешней реальности, в которой она лежала связанной на полу таверны у стола настоящих рабовладельцев. Хотя она, по утверждению тавернера, недолго пробыла в ошейнике, рабские огни уже прочно поселились в её теле, и одного этого его замечания хватило, чтобы вызвать в ней беспокойство и возбуждение, столь знакомые обитателям ошейника.

— Разве эта варварка не привлекательна? — спросил я незнакомца.

— А Ты подними её, — предложил он, — левой рукой под колени, а правой за спину.

Я сделал, как он просил и даже повернул её так, чтобы он мог рассмотреть её во всех подробностях удерживаемую таким способом.

Обычно, конечно, рабынь так не держат, но это можно сделать, чтобы лучше её показать. Чаще рабыню закидывают на левое плечо животом вниз и головой назад, примерно так же как могли бы поступить с любым другим товаром, вроде мешка са-тарны или чего-либо подобного. Свободная женщина, удерживаемая таким способом, может сделать немногое, разве что извиваться и бесполезно молотить своими маленькими кулачками по спине того, кто её несёт. Безусловно, маловероятно, чтобы свободную женщину несли так, если только не в направлении рабских загонов.

Варварка, то бросала испуганный взгляд вниз и назад на него, то беспомощно и также испугано смотрела на меня, на того, кто держал её на руках.

— Да, — согласился он. — Она не лишена привлекательности.

Сделав это признание, мужчина указал на место на полу около стола и сказал:

— Поставь её на колени вон там.

И маленькая варварка-кейджера снова оказалась на коленях.

— Насколько я понимаю, — обратился незнакомец к рабыне, — тебя ещё никак не назвали.

— Да, Господин, — подтвердила та. — Меня ещё не назвали.

Иногда владелец не торопится с названием рабыни, всё же придумывание клички для рабыни, как и для любого другого животного, это повод для полёта мысли. Безусловно, как и любому другому животным, невольнице можно отказать в имени, или изменить его, по желанию или прихоти владельца.

— Ты — пага-рабыня, — сказал рассказчик.

— Да, Господин, — кивнула варварка.

— Я так понимаю, всё это сильно отличается, — заметил он обводя рукой зал таверны, — от твоей прежней реальности.

— Да, Господин, — согласилась она, — я была той, кого у нас называют студентом, выпускницей факультета определенных классических языков, греческого и латинского, языков вам незнакомых.

По его виду я заключил, что незнакомец действительно не понял, о чём шла речь.

— Это примерно как у нас изучать старогореанский, — решил прояснить я ему этот момент.

Девушка удивлённо уставилась на меня.

— Вы знаете о таких вещах? — нетерпеливо спросила она.

— Немного, — ответил я.

— Он — Писец, — объяснил ей незнакомец. — Ты могла бы догадаться об этом по цвету его одежд.

— Так Вы знаете о Земле! — воскликнула варварка.

— Я знаком со вторым знанием, — сказал я. — В настоящее время, языки, о которых Ты упомянула, в том мире используются очень немногими, если таковые вообще есть.

— Нет, — вздохнула она.

— Почему Ты интересовалась ими? — полюбопытствовал я.

Безусловно, мой вопрос был скорее проверкой, чем чем-либо ещё. Мне просто стало интересно установить глубину её ума и, следовательно, ценность. Обычно мы надеемся в кейджере найти такие качества. К покупке рабыни следует подходить с заботой, нельзя без осмотрительности подбирать для себя собственность.

— Они прекрасны, — улыбнулась она, — и они говорят о далёких, иных, волнующих мирах. О мирам, во многом отличающихся от моего прежнего, естественных и красивых.

Я был доволен услышанным ответом.

Разве такая не выглядела бы замечательно, лёжа перед вами связанной по рукам и ногам? Разве кому-то не было бы приятно видеть такую распростёртой перед ним на животе, чувствовать её губы прижимающиеся к его ногам?

— Уверен, Ты заметила, — сказал я, — что в гореанском можно встретить немало слов из тех языков, наряду со словам из многих других языков.

— Да, Господин, — кивнула девушка.

— Она кажется мне весьма умной, — заметил незнакомец.

— Я тоже так думаю, — согласился я.

Безусловно, высокий интеллект, а иногда и очень высокий, не редкость среди кейджер варварского происхождения, поскольку рабовладельцы предпочитают, чтобы их рабыни обладали таким качеством. Не думаю, что найдётся много мужчин, желающих владеть глупой рабыней. У умной рабыни больше шансов пережить обучение, а будучи обученной, уйти по лучшей цене. Также, она, очень вероятно, будет значительно чувствительнее к своему положению, будет намного быстрее схватывать, что от неё ожидают, будет преданной и рьяной в обслуживании интересов, привычек и удовольствий своего хозяина, чего не стоит ожидать от менее умной женщины. Она также склонна быть уязвимее и сексуально отзывчивее, своих более простых сестёр. Зато как легко в такой мягкой, податливой, приятно сложенной, живой собственности, поражённой и упивающейся своей недавно раскрытой глубокой и радикальной женственностью, которую ей более не позволено подавлять или отрицать, зажечь рабские огни. И насколько беспомощной она станет, насколько зависима будет от мужчин, как глубоко в собственности окажется, стоит только им разгореться в её животе. И с того момента, как они запылают, она уже ни за что не согласится обменять свой ошейник на мелочный обман, на отрицание и фальсификацию своей самой глубинной, самой женской сущности, на предательство своей собственной природы, на отказ от своего истинного «Я», на инертность и фригидность свободы. Она нашла себя и счастлива. Какой уверенной она теперь себя ощущает, наконец-то найдя себя, став той, кем она всегда хотела быть и всегда была. Не об этой ли жизни она мечтала втайне от всех? И разве теперь не эта жизнь наложена на неё так же надёжно, как её ошейник, как её цепи? Она настороженно внимательна к своему господину, поскольку боится его плети, но она ещё и отчаянно изобретательна, поскольку она желает понравиться ему, сделать приятное, чтобы он был ею доволен. Она счастлива, если он ею доволен. А как только она изучит гореанский, её высокий интеллект сослужит ей хорошую службу, помогая радовать хозяина своими лирическими способностями, умением выражать свои чувства и мысли, даря ему возможность насладиться радостями интеллектуального общения и товарищеских отношений, хотя при этом она может быть голой и прикованной цепью к его рабскому кольцу. В неволе многие такие женщины изучают свою красоту, свой пол и природу, своё значение и идентичность. Они узнают, что они не мужчины, а женщины, и они довольны этим и цельны.

— Многие часто связывают интеллект женщины с интенсивностью рабских огней горящих в ней, — заметил незнакомец.

— Это верно, — согласился я.

Известно, что самая умная рабыня зачастую и самая беспомощная в руках мужчины. Очень часто интеллект, живость ума и чувств, чувствительность и воображение идут рука об руку с неконтролируемой неотвратимой отзывчивостью. Чем умнее женщина, тем быстрее она постигает то, что с ней происходит, и признаёт свою женскую уязвимость, свою беззащитность, бессилие сопротивляться неизбежным экстазам, которые её заставят пережить, ставя её на то место, которое женщине предназначено природой, превращая в задыхающуюся, просящую, умоляющую рабыню. И тогда, в своём уме и в своём сердце, она сдаётся, поскольку сознаёт, что будет, и должна, и хочет с радостью принять и признать себя рабыней своего господина. Отныне она пришла к самой себе.

В природе существует два пола, и они не то же самое.

— Дотронься до неё, — попросил незнакомец.

— Ай! — дёрнувшись, вскрикнула рабыня.

— Видели? — довольно усмехнулся владелец таверны.

Всем всё было ясно без слов.

— Во время своих исследований, — сказал я рабыне, — несомненно, Ты узнала много различных аспектов, касавшихся жизни в тех мирах, о которых Ты упомянула, как об иных, далёких и волнующих. Ты сказала, что те миры, во многих отношениях очень отличались от того, который Ты знала, что те миры во многом были более естественными и красивыми.

— Да, Господин, — подтвердила она.

— Возможно, там было что-то, — предположил я, — что привлекло твоё внимание к этим мирам.

— Конечно, Господин, — признала варварка.

— Знала ли Ты, что в тех мирах существовало рабство?

— Разумеется, — кивнула она.

— А о том, что в неволе было много женщин?

— Да, Господин.

— А Ты когда-нибудь представляла себя рабыней?

Девушка замялась, но затем набралась духу и призналась:

— Да, Господин.

— Ты назвала себя студенткой, — припомнил я.

— Да, Господин, — кивнула она.

— Дотронься до неё, — снова попросил незнакомец.

— Оуу! — закричала варварка.

— Гляньте, как она прижимается к его руке, — прокомментировал один из завсегдатаев.

— Точно, — хмыкнул другой.

Из глаз рабыни брызнули слёзы, и она попыталась отстраниться, насколько это было возможно в её положении.

— Не расстраивайся, — успокоил я девушку. — Неспособность сопротивляться, желание прикосновений и ласк, беспомощная реакция на это, является признаком живости и здоровья.

— Да, Господин, — прошептала она.

— К тому же это улучшит твою цену, — добавил другой мужчина.

— Занимаясь своими исследованиями, — продолжил я, — готов поспорить, Ты не ожидала такой судьбы, что однажды Ты обнаружишь себя рабыней в далёком мире, о котором Ты, возможно, что-то слышала, но не верила в его существование.

— Я думала, что он существует только в книгах, — прошептала варварка.

— Но теперь-то Ты думаешь по-другому, — улыбнулся я.

— Да, Господин, — вздохнула она. — Я, голая и связанная, стою на коленях перед сильными мужчинами в таверне Брундизиума. На мне ошейник. Теперь я думаю совсем по-другому.

Многие из жителей моего мира, конечно, не воспринимали её мир, Землю, как другую планету. Они полагали, что это название некого далёкого места на Горе, в котором обитают хорошенькие варварки, неграмотные, и как ни странно даже неспособные говорить на общем языке, но очень подходящие для рынков. Должно же быть у такого товара некое место происхождения.

— Возможно, — усмехнулся я, — моя прекрасная студентка, как Ты себя называешь, твоя теперешняя реальность, не так уж сильно отличается от того, что Ты иногда представляла себе на Земле, когда воображала себя рабыней в том или ином из древних миров.

— Вы правы, Господин, — призналась девушка, слегка ёрзая, — но теперь это реально.

Я нашёл её весьма красивой. Но какая женщина не была бы таковой, будучи голой и связанной?

— Господин, — прошептала варварка, — я думаю, что Вы понимаете меня!

— Возможно, — кивнул я, — самую малость.

Каким жалобным показался мне её взгляд!

— Я так долго ждала того, кто смог бы меня понять! — всхлипнула рабыня, глядя на меня сквозь слезы, стоявшие в её глазах. — Вы первый, кто сделал это в этом мире!

— Он посвящён во второе знание, — пояснил незнакомец. — Посмотри на его одежды. Он же Писец.

— Возможно, Ты хотела бы быть рабыней у одного хозяина?

Она склонилась вперёд и, заплакав, произнесла:

— О да! Да, Господин! Я хочу одного хозяина, одного господина!

Это весьма обычное дело среди рабынь. Фактически, это — общая мечта всех общественных рабынь, рабынь таверн, борделей, девок из прачечных, кухонь и мануфактур. Все они жаждут стать рабыней частного хозяина. И конечно, мечтания эти выходят далеко за пределы того, чтобы быть просто рабыней в его хозяйстве. Например, сады удовольствий какого-нибудь богатея зачастую полны страданий, горя и жалоб. Да, он, конечно, частный владелец, но рабыни у него зачастую могут быть немногим больше чем одним из украшений, призванных увеличить красоту его сада, наряду с разноцветной травой, постриженными кустами, цветочными клумбами, экзотическими деревьями и необычными фруктами. Возможно, лишь иногда и не больше чем двум или трём самым привилегированным рабыням может повезти быть вызванной к рабскому кольцу их господину. Более того, зачастую он может ещё арендовать рабынь из специальных домов, чтобы ублажать его гостей пением, танцами и игрой на калике, или сопровождать флейтами розлив вина и нарезание мяса. Фактически, снабжение и охрана таких садов часто управляется независимыми компаниями, в которых работают профессионалы своего дела, в результате, не исключено, что в его садах будет несколько девушек, которых он лично никогда в глаза не видел.

— Вы так смотрите на меня, Господин, — заметила девушка. — Не может ли быть так, что я смогла бы завоевать расположение в глазах Господина.

Я же, глядя на неё, размышлял о том, думала ли она когда-нибудь, будучи студенткой, независимо от того, что это могло бы означать в её мире, что однажды ей придётся стоять на коленях перед мужчиной, голой и связанной рабыней и говорить такие слова.

Конечно, она была настоящей красавицей, и к тому же явно очень умной женщиной, а её окружение, насколько я понял, хотя и земное, было в некотором роде, сродни моей касте. Кроме того, она произвела на меня впечатление девушки, готовой уже скоро начать, в муках своих потребности, простираться на животе и пресмыкаться, умоляя о ласке рабовладельца. Судя по объяснениям владельца таверны, она уже начала чувствовать разгорающиеся в её животе рабские огни. Разумеется, на это указывала её реакция на мои прикосновения. Не к моей ли руке прижимался её живот, совершенно по рабски просительно, пока она, внезапно, осознав то, что делая это, выдавала свои потребности и жажду, не отпрянула со слезами стыда?

Ей, конечно, стоило преподать нелепость стыда для девицы её статуса, как и то, что рабыне это не позволено. Если ничто иное, то пусть плеть научит её этому. Никакой снисходительности, никакого легкомысленного отношения нельзя разрешать себе в отношениях с рабынями. Что позволено по отношению к свободным женщинам, не приемлемо с кейджерами. Рабыня — животное, и должна быть такой же дикой, открытой, свободной, открытой для желаний и сексуальности как и любое другое животное. В каком патологическом мире она должна была родиться и вырасти, думал я, что стыдилась своего здоровья, жизненности и женственности. Каким и чьим целям могло служить в таком мире, спрашивал я себя, провоцирование таких подозрений, конфликтов и противоречий, что одна часть тела восставала против другой, одна часть ума воевала с другой? Как больно или безумно общество, которое могло бы искать пользу в таких противоречиях и предательствах! Почему бы тогда не приучить её и к другим предательствам? Почему нельзя научить её бояться того, что диктует ей её же собственная наследственность, спрятанная в её генах? Тогда давайте уже заставим её пугаться движения крошечных частиц в её прекрасном теле, стыдиться биения сердца, циркуляции крови.

Рабыня не должна стыдиться своих потребностей, единственное чего она по-настоящему должна бояться, это того, что её хозяин будет не удовлетворён ею.

Да, с первого взгляда было ясно, что рабские огни уже начали разгораться в соблазнительном животике стоявшей передо мной рабыни. А как только она затрясётся и закричит в рабском оргазме, беспомощная в верёвках или цепях, она будет навсегда испорчена для свободы. Да и могла ли свобода предложить женщине что-то, что могло бы сравниться с нежностью ее господина?

— Разве владелец смотрит на меня без желания? — вдруг спросила варварка. — И разве в глазах господина, когда он смотрит на рабыню, не вспыхивает желание?

Я промолчал, задаваясь вопросом, смотрели ли на неё когда-либо в её прежнем мире, одетую и свободную, с жаждой, с мыслями о том, чтобы раздеть, связать, взять на поводок. И думала ли она сама когда-либо о себе как о той женщине, на которую могли бы однажды начать смотреть подобным образом, и которую могли бы купить или продать?

И я решил, что да, всё же она представляла себя рабыней.

— Купите меня, Господин! — внезапно попросила она. — Я прошу вас купить меня!

Тем самым, эта варварка непоправимо, признала себя тем, что можно было купить, то есть рабыней.

— Три серебряных тарска, — тут же заявил владелец таверны. — И ни бит-тарском меньше!

Незнакомец даже закашлялся смехом. Любому было ясно, что эта рабыня даже не начинала стоить так много. Она была варваркой с необычным акцентом, простой паговой девкой, причём из самой низкой таверны, практически не обученной, ещё плохо знакомой со своим ошейником, только начинающей ощущать жар рабских огней, в тисках которых, возможно, уже в течение ближайших дней, она окажется совершенно беспомощной. Само собой, девушка была красива, впрочем, не будь она таковой, никому в голову не пришло бы порабощать её, но я не думал, что она была той, кого первым делом выбирало большинство клиентов таверны. Я подозревал, что тавернер, найдя её на припортовом рынке, едва ли заплатил за неё больше четверти серебряного тарска. Но я не сомневался, что даже сейчас за неё можно было бы выручить серебряный тарск, возможно, полтора, но не два и, тем более, не три. Но сам я не мог собрать даже серебряного тарска. Конечно, я мог бы расстаться с бит-тарском в низкой таверне, такой как «Морской Слин», мог бы позволить себе стаканчик паги, вместе с которой, если бы я захотел мог бы выбрать её для использования.

— У меня нет при себе даже серебряного тарска, — развёл я руками.

— Сейчас только утро, — хмыкнул владелец таверны.

Мы с трудом поднялись на ноги, затёкшие за ночь.

— Благодарю, — сказал я незнакомцу, — за твой необычный рассказ.

На это он лишь усмехнулся.

Я бросил взгляд на стол, в который вонзились два болта, выпущенные Ассасинами, пробив доску, разбросав по полу щепки, когда незнакомец выставил его между собой и их арбалетами.

— Почему, дружище, — поинтересовался я, — тебя разыскивали парни из чёрной касты?

— Наверняка, они просто обознались, — хмыкнул он.

— А может, — предположил я, — У Тиртая, хотевшего вознаградить тебя за попытку противостоять дезертирству, на борту большого корабля были коллеги или агенты.

— Но тогда, — усмехнулся незнакомец, — мой рассказ был бы правдив.

— И где же сейчас находится этот корабль? — полюбопытствовал я.

— Понятия не имею, — пожал он плечами. — Терсит безумен, а у корабля теперь есть глаза, и он может видеть свой путь. Перед ним раскинулась необъятная Тасса, манящая его сотней горизонтов. Есть берега, которых он ещё не видел. Меня и нескольких других, пожелавших вернуться к цивилизации, высадили на берег Дафны, одного из Дальних островов, откуда мы добирались до материка каждый сам по себе, кто как мог.

— А Ты, значит, решил перебраться в Брундизиум?

— Тот, кто сидит за веслом, — усмехнулся мой собеседник, — не выбирает курс.

— Но, похоже, тебя преследовали, — заметил я.

— По-видимому, — согласился он.

— У Тиртая длинные руки, — заключил я.

— Всё же не достаточно длинные, — пожал плечами незнакомец. — Этой ночью Тасса получила двоих из чёрной касты.

— А я верю твоей истории, — признался я, вызвав смех нескольких завсегдатаев.

— Тогда Ты — дурак, — усмехнулся незнакомец. — Если бы эту историю рассказали мне, я бы ни за что в неё не поверил. А почему поверил Ты?

— Правильно, верно, — добродушно засмеялись мужчины вокруг меня.

— Верни рабыню в её конуру, — велел тавернер своему помощнику.

Варварка жалобно посмотрела на меня и чуть заметно дёрнулась. Её губы сложились в слово «Господин».

Я промолчал. С чего бы это свободному мужчине снисходить до признания кейджеры?

Рабыню освободили от верёвок и подняли на ноги.

— Ох, — простонала она, раскачиваясь на нетвёрдых ногах.

Довольно трудно стоять, после того как твои лодыжки были скрещены и связаны в течение нескольких анов. Зазвенели колокольчики, привязанные к её левой щиколотке. Затем её, всё ещё неустойчиво стоявшую на ногах и растирающую запястья, помощник тавернера взял за волосы, согнул в стандартное ведомое положение, и поволок к дальней стене таверны, где через пару мгновений скрылся за тяжёлыми, расшитыми разноцветным бисером занавесками. Спустя ещё пару инов я услышал как колокольчики звякнули в последний раз, и сразу после этого в зал донёсся удар закрытой крепкой металлической двери.

— Я смотрю, эта рабыня привлекла твоё внимание, — сказал я незнакомцу.

— Конечно, — не стал отрицать он. — Что в этом удивительного?

Тогда я вложил бит-тарск в его руку и пояснил:

— Это на её использование.

— За мою историю? — уточнил мужчина.

— Конечно, — кивнул я.

— Это лишнее, — отмахнулся он.

— Почему же? — поинтересовался я.

— Она не Альциноя, — вздохнул незнакомец.

— Понимаю, — кивнул я.

— Оставь деньги себе, — сказал он, протягивая мне монету, — заплати за неё и используй её сам.

— Я не хочу делить её с другими, — признался я. — Я не хочу платить за её использование. Я хочу владеть ей единолично, всей ей.

— Ты видел её прежде? — поинтересовался мой собеседник.

— Конечно, — кивнул я, — она показалась мне небезынтересной, но никогда я не видел ее такой, как этой ночью.

— Она весьма красива, — признал он.

— Но никогда она не была настолько красивой, как этой ночью, — добавил я.

— И очевидно, что эта бессмысленная шлюха, никчёмная девка, — хмыкнул незнакомец, — хочет видеть тебя своим господином.

— А я хочу иметь её своей рабыней, — сказал я.

— Эта варварка — настоящая рабыня, — заключил он. — Она скоро станет горячей и беспомощной.

— Я тоже прочитал это в ней, — заметил я.

— Она уже сейчас на самом краю, — сообщил незнакомец. — Ты ведь заметил, её реакцию на твоё прикосновение?

— Так Ты Именно поэтому, попросил меня прикоснуться к ней рукой владельца? — уточнил я.

— Да, — кивнул он, — причём дважды. Сначала, чтобы она сама поняла, что она собой представляет, а потом, чтобы и Ты смог безошибочно рассмотреть, кем она является.

— Рабыней, — подытожил я.

— Вот именно, — улыбнулся мужчина.

— Понятно, — улыбнулся я в ответ.

— Есть в этом некое волшебство, — сказал он. — Не странно ли, что рабыня, привезённая из неописуемого далёко, смогла найти своего господина в новом мире, о существовании которого даже не подозревала, в мире совершенно отличающемся от её собственного, в котором она должна стоять на коленях и носить ошейник, а господин смог найти свою рабыню, в доставленной из страшно далёкого, непонятого нормальным людям мира.

— То есть, Ты не отрицаешь существования такого мира, иного мира, — заключил я, — в котором её нашли, и из которого привезли сюда.

— Я подозреваю о его существовании, — уточнил мой собеседник.

Я на мгновение задумался о мужчинах и женщинах, о господах и рабынях. Произнесённое слово, пойманный взгляд. Сколь таинственны такие моменты, думал я. Только что не было ничего, а уже в следующее мгновение есть всё. Кому дано понять такие вещи?

«Как жалобно, как рьяно, — думал я — эта девушка просила её купить! И как прекрасно смотрелся бы на шее этой рабыни мой ошейник!»

— И как же Ты предпочёл бы её держать? — поинтересовался незнакомец.

— Именно так, как её следует держать, — ответил я, — абсолютно и тотально, без малейших оговорок и послаблений, без уступок и компромиссов, как полную рабыню. А как ещё?

— А как насчёт цепей и плети? — спросил он.

— Само собой, — кивнул я.

— Превосходно, — поддержал меня незнакомец.

— Ну что ж, благородные товарищи, — обратился к нам владелец таверны. — Уже утро. Прошу освободить помещение.

Мы все вместе двинулись к двери.

Некоторые из нас, слушавших этой ночью историю незнакомца, тепло прощались с ним.

— Но Ты — лгун из лгунов, — усмехнулся один из нас.

— А Ты сам-то поверил бы в свою истории? — осведомился другой.

— Нет, конечно, — улыбнулся незнакомец, — если бы услышал её от кого-то другого.

— А если бы услышал её от самого себя? — засмеялся третий.

— Скорее всего тоже нет, — развёл руками рассказчик.

— Желаю тебе всего хорошего, дружище, — пожелали ему многие их нас.

Думаю, что завсегдатаи были довольны услышанной историей, но лишь немногие, если таковые были вообще, отнеслись серьёзно к его рассказам о Конце Мира, огромном корабле, безумном Терсите, тарнсмэне Тэрле Кэботе и разыскиваемой всем Гором беглянке Талене из Ара.

Кто вообще мог поверить в такие небылицы? Тем более, рассказанные отставшим от корабля моряком, бродягой, скитальцем, измождённым и грязным, без бит-тарска в кошельке.

— На выход, парни! До встречи! — попрощался тавернер, и закрыл за нами дверь.

За нашими спинами проскрежетал запор.

Наконец, мы с незнакомцем остались на улице перед таверной одни.

— Пойдём со мной, — предложил я ему. — Я накормлю тебя завтраком.

— Мусорные баки всегда под рукой, — пожал он плечами.

— Я работаю в администрации капитана порта, — сообщил я, — на высоких причалах, занимаюсь регистрацией больших судов, заходящих в доки.

— Немногие из доков сейчас заняты, — заметил мужчина, — не тот сезон.

— Зато работы немного, — хмыкнул я.

Он уже начал отворачиваться, но я остановил его.

— Пойдём со мной, — повторил я. — Деньги тебе не помешают, а я мог бы помочь тебе с работой на день. Можно найти что-нибудь, если не в самих доках, то на высоких пирсах или на складах.

Мужчина окинул меня пристальным взглядом на меня, и я почувствовал, что меня проверяют.

— Оставь мусорные баки уртам, — сказал я.

— Вообще-то я с Коса, — напомнил он.

— Здесь тебе будут рады больше, чем в Аре, — успокоил я.

— А в Аре, значит, сейчас опасно? — осведомился косианец.

— Там на троне снова сидит Марленус, — развёл я руками.

И тогда мы вдвоём пошли вдоль берега, направляясь к так называемым высоким пирсам, тем, которые могли, благодаря глубинам, высоте причалов, различным погрузочным устройствам и близости к складам, обслуживать круглые суда. Именно в том районе располагалась контора капитана порта, где я и работал в службе регистрации.

— Я слышу звон, — заметил незнакомец. — С чего бы это в такую рань бить в рельс?

— Не обращай внимания, — отмахнулся я. Это на высоких пирсах.

— Это что, тревога? — насторожился мой товарищ.

— Нет, — успокоил его я, — это сигнал заходе в доки нового корабля, несомненно, пришло круглое судно.

О военных галерах не объявляли, как и о мелкосидящих судёнышках, обычно швартовавшихся у низких пирсов. Когда новое круглое судно становится в док, то о его прибытии обычно объявляют ударом в сигнальный рельс. Услышав такой сигнал, на пирс устремлялись те у кого имеется бизнес в порту, а также те кто надеялся найти работу, да и просто зеваки и любопытные. Здесь можно было встретить и обитавшее в доках отребье, надеющееся поднять монету. Если бы было не такое раннее утро, то на причалы из пага-таверн могли прислать девок-зазывал, чтобы те рекламировали заведения своих хозяев. Часто в доках отираются мальчишки в рваных туниках, которым нравится смотреть на большие корабли с надеждой однажды изучить морскую торговлю на практике.

— И что, сигнал всегда такой энергичный? — поинтересовался незнакомец.

— Нет, — ответил я. — Признаться, я сам не до конца понимаю, что там происходит.

Звон разносился по порту, наверное даже долетал до городских стен. Это предлагало напряжённость или волнение сигнальщика.

— Похоже, что это, всё-таки, тревога, — предположил мой товарищ.

— Нет, — не согласился я. — Звук другой, тон, частота ударов. Это не набат.

— Но этот звук совсем не похож на простое объявление, — покачал головой незнакомец.

— Мне тоже так кажется, — вынужден был признать я.

— Что, действительно происходит что-то необычное? — осведомился он.

— Очевидно, — кивнул я. — Давай-ка поспешим!

— Хо! — кричали мужчины, пробегавшие мимо нас из доков, спеша в город. — Странный корабль! Странный корабль!

Другие люди наоборот бежали из города к высоким пирсам, среди них мелькало множество мальчишек, на бегу обменивавшихся друг с другом комментариями.

Большинство окон было открыто, и из них выглядывали горожане, смотревшие в сторону моря. Я заметил людей даже на крышах, многие указывали на высокие пирсы.

В быстро собиравшейся толпе нас с моим спутником толкали со всех сторон. Один раз он поймал меня за руку, удержав от падения. Я видел даже двух свободных женщины, присоединившихся к толпе.

Краем уха я услышал, как какой-то мужчина бросил своей рабыне:

— Пойди, посмотри, что там происходит! А потом быстро возвращайся и расскажи мне!

— Да, Господин, — обрадовано воскликнула босоногая девушка в лёгкой тунике и метнулась к докам.

— Никогда не видел ничего подобного! — сказал какой-то горожанин, стоявший на карнизе, глядя на бухту из-под ладони.

— А может там корабль Терсита? — спросил я незнакомца, хотя он, конечно, был не в лучшем положении по сравнению со мной, так что видеть мог не больше моего.

— Я так не думаю, — ответил он. — Сомневаюсь, что Терсит рискнул бы вести его восточнее Дальних островов, приближаться к Косу и Тиросу, и уж было бы совершенным безумием с его стороны привести его в Брундизиум. К тому же я не думаю, что он мог бы подойти к причалу учитывая его размеры. Это же не обычное круглое судно. Ему либо придётся встать на якорь в четверти пасанга от берега либо искать гавань необычной глубины.

— Что же тогда это за корабль? — спросил я его на ходу.

— Ай-и-и! — воскликнул незнакомец, когда мы, перевалив через небольшой холм, увидели внизу пирсы и поражённо замерли.

Вокруг в таком же изумлении стояли мужчины.

— Никогда не видел такого корабля, — прошептал я.

— Зато я видел, — довольно хмыкнул незнакомец.

— Он огромен, — поразился я. — Как он смог подойти к пирсу?

— У него не такая большая осадка, как это может показаться, — пояснил мой новый знакомый. — Он может заходить в реки. Остойчивость в открытом море обеспечивается опускаемым килем.

Люди вокруг нас указывали на корабль и обменивались удивлёнными возгласами. Мимо нас в сторону причалов продолжали нестись мальчишки.

У корабля были высокий ют и четыре мачты. Самым необычным мне показались большие, странные паруса, высокие и прямоугольные, ребристые, разделённые на горизонтальные секции.

— Значит, это, — сказал я, поворачиваясь к незнакомцу, — и есть корабль прибывший с Конца Мира.

— Точно, — ответил он.

— Как же это могло произойти? — спросил я.

— Терсит показал путь, — улыбнулся мужчина. — Он доказал, что такое путешествие возможно. Для тех кто живёт на том конце мира, это мы — Конец Мира. Тот, кто может пройти с востока на запад, точно так же может повторить такой рейс с запада на восток. Терсит своим путешествием изменил мир. Благодаря ему люди никогда не будут думать о мире так же как прежде.

— Тебе знакомы такие корабли, — заключил я.

— Да, — подтвердил он, — я много раз видел их в Море Вьюнов, но немногие из них были такими большими.

— Странный корабль, но красивый, — признал я.

— Я узнаю его обводы и раскраску, — сказал мужчина.

— Ты видел это судно прежде? — уточнил я.

— Да, — кивнул он, — недолго. У причала, у подножия огороженной стенами тропы, в закрытой бухте.

Я окинул его пристальным взглядом.

— Это один из трёх кораблей сёгуна, лорда Темму, — пояснил он, — или, по крайней мере, был им раньше.

Глава 34

Небольшая интерлюдия из жизни Писца

— Ты закончила свою работу? — спросил я мою рабыню.

— Да, Господин, — ответила она, становясь на колени рядом со мной и мягко, с любовью прижимаясь правой щекой к моему колену.

Я откинул в сторону её волосы и легонько коснулся ошейника, охватывавшего шею девушки. Какое удовольствие может сравниться с чувством рабыни, льнущей к твоим ногам? Разве что доминирование над нею, и удовольствие от обладания ею.

— Ваша рабыня просит нежности, — прошептала она. — Не желает ли господин приласкать свою рабыню?

Насколько же рабыней она была! И насколько прекрасна она была в своём ошейнике!

— Пожалуйста, Господин, — шепотом попросила девушка.

Когда-то я предположил, что раньше она даже не мечтала, что однажды станет рабыней, причём в мире, ужасно далёком от её собственного. Как далеко занесло её от шума, грязи, лжи, коррупции, лицемерия и фальши её прежнего мира!

— Пожалуйста, Господин, — повторила она. — Ваша рабыня просит вашей ласки. Она умоляет о вашем прикосновении.

— Я так понимаю, что твои потребности хорошо разгорелись в тебе, — заключил я.

— Да, Господин, — признала она.

— Тогда Ты сейчас отправишься на рынок, — сообщил я ей. — Надо купить турпахи, тоспиты, сулы и бутылку ка-ла-на.

— Да, Господин, — простонала рабыня.

Я полюбовался, как она поднялась и, подойдя к сундуку у стены комнаты, вновь опустилась на колени, и отсчитал несколько монет в её подставленную ладонь.

Девушка, не вставая колен, повернулась так, чтобы стоять ко мне лицом. Монеты она держала зажатыми в руке.

— Я могу надеть тунику? — поинтересовалась рабыня.

— Да, — разрешил я. — Возьми синюю тунику из реповой ткани, короткую, с рваной кромкой.

— Спасибо, Господин, — улыбнулась она.

Я думал, она заставит многих на рынке повернуть головы, чтобы проводить её взглядом. Приятно ловить восхищенные взгляды, которыми другие ласкают рабыню, отправленную по моим делам. Порой я выводил её на прогулку, держа на поводке и с руками, закованными в наручники за спиной. Иногда на таких променадах я разрешал ей надеть тунику. Кстати, та туника, которую я предписал ей сегодня, фактически была крошечным лоскутом синей реповой ткани. Я решил, что будет нелишне цветами её обносков дать понять бездельникам и уличным зевакам, что она девушка Писца.

— Задержись, — велел я, когда она уже протянула руку к двери.

Я поднялся, подошёл к ней и внимательно осмотрел.

— Стой прямее, — потребовал я, — выше голову. Плечи расправь. Будь гордой. Ты же не свободная женщина. Ты — рабыня. Женщина, которую мужчины сочли достаточно ценной, чтобы носить их ошейник.

— Да, Господин, — улыбнулась она.

— И помни, — сказал я, — Ты моё отражение.

— Да, Господин.

Она стояла красиво, изящно, соблазнительно, доставляя удовольствие взгляду. Её маленькие ножки были босы.

Я снял стрекало с крюка и, повернувшись к ней, дважды хлопнул им по ладони своей руки.

Она вздрагивала каждый раз, хотя полезный, гибкий атрибут её даже не тронул.

— Торгуйся хорошо, — посоветовал я ей.

— Я попробую, Господин, — пообещала девушка.

— Если я решу, что Ты этого не сделаешь, — предупредил я, — по возвращении эта штука тебя пребольно ужалит.

— Но я почти совсем не знаю вашего мира, — пожаловалась она. — А на рынке каждый день всё по-разному. Сулов могут подвести недостаточно. А в некоторых лотках рабынь пытаются обманывать, чего не отважилась бы сделать со свободной женщиной!

— И особенно, — догадался я, — тех, чей акцент выдаёт в них варварок.

— Боюсь, что всё именно так, Господин, — вздохнула моя рабыня.

— А Ты не торопись, — посоветовал я, — поинтересуйся ценами, осмотрись на рынке, узнай какие товары по чём идут, порасспрашивай других рабынь, которые согласятся с тобой говорить, возможно других варварок, если Ты таковых сможешь там повстречать, не бойся обращаться к Торговцам, говори с ними уважительно, но показывай, что готова уйти. Если предложенная тобой цена будет разумна, то тебя обязательно попросят вернуться, пусть и с деланным недовольством. Но даже в этом случае не претендуй на победу, продолжай быть почтительной и не забудь поблагодарить за проявленное милосердие.

— Мне также очень помогает моя улыбка, Господин, — сообщила мне девушка.

— Это одно из немногих преимуществ, которое у тебя есть перед свободными женщинами, — улыбнулся я.

— Да, Господин, — согласилась она.

Лицо рабыни, согласно закону, должно быть обнажено. На этом настаивают свободные женщины. Их не должны путать с животными, с животными носящими ошейник. Лица свободных женщин, по-видимому настолько изящны, драгоценны и изумительны, что они не должны быть выставлены напоказ перед обществом. Соответственно, учитывая непрозрачность их уличных вуалей, они не могут воспользоваться очарованием женской улыбки, чтобы как-то повлиять на коробейника или торговца сидящего на коврике или циновке позади своих товаров, или на лоточника, стоящего за его прилавком. Безусловно, они прилагают максимум усилий, чтобы передать свою улыбку голосом, приятно подтрунивать и намекать ловким словом или жестом, насколько проницателен торговец, и насколько он привлекателен, и насколько были бы ему благодарны они, простые слабые, беззащитные, возможно, очень красивые женщины, если бы он немного уступил, перестал быть таким непреклонным, снизил свою цену хотя бы на бит-тарск или около того. А иногда, следует упомянуть, вуаль может немного растрепаться или потребовать неких поспешных, неловко скрываемых поправлений. Всё же они, так же как и кейджеры, прежде всего женщины, соответственно, не преминут воспользоваться лестью, просительным голосом и другими преимуществами своего пола. Такие соображения действуют на многих торговцев, в своём воображении проникающих под одежды столь хитрых созданий и представляющих как они могли бы выглядеть, стоя перед ними раздетыми, как и должна стоять носящая ошейник рабыня. Порой мы задаёмся вопросом, понимают ли это свободные женщины. Может быть, нет. Но они вполне могли бы, прибежав с рынка в своё жилище, торопливо выкарабкаться из своих одежд и, встав перед зеркалом, коснуться горла, спрашивая себя, каково это могло бы быть, принадлежать мужчине. Можно вспомнить высказывание о том, что свободная женщина — такая же рабыня, просто без ошейника.

— Так значит, — хмыкнул я, — Ты пользуешься своей улыбкой?

— Конечно, Господин, — призналась моя варварка.

Что поделать, мы мужчины на многое готовы пойти, чтобы получить улыбку хорошенькой рабыни. Как же хитры эти прелестные животные.

— А вот свободной женщине нелегко использовать свою улыбку, — усмехнулся я.

— Это ведь не я заставляю их прятаться за вуалью, — пожала плечами рабыня.

— Вообще-то, исторически, именно Ты или, точнее, такие как Ты, имели некоторое отношение к этому вопросу, хотя и косвенное, — заметил я. — Они крайне обеспокоены тем, чтобы их не перепутанными с тебе подобными.

— То есть, с простыми животными, — добавила она.

— В представлении некоторых, — хмыкнул я, — Ты ещё ниже животного.

— Господин?

— Ты — рабыня.

— Я понимаю, — кивнула варварка.

— Но тебе нечего волноваться по этому поводу, — успокоил её я. — В моих глазах, как и по мнению большинства, и конечно в точки зрения закона, твой статус ясен.

— Господин?

— Ты — животное, — пояснил я, — домашнее животное.

— И ничего больше? — уточнила она.

— Конечно, нет, — заверил её я. — На тебе ошейник, тебя можно купить и продать.

— Я понимаю, — вздохнула рабыня.

— Ты стоишь гораздо меньше тарна, — добавил я. — Ты намного дешевле слина или кайилы, зато обычно дороже тарска или верра.

— Я понимаю, — повторила она.

— Безусловно, — сказал я, — тут многое зависит от состояния рынка.

— Несомненно, — понимающе кивнула варварка.

— Разумеется, — подтвердил я.

— Итак, я — животное, — подытожила рабыня.

— Да, — подтвердил я, — и только это.

— На Земле, — вздохнула она, — я никогда не думала о себе как о животном.

— На Земле Ты и не была животным, — пояснил я.

— Но здесь я — именно оно, — сказала девушка.

— Совершенно верно, — подтвердил я.

— И только это, — добавила она.

— Правильно, — сказал я.

— Зато я — красивое животное, не правда ли? — осведомилась моя варварка.

— Конечно, — не мог не согласиться я, и в этом не было ни малейшего противоречия.

Много ли найдётся мужчин, которые не желали бы владеть одним или даже большим количеством таких животных как она. Кому захочется, чтобы рабское кольцо в ногах его кровати пустовало? Особенно, если на рынке найдётся множество тех, чья аккуратная щиколотка отлично поместилась бы внутри такого кольца.

— В твоём мире Ты была свободна, не так ли? — уточнил я.

— Да, — ответила рабыня.

— Это интересно, — сказал я.

— Интересно? — переспросила она. — Что же в этом такого интересного?

— Да, это интересно, поскольку для любого очевидно, что твоё место у ног мужчины, как и любой другой рабыни, — объяснил я.

— Уверяю вас, я был свободна, — заявила варварка.

— С мужчинами Земли что-то не так? — осведомился я. — Почему они не берут своих самых желанных женщин и не надевают на них ошейники? Неужели они не хотят их?

— Кажется, — вздохнула она, — они не хотят их настолько сильно.

— Возможно, некоторые женщины являются рабынями даже там, — предположил я, — причём полностью, просто данный вопрос не афишируется.

— Поскольку эти отношения кажутся мне довольно естественными, — ответила землянка, — и даже заложенными в человеческую психологию, рискну предположить, что такое вполне возможно.

— Пожалуй, давай-ка оставим тот необычный мир его собственным механизмам, увёрткам, запретам и обманам, — предложил я.

— Вы считаете, что я — прирождённая рабыня, не так ли? — спросила девушка.

— Прежде всего, Ты — женщина, конечно, — сказал я.

— И я чувствую, что я — прирождённая рабыня, — заявила она.

— И твои чувства тебя не обманывают, — заверил её я. — Это подлинная правда.

— Мой мир, — вздохнула рабыня, — не разрешал мне даже допускать такие мысли, даже ради развлечения.

— Но ведь Ты развлекалась ими, и продолжаешь это делать, не правда ли? — поинтересовался я.

И тогда она вскинула голову и с вызовом ответила:

— Да, Господин!

— А теперь опусти голову, — велел я, и рабыня покорно склонила голову.

— Природа богато одарила твоё тело формами прирождённой рабыни, — сказал я. — Присмотрись к себе, к своей мягкости, загляни в свои мысли, проанализируй свои надежды, вспомни самую тайную свою мечту, самое сокровенное своё желание, и Ты поймёшь, что это желание принадлежать, принадлежать господину, это желание вставать на колени и служить, желание ублажать, бескомпромиссно находиться в собственности, да, в собственности, и чтобы с тобой обращались и использовали как рабыню. Твоя женственность заставляет тебя желать этого.

— Да, Господин.

— Подумай хорошенько, — потребовал я, — и ответь, действительно ли Ты — прирождённая рабыня?

— Да, Господин, — прошептала она.

— Тогда, — заключил я, — Ты должна быть рабыней. И для тебя правильно быть рабыней.

— Да, Господин, — согласилась рабыня.

— И в этом мире, — подытожил я, — то, что тебе подходит, то что для тебя правильно, было на тебя наложено.

— Да, Господин.

— Соответственно, здесь, в этом мире, — добавил я, — Ты — рабыня, и никакого выбора у тебя нет, рабский ошейник тому подтверждение.

— Да, Господин, — прошептала она.

— У тебя соблазнительные ноги, рабская девка, — похвалил я.

— Спасибо, Господин, — шёпотом поблагодарила меня варварка.

— Носила ли Ты, и такие как Ты, живя на Земле, вуаль? — спросил я.

— Нет, Господин, — покачала она головой.

— Что, на самом деле? — не поверил я.

— Это так, Господин, — поспешила заверить меня варварка.

— Тогда работорговцам работать у вас одно удовольствие, — усмехнулся я.

— Несомненно, — согласилась девушка.

— Тебя, должно быть, заметили, присмотрелись, исследовали твою подноготную и внесли список на порабощение, — предположил я.

— Мне об этом ничего неизвестно, — сказала она. — Как-то раз, возвращаясь вечером из библиотеки, я ощутила, что кто-то подошёл ко мне сзади. Потом меня схватили. Мне вдруг стало трудно дышать, и через мгновение я потеряла сознание. А когда я очнулась, то обнаружила, что лежу голая и в цепях. Это произошло уже в рабских загонах.

— Признаться, мне трудно поверить, что в своём мире Ты не носила вуаль. Ты что, не понимала, насколько привлекательна?

— Я надеялась, что могла бы быть таковой, — вздохнула девушка, — но я изо всех сил пытался выкинуть такие мысли из своей головы, как недостойные женщины. Предполагается, что нас, в моём прежнем мире это интересовать не должно.

— Нисколько не сомневаюсь, — хмыкнул я, — что такое предписание могло родиться только в головах тех, кого привлекательными не назовёшь даже с большой натяжкой.

— Многие из моих сокурсниц, — сказала она, — ясно давали мне понять, что красота не важна.

— Зато это весьма немаловажно на прилавке невольничьего рынка, — заметил я.

— Думаю, они не перестали бы презирать и осуждать меня.

— С тем же успехом, — усмехнулся я, — хромой мог бы осуждать быстрого, а слабый сильного.

— Не знаю, — пожала она плечами. — Мне трудно судить.

— Пользовалась ли Ты популярностью? — осведомился я.

— Только не среди моих сокурсниц, — ответила варварка.

— Виной тому, твоя красота, — пояснил я и, поскольку она молчала, продолжил: — В нашем мире мы не имеем ничего против красоты. Тем более что здесь красота в изобилии, хорошо показанная и ясно кому принадлежащая. Это делает жизнь мужчин приятной.

— Я рада, что попала в мир, — призналась девушка, — где от людей не ожидается, что они будут пренебрегать красотой или игнорировать этот факт, где нет нужды притворяться, что она необязательна и бессмысленна, нет нужды извиняться за это, умалять, считать это неким недостатком или дефектом.

— Возможно, — предположил я, — они ненавидели тебя не только за твою красоту, но и потому, что чувствовали в тебе древнюю, природную женщину, тоскующую, полную потребностей женщину, которая не может не ответить мужчине иначе, чем как рабыня своему хозяину. Похоже, они видели в тебе что-то, что они очень боялись найти в себе, что-то, что пугало их и чему они готовы были изо всех сил сопротивляться со всей свирепостью, на которую только способны.

— Вы, правда, думаете, что они чувствовали это во мне, — спросила рабыня, — что мне следовало быть собственностью мужчин, их рабыней, и это было для меня наиболее правильно?

— Да, — ответил я. — Более того, мне кажется, что они ощущали в тебе то, чего они больше всего боялись в себе.

— Интересно, — задумчиво проговорила девушка, — получилось бы у них преуспеть в ошейнике.

— Подозреваю, что большинство из них, — предположил я, — не было признано пригодными ошейника. Забудь о них. Уверен, что те, кого всё же сочли достойными порабощения, очень скоро осознают пустоту своих прежних взглядов, искусственность и бедность своей прежней идеологии, и поспешат поскорее прижаться губами к ногам своих хозяев.

— И всё же я надеюсь, — вздохнула варварка, — что они смогли бы найти своё счастье.

— Это не имело никакого значения, — отмахнулся я, — поскольку в этом случае они были бы рабынями.

— Да, Господин, — согласилась моя рабыня.

— Итак, Ты не скрывала себя под вуалью, — вернулся к прежнему вопросу я.

— Так и было, Господин, — кивнула она. — Дело в том, что в той части мира, где я жила, в моей цивилизации, носить вуаль не принято.

— Неужели это правда? — переспросил я.

— Правда, — подтвердила варварка.

— Какие же вы все рабыни! — покачал я головой.

— Но немного найдётся тех, у кого есть владельцы, — сказала она.

— Это исправлено на Горе, — заметил я.

— Верно, — согласилась рабыня, — мой Господин.

— Тебе давно пора быть в пути, — намекнул я.

— Да, Господин.

— И смотри мне, не проторгуйся, — пригрозил я.

— Я верю, — пообещала она, — что мне удастся избежать встречи с вашим стрекалом. По крайней мере, я приложу все свои силы.

— Только попробуй мне приложить не все силы, — предупредил я, — и я освежу ваше знакомство.

— Я всё поняла, — опасливо покосилась на меня девушка.

Вообще-то, мне крайне редко приходилось использовать стрекало. Обычно оно более чем эффективно, впрочем, как и плеть, просто вися на виду на своём крюке. Когда рабыня понимает, что является объектом приложения плети или стрекала, и что эти атрибуты фактически будут использованы, если она вызовет малейшее неудовольствие, то необходимость их применения возникает редко, если когда-либо вообще возникает. Сознавая это, постоянно видя плеть перед собой, кейджера постарается приложить все силы, чтобы избежать её удара, а для этого, прежде всего, надо сделать так, чтобы тобой были довольны, полностью довольны. Впрочем, обычно, девушка, проведя некоторое время у рабского кольца, прилагает все силы, чтобы ею были довольны не столько ради того, чтобы избежать поцелуя плети или укуса стрекала, что, конечно, является весьма благоразумным и обоснованным побуждением, сколько потому, что она сама хочет доставить удовольствие своему господину. В конце концов, она — рабыня, а он — её хозяин.

Фактически, мне лишь однажды пришлось хорошенько отходить её стрекалом.

Эта маленькая самка слина захотела убедиться в том, что действительно была рабыней, и осмелилась проявить небрежность в исполнении своих обязанностей, а на мой вопрос посмела ответить неблагоразумно кратко, и даже высокомерно. Думаю, что её удивила скорость, с которой она была схвачена и связана.

— Простите меня, Господин! — заплакала она, лёжа у моих ног встревожено глядя на меня снизу вверх. — Нет необходимости бить меня! Я исправлю своё поведение! Я буду хорошей!

Несомненно, с её стороны это было не более чем проверкой, попыткой установить границы дозволенного, степень свободы, широту манёвра, однако я решил, что для её же блага будет полезно сразу узнать, каковы могут быть последствия таких проверок.

В конце концов, она была небрежна в исполнении своих обязанностей, на мой вопрос ответила кратко и даже высокомерно, так что, вне зависимости от её возможных мотивов пойти на этот неблагоразумный риск, у них должны быть свои предсказуемые последствия. В следующее мгновение, ошеломлённая, не верящая в происходящее, она каталась, извивалась, кричала и рыдала, умоляя о милосердии под ударами жгучими стрекала.

— Я был тобой недоволен, — сообщил я ей.

— Простите меня, Господин! — задыхаясь от рыданий, выдавила она из себя.

Её светлая кожа покрылась узкими красными полосами, пылающими от боли.

Но я дал ей лишь временную передышку, а затем снова взмахнул стрекалом, и её вопли о пощаде возобновились с новой силой.

Наконец, я опустил руку и оставил связанную рабыню рыдать на полу.

— Господин, — всхлипывала она. — Господин!

Я дал её полежать там связанной ещё не меньше ана, а прежде чем развязать, поднёс выключенное стрекало к ее губам. Целовала его рабыня со всем возможным пылом.

После этого я отменил данное ей несколько дней назад общее разрешение говорить. Теперь прежде чем что-то сказать, она должна была сначала спросить на это разрешения. Кроме того, вместо обычного традиционного вставания на колени, когда я вхожу в комнату или обращаюсь к ней, я приказал ей ложиться на живот, ползти ко мне и оставаться в таком положении передо мной, если не будет дана команда принять иную позу. А ещё, в течение нескольких дней, я держал её в модальности четвероногого животного или тарскоматки, не позволяя ей ни говорить, ни подниматься. Рабыня должна была перемещаться только на четвереньках, есть и пить из мисок на полу не пользуясь руками. Не раз, впоследствии, подсматривая за ней, я видел, как она целует кончики пальцев, а затем прижимает их к своему ошейнику. Замечал я и то, как она подносит к губам цепь, которой я приковывал её на ночь к рабскому кольцу, и целует стальные звенья.

Её маленькая проверка не прошла даром.

Отныне она окончательно осознала, что действительно была рабыней, что с ней будут обращаться как с таковой, и, если потребуется то и накажут соответственно. Если у неё были какие-либо сомнения относительно этого вопроса, то теперь они рассеялись бесследно.

Конечно, спустя несколько дней, я вернул её к нормальным условиям её неволи, снова дав общее разрешение говорить, ходить на двух ногах, пользоваться руками, чтобы питаться, правда, иногда я кормил её с руки. Также я позволил ей вернуться к традиционным для рабынь действиям при входе в комнату и обращении ко мне. Теперь она снова могла вставать на колени, вместо того, чтобы растягиваться на животе.

После этого случая моя варварка стала ещё нежнее, чем прежде. Её стремление доставить мне удовольствие возросло многократно.

Правда, иногда, рассматривая это в качестве полезной меры, я отвешивал её удар стрекалом или хлыстом пониже поясницы. Готов держать пари, что знавшим её прежде, в её далеком мире, ещё в бытность свободной, могло бы понравиться поступать с ней подобным же образом. Мне даже было интересно, что её прежние знакомые могли бы подумать о ней теперь.

Я думал, что женщины, которых она знала, могли бы позавидовать ей, а мужчины, если они были мужчинами, были бы не прочь владеть ею.

В целом, несмотря на её недостатки, и заплаченную за неё немалую цену, я счёл её превосходной собственностью. Конечно, она была соблазнительным маленьким животным, которое приятно иметь в своём ошейнике. И, конечно, ей ещё требовалось многому научиться, но я ей это обеспечу. Одно из удовольствий доминирования, в том состоит, чтобы совершенствовать рабыню, учить её и дрессировать.

— Приложи максимум усилий на рынке, — посоветовал я ей.

— Да, Господин, — прошептала она.

Она хотела ласки, но я решил, что будет лучше сначала послать её на рынок. Пусть её рабские огни, уже начавшие периодически охватывать всё её существо, сделав её ещё большей рабыней, чем она когда-либо была, разгорятся пожарче.

Теперь это неугасимое пламя будет периодически бросать её к ногам мужчин. Не они ли держат её в неволе надёжнее клейма, ошейника и цепей?

Я открыл дверь и провожал рабыню взглядом, пока она выходила на крыльцо, спускалась по лестнице и шла по улице.

Я думал, что она, в своём мире принадлежала к общности подобной Писцам, хотя, насколько я понял, там эта каста неизвестна, несмотря на то, что это — одна из этих пяти высших каст. Мы с нею многие аны провели в разговорах. Я рассказывал ей о Горе, ведь что паговая девка могла узнать о нашем мире, подавая пагу и обслуживая клиентов в алькове? А она, в свою очередь, зачастую лёжа нагой у рабского кольца, или стоя передо мной на коленях, раздетой и с закованными в наручники на спиной руками, рассказывала мне о своём мире. Он показался мне трудным для понимания, но очень несчастным миром, переполненным и грязным, миром шума, испарений и дыма, толпы и скученности, торопливой поспешности при отсутствии мест, куда можно было бы пойти, или стоило бы пойти. Это был мир, которому очень недоставало любви и, очевидно, Домашних Камней. Мне вообще трудно было понять, как мог существовать такой мир, если его жители, как бы это ни показалось невероятно, о нём совершенно не заботятся. Не похожи ли они на животных, которые гадят прямо в собственном логове, на сумасшедших, которые травят свои собственные воздух и воду? Как можно было давать им такой прекрасный сад, если они всё равно сожгут его и превратят в пепел?

Наконец, она исчезла за поворотом, спеша в сторону рынка.

Какая же она у меня красивая! И как соблазнительно выглядела, вышагивая босиком, в короткой, рваной, синей тунике.

Монеты она сжимала в руке. Родись она на Горе, то, скорее всего, держала бы их во рту. Уверен, посетители рынка, увидев цвет туники, предположат, и будут правы, что она принадлежала Писцу.

Глава 35

Швартовка необычного корабля

У бортов большого странного корабля появились необычно одетые мужчины и швырнули вниз выброски. Швартовщики на причале подхватили их, вытянули посредством их швартовные канаты, которые накинули на причальные кнехты.

Стражники быстро очистили морскую часть пирса, чтобы к судну могли подойти и проявить внимание портовые власти. Однако та часть причала, что прилегала к берегу, да и сам берег, а также склады и улицы, ведущие в город, по-прежнему были забиты людьми, мужчинами, женщинами и мальчишками.

Брундизиум — один из самых крупных и оживленных портов в нашем мире. Это одна из самых удобных гаваней на планете. Это город сотни торговых маршрутов, штаб-квартира сотен торговых домов, но никогда прежде сюда не заходил такой корабль.

— Да, — сказал незнакомец. — Я видел такой корабль! Это судно сёгуна, лорда Темму, или оно им когда-то было!

— Оно прибыло с Конца Мира? — озадаченно спросил я.

— Да! — ответил он, устремляясь вперёд.

— Стоять! — рявкнул на него стражник. — Назад!

Дорогу нам преградили копья этого и других стражников.

— Подожди! — предостерег я своего спутника, и мы отступили к толпе.

— Разойдись, посторонись! — послышались сзади крики герольда.

К пирсу сквозь толпу пробивались представители портовых властей. Кое-кого я знал благодаря моей работе в офисе регистрации администрации капитана гавани.

Мне было интересно, что будет вписано в отчёты о прибытии этого корабля. Где он зарегистрирован, в каком порту, откуда и с какой целью прибыл, кто его владелец и каков его груз?

Мы ждали перед шеренгой стражников, наблюдая за тем, как представители портовых властей приближались к судну.

Вот в борту корабля распахнулись ворота, и из образовавшегося проёма высунулась большая сходня, которую фут за футом выталкивали на причал несколько невысоких, но коренастых и крепких мужчин. Они были босыми и носили короткие, распашные одежды с короткими рукавами.

— Они из Шенди, — заявил кто-то из стоявших рядом с нам мужчин.

— Слишком светлокожие, — не согласился с ним другой.

— Обрати внимание на их глаза! — указал третий.

— Тачаки, — предположил четвёртый. — Однажды я видел одного из них.

— Точно! — воскликнул его сосед.

Я вопросительно посмотрел на незнакомца.

— Пани, — бросил он.

— Они говорят на языке? — уточнил я.

— Да, — кивнул мой товарищ.

Мне тут же вспоминалось, что вчера вечером он уже прояснил этот вопрос, упомянув, что таково было желание Царствующих Жрецов.

— Что такому кораблю могло понадобиться здесь, в Брундизиуме? — поинтересовался я у своего нового товарища.

— Понятия не имею, — пожал он плечами.

— Может тебе, как только появится возможность, — предположил я, — стоит вступить в контакт с экипажем судна?

— Я так не думаю, — ответил мужчина, и у меня в памяти всплыли два Ассасина, вчера вечером заявившиеся в таверну по его душу. — Это точно один из кораблей оставшихся от флота Лорда Темму. Точнее, он был таковым, когда я видел его в прошлый раз. Всё же война шла не слишком удачно, а в тот момент когда мы покидали бухту, к ней приближался флот Лорда Ямады.

— Ты полагаешь, — уточнил я, — это может быть трофей, взятый адмиралами Лорда Ямады?

— Думаю, что это вряд ли, — сказал он. — Маловероятно. Однако осторожность, в любом случае, не повредит.

— Почему вряд ли, почему маловероятно? — заинтересовался я.

— Его уже не было в бухте, когда флот Лорда Ямады показался на горизонте, — объяснил незнакомец.

— Но его вполне могли настичь и взять на абордаж где-нибудь в другом месте, — заметил я.

— Не исключено, — кивнул он. — Но тогда возникает вопрос, с чего бы это Лорды Ямаде, человеку не испытывающему проблем с ресурсами, владеющему множеством кораблей, деревень и рисовых полей, чьи многочисленные асигару успешно ведут войну, по сути дела, уже почти её выиграли, посылать в Брундизиум или, скажем, в Касру или Тельнус, одно единственное судно.

— Тогда вполне вероятно, — согласился я с его доводами я, — этот корабль всё ещё ходит под флагом Лорда Темму.

— Почти наверняка, — сказал незнакомец. — Но давай посмотрим, как будут развиваться события.

— О чём это вы говорите? — полюбопытствовал мужчина, стоявший рядом с нами.

— О далеких землях и странных вещах, — ответил мой собеседник.

— Пани, насколько я понимаю, — сказал я, — бывали в Брундизиуме.

— По моей информации, да, — кивнул незнакомец. — Судя по всему, они оказались в этих местах по воле Царствующих Жрецов.

— И для чего же? — не удержался я от вопроса.

— Чтобы нанять людей, купить женщин, — начал перечислять он. — Чтобы запастись оборудованием для лагеря, обеспечить себя материалами для постройки корабля, раздобыть тарнов, подготовиться к ведению войны.

— Но что их могло заставить прибыть сюда снова? — спросил я.

— Откуда мне знать? — пожал плечами мой собеседник.

— Смотрите, — сказало какой-то парень, указывая на причал. — Это же Деметрион!

— Кто такой этот Деметрион? — осведомился мой собеседник.

— Капитан порта, — ответил я.

Деметриону понадобилось время, чтобы переодеться в официальные одежды, длинную и богато отделанную, бело-жёлтую тогу. Он направлялся к спущенной с пришвартовавшегося корабля на причал сходне. За Деметрионом следовали его помощники, тоже представители касты Торговцев, и двое Писцов, одним из которых был Филип из службы регистрации, мой непосредственный начальник.

Стражники начали потихоньку отступать, следуя за Деметрионом и его свитой, ради которых они собственно и, сдерживали толпу, не позволяя зевакам заполонить причал. Это позволило нам с незнакомцем, и всей остальной толпе на несколько ярдов приблизиться к странному кораблю. Однако вскоре стражники остановились, удерживая свободным пространство вокруг сходни.

Деметрион остановился перед сходней и, подняв руку в приветствии, поздоровался:

— Тал, — сказал он.

— Тал, — отозвался худощавый, угловатый товарищ, в необычной, подпоясанной одежде, стоявший на палубе справа от сходни, если смотреть с причала.

Из-за его широкого пояса торчали два кривых меча, длинный и короткий.

— Будьте желанными, благородными гостями большого порта Брундизиума, — проговорил Деметрион.

Мужчина на корабле слегка поклонился, по-видимому, признавая приветствие. Его волосы были зачёсаны назад и собраны в узел на затылке.

— Я — Деметрион, — представился чиновник. — Капитан порта Брундизиум.

Деметрион выжидающе смотрел вверх на фальшборт, но так и не дождался никакого ответа. Товарищ у сходни не отвечал на приветствия, никак не идентифицировал ни себя, ни судно, ни цель прибытия.

— Я поднимаюсь на борт, — наконец, потеряв терпение, объявил Деметрион.

— Нет, — ответил мужчина на судне.

— Нет? — удивлённо переспросил капитан порта.

— Нет, — отрезал моряк.

Деметрион всё же поставил одну ногу на сходню, демонстрируя свою решимость, подняться на палубу корабля, но откуда ни возьмись в проёме появились ещё два пани, немедленно выхватившие из-за поясов большие их своих мечей, занеся их над головами. Оружие они держали обеими руками, что позволяла делать необычно длинная, украшенная кисточками рукоять.

Деметрион тут же убрал ногу со сходни и отступил на пирс.

— Большой порт Брундизиума, является нейтральным, открытым для всех кораблей, — сказал чиновник. — Я надеюсь, что вы прибыли с миром.

— Мы ищем человека по имени Циний, — сообщил стоявший в проходе мужчина, который, мог быть либо капитаном этого судна, либо, в любом случае, лицом облечённым некой властью.

— Я не знаю никого, кого звали бы Цинием, — развёл руками Деметрион.

— Я знаю о ком он, — прошептал мне незнакомец. — Это моряк. Мы с ним высадились на Дафне, а потом, нанявшись гребцами, вместе прибыли в Брундизиум. Это было несколько дней назад. Я быстро потратил свои монеты, а у него оказалось довольно много серебра.

— Достаточно, чтобы нанять Ассасинов? — поинтересовался я.

Незнакомец поражённо уставился на меня, а потом кивнул и сказал:

— Да.

Четверо пани быстро спустились по сходне, прошли мимо Деметриона и его спутников и нырнули в толпу.

Незнакомец резко сдал назад, по-видимому, не желая быть замеченным. Однако он тщательно отслеживал перемещения четвёрки пани, которые, впрочем, следуя некой своей цели, быстро прошли мимо, не глядя ни влево, ни вправо.

— Ты их знаешь? — спросил я, когда они исчезли в толпе.

— Одного из них, — ответил он. — Это Тацу, он был на корабле, когда мы пересекали Тассу с востока на запад, от материка к Двенадцати Островам.

— Выходит, корабль по-прежнему принадлежит Лорду Темму, — заключил я.

— Думаю да, — кивнул незнакомец.

— Какова цель вашего прибытия сюда? — поинтересовался Деметрион у моряка на палубе, который, казалось, обладал некой властью.

Однако тот не счёл нужным ответить на его вопрос.

— Я не знаю ни ваших людей, ни вашей земли, ни города, ни корабля, ни клана, ни касты, — нахмурившись, сказал капитан порта, — но кем бы вы ни были, вы должны знать, что в порту Брундизиума есть определённые правила, касающиеся швартовки, стоянки, погрузки, выгрузки и портовых сборов.

На причале собралось много народу, и, боюсь, Деметрион чувствовал себя оскорблённым тем, что вновь прибывшие отнеслись к его службе и статусу, мягко говоря, с безразличием, не говоря об уважении.

Мужчина стоявший на палубе странного корабля, предположительно, капитан или офицер, вытащил из-за пояса небольшой кошель и бросил его на причал. Мешочек с безошибочным звуком упал на доски пирса, немного прокатился и замер у ног Деметриона.

Толпа ответила недовольным гулом.

— Подними, — велел Деметрион одному из своих помощников, похоже, не желая делать это лично.

Всё же он был персоной облечённой достоинством, капитаном порта Брундизиум, возможно самым важным человеком в Брундизиуме, или, по крайней мере, самым известным и заметным. Так вышло, что в Брундизиуме теперь нет ни Администратора, ни Убара. Городом управляет Торговый Совет, а решением повседневных городских проблем занимается исполнительный комитет, руководит которым капитан порта.

Помощники Деметриона оказались столь же нерасположенными сгибать спины ради того, чтобы поднять маленький, но явно тяжелый кошель. Двое Писцов тоже демонстративно отвели взгляды. Так уж получилось, что между Писцами и Торговцами трудно найти особую приязнь. Писцы — высшая каста, а Торговцы самая богатая. Поэтому каждый расценивает себя выше другого, соответственно, каждый наотрез отказывается сделать что-либо, что могло бы быть воспринято, как унижение себя перед другим. В принципе, я не имел ничего против того, чтобы подойти, поднять тот кошель и передать его Деметриону, но здесь присутствовал Филип, мой начальник, так что достоинство и престиж нашей касты следовало держать на высоте.

Внезапно, к моему удивлению, мой спутник выскользнул из-за моей спины, просочился между отвлёкшимися стражниками, поднял кошель, взвесил его на руке, причём так, чтобы всем стало понятно, что вес его был внушителен, и быстро поднялся по сходне.

Ни один из воинов пани наверху сходни не поднял на него своего меча.

По толпе прокатился удивлённый ропот.

Незнакомец, остановившись у вершины сходни, протянул кошель с монетами угловатому товарищу, бросившему его под ноги Деметриона.

— Если внутри то, что я думаю, и на что указывает его вес, — сказал он худощавому товарищу, возможно, капитану или старшему офицеру, — то этого слишком много.

— Отдай мне монеты! — потребовал оставшийся на причале Деметрион, возможно, уже пожалевший, что не наклонился и не поднял кошель сам.

— В этом кошеле, насколько я могу судить, — предположил незнакомец, — находится десять двойных тарнов.

— Пятнадцать, — поправил его угловатый моряк и добавил: — Отчеканенных в Аре.

Тогда незнакомец вытащил из кошелька одну такую монету и показав её офицеру, сказал:

— Даже этого слишком много.

— Это не больше чем кусочек металла, — пожал плечами пани и спрятал за пояс переданный ему незнакомцем кошель, облегчённый на один единственный тарн.

Незнакомец же бросил извлечённую из мешочка монету, под ноги Деметриону, который на этот раз стремительно наклонился и подхватил её с досок причала, после чего он и его сопровождающие начали протискиваться сквозь толпу. Однако некоторые из собравшихся стояли достаточно близко от места событий, и смогли разглядеть какая это была монета.

— Праздник! — послышались сразу несколько мужских голосов.

— Накройте общественные столы! — крикнул кто-то.

— Неделю гуляем! — выкрикнул другой.

— Ка-ла-на бесплатно! — предложил третий.

— Пагу бесплатно! — потребовал четвёртый.

— Нет, Нет! — отмахивался от них Деметрион. — Это серебро, только серебряный тарск!

Вот только эта единственная, тяжёлая монета светилась желтизной, подобно Тор-ту-Гору.

— Я — Накамура, — представился угловатый товарищ, судя по всему, офицер и, конечно, воин, незнакомцу.

Незнакомец поклонился, и этот жест приветствия был тут же возвращён ему офицером, которого, как выяснилось, звали Накамурой.

— Я не знаком с вами, — заметил мой товарищ.

— Я — капитан «Речного Дракона», корабля флота Лорда Темму.

— Вы достигли Брундизиума, — покачал головой незнакомец.

— Я рад видеть, что Ты жив, — сказал офицер.

— А Вы полагали, что я не выживу?

— Кто мог бы знать это наверняка, — пожал плечами Накамура.

— Похоже, Вы знаете меня, — заметил мой товарищ.

— Думаю да, — кивнул офицер. — Полагаю, что Ты — Каллий из Джада, тот самый косианец, который предотвратил уничтожение большого корабля, спланировал его спасение, привёл свои планы в действие и возглавил его побег.

— Едва ли это можно было сделать в одиночку, — сказал незнакомец, которого, как теперь выяснилось, действительно звали Каллий.

— Тогда Ты — это он, — заключил Накамура.

— Боюсь, что да, — хмыкнул Каллий.

— Лорда Окимото не обрадует эта новость, — усмехнулся капитан.

— Могу только посочувствовать его неудовольствию, — развёл руками Каллий.

— Я знал людей казнённых ужасной смертью за гораздо меньшее, — покачал головой Накамура.

— В этом я нисколько не сомневаюсь, — сказал Каллий.

— Мне было поручено заняться вашими поисками, — сообщил офицер.

— Поздравляю, Вы преуспели в этом, — усмехнулся мой товарищ.

— Ты знаешь, почему я здесь? — поинтересовался у него Накамура.

— Могу предположить, — пожал он плечами, — чтобы убить меня.

— Вовсе нет, — сказал офицер. — Скорее должен был передать тебе наилучшие пожелания от Лорда Нисиды и Тэрла Кэбота, тарнсмэна, командующего тарновой кавалерии лорда Темму.

Глава 36

Склад

Спустя четыре дня после швартовки «Речного Дракона», паньского корабля, мы с Каллием были приглашены капитанами Накамурой и Деметрионом, чьи отношения уже полностью наладились, дойдя до стадии крайней сердечности, возможно, потому что торговля способствует любезности, в один из больших складов, расположенных неподалёку от высоких пирсов. Внутри царил полумрак, но это был естественный свет, проникавший через многочисленные высокие, узкие, зарешеченные окна. Рабынь, во время остановок в пути, часто держат помещениях с такими окнами, через которые они не могут увидеть, что происходит снаружи. Кроме того, такие окна, труднодоступны как изнутри, так и снаружи. Внутри склада, на длинных столах, установленных в несколько рядов, протянувшихся до дальней стены комнаты, были разложены различные товары. Причём товаров было так много, что не всё поместилось на столах, так что много чего ещё нашло себе место на расстеленных циновках и тканях прямо на полу между столами. Пани принесли сюда много товаров для продажи и обмена, взятых от многочисленных опечатанных водонепроницаемых отсеков «Речного Дракона», и теперь местные Торговцы крутились вокруг столов, присаживались у выставленного на полу, интересовались качеством, ценами, количеством товара, возможностью покупки оптом и в розницу, а также предложением своих товаров для обмена. Я заключил, что передвижения сил Лорда Темму в пределах островов были сильно ограничены, так что теперь ему оставалось рассчитывать только на морскую торговлю. Только так он мог бы противостоять осаде Лорда Ямады, обеспечить доступ к товарам, получить которые каким-либо другим способом не получалось. В частности речь шла о вооружении, стрелах, тканях, коже, верёвках, осадных машинах, сбруе для тарнов и так далее. Например, изящная керамика пани, причудливые резные статуэтки и разноцветные шелка, произведённые в мастерских замка Лорда Темму, могли бы уйти за серебро в Брундизиуме, а в Аре и Турии принести золото. На серебро же Брундизиума, в самом Брундизиуме, конечно, можно было бы приобрести металл, наконечники и оперение для стрел, лармы, тоспиты, са-тарну и прочие товары. Выходило, что рейс «Речного Дракона», был вояжем первооткрывателя, который мог открыть новые торговые маршруты и, возможно, вместе с этим и каналы дипломатии. Когда сухопутные пути перекрыты, ничего другого не остаётся, кроме как осваивать дороги Тассы. Что нельзя получить на месте, можно попытаться доставить из-за границы. Это был пустяк, конечно, одиночное плавание, но нет ничего необычного в том, что первооткрывателя сопровождает Торговец, так же как весьма возможно, что спину Торговца может прикрывать солдат. Такой переход может занять несколько месяцев, но если речь идёт о линии на которой работает сотня кораблей, то может статься так, что ежедневно какой-нибудь из них будет прибывать в порт или уходить из него. Можно предположить, что Лорд Ямада, пребывающий в менее стеснённых условиях, будет менее мотивирован, чтобы заняться поиском иностранных товаров. Но, с другой стороны, если он уже получил информацию о тарнах, то, по-видимому, недалёк тот день, когда он начнёт искать пути заполучить в свои руки столь ценное военное средство. Так что можно предположить, что в конечном итоге флоты враждующих сёгунов распространят боевые действия далеко за пределы охваченных войной прибрежных вод и начнут конкурировать за торговые маршруты и доступ к далёким портам.

Другим товаром, покупкой которого интересовались пани, как я узнал, были женщины. Очевидно, что светлокожие рабыни были редкостью на их островах и часто фигурировали, среди прочих подарков, используемых, чтобы попытаться добиться политических союзов. К тому же, нетрудно догадаться, что у них не должно было возникнуть каких-либо проблем с перепродажей такого товара. Например, девушка, за которую в Брундизиуме не дали бы серебряного тарска, по-видимому, на островах, благодаря своей экзотической природе и, конечно, редкости, могла бы в местной валюте принести что-то эквивалентное двум или трём таким тарскам.

— В Брундизиуме продаются самые красивые из всех рабынь на всем Горе, — заверил Деметрион Накамуру, капитана «Речного Дракона».

Конечно, это утверждение было далеко от истины, и капитан, несомненно, это понимал, но не следует отрицать, что некоторое количество очень прекрасных рабынь, равно как и в любом другом месте Гора, иногда появляются на прилавках Брундизиума.

— Ах, — вежливо вздохнул капитан Накамура.

Хвастовство Деметриона, касательно фигуристого, высококачественного товара, доступного в Брундизиуме, на мой взгляд, достаточно естественное, заставило меня вспомнить об одной, особенной рабыне, той, купить которую я страстно желал, но не мог себе позволить. Безусловно, первоначально она была куплена не в Брундизиуме, но в Рынке Семриса. С другой стороны до сараев продаж Рынка Семриса от Брундизиума рукой подать, и некоторые мои сограждане частенько посещают их в поисках удачных покупок, в частности паговых девок, танцовщиц и так далее.

Мы с Каллием, напомню, если кто позабыл, появились на складе по приглашению Деметриона, капитана порта, и Накамуры, капитана «Речного Дракона», пришвартованного неподалёку. Впрочем, у меня не было особых сомнений в том, что это приглашение, исходившее и от имени обоих капитанов, было результатом запроса Накамуры. Деметрион знал о незнакомце немногим больше того, что он был косианцем по имени Каллий из Джада, который фактически стоил порту или, лучше сказать его администрации, нескольких золотых тарнов, причём двойного веса. Впрочем, даже та единственная монета, что досталась им, не была лишней. Деметрион, конечно, знал меня в лицо, но немногим более как одного их клерков службы регистрации. Капитан Накамура, по неким своим причинам, хотел, чтобы Каллий остался на борту «Речного Дракона», но, сославшись на то, что мне того же сделать разрешено не было, мой новый товарищ это предложение отклонил.

— Он предложил мне деньги, когда я в них нуждался, — пояснил он капитану, — он предложил мне крышу над головой, когда мне негде было жить.

— Но он не пани, — развёл руками Накамура.

— Я тоже, — напомнил ему Каллий.

— Однако, — настаивал капитан «Речного Дракона», — Ты был в экипаже большого корабля.

— Его видели вместе со мной, — заметил косианец. — Если опасность грозит мне, то и он тоже рискует жизнью.

— Это возможно, — признал пани.

— Лучше дайте мне меч, — попросил Каллий.

Вскоре клинок был принесён вместе с портупеей и ножнами, причём это был не паньский меч, а обычный гладий, оружие, с который, насколько я понял, мой новый знакомый был неплохо знаком.

— Не продавай его, — сказал капитан «Речного Дракона», вызвав улыбку на лице Каллия.

Косианец повернулся ко мне, стоявшему на причале у подножия сходни, и поинтересовался:

— Всё ещё приглашаешь меня в гости?

— Конечно, — ответил я. — Добро пожаловать.

Тогда же моё имя было сообщено капитану Накамуре.

— В конторе капитана порта знают, где он живёт, — сказал ему Каллий.

— Оставайся на борту, — попытался настоять капитан, но незнакомец уже спускался по сходне.

— Мой дом совсем рядом, — сообщил я ему.

— Вот и замечательно, — кивнул он, озираясь вокруг.

Деметрион поначалу державшийся вместе с нами, с Накамурой, Каллием и со мной, позднее извинился и, сославшись на обеспокоенность наблюдением за порядком и торговлей, оставил нас одних.

— Вы хотели видеть меня? — обратился Каллий к Накамуре.

Капитан «Речного Дракона» с намёком взглянул в мою сторону, но косианец поощрил его говорить свободно, заверив, что моё присутствие не помешает.

— Я рад, что Ты при оружии, — сказал капитан.

— И я ещё не продал меч, — усмехнулся мой знакомый.

— На твоём месте я бы этого не делал, — покачал головой Накамура.

— Я старался не появляться на улице в течение четырёх дней, — сообщил Каллий, — и вот теперь Вы пригласили меня на склад.

— Мы не можем оставаться в Брундизиуме неопределенно долго, — пояснил капитан «Речного Дракона». — На островах важен каждый день. Едва пришвартовавшись, я послал в город четырёх своих мужчин, чтобы определить местонахождение гребца Циния, но к сожалению он пока уклоняется от встречи с ними.

— Что значит, уклоняется? — уточнил косианец.

— То и значит, что их послали, чтобы убить его, — ответил Накамура.

— За что? — осведомился мой новый знакомый.

— Надеюсь, Ты помнишь предпринятую частью наших людей попытку дезертирства, которую Ты если не предотвратил, то задержал и, возможно, необратимо ослабил своими действиями у ворот. Зачинщик или зачинщики тогда остались в тени. Номинально бунт возглавил гребец по имени Терий, но, скорее всего, он был больше простофилей, подставленным настоящими зачинщиками, чем кем-либо ещё. Хотя, надо признать, со своей ролью он справился достаточно неплохо. И, конечно, он был не одинок в своём желании сбежать с островов. За ним последовали многие из наёмников. Естественно, что в наших поисках лидеров и организаторов предпринятого мятежа, именно на них в первую очередь пало подозрение, в частности на тех, кто пользовался авторитетом среди солдат или занимал высокие должности. Были проведены допросы, исследованы контакты, выяснены товарищеские отношения, выявлено пять групп. Дальше проще, следовало выяснить что держало членов каждой из этих пяти групп вместе, и кто за этим стоял, а также, кто в свою очередь удерживал вместе тех, кто за этим стоял и, соответственно, контролировал все процессы? Вскоре начали появляться кое-какие зацепки. Больше сотни солдат из числа сделавших попытку дезертирства, были допрошены с пристрастием. Большинство из них знало очень немного, но множество мелочей, собранных вместе, могут стать причиной далеко идущих умозаключений и выводов. Короче, спустя пару дней, под подозрение попал один из наёмников. Его звали Тиртай, и он был офицером связи Лорда Окимото.

Судя по выражению лица, это известие Каллия ничуть не удивило.

— Фактически, чуть позже на него указал калека по имени Рутилий из Ара, прежде занимавший должность офицера связи у Лорда Окимото, с которой его потеснил всё тот же Тиртай. Кроме того, похоже, что к тому моменту уже и сам Лорд Окимото начал что-то подозревать.

— Вероятно, здесь сыграла свою роль личная неприязнь или вражда, — предположил Каллий. — Когда-то я считал их, Тиртая и Рутилия, союзниками. Но Рутилий после того, как лишился ноги, был отвергнут Лордом Окимото и заменён Тиртаем. Рутилий, хоть целый, хоть покалеченный, остаётся опасным врагом, и на память он не жалуется. Не исключено, кстати, что Рутилий и сам хотел присоединиться к дезертирам, но те отказали ему в этом. Его увечье не позволяло ему передвигаться достаточно быстро, соответственно, могло замедлить беглецов. К тому же, он не нравился большинству наёмников. Возможно, предательство им Тиртая, было местью за его пренебрежение и презрение.

— Хотя предполагалось, что ход расследования был засекречен, — продолжил капитан, — и в значительной степени ограничивался тюремными бараками, в которых удерживались потенциальные дезертиры, Тиртай, как выяснилось, оказался хорошо информирован о том, как оно проходило. Подозревают, что его держал в курсе некий человек, занимавший весьма высокое положение, возможно глубоко законспирированный шпион, служивший Лорду Ямаде. В любом случае, накануне запланированного ареста, он исчез с территории замка, подстрекаемый к побегу неизвестным или неизвестными. Можно предположить, что ему дали охранную грамоту, с помощью которой он мог проникнуть в ставку Лорда Ямады, осадившего замок.

— Его переход к врагу может дорого стоить Лорду Темму, — заметил Каллий. — Тиртай был высокопоставленным офицером. Ему многое известно об организации обороны замка, её сильных и слабых сторонах. Кроме того, он знает о тарнах и возможностях их боевого применения. Теперь элемент внезапности их появления на поле боя во многом потерян. А ведь на это, несомненно, рассчитывали Лорды Темму, Нисида и Окимото. Возможно, самым серьезным может быть тот факт, что многие из наших солдат уважают его как проницательного лидера, что, конечно, и стало основной причиной подстрекаемого им дезертирства. Не исключено, что при определенных обстоятельствах они могут снова обратиться к его лидерству, и последовать за ним ещё раз.

— И Лорд Ямада или его советники, скорее всего, не упустят такую возможность, — сказал капитан «Речного Дракона».

— Я бы в этом даже не сомневался, — хмыкнул Каллий.

— Однако в одном вопросе, весьма тонком, — продолжил Накамура, — Тиртай, возможно, допустил ошибку. Можно предположить, что причина его оплошности связана с его тщеславием. В своей комнате, на видном месте, перед своим исчезновением он оставил записку, очевидно, рассчитывая, что её обнаружат. Похоже, он просчитал, что лорд Темму решит уничтожить большой корабль, устранив тем самым единственно возможный путь для бегства, и что некоторые, угадав его желание, могут попытаться спасти судно, угнав его из опасных мест. Соответственно, учитывая эту возможность, он внедрил одного из своих последователей в группу моряков, от которых вероятнее всего можно было ожидать, что они предпримут попытку сохранить свой корабль.

— Насколько я понимаю, этим человеком был Циний? — уточнил косианец.

— Совершенно верно, — подтвердил Накамура. — В его задачу входило убить тебя за твою роль в срыве мятежа.

— Это, — усмехнулся Каллий, — должно было стать моей наградой.

— Твой враг, — сказал пани, — клеврет Тиртая, часто был рядом с тобой.

— Он казался мне добрым малым, — пожал плечами косианец. — Мы вместе с ним высадились на Дафне, а потом, также вместе нанялись на корабль идущий в Брундизиум.

— А затем именно он нанял Ассасинов, — вставил своё слово я.

— Мои люди, — сообщил капитан, — посетили Двор Ассасинов в Брундизиуме. Двоих наняли совсем недавно, но они ещё не отчитались о своей работе.

— И не отчитаются, — усмехнулся Каллий.

— Мне это уже известно, — кивнул Накамура. — Их тела прибило к берегу.

— Тебе грозит опасность, — сказал я своему товарищу. — Ассасины придут, чтобы отомстить за своих товарищей.

— Нет, — успокоил нас капитан пани, — по крайней мере, не из Брундизиума, если только кто-то не заплатит большие деньги. К тому же кровная месть не их путь. Их товарищи взяли плату и оказались не в состоянии её отработать. За них нельзя мстить. Они потерпели неудачу. Они опозорились. Они больше не часть Двора Ассасинов.

— Возможно, Циний, — предположил косианец, — пока не знает, что они провалили своё задание.

— Должен знать, — не согласился я с ним.

— В любом случае, — сказал капитан, — мои люди, среди которых Тацу, возможно, знакомый Каллию, поскольку они вместе были на большом корабле, уладили все дела с Двором Ассасинов.

— Я знаю его, — подтвердил косианец.

— Какие дела? — уточнил я у капитан «Речного Дракона».

— Они наняли двоих из чёрной касты, чтобы те нашли Циния и убили его, — объяснил Накамура. — Правда, я не думаю, что им уже удалось найти его.

— И сколько же они заплатили? — поинтересовался косианец.

— Серебряный тарск, каждому, — ответил пани.

— С чего бы это Тиртаю понадобилось оставлять такое сообщение и прояснять эти вопросы? — задал я мучивший меня вопрос.

— Злорадство, вероятно, — предположил капитан.

— Но он предупредил нас, — заметил я.

— Он же не думал, что мы сможем добраться до сюда, — пожал плечами капитан «Речного Дракона». — По видимому ему захотелось просто сообщить нам о своём жестоком плане, вмешаться в который мы не могли ни коем образом. Большой корабль исчез. Каким образом можно было бы предупредить Каллия об опасности? План уже был приведён в действие, и изменить что-либо было поздно. Сорвавшуюся с тетивы стрелу не вернёшь назад.

— Бухта была пуста, — добавил косианец. — У него не было повода ожидать, что позже появится «Речной Дракон» и отправится в своё путешествие.

— Мы боялись, что прибудем слишком поздно, — признался Накамура.

— Значит, теперь Ассасины ищут Циния? — уточнил мой товарищ.

— Кинжал нарисован, — подтвердил капитан. — Они начали свои поиски.

— Похоже, — сказал я Каллию, — что тебе больше нечего опасаться.

— Мои люди тоже ищут Циния, — сообщил пани.

— Нисколько не сомневаюсь, что он уже далеко от ворот Брундизиума, — усмехнулся я.

— Он может и не знать, что его разыскивают, — заметил Накамура.

— Зачастую, когда человек узнаёт что его разыскивает чёрная каста, — покачал головой Каллий, — бывает слишком поздно.

Мне вспомнились Ассасины несколько ночей назад появившиеся в таверне.

— В любом случае, — сказал ему капитан, — я бы на твоём месте поостерёгся продавать свой меч.

— Я понимаю, — кивнул Каллий.

— Прибыль, полученная от такой сделки, — добавил капитан, — может быть значительно перевешена возможной потерей.

— Верно, — согласился косианец.

— Война идет не так хорошо, как хотелось бы, — сказал Накамура. — Важен каждый день. Так что мы должны как можно скорее закончить свои дела здесь.

Он окинул взглядом помещение склада, заставленное столами, заваленными товарами, переполненное толпой, в которой помимо торговцев, хватало и просто зевак. За порядком присматривали несколько стражников. Накамура какое-то время прислушивался к гулу толпы. Торговля шла своим чередом. Люди приходили и уходили. Порой слышались одиночные выкрики. Одни товары укладывались в сумки, другие вынимались. Ящики то открывались, то закрывались. Многие пришли с набитыми кошельками. Торговцев сопровождали носильщики, кто с коробками, кто с мешками, кто с полными, кто с полупустыми. Много сделок заключалось на бумаге, а товары доставлялись прямо на судно, где и производилась оплата звонкой монетой. Склад был огромным, и по моим прикидкам, в нём одновременно находилось не меньше шести — семи сотен человек. Одни приходили, другие уходили. Люди в помещении суетились, торговались, переговаривались. Я подумал, что Деметрион должен быть очень доволен. Не так часто случалась, чтобы заход одного единственного судне сопровождался такой бойкой торговлей, сравнимой разве что с прибытием в Брундизиум целого каравана. В нескольких местах на возвышениях стояли курульные кресла, в которых восседали портовые преторы, в чьи обязанности входило разъяснить Торговый Закон, интерпретировать его, разрешать споры и устанавливать правила. Обычно место преторов было в гавани, непосредственно в доках, но на этот раз их переместили в закрытое помещение, на склад. В толпе мелькали цвета многих каст, но, по понятной причине, преобладали желто-белые, или, как их ещё называют, бело-золотые одежды Торговцев. Ещё я замелил двоих в жёлтых туниках Строителей, и нескольких Писцов в одеждах синего цвета, помогавших вести дела Торговцам. Стражники, будучи при исполнении служебных обязанностей, были одеты в красное. Присутствовали здесь и двое Посвященных в своих длиннополых белоснежных одеяниях, с их золотыми чашами в руках, которые они протягивали гостям, рассчитывая получить пожертвования. Обычно они ничего не делают за полученную монету, но иногда всё же соглашаются благословить дающего и похвалить его перед Царствующими Жрецами. За достаточную плату они могут оказать много услуг, например, гарантировать успех в бизнесе, политике и любви, и говорят, что этот успех будет неизменными, если только не войдёт в противоречие с волей Царствующих Жрецов. На причалах, также за достаточную плату, они иногда продают попутные ветры и ясные небеса, которые, как говорят, также никогда не предадут, за исключением ситуации, когда они не совпадут с желанием Царствующих Жрецов.

Пани, быстро разобравшись, что Посвящённые не продают свои золотые чаши, а рассчитывают получить что-нибудь, не предлагая ничего взамен, по крайней мере, ничего осязаемого, просто попросили их постоять в сторонке, и не вставать на дороге и достопочтенных покупателей.

Разумеется, далеко не все гореане носят одежды цветов своей касты в повседневной жизни. Это было скорее атрибутом официальных мероприятий или праздников. Например, многие свободные женщины, да и немало мужчин, заботятся о своей внешности и не хотят ограничивать свои гардеробы столь узкими рамками, каковые рекомендует их каста. Кое-кто из гостей склада пришли уж вовсе в неподдающихся описанию одеждах. В толпе однако попадались мужчины в коричнево-чёрных одеждах Пекарей, чёрно-серых Кузнецов, коричневых Крестьян и некоторых других. Я не заметил никого, носившего туники Врачей, что, впрочем, не исключало присутствия в помещении представителей зелёной касты.

— Я хотел бы, если удастся, — сообщил капитан «Речного Дракона», — отплыть с утренним приливом.

— Так скоро? — удивился я.

— Таковы мои намерения, — пояснил Накамура.

— Я рад, — сказал Каллий, — что Вы передали мне вести от Лорда Нисиды и Тэрла Кэбота, командующего тарновой кавалерией.

— Оба желают тебе всего хорошего, — улыбнулся пани. — Лорд Нисида высоко оценил твои действия у ворот во время предпринятой частью наёмников попытки дезертировать из замка, и вместе с Тэрлом Кэботом он благодарит тебя за спасение корабля.

— Спасение корабля?

— Уверен, — кивнул капитан Накамура, — что Ты понимаешь, что без твоей обеспокоенности и инициативы, без тех действий, которые именно Ты инициировал, в особенности уговорив Лорда Нисиду связаться с Тэрлом Кэботом, в тот момент находившимся в горах, корабль был бы уничтожен. А так, ему удалось избежать факелов Лордов Темму и Окимото. И Лорд Нисида и Тэрл Кэбот любили корабль, так хорошо им послуживший. Ни один из них не хотел бы видеть его уничтожение, каким бы разумным это не могло бы показаться с точки зрения противодействия дезертирству, и чтобы убедить наёмников, что побег для них невозможен, и им следует примириться со своей судьбой, отныне связанной нашей страной.

— Но зачем им потребовалось уничтожать корабль? — поинтересовался я. — Почему бы просто не отослать его? Пусть бы Терсит увёл его туда, куда ему вздумается. Исчезнув в море, он перестал бы быть приманкой для дезертиров.

— Окончательность, гарантия, определенность, доведение вещей до логического конца, уверенность командиров и понимание рядовых, — пожал плечами капитан.

— Тем не менее, — не отступал я.

— А что если бы он вернулся? — спросил капитан.

— Действительно, — кивнул я. — Теперь понимаю.

— Разве тот факт, что он где-то существует, — добавил Накамура, — сам по себе не может дать надежду на его возвращение? И разве эта надежда не стала бы основой для веры. Разве они не смотрели бы на море, в ожидании чуда? Разве это не разделило бы их, не могло бы помешать целиком и полностью отдаться войне?

— Понимаю, — сказал я.

— А если бы он вернулся, — спросил Каллий, — разве не стал бы он снова мишенью для факелов замка?

— Разумеется, — согласился Накамура.

Это и мне казалось очевидным.

— Только окончательно уничтоженный корабль, — развёл руками пани, — перестанет быть поводом для опасений.

— Верно, — признал косианец.

— Существовал также риск того, — сказал капитан, — что корабль мог стать призом флота Лорда Ямады.

— Да, — согласился Каллий. — Такая опасность была.

— Полагаю, что теперь тебе лучше ясны причины побудившие Лорда Темму отдать приказ уничтожить корабль.

— Конечно, — кивнул мой товарищ. — Теперь мне это более чем ясно. Но вот скажите мне, что Вы сам сделали бы на его месте?

— Я? — удивлённо переспросил Накамура.

— Да.

— Я бы постарался сохранить корабль, конечно, — ответил он.

— Могу это понять, — сказал Каллий.

— Как и любой моряк, — пожал плечами капитан.

— Да, — кивнул косианец. — Как любой, кто был на борту корабля.

— Друзья, — обратился я к ним. — Я вижу кое-кого в одеждах Торговцев, но скрывающего лицо под капюшоном. Он недавно вошёл и теперь осматривается, но не похоже, чтобы его интересовали товары на столах.

— Вижу его, — подтвердил Каллий.

— Ты заметил его только сейчас? — уточнил Накамура у меня.

— Немного раньше, — ответил я. — Я присматривался к нему.

— Мы ждали его, — сообщил Капитан «Речного Дракона».

— Мы пустили по городу слух, — пояснил Каллий, — что Каллий с Коса, собирается сегодня посетить этот склад.

— Вот, значит, по какой причине, нас сегодня вызвали из дома, — догадался я.

— Правильно, — подтвердил капитан Накамура. — Простите за нашу поспешность, но мы ждали целых четыре дня, пытаясь определить местонахождение Циния и защитить Каллия, а время дорого.

— И я рад, — сказал мой товарищ, — что могу наконец-то покончить с этим.

— И этой уловкой Вы собирались выманить Циния из его логова? — уточнил я.

— При условии, — добавил пани, — что он всё ещё полон решимости завершить свою мрачную миссию.

— Если это — он, — заметил я, — то, похоже, он преисполнен решимости.

Капитан Накамура немедленно вытянул из-за пояса более длинный из своих клинков и встал в стойку, слегка расставив ноги, сжимая рукоять меча обеими руками.

— Нет, друг мой, — остановил его Каллий. — Позвольте мне поприветствовать его.

Я с тревогой смотрел вслед косианцу, пробиравшемуся сквозь толпу, заполнившую пространство между столами.

Он уже почти не двигался, когда человек, скрывавший фигуру и лицо под плащом цветов Торговцев, наконец, заметил его и сразу же подобрался. Его реакция напоминала реакцию охотника, неожиданно заметившего слина в кустах, или ларла среди скал Волтая, затаившегося в каких-то ярдах от него. Каллий остановился и сдёрнул с плеча портупею с ножнами, держа их в левой руке. Его меч, обычный гладий, переданный ему «Речном Драконе», уже был в его правой руке. Я вздрогнул, заметив с какой привычной непринуждённостью он держит оружие, ни сжимая, как в тисках, но и без небрежной лихости. Каллий сделал ещё пару шагов к человеку стоявшему у стены. Они не говорили друг другу ни слова. В них просто не было никакой нужды. Клинок Каллия был похож на продолжение его руки. Наверное, столь же естественно и привычно смотрелись бы выпущенные когти на лапе наносящего удар ларла. Покупатели и продавцы, зеваки и бездельники, носильщики и просто любопытные, собравшиеся в помещении склада, я думаю, даже не заметили того, что проходило среди них, не больше чем деревья или тростник, сгибающийся на ветру, могли бы заметить скользящую среди них молчаливую, терпеливую, гибкую фигуру, полностью погружённую в свою собственную задачу, не имеющую к ним никакого отношения.

— Я так понимаю, что перед нами именно тот, кого мы знаем как Циния, — заключил Накамура.

— Несомненно, — поддержал его я.

— А тебе не кажется, что с его стороны было бы правильнее, вести себя по-другому, ходить среди столов, демонстрировать заинтересованность товаром, между делом высматривая свою цель?

— Рискну предположить, что Вы правы, — признал я.

— Кроме того, — добавил капитан, — я подозреваю, что он преуспел бы гораздо больше, если бы не прятался под капюшоном так откровенно. Он был бы менее приметным, если бы просто держал лицо открытым.

— Вплоть до того момента, когда пришло бы время наносить удар?

— Конечно.

— Будь я на его месте, — покачал я головой, — я бы предпочёл сбежать из города.

— То, что он не сделал этого, — сказал Накамура, — весьма показательно.

— В каком смысле? — не понял я.

— Он знает, что не сможет достичь ворот, — пояснил он.

— Не понимаю, — признался я.

— Обрати внимание вон на тех двух парней, что только что вошли, — указал капитан пани. — Они стоят около дверей. В потёртой одежде. Их лбы закрыты талмитами.

Такие ленты обычно являются признаком определённого положения. Их носят бригадиры, вожаки рабочих бригад, первые рабыни и так далее, хотя они могут служить и просто для того, чтобы придерживать волосы на месте или для защиты глаз от сбегающего со лба пота. Разумеется, ими можно было прикрыть некую отметку или знак, который мог быть нанесён на лоб. Но вот увидеть сразу двух мужчин в талмитах, учитывая обычное значение этой полосы ткани, можно было не часто. Безусловно, ранги могут быть показаны цветом, символами и чем-нибудь ещё.

Косианец остановился шагах в четырёх от фигуры в бело-жёлтом плаще.

Его противник откинул капюшон за спину.

— Тал, Циний, — поприветствовал его Каллий. — Ты можешь уйти. Я не буду тебя преследовать. Давай просто забудем об этом. Иди к воротам. Мы с тобой были в экипаже одного корабля.

Циний сбросил с себя бело-жёлтый плащ.

Увидев это, мужчины внезапно начали расходиться, стремясь оказаться как можно дальше от этой странной пары. Деревья и тростник, если можно так выразиться, неожиданно для себя заметили то, что могло находиться среди них.

Теперь все увидели и оружие, доселе скрытое под одеждой.

— Давай забудем всё, что было между нами, — снова предложил Каллий. — Покинь склад, уходи из города. Ты знаешь, где находятся ворота.”

— Благородный Каллий, — улыбнулся Циний, — Ты прекрасно знаешь, что у мне не позволят добраться до ворот.

Сказав это, мужчина поднял его меч, в приветствии, каковое было возвращено ему косианцем.

Окружающие их посетители склада расступились еще дальше. И только двое вновь прибывших парней в талмитах продолжали приближаться к месту событий.

Внезапно Циний с диким криком бросился к косианцу.

То, что случилось потом, произошло слишком быстро, чтобы я смог что-либо понять, не говоря уже о том, чтобы описать. Если, из рассказа Каллия я вынес, что он не очень высоко оценивал свои навыки владения клинком, то теперь у меня не осталось сомнений, что он сильно прибеднялся. Может мой товарищ и не был мастером меча, но сталью он владел превосходно. В то короткое мгновение я понял почему он пользовался славой Первого Копья, и был назначен нести службу в самой Центральной Башне Ара.

Каллий отступил от упавшего тела.

К этому моменту те два товарища в потертых одеждах, что недавно пришли на склад, приблизились к месту происшествия. Талмиты, больше не прикрывали их лбы, демонстрируя каждому простой рисунок, знак черного кинжала. Один из них перевернул тело, а затем повернулся к косианцу и, констатировал:

— Ты убил его.

Каллий лишь пожал плечами.

— Значит, — продолжил незнакомец, — это было твоё убийство.

И тогда оба парня вытащили из своих кошельков по одной серебряной монете и вложили их в руку косианца.

— Мне не нужны деньги за его кровь, — покачал головой мой товарищ. — Я предпочёл бы, чтобы он дошёл до ворот и покинул города.

— Тем не менее, — сказал один из подошедших, — это убийство — твоё.

— Можете считайте его своим, — буркнул Каллий, — всё же это вы толкнули его на мой меч.

Два члена Черного Двора Брундизиума озадаченно посмотрели друг на друга.

— Представьте себе, — предложил Каллий, — что человек, в страхе перед вами, каждый день боясь увидеть вас на пороге своего логова и, в отчаянии, не в силах и дальше выдерживать такие страдания или решив разочаровать своих преследователей, бросается на собственный меч, или бросается бежать, чтобы утопиться или броситься вниз с обрыва. Разве это не было бы убийством? Вашим убийством?

— Верно, всё бы так и было бы, — признал один из ассасинов. — Плату можно было бы оставить себе.

— Тогда, они ваши, — пожал плечами Каллий и вернул обе монеты, сначала одному и затем другому.

Оба убрали деньги в свои кошельки, после чего стёрли со лбов знаки чёрного кинжала.

Немало мужчин в зале вздохнули с облегчением, увидев, что бойцы Черного Двора больше не носили свои пугающие символы.

Осмотревшись, я заметил в толпе тех четырёх пани, которые сошли с судна первыми. Среди них был и тот, кого звали Тацу.

— Мы решили следовать за наёмными убийцами, капитан, — доложил Тацу. — Они знают город, чем мы похвастать не можем. Мы их наняли, и они нашли его. Если бы они не смогли отработать свою плату, своё слово сказали бы наши мечи.

Капитан Накамура всё ещё держал в руках свой длинный, изогнутый клинок.

— Думаю, теперь Ты можешь спокойно продать свой меч, — сказал Накамура косианцу.

— Пожалуй, я лучше оставлю его себе, — покачал головой Каллий.

— Это правильно, — поддержал его решение Капитан «Речного Дракона». -Тот, кто отказывается от оружия, отдаёт себя в руки врагов.

— Вот только мне не нравиться проливать кровь, — признался мой товарищ. — Мне жаль даже врагов.

— Не стоит их жалеть, — заявил Накамура. — Неблагоразумно оставлять живого врага за своей спиной.

Потом он повернулся к своим соплеменникам и приказал:

— Приготовьте тело.

— Что Вы собираетесь делать? — полюбопытствовал Каллий.

— Тебе ведь не нужна его голова, не так ли? — уточнил у него капитан «Речного Дракона».

— Нет, — ответил косианец.

Хватило одного единственного, выверенного удара, нанесённого в основание шеи.

Многие в помещении склада встревожено вскрикнули.

Капитан Накамура выпрямился, держа голову в его левой руке за волосы и объявил:

— Женщины, не будут душить эту голову благовониями, расчесывать его волосы, чернить для красоты его зубы. Никто не добавит этот трофей к своей коллекции. Эта голова предназначена для Тиртая. Она будет установлена на стене замка лорда Темму, а через десять дней её сбросят вниз, чтобы солдаты армии Лорда Ямады передали этот подарок предателю Тиртаю. Он имеет правом узнать судьбу своего эмиссара. Это будет наша маленькая шутка.

— Что здесь происходит? — строго спросил Деметрион, капитан порта Брундизиума, подошедший в сопровождении двух стражников.

— Несчастный случай, — ответил Каллий. — Этот приятель упал на мой меч.

— Тот безголовый, сам напал на него, — сообщил кто-то. — А он просто защищался.

— А его шея тоже сама упала на твой меч? — осведомился Деметрион.

— Скорее, это мой меч, — заявил капитан Накамура, — упал на его шею.

— И Вы решили забрать его голову, — заключил Деметрион.

— Верно, — подтвердил Накамура.

— Почему? — спросил Деметрион.

— Он ей всё равно больше не сможет воспользоваться, — пожал плечами Капитан «Речного Дракона».

— В это дело замешаны Ассасины, — сказал другой человек. — Мы видели кинжалы.

— Ай-и-и, — негромко протянул чиновник.

— Они взяли плату, — добавил мужчина. — Мы видели монеты.

Двое стражников встревожено посмотрели друг на друга и осмотрелись. Но ни одного из Ассасинов больше не было в помещении. Смешавшись с толпой они незаметно покинули склад.

— Если с этим есть проблемы, — заметил все тот же мужчина, — то вам следует их решать с Черным Двором.

Я видел, что это предложение не слишком понравилось Деметриону. Дела Черного Двора были не тем бизнесом, в которой следовало совать нос посторонним. Зачастую, даже нельзя быть уверенным, кто был, а кто не был членом чёрной касты. Помниться, в своём рассказе Каллий упоминал, что некоторые данные свидетельствовали, что Тиртай, имевший непосредственное отношение к предпринятой попытке мятежа, и впоследствии исчезнувший из замка лорда Темму, вполне мог бы быть из Ассасинов.

— Насколько я понимаю, с этим покончено, не правда ли? — проворчал Деметрион, бросив взгляд вслед двум удалявшимся стражникам.

— Да, — кивнул Накамура. — Но, если вас что-то беспокоит, то мы немедленно свернём всю торговлю, вернёмся на судно и выйдем в море, а затем, если пожелаете, ни это судно, и ни какое-либо другое подобное никогда не причалит к пирсам большого порта Брундизиума снова.

— Нет-нет, — поспешил заверить его Деметрион, а затем, повысив голос, объявил: — Всё закончено! Дело сделано, всё позади. Уделите время бизнесу! Всё внимание бизнесу! Этом вечером склад будет открыт допоздна!

Его объявление нашло горячую поддержку среди присутствующих.

— Я прослежу, чтобы рабы-мусорщики утащили тело к бассейну, — сообщил Деметрион.

Предположив, что его замечание могло быть неясным для Каллия и Капитана Накамуры, я растолковал им его значение. А для тех, кто может быть натолкнётся на эту рукопись, но не знаком с Брундизиумом, поясню отдельно. Упомянутый бассейн, когда поднята решётка, соединяется с морем, чем и пользуются акулы и грунты. Целей у этого несколько. Во-первых, это отвлекает морских хищников от пирсов. Во-вторых, это удобный способ избавиться от крупного мусора, скажем, туш мёртвых животных. В-третьих, этот бассейн, бывает, используется в качестве места казни, в частности, за мелкие правонарушения, вроде воровства. Подъём решётки является сигналом для рыб, находящихся поблизости, что есть шанс перекусить. Если приговорённый жив, то ему, перед тем как бросить в бассейн, отрубают конечность, чтобы в воде разлилась кровь.

Голову, отрубленную от тела с очевидным намерением в конечном итоге передать Тиртаю, отдали Тацу, который принял её и, взяв за волосы, поклонился и ушёл, сопровождаемый тремя своими товарищами, по-видимому, на корабль.

— Я распоряжусь, чтобы принесли тёплую воду и сухие полотенца, — сказал Деметрион. — Вы сможете отмыть и высушить свои мечи.

— Благодарю, капитан, — сказал Каллий.

Накамура неглубоко поклонился, признавая любезность.

Редко кто убирает в ножны грязный меч, и несложно предположить, что точно также человек вряд ли захочет засунуть окровавленный клинок за чистый пояс. В поле можно воспользоваться листьями и травой. Также для этого подойдут волосы и одежда убитого. Другие для такой цели носят с собой мягкую ткань. А, когда оружие очищено и высушено, на него часто наносят тонкий слой масла, чтобы защитить сталь от ржавчины. Кое-кто уверен, что это ещё и облегчает вытаскивать меч из ножен.

Обезглавленное тело Циния забрали два раба-мусорщика, коренастые мускулистые мужчины, собственность конторы капитана порта.

Вскоре после этого появился парень, подрабатывавший на складе, и принёс Каллию и Накамуре два небольших кувшина с горячей водой и два мягких, ярко-белых полотенца.

Судя по всему, если не косианец, то Накамура признал и оценил характер и качество столь простой любезности. Мне говорили, что многие из пани, точнее, из их знати, весьма чувствительны к красоте, к вопросам искусства и эстетики, даже в таких мелочах, как подача чая и расположение цветов в букете.

Через некоторое время оба клинка были ухожены и возвращены на своё законное место. Каллий, будучи правшой, накинул перевязь на правое плечо, а ножны висели у левого бедра. Прежде, чем он начать поединок с Цинием, он избавился от портупеи и ножен, поскольку они могут быть захвачены. Когда опасность неизбежна, праворукий мечник обычно, перебрасывает перевязь на левое плечо, чтобы отбросить ножны через мгновение после того как меч окажется в руке, как это и сделал Каллий. Подобрать своё имущество можно и позже, когда бой закончится.

— Мы многого добились, во многом преуспели, благородный Каллий, — сказал Накамура. — Мы дошли до Брундизиума, до Конца Мира, мы открыли новый торговый путь, мы получаем очень необходимые товары для нашего сёгуна, Лорда Темму, мы вмешались в заговор предателя Тиртая, разрушили его, спасли твою жизнь, и, так или иначе, лишили его агента Циния. А также мы передали тебе приветствие Лорда Нисиды и Тэрла Кэбота, тарнсмэна.

— Я благодарю и желаю всего хорошего, — ответил Каллий капитану «Речного Дракона».

Я ожидал, что после обмена любезностями они пожмут друг другу руки, или, возможно, обменяются рукопожатием моряков, взявшись за запястья, но вместо этого мой товарищ поклонился Накамуре, а тот в свою очередь возвратил поклон. Это действие показалось мне несколько холодным и довольно формальным, но в нём, и я это ясно ощутил, было выражено большое уважение.

— Каковы твои планы на будущее, благородный Каллий? — поинтересовался капитан Накамура. — Чем Ты собираешься заняться после нашего отплытия?

— Честно говоря, я рассчитывал, что Вы возьмёте меня с собой, — ответил косианец. — Я хотел бы вернуться на острова.

— Боюсь это невозможно, — развёл руками пани.

— Но я должен! — воскликнул Каллий.

— Там у тебя осталось слишком много врагов, особенно среди тех, кто пытался дезертировать, — пояснил капитан. — Тебе могут припомнить вмешательство у ворот. Мы не сможем гарантировать тебе безопасность от этих людей даже в замке.

— Я готов принять этот риск, — заявил мой товарищ. — Я даже приветствую его.

— Боюсь, — покачал головой Накамура, — всё гораздо серьёзнее.

— Я не понимаю, — растерялся Каллий.

Я видел, что он был необыкновенно взволнован. Признаться, мне было не понятно его страстное желание возвратиться в столь отдалённое, странное и опасное место, как Конец Мира.

Не логичнее ли было бы любой ценой стремиться избежать повторения такого рискованного путешествия?

Каким отчаянным смельчаком должен быть тот, кто готов отправиться на Конец Мира!

— Тебя там убьют и без участия дезертиров, — предупредил капитан. — Лорды Темму и Окимото проследят, чтобы Ты был примерно наказан за подстрекательство в угону большого корабля.

— Но ведь они уничтожили бы его! — возмутился Каллий.

— Верно, — согласился капитан, — А Ты был одним из тех, кто сорвал их планы. Неужели Ты думаешь, что они об этом забыли?

— Но ведь я был не один! — напомнил косианец.

— Тэрл Кэбот важен для тарновой кавалерии, — пояснил Накамура. — Боюсь, что его люди скорее умрут, чем позволят убить его. Было бы крайне неблагоразумно пытаться избавиться от него, хуже того это, по-видимому, было бы очень опасно. К тому же он может быть просто незаменим. А Лорд Нисида — даймё с деревнями, рисовыми полями, крестьянами и асигару. Он пользуется уважением сотни меньших даймё, что немаловажно в сложившейся политической обстановке, поскольку благодаря этому многие сомневающиеся, кто мог бы принять сторону Лорда Ямады, придерживаются нейтралитета. В конечном счете, это могло бы оказаться существенным фактором в привлечении союзников.

— А у Каллия, — с горечью в голосе подытожил мой товарищ, — такого веса нет, как нет и никакой власти.

— Конечно, нет, — развёл руками капитан «Речного Дракона».

— Тот, кто украл сул, может быть искалечен, подвергнут пыткам или убит, — хмыкнул Каллий, — тогда как тот, кто грабит города, может получить медальон Убара.

— Или трон сёгуна, — добавил пани.

— Я должен идти с вами, в любом случае, — заявил Каллий.

— Я не смогу предоставить тебе места на борту моего корабля, — осадил его Накамура.

— Почему?

— Я дал слово и не нарушу его, — объяснил капитан.

— Как так? — опешил косианец. — Кому?

— Лорду Нисиде и тарнсмэну Тэрлу Кэботу, — ответил пани.

— Но Вы передали мне их поздравления! — напомнил Каллий. — Разве это не говорит о том, что они расположены ко мне?

— Даже больше чем Ты можешь себе представить, — сказал капитан.

— Я не понимаю, — вздохнул Каллий, — я ничего не понимаю.

— Почему это так важно для тебя? — вежливо поинтересовался Накамура.

Мой товарищ набрал в грудь воздуха, казалось, собираясь ответить, но выдохнул, так и не сказав ни слова, и отвернулся.

— Боюсь, капитан, — решил я прояснить этот вопрос, — что здесь замешана рабыня.

— Нет! — взвился Каллий. — Нет!

— Рабыня? — переспросил пани.

— Боюсь, что да, — развёл я руками.

— Ах ты ж! — внезапно хлопнул себя по лбу капитан. — Чуть не забыл.

Каллий повернулся и озадаченно посмотрел на него.

— Прости, — сказал капитан. — Совсем выскочило из головы. Понимаешь, давление обстоятельств, то надо было улаживать дела с капитаном порта, то возиться с арендой помещения под наши товары, то организовывать торговлю, контролировать процесс и всё такое. И ведь всё на мне.

— Так что Вы забыли? — поинтересовался косианец.

— Лорд Нисида и Тэрл Кэбот, — ответил Накамура, — помимо своих наилучших пожеланий, просили передать тебе небольшой подарок.

— Да не нужен мне никакой подарок, — отмахнулся Каллий с явным разочарованием и сожалением.

— Ты отказываешься от их подарка? — уточнил капитан.

— Я полагал, что они были моими друзьями, — вздохнул косианец.

— Мне следует отвезти подарок назад? — спросил пани.

— Конечно же, нет, — заверил его я.

— Нет, — устало подтвердил мой товарищ. — Я не настолько невоспитанный тарск. Пусть они не считают меня своим другом, но я-то их таковыми считаю. Я не имею права оскорбить их таким неуважением.

— Я планирую отплыть завтра утром на пике прилива, — сообщил капитан «Речного Дракона», — если, конечно, мы сможем закончить наши дела здесь за этот вечер.

— Склад останется открытым допоздна, — напомнил я. — И конечно, день — другой не будут иметь особого значения.

— Даже один день может иметь значение, — не согласился с ним пани. — Нам не дано знать этого наперёд.

— Значит, Вы хотите отплыть как можно скорее? — уточнил я.

— Как только закончим с нашими делами здесь, — повторил Накамура.

— Но Вы надеетесь отплыть уже завтра? — заметил я.

— На пике прилива, — кивнул он.

— Тогда времени совсем мало, — заключил я.

— Мы должны постараться успеть, — развёл руками капитан.

— Тогда прими подарок, и покончим с этим, — посоветовал я Каллию. — У капитана очень много дел.

— Мне он не нужен, — буркнул тот.

— Но Ты же всё равно его примешь, — сказал я.

— Конечно, — согласился мой товарищ, безразлично блуждая взглядом по столам.

— А где подарок-то? — полюбопытствовал я.

— Там, — ответил Накамура, указывая рукой, — в задней комнате, за той дверью. Мы не выложили это на в зале, поскольку это подарок, а не товар для сегодняшней распродажи.

— Но его можно продать позднее? — уточнил я.

— Разумеется, — кивнул капитан.

— Я бы предпочёл вернуться на Конец Мира, — сказал косианец. — То, что Лорд Нисида и Тэрл Кэбот, которым я служил, и я верю, что служил неплохо, отказали мне в этом, кажется мне нечестным.

— Они не хотят твоей смерти, — пояснил я.

— Они отказывают мне в мире, который им ничего не стоило мне предоставить, отделываясь от меня подачкой, — сердито сказал он.

— Я не думаю, что они собирались как-то навредить тебе или оскорбить, — попытался урезонить его я. — Прими это, а затем, если тебе так хочется, если тебя переполняет такой гнев, избавься от их подарка.

— Мне он не нужен! — повторил Каллий.

— Они послали тебе свой привет и наилучшие пожелания с самого Конца Мира, — сказал я.

— А мне оно нужно? — спросил он.

— Что тебе мешает избавиться от него, — поинтересовался я, — например, продать.

— Я не хочу! — буркнул мой упрямый товарищ.

— Замечательно, — сказал я. — Взгляни на их подарок, а затем оставь эго в зале.

— Следуйте за мной, — позвал нас капитан «Речного Дракона» и направился к дальнему концу комнаты, двигаясь среди столов.

Через пару мгновений пани добрался до двери, на которую он нам ранее указал, открыл её и встал перед ней, не входя внутрь.

— Капитан, благородный капитан, — донёсся до нас зов Деметриона, вынырнувшего из толпы в нескольких ярдах от нас и поднявшего руку, привлекая к себе наше внимание. — Требуется ваша отметка.

— Надеюсь, Вы простите меня? — сказал Накамура нам с Каллием, после чего поклонился и присоединился к Деметриону.

Многие гореане, особенно из низших каст, да и кое-кто из Воинов, высшей касты, не умеют читать. Грамотность вполне приемлема среди представителей низших каст, однако не поощряется. Нетрудно найти Крестьянина, который никогда не видел написанного слова. А некоторые Воины даже бравируют своей неграмотностью, рассматривая это умение недостойным их касты, и более подходящим для тех, кто ведёт записи: кладовщиков, торговцев, клерков и прочих, так что кое-кому из тех, кто умеет читать, приходится изо всех сил скрывать этот факт. «Мечи, а не слова правят городами», — так говорят они. А некоторые гореане даже уверены, что грамотность более подходит только для тех, кто не может добиться успеха, кто слишком беден, чтобы нанят других, кто читал бы и писал за них. Зато рабыни, если они вышли из высших каст, зачастую оказываются грамотными. А вот варварок обучают грамоте крайне редко. В этом даже можно усмотреть некую аномалию, в том, что многие из рабынь-варварок, женщин высокоинтеллектуальных, компетентных в одном или более варварских языках, остаются неграмотными в гореанском. В действительности, зачастую их вполне намеренно держат таковыми сознательно, чтобы они были ещё более беспомощными, как рабыни, ещё лучше сознавали себя простыми рабынями. Само собой, всех членов моей касты учат грамоте, причём начиная с самого детства. Как можно считать себя полностью человеком, не владея достоинством, славой и силой написанного слова? Разве это не мир человеческой памяти? Благодаря умению писать, слова, произнесённые давно и далеко, могут быть услышаны ещё много раз. Магией этих символов, колдовством этих маленьких знаков, мы общаемся с теми, с кем никогда не встречались, касаемся мечты, которой иначе никогда не смогли бы разделить, согреться у огня, который прежде горел в далёких сердцах. Как ещё могли бы мы услышать голоса далёких труб, тяжёлую поступь исчезнувших в прошлом армий, узнать свидетельства о далёких закатах и тайнах, лежащих на берегах высохших морей? Воины же пани, я имею в виду выходцев из их знати, судя по рассказам Каллия, почти поголовно грамотные, и это никем не расценивается как унижение из достоинства. Фактически, многие получают от чтения огромное удовольствие, какое другие могли бы получить от музыки или беседы. В действительности, для воина пани весьма обычно сочинять песни и стихи.

Деметрион упомянул об «отметке» капитана Накамуры, словно тот мог бы быть неграмотным. Данное недоразумение было основано на том факте, что пани записывают гореанские слова своим собственным способом, своими собственными знаками, как, например, это делают многие из жителей в регионе Тахари. Гореанский язык — един, но записать его можно по-разному. В результате, два человека могут легко говорить друг с другом, и в то же самое время совершенно не понимают письменность своего собеседника.

Поскольку капитан Накамура отпер и открыл дверь, я решил, что нам не возбраняется войти в внутрь комнаты. Терзаемый любопытством, я именно это и сделал.

Открывшаяся передо мной комната была квадратной, со стороной примерно двадцать футов, с гладким, тёмным полированным деревянным полом. Стены были покрашены в белый цвет. Свет, точно так же, как и в торговом помещении, проникал в комнату через два узких, зарешеченных окна, расположенных на высоте примерно восьми футов от пола.

В комнате был только один предмет, рассмотрев который, я обернулся к двери, ожидая, что Каллий стоит за моей спиной, но, к своему удивлению, его не увидел.

Я вышел из комнаты и окинул взглядом общий зал. Косианца, точнее его спину, я увидел в нескольких футах.

— Хо! — окликнул я своего товарища, не отходя от двери, но тот не обернулся, хотя, несомненно, услышал меня, и я вернулся в комнату.

Когда снова оказался внутри, подарок пошевелился, по-видимому, поняв, что дверь открыта, и что кто-то посторонний появился в комнате.

Нечасто мне приходилось видеть женщину, связанную более трогательно или беспомощно. Пани, заключил я, прекрасно разбирались в том, как надо связывать женщин. У меня даже возник вопрос, не могла ли она, в некотором смысле, быть важной особой. В любом случае, у неё не было ни малейшего шанса сбежать. Она осталась бы в том же совершенно беспомощном состоянии, в каком была во власти любого, кто мог бы её здесь найти. Но, сдвинув длинную тунику пани на её левом боку и обнажив бедро, я увидел, что ошибался. Ничего важного в ней быть не могло. Она была отмечена кефом. Значит, она была всего лишь рабыней. Я вернул подол туники на прежнее место, так что кромка оказалась почти у самых её лодыжек. Сам я предпочитал видеть рабынь в более коротких туниках, не скрывающих прекрасные, волнующие ноги и бёдра движимого имущества. Кроме того, чем короче туника, тем лучше она помогает женщине понять, что она — рабыня.

Я окинул оценивающим взглядом подарок Каллия.

Пани связали её стоящей на коленях и согнутой в поясе. Голова девушки была опущена почти до самого пола и удерживалась на месте, в рабском смирении, коротким, тугим шнуром, который шёл от её ошейника назад под телом к её маленьким, скрещенным, связанным лодыжкам, так что любое давление воспринималась тыльной стороной шеи, а не горлом. Миниатюрные запястья рабыни также были скрещены и стянуты шнуром за её спиной. Из неё, таким образом, безжалостно согнутой и плотно связанной в маленький компактный комочек, получился приятно искривлённый, хорошо упакованный, аппетитный кусок рабского мяса. В дополнение к этому ей ещё и заткнули рот и завязали глаза.

Я снова полюбовался на неё. Девушка была совершенно беспомощна и неспособна ни видеть, ни говорить.

Снова выйдя за дверь, я нашёл взглядом Каллия и окликнул его:

— Хо! Зайди, взгляни на свой подарок!

Лишь после этого он обернулся, хотя, боюсь, не слишком охотно. Честно говоря, я опасался, что он мог вообще покинуть склад.

— Что там? — проворчал косианец.

— Боюсь, что ничего значимого, — ответил я, будучи недалеко от истины, в конце концов, это была всего лишь рабыня.

— Это хорошо, — кивнул он.

Ему отказали в возможности совершить путешествие «Речном Драконе», жизненно необходимом для него. Что в таком случае могло бы компенсировать ему эту столь прискорбную потерю? Ценный подарок был бы при данных обстоятельствах жестокостью или оскорблением. А вот такой незначительный подарок продемонстрировал бы, что Лорд Нисида и Тэрл Кэбот понимали и уважали его чувства, по-своему подтверждая, что вовлечённые неравенство и ценность несопоставимы.

Каллий приблизился к двери, но остановился на пороге, не входя внутрь. Он замер в ступоре, явно потрясённый, словно не в силах поверить своим глазам. Внезапно он вздрогнул и опёрся правой рукой в дверной косяк, чтобы удержать равновесие. На мгновение, я испугался, что его колени подогнутся. Действительно ли это был человек, спросил я себя, добравшийся до Конца Мира и вставший на пути мятежников, преградив им дорогу к воротами? Его трясло. Он попытался что-то сказать, но не смог выдавить из себя ни единого слова. Он дважды потряс головой, словно пытаясь убедиться в том, что то, что он видел, было реальным.

— С тобой всё в порядке? — встревожено поинтересовался я. — Что-то не так?

Но он не ответил, и даже не посмотрел на меня.

— Тебе не обязательно принимать это, — заметил я, — но мне кажется, что поступить так, было бы грубостью. Но как только корабль отчалит, что очевидно произойдёт очень скоро, Ты можешь просто продать его. Это — твоё право.

— Неужели это возможно? — наконец смог вдавить из себя он, а потом воскликнул: — Как такое может быть!

— Никто, ни Лорд Нисида, ни Тэрл Кэбот, даже не подумают укорить тебя за это, — сказал я.

— Ай-и-и! — внезапно вскрикнул Каллий и бросился на колени рядом со своим подарком.

В его руке сверкнул кинжал.

— Не убивай её! — встревожено закричал я, хватая за руку и с трудом удерживая. — К чему этот гнев! Не стоит срывать своё разочарование на рабыне. Она невиновна! Она всего лишь рабыня. Посмотри она связана! Она ничего не видит! Ей заткнули рот! Она ничего не могла с этим поделать!

Я изо всех сил пытался удержать его руку подальше от девушки. Мне было трудно определить, смеялся он или плакал.

— Невиновна? — прохрипел он. — Невинная рабыня! Ты взгляни на её красоту! Как Ты можешь говорить, что она ничего не может с этим поделать! Она виновна каждым своим движением, каждый локоном своих волос! Виновна своими лодыжками и запястьями, грудью, глазами и губами, своими ногами и руками, каждой четвертью хорта своего тела, каждой своей частицей! Хм, невинна? Рабыня невинна! Да она своей красотой выворачивает сердце мужчины наизнанку! По-твоему она не может убить своей улыбкой с эффективностью и стремительностью стрелы? Ты думаешь укус оста опаснее её прикосновения? Как бы ни так! Она может сделать мужчину беспомощным! Своим шёпотом, своей нежностью ей ничего не стоит завоевать любого! Поцелуй не хуже вражеской армии может разрушать стены городов и опрокидывать троны Убаров! Какая сеть, какая паутина может сравниться с её смехом?

— Ты чего так завёлся? — осведомился я. — Они — животные, самки слина! Их просто надо держать в ошейниках и под угрозой плети. Они отлично понимают ошейник и плеть! Вопрос всего лишь в том, кто будет господином. Они жаждут силы, а не слабости! Почуяв свободу они становятся самыми жестокими, опасными, отчаянными, хитрыми и смертельными из врагов. Зато в ошейниках они довольны и желанны, благодарны и удовлетворены. Их радость будет цельной лишь тогда, когда они лишены выбора, когда чувствуют себя в твёрдых руках. Мужчина ищет свою рабыню, а женщина — господина.

Он всё же вывернул свою руку из моего захвата, и его кинжал стремительно рассёк шнур, крепивший голову девушки к её ногам и державший её склонённой.

Должно быть, её глаза были дикими, широко открытыми, но неспособными что-либо увидеть сквозь тёмную, непрозрачную повязку. Она что-то пыталась сказать, но через плотный кляп, удерживаемый на месте несколькими витками кожаного шнура, доносилось только тихое, беспомощное, жалобное, отчаянное мычание.

Пани отлично знали своё дело. Рабыня не могла ни видеть, ни говорить.

— Поставь её на колени прямо, — посоветовал я, — и прочитай, что сказано на её ошейнике.

На ней был надет лёгкий ошейник, так что мне показалось логичным, что это должен быть частный, а не общественный ошейник, например, судовой.

— Прочитай сам, — попросил он.

— Я же не разбираюсь в знаках пани, — развёл я руками.

Мне уже попадались на глаза образцы их текстов среди торговых столов.

— Думаю, это Ты в состоянии прочитать, — заверил меня Каллий.

— Ага! — воскликнул я, увидев, что действительно смогу прочитать надпись. — Здесь написано гореанскими буквами.

— Там ведь Тэрл Кэбот, — напомнил он мне.

— Но подарок-то, конечно, от Лорда Нисиды, — заметил я.

— Верно, — согласился Каллий, — ведь это он — даймё.

Надпись на ошейнике гласила следующее: «Я — Альциноя. Я принадлежу Каллию из Джада».

— Именно ради этого, — осведомился я, — Ты готов был рискнуть, отправившись к Концу Мира? Ради этой простой рабыни?

— Да, — подтвердил он, — ради неё, ради простой рабыни.

Глава 37

Писец готовит отчёт

— Вино, Господин? — предложила моя рабыня.

— Вино, Господин? — вторила ей рабыня Каллия.

— Да, — кивнул я.

— Давай, — разрешил мой товарищ.

Они хорошо справились с подачей вина. Опустились на колени перед двумя маленькими столиками, за которыми мы сидели со скрещенными ногами, мягко, нежно, подобающе прижали кубки к своим телам, затем подняли их, и глядя в глаза своих владельцев, поцеловали края, после чего кротко опустив головы между протянутыми вперёд руками, предложили напитки нам.

Моя рабыня отлично справилась с поручением, вернувшись с рынка в приподнятом настроении и со всеми требуемыми продуктами. Я был вполне доволен ею. Ка-ла-на, к примеру, был выше всяких похвал. Признаться, меня впечатлил её успех, всё же она была варваркой. Мне даже стало интересно, сможет ли рабыня Каллия справиться с подобным делом лучше. Насколько я понимаю, в бытность её свободной женщиной, учитывая её положение, вряд ли ей часто случалось толкаться среди лотков и корзин.

Ка-ла-на действительно был превосходен.

Я задавался вопросом, насколько это имело отношение к её умению торговаться, и насколько это было заслугой её улыбки и откровенности туники. Безусловно, в случае с рабыней довольно трудно понять где заканчивается одно и начинается другое.

Мне вспомнилась задняя комната склада. На то, чтобы избавить рабыню от верёвок, Каллию хватило нескольких движений его кинжала. Потом на пол полетели кляп и повязка с глаз.

— Господин! Господин! Господин! — радостно всхлипывала рабыня.

Она мгновенно прильнула к нему, растаяв в его объятиях.

— Ох! — вдруг простонала она.

— Осторожней! — предупредил я, видя с какой собственнической свирепостью схватил девушку Каллий. — Ты же ей позвоночник сломаешь!

Я бы предположил, что немногие из свободных женщин могли бы похвастать что их когда-либо удерживали с такой силой, разве только те, которых вели к раскалённому железу и ошейнику.

Она отпрянула на мгновение, и я увидел, что её губы припухли и покраснели. С нижней губы стекла капелька крови. Но затем она снова рванулась вперёд и припала к его губам.

— Встань, — сказал я Каллию. — Она же рабыня. Она должна быть у твоих ног!

Но оба так и остались на коленях. Они, не обращая внимания на меня, цеплялись друг за друга, целовались и заливались слезами.

Я стоял у стены с полным замешательством, если не с тревогой, глядя на такую явную демонстрацию их чувств.

— Это же всего лишь рабыня, — напомнил я.

— Да! — с трудом переводя дыхание, согласился он.

— Ты собираешься оставить её себе? — уточнил я.

— Да, — выдохнул Каллий, — да!

— Во всяком случае, на какое-то время, — подсказал я.

— Да! — подтвердил он. — Да!

Признаться, я сомневался, что он вообще понимал, что я ему говорю.

— Я так понимаю, — сказал я, — что это та самая Альциноя. Во всяком случае, именно это имя выгравировано на её ошейнике.

— Да, — кивнул Каллий, не выпуская девушку из своих объятий.

— Я заключаю, — усмехнулся я, — что тебе теперь нет нужды совершать вояж к Концу Мира, поскольку он, если можно так выразиться, уже здесь.

Он пробормотал что-то, но слова его разобрать было невозможно, потому что его был рот прижат к шее девушки прямо под её волосами.

— Полагаю, что Лорд Нисида, а возможно и Тэрл Кэбот, подозревали о твоём интересе к этой рабыне. В противном случае, её присутствие здесь иначе как случайностью не назовёшь. Ты вообще слушаешь меня? Она — хорошо сложенная рабыня, но Ты, вероятно, мог бы пойти в ближайший работорговый дом и обменять её на лучшую, само собой, доплатив монету — другую.

— Нет, — предположительно сказал он.

— Честно говоря, мне не по душе её туника, — признался я. — Слишком уж она длинная, плотная и совершенно непрозрачная. Шёлковая тряпка куда лучше напомнила бы ей, что она — рабыня.

Тогда мужчина отстранил её на вытянутые руки и принялся любоваться. Его глаза блестели от восхищения.

— Какого цвет у неё глаза? — полюбопытствовал я, то так и не получил ответа, поскольку они снова прижались друг к другу.

Как я позже установил, глаза у неё были карими, а в тот момент мне показалось, что общаться с Каллием у меня не получится.

— А она всё ещё белый шелк? — поинтересовался я.

— Не знаю, — пробормотал он.

— Уверен, тебе интересно, — предположил я.

Безусловно, белошёлковые рабыни крайне редки.

Поняв, что из общения с Каллием толку всё равно не будет, я решил попробовать поговорить с рабыней.

— Ей можно говорить? — осведомился я у косианца.

— Да, — отозвался он. — Конечно.

Признаться, поведение Каллия меня начало тревожить. Очевидно, что он ответил на мой вопрос не задумываясь, а точнее необдуманно. В любом случае, всё выглядело так, что он предоставлял ей постоянное разрешение говорить. Конечно, так поступают многие рабовладельцы, но это делается с пониманием того, что это разрешение может быть отозвано в любое время. Он даже не заставил рабыню ждать, не дал ей какое-то время помучиться в нехороших предчувствиях, прежде чем огласить своё решение данного вопроса. Однако, хотя многие хозяева рабынь действительно предоставляют своим девушкам постоянное разрешение говорить, но есть немало и тех, кто этого не делает, и ожидают, что кейджера, по крайней мере, при нормальных условиях прежде чем заговорить спросит на это разрешения. Найдётся немного того, что даёт женщине понять яснее, что она действительно рабыня, чем то, что она не может заговорить без позволения своего владельца.

— Рабыня, — позвал я.

— Господин? — откликнулась она.

— Ты — белый или красный шёлк?

— Белый, белый, белый! — отвечала девушка, в промежутках между поцелуями, а затем принялась облизывать плечо своего хозяина, по-видимому, таким образом, подобно животному, признаваясь в любви и пытаясь выпросить для себя ещё немного его ласки.

Её ответ показался мне достаточно ясным. Похоже, что её вполне сознательно сохраняли белым шёлком. Правда, глядя на её поведение, на блеск пота, покрывавшего её тело, на алчность и пыл её поцелуев, на влажность волос, откинутых назад и обнаживших шею, мне было трудно поверить в то, что она оставалась белым шёлком. Как уже было упомянуто, белошёлковые рабыни — редкость несусветная. Зачастую в работорговом доме таких просто нет ни одной.

Учитывая внешность этой рабыни, более чем заметную, хотя я видел многих и получше, мне казалось маловероятным, что она действительно могла быть белым шёлком. Её тело, его восхитительность и живость, её движения и то, как она льнёт к мужчине, трётся об него, его жалобные стоны и отчаянные касания, всё это не предлагало девственности. Безусловно, данный факт легко проверяется, и любой работорговец знает, как это делается. Но если она и вправду всё ещё была белым шёлком, было бы интересно поразмышлять на тему, во что она могла превратиться, после того как, став красным шёлком, падёт жертвой непреодолимых рабских огней. Как легко можно управлять рабыней, контролировать её, когда в твоих руках такой мощный стимул! Должна ли она ждать? Захочет ли хозяин удовлетворить их, и как часто, и каким образом, и до какой степени? Красношёлковую рабыню, прежде чем выставить на сцену аукциона, зачастую могут лишить мужского внимания на несколько дней, скажем, на четыре или пять, чтобы она корчилась в опилках с неподдельной страстью, ещё жалобнее тянула руки к покупателям, воя о своих потребностях.

— Тебе уже давали рабское вино? — спросил я.

Этот вопрос мне показался более чем разумным, учитывая их крайне опрометчивые действия, которые могли бы привести Каллия и его рабыню к не совсем желательным последствиям. К таким вопросам лучше подходить с трезвой головой, чего как раз в данный момент не наблюдалось. Тем более этот вопрос следовало задать, поскольку эта белошёлковая рабыня не казалась жаждущей долго оставаться в этом статусе.

— Да, Господин, — простонала рабыня, задыхаясь от страсти, — эту жуткую гадость залили мне прямо в горло почти сразу после того, как надели на меня первый ошейник. А когда меня доставили на борт огромного корабля, построенного Терситом, эту процедуру повторили. Потом меня поили снадобьем по прибытии на Конец Мира, и ещё раз уже здесь в Брундизиуме, прежде чем отвести на берег.

Я был хорошо удовлетворён её ответом. В действительности, учитывая усовершенствования рабского вина, производимого из корня сипа, сделанные за последние несколько лет, одного единственного употребления вина, будет достаточно неопределенно долго, вплоть до принятия снадобья, снимающего его эффект. Это снадобье, как мне говорили, в отличие от рабского вина, страшно горького, довольно приятно на вкус, примерно как сладкое вино или фруктовый ликёр. Его обычно дают рабыне, когда принято решение получить от неё потомство. Иногда рабынь поят рабским вино несколько раз. Тому может быть несколько причин, например, когда нет уверенности, давали его прежде или нет, но есть желание удостовериться в этом вопросе или просто захотеть дополнительной безопасности, что, казалось бы, объясняло принятие напитка в Конце Мире, или прежде чем свести рабыню на берег в Брундизиуме. Также рабыню могли напоить этим в качестве наказания, наряду с поркой или оставлением на ночь в тугих цепях. Само собой, если рабыня продаётся с документами, то ремарка о принятии рабского вина, а также дата его принятия обычно указываются в бумагах.

— Она кажется страстной маленькой штучкой, — хмыкнул я. — Не собираешься Ты получить от неё потомство?

— Да, сделайте это, Господин, — прорыдала Альциноя, целуя его.

— Сомневаюсь, что она понимает, что под этим подразумевается, — сказал я Каллию. — Ты, правда, собираешься использовать её на племя?

— Использовать меня на племя? — ошеломлённо повторила она.

— Это способ увеличить запас рабынь, — пожал я плечами. — Безусловно, придётся заплатить за использование раба-мужчины.

— Меня могут использовать на племя? — в ужасе проговорила девушка.

— Конечно, — подтвердил я, — Ты — рабыня. Это может быть сделано с тобой, как с любым другим домашним животным.

Правда, обычно этим занимаются те, кто имеет много рабынь и даже не знают их ни в лицо, ни по именам. Часто это владельцы больших ферм. В этом случае рабынь разводят с таким же вниманием к наследственности и закреплению полезных качеств, с каким подходят к выведению пород других домашних животных, тарсков, верров, хуртов, кайил, тарларионов и прочих. У некоторых племенных рабынь есть даже родословные, отслеживающие несколько поколений.

— Господин, Господин, — заплакала Альциноя, — не надо так поступать со мной. Оставьте меня для себя!

— Он сделает так, как сочтёт нужным, рабыня, — сообщил я ей.

Обычно, во время вязки раб и рабыня прикованы цепями в специальном стойле, и закрыты в рабских капюшонах, чтобы ни один из них не мог знать другого. Оплодотворение, как правило, происходит под наблюдением рабовладельцев или их агентов, а рабам, конечно, запрещено говорить друг с другом. Если вязка прошла успешно, мать также рожает будучи в рабском капюшоне и никогда не видит ребенка, которого сразу забирают у неё, чтобы растить и воспитывать в другом месте.

— Я такая рабыня, такая рабская рабыня! — простонала девушка.

Откровенно говоря, я сильно сомневался, что Каллий когда-либо захочет использовать её для получения потомства. И я уже начал задаваться вопросом, освободит ли он её из своих объятий.

— Это может быть сделано с тобой, кейджера, — заверил её я.

— Да, Господин, — прошептала Альциноя, явно напуганная такой перспективой.

Похоже, я открыл ей новое измерение того, что значило быть рабыней, которому она до настоящего времени не уделяла особого внимания.

— Оставьте меня, оставьте меня для себя, только для себя, — взмолилась девушка. — Я хочу быть только вашей!

— Ты думаешь, что сможешь быть хорошей рабыней? — спросил я.

— Да, да, — поспешила заверить меня она, — Господин!

Я предположил, что это было вполне возможно. Большинство частных рабынь, спустя некоторое время, становятся безнадежно преданными своим владельцам. Несомненно, это имеет отношение к ошейнику.

Трудно носить ошейник мужчины и через какое-то время не стать его рабыней не просто по закону, но в сердце. И трудно владеть женщиной в ошейнике и не начать замечать, как хорошо она смотрится, стоя на коленях перед тобой.

— Боюсь, дорогой Каллий, — сказал я, — что Ты проявляешь слабость.

— Я? — удивился тот.

— Ты забываешь, что эта фигуристая маленькая штучка, которую Ты с таким усердием тискаешь, не свободная женщина, облечённая уважением и достоинством, а животное, никчёмная рабыня и только это.

— Но разве она не прекрасна? — спросил Каллий.

— Я видел многих и получше, — пожал я плечами, — на полках, в клетках и на сцене торгов, даже на прилавках низких рынков.

— Я уверен, она — самая красивая женщина в мире, — заявил Каллий.

— Не для всех, конечно, — поправил его я.

— Кто может быть лучше? — спросил он, не скрывая раздражения.

— Тысячи, — бросил я.

— Кто, например? — спросил он. — Можешь назвать?

— Разумеется, — кивнул я. — Как насчёт той варварки из «Морского Слина», стройной брюнетки, изящной пага-девки, по твоему приказу скинувшей камиск прямо перед тобой?

— Она даже не может толком говорить по-гореански, — возмутился Каллий.

— Этому не сложно научиться, — указал я, теперь уже раздражаясь сам.

— Ну вот и пусть её регулярно бьют плетью, — проворчал косианец, — пока её дикция не станет приемлемой.

— Возможно, твоя Альциноя тоже могла бы стать лучше, если бы почаще встречалась с плетью, — заметил я.

— Господин! — попыталась протестовать Альциноя.

— Мне показалось, или я услышал, что рабыня заговорила без разрешения? — поинтересовался я.

— Нет, — ответил Каллий, — она может говорить, когда ей потребуется, пока я не отменю такое разрешение.

— Не уверен, что у неё было время, чтобы заработать такую привилегию, — хмыкнул я.

— Тем не менее, я ей это предоставил, — заявил мой товарищ.

— Слишком быстро и слишком легко, — высказал я своё мнение.

— Уверен, Ты видишь, — сказал Каллий, — насколько она прекрасна!

— Есть много тех, кто лучше её, — пожал я плечами, — вспомни, например, ту варварку из «Морского Слина», слушавшую твою историю.

— Я не могу даже начать сравнивать её с Альциноей, — отмахнулся он. — И она даже не гореанка.

— Думаю, что теперь её уже можно считать гореанкой, — сказал я. — Теперь она не больше, чем одна из многих гореанских рабских девок носящих ошейник.

— Признай, что она красива, — потребовал Каллий.

— Красива, — не стал отрицать я.

По тону его голоса я понял, что мне было бы лучше признать это. Тем более что она действительно была настоящей красоткой.

— Очень красива, — настаивал мужчина.

— Возможно, — ответил я, — но сейчас мне трудно судить об этом. Посмотри, какая она потная и возбуждённая, а её волосы мокрые и слипшиеся. Да ещё вся в следах от верёвок.

Я бы отметил также, что её тело пылало желанием. Безусловно, это только добавляет привлекательности рабыне.

— Вероятно, — предположил я, — Ты подумываешь о её освобождении.

— Нет, — воскликнула рабыня, явно напуганная моим предположением. — Не надо меня освобождать, Господин! Оставьте меня себе! Я — ваша рабыня! Я принадлежу вам! Ваш ошейник уже на моей шее! Он заперт на мне, и я не могу его снять! И я не хочу снимать этот ошейник! Я хочу, чтобы он оставался на своём месте, чтобы все могли видеть, что я — рабыня, и что Вы — мой господин! Я люблю свой ошейник! Я горжусь им! Я хочу принадлежать! Я хочу чтобы Вы мною владели, полностью и без оговорок. Я знаю, что я, всей своей красотой, кровью, мыслью, мечтами, потребностями, естественная собственность мужчин, ваша собственность, и только этим я хочу быть!

Он снова отстранил её удерживая на вытянутых руках. Они стояли на коленях друг напротив друга на тёмных, отполированных досках пола.

— Что Вы видите? — засмеялась девушка.

— Рабыню, — ответил он.

— Да, Господин! — рассмеялась Альциноя ещё радостнее, и наклонилась вперёд, насколько могла, попытавшись дотянуться до него своими губами.

— Я не дурак, — предупредил мужчина.

— Конечно, нет, Господин! — воскликнула она.

Несомненно, это был намёк на известную пословицу о том, что, только дурак освобождает рабскую девку.

— Всю свою жизнь, — заявил Каллий, — я ждал такую рабыню.

— Всю свою жизнь, — повторила за ним девушка, — я ждала такого господина.

— В таком случае, почему я должен освободить тебя? — осведомился он.

— Вы не должны, — ответила Альциноя.

— И не буду, — заверил её Каллий.

— И рабыня благодарна за это, — прошептала она.

— Некоторые женщины слишком красивы, слишком желанны, чтобы быть свободными, — сказал мой товарищ.

— Мне остаётся только надеяться, — вздохнула девушка, — что я именно такая.

— Ошейник объявляет тебя таковой, — указал Каллий.

— Сердце нетерпеливой и жаждущей, но лишённой выбора рабыни счастливо, — призналась его рабыня.

— Ты понимаешь, — уточнил он, — значение твоего статуса?

— Да, Господин, — кивнула рабыня.

— Несомненное и мгновенное повиновение!

— Да, Господин.

— И Ты готова быть объектом для наказаний, для плети и цепей?

— Да, Господин.

— Рабыня не свободная женщина, — напомнил Каллий.

— Верно, Господин.

— Тогда ответь мне, какова главная обязанность рабыни?

— Господин? — не поняла она.

— Быть мечтой об удовольствии своего хозяина, — сам ответил на свой вопрос Каллий.

— Я буду стремиться к тому, чтобы мой господин был доволен мною, — пообещала девушка.

— А если Ты потерпишь неудачу?

— Полагаю, что в этом случае господин уделит время моему обучению, исправит моё поведение и проследит за моим совершенствованием, — ответила Альциноя.

— Так всё и будет, — заверил её мой товарищ.

— Я приложу все свои силы, — пообещала девушка.

— Никто не может требовать больше этого, — заметил Каллий.

— Такие слова восхищают рабыню, попадая в её уши, — призналась она.

— Но имей в виду, только я, — предупредил мужчина, — я один буду решать, приложила ли Ты все усилия.

— Я понимаю это, Господин, — сказала Альциноя.

— Остерегайся, дорогой Каллий, друг мой, — предостерёг я. — Подозреваю, что Ты в опасности.

— О чём Ты? — спросил тот.

— Я, конечно, не могу утверждать наверняка, — успокоил его я, — что тебе грозит эта опасность.

— О какой опасности Ты говоришь? — потребовал он ответа.

— Есть мужчины, несомненно дураки и слабаки, — пожал я плечами, — особенно подверженные этой опасности. Я имею в виду опасность поддаться очарованию рабыни. Одно дело жаждать их, желать, доминировать над ними и управлять ими, и совсем другое любить их. Вполне достаточно получать от них удовольствие так часто и такими способами, какими тебе захочется, не ограничивая себя ни в чём, вплоть верёвок и цепей если Ты того пожелаешь. Наслаждайся их завоеванием и подчинением, их беспомощностью и покорностью, извлекай тысячу удовольствий, восторгов и триумфов из доминирования, обладания и использования такой собственности, таких уязвимых, привлекательных животных.

— То есть Ты считаешь меня дураком и слабаком, — нахмурился Каллий.

— Вовсе нет, — поспешил заверить его я, — но я знавал мужчин, которые были мудрее и сильнее нас с тобой вместе взятых, и при этом пали перед глазами, блестевшими от слёз, прядью волос, жалобно отброшенной с лица, невнятной речью, слетевшей с дрожащих губ.

— Но она — Альциноя, — вскинулся он.

— Как и Тула — Тула, или Лана — Лана, или Айрис — Айрис, или Лита — Лита и так далее, — развёл я руками. — Все они мягкие, тонкие, хитрые и опасные животные.

— Ты считаешь, что я в опасности?

— Это только моё предположение, — уточнил я.

— Уверен, я не единственный, кому грозит подобная опасность, не так ли?

— Несомненно, — согласился я. — Просто советую тебе проследить, чтобы суровая решимость, с какой ведут животное с невольничьего рынка, не растаяла, когда оно окажется у твоего рабского кольца. Не дай самке слина доминировать над тобой, и она растеряется, огорчится, потеряв свою столь желанную значимость в твоей жизни, превратившись в простое домашнее животное. И тогда она будет сама пытаться заинтересовать тебя. Но она будет презирать тебя за твою слабость, насмехаться над твоей нестойкостью. Не чувствуя твёрдой руки, она подобна трепыхающемуся на ветру листу, летящему без цели и направления, или свободной женщине, издёрганной, запутавшейся и неудовлетворённой. Она стремится подчиняться, любить и служить. Откажи ей в этом, и Ты откажешь ей в ней самой. Она понимает твою волю и твою плеть. Но смотри, чтобы она никогда не усомнилась в этом. Рабыня никогда не будет довольна, пока не окажется голой у ног мужчины.

В этот момент дверь распахнулась, и в проёме появился капитан Накамура с небольшим свёртком в руке.

Каллий немедленно поднялся на ноги. Несомненно, он был смущён, что его увидели на коленях, обнимающимся с рабыней. По крайней мере, я в это верил.

— Итак, Ты принимаешь подарок? — осведомился Накамура, хотя всё и так было ясно с первого взгляда.

— Да, — кивнул мой товарищ.

— Если что, то я уверен, что смогу найти кого-нибудь, кто согласится купить её у тебя, — сообщил пани.

— В этом нет необходимости, — поспешил заверить его косианец.

— Лорд Нисида и тарнсмэн Тэрл Кэбот, — продолжил Накамура, — вместе с подарком просили передать некие символы, которые, раз уж Ты решил принять это, я уполномочен тебе предоставить.

— Благодарю, — поклонился Каллий.

— Во-первых — предмет рабской одежды, — сообщил капитан, — который кажется более уместным в этой местности, чем её нынешняя туника, и во-вторых, моток цепи с кольцами, который, как мне объяснили, называется сирик.

Каллий принял небольшой свёрток, который оказался сириком завёрнутым в рабскую тунику.

— Вы желаете получить назад её нынешнюю одежду? — уточнил косианец.

— Нет, — отказался Накамура, улыбнувшись. — Хотя мы купили несколько местных рабынь для доставки на острова.

Я не мог взять в толк, чему улыбался Накамура, показавшийся мне в целом человеком сдержанным на эмоции и довольно невозмутимым. Конечно, из рассказа Каллия я вынес, что в своём кругу пани ведут себя намного свободнее, находя место для эмоций, подтрунивания, шуток и прочих радостей жизни.

Я был, кстати, уверен, что и рабыня, голова которой была низко опущена, тоже улыбалась. И мне была совершенно не понятна причина этого веселья.

Первое, что сделал бы я в подобной ситуации, это сорвал бы длинную, тяжёлую, непрозрачную тунику пани, казавшуюся мне абсолютно неподходящей для рабыни, по крайней мере, в хорошую погоде и для данного вида рабыни.

Капитан Накамура поклонился и, извинившись, направился на выход, но у самой двери задержался.

— В замке перед самым отплытием, от калеки по имени Рутилий из Ар, — сказал он, — я узнал, что эта рабыня, может иметь большую ценность, если доставить её в Ар.

— Ох? — только и смог выдавить Каллий, а стоявшая на коленях рабыня мгновенно побледнела.

— Он утверждал, что прежде она была Леди Флавией из Ара, беглянкой, за которую была назначена значительная премия. Он настойчиво предлагал мне устроить ее доставку в Ар, чтобы получить причитающееся, а по возвращении поделиться деньгами с ним.

— Интересно, — хмыкнул косианец.

— Так или иначе, — закончил капитан, — рабыня теперь принадлежит тебе.

— Верно, — кивнул Каллий, — она — моя.

Это было сказано таким тоном, что у рабыни не должно было остаться ни малейших сомнений в том, но что она действительно была его собственностью.

Это ему было решать, будет она отправлена в Ар или нет.

Ещё раз коротко, но учтиво поклонившись, капитан Накамура вышел из комнаты.

Меня сразу охватили нехорошие предчувствия. Да и выражение лица Каллия резко стало другим.

Казалось, в небе за высоким зарешеченным окном появилось облако, закрывшее Тор-ту-Гор, отчего в комнате внезапно стало зловеще темно, и рабыня стала немногим более чем тенью между нами.

Но не облако, а простые слова капитана «Речного Дракона» погрузили комнату во мрак. Именно они, казалось, зажгли таинственную лампу, лампа памяти, которая испускала не свет, но тьму, страх и холод. Где были тепло, свет, радость, поцелуи и любовь, теперь потянуло сыростью темницы, пещерным мраком, полярной стужей, холодом пугающего порядка и призраком правосудия, столь же радующего как прикосновение змеи посреди ночи.

Каллий молча протянул мне лоскут ткани, бывший обычной рабской туникой, но оставил себе сирик.

Сам я и без комментария Накамуры нисколько не сомневался, что рабыня, стоявшая на коленях перед своим хозяином, некогда была важной персоной в Аре и, возможно, участницей заговора, в результате которого город оказался в руках Коса, Тироса и нескольких свободных компаний.

Каллий посмотрел на рабыню с высоты своего роста, и та сжалась, стараясь казаться ещё меньше чем была. В этот момент я почувствовал, что его память вернула его в прошлое, во времена оккупации Ара, и что на мгновение он видел перед собой не любовь, не страстную драгоценную собственность, за которой можно было бы следовать даже до Конца Мира, а предательницу и беглянку, в своём тщеславии и жажде наживы, в бытность свою свободной, предавшую свой Домашний Камень, злоупотреблявшую властью, а в конце изменившую даже своей Убаре, считавшей её подругой.

— Раздевайся, — бросил Каллий девушке.

— Господин? — опешила та.

— Живо, — потребовал мужчина.

— Да, Господин, — испуганно произнесла Альциноя, торопливо стягивая через голову паньскую тунику.

А когда одежда легла на пол, перед испуганными глазами рабыни повисли петли цепи с кольцами.

— Я больше не та, кого Вы презираете, — поспешила заверить его она. — Я другая! На мне теперь ошейник! Я всего лишь рабыня в ошейнике, в вашем ошейнике, мой господин! Я раскаиваюсь! Мне очень стыдно за то, кем я была прежде! Я изучила мягкость, уважение, смирение, уязвимость, уступчивость, преданность, честность, доброту, заботу, служение, понимание других!

Она смотрела на него снизу вверх.

Движением ноги он отбросил в сторону тунику пани, прошелестевшую по деревянному полу.

— Встань, — приказал Каллий.

— Я уверена, Вы любите меня! Хотя бы немного! — сказала Альциноя. — И знайте, Каллий из Джада, что я ваша не только по ошейнику, но и по зову сердца.

Мужчина резко наклонился и дважды наотмашь ударил её правой рукой, сначала ладонью, а затем тыльной стороной.

— Рабыни, — прокомментировал он, — не пачкают имя свободного мужчины своим рабскими губами.

Я предположил, что она и сама знала об этом протоколе, о том что рабыня не может обращаться к свободному человеку по имени, но, вероятно, из-за напряжённости момента, этот простой нюанс выскочил из её головы. В любом случае такие ошибки рабыне не прощаются.

— Простите меня, — всхлипнула Альциноя.

Каллий жестом показал, чтобы рабыня поднялась, и та поспешила выполнить команду, встав перед ним, хотя я боялся, что девушка вот-вот упадёт.

— Приготовься носить сирик, — приказал её хозяин.

Альциноя испуганно вскинула руку к лицу, а затем внезапно повернулась, и отбежав к противоположной стене, прижалась к ней руками, щекой и животом.

— Вернись, — невозмутимо произнёс Каллий.

Девушка, словно оцепенев, повернулась и, пройдя той же дорогой, низко опустив голову, встала перед ним. Какой же маленькой казалась она перед его размером и силой.

Затем, надрав воздуха в грудь, девушка подняла голову и попросила:

— Наденьте на меня сирик.

Первым на её горле сомкнулось шейное кольцо, больше напоминавшее турианский ошейник. Затем её миниатюрные запястья потяжелели от защёлкнутых на них браслетов, на концах короткой, горизонтальной цепи, присоединённой к вертикальной цепи, свисающей с ошейника, на конце который в свою очередь имелась ещё одна горизонтальная цепь с двумя анклетами на концах. Два сухих щелчка и ноги девушки в кандалах. Сирик — прекрасный и практичный атрибут для заковывания женщины. Две горизонтальные цепи могут использоваться как в совокупности с вертикальной цепью, так и по отдельности, когда нужны ручные кандалы, чтобы сковать запястья рабыни спереди или сзади, или ножные кандалы. Альциноя могла развести свои, в настоящий момент скованные спереди, запястья не более чем на шесть дюймов. Цепь кандалов была около фута длиной, так что идти она могла только маленькими, осторожными, точно отмеренными шажками, и уж конечно нечего было и думать о том, чтобы пытаться бежать. Вертикальная цепь тоже может быть использована отдельно, например, в качестве поводка или для приковывания рабыни к рабскому кольцу, дереву, столбу или чему-то подобному. Длина вертикальной цепи такова, что позволяет девушке поднять руки, чтобы самостоятельно есть, а когда руки опущены, цепь петлями ложится на пол.

Каллий окинул оценивающим взглядом стоящую перед ним миниатюрную голую рабыню, закованную в сирик.

— Господин пугает меня одним своим видом, — призналась Альциноя. — Почему Господин сердится? За что Господин презирает свою рабыню? Он очень отличается от того, каким был всего несколько мгновений назад. Но ведь он остался бы таким же, как был, не произнеси капитан Накамура тех ужасных слов, касавшихся давно минувших дней и поступков, о которых я теперь сожалею. Я не отличаюсь от той, которой я была несколько мгновений назад в руках Господина.

Каллий молчал, но его кулаки сжались так, что побелели костяшки пальцев.

— Наверное, Господин вспомнил другую женщину, — продолжила она, — тщеславную, лживую, жадную предательницу Флавию из Ара.

— Верно, — кивнул мужчина.

— Та, кто когда-то была той женщиной теперь стоит перед вами, — сказала Альциноя, — обнажённая и в сирике.

— Именно такими, — заметил косианец, — Марленус предпочитает видеть доставленных ему пленников, голыми и закованными в цепи, а затем брошенными на колени перед его троном.

— Да, Господин, — подтвердила девушка.

Он пристально посмотрел на неё, и боюсь, глаза при этом его сверкали свирепостью.

— Я голая и закованная в цепи, — проговорила Альциноя. — Я беспомощна. Вы можете сделать со мной всё, чего бы вам ни захотелось. Я не могу убежать, не могу воспрепятствовать тому, чтобы Вы доставили меня вернувшему трон Марленусу и бросили на колени перед его троном.

— Ну так кричи, — сердито сказал Каллий, — со всей гордостью, яростью и гневом свободной женщины.

— Даже будь я свободной, — покачала она головой, — я не стала бы делать этого. Скорее я умоляла бы проявить ко мне милосердие, просила бы сделать меня вашей рабыней.

— Ты такая? — с презрением спросил мужчина.

— Да, Господин, — признала Альциноя.

— Рабыня, — бросил он.

— Да, Господин, — покорно признала девушка.

— Кричи, — потребовал Каллий, — сердито, громко, высокомерно! Угрожай мне! Осуждай меня!

— Неужели Вы не понимаете, Господин? — вздохнула рабыня. — Я не могу этого сделать. Это всё в прошлом. Взгляните на мой ошейник, на моё клеймо! Я теперь рабыня!

— Да, — согласился он, — это верно. Так что я сомневаюсь, что теперь Ты, рабыня, будешь сидеть на колу столь же высоко как свободный человек, поскольку это могло бы унизить его. Теперь тебя поднимут, скажем, футов семь или восемь, а не двадцать — тридцать, чтобы показать твою незначительность.

— Сомневаюсь, — прошептала бывшая Леди Флавия, — что в конечном итоге, разница так уж велика.

Он скрестил руки на груди и зло уставился на неё.

— Презирайте меня, если вам так хочется, — сказала рабыня, — но презирайте меня не как Леди Флавию из Ара, поскольку я больше ею не являюсь. Презирайте меня, как Вы презирали бы рабыню, которая я теперь есть.

— Тебя всё-таки следует доставить в Ар, — прошипел Каллий.

— Тогда отправьте меня в Ар, — предложила она.

— Я действительно презираю тебя, — признал косианец, — не из-за твоего ошейника, а за то кем Ты была однажды.

— Но я больше не она.

— Но раньше была!

— Но больше нет!

— Ты должна быть отправлена в Ар, — заявил он.

— Значит, я должна быть отправлена в Ар?

— Возможно, — кивнул Каллий.

— А разве Вы не знаете ничего лучшего, что можно было бы сделать с рабыней? — поинтересовалась бывшая Леди Флавия.

Очередная оплеуха не замедлила найти её щёку.

— Простите меня, Господин, — сразу опомнилась рабыня.

— Правосудие Ара было бы слишком мягким для тебя, — сказал ей Каллий, — для той, кто однажды был Леди Флавией.

— Значит, Господин не собирается везти свою рабыню в Ар? — уточнила она.

Мужчина помолчал некоторое время, пристально глядя на неё. Альциноя не смогла выдержать его взгляда и через мгновение опустила голову.

— Нет, — наконец ответил её хозяин.

— Господин? — прошептала Альциноя, решаясь поднять на него взгляд.

— Есть лучшие вещи, которые можно сделать с рабыней, — сказал он.

— Только на это я и надеюсь, — призналась она.

— Как-то раз, ещё на корабле, — припомнил Каллий, — я говорил тебе, что не люблю золота, от которого пахнет кровью.

— И я счастлива, что это так, — заверила его рабыня.

— Правда, при этом я теряю целое состояние, — проворчал мой товарищ.

— Зато при этом, — улыбнулась Альциноя, — Вы получаете намного большее состояние. То, которое будет частью вашего собственного «Я».

— Шлюха, рабыня, мерзкая тварь, — вырвался мужчина, но уже скорее беззлобно.

— Я попытаюсь сделать так, чтобы мой господин не разочаровался в своём выборе, — пообещала девушка.

Его взгляд снова потяжелел.

— Будьте милостивы, — испуганно прошептала Альциноя.

Тонко звякнули звенья сирика.

Конечно, далеко не каждый мужчина готов принять премию за голову, особенно за женскую. Каллий из Джада, был воином, гребцом, а когда-то давно даже офицером. В охотники же за головами обычно идут низкие воины, мужчины без Домашних Камней, разбойники, ассасины, злодеи, воры, подонки, те, кто остро нуждается в деньгах, игроки, в общем люди без чести. Я не думал, что Каллий был человеком такого сорта, и моё мнение теперь нашло подтверждение. Безусловно, та, что сейчас стояла перед ним, раздетая и закованная в сирик когда-то была Леди Флавией из Ара, и ничто не могло отменить этого факта.

Каллия не интересовало золото, испачканное в крови.

Так должен ли он в таком случае возвращать её а Ар, где её могло ждать скорое и беспощадное правосудие? Что хорошего могло быть в таком акте?

У правосудия много масок, но позади этих масок может не быть никакого лица, только набор масок.

Тот, у кого есть власть, выбирает ту маску, которая ему больше нравится в данный момент.

Как яростно маски хмурятся друг на друга.

Я подумал, что, пожалуй, рабыня была не далека от истины, говоря, что Леди Флавии из Ара больше нет, что она исчезла в тот момент, когда щёлкнул замок ошейника. То, что осталось, можно было назвать как угодно, и делать с ней всё, что понравится.

Тем не менее, прекрасная рабыня, стоявшая между нами, когда-то была Леди Флавией из Ара. Это невозможно было отрицать и с этим ничего нельзя было поделать.

— Могу ли я опуститься на колени? — спросила девушка.

Каллий кивнул, и она с благодарностью рухнула на колени. Мне трудно было сказать, смогла бы рабыня простоять на ногах ещё хоть намного.

— По крайней мере, — сказал я своему товарищу, — Ты вспомнил природу этой рабыни.

— Да, — согласился тот. — Раньше она была Флавия из Ара.

— И более широко и глубоко, и что ещё важнее, отбросив в сторону её прошлое, которое мы можем игнорировать в настоящий момент, — сказал я, — Ты вспомнил природу этой рабыни, как рабыни.

— Да, — кивнул он.

— Вот и хорошо, — улыбнулся я. — Теперь, я верю, что Ты преодолел свою глупость или слабость.

— Какую глупость, какую слабость? — осведомился косианец, неприятно сверкнув глазами.

— Как минимум, — пожал я плечами, — некоторую возможность влюбиться в рабыню.

— Не волнуйся, — отмахнулся он. — Я избежал этой опасности, если такая опасность вообще когда-либо была. Сама мысль об этом кажется мне абсурдной. Все подобные риски, даже самые маловероятные и незначительные, проанализированы и отброшены.

— Вот и хорошо, — похвалил его я. — Значит Ты будешь видеть в ней ту, кто она есть, то есть рабыню, и относиться к ней соответственно.

— Да, — усмехнулся мужчина. — Как к ничего не стоящему, бессмысленному рабскому мясу в ошейнике.

— Точно, — поддержал его я.

— Но, в её случае, — додавил Каллий, — у меня будет кое-что помимо этого, что добавит остроты моему удовольствию.

— Что? — заинтересовался я.

— То, что когда-то она была Леди Флавией из Ара.

У рабыни, опустившей голову, вырвался горестный стон.

— Леди Флавией из Ара, — усмехнулся я, — теперь ставшей куском простого рабского мяса.

— Верно, — кивнул Каллий.

— Ты ненавидишь её? — спросил я.

— Я должен попробовать, — пожал он плечами.

— За то, кем она была раньше? — уточнил я.

— Да, — подтвердил косианец.

— Не надо ненавидеть меня, Господин! — всхлипнула Альциноя. — Я люблю вас! Я люблю вас!

— Лгунья! — раздражённо бросил её хозяин.

— Я не могу лгать! — воскликнула девушка. — Я — рабыня!

Каллий занёс руку, и рабыня сжалась в ожидании нового удара, но его не последовало. Он просто поставил ногу на её плечо и толчком опрокинул девушку на бок. Но она тут же перекатилась на живот, подползала к нему и, опустив голову, поцеловала ботинок, который толкнул её на пол.

— Ты слишком долго была белым шёлком, — сообщил ей Каллий.

— Господин? — не поняла она.

— На колени, — скомандовал её хозяин, — бывшая Леди Флавия из Ара. Спиной ко мне, голову в пол.

Рабыня, проскрежетав цепью по полу, повиновалась.

— Так, Господин? — спросила она.

— Так, — буркнул мужчина.

— Господин хорошо унижает прежнюю Леди Флавию из Ара, — признала девушка. — Но Альциноя надеется, что её господин будет доволен своей рабыней.

— Отвернись ненадолго, — бросил мне Каллий, и я покинул комнату.

Уже закрывая дверь я услышал звук дёрнувшейся цепи и поражённый вскрик рабыни:

— Господин! Мой Господин!

Я прошёлся по торговому павильону, который, во всяком случае в данный момент, был ещё более оживлённым чем прежде. У одной из стен расположился караван раздетых, стоящих на коленях рабынь, приведённых, как я выяснил, оптовиком для осмотра представителем пани. Судя по тому что ранее сказал капитан Накамура, я заключил, что пани уже сделали определенные покупки. Девушки в караване были скованы за шеи, и стояли в позах рабынь для удовольствия, то есть того вида рабынь, которыми пани интересовались больше всего. Когда девушка ловит на себе оценивающий взгляд, она обычно поднимает голову и говорит: «Купите меня, Господин». Правда, я подозревал, что немногие из этих невольниц стремились быть купленным внезапно появившимся в порту, такими странными незнакомцами.

Наконец, решив, что уже можно, я вернулся к задней стене, приоткрыл и заглянул в комнату.

— Именно этого я и боялся, — сказал я, заходя внутрь.

— Ох, — выдохнул Каллий.

Он сидел со скрещенными ногами, привалившись спиной к той самой стене, в которой была дверь. Рабыня лежала около него на боку, влюблёно глядя на него. Я заметил кровь на её ноге, что предполагало, что, каким бы это не показалось невероятным, пани всё это время держали её белым шёлком. Подозреваю, что к этому приложили руку Лорд Нисида и Тэрл Кэбот. Отметил я и то, что на ней больше не было сирика, а сам он лежал горкой рядом с туникой пани, отброшенной ранее.

Девушка прижималась щекой к ноге своего хозяина, но когда скрипнула дверь, она приподняла голову и посмотрела в мою сторону. Однако взгляд у нее был таким мечтательно туманным, что я усомнился, что она меня вообще увидела.

— Ну что, больно было? — полюбопытствовал я.

— Совсем чуть-чуть, Господин, — ответила Альциноя, и немного сжала и подтянула к себе ноги.

— Не могу сказать, что очень доволен тем, что вижу, — проворчал я.

— Чего? — встрепенулся Каллий, по-видимому, выдернутый из своих мыслей.

— Полагаю, что следующим шагом, — сказал я, — Ты предоставишь ей тунику.

— Полагаю, что да, — кивнул он. — Это следует сделать, чтобы снизить вероятность того, что её украдут.

— А меня могут украсть? — тут же поинтересовалась Альциноя.

— Конечно, — подтвердил он, — Ты слишком красива.

— О, Господин, — промурлыкала рабыня, целуя его в колено.

— Ну хоть не тунику пани? — уточнил я.

— Конечно, нет, — заверил меня Каллий.

Маленькая рабская туника, ранее вместе с сириком принесенная в комнату Накамурой, скромно лежала в сторонке.

— Надеюсь, Ты, по крайней мере, проследишь, чтобы она в течение ближайших нескольких недель отработала эту тунику, — проворчал я.

Как животное, рабыня не имеет прав на одежду. Если ей разрешено прикрыть наготу, то это должно восприниматься как подарок её хозяина. Безусловно, большинство рабынь, особенно в общественных местах, ходят в одежде. Свободные женщины в этом случае проявляют свою непреклонность. Единственное, чего они требуют так это, чтобы рабыня была одета, как рабыня. Здесь мы имеем что-то вроде компромисса или договорённости между свободными женщинами и рабовладельцами, а именно, во-первых одежда рабыни должна ясно демонстрировать её неволю, и во-вторых, рабыня, поскольку она обычно принадлежит мужчине, может быть одета так, как ему это нравится. Обычный результат этого компромисса — рабская туника. Камиск является менее приемлемым с точки зрения свободных женщин, но они готовы с этим примириться на том основании, что рабыня настолько никчёмна, что для неё приемлемо носить такое убожество. Если, рабыня служит свободной женщине, вероятно, она будет одета в скромную тунику, тогда как туника рабыни свободного мужчины, скорее всего, будет предельно короткой и откровенной, такой, чтобы другим мужчинам было ясно, что она стоила потраченных на неё денег.

Незнакомец мельком взглянул на рабыню, лежавшую у его правого колена.

— Ты хотела бы тунику? — осведомился он.

— О да, Господин, — улыбнулась девушка, — необыкновенно.

— У тебя, — покачал я головой, — насколько мне известно, даже нет рабской плети.

— Это верно, — подтвердил Каллий.

— Поверьте, Господин, — сказала рабыня, — плеть не понадобится.

— Нет, — отрезал он. — Плеть должна быть.

— Но для чего? — спросила Альциноя.

— Угадай, — усмехнулся мужчина.

— Да, Господин, — вздохнула она. — А что Господин делает?

Каллий меж тем снял с себя ремень, с которого стянул ножны с кинжалом, после чего застегнул пряжку так, чтобы получилось замкнутое кольцо.

— Господин? — не отставала рабыня.

— Сойдёт, — хмыкнул он, — пока я не обзаведусь надлежащей плетью.

— Я понимаю, — встревожено сказала девушка.

— А теперь, — добавил он, — думаю, что пришло время начать твою дрессировку.

— Мою дрессировку? — удивлённо повторила Альциноя.

— Уверен, Ты знаешь, что рабынь, как многих животных других видов, дрессируют.

Сказав это, он швырнул свой ремень через всю комнату к далекой стене.

— Принеси-ка мне его, — велел Каллий рабыне, — на четвереньках. Не смей касаться его руками. Тащи в зубах.

— Да, Господин, — вздохнула та.

Мне понравилось смотреть, как бывшая Леди Флавия из Ара пересекает комнату на четвереньках, наклоняется, поднимает ремень в зубах, а затем поворачивается и возвращается к своему хозяину с ремнём, свисающим из её рта.

Мужчина забрал у неё свой ремень и объявил:

— А теперь Ты можешь выказать этому ремню уважение.

— Я не понимаю, — растерялась Альциноя.

— Ну, плети у нас ещё нет, — развёл он руками. — Так что облизывать и целовать тебе придётся этот ремень.

Это было аналогично простой церемонии поцелуя плети, в которой рабыня демонстрирует свою неволю и покорность, признавая и принимая своё подчинение его доминированию, одним из символов которого является плеть. Для подобной цели может подойти верёвка, цепь, рабские наручники или любой другой аксессуар.

Бывшая Леди Флавия из Ара уделила внимание ремню своего господина.

— Она кажется мне неуверенной, — заметил я.

— Думаю, что Ты прав, — согласился мой товарищ.

Рабыня бросила на меня сердитый взгляд, но в следующее мгновение рука её владельца погрузилась в её волосы, накрутив их на кулак. Девушка вскрикнула от боли. А другую руку, с ремнём, Каллий занёс над головой.

— Нет! — закричала рабыня, голова которой надёжно удерживалась на месте.

Два резких удара один за другим упали на спину девушки. Слезы брызнули из её глаз.

Затем Каллий снова поднёс ремень к губам своей рабыни, и та начала целовать и облизывать его с большим рвением.

— Я ненавижу вас! — сообщила она мне.

— Похоже, она не понимает того, что от неё требуется, — усмехнулся я, и Альциноя получила ещё два удара сложенным вдвое ремнём.

Теперь рабыня косианца Каллия из Джада набросилась на ремень своего господина со всем возможным пылом и отчаянием, на которое способна испуганная кейджера.

— Уже намного лучше, — похвалил её я. — Подозреваю, что до тебя кое-что начинает доходить.

— Спасибо, Господин, — всхлипнула она.

— А теперь, — продолжил я, — поработай губами и языком так, как это может делать только самая беспомощная и переполненная потребностями женщина, как рабыня. Занимайся любовью с ремнём своего хозяина. Целуй его как можно нежнее, выражай ему свою благодарность за то, что тебе, всего лишь рабыне, разрешили коснуться вещи твоего господина. Кроме того, этим способом Ты выражаешь свою рабскую преданность владельцу, своё почтение ему. Возможно, позднее, втайне от господина, ты будешь столь же нежно и благодарно целовать даже его пояс, тунику или сандалию. Медленно облизывая это, Ты выражаешь саму себя, свою неволю и то, что Ты предоставляешь ему себя, полностью и безоговорочно. Медленно и чувственно целуя ремень, Ты выражаешь свою страсть и потребности, своё желание служить ему так интимно, как может служить не каждая рабыня, как самое возбуждённое из находящихся в собственности животных.

Внезапно девушка посмотрела на меня, с пониманием и признательностью в глазах и прошептала:

— Спасибо, Господин. Думаю, что понимаю! Возможно, я была готова ко всему этому. Возможно, я хотела этого. Жаждала! Возможно ли это? Я меняюсь! Я изменилась! Такие действия изменяют меня! Неудивительно, что свободным женщинам запрещают это делать! Это окончательно превращает нас в рабынь! Какими правильными кажутся эти действия! Как это правильно, как правильно! Внутри я становлюсь другой! Как можно делать такие вещи и жить не становясь рабыней? Как близко я стала теперь к самой себе! Эти действия изменяют меня! Они показывают мне меня саму! Они открывают двери к секретам моего сердца! Как мне понять эти эмоции и их глубину? Насколько я счастлива, насколько беспомощна! Я чувствую себя рабыней! Такой рабыней!

Вдруг глаза Альцинои дико сверкнули и она повернув голову к своему господину, призналась:

— Я загораюсь, Господин. — Я горю! Я пылаю! Пожалуйста, пожалуйста, Господин!

Издав почти звериный крик, Каллий сграбастал её в свои объятия, повернул и подмял под себя, бросив прямо на тунику, принесённую в комнату капитаном Накамурой. Я подумал, что здесь теперь всё будет хорошо, и покинул комнату. Однако я не стал закрывать за собой дверь, всё же Альциноя была не свободной женщиной, а рабыней.

Наконец, когда отзвонил восемнадцатый ан, я, прихватив с собой одну из общественных ламп, снова заглянул в комнату.

— Не думаю, — сказал я, — что «Речной Дракон» уйдёт с утренним приливом. Доходы от торговли просто заоблачные. Каждый ан подходят новые Торговцы, некоторые прибыли сюда даже из Рынка Семриса. Склад собираются вскоре закрыть, чтобы снова открыть на рассвете. Я думаю следующий день должен принести не меньшую прибыль. Судя по всему, капитан Накамура не ожидал такого ажиотажа, и теперь вряд ли захочет покинуть город не использовав сложившуюся ситуацию максимально полно. Тем не менее, я ожидаю, что он уведёт свой корабль, как только разберётся с большей частью своих дел.

— Я бы не прочь пойти на пристань, проводить его в плавание, — признался Каллий.

— Вероятно, Ты сможешь сделать это послезавтра, — предположил я.

— А что Ты думаешь о моей рабыне? — полюбопытствовал он.

Я поднял лампу повыше.

Девушка уже была в тунике, только на этот раз не в длинной, доставшейся от пани, а в той, которую принёс Накамура, использовав для заворачивания сирика.

Альциноя покрутилась передо мной. Какой, оказывается, тщеславной штучкой она была. Но разве не все они такие? Конечно, учитывая их красоту и желанность, они имеют право на небольшой кусочек тщеславия, а в действительности, как мне кажется, на значительный кусок этого порой раздражающего, но в целом довольно милого и даже очаровательного качества. Если у свободных женщин имеется своё тщеславие, иногда весьма экстравагантное, то почему его не может быть у рабыни? И вправду, разве рабыня не наделена ещё большим правом на тщеславие, чем свободная женщина? В конце концов, мужчинами рассмотрели её и нашли пригодной для ошейника. Безусловно, рабыне было бы разумно посоветовать скрывать своё тщеславие в присутствии свободной женщины.

— Она довольно мила, — признал я. — Туника немного длинновата на мой вкус.

— Мне тоже так кажется, — поддержал меня Каллий.

В этом, конечно, не было ничего необычного, поскольку не так много найдётся туник, которые скроены для определённой рабыни. В целом туники обычно шьются свободными, подходящими для женщин разных размеров, так что одну и ту же тунику могли бы носить много разных рабынь, и при этом она будет привлекательно смотреться на большинстве из них. Многие рабыни, конечно, как только у них появляется туника, пускают в ход свои способности и фантазию, добавляя свои маленькие, таинственные хитрости, придавая предмету одежды такие свойства, что он начинает казаться разработанным для них одних. Некоторые рабовладельцы, кстати, могут отвести свою рабыню к тому или иному Портному, чтобы иметь одну или несколько туник, подогнанных или даже пошитых специально для неё.

Альциноя изумлённо уставилась на меня. Судя по всему, ей даже в голову не приходило, что туника могла быть слишком длинной.

— Многие Торговцы, — сообщил я, — за сегодняшний день уже не один раз заходили на склад. На месте капитана порта я бы выставил их. Почему они должны занимать место у столов? Другие тоже требуют своей очереди. Можно подумать, что они развлекаются в каиссу или камешки, вместо того, чтобы покупать и продавать. В любом случае, сюда просочились уличные торговцы, продающие вразнос съестное, ну там булки, леденцы, фрукты и тому подобное. Так что, у меня есть предложение оставить эту комнату, если вы двое ещё можете стоять на ногах, купить чего-нибудь перекусить, плачу я, поскольку у тебя денег всё равно нет, а потом пойдём ко мне домой, переночуем и вернёмся сюда утром, если у тебя будет желание.

Каллий встал.

— А чем Вы всё это время занимались? — поинтересовался я.

— Ожидали господина, — рассмеялась Альциноя.

На мой взгляд, это был превосходный повод, не давать рабыне постоянного разрешения говорить.

— Итак, что Ты думаешь? — вспомнил Каллий о своём вопросе.

— Одно я могу сказать точно, — ответил я, поднимая лампу повыше, чтобы лучше осветить рабыню, — по крайней мере, часть времени она потратила на то, чтобы стать красивее.

— Это точно, — согласился с моей оценкой её хозяин.

Рабыня стыдливо уставилась в пол перед собой. Счастье делает женщину красивее. Даже самая простая женщина, познав счастье, становится красавицей.

— Полагаю, что нам пора идти, — сказал я. — Забери сирик, а я займусь туникой, доставшейся от пани. По пути выкину это жалкое убожество в первый же мусорный бак.

— На вашем месте я бы не спешила это делать, — заявила Альциноя, встав на колени, что достаточно понятно, поскольку она обращалась к свободному человеку.

— Я надеюсь не потому, что тебе так понравился этот предмет одежды, — осведомился я.

— Мне он кажется ужасным, — заверила она меня.

— Вот и хорошо, — кивнул я, наклоняясь, чтобы подобрать тунику.

— Пожалуйста, подождите, Господа, — не унималась девушка. — Возможно, вам стоит исследовать тунику.

Внезапно мне вспомнились некоторые загадочные моменты, имевшие отношение к этому печальному туалету, его толщине, непрозрачности и длине. Одежда была слишком длинной и тяжёлой, даже для туники пани. В памяти всплыли улыбки на лицах капитана Накамуры и рабыни, звук с которым ткань прошуршала по полу, отброшенная ногой Каллия.

— Рискну предположить, — сказала Альциноя, — что было бы маловероятно, что Лорд Нисида и Господин Тэрл Кэбот, командующий тарновой кавалерией Лорда Темму, в качестве выражения своего уважения и благодарности моему господину послали бы ему столь незначительный подарок как простая рабыня, к тому же необученная.

— Нет! — воскликнул Каллий. — Тебя одной тысячу раз более чем достаточно. Они должны были знать это. Ты — целый мир для меня!

«Остерегайся, Каллий, — подумал я про себя, — остерегайся».

— Рабыня благодарна, за оказанное ей Господином уважение, — улыбнулась девушка, — но Альциноя отлично знает, что она всего лишь рабыня, и что её денежная стоимость определяется только тем, что заплатят за неё рабовладельцы.

— Она права, — поддержал её я.

— Я был готов заплатить за неё целый мир, — заявил мужчина.

— Нет у тебя целого мира, — буркнул я. — И, если быть до конца честным, у тебя нет даже бит-тарска.

— А бедная Альциноя, — заметила рабыня, — как подарок, может стоить, скажем, пять серебряных тарсков.

— Ближе к двум, — поправил её я.

— Ох? — вздохнула она.

— Поверь, — усмехнулся я.

— Хоть пять, хоть два, — продолжила девушка, — подарок Лорда Нисида и тарнсмэна Тэрла Кэбот мог бы показаться на удивление скромным, особенно для тех, у кого есть много чего, что они могли бы подарить.

— Независимо от этого, — стоял на своём Каллий.

— В любом случае, — настаивала Альциноя, — вероятно, господа могли бы внимательно осмотреть тунику перед тем, как избавиться от неё.

Мы перевели взгляды на тунику, лежавшую горкой на полу у стены.

— Закрой дверь, — опросил Каллий, — поднеси лампу поближе.

Я закрыл дверь и принёс лампу туда, где сидел мой товарищ, поставив её на пол подле него. Альциноя же принесла паньскую тунику и, опустившись на колени перед своим хозяином, сначала тщательно расстелила одежду на полу, а потом аккуратно подняла обеими руками и, склонив голову, протянула мужчине.

— Теперь рабыня передаёт своему господину подарок настоящей ценности, — сообщила она, — вместе с благодарностью и уважением Лорда Нисида и Тэрла Кэбота, командующего тарновой кавалерии Лорда Темму.

— Это Ты — подарок настоящей ценности, — сказал Каллий рабыне.

— Да-да, — хмыкнул я, — нисколько в этом не сомневаюсь. Но давай всё же исследуем тунику.

— Было бы неплохо, — подсказала рабыня, — аккуратно вскрыть подкладку и осмотреть каждый дюйм ткани.

— Не волнуйся, — отмахнулся я от неё. — Каллий, дружище, одолжи мне свой кинжал.

— Что там? — поинтересовался косианец у рабыни.

— Несколько монет, — ответила она, — крошечные золотые тарски, почти как бусинки. Они достаточно легки и занимают немного места, но главным образом жемчуг и драгоценные камни.

— И сколько же здесь? — удивлённо спросил я.

— Рабыням не сообщают такие детали, — пожала она плечами. — Но я не думаю, что господа будут разочарованы.

— Каллий, — сказал я, выковыривая жемчуг из шва, — я думаю, что Ты — очень богатый человек.

— Даже если бы там ничего не было, — заявил он, накрывая своей рукой руку рабыни, стоящей рядом с ним на коленях, — я уже — богатый человек.

Рабыня не замедлила поцеловать его руку.

— Будь посерьезнее, — посоветовал я. — А вот ещё!

— Насколько Ты была посвящена в это? — поинтересовался Каллий у своей рабыни.

— Я знала, конечно, что в одежде спрятаны ценности, — ответила та, — но какие и сколько мне известно не было.

— Любопытство не подобает кейджере, — хмыкнул я.

— Но оно и не неизвестно, уверяю вас, — улыбнулась Альциноя.

— Верно, — признал я.

— Я должна была охранять это, даже ценой своей жизни, — сообщила она.

— А что если бы тебя отправили в Ар, чего Ты, как я подозреваю, вполне заслуживаешь, — полюбопытствовал я.

— Предполагалось, — пожала она плечами, — что одежда, если попадёт в чьи-либо руки будет обыскана, и выдаст свои тайны.

— Но её могли просто выкинуть, — заметил я.

— Этим вечером мне удалось предотвратить это, — улыбнулась рабыня, — и я предотвратила бы это в любом случае.

— Даже если бы Ты была на пути в Ар?

— Конечно, — кивнула Альциноя.

— Почему? — осведомился я.

— Я люблю своего господина, — объяснила она. — Всё это было предназначено для него, и я была обязана проследить, чтобы он получил это. Я хочу того, что было бы хорошо для него. Он смог бы добавить эти ценности к премии за поимку беглянки. Какой прок в богатстве тому кто будет сидеть на колу? И если мой господин не хочет меня, какая разница, что именно нас разделит? Почему в таком случае не кол?

— Я хочу тебя, — успокоил её Каллий, — больше чем все богатства мира. Я никогда не позволил бы тебе уйти. Я готов умереть за тебя!

— Не забывайте, что я всего лишь рабыня, — вздохнула девушка. — Это то, что я есть. И я хочу оставаться таковой.

— И Ты будешь таковой, — заверил её косианец, — даже если для этого потребуются цепи и плети!

— Я попытаюсь быть такой, что моему господину не понадобятся ни цепи, ни плети, — пообещала она. — Надеюсь, он и так будет удовлетворён мною.

— Удовлетворён полностью, — добавил Каллий.

— Да, — улыбнулась рабыня, целуя его руку, — удовлетворён полностью.

— С того самого первого мгновения, как я увидел тебя, — признался мужчина, — я хотел владеть тобой.

— С первого взгляда на вас, — заявила бывшая Леди Флавия, — я хотела принадлежать вам.

— Теперь Ты именно это и делаешь, — подытожил он.

— Да, Господин, — улыбнулась рабыня.

— Любимая рабыня, — одними губами сказал он.

— Любимый господин, — прошептала Альциноя.

— Пока вы двое продолжаете, как сказал бы поэт, витать в высотах желания, блуждать по дорогам восторга, теряться в лесах экстаза, пить вино любви, тонуть в глазах друг друга, — проворчал я, — я мог бы ссыпать половину из этой кучи драгоценностей в свой кошелёк. Отвратительно. Омерзительно!

— Не исключено, — улыбнулся Каллий, — однажды Ты тоже заблудишься подобным же образом, причём сделаешь это с удовольствием.

— Тебе повезло, — брюзжал я, — что кодексы моей касты запрещают вооруженный грабёж, в отличие от кодексов тех же воинов.

— На какую сумму это может потянуть? — поинтересовался Каллий.

— Я не с улицы Монет, — пожал я плечами, — но думаю, что можно с уверенностью сказать, что Ты — богатый человек. Я насчитал сто золотых тарсков, сотню жемчужин и сотню драгоценных камней, разных видов и размеров.

— Это много, — покачал головой Каллий.

— Этот жемчуг, — продолжил я, — я оценил бы в дюжину серебряных тарсков за штуку.

— Так дорого? — удивился он.

— Да, — подтвердил я, — вполне хватит на шесть таких Альциной, если покупать на открытом рынке.

— Она намного лучше чем Ты ее оценил, — заявил Каллий, и задумчиво окинув её взглядом, добавил: — Возможно, только на четырёх.

— Господин! — возмутилась рабыня.

Я расстелил тунику на полу между мной и Каллием, а также стоявшей на коленях рядом с ним рабыней.

— Думаю, что это — всё, — подытожил я. — Я отпорол и убрал всю подкладку, всю её перетряс, ощупал каждый хорт ткани и дважды каждый шов, чтобы быть полностью уверенным, что ничего не пропустил. С другой стороны туника теперь твоя, как и та, на ком она была надета, но чтобы убедиться, что я вдруг чего-нибудь не пропустил, её можно распустить на нити.

Сказав это я подвинул разложенные на три кучки предметы к Каллию, и тот собрал их и ссыпал в свой кошелёк.

— Я голоден, — объявил он.

— Давай-ка лучше я куплю что-нибудь перекусить, — предложил я. — Самый мелкий тарск здесь, самая маленькая жемчужина или драгоценный камень мгновенно привлечёт внимание.

— Я так не думаю, — отмахнулся Каллий, — там сейчас идёт бойкая торговля.

— Но разменяй не больше одной монеты, — предупредил я, — и торгуйся так, словно она последняя и единственная.

— Хорошо, — кивнул он, — я понял.

— Я, кстати, тоже проголодался, — признался я. — А что насчёт тебя, девка?

— И я тоже, Господин, — отозвалась та.

Я приоткрыл дверь и выглянул наружу. Большой зал склада по-прежнему был переполнен.

— Что насчёт рабыни? — спросил я. — Не хочешь надеть на неё сирик?

— Нет, — отмахнулся Каллий, но потом повернулся к рабыне и поинтересовался: — Ты же не будешь пытаться убежать, не так ли?

— Нет, Господин, — поспешила заверить его Альциноя и, коснувшись своего ошейника, а затем левого бедра, и даже приподняв для наглядности подол туники, добавила: — И Господин прекрасно знает, что у рабской девки нет никаких шансов на побег.

— Верно, — согласился он.

— К тому же она не желает убегать, — заявила девушка.

— Я голоден, — напомнил я.

Наконец, мы покинули заднюю комнату, и чуть позже Каллий обменял один из крошечных, не больше бусинки, золотых тарсков на девять серебряных тарсков, девяноста девять медных и сотню бит-тарсков у одного из меняльных столов, зарезервированных на складе за администрацией капитан порта, чтобы облегчить торговлю.

Меня, возможно, могло бы здесь кое-что заинтересовать, но склад казался заполненным тугими кошельками, а счётные доски на нескольких из длинных столов были наполнены настолько, что монеты были рассыпаны вокруг них.

Как раз в этот момент прозвенел девятнадцатый ан. Склад планировали закрыть в двадцатом ане, чтобы открыть утром, с первыми лучами Тор-ту-Гора. Но кое-кто из торговцев, я нисколько не сомневался, придёт, чтобы занять очередь задолго до рассвета.

— Помнится, — сказал мой товарищ, — Ты собирался купить нам, что-нибудь перекусить.

— Да, — подтвердил я.

— С этим не должно возникнуть проблем, — заметил он, — я вижу, что здесь всё ещё отираются несколько продавцов еды.

— Верно, — кивнул я.

У меня действительно было с собой несколько бит-тарсков, и конечно, меня никто на язык не тянул, когда я предлагал купить чего-нибудь съестного. С другой стороны, насколько я помнил, это было сделано, когда я считал, что у моего товарища в кошельке нет и бит-тарска. Но теперь-то он стал богатым человеком, вполне возможно самым богатым в Брундизиуме не принадлежавшим к Торговой касте. Внезапно я начал понимать кое-что об экономических отношениях, расчётах и практичности чрезвычайного богатства, приобретение каковой практичности и всего что с ней связано, очевидно, не занимает много времени. В конце концов, подумал я про себя, он ещё и косианец, а все знают, на что похожи косианцы. Правда, если быть совершенно честными, я никогда, вплоть до этого момента, не особенно думал о косианцах вообще. Впрочем, он не был плохим парнем. Что поделать, если некоторых парней так меняет один единственный диск с оттиском тарна, так что некоторое оправдание у него было.

— Ждите здесь, — бросил я, направляясь к тележке продавца закусок.

Через несколько мгновений я уже был около него и затаривался свёртками с едой. Потратить пришлось немного больше, чем я рассчитывал, на пару бит-тарсков, но в данной ситуации я решил, что мог бы продемонстрировать щедрость Касты Писцов, очевидно щедрость не меньшую чем у воинов, моряков, или простого, но недавно разбогатевшего гребца. Впрочем, что и говорить, щедрость моя лежала в пределах разумных пределов.

— А где твой хозяин? — удивлённо поинтересовался я у Альцинои, стоявшей на коленях там, где я оставил её и Каллия.

— Я не знаю, Господин, — ответила девушка.

— Он даже не приковал тебя, — заметил я.

— Так и есть, Господин, — пожала она плечами.

Обычно мужчина не оставляет красивую рабыню без присмотра, если не прикуёт её должным образом. В стене, кстати, имелось несколько рабских колец, часть которых не пустовала, занятая рабынями.

— Что случилось? — забеспокоился я. — Может были проблемы?

— Я не знаю, Господин, — ответила Альциноя. — Но не думаю, что дело в проблемах. Мой Господин велел мне ждать его здесь, и сказал, что мы можем начинать есть без него.

— Он вернётся? — уточнил я. — Вообще-то склад скоро закроется.

— Я очень голодна, — пожаловалась рабыня.

Я отдал ей один свёрток с едой, а сам занялся другим. Спустя некоторое время, поскольку Каллий всё не возвращался, а склад вот-вот должен был закрыться, мы с ней разделили последнюю порцию между нами. Пусть-ка Каллий съест это, подумал я.

Тем не менее, моё беспокойство росло с каждым еном, и вскоре я уже был не на шутку встревожен.

— Я боюсь за твоего хозяина, — признался я.

— Он вооружён, — попыталась успокоить меня Альциноя.

— Какое срочное дело могло оторвать его от тебя? — спросил я.

— Я не знаю, — развела она руками.

— Это должно быть что-то очень важное, — предположил я.

— Мне тоже так кажется, — сказала рабыня, облизывая пальцы.

— Последний сигнал вот-вот прозвонит, — сказал я. — Это будет двадцатый ан. Нас выставят из зала.

Некоторые столы уже закрывались, а посетители начали тянуться на выход из склада.

— Куда же он подевался? — пробормотал я. — Я беспокоюсь за него. Скорее даже боюсь. На улицах в это время может быть небезопасно.

В целом, конечно, мне нечего было слишком беспокоиться, поскольку снаружи горят ночные фонари, со склада выходят небедные люди, Торговцы, так что в округе полно стражников, частных телохранителей, городских гвардейцев и охранников, работавших на администрацию порта. Кроме того, я нисколько не сомневался, что здесь будет достаточно воинов пани, в чьи обязанности входит обеспечение надёжной охраны склада, забитого их товарами, а также транспортировки их покупок и выручки на корабль.

— Надеюсь, что он озаботился тем, чтобы перекусить чем-нибудь по пути, — сказал я.

— Полагаю, что да, — поддакнула Альциноя.

— Он должен был вернуться и найти нас здесь, не так ли? — уточнил я.

— Этого он не сказал, — развела руками рабыня.

— Похоже, что его что-то задержало, — заметил я.

— Он вооружен, — снова напомнила мне Альциноя.

— Каким же делом он мог так озаботиться? — размышлял я. — Неужели он ничего не сказал?

В этот момент по залу разнёсся звон.

— Двадцатый ан, — прокомментировал я.

— Думаю, что мы должны уходить, — сказала девушка.

Это было более чем ясно и без её комментария, поскольку товары закрывали, лампы гасили, преторы сошли со своих платформ, а дежурные начали провожать людей к выходу. Задерживаться, означало напроситься на вмешательство стражников, уставших за день и торопившихся поскорее покончить с обязанностями этого дня. Так что разумнее всего было бы следовать их требованиям и инструкциями с предельной пунктуальностью. Удар древком копья или его торцом не смертелен, но весьма болезненен.

— Я по-прежнему не вижу его, — сказал я, выйдя из дверей склада и обведя взглядом окрестности.

На улице оказалось темнее, чем я ожидал. С того места где я стоял, можно было разглядеть огни на «Речном Драконе», пришвартованном у соседнего причала. Толпа быстро рассасывалась, и я боялся, что вскоре улицы окончательно опустеют. Правда я видел пару стражников в конце причала и множество пани занявших позиции около уже закрытого склада.

Это было к лучшему. Я предположил, что около склада будет достаточно безопасно. А вот насчёт некоторых соседних улиц у меня такой уверенности не было.

Куда же мог запропаститься Каллий?

Если мы не встретились на складе, то должны ли мы ждать его здесь? А если уйдём, то где он будет нас искать?

Двадцатый ан прозвонил, время перевалило за полночь.

— Разве я не должна быть связана и взята на поводок? — спросила рабыня.

— Твой хозяин забрал с собой сирик, — проворчал я.

— Неужели у вас нет с собой никакой верёвки или шнура, ничего, что подошло бы для поводка? — спросила она.

— Я — Писец, — напомнил я.

— А разве у писцов не бывает рабынь? — поинтересовалась девушка.

— Конкретно у этого нет, — раздражённо бросил я.

— А если бы она у вас была, то, несомненно, Вы имели бы такие аксессуары, — предположила Альциноя.

— Несомненно, — буркнул я.

— Бедный господин, — пожалела она меня.

Я вспомнил о рабыне, которую мне понравилось бы видеть в своих верёвках и на своём поводке. Я имею в виду стройную брюнетку, варварку, паговую девку, с которой я познакомился в «Морском Слине».

Подойдя к правому углу склада, я посмотрел вдоль тёмной.

— Я бы наоборот предпочёл, чтобы Ты была свободной, — сказал я, — чтобы смогла закричать и добежать до стражников.

— Но кто-то может появиться из-за угла или из дверного проёма, — заметила Альциноя, — и заткнуть мне рот прежде, чем я успею издать хотя бы звук.

— Мы будем держаться центра улицы, — сообщил я.

— Только улицы здесь не кажутся мне достаточно широкими, — покачала она головой.

— Хо! — услышал я радостный голос.

— Каллий! — воскликнул я.

— Вот вы где, — сказал он добродушно. — Давай-ка пойдём к тебе домой. Так уж вышло, что у нас с Альциноей нет никакого другого жилья, а сейчас уже довольно поздно подыскивать себе крышу над головой. Я надеюсь, Ты не будешь против, разбудить нас утром, накормить нас завтрак и не будешь держать на нас зла.

— Конечно, — буркнул я. — Только полный невежа мог бы отказать человеку, столь нуждающемуся в таком тривиальном благе.

— Хороший парень, — улыбнулся он и поспешил обнять и расцеловать свою Альциною.

— Уже за полночь, двадцатый ан пробил, — напомнил я. — К тому же очень темно.

Каллий вытащил из ножен свой меч и пошёл впереди. Я последовал за ним, а уже за мной по пятам семенила Альциноя.

Люди со средствами обычно не часто гуляют по улицам ночью, а когда это неизбежно, то они нанимают пару стражников с фонарями для охраны.

До моего дома было не так чтобы далеко, но ночью путь зачастую кажется гораздо длиннее, чем при свете дня.

— Отличная сегодня ночь, — заявил Каллий.

Он явно был в прекрасном расположении духа, что и не удивительно, учитывая события сегодняшнего дня.

— Не убирай меч в ножны, — предупредил я.

— Принюхайся, — предложил Каллий. — Чувствуешь, как пахнет Тассой, солью, водорослями, морским ветром.

— Следи за дверными проёмами, — проворчал я.

Чтобы попасть ко мне домой следовало подняться по внешней лестнице, ведущей на длинный балкон, шедший вдоль стены высокого здания построенного на сваях. С этого балкона, обращённого к гавани, можно было попасть в несколько других квартир. Самым ценным для меня в этом доме было то, что от него до конторы регистрации, в которой я работал, можно было дойти пешком. Лестница освещалась двумя лампами, висевшими в верхней части лестничного колодца. Их света, в принципе хватало для освещения не только лестниц, но и балкона, хотя приходилось присматриваться.

Сойдя с лестницы на балкон, мы миновали несколько дверей и, наконец, остановились перед дверью в моё жилище.

— Подожди! — прошептал я. — Это не мой контрольный узел.

— Верно, — кивнул Каллий. — Это мой узел.

Многие двери в Брундизиуме, особенно в домах, где проживают люди мягко говоря не слишком высокого достатка, не запираются, а завязываются, чаще всего кожаным шнуром, продетым через две дужки, одна на двери, другая на косяке. Чтобы войти в дверь, нужно просто развязать узел, тем самым освободив дверь. Хотя развязать узел может любой, но способ плетения узла — тайна, так что скопировать его трудно, если, конечно, ты не знаком с этим узлом. Если, скажем, хозяин возвращается домой и обнаруживает, что узел отсутствует или выглядит иначе, то это означает, что внутри кто-то побывал без его ведома. Зато изнутри двери могут быть заперты на засов, чаще на два. В некоторых домах классом повыше, например, таком как мой, крепления для контрольного узла объединены с засовом или щеколдой. Шнурок в этом случае проходит через тонкое сверление в двери. Развяжи узел, потяни за шнур, щеколда поднимется. Когда тебя нет дома, или ты внутри, но, скажем, ожидаешь гостей, шнурок замка можно оставить снаружи двери. Когда потребуется, достаточно втянуть шнурок внутрь, и открыть дверь можно будет только из помещения. В районах проживания более преуспевающих горожан, расположенных дальше от береговой линии и складов, более распространены металлические замки с ключами. Некоторые из таких замков представляют собой довольно массивные конструкции, так что и ключи им под стать. Фактически, эти ключи можно даже использовать в качестве оружия.

Каллий развязал свой узел, потянул за шнурок, поднимая щеколду, и распахнул дверь.

— После тебя, — сказал он, отступая в сторону.

— Лампа горит, — заметил я.

— Это я не потушил, — объяснил косинец.

— Пойду, гляну, смогу ли я найти что-нибудь, чем-то тебя накормить, — проворчал я.

— Не беспокойся, — отмахнулся он. — Я более чем неплохо поужинал в таверне.

— Ну вот и хорошо, — кивнул я.

— Надеюсь, что и Ты успел перекусить, — заботливо поинтересовался мужчина.

— У продавцов ещё кое-что оставалось, — ответил я.

— Замечательно, — улыбнулся он.

— Уже поздно, — намекнул я. — Пойду, приготовлю вам постельные принадлежности.

— Когда я закончу с Альциноей, — сказал он, — она должна спать у меня в ногах.

— Само собой, — поддержал его я.

— Дружище, — окликнул меня Каллий.

— Что ещё, — буркнул я.

— Ты хорошо ко мне отнёсся, — сказал он. — Ты был добр в таверне. Ты предложил мне деньги, поддержал меня в трудный момент. Даже предоставил мне крышу над головой. Я благодарен тебе.

— Да ерунда, — отмахнулся я.

Но Каллий уже вложил в мою ладонь крошечный, не больше бусинки, предмет.

— Нет, — опешил я.

— Да, — улыбнулся он.

— У низких Писцов не бывает таких денег, — покачал я головой.

— Значит, Ты будешь первыми, — усмехнулся Каллий.

— Я не могу принять это, — развёл я руками.

Однако моё мнение о богатых людях и в частности о косианцах, начало меняться в лучшую сторону. В конце концов, разве не было среди них щедрых и благородных парней?

— Ты, правда, унизил бы меня отказом? — спросил Каллий.

— Нет, — покачал я головой и сжал кулак.

— Эй, уже слишком поздно, — сказал он. — Куда это ты собрался?

— В «Морской Слин»! — ответил я.

— Постой! — воскликнул Каллий, хватая меня за руку. — Уже поздно и темно, а Ты безоружен.

— Плевать, — отмахнулся я, пытаясь выдернуть руку.

— Ты что, собрался бегать по улицам Брундизиума с золотим тарском в руке, да ещё и в этот ан? — осведомился он.

— А кто об этом узнает? — пожал я плечами.

— Грабителям этого знать не обязательно, — хмыкнул косианец. — Они могут напасть на тебя в расчёте на медный тарск, или даже на бит-тарск.

— Всего тебе хорошего! — бросил я, наконец-то высвободив руку. — Тебе тоже, Альциноя!

— Спасибо, Господин, — озадаченно глядя на меня, поблагодарила она.

— Я так понимаю, Ты воспылал внезапной тягой к паге, — заключил Каллий.

— Внезапная тяга, да, дорогой друг, — сказал я, поднимая кулак, в котором сжимал крошечную, подобную бусинке монету, целый золотой тарск, — но едва ли к паге.

— Тогда, что тебя могло так взбудоражить? — полюбопытствовал он.

— Да ладно тебе, дружище, — усмехнулся я, — не поверю, что Ты мог забыть кое-что, чего я не мог до сего момента себе позволить, кое-чего в жёлтом камиске и с колокольчиками на левой лодыжке!

— Паговая девка, — уточнил мой товарищ, — стройная брюнетка?

— Разумеется! — воскликнул я.

— Но она же варварка, — напомнил Каллий.

— Зато такая, какую я хочу иметь в своих руках, — заявил я.

— Неужели Ты сделал бы это? — не поверил он. — Купил бы её? Варварку?

— Да, — подтвердил я. — Да!

— Почему? — не отставал от меня Каллий.

— Ты же не всерьёз это спрашиваешь, — возмутился я.

— Варварки не такая уж редкость, — заметил косианец, — по крайней мере, не на крупных рынках. Их привозят из местности, называемой — Земля.

— Уверен, Ты заметил, — хмыкнул я, — что они, в большинстве своём, чрезвычайно высококачественный товар.

— Так их подбирали с таким прицелом, — пожал он плечами.

— Дело даже не в том, что она просто красива, что она изящна, деликатна, что у неё глубокие-глубокие глаза, что её губы созданы для поцелуев, а тонкие запястья и лодыжки для кандалов, что её тело — это сплошные рабские формы, на которых заострит наше внимание плеть аукциониста. В ней есть то, что лежит загадочно вне таких понятий, вне расчётов и измерений.

— Для тебя, — заключил Каллий, — она — не такая как другие, особенная.

— Это всё банальности, — отмахнулся я, — такими словами в лучшем случае получится только указать, только намекнуть на неотвратимое, таинственное соответствие и узнавание.

— Возможно, — пожал он плечами.

— Вот объясни мне, что значит для тебя Альциноя? — предложил я.

— Ах! — с улыбкой вздохнул мужчина.

— Господин, — в такт ему мягко вздохнула Альциноя.

— На четвереньки, — скомандовал он ей.

— Да, Господин, — откликнулась девушка, опускаясь на пол.

Поставленная хозяином в эту позу, рабыня может вспыхнуть как сухая трава. Кроме того, нахождение у ног мужчины хорошо напоминает им, что они — рабыни.

Разумеется, ни одну свободную женщину никогда не поставили бы в такое положение.

Это ясно дает понять, что рабыня, по закону и всем прочим нормам, является животным, домашним животным её владельца.

— Уверен, — сказал я, — от тебя не укрылись её интеллект, её чувствительность, эмоциональная глубина, готовность, мягкость, женственность, наконец, её потребности и начинающаяся разгораться страсть?

— Я разглядел что-то похожее на это, — признал Каллий.

— Ты только представь, — воскликнул я, — во что она, при всей её красоте, интеллекте и глубине, способна превратиться, когда рабские огни по-настоящему запылают в её животе, насколько беспомощной она будет!

— Я видел, какими глазами она смотрела на тебя, — усмехнулся он. — Подозреваю, что они там уже горят.

— Она прекрасна, — заявил я.

— С чего Ты взял? — поинтересовался мой товарищ.

— А Ты вспомни, что она изучала, — предложил я, — какими исследованиями занималась в своем прошлом. Ей был интересен другой мир, очень отличающегося от того, в котором она жила, мир более простой, не ушедший так далеко от природы, как ее собственный.

— А ещё она — женщина, — добавил Каллий.

— На что могла бы рассчитывать чужестранная женщина, оказавшись в таком мире? Чего желать, на что надеяться?

— Если она — желанная женщина и могла бы принести приличные деньги выйдя на сцену аукциона, то мне кажется ясным, чего будет желать от неё этот мир, — усмехнулся мужчина.

— Вот и она, вероятно, поняла, — заключил я, — что оказавшись в таком мире, скорее всего, она была бы захвачена и вскорости уже была бы раздета и закована в рабские цепи в ожидании своей продажи.

— Думаю, что Ты не далек от истины, — согласился он.

— А не думаешь ли Ты, что она могла не сознавать себя, даже живя в своём собственном мире, рабыней мужчин? — поинтересовался я.

— А что какая-то женщина не создаёт себя таковой, в каком мире бы она не жила? — спросил мой товарищ.

Он перевёл взгляд на стоявшую на четвереньках Альциною, и та опустила голову.

— Почему тогда мы должны отказывать, как это сделал её собственный мир, в подчинении мужскому доминированию, в верёвках на её лодыжках, в рабских наручниках на её запястьях, удерживающих её руки за спиной, в ошейнике на её шее? Почему мы должны запрещать ей, покорно прижиматься губами к плети господина?

— Что до меня, — пожал плечами Каллий, — то я не вижу никакого интереса в запрещении ей таких вещей, особенно если она будет хорошо смотреться у ног мужчины. Было бы жестоко, заставлять женщину отрицать свою природу, так же как и мужчине — его.

— Она будет изумительной, прекрасной рабыней, — подытожил я. — Я хочу её! Я хочу её полностью! Я хочу владеть ею безоговорочно! И пусть она обнаружит себя, и осознает себя тем, для чего её создала природа, рабыней мужчины!

— А если бы она принадлежала тебе, — полюбопытствовал Каллий, — и корчилась бы перед тобой в цепях, страдала в муках рабских огней, умоляя о внимании, обычно даруемом рабыне, Ты оказал бы ей милосердие?

— Возможно, — кивнул я, — если бы она хорошо попросила.

— Понимаю, — улыбнулся мой собеседник.

— Господин, — тут же окликнула его Альциноя, просительно глядя на него снизу, — я тоже страдаю от потребностей!

— Встань на колени, — бросил он.

— Да, Господин, — отозвалась девушка.

— Постельные принадлежности там, — сообщил я, указывая на противоположную сторону комнаты. — В том шкафчике Ты найдёшь ка-ла-на и еду. А я побежал в «Морской Слин»!

— Не стоит, — сказал Каллий, остановив меня у самой двери.

— Ты хочешь посоветовать мне дождаться утра? — осведомился я.

Конечно, в пользу такого решения можно было бы привести немало веских доводов.

— Нет, — покачал он головой.

— Или Ты предлагаешь мне немного подождать, — предположил я, — чтобы сопровождать меня при оружии? Я был бы тебе благодарен за такое разумное решение, но в этом нет необходимости. Полагаю, на улицах должны быть стражники. К тому же я буду держаться широких и лучше освещенных улиц.

— Не в этом дело, — сказал Каллий.

— Что-то я тебя не понимаю, — признался я.

— Слишком поздно, — вздохнул мой товарищ.

— Я не понимаю, к чему Ты ведёшь, — повторил я.

— Просто после того, как я покинул склад, я заглянул в «Морской Слин», — сообщил он. — Собственно, там я и поужинал.

— И что? — спросил я, с затаённым страхом.

— Рабыни, которую, как я предполагаю, Ты имеешь в виду, — продолжил косианец, — стройной брюнетки, слушавшей историю о моём путешествии в жёлтом камиске и колокольчиках на лодыжке, там больше нет.

— Как нет! — воскликнул я.

— Я предположил, что это именно та рабыня, на которую Ты положил глаз, — добавил Каллий.

— Её больше там нет? — внезапно севшим голосом проговорил я. — Ты в этом уверен? Может, в тот момент её просто не было в зале.

— Нет, — покачал он головой. — Её продали.

— Когда? — задал я рвущийся у меня вопрос.

— Это имеет значение? — осведомился мой товарищ.

— Нет, — вздохнул я.

— Недавно, — сообщил косианец.

— Ай-и-и! — горестно простонал я и, рухнув на колени около двери, спрятал голову в руках.

Моё тело вздрагивало от рыданий.

— Господин! — вздохнула Альциноя, явно тронутая моим отчаянием.

— Пожалуйста, — попытался урезонить меня, и сам смутившийся Каллий.

— Простите меня, — попросил я.

— Она всего лишь рабыня, — напомнил мой товарищ.

— Какую это теперь имеет ценность? — простонал я, глядя на крошечный золотой тарск, лежавший на моей ладони.

— Что-то около десяти серебряных тарсков, — прокомментировал Каллий.

С криком гнева и разочарования я швырнул золотую монетку через всю комнату.

Каллий сходил и, подняв тарск с пола, с задумчивым видом сунул монету в мой кошелёк. Альциноя же даже не пошевелилась. Рабыня обычно не касается денег без разрешения.

— Спасибо, — вздохнул я.

— Этими вещицами не следует разбрасываться, — пожурил меня косианец.

— Ты прав, — не мог не согласиться я.

— Забудь её, — посоветовал Каллий.

— Не могу, — покачал я головой.

— Ты можешь купить другую, — заметил он.

— Мне не нужен никто другой, — отмахнулся я. — Всю свою жизнь я ждал такую как она.

— И вот Ты встретил её, — закончил мою мысль Каллий.

— Да, в той, кого привезли из далёкого мира, — подтвердил я.

— В простой варварке, — сказал мой товарищ.

— Чем отличается варварка от любой другой, — спросил я, — кроме того, что гореанский не её родной язык?

— О, намного больше чем это, — не согласился со мною Каллий. — Она выросла в отсутствии цивилизации, или же в цивилизации неестественной и низшей, возможно, той, которая сложна для понимания, эгоистична, грязна, переполнена и отстала, незнакома с привычными для нас обычаями и правилами приличия, с кодексами и кастами, с литературой, музыкой и поэзией.

— С гореанскими литературой, музыкой и поэзией, — добавил я.

— Знавал я одну варварку, — сказал косианец, — так у неё не только не было Домашнего Камня, но она просто не знала, что это такое.

— Это уже гораздо серьезнее, — поддержал я его. — Но я уверен, что теперь она это знает!

— Вот только ей, как рабыне не положено его иметь, — напомнил он, — не больше чем верру, тарску или кайиле.

— Верно, — согласился я.

— Мне рассказывали, что в мире называемом Земля, есть места, где свободные женщины не носят вуали, не скрывают своих лиц.

— Бесстыдницы, — буркнул я.

— А Ты знаешь, почему они так поступают? — поинтересовался Каллий.

— Нет, — ответил я.

— Потому, что они — рабыни, — заявил он. — Они обнажают свои лица, чтобы мужчины могли глазеть их, тщательно исследовать, обдумывать и оценивать. Рассматривать их как тех, кто они есть, как рабынь.

— Возможно, так оно и есть, — не стал спорить я.

— Не думаешь ли Ты, что их мужчины не раздевают их в своём воображении, не предоставляют их голыми в ошейниках, не прикидывают сколько они могли бы заплатить за них?

— Возможно, — вздохнул я. — Откуда мне знать?

— А разве Ты сам не делаешь того же самого при виде свободной женщины, — осведомился он. — Не делаем ли этого все мы, возможно, поймав взглядом мелькнувшую лодыжку, обнажённое запястье, трепещущую вуаль, покачивание бёдер под одеждами сокрытия?

— Господин! — возмутилась Альциноя.

— А ну тихо, девка, — шикнул на неё Каллий.

— Да, Господин, — отпрянула рабыня.

— Твоя туника соблазнительно смотрится на тебе, — заметил её хозяин, — но я думаю, что мы можем укоротить её причём значительно.

— Как Господин пожелает, — не стала перечить рабыня.

— К тому же, — продолжил Каллий, — многие из этих, доставленных на Гор рабынь, даже представления не имеют о том, как доставить удовольствие мужчине. В большинстве своём они совершенно невежественны в рабских танцах.

— Их можно всему этому научить, — пожал я плечами.

— Позволь угадаю, — хмыкнул косианец, — твоя маленькая варварка ничего не знает о рабских танцах.

— Её можно будет научить, — сказал я.

— Ты думаешь, что у неё получилось бы выглядеть соблазнительно, извиваясь перед тобой в надежде ублажить своего господина, в страхе перед твоей плетью?

— Думаю, что она справилась бы с этим более чем хорошо, — заверил его я.

— А разве она сама, множество раз в своём воображении не танцевала перед мужчинами как рабыня, голая и в ошейнике, с ужасом глядя на их плети?

— Откуда мне знать? — развёл я руками.

— Она это делала, — уверенно заявил Каллий. — Это ясно читалось на её лице, в её движениях, в ту ночь в таверне. Она — рабыня.

— Ты, правда, так думаешь? — поинтересовался я.

— Она — рабыня до мозга костей, ожидающая своего господина.

— И она исчезла, — простонал я. — Её продали!

— Бедный, дорогой Господин, — вздохнула Альциноя.

— Другой такой никогда не будет, — заключил я.

— Другой и не должно быть, — сказал Каллий.

— Что? — не понял я.

— Альциноя, — окликнул он свою рабыню, — горячи ли твои бёдра?

— Горячи, это не то слово, мой Господин! — прошептала она.

— Я заключаю, что Ты хорошо смазана, — усмехнулся её хозяин, — и изрядно потекла?

— Да, Господин!

— Готова ли Ты подмахивать как шлюха, которой Ты и являешься? — спросил мужчина.

— Да, Господин! — призналась девушка.

— Ты просишь об этом? — уточнил он.

— Да, Господин, — поспешила заверить его Альциноя. — Да, Господин!

— Мой дорогой друг, — обратился ко мне Каллий, — насколько я помню, Ты упомянул, что мог бы обеспечить нас кое-какими постельными принадлежностями.

— Они у той стены комнаты, — указал я.

— Возможно, Ты мог бы достать их для нас, — предположил он.

— Что? — не понял я.

— Но мы же твои гости, — напомнил мой товарищ.

— Но они же вон там, — сказал я, указывая.

— А Ты — наш гостеприимный хозяин, — добавил он.

— Ты провёл здесь несколько ночей, — возмутился я. — С чего это Ты внезапно так заартачился?

— Пожалуйста, — настаивал Каллий.

— Ну ладно, — махнул я рукой и двинулся к груде постельных принадлежностей.

— Постой-ка! — воскликнул я.

— Что случилось? — осведомился мой гость.

— Мы же можем узнать её судьбу, — сказал я. — Мы пойдём в «Морской Слин» и выясним, кому она была продана, свяжемся с ним и перекупим её!

— У неё же не было никаких бумаг, — остудил меня Каллий. — Сделка была неофициальной. У девки даже имени нет. Боюсь, будет трудно проследить её путь. Кроме того, похоже, что купивший её не является гражданином Брундизиума. Он чужак, бродяга, прибывший откуда-то издалека.

— Но у него же есть имя, — заметил я.

— Очевидно, но он никакого имени не назвал, — развёл руками Каллий.

— Мы должны дежурить у ворот, — предложил я, — на пирсах!

— Сразу везде? — осведомился он.

— Что же нам делать? — сник я.

— Я бы подумал о том, чтобы лечь спать, — ответил Каллий. — Так что там насчёт наших постельных принадлежностей?

— Я полагаю, что Ты собираешься насладиться Альциноей, — проворчал я.

— Есть у меня такое намерение, — не стал отрицать он.

— Пожалуйста, поспешите, Господин, — взмолилась Альциноя.

— Не расстраивайся Ты так, — попытался успокоить меня он. — Вспомни, что девушка твоей мечты всего лишь паговая девка, простая рабыня.

— В общем-то такая же, как и твоя Альциноя, — заметил я.

— Да, да, — подтвердила девушка. — Пожалуйста, Господин.

— Ты совершенно прав, — кивнул Каллий. — Альциноя, конечно, всего лишь рабыня, но нужно признать, также и то, что она во многом отличается, являясь прекрасной, замечательной, уникальной, особенной и несравненной, беспрецедентной и самая желанной женщиной на всём Горе.

— Пожалуйста, — в нетерпеливом восторге взмолилась Альциноя, — пожалуйста, Господин!

— Для тебя, — добавил я небольшое уточнение.

— Уверен, Ты тоже признаёшь, что она весьма хороша собой, — настаивал он.

— Да, — не рискнул спорить я, — она действительно хороша.

— Постельные принадлежности, — напомнил мой гость, — постельные принадлежности.

Наклонившись, я сердито схватил лежавшее сверху стёганое одеяло, мимоходом жалея, что не могу предоставить гостям меха, и поднял его, собираясь вручить его Каллию.

— Ай-и-и! — ошеломлённо воскликнул я.

— Я собираюсь покинуть город через несколько дней, — как ни в чём не бывало сообщил мой товарищ. — И, по правде говоря, мне бы очень хотелось проводить в рейс «Речного Дракона».

— Так это Ты — бродяга, — сообразил я, — чужак откуда-то издалека!

— Да, — улыбнулся косианец, — действительно издалека.

— И Ты не сообщил своего имени, — добавил я.

— Нет, — улыбнулся он, — но я думаю, что кое-кто вполне может его вспомнить.

Огромные влюблённые глаза девушки испуганно смотрели на меня. Она немного поёрзала, но быстро убедилась в своей полной беспомощности. Девушка была раздета и, конечно, связана по рукам и ногам. Я быстро повернул её на бок, чтобы полюбоваться тем, что красовалось высоко на её левом бедре, чуть ниже ягодицы. Она была отмечена Кефом, прекрасно впечатанным в её бедро. Насколько красив Кеф! И насколько значим, насколько признан на всём Горе. Насмотревшись, я вернул девушку на спину. Девушка ещё немного покрутила связанными запястьями. Её тонкие лодыжки были скрещены и плотно притянуты одна к другой. Ошейника на ней не было, но такая оплошность легко исправляется в лавке любого Кузнеца. Я тут же вспомнил, что ближайшая такая лавка находится в нескольких ярдах от моего дома. А ещё нужно срочно установить рабское кольцо, и озаботиться покупкой цепи, верёвки, шнуров, рабских наручников, возможно браслета на лодыжку и, конечно, привлекательного поводка. Со временем, если я буду удовлетворён ею, то можно будет даже задуматься о приобретении туники или двух, того вида, который мужчины выбирают для своих, находящихся в собственности женщин. Я сомневался, что в бытность свою в её собственном мире, точнее, в её уже бывшем мире, всё же это больше не её мир, поскольку она теперь принадлежала Гору, она ожидала свою нынешнюю беспомощность и безусловность своего нового статуса гореанской кейджеры.

Она, наполовину скрытая в постельных принадлежностях, которыми закидал её Каллий, выглядела такой маленькой и слабой.

Я приблизил лампу, чтобы в её свете, полюбоваться миниатюрностью её связанных ног, точёностью икр и округлостью бёдер, сладостью её лона, узостью талии, прелестью её небольшой, но, на мой вкус, вполне достаточной и хорошо сформированной груди, которая будет так уязвима для нежности губ и пальцев владельца, её округлыми предплечьями, мягкими плечами, белым горлом, так и просящим сомкнуть на нём стальное кольцо неволи, её изящными чертами лица, губами и глазами, широко распахнутыми и полными испуга и любви, её темными волосами, которые, как я предположил, ни разу не стригли с того самого момента, как она очнулась в неком рабском загоне. Гореанские рабовладельцы обычно предпочитают длинноволосых рабынь. Скорее всего, девушка даже не знала ни в каком именно загоне она оказалась, ни его местоположения. Главное, что именно там она впервые узнала, что отныне являлась собственностью, товаром, который могли продать в любой момент, который мужчины сочтут подходящим.

— Я надеюсь, — сказал Каллий, — это — та самая.

— Да, — выдохнул я. — Да, да, да, да!

— Отлично, — улыбнулся он.

— Ты купил её! — воскликнул я.

— Причем для тебя, — заметил мой друг. — Эта варварка принадлежит тебе.

— Не знаю, смогу ли я когда-нибудь расплатиться с тобой, — вздохнул я.

— За ту монету, что сейчас лежит в твоём кошельке, — усмехнулся Каллий, — и к которой Ты отнёсся с таким пренебрежением пару мгновений назад, Ты мог бы купить несколько таких как она.

— Позволь мне компенсировать твои затраты, — предложил я.

— Не вздумай, — отмахнулся он. — Это подарок. Причём не самой большой важности.

— Для меня она — целый мир, — воскликнул я.

— Не отвлекайся от её исследования, — посоветовал Каллий. — Поверни её на живот.

Я не замедлил последовать его совету.

— Немного худая, — прокомментировал мужчина, — но в целом линии прекрасные.

— Это точно, — согласился с ним я.

— Сядь, девка, — велел Каллий, и рабыня перевернулась на спину, а потом не без труда приняла сидячее положение лицом к нам. Её волосы частично упали спереди, закрывая лицо. Она немного прянула назад, испуганная моей, протянутой к ней рукой. Но я лишь откинул в сторону её волосы.

— Я не давал ей разрешения говорить, — пояснил Каллий.

Я понимающе кивнул. Выходит, у неё, что называется, рот был заткнут желанием хозяина.

— Вероятно, она слышала больше, чем нам могло бы понравиться, — заметил Каллий. — Возможно, некоторые слова могли напугать её, а какие-то запасть в душу, но мне не хотелось оставлять её лежать, где-нибудь снаружи.

— Конечно, Господин, — поддакнула Альциноя, — ей не повредит знать, что свободные мужчины нашли её интересной и желанной.

— Не повредит, — согласился Каллий, — тем более, что это известно любой женщине, купленной с прилавка или вытащенной за волосы из клетки.

— И даже слишком желанной? — улыбнулась Альциноя.

— Тебе, конечно, понадобится плеть, — сказал Каллий.

— Разумеется, — кивнул я.

В глазах рабыни мелькнул страх, и я заключил, что ей уже приходилось знакомиться с плетью. Возможно, её пороли в рабских загонах, первое время, чтобы помочь ей понять, что она рабыня. Не исключено, что плеть пускали в ход и в пага-таверне, чтобы поспособствовать её скорейшему обучению. Она произвела на меня впечатление пугливой, робкой, застенчивой рабыни, отлично сознающей себя таковой. Можно было не сомневаться, что она будет крайне озабочена тем, чтобы её хозяин был полностью ею доволен. Такие рабыни едва ли нуждаются в том, чтобы освежать их знакомство с плетью. В этом просто не будет никакого смысла. Рабыня должна трудиться, служить и ублажать. Если вас не интересует содержание рабыни и наслаждение ею, зачем вам ею владеть?

— Безусловно, — усмехнулся Каллий, — она могла услышала даже слишком много, но если она проявит мудрость, то не станет пытаться демонстрировать свою смелость, или надеяться на снисходительность господина. Такие ошибки той, на ком надет твой ошейник, исправить несложно. Нельзя позволить ей сомневаться в том, что когда она находится в твоём присутствии, она должна, если можно так выразиться, стоять на коленях. Держи её как рабыню, которой она является, и всё пойдёт так, как должно идти.

— Я понимаю, — заверил его я.

— Кроме того, — продолжил он, — прежде она принадлежала не тебе. Не исключено, Ты оценил её слишком высоко. А ведь она может оказаться такой, что Ты не будешь удовлетворён ею.

— Но она так красива, — указал я.

— Тогда Ты можешь просто продать её, — предложил Каллий.

— Господин! — возмутилась Альциноя.

— Так что пусть она радуется и надеется, что всё пройдёт хорошо и гладко, — бросил он и повернулся к сидевшей на полу, связанной рабыне.

Девушка отпрянула и съёжилась. Каллий, когда хотел, умел быть страшным.

— Ты больше не паговая девка. Ты была куплена. Я купил тебя. Ты — подарок, — сообщил он ей и, указав на меня, добавил: — Я купил тебя для него. Теперь Ты его. Ты принадлежишь ему. Ты меня поняла?

Рабыня кивнула.

— Я не дал ей разрешение говорить, — повторил Каллий.

— Я помню, — сказал я.

— Ты в присутствии своего владельца, — объявил мой друг. — На колени! Голову в пол.

Рабыня поспешила подчиниться, что было не так-то просто сделать будучи связанной по рукам и ногам.

Но какой красивой она была в такой позе передо мной.

— Отойди немного, — попросил меня Каллий, а когда я, попятившись, замер в нескольких футах от стоящей на коленях девушки, склонившейся в земном поклоне, он приказал ей: — А теперь ползи на животе к своему хозяину, а затем целуй и облизывай его ноги, пока тебе не разрешают остановиться.

Я молча стоял и восхищённо наблюдал, как моя мечта об удовольствии, постепенно, извиваясь на полу, приблизилась ко мне, а затем её прекрасные тёмные волосы рассыпались вокруг моих ног, и я почувствовал, как мягкие губы и тёплый язык этого соблазнительного животного, этой рабыни, моей собственности, ласкают мои ноги.

Есть много жестов подчинения.

Свободная женщина, обычно это происходит в страхе за свою жизнь, например среди пожаров горящего города, выражает своё подчинение, становясь на колени перед мужчиной, протягивая ему скрещенные запястья и склоняя голову между поднятыми руками. Таким образом, её поза ясно даёт понять, что она надеется купить жизнь своей красотой. Своими скрещенными запястьями, приготовленными к связыванию, она указывает, что умоляет принять её в качестве рабыни. Если её подчинение принято, то запястья обычно сразу связывают, и она, как ожидается, послушно последует за своим похитителем. Бывает, конечно, после этого жеста её могут уложить на живот и связать ей запястья за спиной, а на шею накинуть верёвку, чтобы вести на поводке. Иногда, ей могут проколоть нос и прикрепить поводок к кольцу, вставленному в прокол.

Брюнетка продолжала, лёжа на животе, оказывать рабское уважение свободному мужчине.

Глядя с высоты своего роста на распростёртую передо мной девушку, я думал о превратностях судьбы, перенёсшей её сюда из такого далёкого мира. Я размышлял о том, что могли бы подумать её сокурсницы, её знакомые по прежнему миру, предположительно считавшие себя выше своей красоты, естественности и предназначения, о ней, кого они расценивали непередаваемо ниже себя, по причине невежества в их доктринах, неумении скрывать и фальсифицировать свою природу, увидев её теперь такой, какой она была, испуганной связанной рабыней, понимающей себя таковой и подвергающейся бескомпромиссному доминированию мужчины. Смогли бы они понять потребности, радость, готовность, живой отклик и страсть покорённой женщины? Возможно, они были бы возмущены, оскорблены, разгневаны. А может их, наоборот, позабавило бы это, и они подумали бы, что поделом ей такая судьба, вполне заслуженная той, кто, как они подозревали, не разделяла их взглядов. Но с другой стороны, не мечтали ли они сами одинокими ночами о том, чтобы вот так лежать у ног владельцев?

— Достаточно, — сказал я и, наклонившись, сам поднял её и поставил на колени перед собой.

Затем я зашёл ей за спину и, не без труда, распустил узлы, связывавшие её лодыжки, а потом и те, которые держали её маленькие запястья.

Девушка пошевелила стопами и потёрла запястья, после чего подняла взгляд на меня.

— Положение, — резко скомандовал Каллий.

Испуганно вздрогнув, она немедленно приняла указанную позу. Я отметил, что и Альциноя, рефлекторно, тоже упала на колени. Похоже, она и сама на мгновение пришла в замешательство от своей реакции, но осталась в той же позе. Заметил я и то, что это понравилось её хозяину.

Моя рабыня выглядела встревоженной. Этой ночью она перешла к другому владельцу. Возможно, она даже толком не сознавала своей продажи вплоть до того момента, пока её не вызвали и не передали в руки покупателя.

Каллий, нахмурив брови, строго посмотрел на девушку, на подарок сделанный им мне. Я заключил, что он просто хотел удостовериться, что ему не придётся сожалеть о своём подарке.

— Твои колени, — указал он. — Разведи их. Какой рабыней, как Ты думаешь, тебе предстоит здесь быть?

Девушка покорно расставила колени шире.

Я предположил, что она и раньше особенно не сомневалась в том, что была куплена в качестве рабыни для удовольствий, но теперь у неё должны были исчезнуть последние сомнения. Безусловно, этого следует ожидать любой паговой девке. Мне пришлось заставить себя вспомнить, что она была варваркой, причём которая очень недолго пробыла в неволе. В действительности, я предположил, что в своём собственном мире она была свободна, во всяком случае, насколько могли быть свободны женщины как таковые в таком мире, где, насколько я понимаю, их ценности, представления, отношения, одежда, поведение и многие другие аспекты были продиктованы, с моей точки зрения, сумасшедшими, жившими в страхе перед самими собой, отгородившись от природы и её законов. Можно подумать, что они по каким-то своим причинам предположили, что природа — это ошибка, противница счастья, а не его фундамент и правда. Сам факт того, что такое заблуждение могло появиться, казался мне необъяснимым. Несомненно, в какой-то момент времени их культура повернула не на ту дорогу, пошла в неверном направлении, по неправильному пути. Несомненно, должны были быть исторические причины, лежащие в основе этого явления, и лишь зная эти причины ученые могли бы разумно размышлять о данном вопросе.

Я смотрел на стоявшую передо мной на коленях рабыню. Она держала спину прямо, голову высоко поднятой, ладони прижатыми к бёдрам, колени широко расставленными. Её поза ясно давала понять природу её неволи. Альциноя чуть в стороне стояла в точно такой же позе.

Обе они были превосходными рабынями. Но именно на свою рабыню я смотрел в непередаваемым восторгом.

Интересно, задавал я себе вопрос, могли ли женщины хотя бы начать понимать, насколько они привлекательны для мужчин, что они значат для мужчин.

Я предположил, что вряд ли.

Каким образом? Для этого надо быть мужчинами, а они ими не были.

Конечно, они знали, что были желанным трофеем, который ищут, за которым охотятся, чтобы схватить, связать и заковать в цепи, покупать и продавать, владеть и подчинять.

Возможно, это могло дать им некое понимание этого вопроса. Конечно, будучи свободными, смущёнными, запутанными и встревоженными, обеспокоенными и недовольными, подозрительными и несчастными, причём, не понимая по какой причине, они осознавали, что их красота была чрезвычайно опасным оружием, которое легко могло быть использовано не по назначению, чтобы мучить и разбивать мужчин, влиять на них и управлять ими, стеснять и сокрушать их. Не все раны и ушибы, удары и тычки, являются результатами стали или кожи. В целом вопрос прост, и звучит так: «Кому быть господином?». Мужчина сильнее и, в своём сердце, хочет владеть женщиной. Женщина слабее, меньше, мягче, и в глубине души жаждет принадлежать и быть покорённой. Она будет довольна только находясь у ног сильного мужчины. Соответственно, отношения господина и рабыни являются правильными, отношениями, которые природа предусмотрела к пользе обоих полов. Женщина отвечает господину как его рабыня, а господин упивается обладанием и покорением женщины, своей рабыни. Война в прошлом. Она стоит перед ним на коленях и носит его ошейник.

Я рассматривал свою рабыню, и моя рабыня сознавала себя рассматриваемой, причём рассматриваемой как рабыня.

Она дрожала, но держала требуемую от неё позу.

— Рабыня, — позвал я.

Девушка подняла на меня полные страха глаза. Её губы дрогнули, но не издали ни звука. Она бросила дикий, испуганный взгляд на Каллия. Я вспомнил, что ей было запрещено говорить. Ясно, что она не хотела вновь почувствовать плеть.

— Ты теперь принадлежишь мне, — сказал я. — Ты понимаешь меня, самка?

Такое обращение к женщине как «самка», хоть к свободной, хоть к рабыне, убедительно напоминает ей о том, кем она является, радикально и фундаментально, и что быть этим совершенно отличается от того, чтобы быть мужчиной и самцом. И это напоминание, особенно для рабыни, уязвимой, беспомощной и принадлежащей, является ещё более опустошительным, поскольку она не просто самка, но и женщина, являющаяся рабыней.

Испуганная рабыня моментально кивнула. Её волосы, потревоженные её движением, рассыпались по её плечам. О, как мне хотелось сжать её в своих объятиях, бросить на пол и покрыть поцелуями.

— С этого момента, — объявил я, — у тебя есть постоянное разрешение говорить.

— Спасибо, Господин, — прошептала она.

— Которое может быть отобрано в любое мгновение, — добавил я.

— Да, Господин, — вздохнула девушка.

— Ты можешь говорить, — разрешил я, а затем потребовал: — Говори.

— Я боюсь, — выдавила из себя рабыня.

— Мы должны будем улучшить твой гореанский, — заметил я.

— Да, Господин, — согласилась она.

— Хотя, должен признать, Ты достаточно бегло говоришь уже сейчас, — сказал я.

— Я могу только надеяться на это, Господин, — вздохнула рабыня.

— Я собираюсь задержаться в городе на некоторое время, — сообщил мне Каллий. — Так что, Альциноя поработает с нею.

— Но она — варварка, Господин! — возмутилась Альциноя.

— Это имеет какое-то значение? — поинтересовался Каллий, касаясь своего ремня.

— Нет, Господин, — тут же среагировала Альциноя.

Косианец подхватил из кучи постельных принадлежностей одно из стёганых одеял, немного встряхнул, а расстелил на полу у стены.

— Ложись там, — велел Каллий своей рабыне, указывая на одеяло, и та поспешила к постели, и растянулась там, сделав это весьма обольстительно для той, кто ещё недавно была белым шёлком.

— Уже поздно, — объявил Каллий.

— Могу ли я надеяться, — промурлыкала Альциноя, — что мне разрешат доставить удовольствие моему господину?

Каллий снял ремень и тунику, а затем улёгся на одеяле. Девушка тут же нетерпеливо подползла к его боку, но рука мужчины, намотавшая на кулак её волосы, удержала рабыню на какое-то время у его бедра, которое она со всей возможной страстью и надеждой принялась целовать и облизывать. Спустя некоторое время Каллий опрокинул её на спину и начал использовать для своего удовольствия, но делал он это с терпением, пока, наконец, девушка, дикими глазами глядя в потолок, тяжело дыша, не начала умолять позволить ей отдаться ему, как его рабыня. Потом она кричала и радостно рыдала в экстазе хорошо использованной рабыни. Я думал, что Каллий предпочёл бы закончить с нею не так быстро, но, как он же отметил, время было позднее.

— Господин? — окликнула меня моя рабыня.

Я взял одно за другим два одеяла и расстелил их на полу, подальше от того, на котором Каллий и Альциноя всё ещё не могли разомкнуть свои объятия.

Нет, подумал я про себя, он ещё с ней не закончил.

Я скинул с плеча планшет Писца, пояс с кошельком, свои синие одежды, лёг на одеяла и, поднявшись на локте, окинул рабыню оценивающим взглядом.

— Меня нужно выпороть? — с опаской спросила она.

— Тебе так этого хочется? — осведомился я.

— Нет, — тут же ответила девушка, — не надо, Господин.

— Да у меня и плети-то нет, — усмехнулся я.

— Рабыню это не может не радовать, — призналась она.

— Но я очень скоро приобрету этот атрибут, — предупредил я.

— Да, Господин, — вздохнула рабыня.

— Я из касты Писцов, — сообщил я.

— Я знаю, — кивнула она.

— Ты знаешь что-нибудь о Писцах? — поинтересовался я.

— Только то, что они заставляли меня хорошо обсуживать их в алькове, — смутилась она.

— Но это здесь обычное дело, не так ли? — спросил я. — Какой бы касты ни был клиент?

— Да, Господин, — согласилась рабыня.

— У тебя, — заметил я, — имеется определённое родство с Писцами.

— Господин? — не поняла она.

— Думаю, что Ты принадлежишь к тому типу женщин, который является привлекательным для Писцов, — попытался объяснить я.

— Я попытаюсь приложить все силы, чтобы мой господин был мною доволен, — пообещал девушка.

— Ты ведь была, своего рода, ученицей? — уточнил я.

— Да, Господин, — подтвердила она. — Я уже заканчивала обучении в том, что у нас называют университетом. Я училась на таком факультете, так в моём прежнем мире называют разделы знаний, цельность и необходимость, которого в целом игнорируется или пренебрегается. Там часто делят знания на разделы. Тот факультет, на котором я училась, был посвящён исследованиям античности. Посещая аудитории, мы слушали лекции, участвовали в том, что называют семинарами с младшими курсами, где студенты общались в более неформальной обстановке, обсуждая различные аспекты обычно рассевшись за общими столами.

— Это интересно, — кивнул я.

— Это такой способ сделать вещи более понятными, — добавила она.

— Могу предположить, что в таких местах могло бы собираться много народу.

— Да, — улыбнулась девушка.

— Там наверное на каждого учителя приходилось больше чем по одному студенту, скажем, по двое?

— Зачастую гораздо больше, — сказала она.

— А они живут вместе?

— Нет, — покачала она головой. — Они встречаются в установленное время и в установленном месте согласно графика. Занятия начинаются, когда пробьют часы или прозвенит звонок, и точно так же заканчиваются.

— Это как занимают купленные места в пассажирском фургоне? — уточнил я.

— Возможно, — ответила рабыня.

Её рассказ показался мне довольно странным, но я предположил, что у неё не было никаких причин лгать мне. Сам я несколько лет прожил в доме моего учителя, который не брал с меня платы за обучение, потому что для нашей касты знание бесценно. А однажды он сказал мне: «Теперь Ты можешь уйти», и я понял, что стал настоящим Писцом.

— А много ли студентов в таких местах? — полюбопытствовал я.

— Иногда тысячи, — ответила девушка.

— У вас так много тех, — удивился я, — кто голоден до знаний, и так страстно их ищет?

— Вовсе нет, — вздохнула она. — Я уверена, что у большинства из них не было особого интереса к изучению предмета. Признаться, я сомневаюсь, что они вообще хотели изучать что-либо.

— Тогда для чего им всё это? — спросил я. — Что они там делают?

— Это от них ожидается, — объяснила рабыня. — Это — что-то, что должно быть сделано.

— Почему? — не понял я.

— Можно предположить, что тому есть много причин, — пожала она плечами. — Если человек не выполняет определенные действия, предписанные ритуалы, не проводит время в определённых местах или не получает юридических доказательств того, что он это сделал, то он может быть поставлен в культурно невыгодное положение.

— И какое отношение имеют все эти действия, ритуалы или всё такое к учению? — поинтересовался я.

— В большинстве случаев, — усмехнулась девушка, — очень небольшое, если не сказать никакого.

— А не лучше ли было бы это время потратить на другие дела? — проворчал я. — Ну там, попрыгать или песни попеть, или что-нибудь в этом роде?

— Я как-то не думала об этом в таком ключе, — улыбнулась она, — но, наверное, Вы правы.

— И это — культура? — спросил я.

— Да, — кивнула рабыня.

— Нет ли в этом некой своего рода чудовищной ошибки? — задумчиво проговорил я. — Или же всё это результат обмана или мошенничества?

— Это всего лишь способ чего-то добиться, — объяснила она.

— Разве это не профанация учения, — возмутился я, — не умаление его, не оскорбление науки в целом, не торгашество?

— Некоторые учатся по-настоящему, — сказала девушка.

— Даже там? — спросил я. — Даже в тех условиях?

— Конечно, — кивнула она.

— Ты интересовалась далекими мирами, — заметил я, — древностью, цивилизациями оставшимися в прошлом твоего прежнего мира, их культурой, языками, образом жизни и верованиями.

— Да, Господин, — подтвердила рабыня.

— Не могу этого не одобрить, — сказал я.

— Я очень рада, — ответила она.

— Кто рад? — уточнил я, прищурившись.

— Рабыня рада, — улыбнулась девушка.

— Возможно, когда-нибудь Ты расскажешь мне об этих мирах подробнее.

— Сомневаюсь, что Господину действительно интересны мои интересы, чувства, мой ум, — вздохнула она.

— По этому твоему утверждению, — проворчал я, — можно ставить диагноз всем патологиям вашего мира.

— Господин?

— Гореанин, — решил разъяснить я, — хочет владеть и владеет всей рабыней.

Я поймал на себе пораженный взгляд девушки.

— Его ошейник надет на неё целиком, а не одну её часть, — добавил я.

— Рабыня рада, — смущённо призналась она, — что господин надел свой ошейник на неё всю целиком.

— Немногие мужчины хотели бы меньшего, — пожал я плечами.

— В алькове я этого не заметила, — вздохнула моя рабыня.

— Это потому, что у тебя не было частного владельца, — усмехнулся я.

— Возможно, Господин, прав, — согласилась она.

— Рискну предположить, что на Земле, будучи ученицей или кем-то вроде этого, — сказал я, — Ты даже представить себе не могла, что однажды окажешься на Горе и будешь стоять голой на коленях перед мужчиной и будешь его рабыней.

— Да, Господин, — улыбнулась девушка, — но втайне я часто мечтала о таких вещах.

— Ты знала о Горе? — удивился я.

— Я думала, что он существует только в книгах, — вздохнула она, — что это выдумка.

— И что же Ты думаешь об этом теперь? — поинтересовался я.

— Я чувствовала шнуры гореанского господина на своих руках и ногах, — пожала она плечами, — я носила ошейник, я служила в зале гореанской таверны и в алькове, где старалась изо всех сил, чтобы клиентам моего хозяина понравилось, как я могу думать, что Гор существует только в книгах?

— Ты очень привлекательна, — признал я.

— Спасибо, Господин, — улыбнулась рабыня.

— Что же до твоих сокурсниц, — усмехнулся я, — мне хотелось бы знать нашли ли кого-то из них, кроме тебя, достойной носить гореанский ошейник.

— Возможно, — пожала она плечами. — Мне это не известно.

— Итак, — подытожил я, — Ты была студенткой, и даже заканчивала своё обучение?

— Да, Господин, — подтвердила рабыня.

— Разведи колени шире, — потребовал я.

— Да, Господин.

— Ты быстро повинуешься, — отметил я.

— Я надеюсь понравиться своему хозяину, — объяснила она.

— Что Ты думаешь о том, чтобы станцевать для меня голой? — спросил я.

— Я должна повиноваться своему господину, — ответила рабыня.

— Это понятно, — кивнул я, — но что Ты сама думаешь об этом?

— Я постаралась бы сделать это так, чтобы моему господину понравилось, — сказала она.

— Ты умеешь играть калике? — осведомился я.

— Нет, Господин.

— И рабскому танцу, насколько я понимаю, Ты тоже не обучена, — хмыкнул я.

— Нет, — признала девушка.

— Тебя можно было бы научить таким вещам, — заметил я.

— Да, Господин, — согласилась она.

— Женщина очень привлекательна, когда исполняет рабский танец, — сказал я.

— Сомневаюсь, что смогла бы сделать это настолько красиво, — вздохнула рабыня.

— Никто и не ожидает, что каждая женщина станет танцовщицей ценой в сто золотых монет, — усмехнулся я. — Я видел много танцовщиц, в борделях, на улицах, в тавернах, которым было далеко до твоей красоты.

— Но я не умею танцевать, — развела она руками.

— Возможно, плеть могла подстегнуть твоё желание научиться, — предложил я.

— Рабыне, которая желает понравиться своему господину, — заявила девица, — поддержка плети не требуется.

— То есть, Ты старалась бы изо всех сил? — уточнил я.

— Конечно, Господин, — поспешила заверить меня рабыня.

— И Ты хотела бы танцевать как рабыня? — спросил я.

— На Земле я мечтала об этом, — потупив взор, призналась она.

— Говори, — потребовал я.

— Я очень часто представляла себя чьей-то собственностью, принадлежащей кому-то, женщиной, которая должна в страхе и без сомнений повиноваться своим хозяевам, и как по их приказу должна была танцевать для их удовольствия у походных костров в уединённых местах, на улицах бедных районов под звуки флейты моего хозяина, на палубах галер под аккомпанемент хлопков в ладоши, в вихре шелков и звоне браслетов в залах таверн под варварскую музыку, под крики возбуждённых посетителей и стук их кубков, уворачиваясь от их, тянущихся ко мне рук, в сиянии их глаз, жадно рассматривающих меня, и как потом я, уязвимая и беспомощная рабыня, отчаянно старалась бы ублажить их, чтобы не вызвать из неудовольствия.

— И Ты представляла себя беспомощной в цепях или руках рабовладельца?

— Да, Господин, — призналась она, опустив голову.

— В каком месте тебя продали? — поинтересовался я.

— В Рынке Семриса, — ответила девушка.

— А в каком загоне или рабском доме тебя клеймили и надели первый ошейник? — спросил я.

— Я не знаю, — развела она руками. — Меня вместе с другими рабынями…

— Варварками? — уточнил я.

— Да, Господин, — кивнула девушка. — Так вот нас голых, если не считать ошейников, везли в рабском фургоне, накрытом сине-жёлтым шёлком. Мы были прикованы за ноги к длинному железному стержню, лежавшему посередине вдоль кузова фургона. Наша транспортировка продлилась много дней. На ночь охранники становились лагерем, и нас выпускали наружу и приковывали к деревьям или колесам фургона. То одну, то другую из нас, то в одном месте, то в другом отстёгивали от стержня, надевали на голову непрозрачный капюшон и куда-то уводили. Нас, как я теперь понимаю, распределяли между различными рынками. В тот момент, когда пряжку капюшона застегнули на моей шее, в фургоне оставалось только три девушки. Я почувствовала дорожную пыль под ногами. Руки мне немедленно сковали спереди, после чего наручники привязали к стремени какого-то большого, четвероногого животного, которым, как я позже узнала, была кайила. После нескольких утомительных часов ходьбы по пыльной дороге я оказалась в сарае торгов, где меня отвязали от стремени, сняли капюшон и наручники. Почти сразу после этого накормили, напоили и отправили отдыхать. Позже началась подготовка к моей продаже, в ходе которой меня мыли, чистили, расчёсывали и всё такое.

— И это всё происходило в Рынке Семриса, — заключил я.

— Насколько я поняла, — осторожно ответила девушка.

— Ты получила удовольствие от своей продажи? — полюбопытствовал я.

— Я была очень напугана, — призналась она. — Меня крутил, поворачивал, заставлял изящно изгибаться опытный аукционист, помогая себе своей плетью. Он демонстрировал меня, как товар, как рабыню, а мужчины в зале тем временем выкрикивали свои предложения цены за меня.

— Понимаю, — кивнул я.

— А потом, — прошептала она, — аукционист дотронулся до меня. Это было неожиданно. Я вскрикнула, чуть не подпрыгнув на сцене, такой бурной и неконтролируемой была реакция моего тела на его лёгкое прикосновение. Это позабавило мужчин в зале. Я ничего не могла поделать с собой! «Рабыня для удовольствий» — услышала я чей-то вердикт. «Пусть тавернеры за неё поторгуются!» — засмеялся другой. Я спрятала лицо в руках, наклонилась и затряслась от рыданий. Мне было ужасно стыдно, но я ничего не могла с этим поделать. А потом меня увели с платформы, и я со всей очевидностью поняла, что меня продали.

— И сколько за тебя заплатили? — поинтересовался я. — Каково было последнее предложение?

— Я не знаю, — пожала она плечами. — Могу только предложить, что сумма не превышала серебряного тарска.

— Тебя купили в качестве шлюхи в пага-таверну, — заметил я.

— Да, Господин, — подтвердила рабыня.

Я интересовался этой информацией не столько потому, что она касалась этой конкретной рабыни, сколько по причине того, что случившееся с ней было весьма типичным для тех тайн, что обычно имеют место в случае рабынь-варварок. Многое из того, что имело отношение к таким варваркам казалось покрытым завесой таинственности или, по крайней мере, обоснованно таковым. Например, очевидно, что местом их первого приобретения был очень далёкий мир, так что, совершенно не понятны были средства их доставки на Гор. Также никто не мог сказать, где их размещали сразу по прибытии в наш мир, почему они, казалось, появлялись словно из ниоткуда, разбросанные по разным рынкам так, что отследить их пути не представлялось возможным. Насколько я мог судить, они были в разное время похищены в нескольких местах того далёкого мира, после чего их перевезли на Гор на неких кораблях, или посредством какого-либо иного метода транспортировки, и разместили во многих разбросанных по планете местах. Похоже осторожность и секретность вовлечённые в данный процесс поддерживаются на высочайшем уровне. Так или иначе, я об этих вопросах знал крайне мало, а если и были другие, кто знал, то они, очевидно, были людьми более чем необщительными.

— У меня никогда не было частного владельца, — призналась она мне.

— А мне никогда не принадлежала рабыня, — признался я в свою очередь.

— Должно быть, господин, много раз видел меня в пага-таверне, — предложила девушка.

— Да, — не стал отрицать я.

— И он находил меня интересной как рабыню? — спросила она, застенчиво опустив голову.

— Конечно, — ответил я.

— Но если я показалась ему интересной, — поинтересовалась рабыня, — почему тогда он на разу не щёлкнул пальцами, подзывая меня к своему столу, почему он не связал меня и не втолкнул в альков?

— Я хотел тебя, но не таким образом, — объяснил я, — не как монетную девку, которой можно было бы попользоваться ен или ан, а потом оставить или передать другому клиенту, ждущему своей очереди в зале таверны. Я хотел тебя целиком, чтобы Ты была моей, бесспорно, по закону, во всех смыслах. Я не хотел использовать тебя, в нагрузку к цене, заплаченной за выпивку. Я хотел большего. Я хотел всё. Я хотел всю тебя. Я хотел владеть тобой, полностью, каждой прядью твоих волос, каждой частичкой твоего тела.

— Вы что-то ощутили во мне? — спросила девушка.

— Да, — кивнул я.

— Я часто ловила на себе ваши взгляды, — призналась она, — так можно было бы смотреть на рабыню, которой хотелось бы владеть.

— Возможно, — не стал отрицать я.

Тогда она подняла голову и сказала:

— Я уверена, Вы не могли не заметить, что я достаточно часто старалась приблизиться к вам, попасться вам на глаза.

— Я это заметил, — улыбнулся я, вспомнив, каких страданий мне стоило видеть, мелькание её бедра в разрезе камиска, когда она поворачивалась под аккомпанемент звона колокольчиков, привязанных к её левой лодыжке.

— Часто по ночам в одиночестве своей клетке, — прошептала она, — я тешила себя надеждой, что Вы предложите за меня цену.

— Я не настолько богатый человек, — пожал я плечами, — всего лишь низкий Писец, занимающийся регистрацией документов. Я не мог позволить себе такую покупку.

— Я была уверена, что Вы смогли бы понять меня, чего у других не получилось бы, — понадеялась девушка.

— Не стоит ожидать, что тебя будут изо всех сил стремиться понять, — предупредил ее я. — Не забывай, что Ты — рабыня.

— Да, Господин, — вздохнула она.

Разумеется, она знала, что её чувства, её мысли и надежды, желания и мечты, были бессмысленны и не важны, поскольку она была рабыней.

— Я видела, как Вы смотрели на меня, — продолжила варварка. — Так мужчина мог бы смотреть на свою рабыню. У меня мурашки бежали по коже. Я дрожала всем телом от ваших взглядов. Я мысленно просила вас, я боялась и надеялась, что Вы рано или поздно Вы станете моим господином.

Она замолчала. Молчал и я, глядя на неё и ожидая продолжения.

— Да, я с Земли, — наконец, снова заговорила она, — но даже на Земле я подозревала то, что уже здесь узнала наверняка, что все женщины — рабыни, и что я — тоже женщина и, следовательно, тоже рабыня. Я хочу быть той, кто я есть, то есть рабыней. Я попытаюсь хорошо служить вам. Я буду стараться изо всех сил, чтобы Вы были мною довольны.

Каллий и Альциноя уже спали, не выпуская друг друга из объятий.

— Я испытала дикий восторг, — призналась рабыня, — когда услышала, как Вы, не зная о моём присутствии, говорили о чувстве неизбежного, таинственного совпадения.

— Я не знал, что Ты была в комнате, — проворчал я, чувствуя раздражение.

— Я понимаю, — улыбнулась она. — Я только хочу сказать, что я тоже, в таверне, по ночам, вспоминая вас, ощущала такие эмоции.

— Ты поела? — осведомился я.

— Да, — кивнула рабыня. — А что насчёт Господина?

— Да, — ответил я.

— Как странно, — прошептала девушка, глядя на меня. — Какое невообразимое расстояние я должна была преодолеть, чтобы встретить своего господина.

— Не менее странно и то, — усмехнулся я, — что я нашел свою рабыню в той, кто прибыла из такого далёкого мира.

— Как Вы думаете, Господин, — спросила она, — смогли бы Вы со временем, полюбить меня, хотя бы немного?

— Завтра же утром пойду и куплю плеть, — сообщил я ей.

— Да, Господин, — вздрогнула рабыня.

Честно признаюсь, мне было непросто оторвать от неё мои глаза, насколько красива была, стоявшая передо мной на коленях девушка.

— Меня пометили, — сказала она, — как уже определил Господин, обычным кефом. Таким образом, я однозначно идентифицирована как рабыня.

— И что? — осведомился я.

— И я думаю, — продолжила варварка, — что, да простит меня Господин, могу нравиться Господину. Всё же я не могла не слышать слова, которые дали мне такую надежду. И, конечно, он немного знаком с моим прошлым, происхождением и интересами, которые предполагают, если я правильно поняла, близость к Касте Писцов, одной из самых высоких каст, и моим бывшим статусом и положением студентки университете, таким образом, на мой взгляд, у меня может быть престиж, достоинство и всё такое.

— Что-то я тебя не понимаю, — проворчал я.

— Я веду к тому, — пояснила рабыня, — что нет никакой необходимости надевать на меня ошейник. Я выше этого.

— Но в «Морском Слине» Ты носила ошейник, — напомнил я.

— Я была паговой девкой, — поморщилась она. — Они же не знали моих особенностей. А теперь я — рабыня Писца, а Писцы — высшая каста.

— Посмотри туда, — указал я. — Видишь ту рабыню, Альциною?

— Конечно, — кивнула девушка.

— Хорошо, — усмехнулся я, — когда-то она была свободной женщиной в имперском Аре, высокой леди, женщиной большой важности и власти, богатства и статуса. Что Ты видишь на её шее?

— Ошейник, — ответила рабыня.

— Какой ошейник? — уточнил я.

— Рабский ошейник.

— Точно, — хмыкнул я.

— Но она гореанка, — заметила брюнетка.

— А Ты — варварка, — напомнил я, — в тысячу раз ниже её.

Моя рабыня легонько, неуверенно, с затаённым страхом коснулась горла.

— Господин наденет на меня ошейник? — спросила она.

— Разумеется, — заверил её я. — Уже завтра Ты будешь носить ошейник, рабский ошейник, и он будет заперт на твоей шее.

— И я не буду в состоянии снять его?

— Нет, конечно.

К моему удивлению, её лицо осветилось диким облегчением.

— Спасибо, Господин, — прошептала она. — Именно этого я жажду. Я хочу вашего ошейника на моей шее, и я хочу, чтобы он был заперт там, как на шее любой другой рабыни, поскольку я всего лишь одна из многих рабынь. И ничего иного! Именно этим я и хочу быть. Вы делаете меня невыразимо счастливой! Я не в силах выразить вам свою благодарность! Я постараюсь быть достойной носить ваш ошейник. Спасибо, Господин. Я буду любить свой ошейник.

Я лёг на спину и растянулся на одеялах, расстеленных мною на полу.

— Господин? — позвала меня девушка.

— А теперь доставь мне удовольствие, — приказал я.

— Я попробую, Господин, — прошептала она, подползая к моему боку.

— Вино, Господин? — предложила моя рабыня.

— Вино, Господин? — вторила ей рабыня Каллия.

— Да, — кивнул я.

— Давай, — разрешил мой товарищ.

Как было отмечено, обе рабыни неплохо справились с подачей вина.

Я подумал, что ужин уже был практически готов. Ка-ла-на было выше всяческих похвал.

Этим утром мы все вместе прогулялись к высоким пирсам, чтобы попрощаться с капитаном Накамурой и проводить «Речной Дракон», необычный, по крайней мере, для Брундизиума, корабль покидающий порт.

Мы наблюдали за ним, пока корабль не исчез из виду.

— Желаю им удачного рейса, — сказал Каллий.

— И я тоже, — поддержал его я.

— Терсит, — сказал он, глядя на раскинувшуюся перед нами морскую гладь, — нарисовал глаза своему кораблю.

— Я помню, — кивнул я. — Ты упомянул об этом в своей истории. Мне это понравилось. Теперь он может видеть свою дорогу.

— В тот день, когда мы покинули бухту замка, — добавил Каллий, — Терсит сам, своими собственными руками, пожертвовал морю вино, масло и соль.

— Рад слышать это, — улыбнулся я.

Похоже, что Терсит, наконец, заключил мир с широкой, могучей Тассой.

— А где сейчас может быть большой корабль? — полюбопытствовал я.

— Понятия не имею, — пожал он плечами.

— Тебе не интересно, что сейчас происходит на том конце мира? — поинтересовался я.

— Конечно, — кивнул мой друг, — мне это очень интересно.

— Тебе не следовало делиться со мной столь многим, — укорил его я. — Зачем нужно было отдавать мне столько монет, драгоценных камней и жемчуга.

— Не волнуйся, — улыбнулся он. — То, что получил Ты, лишь малая толика по сравнению с тем, что я оставил себе.

— Подозреваю, — предположил я, — что Ты был бы более чем доволен, ограничься подарок простой рабыней.

— Верно, — согласился Каллий, — этого было бы более чем достаточно.

— Но, конечно, — улыбнулся я, — золото, драгоценности, жемчуг и всё такое лишними никогда не будут.

— Ты же не думаешь, что было бы вежливо не принять их.

— Разумеется, нет, — ответил я.

Мы повернулись, чтобы присоединиться к рабыням, ожидавшим нас на берегу в начале пирса. Одна из них была одета в алую тунику, другая в синюю.

Ближе к концу нашего ужина рабыни подали турианские ликёры.

— Они же страшно дорогие, — заметил я.

— Мне тоже хотелось сделать свой вклад, — пожал плечами Каллий.

— Ты и так сделал больше чем достаточно, — поспешил заверить его я.

— Альциноя, — сказал он, — знает толк в таких вещах. Как правило именно она одобряла меню банкетов, официальных обедов, частных ужинов и так далее.

— Ценная рабыня, — заключил я.

— Причем во многих аспектах, — усмехнулся он.

Альциноя улыбнулась и промурлыкала:

— После ужина, с разрешения господина, я покажу ему, насколько ценной может быть рабыня.

— А я уверена, — не осталась в долгу моя рабыня, — что смогу убедить своего господина, что не стоит относиться с презрением к простой варварке и её умениям на мехах.

Думаю, что читателю, если таковой когда-нибудь появится, не трудно будет догадаться, что я теперь мог позволить себе постельные меха. Безусловно, выражения вроде «обслуживание на мехах» являются довольно формальными.

Хотя еду готовили и подавали девушки, мы позволили им разделить ужин с нами. Они стояли на коленях у маленьких столов, за которыми мы сидели со скрещенными ногами. Это не так уж и необычно в небольших домах, где зачастую устанавливаются непринуждённые отношения. Разумеется, мы делали первый укус от каждого блюда и первый глоток от каждого напитка.

— Твой словарный запас и грамматика значительно улучшились, — похвалил я свою рабыню.

— Альциноя мне очень помогает, — сказала та.

— Осторожней с её акцентом, — предупредил Каллий. — Этот говор распространён в Аре.

— Очень красивый акцент, — заявила моя рабыня.

— Несомненно, — согласился Каллий, — однако есть места, где за этот акцент Ты можешь получить оплеуху.

— Я тщательно прислушиваюсь к тому, как произносят слова люди на рынке, на улицах и на пирсах, — сказала она, — и изо всех сил стараюсь говорить так же как они.

— Вот у меня, например, западный, прибрежный акцент, — объяснил я. — А у Каллия, что и не удивительно, косианское произношение.

— На востоке Коса, в Джаде, все так говорят, — пожал плечами Каллий.

— Похоже, — улыбнулась Альциноя, — что я здесь единственная, кто говорит без акцента.

— Вот оно, типичное для Ара тщеславие, — заявил Каллий.

— Кто-то же должен говорить на правильном гореанском, — развела она руками.

— Готов поспорить, — обратился я к Альциное, — что твои добрые усилия в помощи моей рабыне в освоении ею гореанского, не остались абсолютно бесплатными.

— Конечно, — не стала отнекиваться Альциноя.

— Вероятно, она взяла на себя часть твоей работы по дому?

— Нет, — удивила она меня своим ответом.

— Что же тогда? — Спросил я.

— Она поделилась со мною некоторыми уловками алькова, — улыбнулась рабыня Каллия, — которые вряд ли могли бы лежать в пределах кругозора среднестатистической свободной женщины, которой я не так давно была.

— Отличная идея, — похвалил я.

— Хм, интересно, — хмыкнул Каллий. — Это многое объясняет.

Вскоре после того как рабыни встали, оставив нас за столами, по комнате разлился запах паров свежесваренного чёрного вина, а затем появились и сами рабыни с подносами. Альциноя, как гореанка взяла себе честь нести кувшин и чашки, и моя рабыня, будучи варваркой, следовательно, по умолчанию, если не было указано ничего иного, занимавшая подчинённое положение, несла маленький сосуд сливок, крошечные ложечки и маленькие плоские миски с сахаром и специями. Затем рабыни сходили и принесли подносы с различными пирожками и печеньем.

На мой взгляд, рабыни хорошо справились со своим делом. Обе при этом носили только свои ошейники. В это не было ничего необычного. Скорее это правило для ужина в узком кругу, на котором не присутствуют свободные женщины. Какому мужчине не понравилось бы, чтобы его обслуживали обнажённые, красивые рабыни?

Для доминирования характерно много таких удовольствий.

После того как ужин закончился, и рабыни убрали со столов, помыли, высушили и уложили на место посуду, мы, каждый со своей собственной рабыней, отдались удовольствиям мехов.

Позже, когда утомлённые рабыни, лежавшие рядом с нами, уснули, я шёпотом позвал:

— Каллий.

— Что? — откликнулся он, как выяснилось, тоже не спавший.

— Очень многих может заинтересовать твой рассказ, — сказал я, — о Терсите, о большом корабле, о Талене из Ара, о Тэрле Кэботе, о пани и Конце Мире, и о многом другом. Ты не будешь возражать, если я, как смогу, перескажу твою историю?

— Не буду, — ответил мой друг. — Только всё равно никто в это не поверит.

— Но ведь все видели капитана Накамуру, — напомнил я, — и его «Речного Дракона».

— Это не более чем странного вида корабль, — вздохнул Каллий, — прибывший откуда-то издалека. Какое он мог бы иметь отношение к тем событиям, о которых Ты хочешь рассказать?

— Но ведь корабль прибыл с Конца Мира, — сказал я.

— Всё, что люди будут знать, — пояснил он, — это то, что в порт заходил необычный корабль, причём неясно откуда прибывший.

— А так ли это важно, — спросил я, — поверят ли люди этому или нет?

— Совершенно не важно, — согласился косианец.

— Так Ты не возражаешь, — уточнил я, — если я запишу твою историю?

— Нет, — заверил меня он. — Я даже хотел бы, чтобы об этом смогли узнать.

— Но Ты планируешь уехать через несколько дней, — заметил я.

— Это так, — подтвердил мой друг.

— Пожалуй, я не буду спрашивать куда именно, — проворчал я.

— Я пока ещё сам не уверен куда направлюсь, — сказал он.

— Я предполагаю, что имена и всё такое, следует изменить.

— Вполне возможно, это было бы разумно, — поддержал меня Каллий.

— Мне остаётся только пожелать тебе всего хорошего, — вздохнул я.

— И я тоже пожелаю тебе всего хорошего.

А теперь пришло время завершить этот рассказ.

Может стоило бы добавить, что моя рабыня довольно долго ходила безымянной. Например, её никак не назвали в «Морском Слине», и Каллий купил её как неназванную рабыню, точно так же как можно было бы купить любое другое животное. И всё же рабыням нравится иметь имена, да и нам так удобнее по множеству причин. Так проще обращаться к ним, подзывать, приказывать и так далее. Её ошейник в «Морском Слине» просто идентифицировал её как паговую девку этой таверны, чтобы её могли вернуть хозяину, если она заблудится или попытается сбежать. Теперь на её ошейнике, рядом с моим именем, идентифицирующим меня как её владельца, появилась и её кличка. Мне показалось, что она рассчитывала получить особое имя, и долго надеялась на то, что я дам ей это красивое имя, много значившее для неё. Как-то раз она опустилась передо мной на колени, прижалась головой к моим ногам и робко попросила дать ей имя, а потом сообщала мне его, то, которое она надеялась получить. На мой взгляд, это был прекрасный выбор. Это имя не так чтобы неизвестно в Брундизиуме. Он часто встречается на островах. Я назвал её Хелен.

И на этом позвольте мне завершить рассказ.

Желаю всего хорошего всем читателям.

Калистен. Писец

Контора регистрации.

Администрация капитана порт Брундизиум.

Content

Джон Норман
Моряки Гора

Глава 1 Однажды вечером в одной из таверн Брундизиума

Глава 2 Пролив между Косом и Тиросом

Глава 3 Допрос

Глава 4 Мой допрос

Глава 5 Шторма не миновать

Глава 6 Дальние Острова остались за кормой

Глава 7 Напряжённость в экипаже

Глава 8 Лёд

Глава 9 Бунт на корабле

Глава 10 После бунта

Глава 11 Парсит

Глава 12 Вахта на высоте

Глава 13 Странный корабль

Глава 14 Тарларион

Глава 15 Серемидий

Глава 16 Корабль предупреждение

Глава 17 Плавающие Камни

Глава 18 Разговор с рабыней

Глава 19 Проверка большого Корабля

Глава 20 Земля где-то рядом

Глава 21 Сигнал

Глава 22 На пляже

Глава 23 Замок Лорда Темму

Глава 24 Мы на берегу

Глава 25 Представление друг дружке двух рабынь

Глава 26 Внутренний двор замка Лорда Темму

Глава 27 Возвращение разведывательного отряда

Глава 28 Зал Трёх Лун

Глава 29 Ворота

Глава 30 Неудавшееся Дезертирство и Его Цели

Глава 31 Любопытство Серемидия

Глава 32 Руби швартовы!

Глава 33 Утро в Брундизиуме

Глава 34 Небольшая интерлюдия из жизни Писца

Глава 35 Швартовка необычного корабля

Глава 36 Склад

Глава 37 Писец готовит отчёт