Марлон Джеймс

Черный Леопард, Рыжий Волк

Marlon James

Black Leopard, Red Wolf

© 2019 by Marlon James

© В. Мисюченко, перевод на русский язык, 2019

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2019

* * *

Джеффу – за первую четверть луны и еще за миллион всякого

В этом повествовании упоминаются

Джуба, Ку, Гангатом

Кваш Дара, сын Кваша Нету – король Северного Королевства по прозванию Король-Паук.

Следопыт – охотник, ни под каким другим именем более не известный.

Его отец.

Его мать.

Любимый Дядя – великий вождь народа Ку.

Ку – название речного племени и территории.

Гангатом – речное племя и враг народа Ку.

Луала-Луала – речное племя к северу от Ку.

Абойами – отец.

Айоделе – его сын.

Шаман – некромант племени Ку.

Итаки – речная ведьма.

Кава/Асани – мальчик из племени Ку.

Леопард – оборотень-охотник, известный под несколькими другими именами.

Юмбо – лесные феи и охранительницы детей.

Первая Сангома – противоведьма.

Минги:

Жирафлёнок,

Дымчушка,

Альбинос,

Колобок,

Сросшиеся близнецы.

Асанбосам – чудовищный пожиратель человеческой плоти.

Вождь племени Гангатом.

Малакал

Аеси – советник Кваша Дара, дополнительные четыре ноги Короля-Паука.

Бунши/Попеле – речной дух, русалка, оборотень.

Соголон – Ведьма Лунной Ночи.

Уныл-О́го – очень высокий человек, но не великан.

Амаду – работорговец-Барышник.

Биби – его прислужник.

Нсака Не Вампи – охотница, убивающая хищников на заказ.

Найка – наемник.

Фумели – умелый оруженосец Леопарда.

Белекун Большой – старейшина-толстяк.

Адагейджи – старейшина-мудрец.

Амаки Склизлый – старейшина, никому не ведомый.

Нуйя – женщина, одержимая вампиром в обличье птицы-молнии[1].

Бултунджи – оборотни гиены-мстительницы.

Зогбану – тролли, изначально вышедшие из Кровавого Болота.

Венин – девушка, выращенная на корм зогбану.

Чипфаламбула – громадная рыба.

Гоммиды – порой милые лесные существа.

Эвеле – злобный гоммид.

Эгбере – его кузен, злобный, когда голоден.

Анджону – дух Темноземья, читающий в сердцах.

Безумная обезьяна – душевнобольная обезьяна.

Конгор

Басу Фумангуру – старейшина Северного Королевства, убитый.

Его жена, убитая.

Его сыновья, убитые.

Семикрылы – наемники.

Кафута – хозяин дома.

Мисс Уадада – хозяйка борделя.

Экоййе – мальчик-проститутка, обожающий цибетиновый мускус[2].

Буффало – весьма сметливый бык-буффало.

Конгорское комендантское Войско – местные блюстители по-рядка.

Мосси Азарский – третий префект Конгорского комендантского Войска.

Мазамбези – префект.

Ржавый О́го – еще один О́го.

Синий О́го – еще один О́го.

Устроитель Зрелищ – мастер наживаться на показательных боях О́го.

Лала – его рабыня.

Мэйуанские ведьмы – мерзостные порождения, прозываемые духами грязи.

Токолоше – маленький гремлин, умеющий становиться невидимым.

Долинго и Мверу

Старец – хозяин дома и южанин-гриот[3].

Королева Долинго (так утверждается).

Ее канцлер.

Айоджиль – дворянин из Долинго.

Чиноло – еще один дворянин.

Долингонец – юноша-раб.

Белые Ученики – наичернейшие из черных магов и алхимиков.

Гадкий Ибеджи – уродливый близнец.

Джекву – белый страж короля Батуты (дух в теле Венин).

Ипундулу – вампир в облике птицы-молнии.

Сасабонсам – крылатый брат Асанбосама.

Адзе – вампир и клопиный рой.

Элоко – травяной тролль и людоед.

Лиссисоло Акумская – сестра Кваша Дара, монахиня «Божественного сестринства».

Затенения – демоны тьмы на службе у Аеси.

Миту

Икеде – южанин-гриот.

Камангу, сын.

Нигули, сын.

Косу, сын.

Лоембе, сын.

Нканга, сын.

Хамсин, дочка.

Малангика и южные территории

Молодая Ведьма.

Две Сумасшедшие Обезьяны.

Торговец.

Его жена.

Его сын.

Камиквайё – белый ученый, обратившийся в чудище.

1. Собака, Кот, Волк и Лис

Bi oju ri enu a pamo.

Один

Малец мертв. Больше и допытываться нечего.

Слышал я, далеко на юге есть королевство, где королева убивала мужчину, принесшего ей плохую весть. Так, может, хотите послушать историю, в которой малец не такой уж и мертвый? Истина меняет вид, когда крокодил съедает с неба луну, и все ж моя история сегодня та же самая, какой была три дня назад и какой будет завтра, так что плевать на богов и тебя с твоими расспросами. Сидельцы здешние болтают про тебя. Говорят даже, что боги знают, какой ты скромник. Там, где другие кланяются, ты всем телом пластаешься у ног безумного Короля и зовешь его божественным сыном величайших из богов. Ты ко мне заявился пропахший мастикой для натирки дворцовых полов. До того скромник, что тебе, видать, писюн красной петушиной кровью омочили, когда ты родился. На юге нет такого? Ну, а у вас-то чем его смачивают?

Bi oju ri enu a pamo.

Не все, что зрит око, устам гласить следует.

Малец мертв, что еще остается знать? Истину? Истина разве единственное, что есть на юге?

Факты не облекаются ни в цвет, ни в форму, факты – это просто факты. Вот некоторые. Эта камера больше прежней. Нюхом я чую только высохшее дерьмо казненных, слышу только их все еще вскрикивающих призраков. В твоем хлебе полно тараканов, а вода твоя отдает мочой двенадцати стражников и козы, какую те поимели для забавы. Тебе истина нужна или история?

Так уж позволь поведать тебе историю.

Жила-была женщина, родившая ребенка от быка-буффало.

У того сына был сын от гиены. У того сына был сын от шакала. Тот сын сладил сынка со змеей, что жила возле длинной тропы, обсаженной пятьюстами деревьями, которые отбрасывали полтысячи теней. Змея попробовала проползти сквозь деревья, петляя меж стволов, пока чересчур уж слишком не вытянулась и не сдохла. Когда змея сдохла, она стала речкой. Сын ее, горячо любивший мать, но не знавший любви к женщинам, построил у реки город. Река – это никакой не символ. Река – это река.

Слушай, и я расскажу тебе, что я просто человек, кого одни зовут Волком, а иные и того хуже.

Малец мертв. Та старуха принесла тебе иные вести? Я знаю, что ты говорил с ней. Ведьма говорила, что в голове у мальца бесы кишмя кишат. Никаких бесов, одна дурная кровь. Могу рассказать про его смерть.

Будешь слушать, тогда я начну с Леопарда.

Или с Ведьмы Лунной Ночи.

Или с О́го, а то ведь кто еще споет песнь по нему? У тебя вид человека, кто никогда не проливал крови. А все ж я чую ее на тебе. Кровь и кожицу. Ты не так давно мальчику обрезание делал.

Нет, я тебе не вопрос задал. Кровь все еще у тебя между пальцами. Глянь, как ты таишь, как сильно это волнует тебя, пальцами нос трешь, чтоб запашок ее уловить. Глянь на себя, Шаман.

Нет, стражу ты звать не станешь.

Изо рта моего слишком многое вылететь может, прежде чем мне его дубиной заткнут.

О самом себе подумай. Мужчина с двумястами коровами, кого в восторг приводит клочок мальчиковой кожицы и девчонка, какой не суждено стать женщиной ни для одного мужчины. Потому как раз это ты и ищешь, так? Темную такую пустяковину, какую не сыщешь ни в двадцати мешках золота, ни в двухстах коровах, ни в двухстах женах. Кое-что, тобой потерянное… нет, отнятое у тебя. Тот свет, ты видишь его, и ты хочешь его, не свет от солнца или от бога грома в ночном небе, а свет безо всякой порчи, свет в мальчишке, не сведущем о женщинах, в девчонке, что ты купил себе в жены, не потому, что тебе жена нужна, ведь у тебя есть двести коров, а нужна тебе такая жена, которую ты можешь первым прорвать, потому как ты ищешь его, свет этот, в дырах, черных дырах, мокрых дырах, в неразросшихся дырах, тот свет, что ищут вампиры, и ты получишь его, ты облачишь его в обряд: обрезания для мальчика, вступление в супружеские обязанности для девочки, – и, когда прольют они кровь, и слюну, и сперму, и мочу, ты все это на своей коже оставишь, чтобы отправиться к дереву ироко[4] и воспользоваться первым же попавшимся дуплом.

Малец мертв, и все остальные тоже.

Я каземата этого не помню. Или что эти два окна в углу сходились. И что стена эта коричневая, а не серая. Это ведь не тот самый каземат, зачем тебе утверждать это? И почему начинаю я думать, будто ты огорчен тем, что видишь меня? В том, должно быть, дело. Ты допрашивать мастак, понятно мне, почему ты безъязыкий.

Меня тут быть не должно бы.

Разговор в этих стенах суров. Слышу, как твоя новая жена берет твоего сына, стоит тебе уснуть. Ты знал, что в моей камере семеро было? Четыре ночи назад. Платок, что у меня на шее, принадлежал тому единственному, кто вышел на своих двоих. Он, может, когда и правым своим глазом снова глядеть сможет.

Других же шесть. Записывай, как я скажу.

Старики говорят, ночь – дура. Что ни сделай, она не осудит, но и не упредит. Первый подошел к моей постели. Было уже темно, так что одни тени да запахи двигались. Один нес с собой запах свежего говна на пятках, оно странно, ведь никаких животных тут не было. От другого несло духами проститутки. Я проснулся и увидел предвестника моей собственной погибели, им был мужик, сдавивший мне горло. Пониже, чем О́го такой, но повыше лошади. Вонял так, будто весь базар при себе нес. Схватил меня за шею и в воздух вздел, пока остальные в сторонке помалкивали. Попробовал я его пальцы разжать, да в хватке у него сам дьявол сидел. Колотить его в грудь было все равно, что колотить в камень. Держал он меня на весу, будто драгоценным камнем любовался. Двинул я ему коленом в челюсть, да так, что он зубами себе язык откусил. Он меня бросил, и я, будто бык, на его яйца набросился.

Упал он, а я схватил его нож, острый как бритва, и резанул ему по горлу. Двое меня за руки схватить хотели, да я голый был и скользкий. Его нож – мой нож – всадил меж ребер и слышал, как сердце у одного лопнуло. Третий ногами кренделя выделывал, кулаками тряс, плясал, как муха ночная, и зудел, как комарик[5]. Я-то кулак сжал да два пальца выставил, как уши у кролика. Раз – ткнул ему в левый глаз, да и вытащил его весь целиком. Он заверещал. Глядя, как он ползает по полу, отыскивая свой глаз, я позабыл еще о двоих. Жирдяй сзади на меня кинулся, я пригнулся, он через меня перелетел и упал, а я прыгнул, схватил камень, что мне подушкой служил, и бил его по голове, пока морда его месивом не запахла. Последним был мальчишка. Он орал. Слишком расстроен был, чтоб о жизни молить. Посоветовал я ему быть мужчиной в следующей жизни, потому как в этой он и на червяка не тянул, и полоснул его ножом прямо по горлу. Кровь его в пол ударила раньше, чем малый на коленки пал. Я позволил полуслепому в живых остаться, потому как нужны женам по ходу жизни всякие истории, а, Жрец? Инквизитор. Не знаю, как и звать-то тебя.

Ладно, те – не твои люди. Хорошо. Значит, не придется тебе песнь смертную петь их вдовам. Ко мне днем люди приходили и грозили из меня обезьяну сделать, а потом еще ночью люди приходили, грозили, чтоб вел себя, как мышка. Тебе нужно либо мое признание, либо мое молчание, но не требуй и того, и другого.

Ты, кажись, недоволен, что я все еще тут с тобою заперт, но я в выражениях лиц не силен. Потому-то и доверяю своему нюху. Что тут увидеть предстоит, известно как ложь. Хотя если ты еще дальше свой стул отодвинешь, то наверняка из окна выпадешь. Уповай на Итуту[6], молю тебя. Итуту, нетрепетность и покой разума и сердца, превыше всего. Как вы на юге это зовете, или юг не так крут, чтоб в покое пребывать? Я мог бы ухватить тебя за шею и сломать ее, потратив меньше сил, чем мне требуется, чтоб кистью шевельнуть. Мог бы по кадыку тебе врезать, прежде чем ты стражу крикнул бы. Схватил бы сиденье, на каком сижу, да гвоздал тебя по башке, пока из тебя соки не потекут, и что бы тогда делать твоей девочке-жене, Жрец? Чья жизнь вовсе обедняла бы в твое отсутствие?

Ладно, успокойся, Жрец, Инквизитор, кто ты ни есть. Во мне меньше ненависти к тем, кто допрашивает, чем к тем, кто богам служит, а ты мне и впрямь нравишься. И, прошу, не подавай знаков страже. Не я буду заперт тут с ними – они окажутся тут взаперти со мной, а судьба жестоко обошлась с твоими первыми семью. Я тут не за тем, чтобы убивать, и тебе не тут умирать. Ты пришел сюда за сказанием, разговорил меня так, чтоб боги нам обоим улыбнулись.

День за днем шел я по бушу[7] и по песку, под солнцем и в дождь, днем и ночью. До того долго, что и не помнил, куда забрел и когда, да и не волновало меня ни то, ни другое. Это – правда.

Да, это правда: когда меня нашли, не было на мне никакой одежды, – только в этом ничего нового. Белые полосы вдоль рук. Белые знаки по всей моей груди и на ногах, на звезды похожие. Траур, говоришь? Признание вины? Бывает, что белые звезды, нанесенные белой глиной, – это белые звезды, нанесенные белой глиной.

Замели меня как бродягу, за вора приняли, пытали как предателя, а когда известие о смерти мальца долетело до вашего королевства, арестовали как убийцу. Ложь в этом каземате привольно льется… Я не сказал, что из твоего рта.

Белые звезды носил он в великой печали и в знак великой вины по случаю смерти. Такое громадное горе ему никогда не одолеть, разве что богам поднести их как звезды и молить, чтоб взяли их обратно на небеса. Ничего из этого не я сказал – ты сболтнул.

Знак – это всего лишь знак.

Я сказал: знак – это всего лишь знак.

Так желаешь послушать эти истории или нет?

Жил в Пурпурном Городе купец, о ком говорили, что он жену потерял. Пропала она с пятью золотыми кольцами, с десятью и еще двумя парами серег, двадцатью и еще двумя ручными и десятью и еще девятью ножными браслетами. «Говорят, у тебя нюх есть отыскивать то, что иначе так и осталось бы пропавшим», – сказал купец. Мне тогда под двадцать лет было, и я уже давно был отлучен от отцовского дома. Купец решил, что я что-то вроде пса-ищейки, а я сказал: ну да, говорят, что у меня нюх есть. Он швырнул мне что-то из нижнего белья своей жены. След ее был до того слаб, что почти омертвел, зато привел он меня в три деревни. Может, знала она, что рано или поздно люди выйдут на охоту, потому как было у нее по хижине в трех деревнях, и никто не мог сказать, где она жила. Каждый дом вела девушка, в точности похожая на нее и даже откликавшаяся на ее имя. Девушка в третьей хижине пригласила меня войти, указала на скамейку, мол, садись. Спросила, не мучит ли меня жажда, и направилась к кувшину со сладким пивом масуку раньше, чем я «да» успел сказать. Позволь напомнить, что зрение у меня обыкновенное, зато, как было сказано, нюх отменный. Так что, когда принесла она кувшин с пивом, я уже учуял отраву, какую она в него бросила, такой жена мужа травит, плевок кобры называется, она теряет вкус, когда с водой смешивается. Протянула мне кружку, я ее взял, схватил руку девушки и заломил ей за спину. Поднес кружку к ее губам и стал край пропихивать сквозь стиснутые зубы. Тут слезы полились, и я убрал кружку.

Девушка привела меня к своей хозяйке, жившей в хижине у реки. «Муж мой бил меня так сильно, что у меня выкидыш случился, – поведала та. – Есть у меня пять золотых колец, десять и еще две пары серег, двадцать и еще два ручных и десять и еще девять ножных браслетов, я их тебе дам, а еще ночь со мной в постели». Я взял четыре ножных браслета и отвел ее обратно к мужу, потому как его деньги мне были нужнее ее драгоценностей. Потом я сказал ей, чтоб девушка из третьей хижины угостила его пивом масуку.

Вторая история.

Как-то ночью отец мой вернулся домой, весь пропахший какой-то рыбачкой. От него несло ею, а еще деревом доски для игры в баво[8] и кровью мужчины, но не отцовой. Отец играл с одним бингва, мастером баво, и проиграл. Бингва потребовал свой выигрыш, а отец схватил доску баво да треснул ею мастера по лбу. Отец утверждал, что забрел на постоялый двор подальше, чтоб выпить, баб пощипать и в баво поиграть. Он лупил своего соперника доской до тех пор, пока тот шевелиться не перестал, после чего ушел из бара. Только от него ничуть не пахло потом, не очень-то сильно пыль чувствовалась, дыхание ничуть не отдавало пивом – ничего такого. Был он не в баре, а в притоне Опиумного монаха.

Так вот, пришел отец домой и с криком велел мне вылезать из зернового амбара, где я обитал, потому как к тому времени из дома папаша меня вытурил.

– Иди сюда, сын мой. Садись и сыграй со мной в баво! – орал он.

Доска лежала на полу, многих зернышек не хватало. Слишком многих для хорошей игры. Только папаша мой желал не играть, а выиграть.

Ты, Жрец, наверняка знаешь про баво, если нет, то я должен тебе разъяснить. На доске четыре ряда по восемь лунок, у каждого игрока по два ряда. Каждому игроку полагается по тридцать два зерна, но у нас было меньше, уж не помню, по скольку в точности. Каждый игрок кладет шесть зерен в лунку нюмба, но мой папаша положил восемь. Мне б сказать, отец, ты что, играешь по-южански, по восемь вместо шести? Да папаша мой не тратил слов там, где можно тумака дать, а бивал он меня и за меньшее. Всякий раз, как я зерно бросал, он тут же говорил «взято» и забирал мои зерна. Только его сильно тянуло выпить, и он потребовал пальмовой водки. Мать моя принесла ему воды. Он схватил ее за волосы, отвесил две оплеухи и рявкнул: «Чего голосишь? Твоя кожа еще до заката про все забудет». Мать не доставила ему удовольствия полюбоваться на ее слезы, она ушла и вернулась с водкой. Я принюхивался, нет ли яда, и был бы рад его почуять. Меж тем, пока папаша мать лупил за то, что она колдовство в ход пускала, чтоб либо свое старение замедлить, либо ускорить отцово, он зевнул в игре. Я посеял свои зерна: по два в лунку до самого конца доски – и забрал его зерна.

Папашу это не обрадовало.

– Ты загнал игру в бесконечный посев, – сказал он.

– Нет, мы только начинаем, – заметил я.

– Да как ты смеешь говорить со мной так непочтительно, зови меня «отец», когда обращаешься ко мне!

Я ничего не сказал и заблокировал его на доске.

У него во внутреннем ряду лунок не осталось зерен, и он не мог ходить.

– Ты смухлевал, – заявил он. – На твоей доске больше тридцати двух зерен.

– Ты то ли ослеп, – заметил я, – то ли считать не умеешь. Ты посеял зерна, и я взял их. Я посеял зерна по всему своему ряду и стеной отгородился, а у тебя нет зерен, чтоб ее пробить.

Отец шлепнул меня по губам, не успел я и всех слов произнести. Я упал со скамейки, а он схватил доску баво, намереваясь ударить меня ею, как он бингва треснул. Но папаша мой был пьян и неповоротлив, а я недаром время тратил, наблюдая у реки за тем, как оттачивают свое искусство мастера борьбы нголо. Он взмахнул доской, и зерна взметнулись россыпью в небо. Я раза три перевернулся назад через голову – так на моих глазах делали борцы нголо – и припал к земле на четвереньках, словно поджидающий добычу гепард. Отец крутился, отыскивая, куда я подевался, будто я пропал куда.

– Выходи, ты, трус. Трус, как все вы, ку по крови. Трус, как мать твоя, – выкрикивал он. – Вот почему мне в радость бесчестить ее. Как и ты, она не выказывает ничего, кроме покорности. Сперва я тебя изобью, потом ее изобью, что тебя таким вырастила, что ты подстилкой для мужиков будешь.

Яростный, как туча, что опустошила мой разум и вычернила сердце, я подпрыгнул и забил ногами в воздухе, раз за разом все выше.

– Ну вот, теперь он зверьком прыгает, – сказал отец.

И пошел на меня. Только я был уже не мальчик. Я набросился на него в маленьком помещении, нырком уперся ладонями в землю, направив их к ногам, и, взметнув ноги в воздух, перевернулся вперед через голову, колесом изогнув все тело, колесом накатил на него, зажав его шею меж своих ног, и жестко повалил. Голова отцова так сильно грохнулась о землю, что мать снаружи услышала треск. Мать моя вбежала в дом и закричала:

– Дитя, оставь его! Ты обоих нас погубил!

Я глянул на нее и сплюнул. Потом ушел. То был первый и последний раз, когда я слышал, как папаша заговорил про Ку.

У сказки этой два конца. По первому концу, ноги мои сплелись вокруг отцовой шеи, толкнули его на землю и сломали позвонки у черепа. Он умер прямо там, на полу, а моя мать дала мне пять каури[9], завернутое в пальмовый лист сорго и отправила прочь. Я обещал ей, что уйду, не взяв ничего из принадлежавшего отцу, даже из одежды. И с тех пор по собственному своему выбору я не носил на себе ничего, сделанного человеком, не считая этих браслетов на ногах, иначе как люди известят мою мать, когда я стану трупом?

По второму концу, шею я ему не ломаю, но все равно он ударяется оземь головой, которая трескается и кровоточит. Очухивается папаша придурком. Мать моя дает мне пять каури, сорго, завернутое в банановый лист, и говорит: уходи отсюда, дядья твои куда как хуже него.

Имя мое было отцовой принадлежностью, так что я оставил его у ворот. Одевался отец всегда в прекрасную одежду, шелка из земель, каких он никогда не видывал, сандалии от мужчин, что были должны ему деньги, – все делал, чтобы заставить себя забыть, что он выходец из племени, жившего в речной долине. Я оставил отцовский дом с желанием, чтоб ничто не напоминало мне о нем. Не успел я уйти, как старое воззвало ко мне, и мне захотелось снять с себя все до последнего клочка. И пахнуть, как мужчина, а не духами городских баб да евнухов. Люди глядели на меня с презрением, какое приберегали для обитателей болот. А я буду переть вперед, набычившись, будто призовой зверь. Льву не надобен наряд, не нужен он и кобре. Я направлюсь к племени Ку, откуда был родом мой отец, пусть дороги туда я и не знал.

Третья история.

Меня зовут Следопыт. Когда-то у меня было имя, только я его давно забыл. Следопыт – это мне по ноге и пыль вздымает, понуждая людей забыть меня, так что подойдет. Люди не дожидаются, пока гриоты сложат сказание в стихах, – сами их слагают. В городах и деревнях говорят: вы слыхали про Следопыта? Как-то посреди месяца waxabajjii на четвертой луне он отыскал мертвого Короля. Я нашел последнего детеныша жирафа, чернокожего с белыми пятнами, которого украли пираты и продавали тому, кто больше всех даст. Последнего живущего из племени Дар, безымянного мужчину, я отыскал в безбожном городе.

Потом еще был мальчик, чье тело я нашел под домом убившего его брата.

Королева королевства на западе заявила, что хорошо мне заплатит, если я найду ее Короля. Придворные решили, что она умом тронулась, ведь Король был мертв, пять лет назад как утонул, но мне труда не составило отыскать мертвеца. Что делать с мертвым, для меня совсем не загадка. Королевские придворные никогда не видели человека с белыми полосами на руках, груди и ногах, со лбом и носом тоже выбеленными, с двумя топориками и копьем. Я взял задаток и отправился туда, где обитали мертвые утопленники.

Я родом из речного племени. Мы знаем, куда они уходят, где всплывают и куда плывут. Имо – это просто река, но в зеркальном отражении полудня мертвых она – путь в земли мертвых. К Мононо, мертвому городу, где мертвые встают с восходом солнца и занимаются тем же, что и живые. Приходится шагать по реке. Берега заведут вас очень далеко. Река, спокойная минуту назад, в следующую минуту бесится, будто в бурю, но вы должны идти и идти. Шагаете себе и шагаете.

Я шагал себе, пока не подошел к сидевшей на берегу старухе с высокой клюкой.

Ее волосы с боков были белыми, на макушке лысина. Лицо испещрено линиями, как лес тропинками, а желтые зубы говорили о зловонном дыхании. В сказаниях говорится, что каждое утро встает она молодой и прекрасной, днем приятно цветет полным цветом, с наступлением ночи становится старой каргой и в полночь умирает, чтобы в следующий час заново родиться. Горб на ее спине поднимался выше головы, зато глаза сверкали, так что разум ее был остер. Рыбы подплывали прямо к кончику ее клюки, но никогда не заходили дальше.

– Ты зачем пожаловал в эти места? – произнесла старуха.

– Это путь к Мононо, – сказал я. – С чего такой вопрос?

– Я не задавала вопрос. Ты зачем заявился сюда? Ты, живой человек?

– Жизнь есть любовь, а у меня никакой любви не осталось. Любовь исторглась из меня и побежала к реке вроде этой.

– Ты не любовь потерял, а кровь. Я позволю тебе пройти. Но когда я возлегаю с мужчиной, то живу без смерти целых семьдесят лун.

Так что поимел я старую каргу. Она спиной на берегу лежала, а ногами в реке. Сама – кожа да кости, но я был полон сил и не дал ей пощады. Что-то плавало у меня меж ног, похожее на рыбок. Рука ее коснулась моей груди, и полоски мои волнами пошли вокруг моего сердца. Я засаживал ей, поражаясь ее молчанию. В темноте чувствовал, как она молодеет, даром что она старела. Внутри меня расходилось пламя, растекаясь до кончиков пальцев и до моего кончика внутри нее. Воздух сгустился вокруг воды, вода сгустилась вокруг воздуха, и я завопил, исторг и дождем пролился ей на живот, на руки, на груди. Дрожь пять раз ломала меня. Старуха была и оставалась каргой, но я не был внакладе. Она черпанула мой дождь на своей груди и смахнула его в реку. И тут же рыбы метнулись вверх, ушли вглубь и снова метнулись вверх. Это была ночь, когда тьма съедала луну, но рыбы в самих себе носили свечение. У рыб были головы, руки и груди женщин.

– Иди за ними, – сказала старуха.

Я следовал за ними день, ночь и еще день. Порой речка мелела до того, что вода доходила мне до лодыжек. Иногда поднималась по горло. Вода смыла все белое с моего тела, оставив нетронутым одно лицо. Рыбо-женщины, жено-рыбы день за днем, день за днем вели меня, пока мы не дошли до места, описать какое я не в силах. То ли стояла река стеной, стояла твердо, хотя я и мог просунуть сквозь нее руку, то ли река круто изогнулась вниз, а я все равно мог шагать, касаясь ногами земли, и тело мое стояло, не падая.

Порой единственным путем вперед был путь сквозь. Вот я и шагал сквозь. Я не боялся.

Не могу сказать тебе, останавливался ли я, чтобы подышать, или дышал прямо в воде. Знай себе шагал, а вода вокруг меня играла моими распущенными волосами, полоскала под мышками. Потом я дошел до такого, чего никогда не видел во всех королевствах. В чистом поле травы замок, сложенный из камня высотой в два, три, четыре, пять, шесть этажей. В каждом углу по башне с крышей куполом, тоже из камня. На каждом этаже в камне окна прорезаны, а ниже окон настил с золотым ограждением, который Король называл террасой. А от здания шел коридор, соединявший его с другим зданием, и еще коридор, соединявший с еще одним зданием, так что по квадрату стояло четыре соединенных замка.

Ни один из этих замков не был такой же огромный, как первый, а последний и вовсе в руинах лежал. Когда вода исчезла, оставив в покое камень, траву и небо, я сказать тебе не смогу. Увидел деревья, их прямые линии тянулись насколько хватало глаз, увидел квадратики садов и круги цветочных клумб. Даже у богов не было такого сада. Уже перевалило за полдень, и королевство опустело. Легкий вечерний бриз то вздымался, то стихал, а ветры грубо шастали мимо меня, будто толстяки в спешке. К заходу солнца задвигались мужчины, женщины и звери, то попадаясь на глаза, то исчезая из виду, они появлялись в тенях, исчезали в последних солнечных лучах и появлялись вновь. Шагали мужчины с женщинами и детьми, какие походили на мужчин, женщин и детей. И мужчины, что были голубыми, и женщины, что были зелеными, и дети, что были желтыми, с красными глазами и щелями жабр на шее. И существа с травой вместо волос, и лошади о шести ногах, стайки лесных духов абада с ногами зебр, ослиной спиной и носорожьим рогом во лбу бегали опять-таки в окружении детишек.

Желтый карапуз подошел ко мне и спросил:

– Как ты сюда попал?

– Я прошел по реке.

– И Итаки тебе позволила?

– Итаки я не знаю, только старую женщину, что пахнет мхом.

Желтый карапуз сделался красным, глаза его побелели. Явились родители и забрали его. Я встал и по двадцати футам[10] ступеней поднялся в замок, где еще больше мужчин, женщин, детей и зверья смеялись, беседовали, судачили и сплетничали. В конце коридора на стене висели панели с отлитыми в бронзе изображениями войн и воинов, в одном из них я распознал битву среднеземельцев, где было убито четыре тысячи человек, а на другом битву полуслепого Принца, кто всю свою армию повел вниз с утеса, какой по ошибке принял за холм. Внизу стены стоял бронзовый трон, сидевший на нем мужчина казался мелким младенцем.

– Это глаза не богобоязненного человека, – изрек он.

Я понял, что это Король, а то кто ж еще? И сказал:

– Я пришел вернуть тебя обратно к живым.

– Слух о тебе, Следопыт, прошел даже по землям мертвых. Только напрасно ты время потратил и жизнью рисковал попусту. Не вижу ни единого повода для возвращения, ни единого основания для себя и ни единого для тебя.

– У меня основания ни для чего нет. Я нахожу то, что люди потеряли, а твоя Королева потеряла тебя.

Король засмеялся.

– Вот мы сейчас в Мононо, ты – единственная живая душа и все же мертвейший из мертвецов при моем дворе.

Хотелось бы, чтоб народ понимал: у меня времени на такие споры нет. Я ни за что не борюсь, и нет ничего, за что я стану сражаться, а потому нечего мне время терять, чтоб драки затевать. Только вскинь кулак – и я сломаю его. Только болтни языком – и я его у тебя изо рта вырежу.

В тронном зале у Короля никакой стражи не было. Так что двинул я к нему, следя за следившей за мной толпой. Король не взволновался и не испугался, лицо его, лишенное всякого выражения, будто говорило: чему быть, того не миновать. В десятке и еще пяти шагах от Короля я остановился. Помнится, никакая стража не обходила ни внутренние, ни внешние покои. Четыре шага вели к основанию, на каком стоял его трон. Два льва у его ног, так я до сих пор не соображу, были ли то духи, божки какие или мертвые. Он же все еще оставался маленьким невзрачным человечком. Круглое личико с двойным подбородком, большие черные глаза, плоский нос с двумя кольцами и тонкогубый рот, словно был он восточных кровей. Он носил золотую корону поверх белого платка, скрывавшего волосы, белый халат с серебристыми птицами и поверх халата пурпурный нагрудник, тоже обшитый золотом. Я мог бы взять его одной левой.

Никто не остановил меня, пока я шагал прямо к трону. Львы не шелохнулись. Я тронул медный подлокотник, отлитый в виде поднятой львиной лапы, и надо мной раздалось хлопанье сильных крыльев, тяжкое, неспешное, черное по звуку и оставлявшее гнилостный запах ветра. Вверху, на потолке, – ничего. Я еще вверх глазел, как Король вытащил из ножен кинжал и вонзил в мою ладонь так крепко, что лезвие вошло в подлокотник и застряло.

Я вскрикнул, он же рассмеялся и откинулся в глубь своего трона.

– Ты, может, полагал, что потусторонний мир чтит свое обетованье быть землей, свободной от боли и страданий, только обещано это было мертвым, – произнес он.

Никто не рассмеялся вместе с ним, но все – пялились.

Король сидел себе, разглядывал меня, выгнув бровь и поглаживая подбородок, а я, ухватившись за кинжал, вырывал его, рывок заставил меня вскрикнуть. Король прыгнул, когда я оборотился к нему, только я ухватил его за халат и, пустив в ход кинжал, вырвал из него кусок ткани. Король все еще смеялся, пока я себе руку перевязывал.

Король обманулся, как обманываются и все остальные. Ошибочно принял меня за правшу. Я врезал ему прямым в лицо, и только тогда толпу колыхнул ропот. Я услышал позади гибельные шаги, приближавшиеся к трону, и обернулся. Толпа встала. Во всем зале всего один человек должен был испытывать страх смерти, и все ж они боялись меня.

Нет, они сдерживались. На их лицах ничего: ни страха, ни гнева – чистый интерес.

И тут толпа – все как один – отпрыгнула, взирая мимо меня на Короля. Обернувшись, я увидел, что он стоит, в руке львиная лапа, вобравшая добрую толику моей крови. Король зашвырнул лапу в воздух под самый потолок, и толпа охнула. Едва лапа ударилась оземь, придворные подались назад, кое-кто сзади пустился бежать. Кто-то в толпе кричал, но крикам вторило эхо, кто-то вопил, но вопли стихали на востоке и вновь поднимались на западе. Мужчина бежал по женщине, бегущей по ребенку. Король смеялся.

Я только и слышал вокруг: Омо, Омо, Омо. Потом треск, потом разрыв, потом пролом, будто бог какой крышу срывал. «Омолузу», – произнес кто-то. Омолузу. Крышеходцы, ночные демоны из века за век до нашего.

Я понял, что сделал Король, даром что не видел этого.

– Они попробовали твоей крови, Следопыт. Омолузу никогда не перестанут преследовать тебя.

Я схватил его руку и располосовал ее. Он заорал во всю глотку, как речная девица, меж тем потолок сдвинулся, заскрипел, затрещал, запыхал, но оставался на месте. Я его рукой прикрывал свою, а он в это время шлепал меня ладошками и пинал, как маленький мальчишка, пытаясь вырваться, я же собрал его кровь. Первая фигура отлепилась от потолка, когда я швырнул его королевскую кровь в воздух.

– Теперь обе наши судьбы на крови замешены, – сказал я.

Улыбка его испарилась, уступив место страху. Ужасу. Челюсть у Короля отвисла, глаза выкатились. Я схватил его руку и потащил его за собой вниз по ступеням, когда от потолка, от тьмы, отлепились еще три фигуры, погружая все вокруг во мрак. Я встал посмотреть. Король рванул бегом прочь, визжа. Мужчины, черные телом, черные с лица, черные там, где глазам полагалось бы быть, отлеплялись от потолка, будто из ям выбирались. И когда вставали во весь рост, то стояли на потолке, в точности как мы на земле стоим. От омолузу исходили лезвия света, острые, как мечи, и дымящиеся, как горящий уголь.

Они набросились. Я побежал, слыша, как отскакивают они от потолка. Подпрыгнув, крышеходец не падал на пол, а вновь приземлялся на потолок, будто бы это я стоял вверх ногами. Я бежал во внешний дворик, но двое опередили меня. Спрыгнув вниз, они взмахнули своими мечами, двумя разом. Копье защитило меня от обоих ударов, но сила их сбила меня с ног. Один напал на меня, искусно орудуя мечом. Я качнулся влево, ушел от его клинка и вонзил копье прямо ему в грудь. Копье продвигалось по чуть-чуть, будто смолу пронизывало. Он отпрыгнул, утащив с собой мое копье. Я вытащил меч. Двое сзади схватили меня за лодыжки и протащили меня до потолка, где ночным морем кружила в водоворотах тьма. Я располосовал мечом черноту, обрубил им конечности и, как кошка, приземлился на пол. Еще один попытался схватить меня за руку, но я схватил его и притянул к земле, где он исчез струйкой дыма. Один подобрался ко мне сзади, я уклонился, но его клинок поймал мое ухо, и оно горело. Обернувшись, я отбил его клинок своим, и искры посыпались в темноте. Он отпрянул. Руки и ноги у меня заходили, как у мастера нголо. Я перекатывался и кувыркался, рука за ногу и за руку, пока не отыскал свое копье возле внешних покоев. Горело множество факелов. Я бросился к первому же и погрузил кончик копья в воск и пламя. Двое оказались прямо надо мной. Я слышал, как изготовили они свои клинки, чтобы разрубить меня надвое. Только я подпрыгнул с горящим копьем и проткнул их обоих. Оба вспыхнули пламенем, которое разбежалось по потолку. Омолузу рассеялись.

Я пронесся через внутренний покой, вниз по коридору и выскочил через дверь, где шаги прекратились. Снаружи луна из моего мира лила слабый свет на этот мир, вроде как свет через стекло сочился. Маленький толстяк-Король далеко не уходил. Он даже не бежал.

– Омолузу появляются там, где есть крыша. Ходить прямо по небу они не могут, – сказал он.

– Как же жене твоей эта сказка понравится!

– Да что ты знаешь про любовь, какую кто-то испытывает к кому-то?

– Давай двигай.

Я схватил его за руку и потащил за собой, только там еще проход был, шагов в пятьдесят. Мы оба остановились. Сделали пять шагов – потолок стал крошиться на куски. Тогда мы побежали. Еще одиннадцать шагов – и они уже бежали по потолку так же быстро, как мы по земле, и маленький толстяк-Король стал от меня отставать. Десяток и еще пяток шагов – и я ушел от удара клинка, ринувшегося смахнуть мне голову и смахнувшего корону с головы Короля. Счет шагам я потерял после десятка и еще пяти. Одолев половину прохода, я схватил факел и швырнул его в потолок. Один из крышеходцев загорелся и упал, но исчез дымком, даже не долетев до земли. Мы опять бросились наружу.

Вдалеке стояли ворота с каменной аркой, ширина которой никак не позволяла появиться омолузу. Однако, когда мы под ней пробегали, двое спрыгнули с потолка, и один из них располосовал мне спину. Где-то между пробежкой к реке и проходом сквозь стену воды я потерял обе свои раны и память о том, где они были. Я ощупывал кожу, шлепал по ней, уверенный, что вскрою порезы. Потом тер свои глаза, пока они гореть не стали. Только не было на коже моей никаких отметин.

Заметьте, обратное путешествие в его королевство длилось куда дольше, чем путешествие в его земли мертвых. Немало дней прошло, прежде чем мы встретили Итаки на речном берегу, только была она не старухой, а всего лишь маленькой девочкой, плескавшейся в воде и смотревшей на меня с лукавством женщины, вчетверо ее старше. Когда Королева встретила своего Короля, она принялась ругаться, оскорбляла и била его так крепко, что я понял: каких-нибудь несколько дней – и он снова утопится.

Знаю, что за мысль у тебя сейчас промелькнула. Вроде как дух тебе в голову вселился и оставил след смятения на твоем челе. Ты не можешь даже помешать бровям выгибаться над твоим глазом, чем выдаешь себя. Этот Король повинен во многих преступлениях, был он трусом и убийцей, продавал рабов дьяволам, но он не был лжецом. Любезный Жрец, постарайся не позволять волнению связывать тебе язык, не надо так старательно не поднимать взгляда. Я мог бы прямо сейчас крикнуть омолузу, и ты рванул бы в дверь, не позаботясь открыть ее, обделываясь, писаясь и криком крича разом. Король в этом сказании не говорил, что крышеходцы станут преследовать меня всю мою жизнь. И все сказания правдивы.

А, да, полагаю, в одном мы оба можем согласиться.

Над нами – крыша.

Два

Теперь поговорим о городе Джубе. Севернее его только Фасиси, да и тот не город вовсе. Так, ничего особенного: дома да лавки, богатеи да попрошайки, грязь, дерево да камень, и все это превращается в ничто, поглощаемое Песочным морем. Но в Фасиси живет Король, как и его жены и его враги, так что, само собой, городок великолепен. Свихнувшийся монах невесть какого ордена как-то назвал Джубу местом, найденным девятьсот лет тому назад девятью десятками ведьм, что навертели чар, донесших разговоры о городе до стен каждого дома и до булыжных мостовых каждой улицы. Стоит путешественнику убраться отсюда, как из памяти его напрочь вылетают и вонь дорог, и тяжесть золота, и одуряющий запах женских духов.

Город овевает теплом ветер с Песочного моря. Люди свободные приезжают выпить, отдохнуть и с бабьем оттянуться, тогда как рабы проходят десятками, сотнями и десятками сотен через суетливые днем рынки человечьей плоти. Только город и ночью не спит. И никто не говорит с богами.

Пустыня на севере, река на юге и лес на востоке. Вы и не станете хранить в памяти свое посещение, ведь наши мошенницы замешивают зелье, чтобы обобрать вас дочиста. Джуба, он красный, толстый и плоский, с дорогами, ведущими к дорогам, и светом сотен светляков, которые оказываются свечением ламп за стеклами окон.

Позвольте мне рассказать про наши стены, грязь и башни-мортиры, чьи жерла наставлены в небо, с рядом окон поверх другого ряда окон, поверх другого ряда окон. Некоторые башни возносятся на высоту сотни человек, стоящих друг у друга на плечах. Гриоты повествуют о временах до времени, когда мужчины и женщины выстроили стены, чтобы отвадить совершавших набеги воителей и тогдашних зверей, ни один из каких не живет в нынешнем веке. Наши улицы проложены так, чтоб вы непременно заблудились. По-моему, человека вроде тебя это не расстроило бы.

В некоторых домах живет по несколько семей, у каждой по этажу: похоже на постоялый двор, из какого никто не уезжает.

На выходе из Восточных ворот есть мост, у него было название, но никто не удосужился его выучить. Теперь это «Мост с названием, какого даже старики не помнят». Однодневки-всадники с копьями в развевающихся красных одеждах, в черных латах и с золотыми коронами, утыканные пышными перьями, усаживаются на коней, одетых в такие же красные наряды с королевскими масками поверх голов, и отбывают на рассвете, чтобы вернуться в сумерках, когда Восточные ворота закрывают. Как раз там-то, по словам моей матери, я и родился, а кто я такой, чтоб сомневаться в словах своей матери? Мы жили в квартале мастеров – обработчиков металлов, хотя отец мой и топора-то в руках отродясь не держал. Помню, комнату он держал взаперти, а ключ носил на шее. Даже моя мать не знала, что у него там. У него была библиотека. Тексты святых матушек и батюшек про то, как они создавали, а потом потеряли девять земель. Кипы свитков о хождениях Абатулы за Песочное море и увиденных им чудищах. Налоговые записи семи умерших дворян и книга о речном колдовстве.

Я постиг две вещи. Книги эти были копиями (некоторые – в седьмом поколении), что означало: отец считал, что обманул обманщика. А еще, учитывая, как часто он клял ведьм за все: от засухи, губившей его маленькую ферму, до упадка в нем мужской силы в некоторые из ночей, – он никогда бы не хранил книгу о колдовстве. Если б читать умел. Где-то какой-нибудь книжный делец, пробавляющийся поддельными текстами, до сей поры смеется над балбесом, решившим, что он взял верх в сделке. Я отцу никогда не пенял, даже тогда, когда он хватал одну из своих драгоценных книг и читал ее перевернутой низом вверх.

Меня зовут Следопыт. Когда-то у меня было имя, только я забыл его давным-давно. Ни одному животному нет нужды называть свое собственное имя, ни обезьяне, ни гиене. Единственный, кому есть нужда в имени, – это человек, кто по прозвищу станет отличать меня от других, и я зовусь Следопытом. Отец мой дал мне имя, какое отличалось от того, что дала мне мать. Я не помню ни того, ни другого, только то, как они меня звали. Он звал меня – как команду давал. Звал меня упертым, как собачье дерьмо у него меж пальцев ног. Когда я уходил, то выплюнул свое имя на землю у его ворот. Материнское имя было для меня сладостной тайной, чем-то, что для папаши моего звучало лишь бабьей чушью. Обращалась она ко мне всегда шепотом – понежнее, когда обещала, построже, когда предупреждала насчет отца. Я обожал эту сладостность, пока и она не стала мне ненавистной. Незадолго до того, как ты мужчиной станешь, осознаешь, что дитя в голове твоей матери не только не похож на того, что в башке у папаши сидит, но этого дитяти и в тебе нет.

Так что свернул я папаше шею и ушел из дому. Как уже говорил, я не оглядывался: я собственное имя выплюнул у его ворот. Я направлялся в Ку, в деревню, отыскивать то, что отец потерял. Деревня дала мне то, чего он никогда мне не давал, даром что я знать не знаю, что оно было такое. Вот тебе правда. На самом деле не думаю я, что свернул ему шею. Людям, посылающим меня на опасное дело, желательно видеть опасность во мне. Иди спроси их, почему. Но я точно ушел. Голос какой-то, может быть, бесовский, велел: беги, – и я побежал.

Мимо домов, постоялых дворов и приютов для усталых путников за стенами из глины и камня высотой в три человеческих роста. Розоватое оконное стекло поблескивало светом ламп. Я пробежал мимо какой-то таверны, где мужчины болтали, хохотали и щупали буфетчиц, и остановился. Тут недавно отец мой сидел, я чуял запах его подмышек. Чуть поодаль два мужика приваливали третьего к стене, но все трое того и гляди свалиться готовы.

Я поворотил назад. Улица выходила на улицу, и переулок заходил в переулок, а музыка, пьянка и драки втягивались в драки, пьянку и музыку. Я повернул направо, в улочку поменьше, и на бегу наскочил на верблюдицу. Та вздыбилась, хозяин ее ругнулся и хлыстом махнул. Торговки закрывали свои лавки и убирали лотки, запирая вместе с ними ароматы и добродушие. Мужчины толкали маленькие тележки, ослики тянули большие телеги. Мимо шли мужчины в обнимку с мужчинами, женщины несли корзины на головах, старики сидели в дверях, пережидая ночь, как уже пережили день.

Я миновал клетку с курами, устроившими переполох. Настала глубокая ночь, прежде чем я понял, что все дороги ведут меня к центру города. Отец мой говаривал, что грабитель отнимет у тебя даже то ничего, что у тебя с собой. А работорговцы продадут твое юное тело людям за Песочным морем. Еще отец ненавидел разбрасываться денежками и предпочитал пугать меня до смерти, заставляя сидеть дома, чем нанять домработницу. Я, однако, заплутал, а дом был единственным местом, какое я знал. Так что побежал я обратно, но снизил прыть до ходьбы, когда это место стало видно. Я не останавливался. Чья-то тень мелькала в свете лампы. Моя мать. Мальчиковая школа, где я постиг арифметику и миры за солнцем, скользнула мимо меня в ночи. Я миновал дом со ступеньками сбоку, ведущими к другому дому со ступеньками сбоку, ведущими к другому дому, и опять почти заблудился. Что такое путь по жизни без возврата?

Слишком тяжко. Мысли слишком тяжкие. Я бежал от мыслей. И налетел на другого мужчину, только этот ругаться не стал. Широко улыбнулся ртом, полным золотых зубов. «Ты мил, как девочка», – произнес он, что заставило меня остановиться, вглядеться, подумать и побежать. Я пытался выбраться к Восточным воротам. Рядом проходил акведук, я бежал вдоль него и думал о школе, о том, как в начале следующего сухого сезона мне уже срок придет поступать во дворец мудрости, постигать науку небес и искусство чисел. От этого каждый шаг мой был тяжек и ногам стало больно. Северные ворота вели к реке. Восточные ворота вели к лесу, и я должен был добраться до них до того, как стража закроет их на ночь.

Увидев ворота, я решил было повернуть обратно. Мне навстречу скакали семь всадников, и ветер волком выл. Перебранок за день хватило, лошади их галопом проскакали мимо меня, оставив облако пыли. Тут стражники принялись закрывать ворота, и я выбежал из них, пустившись по «Мосту с названием, какого даже старики не помнят». Ни стража, ни всадники не заметили. Если захотелось мне сбежать и примкнуть к грабителям, убийцам и нищим, к какому угодно из порождений ночи, то это было мое дело.

Через каждые триста шагов я срывал с себя по одежке. Из леса выбежал, прежде чем понял это, пробежав до половины тропы. Убийство или колотушка: сбрасывая с себя одежду, я отбросил и осторожность.

Я шагал по открытым землям, что простирались на манер Песочного моря. В ту ночь я миновал мертвый город с обваливающимися стенами. В пустой хижине, где я спал, не было двери и было всего одно окошко. За хижиной высилась гора из камней множества домов. Еды никакой, вода в кувшинах отдавала тухлятиной. Сон пришел ко мне на полу под звуки рушившихся по всему городу глиняных стен.

Давай поговорим о мертвом мальце.

Нет?

А я думал, ты за историей пришел. Думал, ты получишь ее, а не отказ. Правду сказать, промедление со сказанием будет оставлять мальца не таким мертвым.

Рассказывать тебе о себе и выражаться попросту?

Каким я вижу себя?

Я из племени, где знать не знали бы, как ответить на такой вопрос. Глянь на ваших женщин, кто груди свои прикрывают, на мужчин ваших, что ноги обувают и тканью свои бедра оборачивают, так что желание прячется, словно боль или пот. Желание, хотение, похоть – это просто то, как по-своему боги действуют с нами и в нас. Если мое желание – это и твое желание, тогда разум и тело должны быть обнажены. Как груди, ты говоришь. Да, как груди, только стоит ли мне говорить, что у тебя детское представление о грудях – я этим детей обижу. У тебя о грудях идиотское представление, а может, и такое, что свойственно человеку невежественному.

Ладно, вернусь к себе. У моего племени нет себя, у моего племени нет меня. Наши реки темны от грязи, вода наша не показывает нам, что лежит на дне кувшина.

Мой глаз.

Ты не суетись. Двух дней еще не прошло, как я заметил, как ты разглядываешь его, в сторону глядишь, будто и не пялишься, или, встретившись с ним, вид делаешь, будто тебе все равно. Ты рот открыл, в первый раз увидев, как он моргнул. Ох, будь это рот, он бы тебе историй понарассказывал, Инквизитор. Пиши, что видишь, тебе незачем разъяснять мне это. Пусть будет колдовство, пусть будет белая ученость, пусть что угодно будет, что тебе на ум взбредет.

Наряда на мне нет. И нет у меня облика. Лицо мое – это то, что я ощущаю. Лоб высокий и округлый, как и вся остальная моя голова. Брови нависают над глазами так низко, что те в тени скрыты. Нос с уклоном, как у горы. Губы ощущаю толстыми в палец, когда тру их красной или желтой пылью. Один глаз, тот, что мой, и еще один, что не мой. Башка крепкая, какой под силу вынести убор из волос с двумя бычьими рогами. Уши себе я сам проколол, думая над тем, как это папаша мой носит тюрбан, пряча свои. Только облика у меня никакого нет. Есть то, что люди видят. Не мое оно, то «я», какое ты видишь, а твое. Ты владеешь обликом десятков тысяч, но только не своим собственным лицом. Что ты видишь, это искажение и изнанка тебя самого, какую ты принял за себя истинного. Я вижу истинного тебя, а ты самого себя не видел ни разу, только у всех мужчин так. Ты б удивился, узнав, какую кучу времени убивает мужчина, безо всякой нужды раздумывая о Вселенной. Тут, в этом каземате, я думаю о мире сем и о мире духов, о девяти небесных сферах и о мире за пределами мерзости, о том, откуда пошли добро и зло, и никогда – о мальце.

Через десять дней после того, как я ушел из отцова дома, я пришел в одну долину, та сильно поросла кустарником, все еще мокрым от дождя, что шел в прошлую луну. У деревьев листья темнее моей кожи. Почва там держала тебя всего на десятке шагов, чтобы поглотить на следующем шаге. Почва, что была не почвой, а скопищем осклизлых змей, кобр и гадюк. Я был дураком. Думал, постигну старый отцовский образ жизни, просто забыв про его нынешний. Шагал через буш и убеждал себя, что, хотя всякий звук внове, ничто не вызывало страха. То дерево меня не предало, когда я попробовал спрятаться. Тот жар у меня под шеей не был лихорадкой. Те лианы не пытались окрутить мне шею и удавить до смерти. И голод, голод и опять голод, и то, что сходит за голод. Боль, что бьется в животе изнутри, пока не устает бить. Ищешь ягоды, ищешь кору молодых деревьев, ищешь змей, ищешь то, что едят змеи. И не находишь ничего, потому как первые ягоды горькие, а у вторых вкуса нет, но потом пролежал я денек у родника, когда живот меня с ног свалил, в голове саднило, будто по ней дубинками колотили, и поносил я, не переставая. Больше безумия. Я пытал счастья в грязи. Пытался сквозь густой кустарник преследовать змей, что преследовали крыс. Было ощущение, будто что-то большое преследует меня. Отец никогда не говорил мне, что даже жить по старинке ему приходилось учиться. Я думал, как и ты сейчас, что у мужчин из долины нет никаких искусств, никаким ремеслом они не владеют, что язык им дан, только чтобы балаболить, что в разуме их нет ничего, чего в нем уже не было от рождения. Я взобрался на скалу, и мокрые листья хлестнули меня по лицу. Вот и все, что помню о той прогулке.

Следующим, что застряло в памяти, стало мое пробуждение в хижине, холодной, как река. Внутри огонь горел, только жар был во мне.

– Бегемот в воде невидим, – произнес голос.

То ли в хижине было темно, то ли я ослеп, не знаю.

– Ye warenwupsiyengve. Почему ты не внял предостережению? – прозвучало.

В хижине все еще стояла темень, но глаза мои увидели чуть больше.

– Гадюка не вступает в ссору ни с кем, даже с придурками. Оба Олушере, невозмутимая или ласковая змея, самая опасная.

Мой нюх повел меня в лес. Когда у грязи, у кустарника, у змеи, у птицы, у дерева, у цветка, у воды на листьях и воды на земле – у всего есть свой запах и каждый запах оставляет во мне свою собственную память, то голова раскалывается от попыток проследить их всех. Сказать правду, пробегая через лес, я умом тронулся. Язык уже даже для ругани не ворочался после лазания через все валуны и повалившиеся деревья, после купания в болотах и пробежек по потрескавшейся почве, разбитой в пыль. В самой чаще я был до того потерян, что кричал, плакал, вопил и завывал. Потом шипел, каркал, цвик-цвикал, ла-ла-лакал. Для джунглей нет слов, до сей поры ни одного нет. Ни одна змея мне на глаза не попалась. За две ночи до того, когда он отыскал меня, дрожавшего, под плачущим деревом, он был настолько уверен, что я уже не жилец, что начал ямку копать. Но потом я всю ночь выкашливал какую-то зеленую жижу. И вот лежу на циновке в хижине, где стоит запах фиалки, засохшего буша и горящего навоза.

– Ответь мне, положа руку на сердце: что ты делаешь в чаще буша?

Хотелось рассказать ему, что забрался сюда в поисках себя самого, только то были бы слова идиота. Или похожие на те, какие отец болтал, только тогда я все еще считал, что можно себя потерять, не понимая, что ни у кого никакого себя и не бывает. Но об этом я уже говорил раньше. Так что не сказал я ничего и уповал на то, что глаза мои смогут высказаться. Даже в темноте я различал, как цепко впился он в меня своим взглядом. В меня и в мои дикие представления о буше, где люди бегают вместе со львами, едят с одной земли и гадят у одного деревца, и нет меж ними никакой хитрости. Он вышел из темного угла и шлепнул меня.

– Единственный для меня способ залезть тебе в голову – это расколоть ее и посмотреть, или сам выскажись.

– Я думал…

– Ты считал, что люди в буше и у реки только рыкают или гавкают, как собаки. Что мы, погадивши, задницу себе не подтираем. Может, по коже размазываем. Я говорю с тобой как человек.

Этот человек измывался надо мной всю ночь, над моими медлительными руками, медлительным соображением и над тягучей слюной, сочащейся из моей затянутой речи. Я ничуть не обижался. Всю ночь он потратил на то, чтобы вымести все это из моей башки. Все это умозрительное бытие. Теперь мужчины и женщины на ваших улицах при моем приближении (а я несу на себе лишь ножные браслеты да грязь, ну, еще повязку на бедрах, когда пожелаю, а когда нет, то и ничего) считают, должно быть, что во мне зверское сознание или что я с деревьями перешептываюсь.

Ты человек, собирающий и хранящий слова. Ты и мои собираешь. Ты слагаешь песни про прохладное утро, песни про полдень мертвых, песни про войну. Только заходящему солнцу не нужны твои вирши, не нужны они и бегущему гепарду.

Этот мудрый человек жил не в селении, а возле реки. Белые волосы – от пепла и молочных сливок. Он жил один в хижине, какую соорудил вокруг себя, с крышей из сырых веток деревьев и кустарника и прочными неровными стенами. Он тер стены черной скальной пылью, пока они не заблестели. Рисовал узоры и картины, на одной изобразил белое существо с руками и ногами высокими, как деревья. Я ничего похожего никогда не видел.

– И хорошо, что случилось, ведь, не выживи ты, ты бы мне этого не рассказал, – выговорил он.

Мне было любопытно, кто вырезал ему узор на груди так, что все рубцы подходили идеально. В единственный раз, когда я видел своего отца раздетым, разглядел я кругленькие шрамики на его спине, словно звездочки в кружок. У отца были друзья и женщина. А этот человек жил один, так кто ему ранки резал, кожу бритвой полосовал и пепел в ранку втирал, так что на груди его целое созвездие получилось? Может, сделал он это своею собственной рукой. Ведь ни рядом, ни вдалеке я не улавливал никакого запаха женщины. Ему не приходилось бывать в их компании, признался он мне как-то.

Приходилось ли мне?

Ну и вопросики ты задаешь, Жрец. Инквизитор.

Я уснул, проснулся, уснул, проснулся и увидел громадного белого питона, обернувшегося вокруг ствола, проснулся и увидел змею, малоразличимую на фоне стены, я уснул и вновь проснулся. На третий раз попытался подняться и пал на колени. Колдун рассмеялся, впрочем, это могло мне лишь показаться. Солнечный свет проник в комнату, высветил стены, и я увидел, что мы в пещере. Стены черные, белые, бурые и красные, походили они на свечной воск, таявший на свечном воске. В сумраке части стены смотрелись как вопящие лица, или слоновьи ноги, или щелка меж ног молоденькой девушки.

Стена, когда я ее потер, под рукой ощущалась не скалой, а скорее кожурой батата.

Возле входа в пещеру она была мягкой от кустиков, торчавших распущенными волосиками. Я встал и на этот раз не упал. Шатался из стороны в сторону, как человек, насквозь пропитанный пальмовой водкой, однако вышел наружу. Снаружи споткнулся и прижался для равновесия к скале, но то оказалась не скала. Ничего похожего на камень. Кора дерева. Только слишком уж широкого и большого. Я смотрел в высоту, как только мог, и прошагал так далеко, как только мог прошагать. Мало того что солнце все так же скрывалось за ветвями и листьями, но и стволу, казалось, конца не было. К тому времени, когда я обошел вокруг дерева, успел позабыть, где было начало. Кора казалась грубой из-за прорезей и вздутий, но была нежна на ощупь. Я отступил от ствола подальше и продолжил обход, пока не сбился со счета шагов. Словно боги небесные взяли у великанов батат и сбросили его на землю, где он повсюду пробился новыми ростками. Батат размером больше замка. Ничего похожего я в жизни не видел. Отшагал сто пятьдесят шагов и все равно не смог обойти ствол кругом. Шире всего он раздавался в середине, и я не переставал думать про великанов: колдовство заставило дерево растолстеть.

Лишь на самом верху росли ветки, кряжистые, как пальцы младенца, и торчавшие из паутины веточек и листьев. Листочки маленькие, толстые, как кожа, и плоды размером с твою голову.

– Обезьянье хлебное дерево, баобаб, было самым прекрасным в саванне, – произнес колдун у меня за спиной. – Это было после второго сошествия богов. И обезьянье хлебное дерево знало, что оно прелестно. Оно потребовало, чтобы все песнопевцы воспевали в песнях его красоту. Оно и сестра его прекраснее богов, прекраснее даже, чем Бикили-Лилис, чьи волосы стали сотней ветров. Такое случается. Боги дали волю неистовству. Они сошли на землю, вырвали все баобабы до единого и воткнули их обратно вниз верхушками. Пять сотен веков понадобилось, чтобы корни проросли листьями, и еще пять сотен, чтобы появились на них цветы и плоды. Любую старуху спроси, и она тебе именно так расскажет.

– Люди в каждом дереве живут?

– Те, кто живет, да.

– Не понимаю.

– Да, не понимаешь.

За одну луну у дерева побывали все жители селения. Я видел, как смотрели они на колдуна, прячась за ветвями и листьями. Женщины с тыквами на головах останавливались осмотреться. Одна-две или три собрались было подойти поближе, но передумали и удалились. Случались вечера, когда я сидел в окружении подобравшихся поближе детишек; стоило мне рыкнуть, как они убегали, громко крича. Две ночи я слышал топотанье маленьких ножек вверх и вниз по дереву, пока над входом в пещеру не просунулись две свисавшие головы. Павианиха и ее детеныш. Павианы в обезьяньем дереве. Я рассмеялся. Утром пришли слониха со слоненком и жевали что-то у ствола.

Раз пришли из селения трое крепких мужчин. Все – высокие, широкие в плечах, подобранные там, где толстяки пузца носят, с ногами сильными, как у быков. Первый мужчина с головы до пальцев ног облачился в пепел, белый, как луна. Второй пометил свое тело белыми полосами, как зебра. У третьего не было никакой раскраски, одна темная и роскошная кожа. Они носили ожерелья на шеях и цепи на талиях, не нуждавшихся больше ни в каких украшениях. Я не знал, за чем они пришли, но понимал: им я это отдам.

– Мы много раз следили за тобой в буше, – сказал полосатый. – Ты взбирался на деревья и охотился. Ни навыков, ни умения, но, может, боги толкают тебя. Сколько тебе, если в лунах?

– Мой отец никогда не считал лун.

– Это дерево сожрало трех девственниц. Цельем их заглонуло. Ночью слышно, как они вопят, только доносится лишь шепот. Ты думаешь, что это ветер.

Некоторое время он пялился на меня, потом все трое рассмеялись.

– Ты пойдешь с нами на Зареба, на ритуал становления мужчиной, – сказал полосатый. Он указал на луносветлого: – Змея убила его напарника как раз перед дождями. Ты пойдешь с ним.

Я не сказал, что был спасен от змеиного укуса.

– Встретимся на следующем восходе солнца. Тебе следует знать, как жить воинам, а не сученышам, – произнес луносветлый.

Я согласно кивнул. Он смотрел на меня дольше других. Кто-то вырезал ему звезду на груди. По кольцу в каждом ухе, которые, я понял, он проколол себе сам. Был он по меньшей мере на голову выше двух других, но я это только тогда и заметил.

– Ты пойдешь со мной, – услышал я, как он сказал, хотя я и не слышал, как он это произнес.

Об этом и предупреждал меня человек в моей хижине, мол, думающий человек не станет тратить время и говорить без языка, когда язык является его правом. Я так счел, будто снова могу читать слова по глазам. Только человек в моей хижине был стар, как карга, даром что тело имел молодое.

Я понял: я пойду с этим луносветлым на ритуал становления мужчиной. Я не спрашивал, что оно такое, эта Зареба. Позже, глубокой ночью, луносветлый опять пришел. Я не спал. Скажу тебе, Инквизитор, немного почерпнешь ты из этого сказания, если станешь настаивать, чтоб было оно обо мне.

Рассказать тебе, что произошло, когда луносветлый малый вернулся? Тебе не любопытно, где был тот колдун из хижины? Что происходило, когда мальчик дошел до того, что каждый миг думал: вот это должно со мной происходить? На Зареба, ритуалах по становлению мужчиной, женщины не присутствуют. Только ты все равно должен помнить об их назначении для мужчины. Зареба у тебя в уме: Зареба, она там, в буше. Переход занял от восхода солнца до полудня. Прибываешь в Зал Героев с глинобитными стенами и тростниковой крышей. С палками и площадками для поединков. Ребята входят поучиться у всех сильнейших бойцов со всех селений и всех гор. Уходят они мужчинами. Когда солнце луч ниспошлет, ты ж понимаешь. Покрываешь себя пеплом, так, чтобы ночью ты выглядел будто с луны сошедшим. Ешь сорговую кашу. Ты убиваешь того мальчика, какой ты есть, чтобы стать мужчиной, каков ты есть, только иногда так и остаешься мертвым. Эти две мысли вместе не уживаются. Колдун из хижины говорил, что нет в человеке прирожденного знания, что все должно постигаться. Я спросил луносветлого малого, как постигать женщин, если женщин, от кого постигать, нет.

Малый повел меня в буш. Нагнул меня, и я обхватил дерево. Он зажал мне рот. Пока рука его зажимала мою первую дыру, он показал, зачем сдалась мне вторая дыра. Это ведь тоже способ, каким мужчины действуют, ведь так, Жрец? Инквизитор? Етить всех богов, буду звать тебя Инквизитором. Дальше будешь слушать?

Кое-кто из сельчан видел меня днями раньше, но держались в сторонке, потому как я был одним из тех, кому умереть уготовано было, а воля духов, она воля духов и есть. Многие проходили мимо хижины, только я заметил бы, если б приблизился какой-то мой родич, и как-то утром я уловил запах одного, шедшего за мной к реке. Парня, кому показалось, что я сын его дяди. Я охотился за рыбой.

Он подошел к берегу и приветствовал меня так, будто мы знакомы были, а потом увидел, что знать меня не знает. Я никак не ответил. Мать его, должно быть, рассказывала ему про Абарра, демона, подбирающегося к тебе под видом знакомца, все в нем похоже, только языка нет. Парень не побежал, только неспешно пошел прочь от берега и сел на скалу. Наблюдал за мной. Ему всего лет восемь-девять было, от уха до уха по лицу, через нос, шла черта, сделанная белой глиной, а по всей груди были рассыпаны, как у леопарда, белые пятнышки. Я был мальчиком из города и в охоте на рыбу удачи не знал. Я погружал руки в воду и ждал. Рыба заплывала мне прямо в руки, но всякий раз выскальзывала, когда я пытался ее схватить. Я ждал, он наблюдал. Ухватил я большую рыбину, но она изогнулась, напугала меня, и я, пошатнувшись, упал в реку. Парнишка рассмеялся. Я глянул на него и тоже засмеялся, но тут из леса донесся запах, приближаясь все ближе и ближе. Я чуял его: охра, масло из семян ши, вонючие подмышки, грудное молоко (а им и парнишка пах). Мы оба поняли, что кого-то ветром к нам несет, только он знал кого.

Она вышла из деревьев, словно из деревьев и проросла. Высокорослая, пожилая женщина с лицом, уже прорезанным морщинами и неприветливым, правая грудь у нее еще не истощилась. Левую же она обернула в ткань, переброшенную через плечо. Голова ее была обвязана красно-зелено-желтой лентой. Ожерелья всех цветов, кроме голубого, громоздились одно поверх другого, и поверх другого, и поверх третьего – по всей ее шее до самого подбородка. Юбка из козьей шкуры отделана каури по животу, тучному от ребенка. Она глянула на паренька и указала себе за спину. Потом посмотрела на меня и сделала тот же самый знак.

Поутру, когда солнце еще ленилось, колдун, будя, хлопнул меня по щеке, потом вышел из хижины, ничего не сказав. Рядом со мной он положил копье, сандалии и ткань для набедренной повязки. Я быстро встал и последовал за ним. По пути в селение мы прошли мимо высокого дерева, с какого облетели почти все листья. Вверху на ветках пятеро ребятишек сидели, стояли и висели – все мальчики с отметинами белой и красной глиной на лице и груди. Один увидел меня и быстро шепнул что-то остальным, которые тут же затихли. Шепнувший пристроился на ветке, словно большая кошка. Все, не переставая, глазели, пока мы проходили под деревом, а когда прошли, то взгляды их следовали за мной.

Внизу по реке хижинами, раскиданными по полю, открылось селение. Первыми мы миновали холмы из сухой травы с верхушкой, похожей на сосок. Затем прошли округлые красно-бурые хижины из глины и грунта с крышами из тростника и кустарника. В центре хижины пошли побольше. Округлые, они кучно стояли двором из пяти-шести хижин, отчего смотрелись замками – со стенами, что соединяли их все, будто поясняя: все это – для одного человека. Чем больше жилища, тем больше блеска на стенах: там жили те, кто мог себе позволить тереть стены черным сланцевым камнем. Но большинство хижин были небольшими. Лишь человек со множеством коров мог позволить себе еще и амбар для зерна и еще постройку для готовки еды из него.

У владельца самого большого двора было шесть жен и двадцать детей (среди них ни одного мальчика). Он приискивал себе седьмую жену, которая принесла бы ему, наконец, сына. Два мальчишки и девочка, голые, безо всякой раскраски, следовали за нами с колдуном, пока какая-то женщина грубо не прикрикнула на них, и они убежали в хижину позади нас. Мы шли уже по середине деревни, возле двора того богача. Две женщины клали свежий слой глины на стену амбара для зерна. Три парня примерно моего возраста возвращались с охоты, неся мертвую лесную антилопу. Луносветлого я не видел.

Возвращение охотников пробудило селение. Мужчина и женщина, девочка и мальчик – все вышли взглянуть на плод охоты, но остановились, завидя меня. Колдун произнес имя, какого я не знал. Богач, имевший шесть жен, вышел и направился прямо ко мне. Высокий мужчина с толстым пузом. С серо-желтым пучком вымазанных глиной волос на затылке и пятью страусовыми перьями на макушке. Пучок, потому как он – мужчина, каждое перо означало особо крупную добычу. Желтая глина полосами подчеркивала его скулы, а победные рубцы покрывали его грудь и плечо. Этот человек убил много людей, и львов, и слона. Может, даже и крокодила или бегемота. Вышли две его жены, одна из них была женщиной с реки. Колдун обратился к нему:

– Отец, который говорит с крокодилом и тот не ест нас в сезон дождей, выслушай меня. – Затем он сказал что-то тому мужчине, чего я не понял.

Мужчина оглядел меня с головы до ног, с ног до головы. Я уже по меньшей мере луну как ощущал свою наготу. Он подошел поближе и сказал:

– Сын Абойами, брат Айоделе, эта тропа – твоя тропа, эти деревья – твои деревья, этот дом – твой дом.

Имен этих я не знал. Или, может, то были просто имена людей, ко мне никакого отношения не имевших. В буше семья не всегда была семьей, а друг не всегда был другом. Даже жена не всегда была женой.

Богач провел меня через вход во внутренний двор, где детишки гоняли кур.

Они пахли глиной, пыльцой и куриным пометом под ногами. Было у богача шесть залов. В окно были видны две жены, моловшие муку. Под стать зернохранилищу, кухня исходила сладостью каши, а тут еще, помимо кухни, одна жена мылась под струей воды, лившейся из отверстия в стене. А еще и стена, длинная и темная, заляпанная сосцами из глины. Дальше шла открытая площадка под камышовой крышей, со скамейками и коврами, а позади нее – самая длинная стена. Спальня Дяди, где над ковровыми лежанками висела громадная бабочка. Он заметил, что я разглядываю, и объяснил, что круги в центре – это покрытые рябью озерки воды, требующие обновления каждую весну или как только он спустит в родник мочу своей новой жены.

Рядом с его залом находилось помещение для кладовой, где спали дети.

– Этот дом – твой дом, эти ковры – твои ковры. А вот эти жены – мои, – изрек он, кашлянув. Я улыбнулся.

Мы сели на открытой площадке: я – на циновке, он же уселся в кресло и откинулся так далеко, что скорее лежал, а не сидел в нем. Сиденье вырезалось точно под его зад, спинка была укреплена тремя поперечинами, вырезанными в виде яиц, уложенных в три ряда, помню, как вздыхал отец, потирая собственную спину после такого кресла. Передняя спинка кровати резалась в виде громадного головного убора из рогов. Крупная спина, толстенькие ножки, резные рога и обвислые уши придавали ему вид быка-буффало из буша. Возлежа в кровати, Дядя превращался в мощное животное.

– Твое кресло. Я уже видел такое, – сказал я. Дядя мой сел, выпрямившись. Казалось, его встревожило, что таких два. – Это люди вашего племени сделали?

– Лоби, мастер по дереву в городе, клялся, что сделал всего одно. Но городские врать горазды, это в их природе.

– Тебе знакомы городские улицы?

– Я многие истоптал.

– Почему же ты вернулся?

– Откуда тебе знать, что я покинул деревню ради города, а не город ради деревни?

Ответить я не мог.

– Где ты видел такое кресло? – спросил он.

– В своем доме.

Он кивнул и засмеялся.

– Кровь все равно выказывает себя по-кровному, даже если разделена песком, – сказал он и хлопнул меня по плечу.

– Принеси мне кровавую пальмовую водку и табак, – крикнул он одной из своих жен.

Племя это называло себя и свое селение Ку. Когда-то они властвовали по обе стороны реки. Потом вражеское племя, Гангатом, стало больше и сильнее, к нему еще многие присоединились, и Ку вытеснили на ту сторону реки, где солнце садилось. Мужчины Ку мастерски владели луками и стрелами, со знанием дела водили скот на свежие пастбища, знали толк в молоке и поспать умели. Женщины были мастерицами рвать траву для крыш, со знанием дела обмазывали стены глиной или коровьим навозом, устраивали загоны для коз и детишек, что гонялись за козами, умели ходить по воду, мыть вымя, доить скотину, кормить детей, варить суп, мыть колебасы[11] и сбивать масло. Мужчины отправлялись на близлежащие поля сеять и убирать урожай. Копали в воде. Я едва не упал в одну из выкопанных ям, глубокую до того, что слышно было, как на дне шебуршат старые Дьяволы, громадные, как деревья. Луносветлый малый рассказал мне, что скоро собирать урожай сорго, вот женщины и явились на поля с корзинами, чтоб относить зерно. Однажды я увидел, как в деревню вернулись девять мужчин, высокие, одни сияющие от новой раскраски красной охрой, а другие от масла ши – они выглядели новоиспеченными воинами.

– Кто эти мужчины? – спросил я человека, что считал себя моим дядей.

– Это новички. Сначала они были мальчиками, потом отправились на ритуал становления мужчинами, чтобы умереть как мальчики и вновь родиться мужчинами, – сказал тот.

– Это не то, чему меня отец учил, – сказал я.

Вечером они пели, танцевали и боролись, и опять пели, надевали маски хемба[12], что походили на морды шимпанзе, но Кава пояснил: это чтобы можно было поговорить с умершими предками, ставшими духами в деревьях. Они пели в масках хемба, силясь снять проклятие многих лун неудачной охоты. Барабан под порывы ветра отбивал смешливый ритм. Бам-бам-бам, лака-лака-лака.

Селение, пробудившись, потянулось к новому запаху, а тот был повсюду. Новоиспеченные мужчины и новые женщины зрели на прорыв. Я следил за ними из дома человека, кому предстояло стать мне дядей, а он меж тем следил за своими женами, почесывая пузо.

– Мне один сказал, что отведет меня на ритуал становления мужчиной, – сказал я.

– Обещал тебе сводить на Зареба? Под чьей командой?

– Под его собственным водительством.

– Это об этом он тебе сейчас поведал?

– Да. Что я буду его новым напарником, раз прежний умер от укуса змеи. Я теперь говорю на вашем языке. Знаю ваши повадки. Я твой кровный родич. Я готов.

– А чей это малый? – поинтересовался мой Дядя. Но я не знал, где этот малый живет. Дядя потер подбородок и взглянул на меня:

– Ты родился, когда тебя нашли, а с той поры еще и луны не прошло. Не торопись помирать так рано.

Я взглянул на человека, кому предстояло стать мне дядей. Я не рассказывал ему, что я уже мужчина.

– Ты их видел. Мальчишки, бегающие тут, поменьше, чем мужчины, что вернулись в селение.

– Какие мальчишки?

– Мальчишки с красными пипками, бабами, оттяпанными от мужиков.

Я не понимал, о чем он толковал, и он вывел меня из дому. Небо было серым и пухло в ожидании дождя. Два мальчонки бежали мимо, и Дядя окликнул того, что повыше, с лицом, расписанным красным, белым и желтым, желтая линия посередине его головы шла до самого низа. Помни, что Дядя мой был человек очень влиятельный, у него коров было больше, чем у вождя, и даже золото имелось. Мальчонка подошел, блестя от пота.

– Я гнался за лисом, – сказал он моему Дяде.

Дядя взмахом руки подозвал его поближе. Смеясь, он сказал, что мальчишка знает про свою метку окончания юности и хочет, чтоб о том узнало все селение. Мальчишку передернуло, когда Дядя схватил его яйца с членом, словно взвешивал их.

– Посмотри, – предложил мне Дядя. Краска почти скрывала, что кожицы нет, срезана, и наружу выпростался цветущий конец. – Вначале все мы рождаемся двоими, – пояснял Дядя. – Ты и мужчина, и женщина, точно так же, как девочка – она женщина, она же и мужчина. Этот парень теперь будет мужчиной, когда шаман срезал с него женщину.

Парень стоял ни жив ни мертв, но старался держаться гордо. Дядя мой продолжал говорить:

– А в девочку мужчина должен глубоко проникнуть и прорвать ей неха, чтобы она стала женщиной. Так же, как первые существа были двоими. – Он погладил парня по голове, отпустил его и вернулся в дом.

Поодаль на скале собрались мужчины. Высокие, сильные, черные и блестящие, с копьями. Я смотрел на них, пока солнечный закат не превратил их в тени. Дядя повернулся ко мне и только что не зашептал, будто поверял мне жуткую весть среди чужаков:

– Каждые шестьдесят лет вокруг солнца мы празднуем смерть и возрождение земли. Самые перворожденные были двойняшками, но только когда отделенный мужчина испустил свое семя в землю, только тогда появилась жизнь. Вот почему мужчина, который еще и женщина, и женщина, которая еще и мужчина, несут опасность. Слишком поздно. Ты вырос слишком большой и останешься и мужчиной, и женщиной.

Говоря это, он следил, насколько слова его западают мне на ум.

– Я никогда не буду мужчиной?

– Ты станешь мужчиной. Но то, другое, оно в тебе, и оно сделает тебя другим. Вроде мужичков, что бродят по землям и учат наших жен женским секретам. Ты будешь знать, как они знают. Божьим промыслом у тебя, может, и получится баб заваливать, как они заваливают.

– Дядя, вы ввергаете меня в великую печаль.

Я не сказал ему, что женщина уже внутри меня ярится и что меня обуревают ее желания, только во всем другом женщиной я себя не ощущаю, я хочу охотиться на оленя, и бегать, и забавляться.

– Жалею, что не обрезан. Готов сделать это сейчас, – сказал я.

– Обрезать тебя должен был бы отец. Теперь уже слишком поздно. Слишком поздно. Ты всегда будешь идти по грани между двух. Всегда будешь идти двумя дорогами разом. Ты будешь всегда ощущать силу одного и боль другой.

В ту ночь луна не вышла, но, когда он вышел наружу из хижины, луносветлый так и сиял.

– Идем посмотрим, что новые мужчины и женщины делают, – предложил он.

– Ты должен назвать мне свое имя.

Он ничего не сказал.

Мы пошли по бушу к месту, откуда барабанщики слали послания богам на небесах и предкам в земле. Луносветлый шагал быстро, меня не ждал. А я все еще боялся наступить на змею. Малый исчез, пройдя стену из толстых листьев, и я остановился, не зная, куда идти, пока белесая рука не схватила меня и не протащила за листву.

Мы вышли на лужайку, где барабанили барабанщики, а другие колотили палками и свистели. Подошли двое мужчин, чтобы начать церемонию.

– Бумбанджи, должностное лицо и поставщик провизии. А еще воришка. Посмотри на него в маске мвилу[13] с торчащими во все стороны перьями и громадным клювом птицы-носорога. Смотри, рядом с ним Макала, мастер заклинаний и чар, – рассказывал Кава.

Новоиспеченные мужчины выстроились в шеренгу, плечом к плечу. Все были в юбках из тонкой ткани, какую я видел только на своем Дяде, все соорудили с помощью глины пучки со страусовыми перьями и цветами.

Потом они прыгали вверх-вниз, все выше и выше, до того высоко, что застывали в воздухе, прежде чем опуститься на землю. В землю же бухали так крепко, что земля дрожала. Прыг, прыг, прыг, прыг, будух, будух, будух, будух. И прыгали они непрестанно. Детей не было. Может быть, они, как и мы с луносветлым, прятались в буше. Две женщины, подойдя прямо к мужчинам, стали прыгать с ними: будух, будух, будух. Прыгая, мужчины и женщины сходились все ближе и ближе, пока кожа не касалась кожи, грудь не касалась груди, а нос – носа. Луносветлый малый по-прежнему держал меня за руку. Я позволял: пусть держит. Люди входили и входили в круг, и лужайку накрыло облако пыли от прыганья и топтанья, а танец уже вели одержимые божественным дымком женщины постарше, выходя из толпы и уходя в нее.

Бумбанджи вновь и вновь затягивал:

Мужик с палкой,

Баба с давалкой.

Один с другой не сходится,

Вот и дом пока не строится.

Луносветлый потащил меня обратно в буш, туда, где прохладнее, гуще и пахло приближающимся дождем. Их я унюхал так же быстро, как он – услышал. Потная вонь поднималась и расходилась по ветру. Женщина, упираясь коленями в землю, опустилась на мужчину, потом поднялась, потом села, вверх, вниз. Я моргал, пока у меня глаза в ночной темени видеть не стали. Груди ее тряслись. И она, и он издавали звуки. В комнате моего отца звуки издавал только он. Этот мужчина был недвижим. В комнате моего отца двигался только он. Я видел, как женщина на одно шевеленье мужчины отвечала десятью. Она подпрыгивала вверх и вниз, тряслась, шептала, втягивала ртом воздух, наклонялась, рычала, кричала, свои же груди тискала, разгибалась и сгибалась. Луносветлый малый повел рукой у меня между ног, потягивая меня взад-вперед за кожу в такт ее движениям вверх-вниз. Дух страсти воспылал во мне, заставив пустить сильную струю, заставив заорать.

Женщина вскрикнула, а мужчина прыжком поднялся, отталкивая ее прочь. Мы убежали.

Девять дней провел я, обучаясь у сельчан, как ловить рыбу и охотиться, прежде чем один из старейшин произнес имя моего отца. За такой давностью они и забыли его. Отец говорил, что покинул свою хижину потому, что один мудрый человек убедил его, мол, живет он среди людей отсталых, какие не знают высших богов земли и неба, никогда ничего не делали и не создавали, никогда не знали, как подхватить слова, когда они вышли изо рта, и занести их на бумагу, а еще они трахались только ради размножения. Однако Дядя рассказывал мне другое. Прислушивайся к дереву, где ты теперь живешь, ведь отец твой там. Я прислушивался к ветви за ветвью и к листку за листком – и ничего не слышал от отцов моего рода. Ночь спустя я услышал, как дед снаружи по ошибке говорил обо мне как о своем сыне. Я вышел, поднял голову, вглядываясь в ветви, но ничего, кроме тьмы, не увидел.

– Когда ты отомстишь убийце твоего отца? Беспокойный сон владеет мною, он ждет справедливости, – говорил дед. И еще: – После убийства Айоделе ты – старший сын и брат. Это оскверняет предначертание богов и должно быть отомщено. Мое сердце еще не охладело, мой слабенький сын.

– Я не твой сын, – заметил я.

– Твой брат Айоделе, а он старший тут, со мной, хотя и в беспокойном сне. Мы в ожидании сладкого запаха вражьей крови, – сказал дед, по-прежнему ошибаясь в том, кто я такой.

– Никакой я тебе не сын.

Я что, был так похож на своего отца? Прежде чем у меня пробились волосы, его поседели, и я никогда не видел себя в нем. Если не считать упрямства.

– Раздор все еще свеж.

– Нет у меня никаких раздоров ни с крокодилом, ни с бегемотом, ни с человеком.

– Человек, убивший твоего отца, к тому же украл его коров и перебил его коз, – выговорил дед.

– Мой отец ушел, потому что убивать – это старый обычай, обычай мелких людишек с мелкими божками.

– Человек, убивший твоего брата, до сих пор жив, – разгорячился дед. – О, до чего же велик позор, когда человек из твоего дома покидает селение. Не стану называть его имени. О, какое ж это постыдство быть слабее, чем птица, трусливее, чем мангуст-суриката. Первыми-то мне как раз коровы сказали. В тот день, как он понял, что не будет мне покоя, пока он не отомстит, он бросил коров в буше и сбежал. Коровы своим путем сами вернулись к хижине. Он забыл свое имя, забыл свою жизнь, свой народ, разучился охотиться с луком и стрелами, охранять сорговые поля от птиц, ухаживать за скотом, избегать ила, оставленного наводнением, ведь это в нем спят крокодилы, ища прохлады. И ты. Быть ли тебе единственным юнцом в сотни лун, кого возненавидит крокодил?

– Я не твой сын, – твердил я.

– Когда ты отомстишь за своего брата? – вопрошал он.

Я обошел хижину и сзади увидел Дядю, нюхавшего табак из рога антилопы, как делают богачи в городе. Мне хотелось знать, почему он ушел в город, как мой отец, и почему, не как мой отец, вернулся обратно. Он возвращался со встречи с шаманом, который только что пришел с устья реки, где прозревал будущее. По лицу Дяди я не мог понять, провидел ли шаман больше коров и новую жену или голод да болезни грядут от мелкого божка. Я чуял на Дяде запах дага: колдун жевал ее для остроты ясновидения, – что означало, что шаману с его вестями он не доверяет и желает сам во всем убедиться. Могло показаться, будто Дяде что-то предстояло сделать. Отец мой был человек умный, но никак не такой же ушлый, как Дядя. Тот указал на белую линию у себя на лбу:

– Порошок из сердца льва. Шаман смешал его с кровью женских месячных и толченой корой красного дерева, потом жевал это, чтоб предсказать будущее.

– И ты это носишь?

– А ты что бы выбрал: есть львиное сердце или носить его?

Я не ответил.

– Дедов призрак умом трехнулся, – сказал я. – Все спрашивает раз за разом, когда я убью убийцу моего брата. Нет у меня никакого брата. Еще он считает, что я самому себе отец.

Дядя хохотнул. Я думал о луносветлом малом – и о лесе. Мысли эти захватили меня и унесли до того далеко-далеко, что, когда в голове все вернулось на исходные, Дядя пристально разглядывал меня. И тогда меня разобрало, отчего это я мозги занимал такими вещами, когда мой умерший безумный дед путает меня со своим сыном и желает отмщения за моего другого дядю.

– Твой отец тебе не отец.

– Что?

– Ты сын храбреца, но внук труса.

– Мой отец так же стар и хил, как и старейшины.

– Твой отец – твой дедушка.

Он даже не понимал, насколько потряс меня.

– Когда тебе всего несколько годиков было, хотя мы и не считаем годами, племя Гангатом, живущее за рекой, убило твоего брата. Сразу после того, как он вернулся с Зареба, с ритуала становления мужчиной. Во время охоты на вольных землях, что не принадлежат никакому племени, он столкнулся с отрядом гангатомов. Всеми признано, что на вольных землях не должно быть никаких убийств, но они изрубили его до смерти острыми тесаками и топорами. Твой отец, мой брат, был самым умелым и метким лучником в селении. Мужчина должен знать имя того, кому он собирается мстить, или он рискует оскорбить какого-нибудь бога. Твой отец не слушал никого, даже своего отца не слушал. Он заявил, что кровь, текущая у него в жилах, львиная, должно быть, перешла к нему от матери, которая всегда с криком требовала мести. Вопли о мести выдворили ее из мужниного дома. Она перестала раскрашивать лицо и больше вовсе не ухаживала за волосами. Некоторые дуростью считают мстить за смерть одного сына убийством еще одного сына, так ведь и время-то было дурацкое. Он отомстил за смерть, только его тоже убили. Твой отец подобрал его лук и шесть стрел. Цели он себе избрал за рекой и поклялся убить шесть живых душ, каких увидит. Еще до полудня он убил двух женщин, трех мужчин и одного ребенка – все из разных семей. Теперь против нас было шесть семей. Теперь шесть новых семей означали для нас смерть. Они убили твоего отца на вольных землях, когда человек, живший там, заявил, что шкуры, купленные им у него, расползлись через две луны. Твой отец отправился разобраться с жалобой и отстоять свое доброе имя. Только тот человек предательски завлек его в ловушку против трех воинов-гангатомов еще две луны назад. Мальчишка прицелился из лука и послал стрелу ему в спину, прямо в сердце. Историю про порченые шкуры гангатомы подсказали, потому как у мужика того ума не хватило бы на толковое предательство. Он как раз об этом и рассказал мне, прежде чем я ему глотку перерезал.

Мне не хотелось свой страх показывать, но и его упертый взгляд я выдерживать не хотел, не то он понял бы, что я стараюсь страх не показывать. Не хотел я и взглядом в землю упираться, не то выходило бы, будто я боюсь взглянуть на него. Небо – вот куда я уставился.

И вот что еще рассказал мне Дядя. Дед мой, устав от убийств, забрал мою мать и меня из селения. Это как раз он коров-то и бросил. Вот потому-то, хоть я и был мал, отец мой был старым, старым, как старейшины с горбатыми спинами. Даром что бег сделал его тощим – кожа да кости. Вид у него всегда такой, что того и гляди улетит. Мне захотелось убежать от своего Дяди к отцу своему. Деду. Отцу. Земля под ногами в тот момент не была землей под ногами, небо не было небом, ложь была правдой, а правда – чем-то изменчивым и ускользающим. Меня тошнило от правды.

Я понимал: у Дяди есть еще о чем рассказать мне, есть у него в запасе слова здравые, со смыслом, слова, какие мозги мне обратно вправят, как надо, потому как они дурость за смысл приняли, и я не мог собственным предкам верить, тем более их упокоенным последам в дереве. Может, дед мой умер трехнутым. Может, сам я нынче трехнутый. Как только мог я не верить тому, что всякая баба, всякий мужик болтали. Слишком много я слушаю. Всему верю. Верю старику, кто не был мне отцом, и женщине помоложе, что была мне матерью. Может, она и не была моей матерью. Спали они в одной комнате, в одной постели, и он забирался на нее, как мужьям положено, – я их много раз видел. Может, мой дом и не мой дом и, может, мой мир и не мир вовсе.

Дух на верхних ветках этого долбаного дерева был моим отцом. Говорил со мной. Подбивал меня на убийство за моего собственного брата. И все селение знало. С того дня они приходили ко мне (иногда в дом Дяди), чтоб безо всяких обиняков спросить меня. Старая женщина прислала детей спросить: ты когда отомстишь за своего брата? Другие ребята спрашивали, обучая ловить рыбу: ты когда отомстишь за своего брата? И всякий раз, когда кто-то задавал этот вопрос, сам вопрос обретал новую жизнь. После стольких лет нежелания быть хоть в чем-то похожим на своего отца теперь я хотел быть им. Мне хотелось быть таким, как мой дед. Бабка моя умерла трехнутой из-за своей навязчивой потребности в мести.

– Где она обитает? – спросил я Дядю.

– Дом построили, а потом оставили большие птицы, – сказал он. – Полдня пути от нашего селения, если стоять на берегу реки.

Я сидел позади амбара с зерном.

Сидел там не день и не два.

Не говорил ни с кем.

Дяде моему хватало мудрости оставлять меня в покое. Я раздумывал о своих деде с Дядей и пытался мысленно представить, каков из себя мой отец. Только это всегда пропадало, и воображение рисовало мне лишь деда и мою мать, обоих голыми, но не касавшимися друг друга. Если тащишь что-то, что нести тебе не по силам, то что остается, как не сбросить это? А ну как запоздаешь и сам окажешься раздавлен этим? Вот потому-то я и двинуться не мог. Я чувствовал это, я понимал, но и, понимая, не мог заставить себя двинуться. Я был глупцом, ведь все всё знали. Я был животным, готовым задрать первого попавшегося, кто слово изронит при мне про отцов и дедов. Отца своего я ненавидел еще больше Деда своего. После такого множества лун, когда я убеждал себя, что отец мне не нужен. У нас же с ним, у меня с отцом, до драк доходило. И теперь, когда у меня его нет, он мне нужен. Теперь, зная, что он и из сестры тетю бы сделал, я хотел убить его. И свою мать. Может, ярость была бы способна поднять меня, заставила б встать, заставила б идти, только вот он я – сижу себе, как сидел, у амбара с зерном. Все так же недвижимо. Слезы накатились и пропали, а я их даже не замечал, а когда заметил, то запретил себе думать, будто плачу.

– Етить всех богов, ведь теперь у меня такое чувство, будто я в воздухе скакать могу, – выговорил я вслух. Кровь была границей, семья – веревкой. Я был свободен, говорил я себе. И говорил сам с собой всю ночь и весь день напролет целых три дня.

Никогда не было у меня желания искать свою бабку. На что б ее хватило, как не на еще больше наговорить мне про то, чего я не желал слышать. Про то, что помогло бы мне понять прошлое, но стоило бы мне больших слез и большей скорби. От скорби меня тошнило.

Я пошел к тому, кто разводил костер у своей хижины. Почему его хижина, его хранилище зерна, его костер обходились без женщины, я не спрашивал. Ведь малый, еще и мужчиной не ставший, сам себя растил.

– Я поведу тебя на Зареба, и ты обретешь право быть мужчиной. Но еще до следующей луны ты должен убить врага, иначе я тебя убью, – сказал он.

– Мысленно я зову тебя луносветлый малый, – признался я.

– Почему?

– Потому что у тебя кожа была темно-белая, как луна, когда я тебя в первый раз увидел.

– Мать моя зовет меня Кава.

– Где она? Где твой отец, сестра, братья?

– Ночной недуг, все они умерли. Сестра – последней.

– Когда?

– С тех пор солнце обошло эту землю четыре раза.

– Меня блевать тянет от разговоров об отцах. И матерях. И дедах. Обо всех кровных.

– Усмири эту ярость, как я.

– Жалею, что кровь не сжигает.

– Усмири эту ярость.

– Они у меня есть, и я потерял их, и то, что у меня есть, – вранье, только правда еще хуже. У меня от них голова огнем горит.

– Ты пойдешь на Зареба со мной.

– Дядя мой говорит, что я не гожусь для Зареба.

– Значит, ты все ж от родни словцо ловишь.

– Дядя говорит, что я не мужчина. Что следует срезать женщину на кончике вот этого.

– Значит, оттяни шкурку назад.

Задворки его хижины были неподалеку от реки. Мы спустились на берег. У него в руке была тыква. Он зачерпнул рукой воду, вылил в тыкву и махнул мне рукой, подзывая.

Я стоял смирно, а он, набрав сырой белой глины, расписывал мне лицо. Раскрасил мне шею, грудь, ноги, икры и ягодицы. Потом опустил руку в воду, смыл глину и стал наносить мне на кожу змеистые линии, отчего было щекотно. Я засмеялся, но он был как камень. Нанес змеистые линии мне на спине и вниз по ногам. Ухватил мою крайнюю плоть и сильно потянул ее, сказав, что делать с этим сморщенным корешком. Раскрасил его глиной, потом медленно и нежно нарисовал маленький цветочек. Слова зазвучали в деревьях, только я пропускал их мимо ушей. Кава же сказал:

– Жаль, у меня нет врага, кому бы я мог отомстить за мать и отца. Но был ли когда такой человек, кто убил воздух?

Три

Вот что я видел.

Три дня и четыре ночи в доме Кавы. Дядя мой никак не возражал, а если и был недоволен, то вслух этого не высказывал. Он был мужчиной в своем доме и под солнцем, и при луне и полагал, что я заглядываюсь на его жен, так же раскрыв рот и высунув язык, как и они, пялясь на меня. По правде, дом моего Дяди был вполне большой, мы могли бы неделю ходить в нем и совсем не встречаться. Но я мог вынюхивать, что он прячет от своих женщин: дорогие ковры из города под дешевыми, ценные шкуры крупных кошачьих под дешевыми шкурами зебр, золотые монеты и амулеты в мешочках, вонявших животным, из чьей кожи их шили. Жадность понуждала Дядю прятать все, запихивая к себе, отчего он делался еще меньше, невзирая на свое большое пузо.

А вот хижина Кавы.

Как и все хижины, она была мала снаружи, зато просторна внутри, как жилье какого-нибудь богача.

На полу лежали одежда и шкуры, оказавшиеся одеждой, когда я тряхнул их. Черный порошок в тыкве для наведения блеска на стенах. Кувшины с водой, кувшины для сбивания масла, сосуд из тыквы и нож, чтоб кровь корове пускать. То был дом, по-прежнему живший заботами матери. Я никогда не спрашивал его, не похоронены ли родители прямо под ним, или, может, отец оставил его на попечение матери, вот он и выучился женскую работу делать, поскольку совсем не ходил на охоту.

Мне не хотелось возвращаться к Дяде, я не собирался толковать с голосами в деревьях, они никогда ничего мне не давали, а теперь еще и чего-то требовали. Так что я остался в хижине у Кавы.

– Как тебе нравится быть одному?

– Мальчик, спрашивай то, что ты хочешь спросить.

– Етить всех богов, тогда скажи, что я хочу тебя спросить.

– Ты хочешь спросить, как у меня получается жить так хорошо без матери с отцом. Отчего боги улыбаются на мою хижину?

– Нет.

– На том же дыхании звучала весть, как твой отец рассказал тебе, что он мертв. Я не мог бы…

– Так и не пробуй, – осадил я.

– А твой дедушка – отец всяких врак.

– Ну.

– Как и любой другой отец, – сказал Кава и засмеялся. И еще сказал: – Это старичье, они говорят такое и поют погаными своими ртами, что человек ничто во всем, кроме крови. Старики рехнутые, и верования их дряхлеют. Пробуй новое верование. Я пробую новое каждый день.

– Как это?

– Оставайся в семье – и кровь тебя подведет. Меня вот ни один гангатом не разыскивает. Однако мне завидно.

– Етить всех богов, чему тут завидовать?

– Узнать о семье лишь после того, как всю ее потерял, лучше, чем жить в ней и видеть, как вся она гибнет по одному.

Кава повернулся к темному углу своей хижины, и я едва удержался, чтоб не выйти.

– Как ты узнал про мужчин и женщин? – спросил я.

Он засмеялся. И сказал:

– Подглядывал за новоиспеченными мужчинами и женщинами в буше. У Луала-Луала, народ такой за Гангатомом, есть мужчина, кто живет с мужчиной как с женой, и женщина, что живет с женщиной как с мужем, и есть мужчина и женщина совсем без мужчины или женщины, живут, как им захочется, и во всем этом нет ничего необычного.

Откуда ему было это знать, когда он еще и мужчиной не стал, я не спрашивал. Утром мы наведались к речным скалам и раскрасили то, что пот смыл за ночь. Ночью я узнал его, как и он узнал меня, когда ему захотелось поспать. И живот его касался моей спины, и я слышал его дыхание. Или лежали мы лицом к лицу, а рука его у меня меж ног держала в ладони мои яйца. Мы боролись, кувыркались, хватали и тискали друг друга, пока внутри обоих нас не ударила молния.

Ты, Инквизитор, человек, понимающий в удовольствиях, хоть и напускаешь на себя вид, будто в узде их держишь. Знаешь ли ты, что это за чувство – не в теле, а в душе! – когда вызвал в человеке удар молнии? Или в женщине, раз уж я проделывал это с таким множеством из них? Девчонка, чей внутренний мальчик в складках ее тела не срезан, дважды благословенна богом наслаждения и изобилия. Такая моя вера. Первый мужчина ревновал к первой женщине. Чересчур мощной была ее молния, кричала и стонала она так, что и мертвых пробудила бы. Первый мужчина ни за что не смог бы смириться, что боги даровали слабой женщине такие богатства, вот и прежде, чем каждая девчонка становится женщиной, мужчине полагалось бы украсть это, отрезать и в буш забросить. Только боги туда это засунули, так глубоко упрятали, что ни один мужчина и не взялся бы искать. Мужчина еще поплатится за это.

Видел я и побольше этого.

День занялся, но солнце еще пряталось. Кава сказал, что мы идем в буш и не вернемся раньше, чем больше луны пройдет. Здорово, подумал я, потому как во мне все недужить начинало при мыслях о семье. Обо всем, что с Ку связано. Думалось, задержись я тут еще дольше, так обратился б в гангатома и принялся б убивать, пока в селении не образовалась дыра такая же большая, какую я видел, закрывая глаза, в те последние ночи. Мертвое никогда не лжет, не обманывает, не предает. А чем была семья, как не местом, где и то, и другое, и третье пышным мхом цвели? Я должен был пойти, не то в сердце моем сгорело бы все доброе, и осталось бы в нем одно лишь белое да злое. Сказал же я так:

– Значит, ненадолго, пока Дядя по мне не соскучится.

Я надеялся на охоту. Хотелось убивать. Но я все еще боялся гадюки, а Кава перешагивал через стелющиеся деревья, коленопреклоненные растения и пляшущие цветы, будто точно знал, куда ступать. Дважды я терялся, дважды его белесая рука пробивалась сквозь густую листву и хватала меня.

– Шагай не останавливаясь и сбрось бремя свое, – сказал Кава.

– Что?

– Свое бремя. Не позволяй ничему останавливать себя, и ты сбросишь его, как змея кожу.

– День, когда я услышал, что у меня есть брат, стал днем, когда я потерял брата. День, когда я узнал, что у меня был отец, стал днем, когда я потерял отца. День, когда я услышал, что у меня был дед, стал днем, когда я услышал, что был он трусом, кто имел мою мать. И о ней я не слышу ничего. Как мне сбросить такую кожу?

– Шагай знай, – произнес Кава.

Мы прошагали бушем, болотом, лесом и громадной соляной равниной, пока дневной свет не убежал от нас.

В буше я получал встряску каждый миг, всю ночь я то спал, то вскакивал, просыпаясь. На следующий день после очередного длительного перехода, когда я стал жаловаться на долгую ходьбу, услышал над собой в деревьях шаги и поднял взгляд. Кава сказал, что он следовал за нами с того времени, как мы повернули на юг. Я и не знал, что мы направляемся на юг. Вверху над нами, на дереве, сидел леопард. Мы шли – и он шел. Мы останавливались – и он останавливался. Я крепко сжал копье, но Кава глянул вверх и свистнул. Леопард спрыгнул на землю перед нами, долго и упорно нас разглядывал, порычал, потом убежал. Я ничего не сказал, ведь что скажешь тому, кто только что разговаривал с леопардом? Мы пошли дальше на юг. Солнце дошло до средины серого неба, но джунгли непроходимо укрывали листва, кустарник и холод. Еще птицы со своими уа-ка-ка-ка да ко-ко-ко-ко. Мы вышли к реке, серой, как небо, вяло текущей. Новые растения пробивались из упавшего дерева, которое мостиком перекинулось с одного берега на другой. Посреди русла из воды торчали два уха, глаза, ноздри и одна голова, широченная, как лодка. Глаза бегемотихи следили за нами. Пасть ее широко раскрылась, разделив голову надвое, животное рыкнуло. Кава обернулся и шикнул на бегемотиху. Голова вновь ушла под воду.

Порой мы догоняли Леопарда, и тот убегал подальше в лес. Он поджидал нас всякий раз, когда мы слишком отставали от него. Хотя в буше делалось холоднее, меня еще сильнее прошибал пот.

– Мы вверх взбираемся, – заметил я.

– Мы взбираться стали еще до того, как солнце на закат повернуло, – сказал Кава. – По горе идем.

Стоит сказать только, что вниз – это для разнообразия вверх вместо вниз. Я ведь шагал не на юг, я шагал вверх. На землю опускался туман и плыл в воздухе. Дважды мне казалось, что это духи. Вода капала с листьев, и почва под ногами становилась влажной.

– Нам недалеко еще осталось, – сказал Кава еще до того, как я спросил.

Мне казалось, что мы ищем какой-то просвет, однако мы уходили еще глубже в кустарник.

Вокруг свешивались ветви и били меня по лицу, лозы и лианы оплетали мне ноги, валя наземь, деревья склонялись взглянуть на меня, и каждая черточка на их коре обозначала хмурость. И Кава принялся говорить с листвой. И ругаться. Луносветлый малый с ума сошел. Только говорил он не с листвой, а с людьми, что под ней прятались. Мужчина и женщина с такой же пепельной кожей, как у Кавы, с волосами серебристыми, как земля, только росточком не выше, чем твой локоть по кончик среднего пальца. Юмбо, понятное дело. Добрые карлики листвы, но тогда я этого не знал. Они шагали по ветвям, пока Кава не ухватил одну ветку и они по рукам не перелезли с нее к нему на плечи. У обоих росли волосы на спине, а глаза светились. Мужичок уселся у Кавы на правом плече, женщина – на левом. Мужичок залез в мешок и вытащил трубку. Я держался в сторонке, пока челюсть сумел на место вернуть, глядя на высокорослого Каву и двух полуростков, один из которых оставлял густую струю дыма из трубки.

– Мальчик?

– Да, – кивнул мужичок.

– Он голодный?

– Мы дали ему ягод и овечьего молока.

– И немного крови, – добавила женщина.

Речь у обоих очень походила на детскую.

За время долгого похода я всю дорогу упирался взглядом в спину Кавы. Младенца я увидел еще раньше, чем Кава подошел к нему. Он сидел на мертвом муравейнике, держал во рту цветок, губы и щеки были пурпурными от сока ягод. Кава опустился перед младенцем на колени, и карлик с женщиной спрыгнули с его плеч. Кава взял малыша на руки и попросил воды. «Воды», – повторил он и глянул на меня. Я вспомнил, что нес бурдюки с водой. Кава налил воды на ладонь и напоил младенца. Я смотрел Каве через плечо, когда кроха улыбнулся: два верхних зуба торчали вверху, как у мыши, все остальное – десны.

– Минги[14], – сказал Кава.

И пошел вперед с младенцем, я и спросить не успел. Потом остановился.

– Боги не очень-то бдительно смотрели за этой. Мы не смогли…

Карлик не окончил фразу.

Я не видел, пока мы не дошли до сладковатой вони. Две маленькие ножки торчали из кустов, подошвы ножек были синими. Мухи зудели свою жуткую музыку. Последнее, что я съел, грозило вырваться изо рта, в груди закололо, когда я сглотнул это обратно. Сладковатая вонь вязалась за нами, даже когда мы ушли очень далеко. Дурной запах, как и хороший, может преследовать тебя до завтра. Вечно. Потом немного брызнуло дождем, и деревья ниспослали нам запах плодов. Кава прикрыл лицо младенца ладонью. И вновь он заговорил, когда я и спросить не успел.

– Этот мальчик – минги.

– Ужасное какое-то имя. Ты его знаешь?

– Это не имя его. Это то, что он есть.

– Что это значит?

– Не видишь разве, какой рот?

– Рот у него младенческий, как у любого младенца рот.

– Ты слишком долго прожил, чтоб быть таким дураком, – произнес Кава.

– Ты не знаешь моего возраста и не знаешь…

– Тихо. Этот мальчик – минги. Когда он открыл ротик, ты видел два зуба. Но были они наверху, а не внизу, вот почему он – минги. Младенец, у кого верхние зубы вырастают прежде нижних, это проклятье, и он должен быть уничтожен. Иначе проклятье перейдет на его мать, на отца, на семью и принесет в селение засуху, голод и чуму. Так возгласили наши старейшины.

– А та, другая? У нее тоже зубы…

– Минги, их много, всякие.

– Так старухи болтают. В городах так не говорят.

– Что такое город?

– Что такое другие минги?

– Мы идем дальше. И пойдем еще дальше.

– Куда?

Из кустов выпрыгнул Леопард, и маленькие карлики бегом спрятались за Каву. Леопард рыкнул, оглянулся и заревел. Мне показалось, что он хочет, чтоб Кава отдал ему младенца. Зверь припал к земле, потом повалился на спину, потянулся и вздрогнул, будто ему плохо стало. Опять зарычал, как собака, в какую камнем попали. Передние лапы его вытянулись далеко, но задние протянулись еще дальше. Спина его раздалась и втянула в себя хвост. Шерсть пропала, только он все равно волосатым остался. Катался по земле, пока мы не увидели человечье лицо, только глаза по-прежнему оставались желтыми и прозрачными, как стекло в том месте, где в песок ударила молния. Волосы у него на голове были черными и буйными, свисали с висок и щек. Кава смотрел на него так, будто в этом мире такое видишь сплошь и рядом.

– Вот что случается, когда мы добираемся слишком поздно, – произнес Черный Леопард.

– Младенец все равно умер бы, даже если б мы бегом бежали, – сказал Кава.

– Я имел в виду опоздание на дни: мы опоздали на два дня. Смерть вот этого – в наших руках.

– Тем нужнее этого спасти. Дадим ходу. Зеленые змеи уже почуяли запах этого. Гиены учуяли запах той, другой.

– Змеи. Гиены. – Черный Леопард рассмеялся. – Ту малышку я схороню. Пока не сделаю, не пойду за вами.

– Схоронишь ее – чем?

– Отыщу что-нибудь.

– Тогда мы подождем.

– Не ждите ради меня.

– Я не ради тебя подожду.

– Два дня, Асани.

– Я приду, когда приду, котяра.

– Я ждал десять дней.

– Тебе следовало бы подождать подольше.

Черный Леопард зарычал так громко, что я было подумал, он опять обратится.

– Ступай схорони девочку, – сказал Кава.

Черный Леопард глядел на меня. По-моему, он в первый раз заметил, что я был рядом. Фыркнул, отвернул голову прочь и ушел обратно в кусты.

Не успел я задать вопрос, как Кава ответил на него:

– Он точно такой же, как и любой другой в буше. Боги сотворили его, только забыли, кто из богов сотворил первым.

Только то не был один из вопросов, какие я задать хотел.

– Как вы сошлись друг с другом?

Кава все еще смотрел туда, где в кустах исчез Леопард.

– Перед Зареба. Я должен был доказать, что мальчик без матери достоин стать мужчиной – или умереть мальчиком. Он должен пробираться в буше, проскальзывать мимо воинов Гангатома в открытом поле. И не должен возвращаться без шкуры большой кошки. Слушай же, что произошло. Я был в желтых кустах. Услышал, как ветка хрустнула и младенец заплакал, увидел, что Леопард несет на шее ребенка. Зубами его держал. Я поднял копье, он заворчал и бросил малышку. Я подумал: спасу этого ребенка, – но малыш заорал во всю глотку и не утихомирился до тех пор, пока Леопард опять его зубами не подцепил. Я метнул копье. Я промахнулся, он набросился на меня, я и моргнуть не успел, как увидел какого-то мужчину, кто собирался мне врезать. «Да ты всего лишь мальчишка, – говорит он. – Тебе его и нести». Вот я его и нес. Он отыскал мне шкуру мертвого льва, и я принес ее обратно в селение твоему Дяде.

– Зверь просто говорит: неси это дитя-минги – и ты его несешь?

– Что такое минги? Я и не знал, пока мы не пришли к ней.

– Не про то я… Кто такая она?

– Она – это та, к кому мы идем.

– И с тех пор ты тайком исчезаешь под конец каждой луны и приносишь этой самой ей по минги? Твой ответ оставляет еще больше вопросов.

– Тогда спрашивай то, что хочешь узнать.

Я хранил молчание.

Мы ждали, пока возвратится Леопард. Солнце было почти готово взойти. Когда он вернулся, с лица его сошла хмурость, вид был такой, словно он сердце себе замкнул. Теперь он шел позади нас, порой отставая настолько, что я думал, а не отправился ли он своим путем, порой же приближался так, что я чувствовал, как он меня обнюхивает. На нем я чуял листья, сквозь какие он пробегал, и свежую сырость росы, мертвый запах девочки и свежую пряность могильной грязи у него под ногтями.

Кава, как и большинство мужчин, нес на себе два запаха. Один, когда пот бежит по спине и высыхает, – пот тяжкого труда. И другой, что прячется под мышками, между ног, меж ягодиц, – тот, какой чуешь, когда приближаешься близко, чтобы коснуться губами. У Черного Леопарда был один только второй запах. Я такого в жизни не видел: мужчину, чьи волосы были черной ватой. На спине и на ногах у него, когда он обходил меня, чтобы забрать младенца у Кавы. Его грудь – две небольшие горы, ягодицы большие, ноги толстые. Вид такой, что так и казалось, будто он младенца в руках раздавит, а он лишь у него пыль с лобика слизал. Голоса подавали только птицы. Такая вот процессия: мужчина, белый, как луна, Леопард на задних ногах, как мужчина, мужчина и женщина ростом с карликовый кустик и малыш, больше их обоих. Расползалась тьма. Женщина-малютка перепрыгнула с Кавы на Леопарда, уселась на его руке и стала забавляться с ребенком.

Какой-то голос внутри меня говорил, что они в каком-то роде одной крови, а я чужак.

Никому из них моего имени Кава не назвал.

Мы подошли к небольшому бурному потоку. Берега его обрамляли большие скалы и валуны, как ковром, покрытые мхом. Поток гоготал, туманной моросью взлетал к ветвям, перья папоротника и стебельки бамбука склонялись к нему. Леопард положил младенца на камень, на четвереньках подобрался по берегу к самой воде и принялся ее лакать. Кава наполнил бурдюки. Малютка играла с малышом. Я поразился: тот вовсе не спал. Я встал около Леопарда, но тот и ухом не повел. Кава стоял чуть ниже по течению, высматривая рыбу.

– Мы куда идем? – спросил я.

– Я тебе уже говорил.

– Это не гора. Мы шли вокруг, потом несколько шагов назад, вниз.

– Мы дойдем туда еще через два дня.

– Куда?

Он присел на корточки, зачерпнул пригоршню воды и пил ее.

– Я хочу обратно, – сказал я.

– Нет тут никакого обратно, – сказал он.

– Я хочу обратно.

– Тогда иди.

– Кем тебе Леопард приходится?

Кава глянул на меня и рассмеялся. Смехом, сказавшим: я еще даже не мужчина, а ты меня мужскими тяготами грузишь. Может, во мне женщина подымалась. Может, следовало бы мне схватить себя за крайнюю плоть, да и оттяпать ее напрочь камнем. Вот что я должен бы сказать. Не нравился мне Леопард-мужчина. Я не знал его, чтоб относиться к нему неприязненно, но все равно относился неприязненно. От него исходил запах, как от щели на стариковской заднице. Вот что бы я сказал. Ты говоришь, не произнося слов? Вы понимаете друг друга, как братья? Ты спишь, сунув руку ему между ног? Мне не спать, пока луна не потолстеет и даже ночные звери уснут, и убедиться, или он сам придет к тебе и уляжется на тебя, или – ты на него, или, может, он из тех, каких мой отец в городе любил, какие возьмут у тебя себе в рот?

Малыш сидел, выпрямив спинку, и хохотал, глядя, как малютки мужчина и женщина строят гримасы и прыгают вверх-вниз, как обезьянки.

– Назови его.

Я обернулся. Леопард.

– Ему нужно имя, – сказал он.

– Я даже твоего не знаю.

– Мне оно не нужно. Тебе отец какое имя дал?

– Я не знаю своего отца.

– Даже я отца знаю. Он бился с крокодилом, со змеей и с гиеной, только чтоб убить себя человеческой завистью. Яд, говорят. А ведь он гнался за антилопой быстрее гепарда. Ты такое делал? Самым острым зубом прокусить поглубже, так, чтоб теплая кровь тебе в пасть брызнула, а тело все еще била б дрожь жизни?

– Нет.

– Ты такой же, как он, значит. Жжешь свою еду, потом ешь ее.

– Ты ночью уйдешь?

– Я уйду, когда захочется. Эту ночь мы спим тут. Утром понесем младенца через новые земли. Я добуду еды, хотя не так-то много и получится, раз уж все звери слышали, как мы подходили.

Я понял, что в эту ночь спать мне не придется. Видел, как Кава с Леопардом ушли куда-то, вздымавшиеся языки пламени мешали видеть куда. Буду бодрствовать, сказал я себе, и следить за ними. Так и сделал. Придвинулся к пламени так близко, что едва брови не спалил. Сходил к реке, теперь вполне холодной, чтоб дрожь до костей пробирала, и плеснул водой в лицо. Вглядывался в темень, высматривая белые пятна на коже Кавы. Сжал пальцы в кулак так сильно, что ногти в ладонь впились. Что бы эти двое ни делали, я хотел это видеть, хотел орать, шипеть или ругаться. И вот, когда Леопард толкнул меня, будя, я вскочил, потрясенный тем, что уснул. Едва я поднялся, как Кава залил костер водой.

– Мы пошли, – сказал Леопард. – Мы пошли, – повторил он и отвернулся от меня.

Он завернул малыша в кусок ткани и перекинул его за спину. Ждать он не стал. Я протер глаза и вновь открыл их. Малютки мужчина и женщина уже сидели на плечах у Кавы.

– Одна сова со мной трепалась, – заговорила женщина. – День назад в буше. Болтают, ты ветер читаешь? Не так? Этот лепит, что нос у тебя чует.

– Я не понимаю.

– Кто ни есть, они идут за нами.

– Кто?

– Асани, он говорит, что у тебя нюх.

– Кто?

– Асани.

– Нет, кто идет за нами?

– Те по ночам ходят, не днем.

– Он сказал, что у меня нос чует?

– Говорил, будто ты какой-то следопыт.

Кава уже прочь зашагал, когда бросил: мы пошли. Еще дальше в темень. Леопард прыгал от дерева к дереву с притороченным к спине младенцем. Кава окликнул меня.

– Надо двигать, – сказал он.

Вокруг стояла тьма, ночь синяя, зеленая и серая, даже на небе звезд было мало. Но вскоре буш стал за ум браться. Руки со скрюченными пальцами, которые хватали, сталкивали с земли, становились деревьями. Извилистая змея была тропкой. Машущие крылья ночи принадлежали совам, а не дьяволам.

– Иди за Леопардом, – велел Кава.

– Я не знаю, куда он пошел, – сказал я.

– Да нет, ты знаешь.

Правой рукой он потер мой нос. Леопард явился к жизни прямо у меня перед глазами.

Я увидел в кустах и его, и его след, такой же вонючий, как и его кожа. И указал.

Он тогда как раз ушел на пятьдесят шагов, перебрался через речку, прыгая с одного дерева на другое, потом направился на юг. Остановился помочиться у четырех деревьев, чтоб запутать тех (кто б они ни были), кто шел за нами. Я знал, что у меня есть нос, какой чует, как выразился Кава, только я не знал, что он способен по следу вести. Даже когда Леопард забирался далеко, то все равно оставался прямо у меня под носом. И Кава с его запахами, и малютка-женщина, и роза, какую она втирала в свои складки, и мужичонка, и нектар, какой он пил, и жучки, каких он ел (слишком горькие, когда ему нужны были сладенькие), и бурдюки, и вода в них, что все еще пахла буффало, и водный поток. И еще, и еще много всякого, а то и больше: вполне хватало, чтоб довести меня до чего-то близкого к безумию.

– Выдохни все вон, – велел Кава.

– Выдохни все вон.

– Выдохни все вон.

Я выдохнул – протяжно и медленно.

– Теперь вдохни Леопарда.

Он притронулся к моей груди и потер вокруг сердца. Жаль, в темноте я не видел его глаз.

– Вдохни Леопарда.

И тут я опять увидел его своим носом. Я знал, куда он шел. И кто бы тайком ни выслеживал Леопарда, становился призраком, идущим по следу за мной. Я повел рукой вправо.

– Мы туда пойдем, – сказал я.

Мы бежали всю ночь. За речкой и ветвями, склонившимися над ней, мы пробежали сквозь дерево с громадными корнями, корнями, что вздымались над почвой и извивались по ней клубками и кольцами. Прямо перед рассветом я принял корень за спящего питона. Деревья выше пятидесяти стоящих друг у друга на плечах человек, и стоило небу измениться, как листья обернулись птицами, что унеслись прочь. Мы шли через луга, карликовые кусты и сорняки, вымахавшие выше колен, зато деревьев не было. Луга, куда ни кинь взгляд – луга, а это означало, что следившим за нами мы были видны. Я ничего не говорил. Луга простирались с остатка ночи до первых признаков дня, когда все серое. Запах Леопарда вел вперед, как по ниточке или как по дороге. Дважды мы сближались так, что видели его, бегущего на всех четырех с привязанным на спине малышом. Однажды рядом с ним бежали три леопарда и оставили нас в одиночестве. Мы проходили мимо слонов, львов и вспугнули нескольких зебр. Прошли сквозь чащу деревьев-скелетов, на каких болталась малость листьев, похожих на кости, и их шепот звучал громче. А мы все бежали.

Мы не остановились занявшимся утром, которое проглядывало робко, будто готово было передумать. Четвертый день, как мы с Кавой вышли в путь. По словам малютки-женщины, кто бы ни шел за нами, они спали днем и охотились ночью. Вот мы и перешли с бега на шаг. После леса из деревьев-скелетов воздух опять стал влажным, густым, когда проходил по носу в грудь. У деревьев опять появились листья, и листья становились темнее и больше. Мы пришли к полю из деревьев, больше каких я во всем свете не видел. Попробуй я определить их высоту в людях, так со счета сбился б. Они и деревьями-то не были: из земли пробивались скрюченные пальцы похороненных гигантов, покрытые травой, ветками и зеленым мхом. Гигантские стебли рвались из земли в самое небо, гигантские стебли впивались в землю, как разжатый кулак. Я прошел мимо одного такого – рядом с ним был я мышкой. Земля повсюду вздымалась возвышенностями и холмиками, нигде не была ровной. Везде так и казалось, что вот-вот еще один гигантский палец вырвется из-под земли, а за ним потянется кисть, рука и целиком зеленый человек выше пятиста домов. Зеленый и зелено-коричневый, темно-зеленый, зеленый с голубым отливом, а еще изжелта-зеленый. Целый лес их.

– Эти деревья сошли с ума, – сказал я.

– Мы подошли близко, – сказал Кава.

Туманная морось разбивала свет на голубой, зеленый, желтый, оранжевый, красный и еще цвет, какого я не знал.

Сто или сто и еще один шаг прошли – все деревья склоняются в одну сторону, едва не сплетаясь вместе. Стволы, росшие на север и юг, восток и запад, взмывали, снижались, переплелись друг с другом, потом опять оказывались на земле, подобно сумасбродной клетке, чтоб держать кого-то или что-то хранить. Кава запрыгнул на один ствол, склонившийся так низко, что почти плашмя лежал на земле. Ветвь его была широкой, как тропа, роса на мху делала эту тропу скользкой. Мы прошагали по всему стволу и спрыгнули на другой, склонившийся ниже, опять пошли вверх и так, прыгая со ствола на ствол, шли вверх, потом вниз, потом кругом столько раз, что лишь после третьего раза я заметил, что мы идем вниз головой, но не падаем.

– Так вот они, заколдованные леса, – произнес я.

– Эти леса станут буйными, если ты не заткнешься, – бросил Кава.

Мы прошли мимо державшихся на ветке трех сов, те кивнули малютке-женщине. У меня ноги горели, когда мы наконец-то прорвались в небо. Облачка были хилые, как морозное дыханье, а солнце желтое и скудное. Плавало перед нами в тумане. По правде, оно на ветвях держалось, зато стены к стволам прилаживались и поросли теми же цветами и мхом. Дом, устроенный в дереве под цвет горы. Я так и не понял, возводили дерево вокруг ветвей или ветви проросли, чтобы защитить его. По правде, там было три дома, все из дерева и глины с тростниковыми крышами. Первый был небольшой, будто хижина, не больше чем на шесть голов выше человеческого роста. Вокруг домика бегали дети и залезали в небольшой лаз спереди. Ступеньки вились вокруг дома и вели к дому над ним. Не ступеньки. Выпрямленные ветви образовывали ступени, словно деревья играли их роль.

– Это и есть заколдованный лес.

Ветви-ступени вели ко второму дому, побольше, с огромным лазом вместо двери и тростниковой крышей. От крыши поднимались ступени, ведшие к домику поменьше безо всяких лазов и дверей. Дети влезали и вылезали, смеясь, вопя, крича, визжа, охая и ахая. Голые и измазанные, все в глине или в одежках, какие были им слишком велики. В лаз второго дома выглядывал Леопард. Голый малыш ухватил его за хвост, и он обернулся, сердито ворча, а потом лизнул малыша в головку. Еще больше детишек выбежали встречать Каву. Они навалились на него всей кучей разом, хватая за ногу или за руку, а один даже забрался ему на скользкую спину. Кава засмеялся и опустился на пол, чтоб малыши могли ползать и бегать по нему. Какая-то малютка ползла по его лицу, размазывая белую глину. По-моему, как раз тогда я в первый раз и увидел его лицо.

– Когда-то это было местом, где Король держал жен, какие ему надоели, а заодно и их матерей, – сказал Кава. – Каждый ребенок тут – минги.

Ну, этого он мог бы и не говорить.

– И ты тоже был бы таким, если бы твоя мать верила по старинке, – произнес женский голос прежде, чем я увидел женщину. Голос ее был громким и грубым, будто ей горло песком чистили. Несколько ребятишек убежали с Леопардом. Затем я увидел ее одеяние до полу, одеяние, каких не видывал с самого города: желтое с зеленым узором из извивающихся змей платье колыхалось, и змеи казались живыми. Женщина спустилась по ступеням в комнату, какая на самом деле была прихожей, открытым местом со стеной спереди и сзади, а с боков открытое ветвям, листьям и небесной мгле. Платье доходило ей до полной груди, левую грудь сосал пацан. Красно-желтая повязка делала голову похожей на всполох пламени. На вид она казалась старше, но, когда подошла поближе, я увидел уже виденное не раз: женщина не состарившаяся, а исстрадавшаяся. Пацан сосал истово, закрыв глаза. Она схватила меня за подбородок и заглянула в лицо, склонив голову набок и вперив глаза в глаза. Я попытался выдержать ее взгляд, но отвел глаза. Она засмеялась, отпустила меня, но продолжала пристально смотреть на меня. Бусы за бусами ожерельевой горкой вздымались у нее на шее до самого подбородка. Под нижней губой свисало проколотое в коже кольцо. Двойной узор точечных отметин, изгибаясь над бровями, шел от левой щеки и опускался на правую. Мне этот знак был знаком.

– Ты гангатомка, – сказал я.

– А ты не знаешь, кто ты такой, – отозвалась она. Опустила взгляд и оглядела меня всего, с ног до головы, которая успела зарасти, но не так буйно, как у Леопарда. Смотрела она на меня так, будто я отвечал на вопросы, не раскрывая рта.

– Но что ты можешь знать, крутясь тут с этими двумя парнями.

Она улыбнулась. Оба парня по-прежнему играли с малышней. Малыш сидел у Леопарда на спине, а Кава ухал и глаза сводил, играя с девочкой белее речной глины.

– Такого ты никогда не видел, – сказала она.

– Альбиноса? Никогда.

– Зато название знаешь. Городское образование, – сердито фыркнула она.

– От меня все еще несет городом?

– Ты из мест, где родившийся ребенок не считается проклятием богов, какого бы цвета он ни был. Болезнь приходит в семью, бесплодие приходит к женщине. Так лучше выбросить ее на поживу гиенам и молиться за еще одного ребенка.

– Я из никакого места. У крокодилов на охоте сердца благороднее, чем у ваших людей буша.

– И где же живут благородные сердца, мальчик, в городе?

– Мальчиком как раз меня мой отец зовет.

– Мать богов, да среди нас мужчина!

– Никто не отдает ребенка гиене или грифу. Вызывают сборщицу детей.

– А что твоя сборщица делает с ними в твоем драгоценном городе? Какую пользу извлекли бы из девочки вроде нее? – Она указала на альбиноса, которая хихикнула. – Сперва оповещают, посылая птиц в небо или отбивая в барабаны на земле, может, даже пишут на листьях или бумаге тем, кто прочесть сможет. Сообщают: смотри, мол, мы ребенка-альбиноса поймали. Кто эти люди? Говори мне, маленький мальчик. Ты знаешь, какие люди?

Я кивнул.

– Колдуны и торговцы, продающие колдунам. За целого ребенка твоя сборщица может получить хорошую цену. Но для подлинной наживы она продает дитя по частям тем, кто больше всего заплатит. Голову – болотной ведьме. Правую ножку – бесплодной женщине. Толченые косточки – твоему дедушке, чтоб у него так стоял, чтоб на нескольких женщин хватило. Пальчики идут на амулеты, волосы – на что угодно, что вурдалак тебе присоветует. Толковая сборщица детей может за свою расчлененку получить в пятьдесят раз больше, чем за продажу целого ребенка. И вдвойне за альбиноса. Твоя сборщица даже сама детей на куски режет. Ведьмы платят больше, если знают, что дитя еще живым было, когда его кромсали. Страх крови – основа их снадобий. Настолько, что благородные женщины твоего города могут держать при себе своих благородных мужчин, и настолько, что ваши наложницы никогда не вынашивают детей для своих господ. Вот что творят они с маленькими девочками, такими, как она, в городе, откуда ты пришел.

– Откуда ты знаешь, что я из города пришел?

– Запах выдает. И ты не привычен стоять смирно.

Она не стала насмехаться, подумалось мне, думавшему, что станет. Тот город не был моим, чтоб его оправдывать. Те улицы и те пышные здания ничего, кроме отвращения, у меня не вызывали. Только мне не нравилось, что она говорила так, будто много лет ждала, над кем бы посмеяться. Я рос докучливым, мужчины и женщины глянут на меня раз-другой и считают, что такие, как я, им известны, тут и узнавать-то почти нечего.

– Зачем Кава привел меня сюда?

– Думаешь, я просила его привести тебя?

– Игры, они для мальчиков.

– Тогда уходи, маленький мальчик.

– Если только не ты велела ему привести меня. Что тебе надо, ведьма?

– Ты называешь меня ведьмой?

– Ведьма, карга старая, гангатомская сучка крапчатая. Выбирай себе по вкусу.

– Тебя ничто не заботит.

– И карга старая с дитем, сосущим сиську, в какой нет молока, этого не изменит.

Улыбка исчезла с ее лица. Брови сошлись, образовав жуткую морщину посреди ее лба. Насупленность сделала меня бесшабашнее. Я убрал руки и сложил их. Нравлюсь – мне нравится. Не нравлюсь – я обожаю. Презираешь – переживу. Отвращение питаешь? Могу в ладонь поймать и сильно сжать. А если ненависть, так я в ненависти могу немало дней прожить. А вот самодовольная безразличная улыбочка на чьем-то лице вызывает во мне желание стесать ее начисто мечом нгулу[15]. Кава с Леопардом оба перестали играть и посмотрели на нас. Мне казалось, что она бросит малыша и, наверное, даст мне оплеуху. Но она по-прежнему прижимала его к себе, глаза малыша были по-прежнему закрыты, а губы засасывали ее сосок. Она улыбнулась и отвернулась. Но не раньше, чем глаза мои сказали ей, что так-то будет лучше, когда между нами есть понимание. Ты меня знаешь, но и я тебя тоже знаю. Я по запаху мог бы уяснить про тебя все, когда ты еще и по тем ступеням не сошла.

– Может, вы привели меня сюда, чтобы убить. Может, ты послала за мной, потому что я ку, а ты гангатомка.

– Ты ничто, – произнесла она и пошла опять наверх.

Леопард рванул к стене и выпрыгнул на дерево. Кава сидел на полу, скрестив ноги.

Семь дней я держался от этой женщины подальше, и она избегала меня. Только дети останутся детьми, и не будут они ничем иным. Я нашел свободную тряпку, приготовленную для детей, и обернул ею себя по талии, заявляя о своем праве быть ку и уважать это. По правде, я чувствовал, будто в меня вновь вселился город и человек буша из меня не получился. В иные разы я клял свою суетность и гадал, был ли когда мужчина или мальчик, кто так суетился бы над тряпкой. В пятую ночь я убеждал себя, что так я и не одет, и не раздет, а что чувствую, то и делаю или не делаю. В седьмую ночь Кава рассказал мне про минги. Он показывал на каждого ребенка и рассказывал мне, почему его родители предпочли убить малыша или бросить его, обрекая на смерть. Последним повезло: брошенных, их нашли.

Иногда старейшины требуют удостовериться, что ребенок мертв, и мать или отец топит дитя в реке. Он рассказывал это, сидя на полу посреди дома, пока дети спали на циновках и шкурах. Указал на девочку с белой кожей:

– Она цвета демонов. Минги.

Один мальчик с большой головой пытался поймать светляка.

– У него верхние зубы выросли прежде нижних. Минги.

Еще один мальчик, уже уснувший, все еще тянул вверх правую руку, хватая воздух.

– Его брат-близнец умер с голоду, прежде чем мы смогли спасти обоих. Минги.

Хромая девочка с вывернутой левой ногой прыгала на свое место на полу.

– Минги.

Кава взмахнул руками, ни на кого не указывая:

– А некоторых женщины родили вне брака. Убираешь минги – убираешь позор. И тогда можно выйти замуж за мужчину, у кого семь коров.

Я смотрел на детей, большинство из них спали шумно. Ветер стих, и листья покачивались. Не скажу, много ли луны тьма поглотила, но свет был достаточно ярким, чтобы видеть глаза Кавы.

– Куда идут проклятия? – спросил я.

– Что?

– Все эти дети проклятые. Держать их здесь – значит накладывать проклятие на проклятие. Эта женщина ведьма? Умеет ли она снимать проклятия, вышедшие из лона? Или она просто собирает их тут?

Не могу описать выражение его лица. Только дед мой все время, целый день смотрел на меня так же в день, когда я ушел.

– Быть дураком – это тоже проклятие, – выговорил Кава.

Четыре

А вот еще что я увидел, ведь пробыл там две луны.

Леопард не спал в доме на полу, даже в человечьем облике. Каждый вечер он взбирался повыше на дерево и засыпал между двумя ветвями. Во сне обращался в человека – я видел это – и никогда не падал. Были, однако, ночи, когда он убегал далеко-далеко. В одну ночь стояла полная луна: 28 дней как я покинул Ку. Я выждал, пока Леопард будет отсутствовать подольше, и проследил его запах. На четвереньках прополз по веткам, сгибавшимся к северу, скатился с веток, торчавших на юг, и побежал по ветвям, протянувшимся плоско с востока на запад, как по дороге.

Когда я отыскал его, он только что втащил зажатое в зубах между ветками, и никогда голова его не выглядела мощнее. Антилопа. Он убил ее лапой, которая все еще сжимала ей горло. Воздух сделался тяжел от свежей дичи. Зверь вгрызся в ляжку правой ноги и оторвал ее, пробираясь к более нежному мясу на животе. Кровь залила ему нос. Леопард рвал кусок за куском, жевал и быстро заглатывал, как крокодил. Тушка едва не выскользнула из его лап, когда он увидел меня, и мы так долго глядели друг на друга, что я было подумал, уж не другой ли это леопард. Зубы его рвали розовое мясо, но глаз своих он с меня не сводил.

Ночью ведьма поднялась в верхнюю хижину, домик без дверей. Я был уверен, что она пробралась через люк в крыше, и хотел сам убедиться в этом. Леопард ушел приканчивать остатки антилопы. Туман сделался гуще: я не видел ступни своих ног.

– Вот уж чему быть, того не миновать, – донесся ее голос.

Я вздрогнул, но никого ни впереди, ни сзади не было.

– Можешь заходить, – приглашал голос.

Двери у домика не было.

– У тебя двери нет, – ляпнул я.

– У тебя глаз нет, – отозвалась она.

Я закрыл глаза, открыл, но стена оставалась стеной.

– Шагай, – позвала она.

– Так ведь нет же…

– Шагай!

Я понимал, что намерен прошибить эту стену, и клял ее и младенца, что, видать, все еще сосет ее грудь, потому как и не младенец он вовсе, а кровосос обэйфо[16], у кого свет исходит из подмышек и задницы. Закрыв глаза, я шагнул. Два шага, три шага, четыре – и никакая стена меня по лбу не ударила. Когда открыл глаза, ноги мои уже в комнате были. Она оказалась куда больше, чем мне представлялось, но меньше, чем в хижине под ней. На деревянном полу, резном повсюду, значились, как теперь я понимал, метки, заклятья, заклинания, проклятия.

– Ведьма, – выговорил я.

– Я Сангома.

– Похоже на ведьму-знахарку.

– Ты многих ведьм знаешь? – спросила она.

– Знаю, что ты пахнешь ведьмачкой.

– Kuyi re nize sasayi.

– Я не сирота в мире этом.

– Но ты живешь жизнью мальчика, кого не признает ни один мужчина. Слышала, отец твой умер и твоя мать мертва для тебя. Кто же ты после этого? Для твоего деда, скажем.

– Я богами клянусь.

– Каким именно?

– Мне тошны словесные забавы.

– Ты забавляешься, как мальчишка. Ты тут уже больше одной луны. Чему ты научился?

Ответил я ей молчанием. Она все еще себя не показала. Она залезла мне в башку, я понимал. Все это время эта ведьма находилась далеко-далеко и швырялась в меня своим голосом. Может, Леопард наконец-то прогрызся к антилопьему сердцу и обещал ей его. А может, и печень тоже.

Что-то нежно стукнуло меня по голове, и кто-то хихикнул. Какой-то катышек ударился мне в руку и отскочил, но я не услышал, чтоб он об пол ударился. Еще один катышек ткнулся в руку и опять отскочил, высоко отскочил безо всякого звука. Слишком высоко. Пол, по виду, был чист. Третий я поймал, как только он мне в правую руку стукнул. Ребенок опять хихикнул. Я раскрыл ладонь и увидел, как маленький козий навозный шарик отскочил от нее, как отскакивают друг от друга две магические железки. Козий шарик подпрыгнул высоко и не упал, так что я поднял взгляд.

Кто-то, вроде девочка, наяривал глиняную крышу графитом. Она свисала с крыши. Нет, стояла на ней. Нет, прикрепилась к ней и смотрела вниз на меня. Только ее платье оставалось на месте, хотя легкий ветерок дул. Одежда ее скрывала грудь. По правде, она стояла на потолке так же, как я стоял на полу. А ребятишки, все ребятишки лежали на потолке. Стояли на потолке. Гонялись друг за другом вверх, и вниз, и кругами, фырча и крича, подпрыгивая и опускаясь опять на потолок.

И что за дети? Мальчишки-близнецы, каждый со своей головой, каждый со своей собственной рукой и ногой, но сросшиеся боками и с общим животом. Маленькая девочка металась туда-сюда, вся она была из голубой дымки, а за нею гонялся малый с руками и грудью под стать его большой голове, но совсем без ног. Пацан с маленькой блестящей головой и волосами, свернувшимися маленькими пятнышками, тельце у него маленькое, зато ноги длиннющие, как у жирафа. И еще один мальчик, белый, как вчерашняя девочка, только глаза у него большие и голубые, словно ягоды. Еще девочка с лицом мальчика у нее за левым ухом. И еще три-четыре ребенка, похожие на детей от любых обычных матерей, только вот стояли вниз головой на потолке, на меня смотрели.

Ведьма приблизилась ко мне. Я мог бы тронуть ее макушку.

– А ведь может так быть, что мы стоим на полу, а ты – на крыше, – сказала она.

И стоило ей это произнести, как я оторвался от пола и быстро руки выставил, прежде чем башкой в потолок врезаться. Голова у меня кругом шла. Дымчатое дитя появилось передо мной, только я не испугался и не удивился. Думать времени не было, но я все ж сообразил: даже призрак-дитя прежде всего – дитя. Рука моя прошла сквозь нее, всклубив часть ее дыма. Девчушка насупилась и бегом ринулась в воздух. Сросшиеся близнецы выросли из пола и наскочили на меня. «Поиграй с нами», – просили они, но я ничего не говорил. Они стояли, уставившись на меня, одна полосатая набедренная повязка покрывала их обоих. Правый малыш носил на шее голубое ожерелье, левый – зеленое.

Мальчик с длинными ногами склонился ко мне на прямых ногах, скрытых в свободных, колышущихся штанах вроде тех, что носил мой отец. Того цвета, какого я не знал. Как красный глубокой ночью. «Пурпурный», – подсказала ведьма. Длинноногий мальчик разговаривал с близнецами на языке, мне не известном. Все трое смеялись, пока ведьма не велела им отойти. Я знал, кем были эти дети, о чем и заявил ей. Они были минги в полном цвету их проклятия.

– Ты ходил когда-нибудь во дворец мудрости? – говорила она, прижав одну руку к боку, а второю обвив младенца, которому больше не хотелось сосать ее сосок. Я каждый день проходил мимо этого дворца и не раз заходил туда. Двери его были всегда открыты, как бы заявляя: мудрость открыта всем, – но для уроков ее я был слишком молод.

– Где этот дворец?

– Где этот дворец? В городе, из какого ты убежал, мальчик. Ученики постигают подлинную природу мира, а не глупости стариков. Дворец, где они возводят лестницы, чтобы добраться до звезд, и создают искусства, какие ничего общего не имеют с добродетелью или грехом.

– Такого дворца нет.

– Даже женщины ходят учиться мудрости учителей.

– Значит, если боги есть, то такого места нет.

– Жаль. Один день мудрости научил бы тебя, что ребенок не несет проклятие, даже тот, даже те, рожденные духом, чтобы умереть и родиться вновь. Проклятие посылается изо рта ведьмы.

– Какой ведьмы?

– Ты боишься ведьм?

– Нет.

– Бойся своей большой лжи. Каких же это женщин ты собираешься раздевать с таким-то распутным ртом? – Одна долго-долго смотрела на меня. – Как это раньше я это упустила? Мои глаза слепнут от вида женоподобных мальчишек.

– Мои уши вянут от слов ведьм.

– Им следовало бы увянуть оттого, что ты ведешь себя как дурак.

Я сделал один шаг к ней, и вся ребятня замерла, глядя на меня во все глаза. Пропали все улыбки.

– Дети ничего не могут поделать с тем, как они рождаются, в этом у них нет никакого выбора. А вот быть дураком – это выбор.

Дети опять повели себя как дети, но сквозь шум их игр я слышал ее:

– Будь я ведьма, подобралась бы к тебе приятным мальчиком, ведь такого нутру твоему подавай, скажешь, не так? Будь я ведьма, я бы призвала толокошу[17] какого, обдурила бы его, что ты девчушка, и убедила бы насиловать тебя каждую ночь, пока он невидим. Будь я ведьма, всех этих детей до единого поубивала бы, порезала да продала бы на Малангике[18], на рынке ведьм. Я не ведьма, дурак. Я убиваю ведьм.

Через три ночи после первой луны я проснулся от бури в хижине. Но дождя не было, а ветер носился из одной части домика в другую, опрокидывая кувшины и ведра для воды, дребезжа полками, взметая сорговую муку и будя кого-то из ребят.

– Бесы тревожат ее сон, – с этими словами Сангома побежала к Дымчушке.

На шкуре Дымчушка растрясала форму своего же тела. Ее стонущее личико было твердым, как кожа, а остальное пропадало в дымке, готовой вот-вот исчезнуть. Из ее личика пробивалось другое лицо, сплошь дымчатое, с ужасом в глазах и кричащим ротиком, оно дрожало и гримасничало, будто доходило до пределов терпения. Трижды Сангома хватала ее за щеки, но кожа тут же обращалась в дым. Она опять кричала, только на этот раз мы ее слышали. Проснулось еще больше ребят.

Сангома по-прежнему старалась схватить ее за щеку, орала девочке, чтоб та просыпалась. Стала шлепать ее, надеясь, что обращение из дымки в кожу будет проходить достаточно долго. Ладонью шлепнула она по левой щечке, и девочка, проснувшись, ударилась в рев. Она бросилась прямо ко мне и прыгнула мне на грудь, отчего я бы с катушек слетел, не будь девочка весом воздуху под стать. Я потрепал ее по спинке, и рука прошла всю ее насквозь, так что я погладил опять, уже нежнее. Порой она становилась вполне твердой, чтоб это почувствовать.

Порой я ощущал ее ручонки вокруг своей шеи.

Сангома кивнула Жирафленку, который тоже пробудился, и тот пошел через спящих ребят, добрался до стены, где дымчатая спрятала что-то под белым листом. Он схватил это, Сангома вручила мне факел, и все мы вышли из хижины. Девчушка спала, по-прежнему обнимая меня за шею. Снаружи все еще стоял глубокий мрак. Жирафленок поставил фигурку на землю и снял листок.

– Нкиси[19]? – спросил я.

– Кто показал тебе его, – произнесла Сангома, и это прозвучало не как вопрос.

– В дереве колдуна. Он рассказал мне, кто они такие.

Она стояла себе, глядя на нас, как дитя. Фигурка, вырезанная из самого твердого дерева и убранная в бронзу и ткань, с раковиной каури на месте третьего глаза, с торчащими из спины перьями и десятками десятков колючек, вбитых ей в шею, плечи и грудь.

– Он не носил никакого шлема, – сказал я.

– Это нкиси Нконди. Я же говорила тебе, что я не ведьма. Силы потустороннего мира влекутся к этому вопреки мне, иначе я бы сошла с ума и вступила бы в сговор с бесами. Как ведьма. В голове и животе есть снадобье, но это Нконди, охотник. Он охотится за злом и карает его.

– Девчушка? Ей просто тревожно спалось. Как и всякому ребенку.

– Да. И мне есть что передать тому, кто тревожил.

Она кивнула Жирафленку, тот вытащил колючку, вбитую в землю. Взял колотушку и забил колючку в грудь нкиси.

– Mimi waomba nguvu. Mimi waomba nguvu. Mimi waomba nguvu. Mimi waomba nguvu. Kurudi zawadi mari kumi.

– Ты что сделал?

Жирафленок укрыл нкиси, но мы оставили его снаружи. Я взял девчушку, чтобы уложить ее, и она была твердой на ощупь. Сангома взглянула на меня:

– Знаешь, почему никто не нападает на это место? Потому что его никто не видит. Оно – как ядовитое испарение. Увы, это не значит, что сюда нельзя насылать всякие чародейства по воздуху.

– Что ты делала?

– Я возвращала дар дарителю. Десятикратно.

С тех пор, просыпаясь, я обнаруживал на себе голубенький дымок, в глазах в нос забиравшийся. Я просыпался и видел ее лежащей у меня на груди, сползающей с колена до пальцев ног, сидящей у меня на голове. Она обожала сидеть у меня на голове, делала это много раз, когда я старательно шагал.

– Я из-за тебя как слепой, – говорил я ей.

А она только посмеивалась, и это звучало дуновением ветерка меж листьев. Я раздражался, потом перестал, а потом принимал как должное то, что на голове у меня или на плечах сидело голубое дымчатое облачко. Мы с облачной девчушкой ходили с Жирафленком гулять в лес. Гуляли дотого долго, что я и не заметил, что мы уже не на дереве. По правде, я шел следом за мальчишкой.

– Куда ты идешь? – спрашивал я.

– Найти цветок, – отвечал он.

– Вон они, цветы, повсюду.

– Я иду отыскать свой цветок, – говорил он и пускался вприпрыжку.

– Тебе припрыжка, а нам скакать приходится. Помедли, дитя.

Парень принимался волочить ноги, только мне все равно приходилось шагать быстро.

– Давно вы живете с Сангомой? – спросил я.

– Не думаю, что давно. Раньше я считал дни, но их так много, – ответил он.

– А то. Большинство минги убивают прямо в первые дни после рождения или сразу, как только первые зубы прорежутся.

– Она говорила, что ты захочешь узнать.

– Кто? Что говорила?

– Сангома. Она говорила, что ты захочешь узнать, как это я минги, а такой большой.

– И каков же твой ответ?

Он уселся в траву. Я склонился, и Дымчушка мышкой скатилась с моей головы.

– Вот он. Вот мой цветок.

Жирафленок сорвал что-то маленькое, желтое, размером с его глаз.

– Сангома спасла меня от ведьмы.

– Ведьмы? Почему это ведьма не убила тебя младенцем?

– Сангома говорит, что многие купили бы мои ноги для плетеных поделок. И мальчишеская нога больше младенческой.

– А то.

– Тебя твой отец продал? – спросил он.

– Продал? Что? Нет. Он меня не продавал. Он умер.

– Ох. Если бы мой отец умер, он не продал бы меня той ведьме.

Я посмотрел на него. Чувствовал, что надо улыбнуться ему, но еще чувствовал, каким враньем стала бы та улыбка.

– Все отцы должны умирать сразу после нашего рождения, – сказал я.

Жирафленок как-то странно глянул на меня, глазами, когда дети слышат слова, какие их родители не должны бы говорить.

– Давай назовем его именем камень, проклянем его и похороним, – предложил я. Жирафленок улыбнулся.

Скажи такое о ребенке. Дети, они всегда в тебе какой-никакой толк, а найдут. И вот еще что скажи. Дети не в силах представить себе мир, в каком их не любят, ведь что же еще человеку делать, как не любить их? Мальчик-колобок вызнал, что у меня есть нюх. То и дело подкатывает ко мне, едва с ног не сшибая, кричит: «Найди меня!» – и сразу укатывает прочь.

– Держи глаза за… – кричит он, перекатываясь через рот, прежде чем докончить: – …закрытыми.

Нюх мой был мне ни к чему. Колобок оставил за собой пыльный след на тропинке из сухой грязи и примял траву в буше. К тому же спрятался он за деревцем, какое было слишком узким для его широкого круглого живота. Когда я прыгнул сзади со словами: «Я тебя вижу!» – он глянул мне в открытый глаз и ударился в слезы, закричал, завизжал. И завыл, правда, вой издавал. Я подумал, мол, Сангома сейчас примчится с заклятьем или Леопард прибежит готовый разорвать меня в клочки. Тронул лицо малыша, погладил по лбу.

– Нет, да нет же… я обязательно… прячься снова… Я дам тебе… фруктов, нет, птичку… кончай плакать… или я…

Он уловил в моем голосе это, что-то вроде угрозы – и заревел еще громче. До того громко, что напугал меня больше демонов. Я было собирался оплеухой выбить у него плач изо рта, но тогда я стал бы моим дедом.

– Прошу тебя, – молил я. – Пожалуйста. Я тебе всю свою кашу отдам.

Колобок враз прекратил плакать.

– Всю?

– Даже на палец не возьму, чтоб попробовать.

– Всю? – снова спросил он.

– Давай прячься снова. Клянусь, на этот раз я буду только носом пользоваться.

Колобок принялся хохотать так же быстро, как прежде – плакать. Он потерся лбом о мой живот, потом укатился быстро-быстро, как ящерка по горячей глине. Закрыв глаза, я ловил его запах, но пять раз прошел мимо него, громко ворча: «Куда подевался этот постреленок?» А он хохотал все время, пока я ворчал и кричал, что я его чую.

Еще семь дней, и мы проживем у Сангомы две луны. Я спросил у Кавы, не придет ли кто из Ку разыскивать нас. Он глянул на меня так, словно его взгляд был ответом.

А вот расскажу я тебе три истории про Леопарда.

Одна. Ночь ожирела жарой. Порой я просыпался, когда запах мужчин делался сильнее, и я знал, что они приближаются – на лошади, на своих двоих или в стае шакалов. Порой я просыпался от того, что запах ослабевал, и я знал, что они уходят, ища пристанища, уходят либо ищут, где укрыться. Запах Кавы слабел, и Леопардов тоже. Луны ночью не было, но какие-то травки высвечивали во тьме тропу. Я побежал вниз по дереву и оступился на ветке. Ударился задницей, ударился головой, закувыркался, как сброшенная с обрыва глыба. Двадцать шагов в кустах, и вот они, под молодым деревом ироко. Леопард раскинулся пузом кверху, подняв лапы. Он не был человеком: шкура его была черной, как волосы, хвост хлестал по воздуху. Не был он и Леопардом: руки его хватались за ветку, толстые ягодицы шлепались по Каве, который неистово его имел.

Как сильно ненавидел я Каву, и была ли то женская прореха на кончике моего мужского достоинства, что заставляла меня ненавидеть, даже если б меж ног у меня ветка дерева была и ненависть никак не вязалась с женщиной, потому как кончик мой не был женщиной, как в той старой мудрости, какую даже колдун называл прихотью.

Мне хотелось сделать больно Леопарду – и быть Леопардом. Как почуял я животное, как запах этот становился сильнее, как люди меняют запах, когда ненавидят, имеют друг друга, потеют или убегают от страха, как я учуял это, хотя они и старались это скрыть.

А еще и такое: почему я вообще думал о них. Ни к одному я не был привязан, не был связан с судьбой ни одного из них, и, может, судьба шога[20] – это судьба одиночки без привязанности ни к кому вообще. Однажды ночью Кава сказал мне, что детей-минги они спасают уже десять и еще девять лун. Людей, кого боги сводят вместе таким горем, как варварское убийство младенцев, ждет близость, это даже я понимаю. Только я не знал, а не было рядом никого: ни отца, ни дяди, ни брата, ни сестры, не было никакого старшего или хотя бы колдуна, – кто мог бы рассказать мне, когда в походе меняют направление и двое людей ведут себя как любовники. Я смотрел на них и жалел, что не с кем мне обменяться взглядами в первый день, трахнуться во время следующей луны, а во все дни между этим сближать нас, разведенных богами. Ведь я не знаю, что происходит в такие дни. Я никогда и никому не становился близок.

Однажды сынок жившего напротив работорговца позвал меня к себе. Время около полудня, и оба наши дома пустовали. Торговца не было, и мы привели в дом шлюху. Вид у нее был, как у евнуха. Она задрала платье. Она не была евнухом. И девушкой тоже. Зато прелестна под девичью стать. И похоти у того оборотня было побольше, чем у того сынка. Он взял у сынка в рот, а мне велел вытащить мой. Два дня спустя отец сказал мне, что я вхожу в возраст и он повезет меня на южный конец города, где сделают операцию, что превратит меня в мужчину.

Мой дед. Он забыл на следующий день.

Ты нынче каким колдовством занимаешься, Инквизитор?

Шога? А то, знал, конечно. Разве такой мужчина не всегда знает? Я уже в третий раз произнес это слово, это именование, а ты все – известно ли оно мне? Как по мне, так мужчин-шога мы внутри самих себя находим, еще одна женщина, какую не вырезать. Нет, не женщина, а что-то такое, что боги сотворили и о том забыли или забыли рассказать мужчинам, может, и к лучшему. Ты станешь слушать меня, Инквизитор? Говорю, стоит шога тронуть его, потереть, жестко или мягко, или потрепать, когда мысленно он во мне, так я стоять буду тут, а семенем своим вон до той стены брызну. До крыши достану. До верхушки дерева, через реку добью до другого берега – прям какому-никакому гангатому в глаз.

Вот, в первый раз ведь слышу, как ты смеешься, Инквизитор.

Ты не впервые слышишь о мужчинах-шога. Говори о них на языке поэзии, как делаем мы на севере: мужчины, для кого первично желание. Подобно воинам Узунду, что безжалостны, потому как глаза им нужны, только чтобы видеть друг друга. Или говори о них так грубо, как делаете вы на юге, вроде мужчин мугауи, что носят женскую одежду, так, чтобы не было видно дырку, куда ты суешь. У тебя вид баша, покупателя мальчиков. А почему нет? Мальчики прелестные зверьки, боги дают нам соски и дырки, а решает все вовсе не член, или, по-нашему, коу, а золото в твоем кошельке.

Шога сражаются на ваших войнах, шога охраняют ваших невест до замужества. Мы учим их искусству быть женой и вести дом, учим красоте и тому, как доставлять удовольствие мужчине. Мы даже мужчину научим, как доставить удовольствие жене, так, чтобы она вынашивала ему детей, или так, чтоб он всю ее орошал своим молоком каждую ночь. Или чтоб она царапала ему спину и испытывала острейшие удовольствия, от каких поджимаюся пальчики на ногах.

Только я не знаю ничего про искусство ублажать женщин. Иногда мы станем играть музыку тарабу[21] на коре, джембе и говорящем барабане[22], и один из нас возляжет как женщина, а другой возляжет как мужчина, и мы покажем ему сто девять поз, от каких твой любовник получит удовольствие. У вас такой традиции нет? Может, потому-то вам и нравятся ваши жены молодыми, ведь откуда бы им узнать, что любовник вы тягостный? Мы с Кавой обходимся одними только руками. Не считая одного раза, может, двух, точно не помню. По-моему, тут нет ничего странного, может, потому что я все еще ношу женщину у себя на кончике.

Раз я попросил колдуна срезать его, потому как ему, как известно, можно делать такое, что другим запрещено. Он глянул на меня со всей своей ушедшей мудростью, на месте какой не осталось ничего, кроме замешательства, да складки между бровями, да подслеповато сощуренных век. Колдун сказал:

– Ты хочешь еще и один глаз или, может, одну ногу?

– Это вовсе не то же самое, – заметил я.

– Если бы бог Ома, создавший человека, желал, чтоб ты срезал и явил такую плоть, он явил бы ее сам. Может, что тебе и в самом деле нужно срезать, так это дурацкую умудренность мужчин, кто все еще лепит стены из коровьего навоза.

Вторая. На следующий день Леопард лягнул меня в лицо и разбудил. Я открыл глаза, глянул ему в лицо, на его буйные заросли волос, высокие и острые скулы, узкие губы, в глаза, какие в тот раз были все еще белыми с крохотной черной точкой в центре. Я больше боялся Леопарда-мужчину, чем Леопарда-зверя. Большая голова его и широкие плечи предупреждали: он и такой может подтащить обитающего на дереве зверя втрое тяжелее себя. Он улыбнулся, а я закрыл глаза, полагая, будто грежу наяву.

Он лягнул меня в лицо и вновь пробудил. Нежно лягнул: глаза мои скорее распахнул его запах, нежели нога. Я отвернулся от него, прежде чем открыть глаза, но они глянули прямо на солнце. Леопард ступил мне на грудь. Через правое плечо у него висел лук, в левой руке он держал колчан со стрелами.

– Просыпайся. Сегодня ты узнаешь, как пользоваться луком, – сказал.

Он вывел меня из дома, вниз по скрученным стволам провел на еще одно, видимо, дальнее поле. Мы прошли мимо деревца ироко, где он дал Каве поиметь себя. За этим и за журчаньем небольшой речки – еще на одно поле, поросшее деревьями, до того высокими, что они царапали небо, чьи ветви напоминали лапы паука, спутанные вместе. Сзади волосы у него спускались с головы по шее, тянулись по спине, сходясь в точку, и пропадали над ягодицами. Волосы вновь пробивались на бедрах и спускались до пальцев на ногах.

– Кава говорил, что, когда впервые увидел тебя, пытался убить тебя копьем.

– Тоже мне рассказчик, – буркнул Леопард, продолжая шагать.

Мы остановились на поляне, шагах в пятидесяти от нас стояло дерево. Леопард снял лук.

– Ты его или он твой? – спросил я.

– Правду эта старуха говорит про тебя, – покрутил он головой.

Леопард засмеялся.

– Следом ты станешь о любви выспрашивать, – хмыкнул он.

– Пусть эта баба катится зад лизать прокаженному. Ну так есть ли в тебе любовь к этому мужчине и любит ли этот мужчина тебя?

Он глянул на меня в упор. Либо он только-только отпустил усы, либо я только что увидел их.

– Никто не любит никого, – выговорил он.

Он отвернулся от меня и кивнул на дерево. Дерево широко распахнуло объятья, приветствуя его, и открыло дупло совсем близко от места, где было бы сердце, дупло, через какое я видел насквозь. Леопард уже держал лук в левой руке, тетиву – в правой и стрелу меж пальцев. Не успел я заметить, как он поднял лук, натянул тетиву и пустил стрелу, а та беззвучно прошла сквозь дупло, Леопард же меж тем успел вынуть и выпустить другую. Вынул и выпустил еще одну, после чего протянул лук мне. Мне казалось, что тот легкий, но он оказался так же тяжел, как ребенок в лесу.

– Следи за моей рукой, – велел он и протянул ее прямо к моему носу.

Двинул влево, и глаза следили за ним. Рука его тянулась очень далеко, и я вертел шеей, чтобы увидеть, не собирается ли он шлепнуть меня или другую какую мелкую пакость учинить. Потом он повел рукой вправо, и я следил за ним глазами, пока не потерял руку из виду.

– Держи в левой руке, – сказал он.

– Твоя стрела, – произнес я.

– Что с ней?

– Она блестит, как железная.

– Она и есть железная. Ты такую никогда не видел?

– Все стрелы у ку из кости и кварца.

– Ку до сих пор убивают детей с верхними передними зубами.

Вот так Леопард учил меня убивать луком и стрелами. Держать лук со стороны того глаза, что меньше в ходу. Натягивать лук со стороны того глаза, что больше в ходу. Ноги расставлять так, чтоб они на ширине плеч были. Тремя пальцами держать стрелу на тетиве. Поднимать и натягивать лук, тянуть тетиву до подбородка – и все это махом. Целься в мишень и пускай стрелу. Первая стрела взлетела в небо и едва не попала в сову. Вторая ударилась в ветку над дуплом. Третья… не знаю, во что она попала, но что-то взвизгнуло. Четвертая попала в ствол около земли.

– Оно на тебя сердится, – заметил Леопард. И показал на дерево. Велел мне собрать стрелы. Я выдернул первую из ветки, и маленькая ранка затянулась. Извлекать вторую мне было страшно, но Леопард рыкнул – и я мигом вырвал ее. Повернулся бежать, но тут какая-то ветка хлестнула меня прямо по лицу. Ветка, какой раньше не было. Теперь уж Леопард хохотал.

– Я не умею целиться, – понурился я.

– Ты не умеешь смотреть, – поправил он.

Я не умел смотреть не мигая, не умел натягивать тетиву без дрожи, не умел выбрать позицию, опирался не на ту ногу. Стрелу выпустить я мог, только никак не по его команде, и стрелы всегда попадали не туда, куда я целился. Я думал, уж не целиться ли в небо, чтоб попасть в землю. По правде, не думал, что Леопард способен так долго хохотать. Однако он не ушел, пока я не послал стрелу сквозь дупло на дереве, и всякий раз, как я попадал в дерево, дерево хлестало меня веткой, какая либо всегда была там, либо ее там никогда не было. Ночное небо насупилось, прежде чем я пронзил стрелой мишень. Мы пошли обратно в хижину по тропе, какую я не узнавал: скала, песок и камень, покрытые мокрым мхом.

– Когда-то это было речкой, – сказал Леопард.

– И что с ней стало?

– Ей ненавистен запах человека, и она течет под землей, стоит нам приблизиться.

– Правда?

– Нет. Сейчас конец сезона дождей.

Я собрался уж было сказать, что он слишком долго живет с Сангомой, но сдержался. Вместо этого сказал:

– А ты – Леопард, что обращается в человека, или человек, что обращается в леопарда?

Он пошел дальше, ступая по грязи, перебираясь через валуны там, где когда-то была река. Ветки и листья скрывали звезды.

– Иногда я забываю вновь обратиться.

– В человека.

– В леопарда.

– И что случается, когда забываешь?

Он обернулся и посмотрел на меня:

– В таком обличье, как у тебя, нет никакого будущего. Меньше. Медлительней, слабее.

Я не знал, что сказать, а потому делал вид, будто я вопрос задал. Потом выговорил:

– По мне, ты выглядишь быстрее, сильнее и умнее.

– В сравнении с кем? Знаешь, что бы сделал настоящий леопард? Он бы тебя уже слопал.

Он меня не испугал, да и не хотел этого. Все, что у меня защемило, находилось ниже пояса.

– Ведьма рассказывает сказки получше, – сказал я.

– Она тебе сказала, что она ведьма?

– Нет.

– Ты знаешь повадки ведьм?

– Нет.

– Значит, ты либо говоришь через зад, либо бздишь через рот. Берегись, мальчик. Тебе уготовано жуткое кушанье. Мой отец раз обратился и забыл, как обратно обратиться. Остаток жизни провел в страданиях от этого тела.

– Где он теперь?

– Его упекли в камеру умалишенных: охотник подстерег его, когда он в образе человеческом имел гепарда. Он удрал, сел на корабль и уплыл на восток. Так я слышал, во всяком случае.

– Слышал?

– Леопарды слишком хитры, мальчик. Мы способны жить лишь в одиночку, предоставь нам таскать друг у друга добычу. Мать свою я не видел с тех пор, как сам сумел завалить антилопу.

– И ты не убиваешь детей. Это удивительно.

– Такое делает меня одним из вас. Я знаю, где находит пропитание моя мать. Видел братцев своих, только куда им бежать – это их дело, а куда я бегу – мое.

– У меня нет братьев. Потом, придя в селение, я услышал, что брат у меня был, но его убили гангатомы.

– И твой отец стал твоим дедом, Асани мне рассказывал. А твоя мать?

– Моя мать сорго варила да ноги не забывала разваливать.

– Ты мог бы жить в единой семье, а все равно разметать ее.

– К матери у меня ненависти не было. У меня к ней ничего не было. Когда она умерла, я ее не оплакивал, но и не смеялся.

– Моя мать давала мне сосать молоко три месяца, а потом кормила мясом. Этого хватило. Впрочем, я же зверь.

– Дед мой был трус.

– Если бы не твой дед, тебе бы не жить.

– Уж лучше б он дал, чем можно было б гордиться.

– Гордости-то в тебе и без того через край. Что боги-то скажут?

Он подошел ко мне так близко, что я у себя на лице его дыхание чувствовал.

– Рожа у тебя кислой стала, – сказал он.

Он впился взглядом в меня так, словно хотел добраться до пропавшего лица.

– Ты ушел, потому что твой дед трус.

– Ушел я по другим причинам.

Он отвернулся, широко раскинул руки на ходу, будто говорил с деревьями, а не со мною.

– Как же! Ты ушел цель отыскивать. Потому как просыпаться, жрать, срать и сношаться – это здорово, только ничто из этого не цель. Вот ты и искал ее, а цель привела тебя в Ку. Только твоя Ку-цель состояла в том, чтобы убить человека, какого ты даже не знаешь. Подтверждаются мои слова. В твоем обличье, каков ты есть, нет никакого будущего. Вот мы и дошли. Вот, пожалуйста, и женщины Гангатома моют своих детей прямо по ту сторону реки. Можешь пойти убить нескольких. Выправить неправедное. Даже ублажить богов с их мерзким чувством равновесия, – выговорил Леопард.

– Ты богохульствуешь?

– Богохульствовать – значит верить.

– Ты не веришь в богов?

– Я не верю в верованье. Не потому, что оно ошибочно. Я твердо верю, что в лесах будут антилопы, а в реке – рыба, что мужчинам всегда будет хотеться поиметь кого-то, и это единственная из их целей, какая мне приятна. Однако мы говорим про твою. Твоя цель – убить гангатома. Вместо этого ты бежишь к дому гангатомки и играеть с детишками-минги. Асани, как открытую книгу, я смог прочесть в один день, а вот тебя? Ты для меня загадка.

– Что ты вычитал про Асани?

– Ты можешь пройти мимо этого.

– Я уже прошел мимо этого.

– Но это все равно сидит в твоем сердце. Люди убили твоего отца и брата, и все ж гнев ты держишь на свою же собственную семью.

– Я здорово устал от людей, пытающихся прочитать меня.

– Тогда перестань разматываться перед ними, словно свиток.

– Я один.

– Спасибо богам, иначе брат твой был бы тебе дядей.

– Я не то имел в виду.

– Знаю, что ты имел в виду. Ты один. Только от этого душу твою корежит одиночество. У нас такое не в обычае. Учись не нуждаться в людях.

Я учуял хижины у нас над головами.

– Тебе как больше сношаться нравится, как мужчине или как зверю? – произнес я. Он улыбнулся. Выглядело это еще чуднее, чем его смех.

– Есть сольца́ в этом вопросе!

Я согласно кивнул.

– Ты питаешь чувство к Асани, – сказал он.

– Почему ему имя такое дали – Асани?

– Мне нравится, когда его грудь на моей груди, его губы на моей шее, нравится смотреть, как он радуется мне. Ему нравится, когда мой хвост бьется о его лицо.

– Он к тебе с любовью, а ты к нему?

– Нет, гляньте на маленькую девочку, задающую девчоночьи вопросы!

– Так ответь.

– Я о любви понятия не имею. Я понимаю голод, страх и жару. Я понимал, когда горячая кровь брызгала мне в пасть, когда я прокусывал тело свежей добычи. Асани, он был просто человеком, забредшим на мою территорию, кого я вполне мог и убить. Но он нашел меня в ночь с красной луной.

– Не понимаю.

– И не поймешь. Кстати, о территории. – Он пошел от одного дерева к другому и мочился на землю, метя ее. Подошел к дереву, что вело нас вверх, и обмочил комель. – Гиены.

Я вздрогнул:

– Гиены идут?

– Гиены уже тут. Следят за нами издали. Ты бы не смог… Нет, ты их запаха не знаешь. Они знают, кто живет тут вверху на этом дереве. Так у тебя так же? Стоит узнать запах, как можешь следовать за ним повсюду?

– Да.

– Меня?

– Да.

– И на какую даль?

– Мог бы прямо сейчас с закрытыми глазами найти своего деда, даже если он в семи-восьми днях пути. И любую из его трех дрючек, в том числе и ту, что в другой город переехала. Иногда запахов так много, что разум у меня сбой дает, во тьму уходит и возвращается со всем разом, будто я просыпаюсь среди городской площади, а все орут на меня на языке, какого я не знаю. Когда я молодым был, так приходилось нос прикрывать: едва не до смерти мучился, когда они орали слишком громко. До сих пор иногда крышу сносит.

Леопард долго смотрел на меня. Я смотрел в сторону на светящиеся во тьме сорняки и старался распознать, как они выглядят. Когда я вновь повернулся к нему, он по-прежнему смотрел на меня.

– А незнакомые тебе запахи? – спросил он.

– Бздех вполне может и цветок выпустить.

Третья история.

Ночь потребовалась мне, чтоб понять, что мы уже две луны как тут.

– Десять и еще семь лет я обучалась во время тваса[23] тому, что должна знать и уметь настоящая сангома, – сказала она.

Я забрался в самую маленькую хижину: в то и каждое утро я чувствовал ее зов. Дымчушка взлетела по моим ногам и груди и уселась на голове. Колобок попрыгивал у меня в ногах. Сангома играла с белыми бусами, которые за три ночи до этого схоронила в красной грязи. Я заметил, что она больше не давала грудь малышу. Малыш упрямо с разбегу бухался в стену, отходил назад, бросался к стене – снова и снова, а она не останавливала его. Накануне Сангома известила меня, что Леопард поведет меня учиться стрелять из лука. Я только то и узнал, что очень здорово умею бросать топорик. Даже два разом.

– Десять и еще семь лет непорочности, самоуничижения себя самой перед предками я постигала прорицание и искусство наставницы, которую я звала Иянга. Я училась с закрытыми глазами находить спрятанные вещи. Врачеванию, избавляющему от колдовства. Эта хижина священна. Все предки живут тут, предки и дети, кое-кто из них – вновь рожденные предки. Некоторые просто дети, наделенные способностями. Так же, как и ты, ребенок со способностями.

– Я не…

– Скромен, верно. Это-то ясно, мальчик. Еще ты и нетерпелив, не умен и даже не очень-то силен.

– И все ж вы с Кавой и Леопардом затащили сюда этого никчемного мальчика. Мне уйти?

Я повернулся, чтобы уйти.

– Нет!

Получилось у нее громче, чем она хотела, – и мы оба это понимали.

– Делай, как хочешь. Ступай назад к своему деду, представляющемуся твоим отцом, – произнесла она.

– Чего ты хочешь, ведь… Сангома?

Она кивнула малому с длинными ногами. Он пошел в дальний угол комнаты и вернулся с подносом из плетеного бамбука.

– Во время моего тваса наставница предрекала мне, что я буду видеть далеко. Слишком далеко, – сказала Сангома.

– Тогда закрывай глаза.

– Тебе нужно уважать своих старших.

– Буду, когда встречу старших, кого смогу уважать.

Она рассмеялась:

– Столько много всякой всячины выходит из твоей дыры спереди, что стоит ли удивляться, как много лезет тебе в ту, что сзади.

У нее не было намерения доводить меня до обиды. Или слушать меня, или ловить мой запах. Или сообщать новости о луносветлом малом или Леопарде. Ни на единое мгновение.

– Чего ты хочешь?

– Взгляни на эти кости. Я бросаю их каждую ночь вот уже луну и еще двадцать ночей, и всякий раз они ложатся одинаково. Первой падает кость гиены, а значит, мне следует ждать охотника. И вора. Сразу после первой ночи, как ты пришел.

– Это уведомление меня опередило.

– Зачем во благо дается зрение? Я знаю двоих, кто мог воспользоваться им получше тебя.

– Женщина…

– Я ничуть не закончила. Воспользуйся носом, какой тебе боги даровали, или в следующий раз ты гадюки не заметишь.

– Тебе нужен мой нюх?

– Мне нужен малец. Уже семь ночей как он пропал. Кости говорят мне, только я думала, что ни один малец не убежит далеко от доброй пищи.

– Доброе – это не…

– Не перечь мне, мальчик. Он перестал верить, как ребенок, перестал верить тому, что я твердила ему в течение всех этих лун. Воровкой детей назвал он меня! Увы, так уж повелось: какой ребенок захочет знать, что его собственная мать бросила его на съедение диким псам? Назвал он меня воровкой детей, потом ушел искать свою маму. Даже ударил меня, когда я встала на его пути. Дети мои были слишком потрясены, не то и вправду убили бы его. Он спрыгнул с дерева и побежал на юг.

Я оглянулся. Понял: кое-кто из этих детей мог бы убить меня, глазом не моргнув.

– Ты получишь мальца обратно.

– Этот паршивец может скукожиться, залезть своей маме в коу и пришить пуповину к своему животу – это меня не заботит. Но он украл кое-что драгоценное для меня.

– Камень драгоценный? Доказательство того, что ты женщина?

– Проклятым окажется день, когда твой разум угонится за твоим языком. Желчный пузырь козла, принесенного в жертву на церемонии моего посвящения. Он с тех пор был у меня в волосах. Сбежал он утром, но выкрал его раньше, ночью, когда я спала.

– Украл с твоей собственной головы!

– Пока я спала.

– Я думал, околдованные спят чутко.

– Что ты знаешь про околдованных?

– Что их любая мелочь разбудить может.

– Должно быть, потому ты и бродишь по ночам.

– Я не…

– Надеюсь, ты отыщешь, что ищешь. Хватит. Я должна пузырь вернуть. Тебе нравится болтать про ведьм. Так вот, без него ведьмы прознают про это место. Моим чарам не сдержать их всех. Прежде чем сказать мне, что тебе плевать на моих детей, знай: я уже знаю об этом. Тебе безразличны дети, зато не будет безразличной золотая монета, раз уж ты не оставил ни одной в доме своего деда.

– Нет никакой нужды в золоте в селе…

– Ты никогда больше не вернешься в то селение.

Она глянула на меня твердо, похожий на рубец узор вокруг ее глаз делал их лютыми. Я первым отвел взгляд.

– Забирай монеты и отыщи пацана.

Она послала нас с Леопардом. У него, сказала, тоже нюх есть.

– Почему б мне просто не взя…

Она швырнула мне в лицо набедренную повязку. Вонь ринулась мне в нос – я и дохнуть не успел.

– Потому что я знаю, как этот нюх действует, мальчик. Тебе ни за что не перестать разыскивать того, кто оставил запах, иначе это доведет тебя до безумия.

Она была права. Знать этого я никак не мог, зато почувствовал, как только Сангома высказалась. И не знал, что смогу возненавидеть ее еще больше.

– Бери монеты и отыщи пацана.

Она посылала со мной Леопарда. У него тоже нюх есть, пояснила. Я думал, она собирается отправить меня с Кавой. По виду Леопарда не скажешь, был он доволен или недоволен. Только перед самым нашим уходом я увидел их на крыше третьей хижины: Кава размахивал руками, как сумасшедший, Леопард же выглядел, как обычно. Кава бросил палку, и Леопард молнией взлетел к нему, вцепившись рукой юноше в горло. Кава засмеялся. Леопард отпустил его и пошел прочь.

– Следи, куда этот котяра долбаный ведет тебя, – предупредил меня Кава, когда мы с ним вскоре увиделись.

Я наполнял винные бурдюки водой из реки. И вот что произошло. Я спустился к реке наполнить мехи, потом отыскал красную грязь и белую глину. Провел белую линию, разделив ею лицо. Потом еще одну – прямо по надбровью. Потом красные линии на щеках и по ребрам, которые выдавались все больше, что не так меня беспокоило, как мою мать.

– Он никуда меня не ведет, – отозвался я. – Я иду отыскать того пацана.

– Следи, куда поведет тебя этот долбаный котяра, – повторил Кава.

Я промолчал. Пытался нанести раскраску позади коленей. Кава подошел ко мне сзади и зачерпнул горсть белой глины. Втер ее мне в ягодицы и ноги до колен и ниже, до самых икр. Я не стал говорить ему, что наносил другой узор.

– Леопарды животные хитрые. Тебе известны их повадки? Знаешь, почему они в одиночку бегают? Потому что они даже собственную породу предать готовы, да еще и за добычу, к какой и гиены не притронулись бы.

– Он тебя предавал?

Кава поднял на меня взгляд, но ничего не сказал. Он натирал мои бедра. Мне хотелось, чтоб он перестал.

– После того как вы вдвоем отыщете пацана, он намерен податься в южные земли. Луговые земли сохнут, и добыча портится.

– Если ему хочется.

– Он слишком долго был человеком. Охотники в две ночи его укокошат. Охотиться теперь опасней: полно зверей, что пополам его порвут. А у тамошних охотников отравленные ядом стрелы, и там убивают детей. Там есть звери больше этих деревьев, растут стебли трав, что обожают кровь, звери, какие п…

– Порвут его пополам. Тебе что нужно, чтоб он сделал?

Кава смысл с рук глину и принялся выводить узор на моих ногах.

– Он уйдет от меня, забудет эту женщину и ее проклятых детей. Это он придумал спасать их и сюда приводить, не я. Жить им или помереть – дело богов. Кто живет наверху?

– Я не…

– Она каждый день носит туда еду. Теперь тебя водит.

– Завидуешь.

– Тебе? Да моя кровь – это кровь вождей!

– Я тебе не вопрос задавал.

Он рассмеялся:

– Ты хочешь поиграть в ее темное искусство, и недовольные создания сделают, как ты пожелаешь. Но Леопард идет со мной. Мы возвращаемся в селение. Между нами: мы убили людей, повинных в смерти моей матери.

– Ты говорил, что родных твоих убил ветер. Ты говорил…

– Я знаю, что я говорил, я был там, когда говорил это. Леопард сказал, что как-нибудь он подстроит так, что вы вдвоем найдете пацана. Скажи ему, что ты решил не искать.

– И потом?

– Я все сделаю, чтоб он понял, – произнес Кава.

– В твоем обличье нет будущего.

– Что?

– Кто-то сказал мне на днях, – сказал я.

– Кто? Никто не проходил в этом месте. Ты так же сходишь с ума, как и эта сука. Видел я тебя на крыше той хижины, стоишь, воздух обнимаешь и играешь с ним, как с ребенком. Она заразила это место. Что тебе известно об этом пацане? Что он удрал, потому что он неблагодарный? Она называла его вором? Может, убийцей?

Он встал и смотрел на меня.

– Называла, значит? Место-то для твоих собственных мыслей оставила, или там у тебя одни ее? Ты скоро и сам заговоришь, как она. Пацан побег совершил, – заявил он.

– Ни в одной из известных мне тюрем нет всего двух стен.

– Чего ж он тогда сбежал?

– Он думает, что родители каждую ночь оплакивают его. Что он не минги.

– И кто говорит, что он врет? Сангома? Какое у нее есть доказательство? Ни один из здешних детей еще не вырос настолько, чтобы понимать как-то по-другому. Сангома прожила на деревьях десять лет, так где же дети, что повзрослели? Теперь ты и это животное отправляетесь охотиться за одним таким и вернете его. Что ты сделаешь, когда он скажет: нет, не пойду я обратно с вами?

– Теперь я тебя слышу. По-твоему, и Леопард для нее тоже дурак.

– Леопард совсем не дурак. Его-то я понимаю. Ему все равно. Она говорит: ступай на восток – и он идет на восток, покуда там есть рыба и бородавочники жирные. В душе же своей ему на все плевать…

– Не то что в твоей – яростью так и пышет.

– Вы двое трахались в лесу, – выпалил он.

Я глянул на него.

– Он сказал мне, что учил тебя из лука стрелять. Зверь долбаный, он меня сказками кормил.

Я счел за благо не отвечать. Оставить его в неведении или сказать, мол, ничего подобного не было и не будет, чтоб ему покойней стало? Только еще я подумал: а обделайся все боги с его нуждой в покое.

– Никогда он тебя не полюбит, – обронил Кава.

– Никто не любит никого, – сказал я.

Он ударил меня в лицо, прямо в скулу, и сбил меня с ног прямо в грязь. И прыгнул на меня, пока я еще подняться не успел. Коленями придавил мне руки и опять ударил в лицо. Я коленями ему в ребра. Кава вскрикнул и свалился. Только я кашлял, задыхался, плакал, как маленький, и он опять на меня навалился. Мы покатились, и я стукнулся головой о камень – небо посерело, потом почернело, грязь проваливалась, слюна его била мне в глаз, а я Каву даже не слышал, только видел его широко разинутую глотку. Мы скатились в речку, руки Кавы оплели мне шею, он окунал меня в воду, вытаскивал, опять окунал, вода заливала мне нос. Леопард прыгнул Каве на спину и куснул его в шею. Сила удара сбросила обоих в реку. Я подобрался и увидел, что Леопард все еще держит Каву за шею и вот-вот примется трепать его, как куклу. И я закричал. Леопард выпустил его, но зарычал. Кава, шатаясь, отступил подальше в реку и тронул себя за шею. Когда он отнял руку, та была в крови. Кава посмотрел на меня, потом на Леопарда, все еще выписывавшего круги в речке, все еще дававшего понять, где преступать черту негоже. Кава повернулся, взбежал на берег и ринулся в кусты. Шум возни привлек Сангому, которая спустилась с Жирафленком и Дымчушкой, та промелькнула у меня перед глазами и опять исчезла. Леопард успел обратиться в человека, и мы пошли мимо Сангомы к хижине.

– Не забывай, для чего я посылала за тобой, – сказала она мне.

Бросила мне плотную простыню, когда я выбрался из реки. Я подумал: мне, чтоб вытереться.

– Она вся пропахла этим пацаном.

– Этот пацан у меня в носу застрянет на долгие луны.

– Тогда тебе лучше пошевеливаться и найти его, – сказала Сангома.

Мы взяли два лука, стрелы, два кинжала, два топорика и отправились еще до света.

– Нам искать пацана или убить его? – спросил я Леопарда.

– Он впереди нас на семь дней. Вопросы твои на случай, если кто-то найдет его первым, – произнес тот у меня за спиной, веря в мое чутье, хотя сам я не верил. В одном месте запах пацана был слишком силен, в другом – чересчур слаб, даже если путь его пролегал прямо передо мною. Две ночи спустя след его все еще опережал нас.

– Почему он на север не пошел, обратно в селение? Почему на запад подался?

Я остановился, и Леопард прошагал мимо, повернул на юг и остановился в десяти шагах. Нагнул голову, обнюхивая траву.

– Кто сказал, что он из вашего селения? – спросил.

– Он не на юг пошел, если ты стараешься парня унюхать.

– Он – твоя забота, а не моя. Я ужин вынюхивал.

Не успел я и слова в ответ сказать, как он двинул на всех четырех и исчез в чаще. Местность была сухая, деревья тощие, как палки, будто изголодались по дождю. Почва красная и плотная, с потрескавшейся грязью. На большинстве деревьев не было листвы, и ветки путались с ветками, какие путались с веточками такими тонкими, что я принял их за колючки. Походило на то, что вода объявила это место врагом, однако водопой издавал запах совсем неподалеку. Вполне близко, чтоб я расслышал плеск, рычанье и сотни копытцев, топающих прочь.

Леопард вышел на меня еще до того, как я вышел к реке, он все еще двигался на четырех лапах, держа в пасти мертвую антилопу. В ту ночь он с отвращением смотрел, как я обжаривал свою долю. Он вновь оказался на двух ногах, но антилопью ногу ел сырой, разрывая кожу своими зубами, зарываясь в мясо и слизывая кровь с губ. Мне хотелось порадоваться мясу так, как он мясу радовался. Доставшаяся мне почерневшая, обгоревшая нога мне самому была противна. Он бросил на меня взгляд, сказавший, что никогда не смог бы понять, зачем какому угодно животному в этих землях есть добычу, сперва ее опалив. К запахам приправ он не был приучен, а у меня их не было, чтоб приправить мясо. Часть антилопы не прожарилась, и я ел мясо, медленно пережевывая, гадая, то же ли это, что он ест, когда ест убоину, теплую и легко отрываемую, и хорошо ли оно, ощущать отдающую железом слюну у себя во рту. Мне бы такое ни в жизнь не понравилось бы. Леопард зарылся мордой в лапы.

– Деревья другие, – произнес я.

– Лес другого вида. Тут деревья – эгоисты. Ничем не делятся под землей, их корни не посылают другим корням ничего, ни пищи, ни вестей. Им не выжить сообща, так что, если дождь не пойдет, они все повымрут вместе. Пацан?

– Нет нигде. Сейчас, когда мы сидим, запах его на севере, он и не усиливается, и не слабеет.

– Он не движется. Спит?

– Не знаю. Но мы нагнали дни с тех пор, как отправились. Если он так и останется, мы его завтра найдем.

– Скорее, чем я думал. Это могло бы твоей жизнью стать, если б ты захотел.

– Хочешь дальше идти, когда мы его найдем?

Он отбросил кость и посмотрел на меня:

– Что еще успел Асани тебе наплести, прежде чем попытался тебя утопить?

– Что ты отправишь меня обратно с пацаном, но сам ни за что не вернешься.

– Я сказал «может быть, не вернусь», а не «ни за что не вернусь».

– И что с того?

– Зависит от того, что я сыщу. Или что сыщет меня. А тебе-то что с того?

– Ничего, вовсе ничего.

Он хмыкнул, поднялся, подошел и встал рядом. Огонь очертил резкие линии на его лице и высветил его глаза.

– Тебе зачем возвращаться?

– Ей нужен ее пузырь.

– Да не к Сангоме проклятущей – в селение. Зачем тебе возвращаться в селение?

– Там моя семья.

– Нет у тебя там никого. Асани рассказывал мне, все, что тебя ждет там, – это вендетта.

– А это уже кое-что, разве нет?

– Нет.

Он посмотрел на огонь. Ему рот сводит при виде готовящегося мяса, но он развел костер. Я вытащил простыню, пропахшую парнем. Не было уверенности, будем ли мы сидеть на ней или лежать. Вокруг не было деревьев, на каких он мог бы поспать, даже если он привык засыпать над землей.

– Пойдем со мной, – сказал он.

– Куда?

– Да нет. Я в смысле – со мной вместе после этого. После того, как пацана найдем. Найдем, запугаем и обратно пошлем. А сами – на запад.

– Кава хочет…

– Разве Асани повелевает тут всем и каждым? Разве он твой повелитель, чтоб тебя заботило, чего он хочет?

– Что-то меж вами пробежало.

– Ничего не пробегало. Таков стержень меж нами. Он обходит тебя по годам, зато во всем, что в счет идет, он младше тебя. С жизнями в орлянку играет и убивает для забавы. Отвратительные черты человечьего обличья.

– Тогда перестань оборачиваться в него. Ты ж плач не подымаешь по отвратительным поступкам, какие тебе нравятся.

– Назови, какие. По-твоему, при такой луне ты можешь судить меня, мальчишечка? Есть страны, где мужикам, любящим мужиков, члены отсекают и оставляют истекать кровью до смерти. И потом, я поступаю, как боги поступают. Из всех ужасных качеств вашего обличья наихудшее – стыд.

Я знал, что он смотрит на меня. Я сидел, уставившись в огонь, но почувствовал, как он повернул голову. Ночной ветер донес запашок мне не знакомый. От переспелого плода, может, только ничто не давало плодов в этих кустах. Это заставило меня вспомнить кое о чем, и я поразился, что вспомнил это только сейчас.

– Что случилось с теми, кто преследовал нас?

– С кем?

– В ту ночь мы пришли к Сангоме. Женщина-малютка сказала, что кто-то шел за нами следом.

– Она всегда боится, что что-то или кто-то гонится за ней.

– Ты тоже ей поверил.

– Я не верю в страх, но я верю в ее верование. И потом, есть по крайности десяток и еще шесть чар, чтобы сбить с пути охотников и бродяг.

– Вроде гадюк?

– Нет, эти всегда настоящие, – криво усмехнулся он.

Потянулся и ухватил меня за плечо:

– Иди, предавайся сладким снам. Завтра нам искать пацана.

Вздрогнув, я отрешился от сна. Вскочил на ноги: не хватало воздуха. Дело было не в воздухе. Меня бросало влево-вправо, будто я утратил что-то, будто кто-то в ночи украл что-то драгоценное. Я разбудил Леопарда. Шагал налево, направо, на север, на юг, прикрывал свой нос и глубоко вдыхал, но все равно – ничего. Я едва не забрел в догоравший костер, хорошо, что Леопард схватил меня за руку.

– Я ослеп на нос, – заявил я.

– Что?

– Его запах, он для меня потерян.

– Ты хочешь сказать, что он…

– Да.

Леопард уселся прямо в грязь.

– Мы все равно должны достать ее пузырь, – сказал он. – Пойдем дальше на север.

До самых сумерек выбирались мы из того леса. Чаща, от какой несло нашей свежей вонью, не выпускала нас, била и хлестала по груди и по ногам, выставляла маленькие веточки, что хватали нас за волосы, разбрасывала в грязи колючки, что впивались нам в подошвы, и подавала знаки летавшим над головами грифам спуститься пониже. Мы же, два животных, свежее мясо, их не интересовали. Мы шли по саванне, но на нас не обращали внимания ни антилопы, ни цапли, ни боровы-бородавочники.

Но мы направились к другой чаще, что казалась пустой. Никто не входил в нее, даже пара львов, что глянули на Леопарда и кивнули.

В новой чаще уже стемнело. Деревья высокие, но тонкие, с ветвями, тянущимися вверх, которые сломались бы под тяжестью Леопарда. Отстающая кора стволов говорила о возрасте.

Мы ступали по костям, разбросанным по земле всюду. Я вздрогнул, когда в нос мне ударил запах.

– Он тут, – проговорил Леопард.

– Я не знаю запаха его смерти.

– Есть и другие способы дознаться, – сказал он, указывая на землю.

Следы ног. Одни маленькие, как у мальчика. Другие большие, но похожие на отпечатки рук, оставленные на траве и грязи. Но оставившие их будто сбрендили, будто шли, потом бежали, потом бежали сломя голову. Леопард прошел мимо меня несколько шагов и встал. Мешок, что он взял у меня, раскрыт, он выхватывает из него топорик. Я беру кинжал, что он мне протягивает.

– И все это из-за вонючего желчного пузыря?

Леопард смеется. По правде, с ним приятнее, чем с Кавой.

– Начинаю думать, что Кава рассказывает про тебя правду, – говорю.

– Кто сказал, что он врет?

По правде, я затыкаюсь и просто пялюсь на него, надеясь, что он изменит сказанное только что.

– Пацана похитили. Сангома сама его забрала. Украла у своей же сестры. Да, есть такая история, мальчишечка. Знаешь, откуда в ней такая злоба на ведьм? Ее сестра была ведьмой. И сейчас ведьма. Я не знаю. История, по словам ее сестры, такова: Сангома ворует детей, она забирает младенцев у матерей и обучает их нечестивым искусствам. У Сангомы своя история: ее сестрица – ведьма грязи и мальчик этот не ее, поскольку все ведьмы грязи бесплодны от всех снадобий, какие они пьют для обретения сил. Сестрица украла ребенка и собиралась резать его на куски, пока он не помрет, и продать по кускам на тайном рынке ведьм. Многие колдуньи отдали бы щедрую монету за сердце мальчика, вырезанное в день продажи.

– Какой истории ты веришь?

– Той, где мертвое дитя не оскорбляет мой вкус. Неважно. Я буду кругами ходить. Ему не уйти.

Он убежал раньше, чем я успел сказать, что меня его план бесит. У меня и вправду есть нюх, как люди говорят. Только это бесполезно, если я не узнал, что мне вынюхивать.

Ступая через густой низкий кустарник, я вошел в лес. Еще несколько шагов, и почва стала суше, словно песок, и грязь прилипла к моим ногам. Я перебрался через большой скелет, судя по бивням, молодого слона, четыре ребра у него были сломаны. «Поворачивай обратно, и пусть он сам на пацана страх напускает», – подсказывал разум, однако я продолжал шагать. Миновал кучу костей, сложившихся наподобие алтаря, взобрался на холмик, раздвинул два деревца, чтоб пройти. Вверху никакого шевеления, ни птицы, ни змеи, ни мартышки. Тишина – это противоположность звука, а не отсутствие его. Эта была отсутствием.

Я оглянулся и не смог вспомнить, куда зашел. Пацан был прямо тут, до того силен был запах его, но никакого пацана я не видел. Я обошел дерево, перешагивая через низкие кустики и одичавшую траву, когда позади меня что-то треснуло. Ничего, кроме пацана и других запахов, острых и вонючих. Вонь шла от гнили. Человечьей гнили. Только ни передо мной, ни позади меня ничего не было. И все ж пацан был тут. Хотел было позвать его по имени, но передумал. Опять треск, и я обернулся, не переставая шагать. Что-то влажное тронуло мне висок и щеку. Запах, тот запах, его запах и гнили шли от одного и того же. Я тронул щеку, и что-то пропало, кровь и слизь, может, плевок. Кишки свисали веревкой, другие свернулись под ребрами, и от них несло человечьей гнилью и дерьмом. Кожу испещрили прорехи, будто все, что под нею, выскребали зазубренным ножом. Кое-где кожа повисла лоскутами по бокам, и видны были ребра. Лианы у него под мышками и вокруг шеи держали его на весу. Сангома говорила поискать кружок маленьких шрамиков вокруг правого соска пацана. Пацан. Он пялился на меня, сквозь меня, будто сквозь воду в реке рыбу высматривал. Выше на дереве висели другие: мужчины, женщины и дети – все мертвые, у большинства половины тел не хватало, у кого-то головы, у кого-то рук и пальцев, кишки болтались.

– Сасабонсам, братан по матери, он кровь любит. Асанбосам, я то есть, я мяско люблю. Ага, мяско.

Я вздрогнул. Голос звучал, будто зловоние. Я отступил назад. Тут было логово кого-то из старых и забытых богов, еще тогда, когда боги были грубыми и нечистыми. Или демона. Только вокруг меня одни мертвяки были. Сердце, этот барабан внутри меня, громыхало так сильно, что я слышал его. Барабан мой рвался у меня из груди, и тело мое дрожало. Зловонный голос произнес:

– Боги шлют нам жирненького, да, он такой. Жирненького шлют они нам.

Нам по вкусу мяско.

И косточка.

Саса кайфует от крови

С семенем. Нам он тебя посылает ко времени.

Ukwau tsu nambu ka takumi ba

Я круто развернулся – никого. Глянул перед собой – пацан. Глаза его открыты. Не заметил раньше. Широко раскрытые, вопящие в ничто, вопящие оттого, что мы добираемся слишком поздно. Ukwau tsu nambu ka takumi ba. Этот язык мне известен. Мертвечину пожиратель ждать не заставит. Ветер у меня за спиной шевельнулся. Я развернулся. Он висел головой вниз. Громадная серая лапища обхватила мне шею, когти впились в кожу. Он душил меня, подтаскивая вверх по дереву.

Не знаю, долго ли разум мой был помутнен. Лоза змеей скользнула по груди и обернулась вокруг ствола, вокруг моих ног, вокруг лба, оставив на мне открытыми шею и живот. Пацан висел напротив, уставившись на меня, глаза его были широко раскрыты, но обращены вверх, ищуще. Рот был все еще открыт. Я думал, что это смертью вызвано: последний крик, что так и не вырвался, – но потом заметил что-то у него во рту, черное и в то же время зеленое. Желчный пузырь.

– Зубик сломали мы-то, а одно и хотелось, чтоб чуток вкусней. Чуток, чуток вкусней.

Запах его был мне знаком, и я знал, что он надо мной, но запах не держался. Я глянул вверх и увидел, как он падает, держа руки по бокам, будто ныряет. Падал быстро, несясь к земле. Серый, пурпурный, черный, вонючий и огромный. Пролетел мимо ветки, но ухватился за нее ногой, и ветка закачалась. Ноги его, длинные, с чешуей на лодыжках, один коготь торчал из пятки, а другие выпирали вместо пальцев на ногах, охватывая ветку, как крюк. Отпустил когти, упал и ухватился за другую ветку, пониже, так что морда его оказалась против моего лица. Пурпурные волосы полоской тянулись по центру головы. Шея и плечи (мышца на мышце!) – как у буффало. Грудь походила на крокодилье подбрюшье. И морда его.

Чешуя над глазами, нос плоский, зато ноздри широкие, с торчащими из них пурпурными волосьями. Скулы высокие, будто он всегда голоден, кожа серая с бородавками, из уголков рта торчат два блестящих клыка, даже когда он не говорит, как у кабана.

– Слышали мы, в землях, где дождей не бывает, матеря нас поминают и детишек пугают. Ты слыхал? Скажи нам правду, вкусненький, вкусненький.

А еще – дыхание его противнее, чем трупная гниль, мерзостней, чем дрисня больного. Взгляд мой скользил по его груди и гребням костей, выпиравших из-под кожи: три слева, три справа. Тугие мышцы на толстенных ляжках: стволы деревьев над тощими коленями. Привязал он меня крепко. Слышал я, как дед мой говорил, мол, с радостью встретит смерть, когда поймет, что она на подходе, а вот тут понял, что был он дураком. Так говорить мог лишь тот, кто ждал, что смерть застанет его во сне. Ух, заорал бы я, как дед был неправ, как несправедливо видеть смерть на подходе, как орать мне в вечной печали, что избрал этот гад для меня смерть медленную, что станет рвать меня и все время твердить мне, в каком он восхищении. Сжевать мою кожу и пооткусывать пальцы – и каждый вырванный кусок моего тела будет новой мукой, каждая боль – новой болью, а каждый приступ страха – новым приступом страха, и мне предстоит видеть, как ему радостно. И захочу я умереть быстро, ибо велики будут страдания… Только не хочу я умирать. Я не хочу умирать. Я не хочу умирать.

– Не хошь помирать-то? Малышечка, ты разве не слыхал об нас? Скороскороскороскороскоро ты молить об смерти станешь, – говорил Асанбосам.

Он поднял руку, всю в бородавках, поросшую волосами на костяшках, с когтями на кончиках пальцев. Рванул мне челюсть, раскрывая рот, и произнес:

– Миленькие зубки. Миленький ротик, малыш.

С тела надо мной что-то упало на меня. И тут я впервые вспомнил про Леопарда. Леопарда, сказавшего, что он сделает кружок по бушу, только никто не знал, что буш шириной в семь лун пути. Про этого оборотня, этого сопливой леопардовой сучки сына, что оставил меня тут. Асанбосам подскочил на ветке и отпрыгнул в сторону.

– Рассерчает он на нас, как пить дать. Рассерчает, рассерчает, до того уж рассерчает. Не трожь мяско, пока я крови не попил, он-то говорит. Я самый старший, говорит. И стегает он нас – жуть. Жутко. Жутко. Дак, его-то нет, а я голодный. И ты знаешь, что всего хуже? Что хуже и хуже? Он ведь тож лучшее мяско жрет, вроде головы. Это по-честному? По-честному, я спрашиваю?

Когда он вновь уселся напротив меня, во рту у него торчала рука, черная кожа на которой прогнила до зелени. Откусил пальцы. Потянулся левой рукой ко мне, вдавил мне в лоб коготь и пустил кровь.

– Уж сколько дней без свежего мяска, – причитал он. Черные глаза его были широко открыты, будто он жаловался мне. – Много, много деньков.

Он сунул в рот всю руку, жуя ее кусок за куском, пока локтевая связка не свесилась у него с губ.

– Нужна ему его кровь, ага, нужна, как он говорит, так и нужна. Оставляй их живыми, говорит.

Он глянул на меня, глаза его опять широко раскрылись.

– Но он никак не говорил оставлять тебя целеньким.

Шумно втянул в себя полоску мертвой плоти.

– Отрежем-ка кусочек мя…

Первая стрела пробила ему правый глаз. Вторая ударила прямо в его крик и вышла, окровавленная, из шеи сзади. Третья отскочила от его груди. Четвертая прошла точно сквозь левый глаз. Пятая пронзила ему ладонь, когда он подносил руку к глазу. Шестая проткнула мягкую кожу на боку.

Когтистые лапы Асанбосама соскользнули с ветки. Я слышал, как он грохнулся о землю. Леопард запрыгал с ветки на ветку, отталкиваясь от тонких раньше, чем они успевали сломаться, и опускался на крепкую. Сидел на ветке прямо передо мной и оглядывал мертвые тела, обвивая хвостом пучок сухих листьев. Он обратился в человека раньше, чем я успел взъяриться на него за то, что так надолго задержался.

Вместо этого я заплакал, ненавидя себя за это. Я ненавистью пылал к тому, что веду себя как мальчишка, мой собственный внутренний голос внушал мне: ребенок, ты и есть ребенок. Леопард спустился за мешком и вернулся с топориком. Я выпал в его объятия, да так и остался в них, плача. Он потрепал меня по спине и дотронулся до головы.

– Нам надо уходить, – сказал он.

Леопард видел, как я поднял сломанный лук, и дал мне свой. Я вернул ему его.

Я не был лучником и, видать, никогда им не буду. Зато я взял нож и топорики. Он засмеялся и заметил, что в мешке они совсем не страшны.

– Нам надо уходить, – сказал Леопард. – Эти твари парами ходят.

– Эти твари?

– Асанбосамы. Они живут на деревьях и нападают сверху, но я ни разу не слышал, чтоб кто-то из них залетал так далеко от побережья. Асанбосан – это пожиратель плоти. Брат его, Сасабонсам, – кровопийца. Он тоже малый не промах. Нам уже уходить надо.

– Желчный пузырь.

– Я его прихватил.

– Где он был?

– Нам надо двигать.

– Я совсем не видел, как ты…

Он подтолкнул меня, чтоб я пошел.

– Сасабонсам скоро вернется. У него крылья есть.

Пять

Леопард оттяпал Асанбосанову голову, обернул ее листьями сукусуку и сунул в мешок. Мы уходили путем, каким я пришел, держа оружие в руках, готовые сразиться с любым зверем, какой покажется этой ночью.

– Что ты станешь делать с головой? – спросил я.

– Повешу на стене, чтоб можно было задницу чесать, когда зачешется.

– Что?

Больше он не сказал ничего. Четыре ночи мы провели на ногах, обходя леса, где дремать нам не пришлось бы, и двуликих животных, какие почуяли б Асанбосамову плоть и упредили б его братца. И всего на расстоянии утреннего перехода до хижин Сангомы донесся до меня запах, и до Леопарда тоже. Он зарычал, я закричал: ходу! Схватил лук, оружие, мешок и пытался двигаться бегом. Когда мы добрались до речки, в ней плавал маленький мальчик – головкой вниз. Леопард бросился в воду и выловил мальчишку, но стрела пробила ему сердце. Мальчика этого мы знали. Не один из тех, что в верхней хижине жили, но все равно минги. Времени хоронить его не было, и Леопард вернул его в реку, повернул лицом вверх, закрыл малышу глаза и пустил его по течению.

На тропе путь закрыли два тельца, мальчик и девочка-альбинос, оба с торчавшими в спинах копьями. Кругом все было красным от крови детей и горящих хижин. Нижняя обрушилась, превратившись в громадный холм из пепла и дыма, а средняя, осевшая из-за сгоревших балок, развалилась надвое. Одна половина рухнула на остатки нижней хижины. Дерево, почерневшее, голое, раскачивалось, вся листва его сгорела. Огонь все еще бушевал в верхней хижине. Горело полкрыши, половина стены почернела и дымилась. Я вспрыгнул на первую ступеньку, и она обломилась подо мной.

Падая, кувыркаясь, я все еще катился, когда Леопард, вспрыгнув по ступеням покрепче, вбежал прямо в хижину. Он пробил ногой заднюю стену, все еще не охваченную пламенем, и продолжал долбать ее, пока дыра не стала достаточно большой. Выскочил он леопардом, держа мальчика за воротник рубашки, однако мальчик уже не двигался. Леопард кивнул в сторону хижины, показывая, что в ней еще много детей. Языки пламени исходили криками, смехом, прыгали с листка на листок, с бамбука на бамбук, с ткани на ткань. На полу безногий малыш держался на малом с жирафьими ногами, и кричал, чтоб тот двигался. Я указал на отверстие и подхватил Жирафленка. Безногий пробрался в отверстие, а я огляделся, стараясь понять, не упустил ли кого.

Сангома была на потолке, недвижимая, с широко раскрытыми глазами, рот широко открыт в молчаливом крике. Копье пронзило ей горло насквозь, однако что-то припечатало ее к крыше, как к полу, и это было не копье, а заклятье. Колдовство. Лишь одна личность могла прийти мне на ум, способная на колдовство. Кто-то прорвался через ее защитные чары и добрался до самой ее хижины. Пламя скакнуло на платье Сангомы, и она вспыхнула.

Я выскочил с малышом.

Из кустов вышли сросшиеся близнецы.

Глаза их были широко раскрыты, губы тряслись. Увиденное, я понимал, не забудется ими никогда, какое бы множество лун ни сменилось. Леопард стянул мертвого мальчика, чтобы осмотреть лежавшего под ним другого, живого альбиноса. Тот заверещал и попытался убежать, но споткнулся, и Леопард подхватил его. Я положил Жирафленка на траву, когда появилась голубая Дымчушка, трепеща до того, что расходилась на двух, трех, четырех девочек. Потом она убежала, пропала, вновь появилась на краю леса. Исчезла – и появилась вновь передо мной, тихонько скуля. Опять побежала, остановилась, побежала, пропала, появилась, встала и смотрела на меня, пока я не понял: она хочет, чтоб я пошел за нею.

Услышал я их раньше, чем увидел. Гиены.

Четыре из них дрались за поваленным деревом над мясом, ворча, толкаясь, кусая друг друга, чтоб урвать и заглотнуть куски целиком. Я даже не пытался думать, чем они могли бы объедаться. Четыре гиены загнали маленького мальчика на дерево, довольно скалясь и издеваясь перед тем, как убить. Дымчушка появилась прямо перед мальчиком и вспугнула стаю. Гиены отошли, но не так далеко, чтобы мальчик смог убежать. Я взобрался на дерево в пятидесяти шагах и прыгал с ветки на ветку, с дерева на дерево, как, я видел, делал Леопард. С ветки высокой я прыгнул на ту, что пониже, потом, раскачиваясь, запрыгнул на ветку повыше. Пролетел ветку внизу и вспрыгнул на другую, съехал по стволу, который вилкой расходился надвое, сквозь бившую по лицу листву прыгнул и зацепился за другую ветку, согнувшуюся под моей тяжестью, а потом подбросившую меня.

Гиены визгливо тявкали, устанавливая порядок, решая, кому из них убивать мальчика. А дерево рядом было высоким, с тонкими ветками и без общения с деревьями вокруг. Я спрыгнул с ветки на вершине, ухватился за другую, качнулся на ней и приземлился на дереве, поломав все веточки вокруг себя, расцарапав ноги и щеку и наглотавшись листьев. Четыре гиены подошли поближе, и Дымчушка старалась удержать мальчика. Крупные гиены, самые большие в стае. Самки. Я метнул кинжал и не попал в лапу. Гиена отпрыгнула – прямо под мой второй кинжал, который попал ей в голову и пробил ее. Одна убежала, две остались, стояли, огрызались и тявкали. С топориками в каждой руке и с кинжалом в зубах я спрыгнул с высоты, приземлившись точно перед гиеной, и с обеих сторон разом рубанул ее по морде, рвану – рубану, рвану – рубану, пока кровь с требухой не залили мне лицо и не ослепили меня. Зверюга опрокинула меня, вцепилась мне в левую руку, стала рвать ее, отчего я заскрежетал зубами, пугая мальчишку. Еще одна гиена пыталась укусить меня за ногу. Я выхватил кинжал изо рта и вонзил его гиене в шею. Вытащил и снова вонзил. Еще раз вонзил. И еще раз. Зверюга упала. Гиена, ухватившая меня за ногу, изготовилась ее куснуть. Я взмахнул здоровой рукой, и кинжал располосовал ей морду, выбив один глаз. Визжа, она убежала. Две гиены вцепились в маленький труп и убежали с ним.

Левая моя рука, окровавленная, разодранная, безжизненно повисла. Мальчишка до того перепугался, что отскочил от меня. Дымчушка поспешила ко мне и умоляла его вернуться. Стоило мальчишке побежать, как на него прыгнула гиена. Упала она прямо на него, сраженная двумя пронзившими ей шею стрелами. Мальчишка пронзительно кричал, когда я вытащил его. Леопард пустил еще две стрелы, и остальные гиены убежали.

Малыш, кого вытащили из хижины, так уже и не проснулся. Мы похоронили шестерых, потом остановились: погибших было очень много, а каждая смерть вызывала в нас смертельную боль. Найденных четверых мы завернули в тряпки или шкуры, какие отыскать смогли, и пустили их по воде, чтобы река унесла их в мир иной. Так и казалось, что они полетели на зов богини. Мы отыскали ягод и приготовили мясо для ребятни. После того как они поглубже погрузились в сон, перестав всхлипывать и вскрикивать, Леопард взял меня за плечо, и мы отошли в лес.

– Ну и кого нам винить в этом? – произнес он.

– Зачем спрашивать про то, что тебе известно?

– Ты его чуешь?

– Я всех их чую.

– Будут и другие.

– Знаю.

Дымчушка не отпускала меня. Следовала за мной до самого края поляны, минуя то, что когда-то было защищено чарами, пока я криком не погнал ее обратно. Леопард собрал оставшихся в живых: мальчишку, которого мы спасли от гиен, мальчика-альбиноса, близнецов, Жирафленка и ее. Слишком много тел было, чтоб их хоронить, большинство их успели обгореть.

Когда я собрался уходить, рухнула крыша верхней хижины, и мальчик-альбинос заплакал. Леопард не знал, что делать. Он гладил мальчика по лицу, пока тот не забрался на него и не затих, уткнувшись головой ему в плечо.

– Я должен идти, – сказал Леопард.

– Тебе их не выследить.

– Я искусней луком владею.

– Я возьму топорик и нож. И еще копье.

– Сейчас я могу идти по их следам.

– Они сбивают со следа, двигаясь по реке. Тебе их не найти.

– У тебя всего одна рука.

– Хватит и одной.

Он обвязал мне руку плетенкой асо-оке[24], которая, я знал, покрывала голову Сангомы.

Запах их, прежде ослабевший, с наступлением сумерек держался стойко. На ночь отдохнуть расположились. Шаг за шагом они подходили к хижине той же дорогой, что и мы. Я мог бы отыскать их, даже не утруждая свой нос. По всей дороге были разбросаны всякие безделушки: это когда они поняли, что чары Сангомы ничего не стоят. Нагнал я их еще до наступления глубокой ночи: мясо обжаривали на вертеле. На землях саванны запах горящего мяса отпугивал всех кошачьих. Половинка луны бросала слабый свет. Сельчане расположились между двумя марулами[25], обменивались шутками и издевками. Один, раскинув руки и тараща глаза, высунул язык и бормотал что-то на языке селения про ведьму. Другой поедал упавшие с дерева плоды, шагая как пьяный и называя себя носорогом. Еще один заявил, что ведьма околдовала его желудок и он отойдет посрать. Я последовал за ним, к деревьям, туда, где слоновья трава доходила ему до горла. Достаточно далеко, чтоб ему был слышен их смех, зато они не слышали б его потуги. Задрав повязку на бедрах, он уселся на корточки. Я наступил на гнилую ветку, чтоб он поднял голову. Копье мое вонзилось ему прямо в рот, глаза его вывернулись сплошными белками, ноги подогнулись, и он упал в траву, не проронив ни звука. Я вырвал копье и прокричал проклятие. Остальные всполошились.

Забравшись на другое дерево, я вновь подал голос. Один из сельчан подошел близко, ощупывая путь вокруг дерева, но ничего не видя в смутном свете. Его запах был мне знаком. Уцепившись ногами за ветку, я свесился, оказавшись с топориком как раз над ним, пока он окликал Аникуйо. Резко взмахнув рукой, я рубанул ему прямо в висок. Запах его я помнил, а вот имя его припомнить не мог и слишком уж долго вспоминал. Дубина ударила меня в грудь, и я упал. Руки обхватили мне горло и сдавили. Он сделал бы это, выжал бы из меня душу и стал бы похваляться, что сам учинил это.

Кава.

Я знал его запах, а он знал, что это я. Луна вполсвета высветила его улыбку. Он ничего не говорил, но прижал мне левую руку и хохотнул, когда я выдавил из себя крик.

Кто-то крикнул, спрашивая, нашел ли он меня, и моя правая рука выскользнула из-под его колена, но он этого не заметил. Туже сжимал мне шею, голова у меня отяжелела, потом свет – и в глазах все стало красным. Я даже не понимал, как отыскал нож на земле, пока не сжал в ладони его рукоять, смотрел, как он ржет и приговаривает: ну что, отымел Леопарда? Воткнул нож прямо в горло, откуда кровь ударила фонтаном, как горячая вода из-под земли. Глаза у него из орбит выскочили. Кава не упал, он опустился мне на грудь, теплая кровь его побежала по моей коже.

Вот что хотел бы я сказать колдуну.

То, что причина, по какой не видел он меня в темноте, не слышал, как пробирался я по бушу, не мог учуять по следу меня, бегущего за ним, пока он удирал, потому как понимал, что навалилась на посланных им какая-то напасть вроде крученого ветра, причина, по какой он споткнулся и упал, причина, по какой ни один камень, что он поднял и швырнул в меня, меня не задел, как и шакалье дерьмо, какое он по ошибке принял за камень, причина, по какой даже после того, как пригвоздил он своим заклятьем Сангому и убил ее на крыше ее хижины, колдовство Сангомы все еще защищало меня, потому как не было оно никаким колдовством. Хотел бы я все это сказать. Вместо этого воткнул я нож ему в шею с востока и располосовал горло до самого запада.

Мой Дядя криком кричал, моля их не убегать, тех двух последних, что были рядом. Он заплатил им золотыми монетами и каури, он вдвое больше даст, даже втрое больше, и они смогут другим заплатить, чтоб сражались с их кровными врагами, или взять себе еще одну жену из деревни поприличнее. Он сидел в грязи, полагая, что они следят за бушем, а они следили за мясом. Тот, что справа, упал первым: мой топорик разрубил ему нос надвое и раскроил череп.

Второй на бегу наткнулся прямо на мою пику. Он упал и быстро отмучился. Я пронзил копьем ему живот и попал в землю, целя ему в шею. Хватило времени, чтобы мой Дядя вздумал бежать, объятый надеждой. Убежать.

Мой нож вонзился ему в правое бедро. Он тяжело шлепнулся, вопя и криком взывая к богам.

– Кого из детей ты убивал первым, Дядя?

– Слепой Бог Ночи, услышь мои молитвы!

– Кого? Ты сам за нож взялся или других для этого нанял?

– Боги земли и неба, я всегда почитал вас!

– Кто-то из них кричал?

Он перестал отползать прочь и уселся в грязь.

– Все они кричали. Когда мы заперли их в хижине и подожгли ее. Потом криков больше не стало.

Сказал он это, чтобы меня пробрало, и – пробрало. Не было у меня желания становиться таким человеком, кого такие вот вести до потрохов не пробирали б.

– А ты! Я знал, что ты проклятие, но и подумать не мог, что ты сподобишься прятать минги.

– Не смей никогда звать…

– Минги! Мальчик, ты когда-нибудь видел дождь? Ощущал его на своей коже? Видел, как в одну ночь распускаются цветы, потому что земля полнится от воды? На все это тебе стоило бы посмотреть. Ты бы много лун голову ломал, почему это боги забыли эту землю. Высушили реки и позволили женщинам рожать мертвых детей. Это ты навлек бы на нас? Одного ребенка-минги хватает, чтобы проклят был целый дом. А десять и еще четыре? Ты разве не слышал наши разговоры о том, что охота нынче плохая и становится все хуже? Буманджи может носить дурацкие маски и плясать дурацкому божку, только ни один Бог не станет слушать в присутствии минги. Еще две луны, и мы голодать бы стали. Что ж дивиться, что слоны с носорогами пропали, а остались только ядовитые змеи? И ты, дурак…

– Оберегал их Кава, а не я.

– Ты смотри, как он врет-то! И Кава предупреждал, что ты будешь врать. Он следом за вами шел, за тобой и еще каким-то Леопардом, с кем ты кувыркался. Это сколько же мерзости в одного мальца влезть может?

– Я бы сказал: пусть Кава подтвердит свои слова, – только у него больше горла нет.

Дядя сглотнул. Я шагнул ближе. Он пополз прочь, будто скорпион по песку.

– Я твой любимый Дядя. Я единственная семья, какая у тебя есть.

– Тогда я буду на деревьях жить и возле рек гадить.

– Думаешь, барабаны никогда не услышат? Люди по запаху распознают всю эту кровь и обвинят тебя. Кто он такой, этот бездомный? Кто он такой, этот бездетный? Кто был тот, о ком Кава, вернувшись в селение, рассказывал, говоря, что он творит проклятия на свой собственный народ? Все эти мужчины, кого ты убил, что петь их женам? Ты, кто выбрал нечестивых детей и проклятую землю, теперь еще забрал их отцов, сыновей и братьев. Ты – мертвец. Уж лучше тебе самому взять нож и перерезать себе горло.

Я зевнул.

– Есть еще что сказать? Или ты теперь предлагать станешь?

– Шаман…

– Вот те на, теперь ты веришь слову шаманов?

– Наш шаман, он сказал мне, что что-то падет на нас, как буря.

– И ты подумал о молнии. Если ты вообще думал.

– Ты не молния. Ты – чума. Посмотри на меня, как ты явился к нам ночью, будто дурной ветер, и проклятия потоком полетели. Тебе полагалось убить гангатома. Вместо этого ты взялся за их работу. Но даже они никогда сами не обратятся к тебе. Нет у тебя никого своих, и ты сам ничьим не станешь.

– Предсказателем стал? Завтра тебе открылось? Любимый Дядя, у меня к тебе один вопрос. – Он уставился на меня. – Гангатомы пришли по душу моего отца и моего брата, заставили моего деда бежать. Как оно случилось, любимый Дядя, что они ни разу тебя не трогали?

Я пригнулся прежде, чем он метнул в меня мой собственный нож. Тот стукнулся в дерево позади меня и упал. Дядя вскочил, заорал и помчался на меня, как буффало. Первая стрела прострелила ему левую щеку и вышла из правой. Вторая прямо в шею ему попала. Третья меж ребер прошла. Дядя таращился на меня, ноги его ослабли, и он рухнул на колени. Пятая тоже пронзила шею. Любимый Дядя растянулся на земле лицом вниз. Позади меня Леопард опустил свой лук. За ним стояли Альбинос, безногий Колобок, сросшиеся Близнецы, Жирафленок и Дымчушка.

– Не для их это глаз, – выговорил я.

– Нет, для их, – возразил он.

На рассвете мы отвели детей единственным людям, готовым их принять, людям, для кого ни единый ребенок никогда не мог стать проклятием. В гангатомской деревне за копья схватились, увидев нас на подходе, но пропустили, когда Леопард закричал, что мы принесли дары для вождя. И тот, высокий, тощий, скорее боец, чем правитель, вышел из своей хижины и оглядел нас, стоя за стеной своих воинов. Он повернул голову к Леопарду, но взгляд его так и оставался на мне. Скулы высокие, глаза глубоко ушли в надбровья, словно в тени скрылись. В каждом ухе у него было по кольцу, шею обвивали двое бус. Грудь его – стена из рубцов в знак десятков и десятков поверженных. Леопард развязал мешок и вышвырнул из него голову Асанбосама. Даже воины отпрянули прочь.

Вождь взирал на нее достаточно долго, чтобы мухи тучей налетели. Он прошел сквозь шеренгу воинов, поднял голову и рассмеялся.

– Когда пожиратель плоти и его брат-кровосос увели мою сестру, они пили у нее лишь столько крови, чтоб она в живых оставалась, зато и накормили ее такой гадостью, что она стала их кровной рабыней. Жила под их деревом и ела объедки мертвецов. Следовала за ними по всем землям, пока даже им не становилась в тягость. Следовала за ними в реки, через стены, в гнездовья огненных муравьев[26].

Однажды Сасабонсам подхватил брата и слетел с утеса, зная, что сестра последует за ними.

Вождь поднял голову и вновь рассмеялся. Народ повеселел. Потом вождь взглянул на меня и оборвал смех.

– Так что, Леопард, взыграло в тебе, отвага безудержная или глупость безмерная? Ты привел сюда ку?

– Он тоже пришел с дарами, – сказал Леопард.

Я тряхнул дядин плащ из козлиной шкуры и оттуда выпала его голова. Воины тесно обступили ее.

Вождь ничего не говорил.

– Но разве вы с ним не одной крови?

– Я ничьей крови.

– Я вижу ее в тебе, нюхом чую. Сколько ты этого ни отрицай. Мы убили много мужчин и нескольких женщин, большинство из них были вашего племени. Но своих мы не убиваем. Что за честь, по-твоему, это принесет тебе?

– Ты только что признался, что вы убили нескольких женщин, и все ж ты рассуждаешь о чести?

Вождь опять воззрился на меня:

– Я бы сказал, что тебе нельзя оставаться тут, но ты пришел не затем, чтоб остаться. И ты, Леопард, тоже.

Он глянул за наши спины:

– Еще дары?

Мы оставили детей у него. Две женщины подхватили Жирафленка – одна за ягодицу – и потащили его к себе в хижину. Молодой мужчина сказал, что отец его слеп и ему одиноко, а самому ему все равно, что Близнецы срослись. Так не придется даже беспокоиться, чтоб не потерять одного. Мужчина с благородными перьями в головном уборе в тот же день взял Колобка с собой на охоту.

Несколько мальчишек и девочек окружили Альбиноса, трогали его, пальцами тыкали, пока один не догадался дать парню чашку воды.

Мы с Леопардом ушли до заката. Пошли вдоль реки, потому как мне хотелось хоть мельком увидеть кого-то из ку, кого я больше не увижу никогда. Только ни один ку не вышел к реке, от страха попасть под копье гангатомов. Леопард повернул, собираясь вернуться в густой лес, когда позади меня зашуршали листья. Чаще всего она проходила как призрак, однако если была здорово испугана, радостна или сердита, то шуршала листьями. А то и камни ворочала. Дымчушка.

– Скажи ей, что нельзя ей за нами, – обратился я к Леопарду.

– А она и не за мной, – хмыкнул тот.

– Возвращайся! – прикрикнул я, обернувшись. – Ступай, стань дочерью для какой-нибудь матери или сестрой какому-нибудь брату.

Ее личико появилось из дымки, нахмуренное, будто она не понимала моих слов. Я указал на деревню, но она где была, там и оставалась. Я махал ей, мол, уходи, но она шла следом. Я подумал, если не стану обращать на нее внимания и как невнимание к тому, что она идет за мной, заставляет колотиться мое сердце, то она отстанет. Только Дымчушка следовала за мной до самого конца деревни и после нее.

– Иди назад! – выкрикивал я. – Возвращайся, мне ты не нужна.

Я шагал – и она вновь возникала передо мной. Я готов был заорать, но она заплакала. Я отвернулся – она снова возникла. Леопард стал преображаться и рыкнул. Дымчушка отпрянула.

– Иди назад, пока я не проклял тебя! – крикнул я.

Мы дошли до рубежа территории Гангатома, направляясь на север, на вольные земли, а потом в Луала-Луала. Я знал, что она у меня за спиной. Я подобрал два камешка и бросил один в нее. Проскочил ее насквозь, камень-то, только я понимал, как ужаснет ее сам мой бросок.

– Иди назад, призрак проклятущий! – крикнул я и бросил второй камешек. Она пропала, и больше я ее не видел. Леопард ушел далеко вперед, прежде чем я понял, что все еще стою на месте, не двигаясь. Понимал, что смогу, и знал – с места не тронусь, пока он не рявкнул.

Я отправился с Леопардом в Фасиси, столичный город на севере, и нашел там множество мужчин и женщин, у кого пропали вещи и люди, кому была бы польза от моего нюха. Леопарду обрыдли стены, и две луны спустя он ушел, а я остался один на долгие-долгие луны.

В следующий раз я увиделся с Леопардом, когда годы прошли и я стал мужчиной. Телом прибавил и лунами, охотник за пропавшими, если вам моя цена по карману. Для слишком многих мужчин в Фасиси мысль обо мне была горька, так что перебрался я в Малакал. Леопард пробыл там четыре ночи, прежде чем передал мне с хозяйкой, что намерен повидаться со мной, что, на мой взгляд, было ясно, потому как видеть город ему не было никакого резона. Леопард по-прежнему был крепок в кости и красив, ходил он в человечьем обличье, в рубахе с короткими рукавами и плаще: леопарда мужчины города убили бы. Ноги у него стали крепче, волосы, обрамлявшие лицо, еще буйнее. Он отпустил усы, только Малакал был городом, где мужчины любили мужчин, священники женились на рабынях, а печаль смывалась пальмовой водкой и пивом масуку. Я нюхом почуял его прибытие ночью, когда он пришел в город. В ночь, когда даже дождь, пробудив старые запахи, был не в силах унять его вони. Он по-прежнему источал вонь человека, что моется, лишь переходя реку. Мы встретились на постоялом дворе «Куликуло», месте, где я вел дела, месте, где толстяк-хозяин подавал суп и вино, и никто в грош не ставил, кто или что проходило в дверь. Мне хозяин предложил пальмовой водки, какую сам бы не стал пить.

– Ты хорошо выглядишь, не тот, что был, теперь мужчина, – сказал Леопард.

– А ты такой же, – заметил я.

– Как твой нюх?

– Этот нюх заплатит за эту водку, поскольку по тебе не скажешь, что ты при деньгах.

Он рассмеялся и сообщил, что явился с предложением.

– Мне нужно, чтоб ты помог мне найти муху, – сказал он.

2. Малакин

Gaba kura baya siyaki.

Шесть

Это вот.

Ты хочешь, чтоб я прочел это.

Убедись сам, говоришь ты. Пометь, где тут говорится не так, как было на самом деле. Мне незачем читать, ты пишешь, как пожелает Аши. Аши – это все, жизнь и смерть, утро и ночь, удача и горести. То, что вы на юге считаете богом, а на самом деле то, откуда боги на свет являются.

Но верю ли я этому?

Толковый вопрос. Ладно, я прочту.

Показание Следопыта в этот, девятый день. Тысяча поклонов ко благу Старейшин. Данное показание есть письменное свидетельство, явленное обращение к богам небесным, которые вершат правосудие молнией и змеиным ядом. И с соизволения Старейшин Следопыт дает сведения и обширные, и пространные, ибо великое множество лет и лун минуло с потери ребенка и до смерти оного. Данная запись есть середина множества историй Следопыта, в том смысле, что судить о том, какие правдивы, а какие ложны, я предоставлю суду Старейшин, единственно посвященных в волю богов. Рассказ Следопыта продолжает ставить в тупик даже наделенных необычайным разумом. Он забирается в глубинку странных земель, словно бы рассказывает сказку детям на ночь или пересказывает ночные кошмары шаману для предсказаний Ифы[27]. Однако такова воля Старейшин, чтобы человек говорил свободно, и говорил до тех пор, пока слух богов не насытится истиной.

Он вникает в вид, запах и вкус воспоминаний, в совершенстве воскрешая в памяти запах в щели меж мужскими ягодицами или аромат малакалских девственниц в спальных покоях, выходивший из окон, под которыми он проходил, а также вид сияющего солнечного света, знаменующего неспешную смену времен года. Зато о промежутках между лунами: год, три года – он не говорит ничего.

Нам-то известно, что Следопыт и группа из девяти человек, в том числе и еще одного, кто жив до сих пор, отправились на поиски мальчика, как он утверждает, похищенного. Мальчик, как к тому времени было известно, являлся сыном или подопечным работорговца из Малакала.

Нам известно: они отправились из Малакала в начале сухого сезона, и поиск мальчика занял семь лун. Успех: ребенок был найден и возвращен, – однако четыре года спустя он вновь был потерян, и второй поиск (меньшей группой) занял год и завершился смертью мальчика.

По запросу Старейшин Следопыт подробно рассказал о своем воспитании, простым языком и с ясным лицом припомнил некоторые подробности первого поиска. Однако он расскажет лишь об окончании второго поиска и откажется дать показания о четырех его первых годах, во время которых, как известно, он проживал в земле Миту.

В этом месте я, ваш судебный следователь, использовал иную приманку. Он явился в то, девятое утро рассказать о том годе, когда воссоединился с наемником, именуемым «Леопард». Он действительно заявлял прежде, что именно Леопард явился к нему с предложением предпринять поиск ребенка. Однако ложь походит на дом, осторожно выстроенный на прогнивших сваях. Лжец зачастую забывает начало своего рассказа, прежде чем переходит к его окончанию, и это дает возможность подловить его. Ложь – это сказка, осторожно рассказанная, если есть позволение ее рассказать, и я намерен изобличить его неправду, прося его рассказать иную часть рассказа. Так вот, я спросил его не о первом поиске или о втором, а о четырех годах между ними.

ВОПРОС: Расскажите мне о годе смерти вашего Короля.

СЛЕДОПЫТ: Вашего безумного Короля.

ВОПРОС: Нашего Короля.

СЛЕДОПЫТ: Но безумного. Прости меня, но они все безумны.

ВОПРОС: Расскажите мне о годе смерти нашего Короля.

СЛЕДОПЫТ: Он твой Король. Ты и расскажи мне.

ВОПРОС: Расскажите мне о…

СЛЕДОПЫТ: Год был как год. Были дни, и были ночи с ночами, бывшими концом дня. Луны, времена года, бури, засухи – уж не шаман ли ты, кто дарует такие вести, Инквизитор? Вопросы твои становятся день ото дня чуднее, говорю тебе прямо.

ВОПРОС: Вы помните тот год?

СЛЕДОПЫТ: Народ Ку годов не считает.

ВОПРОС: Вы помните тот год?

СЛЕДОПЫТ: Это был год, когда ваш превосходительнейший Король просрал свою превосходнейшую жизнь в самой превосходной сральне.

ВОПРОС: Непочтительная речь в адрес Короля в Южном Королевстве карается смертью.

СЛЕДОПЫТ: Нынче он труп, а не Король.

ВОПРОС: Довольно. Расскажите мне о вашем годе.

СЛЕДОПЫТ: О годе? Мой год. Я жил на полную и оставил все позади, когда он кончился. Чего больше знать-то надо?

ВОПРОС: Ничего больше у вас нет? Чего-то еще?

СЛЕДОПЫТ: Боюсь, Инквизитор, что сказки получше ты нашел бы у тех из нас, кто умер. Мне нечего отметить в тех годах, кроме спокойствия, скуки и бесконечных обращений сердитых жен разыскать их неудовлетворенных мужей…

ВОПРОС: Вы в те годы отошли от дел?

СЛЕДОПЫТ: По-моему, я лучше всех помню собственные прожитые годы.

ВОПРОС: Расскажите мне о ваших четырех годах в Миту.

СЛЕДОПЫТ: Я не проводил в Миту никаких четырех лет.

ВОПРОС: В ваших показаниях в четвертый день сказано, что после первого поиска вы удалились в деревню Гангатома, а оттуда – в Миту. Ваши показания в пятый день начинаются со слов: «Когда он отыскал меня в Миту, я уже собрался уходить». Четыре года остаются нерассказанными. Разве вы не жили в Миту?

[Примечание: песочные часы еще на треть не были пусты, когда я задал ему этот вопрос. Он посмотрел на меня, как смотрят те, кто столкнулся с дерзостью. Изгиб его бровей, хмурость на лице, потом пустота, опущенный уголок рта и повлажневшие глаза – словно бы он, обдумывая ответ, перешел от гнева на мой вопрос к чему-то другому. Песочные часы опустели прежде, чем он опять заговорил.]

СЛЕДОПЫТ: Я не знаю никакого такого места под названием Миту.

ВОПРОС: Вы? Следопыт, уверявший, что побывал во всех десяти и еще трех королевствах, в месте, где обитают летающие звери, в земле говорящих обезьян и в землях, каких нет на картах людей, это у вас-то нет познаний всей территории?

СЛЕДОПЫТ: Перестань сыпать мне соль на рану.

ВОПРОС: Вы забываете, кто здесь отдает приказы.

СЛЕДОПЫТ: Нога моя не ступала в Миту, никогда.

ВОПРОС: Ответ, отличающийся от «я не знаю такого места под названием Миту».

СЛЕДОПЫТ: Скажи-ка мне, как тебе желательно, чтоб я рассказал эту историю. С сумерек ее или с ее рассвета? Или, может, как урок преподать или песнь хвалебную? Или истории моей стоит продвигаться, как крабы делают, с боку на бок?

ВОПРОС: Расскажите Старейшинам, что воспримут написанное здесь как сказанное исключительно вами самим. Что происходило за ваши четыре года в Миту?

Опишу его лицо без эмоций или осуждения. Брови его приподнялись, он открыл рот, но не заговорил. Как мне показалось, он раздраженно ворчал или сыпал проклятьями на одном из северных речных языков. Потом он вскочил со своего стула, сбил его и отшвырнул прочь. С воплями и криками прыгнул на меня. Я едва стражу кликнул, как руки его обхватили мне горло. Воистину я был убежден, что он задушит меня до смерти. Он сдавливал все сильнее, опрокидывая меня в кресле, пока мы оба не свалились на пол. Осмелюсь заметить, что дыхание его было зловонно. Да, я ударил его – стилосом в руку и в плечо сверху, – однако могу под присягой показать, что в тот момент я действительно покидал мир сей, и делал это впопыхах. Два стражника подошли сзади и ударили его дубинками по затылку, пока он не повалился на меня сверху, но даже тогда хватка его не ослабевала, пока они не ударили его в третий раз.

Должен сказать, отчет точный, хотя, помнится, ребра мои вынесли несколько пинков твоих людей, даже после того, как меня связали. Спину мне отхлестали мешком для батата.

И вот еще что: ногам моим столько горячих кнутом всыпали, что дивлюсь, как я до этой комнаты дошел. Память обманывает: меня ж сюда притащили. И это было не самое худшее, ведь худшим был твой приказ одеть меня в одежду, предназначенную для рабов, – что за проступок я совершил, чтобы заслужить такое?

Теперь взгляни на нас. На меня во тьме даже при дневном свете, на тебя вон там, в кресле.

Удерживаешь бумагу и стилос на коленках и стараешься не опрокинуть чернила себе на ноги. А еще эти прутья железные между нами. Тот, что сидит со мной рядом, каждую ночь взывает к богине любви, и я такого не слыхивал со времен, когда разыскивал отца, деда моего, в борделе. Между нами: я сожалею, что богиня не отвечает, а то крики его с каждой ночью все громче становятся.

Так вот. Моих отца с братом убили, а Дядя мой пал от моей руки. Вернемся к моему деду? Чтоб какие вести ему поведать? Привет, папаша, кого нынче я знаю как деда своего, хоть ты и живешь с моей матерью. Я убил другого твоего сына. Нет в том никакой чести, только ты-то уже человек без чести. Ты воистину хитер. Так хитер, Инквизитор, и так меня разозлил, что я с ними говорю, а не с тобой. Что ж это за показания?

Ты помылся с тех пор, как я тебя в последний раз видел. Ключевая вода с драгоценными солями, специями и лепестками цветов. Специй такое множество, что впору заподозрить, будто твоя десятилетняя жена пыталась сварить тебя. Не собиралась? Нюхом чую волдырь у тебя на спине справа, как раз там, куда она лила кипящую воду и ошпарила тебя. Все боги свидетели, она точно собиралась сварить тебя. Ты ей врезал, само собой, крепко, по губам. Ты и прежде приносил на себе ее кровь.

Что там у нас произошло следом? После того как стражники отдубасили меня по затылку, но до того, как меня сюда приволокли. Значит, было дело: я душил тебя, пока ты едва не сдох. Было дело, когда стражникам пришлось по щекам тебя хлестать, как накурившегося опиумом придурка в мужском логове любителей вызвать духов. Не спрашивай меня больше про Миту.

Еще одно. Когда вы перевезли меня в Нигики? До города этого почти день скакать от узилища, где меня в последний раз держали. Нюхом чую соляные копи, в какую сторону ни повернусь. Меня ночью перевозили? Что за странное зелье держало меня во сне? Я заметил, что ты не говоришь «нет», когда я упоминаю Нигики. Народ болтает, что тюрьма в Нигики роскошней дворца в Конгоре, только этот народ никогда в этой тюрьме не сидел. Ее вы тоже перевезли или одного только своего дорогого, неподступного Следопыта?

В последний раз я в этом городе тоже в цепях был. Как не рассказать тебе эту историю!

Позволил я себе быть проданным одному дворянину в Нигики, ведь раб все-таки ел четыре раза на день, собственного ума никак не имел и жил во дворце. Так почему б и не побыть рабом? А в любое время, как по свободе затоскую, возьму да попросту убью своего хозяина. Только к этому дворянину слух склонял сам ваш безумный Король. Я узнал, потому как он каждому о том рассказывал, кто был слушать готов. А раз уж я ввязался в новую забаву – полное раболепие перед другим, – то и оказался среди тех, кому он рассказал. В южных королевствах рабов перепродавать нельзя, тем более в Нигики, но мой хозяин это сделал и тем определил свою судьбу.

Иногда рабы оказывались свободнорожденными и украденными.

Хозяин был трусом и вором, он порол свою жену по ночам и колотил ее днем – чтоб рабы видели, мол, превыше него нет ни мужчины, ни женщины. Как-то, когда его не было, я сказал ей: будет на то воля хозяйки, так у меня есть пять конечностей, десять пальцев, один язык и две дыры, и все к ее услугам. Она сказала, что от меня несет, как от кабана, но я, может, единственный в Нигики мужчина, кто не пропах солью. Она сказала, что слышала кое-что про мужчин с севера, про то, что вытворяют они с женщинами своими губами и языком. Я пошуровал в пяти ее одеждах, добрался до ее коу, потом распластал в обе стороны губы ее срамные, потом метнул языком прямо в маленькую душу, какая глубоко сидела у той женщины и какую мы, ку, считаем потаенным мальчиком, какого вырезать нужно, но какая на самом деле превыше всяких мальчиков-девочек. Шуму от хозяйки было больше, чем когда ее пороли, но поскольку я под ее одеждами был спрятан, рабыни думали, будто она порку вспоминает, либо бог урожая ее к небесам возносит.

Никогда она не позволяла мне засунуть в нее хоть что-то, кроме языка, такая уж повадка у хозяек.

– Как можно возлечь с кабаном? – говаривала она.

Не терпится узнать, чем это кончилось? Не терпится узнать, не раздвигал ли я когда моря ее одежд да и драл ее безо всякого спроса, ведь вы, южные лорды, именно так и поступаете. Или ты дождаться не можешь момента, когда я убью ее мужа, ведь разве все мои сказания не кончаются кровью?

Вскоре я сказал дворянину, что еще и луны не прошло, а мне уже наскучило быть рабом. Даже жестокость твоя любопытства не вызывает. Я попрощался, изобразил губами и языком обидное «пфр-р» в лицо хозяйке и пошел себе.

Да, так я и ушел.

Ладно, ладно, раз уж тебе дознаться приспичило. Ну да, шлепнул я плашмя дворянина по затылку мечом нгомбе, заставил одного раба насрать ему в рот и обвязал ему голову веревкой так, чтоб челюсть не открыть. Потом я ушел.

Детишки?

А это-то при чем?

Детишек я видел. И не раз, и не два. Через неделю после того, как мы оставили их у гангатомов, пробирался я вдоль реки-двойняшки. К тому времени от деревни ветром несло телами Кавы, колдуна и моего любимого Дяди. На подходе, когда шел по гангатомовой стороне реки, в любой миг мог копье грудью словить, и мой убийца не соврал бы, когда сказал бы: тут и убил я ку. Я перебегал от дерева к дереву, от куста к кусту, зная, что не должен был уходить. Всего неделя прошла. Только, может, Альбиносу попался какой сорванец, кто пырнул его, чтоб посмотреть, не белая ли у него кровь, а может, женщин деревни пугали тревожные сны Дымчушки и нужно было объяснить, что бояться нечего, ведь иначе как бы им это узнать? И позволять ей сидеть у вас на голове, если хочется ей на ваших головах посидеть, а может, мой малыш, Колобок, вкатился в какого-нибудь мужика, ведь то был единственный известный ему способ известить, мол, а вот и я, поиграй со мной, я ж готовая игрушка. И ни за что не называть Жирафленка жирафом. Ни разу. А Близнецы такие добродушные хитрюги – один спросит тебя через правое плечо: «А где восток?» – и в это время другой несколько глоточков каши у тебя утянет.

И не было там Леопарда, чтоб ручаться за меня: он нашел дело и развлечения в Фасиси. Только река-двойняшка протекала по редким джунглям, дерево от дерева далеко стояло. Я припал к одному дереву и уже собирался к другому переметнуться, в десятке и еще семи шагах впереди, когда мимо пролетела стрела. Я отпрыгнул назад, и в дерево тут же впились три стрелы. Послышались голоса ку, воинов за рекой, посчитавших, что они убили меня. Я упал на живот и ящерицей пополз прочь.

Два года спустя я отправился навестить моих детишек-минги. Шел я из Малакала другой дорогой, чем та, по какой ку ходят. Жирафленок был уже высоким, как настоящий жираф, ноги его мне до головы доходили, лицо же стало немного постарше, но все равно молодое. Он первым меня увидел, когда я вошел в поселенье гангатомов. Про Альбиноса я не знал, что он самый старший, пока не увидел, что он вырос больше всех: мускулистый стал, ростом чуть повыше и очень красивый. Мне трудно было судить, на самом ли деле он быстро вырос или я только тогда и заметил. Даже когда он ко мне бежал, глаза женщин провожали его. Близнецы ушли на охоту в буш. Безногий малыш стал еще толще и круглее, колобком раскатывался повсюду. «От тебя на войне польза будет, – сказал я ему. – Вы теперь все воины?» Альбинос кивнул, а безногий Колобок хохотнул, подкатил ко мне, сбивая с ног. Дымчушки я не видел.

А потом, луну спустя, я пошел прогуляться с Жирафленком и спросил: «Дымчушка, она, что ли, до сих пор злится на меня?» Он не знал, как мне ответить, ведь сам он вовсе не знал злости. «Все мужчины, вошедшие в ее жизнь, уходят», – сказал он, когда мы подходили обратно к его дому. У двери женщины, взрастившие его, сообщили, что вождь умирает, а тот, кто станет их следующим вождем, плохо относится ко всем ку, даже к тому, что живет с другими людьми в доме из камня.

Имена их тебе ни к чему.

Что до Леопарда, то пять лет прошло, прежде чем я встретился с ним на постоялом дворе «Куликуло».

– Мне нужно, чтоб ты помог мне найти муху, – сказал он.

– Тогда с пауком посоветуйся, – ответил я.

Он рассмеялся. Годы изменили его, даром что выглядел он все так же. Челюсть его по-прежнему была крепка, глаза, как родники, в каких себя видишь. Усы и буйная грива придавали ему вид скорее льва, чем пантеры. Интересно, думалось, так же ли он скор и быстр. Долго я гадал, как он стареет: как леопард или как человек. Малакал был местом гражданской бойни, а не городом-прибежищем для оборотней. Но в «Куликуло» никогда не судили о людях по их обличью или одеянию, даже если те не носили ничего, кроме пыли да красной охры, размешанной на коровьем навозе, покуда платили они монетой, что крепка в цене и текла рекой. И все ж он извлек из мешка шкуры и обернул чем-то грубым и волосатым свои чресла, потом затянул спину в блестящую кожу. Это было ново. Животное выучилось стыду у людей, тот самый человек, кто когда-то сказал, что леопард бы в юбках рождался, если б ему полагалось их носить. Он спросил вина и напитка покрепче, какой зверя угробил бы.

– Ты изменился, Леопард.

– С тех пор как сел?

– С тех пор как я видел тебя в последний раз.

– Знаешь, Следопыт, нечестивые времена оставили свой след. А твои дни не нечестивы?

– Мои дни жирком заплывают.

Он рассмеялся.

– Только взгляни на себя: толковать с котом про перемены. – Рот у него кривился, будто он еще что скажет.

– Что? – спросил я.

Он указал:

– Глаз твой, дурак ты эдакий. Это еще что за колдовство? Предпочтешь о том не говорить?

– Я и позабыл, – буркнул я.

– Ты забыл, что у тебя на лице шакалий глаз?

– Волчий.

Он придвинулся ближе, и я почуял запах пива. Теперь я смотрел на него так же пристально, как и он на меня.

– Уже с нетерпением жду дня, когда ты мне расскажешь об этом, прямо изнываю от желания. Или от ужаса.

Этот смешок я пропустил.

– Так вот, Следопыт. В твоем городе я не нашел ни одного малого, с кем позабавиться. Как ты справляешься с ночным голодом?

– Я вместо этого жажду утоляю, – произнес я, и он рассмеялся.

А ведь и вправду в те годы я жил, как монах. Если только путешествие не заводило меня слишком далеко и не находились миленькие ребятки, не столь миленькие, как евнухи, зато куда более умелые в любовных играх, ну и женщины подходящие.

– Чем занимался ты в последние годы, Следопыт?

– Слишком многим и слишком мелким.

– Расскажи мне.

Вот те истории, какие я рассказал Леопарду, пока он пил вино и крепкий напиток на постоялом дворе «Куликуло».

Пять лет назад я жил не в Малакале, а в Калиндаре, спорном королевстве на границе с югом. Приютившем лордов-лошадников покруче, чем тут или в Джубе. По правде, местечко больше напоминало набор конюшен с пристройками для людей, чтоб было где перепихнуться, поспать и заговор сплести. Неважно, с какой стороны ты шел, до города можно было добраться только по изматывающей грунтовой дороге. Собирались там люди, любящие войну, люди суровые и мстительные в ненависти, страстные и буйные в любви, что презирали Богов и частенько бросали им вызов. Так что, само собой, я устроился там как дома.

Так вот, в Калиндаре был один Принц без положенных принцу владений и угодий, что уверял, что дочь его похитили бандиты по дороге на север. И вот какой они требовали выкуп: серебро весом в 15 лошадей. Слышь, Принц этот послал своего слугу привести меня, что тот и попытался проделать, по мере сил подражая мерзким манерам Принца. Я отправил его обратно без двух пальцев.

Второй слуга Принца кланялся и просил меня доставить Принцу удовольствие своим появлением. Так что пошел я во дворец, в каком было пять комнат, стоявших одна на другой, с двориком, забитым курами. Но было у него золото. Он носил его на зубах, продетым сквозь брови, а когда уборщик нужника проходил мимо, то нес горшок для сранья из чистого золота.

– Ты, человек, отнявший у моего стража пальцы, я нашел для тебя полезное дело, – молвил Принц.

– Я не смогу найти королевство, какого ты не терял, – сказал я. В Калиндаре двусмысленный язык не в ходу, так что фраза моя разом обратно в море канула.

– Королевство? Мне не нужно находить королевство. Пять дней назад бандиты похитили мою дочь, вашу Принцессу. Потребовали выкуп, серебра весом в 15 лошадей.

– Ты заплатишь?

Принц потер нижнюю губу, по-прежнему смотрясь в зеркало.

– Прежде мне нужны заслуживающие доверия слова, что ваша Принцесса еще жива. Говорили, что у тебя нюх.

– Это так. Ты хочешь, чтобы я нашел ее и вернул обратно?

– Послушайте только, как он с Принцами разговаривает! Нет. Я желаю только, чтоб ты нашел ее и предоставил мне толковый отчет. Потом я решу.

Принц кивнул какой-то старухе, и та швырнула в меня куклой. Я поднял ее и обнюхал.

– Цена – семь раз по десять золотых, – сказал я.

– Цена – я пощажу твою жизнь за твою дерзость, – сказал он.

Этот Принц без кола и двора пугал, как младенец, заходящийся над собственными какашками, какими себя же и обложил, однако я отправился отыскивать Принцессу, потому как случается, что дело само себя окупает. Особенно когда запах ее повлек меня не к северным дорогам, и не к бандитским городкам, и даже не к вырытой в земле пустой могиле, а на непродолжительную утреннюю прогулку от маленького дворца ее отца. К хижине возле места, где когда-то был оживленный рынок фруктов и мяса, но теперь поросшего диким кустарником.

Отыскал я ее ночью. Ее и ее похитителей женщин, один из них трясся от полученной оплеушины.

– Десять и еще пять лошадей? И это все, что я есть для тебя, 15 лошадей? И серебром? Неужто ты столь низок по рождению, что считаешь, будто я столько стою?

Она ругалась и брюзжала так долго, что это стало мне докучать, а она все упрямилась. Готов поклясться, что похититель уже подумывал, а не заплатить ли Принцу, чтоб тот ее обратно взял. Я учуял в нем дар оборотня, такой же котяра, как Леопард. Лев, наверное, и лежавшие вокруг остальные мужчины были его прайдом, и женщина у костра, та поглядывала на них сердито и с превосходством главной самки. Все они набились в комнату с Принцессой, трещавшей, как какаду. План был таков. Этот лев со своим прайдом похищает Принцессу и требует некую сумму. Сумму, какую Принц с готовностью уплатит, поскольку дочь для него дороже серебра или золота. Серебро Принцесса пустила бы на оплату наемников, чтоб свергнуть Принца, у кого не было ни владений, ни угодий. Поначалу я думал, что она походила на тех мальчиков и девочек, что, будучи похищены слишком юными, оказавшись в плену, начинают проникаться симпатией к тем, кто их пленил. Даже любовью. Но потом она заговорила:

– Мне следовало бы леопардов взять, те по крайней мере умны. – Главный лев-человек заревел так громко, что это перепугало людей на улице.

– По-моему, я знаю, чем эта история закончится, – сказал Леопард. – Или, может, я просто тебя знаю. Ты доложил Принцу про заговор его дочери, потом смылся так же тихо, как и пришел.

– Леопард, дружище, что было б в том забавного? А кроме того, дни мои были долгими, а дела еле двигались.

– Ты скучал.

– Как бог какой, что ждет, чтоб человек удивил его.

Он ухмыльнулся:

– Так поспеши же, поведай, что ты сотворил, чтоб и я смог рассказать тебе мою собственную историю.

– Я вернулся к Принцу и дал ему толковый отчет. «Добродетельный принц, – сказал я, – мне еще предстоит отыскать бандитов, но на своем пути я проходил мимо домика возле старого рынка, где какие-то мужчины готовили заговор с целью отобрать у тебя корону». – «Что? Ты в том уверен? Что за мужчины?» – спрашивал он. – «Я не всматривался. Вместо этого поспешил обратно к тебе. Теперь сразу пойду искать твою дочь», – сказал я. – «А мне что делать с этими мужчинами?» – «Пошли людей к тому домику под видом татей ночных и спали его ночью до основания».

Леопард уставился на меня, готовый сорвать историю прямо с моих губ.

– Послал?

– Кто знает. Но в следующую луну я видел его дочь у нее в окне: голова торчала черным пеньком.

– Такая у тебя история? Расскажи мне другую.

– Нет. Ты расскажи мне про свои странствия. Что делать Леопарду в новых землях, где он не может охотиться?

– Любой леопард отыскивает мясо, где только может его сыскать. И потом, есть там чем нам питаться! Но ты ж меня знаешь. Звери вроде нас никак не созданы для одного места. Однако никто не странствует так далеко, как я. Я и на корабль сел, вдаль рвался. Я ходил по морю, потом на другой корабль пересел и дальше ходил по морям много-много лун.

Он взобрался на кресло и ссутулился на сиденье. Я знал, что он так сделает.

– Я видел громадных морских зверей, среди них и того, что по виду на рыбу похож, но способен корабль проглотить целиком. Ты видел корабли, Следопыт? Это лодки, сделанные для великанов, в них есть комнаты, похожие на гостиничные номера, они вмещают сотню людей, а то и больше. У них на нижней палубе люди гребут под барабан – все они такие муки переносят! – а над палубой к столбам привязаны огромные куски холста, какие ловят ветер, и тот толкает корабль в море. Большинство кораблей строили люди из этих земель, что последовали за Светом с востока. Я отца своего нашел.

– Леопард! Ты ж считал, что он умер?

– Так он и сделал! Человек этот был кузнецом и жил на острове посреди реки. Я забыл его имя.

– Нет, не забыл.

– Етить всех богов, может, и не хочу. Не был он больше кузнецом – просто старый человек, ожидающий смерти. Я побыл там с ним. Видел, как он стал забывать, что помнил, потом видел, как он стал забывать, что забывал. Послушай, не было в нем ничего от леопарда: он все позабыл про то, как жил с молодой женой и семьей под одной крышей, что уж никак не в натуре леопарда. «Проклятье тебе и твоим усам», – говорил он мне много раз. Но бывали дни, когда он смотрел на меня и рычал, и ты б видел, как он пугался, понять пытаясь, откуда рычание раздается. Раз я обратился у него на глазах, и он вскрикнул, как вскрикивают старики, – беззвучно. Никто не поверил ему, когда он заорал: «Смотрите, котяра дикий, он меня съест!»

– Очень печальная история.

– Будет еще печальнее. У детей его, что в том доме жили, моих братьев и сестер, у всех было что-то кошачье. У самого младшего – пятна по всей спине. И ни одному не нравилось одежду носить, даром что на этом острове посреди реки мужчины и женщины закутываются так, что одни глаза и видно. Когда отец умирал, то на смертном одре своем то и дело обращался из человека в леопарда и опять в человека. Это перепугало детей и доставило горе их матери. В конце концов в комнате остались только я, мой самый младший брат и он, потому как все, кроме самого младшего, решили, что это колдовство. Самый младший смотрел на своего отца и наконец-то разглядел себя. Оба мы обратились в леопардов, и я лизал лицо моего отца, успокаивая его. Я ушел, когда погрузился он в бесконечный сон.

– Грустная история. И все ж присутствует в ней красота.

– Ты теперь любитель красоты?

– Видел бы ты, кто еще сегодня утром покинул мою постель, не спрашивал бы этого.

Смех его мимо меня прошел. Весь постоялый двор слышал, когда Леопард смеялся.

– Скитальцем я стал, Следопыт. Странствовал от земли к земле, от королевства к королевству. Был в царствах, где кожа у людей бледнее, чем песок, и каждые семь дней едят они собственного своего бога. Был я фермером, наемным убийцей, даже имя себе взял – Квеси.

– Что оно означает?

– Етить всех богов, если я знаю. Я даже лицедеем стал, развлекал народ искусством непотребностей.

– Что?

– Хватит, дружище. Разыскал я тебя по той причине…

– Етить всех богов с твоей причиной. Я хочу еще послушать про искусства непотребностей.

– У нас не так-то много времени, Следопыт.

– Тогда расскажи по-быстрому. Но не пропускай никаких подробностей.

– Следопыт!

– Или я встану и уйду, оставив тебя один на один со счетом, Квеси.

Он только что не вздрогнул, когда я произнес это.

– Хорошо. Хватит. Был я, значит, солдатом.

– Непохоже на начало непотребной истории.

– Етить всех богов, Следопыт. Может, история начинается, когда человек отыскал армию…

– Севера или Юга?

– Обделайся оба. Человек этот, говорю, отыскал армию, какой нужен был наивысшего мастерства лучник. Человек этот оказался в землях без еды, без развлечений. Человек этот, может, как никто, умел истреблять врагов, но никак не умел уживаться в мире среди солдат, своих же товарищей по оружию. Впрочем, с одним-двумя из них, посимпатичнее, повозиться стоило.

– Леопард – как всегда.

– Вот как это произошло. Мы напали на селение, где у жителей не было оружия, кроме камней для рубки мяса, и сожгли дотла хижины вместе с бывшими в них женщинами и детьми. Такое случалось. Я говорил: я не убиваю женщин с детьми, даже когда голодный. Командир наш, мелкий сучонок, говорит: тогда бей их из лука. Я говорю: они не воины, сражающиеся на войне, – а он мне: у тебя приказ. Я ушел, потому как я не солдат, а битва наша не стоила денег. Скажу, и это тоже произошло. Мелкий сучонок заверещал: «Предатель!» – и мигом его люди бросились ко мне, в то время как солдаты продолжали жечь детей, загнанных в хижины. Четверо солдат подступили ко мне, только я уже успел пустить четыре стрелы меж четырех пар глаз. Мелкий сучонок попытался снова заверещать, но моя пятая стрела пробила ему горло. Так что нечего и рассказывать тебе, Следопыт, что пришлось мне удирать под покровом дыма от пожарища. Только потом я днями бродил, прежде чем выяснилось, что забрел в Песочное море, где ничто не живет.

Четыре дня без воды и пищи, и я стал видеть шагающую по облакам толстуху, львов, шагающих на двух лапах, и караван, шедший, не касаясь песка. Люди из каравана подобрали меня и швырнули в обоз. Я очнулся, когда мать одного мальчика велела ему брызнуть мне водой в лицо. Караван бросил меня возле чьего-то крыльца в Увакадишу.

– Теперь, стало быть, ты наемник, – сказал я.

– Нет, гляньте на этого прокаженного, винящего другого прокаженного в проказе!

– Только я нахожу людей, а не убиваю их.

– Нет, ты охотишься за ними. К чему нам война из-за слов? Ты счастлив, Следопыт?

– Я многим доволен. Мир этот и не думает одаривать меня хоть чем-то, и все-таки у меня есть все, что мне нужно.

– Дурак, я не о том тебя спрашивал.

– Звери нынче счастья ищут? Будь поменьше человеком и побольше Леопардом, если уж собираешься человеком быть.

– Етить всех богов, ищейка, простой же вопрос. Самый длинный ответ – всего одно слово.

– Это касается твоего предложения?

– Нет.

– Тогда вот тебе ответ. Я занят, и лучше иметь занятие, чем скуку терпеть, разве не так?

– Я жду…

– Чего?

– Когда ты скажешь, мол, грусть – не отсутствие счастья, а противоположность ему.

– Я когда-нибудь говорил такое?

– Ты говоришь нечто близкое. И кому принадлежит твое сердце?

– Ты как-то сказал мне, что никто не любит никого.

– Возможно, я был молод и влюблен в собственный член.

– Jakrari mada kairiwoni yoloba mada.

– Какая польза от такого языка котяре?

– Тебе твой член вроде верблюда.

Я уж было начал нести ему всякое, но тут услышал, что котяра смеется.

– Я не доверяю людям, какие отправляются в путешествия без возврата, это ничего им не дает. Я был, скажем так, разочарован в людях, кому нечего терять, – сказал он.

– Ты счастлив?

– Отвечаешь вопросом на вопрос?

– Так ведь глянь на нас: завываем, как первые жены мужей, какие больше нас не хотят. Впрочем, я ж малый, никем не взращенный, а ты притворяешься, что ты человек, когда тебе это надо, только бегает множество заколдованных зверей, умеющих говорить. Каким бы ни было это самое твое предложение, мне оно нравится все меньше и меньше.

– Мое предложение, Следопыт, еще не сошло с моих уст.

– Это так, но ты что-то такое проверить стараешься.

– Прости меня, Следопыт, но я не видел тебя много-много лун.

– И ведь это ты, кто меня отыскал, котяра. А теперь тратишь попусту мое время. Вот монета за твою сырую кабанятину. И еще одна сверху – за всю кровь, какую в ней для тебя оставят.

– Мне приятно видеть тебя.

– Готов был сказать то же самое, а ты вдруг принялся душу мне бередить.

– О, брат, о душе твоей я все время думаю. И тревожусь тоже.

– Это тоже часть тревоги?

– Что?

– Сраная твоя проверка.

– Следопыт, мы свободнорожденные. Я пью и ем с другим. По крайней мере, сядь, раз уж не намерен есть.

Я встал, уходя. И уже прилично отошел от него, когда сказал:

– Извести меня, когда я прошел какую ни на есть проверку, что ты пытался мне устроить.

– Ты думаешь – прошел?

– Прошел, когда я в эту дверь вошел. Иначе ты четыре дня ждал бы, чтоб наведаться ко мне. Ты, Леопард, хоть когда различаешь человека, кто понятия не имеет, что он несчастлив? Ищи его в шрамах на лице его женщины. Или в совершенстве его резьбы по дереву или ковке металла, или в масках, им изготовленных для того, чтоб самому носить, потому как он не позволяет миру видеть его лицо. Я не счастлив, Леопард. Но я и не несчастлив, насколько мне известно.

– У меня привет тебе от ребятни.

Он знал, что это остановит меня.

– Что? Как?

– Я все еще торгую с Гангатомом, Следопыт.

– Говори, что они просили передать. Сейчас же.

– Не сейчас. Верь мне, девчушка твоя живет прекрасно, пусть даже по-прежнему фукает да шикает, голубым дымом оборачивается, когда из себя выходит, что частенько бывает. Ты их видел?

– Нет, давно уже.

– А-а.

– Что значит это «а-а»?

– Странное выражение на твоем лице.

– Нет у меня никакого странного выражения.

– Следопыт, да ты весь из странных выражений. Ничему и никогда не скрыться на твоем лице, как бы упрямо ты ни старался скрыть это. Как раз поэтому я и способен судить, по душе или нет тебе люди. Ты наихудший в мире лгун и единственное лицо, какому я доверяю.

– Я хочу послушать о ребятне.

– Само собой. Они…

– Разве никто не сказал, что я навещал их? Ни один?

– Ты только что заявил, что не видел их. Давно уже – ты сам это сказал.

– Давно уже, может, оно и было, если они говорят, что лица моего не видели.

– Еще больше странного, Следопыт. Детишки упитаны и улыбчивы. Альбинос скоро станет там лучшим воином.

– А девчушка?

– Я только что рассказал тебе о ней.

– Ешь.

– Нам есть что еще обсудить, Следопыт. Оставим пока ностальгию. – Он взял последний кусок мяса в рот и стал жевать. На блюде осталась кровь. Он посмотрел на нее, потом глянул на меня.

– Ой, Леопард, да будь ты, вонючка сраная, зверем. Твоя нужда в одобрении человека меня тревожит.

Он растянул рот в ухмылке до ушей, поднес блюдо к лицу и начисто вылизал его.

– Не свежая убоина, – заметил я.

– Ничего, подойдет. Ну и наконец, зачем я к тебе пришел.

– Что-то там про муху.

– Это просто обозначение.

– Зачем ты спрашивал, счастлив ли я?

– Это путь, на какой я прошу тебя ступить. О, Следопыт, чего он только из тебя не потянет! Лучше, если б у тебя с самого начала ничего не было.

– Только что ты уверял, что было б лучше, если мне есть что терять.

– Я говорил, что разочаровался в людях, у кого нет ничего. Некоторых. Но Следопыт, какого я знаю, и не имеет ничего, и ничего не возделывает. Это изменилось?

– А если да?

– Я задал бы иные вопросы.

– Откуда ты знаешь, что я их не задаю?

– Следопыт? Что за… – Леопард круто обернулся, пытаясь понять, что вызвало мои слова.

– Ничего, – пожал я плечами. – Показалось, заметил… показалось, пришло и обратно ушло… Это…

– Что?

– Ничего. Так, шальная мысль. Ничего. Так, выкладывай, котяра, я терпение теряю.

Леопард соскочил с кресла и распрямил ноги. Вновь сел, уже нормально, лицом ко мне.

– Он зовет его мушкой. По мне, это странно, что он так делает, особенно голоском своим, что больше похож на старушечий, чем на мужской, только, по-моему, эта муха дорога ему.

– Еще раз. На этот раз – со смыслом.

– Могу рассказать тебе только то, что этот мужик мне рассказал. Выразился он очень ясно: оставьте указания мне, сказал. Етить всех богов и вы, люди, кто не выражается точно. И ты обделайся – видел я выражение на твоей морде. Друг, вот что мне известно. Есть ребенок, малец, кто пропал. Городские власти говорят, что, вероятнее всего, его унесло рекой или, возможно, его слопали крокодилы или речное племя, поскольку, когда голоден, что угодно слопаешь.

– Чтоб твою мать тыщу раз отымели.

– Тысячу и один раз, коль скоро мы заговорили о моей матери, – поправил Леопард и рассмеялся. – Вот что мне известно. Городские власти считают, что ребенок либо утонул, либо его убили, либо какой-нибудь зверь съел. Однако этот торгаш, Амаду Касавура, под таким именем он значится, человек зажиточный и со вкусом. Он убежден, что его ребенок, его мушка, жив и движется на запад. В его доме есть убедительные данные, Следопыт, свидетельства, так что истории его веришь. Кроме того, он человек богатый, очень богатый, учитывая, что ни один из нас за дешево не продается.

– Нас?

– Он ввел в дело девятерых, Следопыт. Пять мужчин, три женщины и, будем надеяться, ты.

– Стало быть, кошелек – это самое выгодное в нем. А ребенок? Его собственный?

– Он не говорит ни да, ни нет. Он работорговец, продает чернокожих и краснокожих рабов на корабли, какие приходят от людей, что последовали за Светом с востока.

– У работорговцев нет ничего, кроме врагов. Может, кто убил ребенка.

– Может быть, только он тверд в своем желании, Следопыт. Знает, что мы могли бы найти труп, когда от него одни кости останутся. Но тогда он, по крайности, знал бы, а знать наверняка лучше, чем годами мучиться. Но я слишком многое пропускаю и перехожу к миссии…

– Миссии, да? Теперь нам предстоит стать жрецами?

– Следопыт, я из кошачьих. По-твоему, сколько распроклятущих слов я знаю?

На этот раз рассмеялся я.

– Я рассказал тебе, что знаю. Барышник платит девятерым либо за то, чтобы найти мальца живым, либо за доказательство его смерти, и ему все равно, как мы будем вести поиск. Малец может быть за две деревни отсюда, может быть в южных королевствах, может быть, кости его похоронены в Мверу. У тебя нюх, Следопыт. Ты способен отыскать его за дни.

– Если охота так быстра, то зачем ему девятеро?

– Умница, Следопыт, разве тебе не ясно? Малец не убежал. Его увезли.

– Кто?

– Лучше, чтоб это исходило от него. Если объясню я, ты, может, не пойдешь.

Я уставился на него.

– Это выражение твоего лица мне известно, – произнес Леопард.

– Какое выражение?

– Такое выражение. Тебя интерес с головой накрыл. Ты самой идеей обжираешься.

– Ты слишком много на лице моем вычитываешь.

– Не только в твоем лице дело. В самом крайнем случае впрягайся, потому как будет чем головы дурить и это не будет деньгой. Теперь что до желаний…

Я взглянул на этого человека, кто незадолго до того, как солнце село, убеждал хозяина постоялого двора подать ему на ужин сырое мясо, пропитанное собственной кровью. Потом я учуял кое-что, то же, что и прежде, на Леопарде и все ж не на нем. На дворе запах был сильнее, потом ослабел. Опять сильный, сильнее, потом слабее. Запах делался слабее всякий раз, когда Леопард отворачивался.

– Кто это, тот малый, что идет за нами? – спросил я.

Говорил я довольно громко – чтоб малый слышал. Он перебирался из одного темного места в другое, из черной тени от столба до красного света, отбрасываемого факелом. Скользнул в дверной проем закрытого дома, меньше чем в двадцати шагах от нас.

– Что бы мне знать хотелось, Леопард, так это позволишь ли ты мне метнуть топорик и раскроить ему башку надвое, прежде чем признаешься, что он твой.

– Он не мой, и, боги свидетели, я не его.

– И все ж я чуял его запах все время, пока мы на постоялом дворе были.

– Надоеда – вот кто он, – вздохнул Леопард, следя за тем, как малый выскользнул из дверного проема – слишком натужно следил. Малый не высок, но достаточно тощ, чтобы сойти за высокого. Кожа темная, как тень, красная мантия, завязанная у горла, доходила до бедер, выше локтей ленточные красные перетяжки, на запястьях золотые браслеты, полосатая юбка вокруг талии. Он носил лук и стрелы Леопарда.

– Спас его от пиратов то ли в третьем, то ли в четвертом плаванье. Теперь отказывается оставить меня в покое. Клянусь, его ко мне ветром прибивает.

– По правде, Леопард, когда я говорил, что то и дело чуял его, я имел в виду – чуял его на тебе.

Леопард прыснул смехом – коротко, как ребенок, пойманный в миг, когда он готов был набедокурить.

– У причудливых зверей причудливые позывы, Следопыт. В его руках мой лук, когда я своими не владею, и он всегда находит меня, куда бы я ни пошел. Кто знает, кроме богов? Может, станет рассказывать восхитительные сказки про меня, когда меня не станет. Я пописал на него, помечая, что он – мой.

– Что?

– Шутка, Следопыт.

– Шутка не означает неправды.

– Я же не животное.

– С каких это пор?

Я удержался от расспросов, не второй ли это малый, кого он с пути сбивает, мол, тот безо всякой надежды в ожидании чего-то, чего ты ему никогда не дашь, потому как то, что ты даешь, это вовсе не то, твои глаза его глаза видят, твой слух внимает всему, что он говорит, твои губы для его губ, все то, что ты ему дать и у него отнять способен, и ничего из того, что ему нужно. Или он твой десятый? Вместо этого сказал:

– Где этот работорговец?

Работорговец был с севера, тайно торговал с Нигики, но он и его караваны, полные свежих рабов, устроили лагерь в долине Увомовомовомово, меньше чем в четверти дня пути от Малакала, а то и быстрее, коль скоро всего и надо-то было, что по склону спуститься. Я спросил Леопарда, не испытывает ли этот человек страха перед бандитами.

– Как-то раз шайка воров попыталась ограбить его возле Темноземья. Приставили ему нож к горлу и смеялись, что у него всего три охранника, с кем они легко расправились, и как же это так, что у самого Барышника при себе нет никакого оружия при таком-то товаре? Воры ускакали на конях, но работорговец с помощью говорящего барабана сообщил, куда направились воры, еще до того, как они до ворот доскакали. К тому времени, когда в ворота въезжал Барышник, три грабителя были прибиты к ним гвоздями, кожа у них на животах распластана, а кишки свисали из них на всеобщее обозрение. Нынче он водит караваны в сопровождении всего четырех человек, что кормят рабов на пути к побережью.

– Я уже пылаю к нему великой любовью, – сказал я.

На цыпочках миновал хозяйку постоялого двора: она пару дней назад уведомила меня, что я на два дня задержал плату, и, обхватив руками свои могучие груди, сказала, что есть и иные способы расплатиться. У себя в комнате я собрал плащ из козлиной шкуры, два бурдюка с водой, немного орехов в мешочке и два ножа. И вылез через окно.

Мы с Леопардом отправились на своих двоих. Пришлось одолеть первый спуск, пройтись немного по ровной земле, потом опять одолеть крутой спуск и, спускаясь по скалистым холмам, выйти прямо в долину. Леопард в жизни не ездил на спине другого животного, а у меня в жизни своих лошадей не было, хотя нескольких я и крал. На подходе к воротам я заметил, что малый шагает за нами, все так же прыгая от одной древесной тени к другой, прячась за пеньками развалин старинных башен, стоявших тут задолго до того, как Малакал стал Малакалом. Однажды я ночевал тут. Духи были приветливы, а может, им все равно было. Руины оставили люди, постигшие секреты металлов и умевшие вырубать черный камень. Стены безо всякого раствора, просто кирпич поверх кирпича, порой они изгибались в купол. Какой-нибудь житель Песочного моря, кто века считал, сказал бы, что старинному Малакалу веков шесть, а может, и больше. Понятное дело, в те времена стены были нужны людям столько же, чтоб за ними укрываться, сколько и чтоб из них не выпускать. Оборона, богатство, власть. В ту единственную ночь я смог постичь старый город: прогнившее дерево дверных проемов, ступени, переулочки, проходы, водоводы для чистой воды и водосливы для нечистот – все это внутри стен в семьдесят шагов высотой и в двадцать шагов толщиной. А потом в один день все жители старого Малакала пропали. Вымерли, сбежали – этого ни один гриот не помнит и не знает. Ныне кварталы искрошились в щебень, который заставлял петлять туда-сюда, вокруг, назад и вниз там, где когда-то была улочка, застревать в тупиках, откуда некуда было идти, кроме как назад возвращаться, только возвращаться – куда? Лабиринт. Малый, до того державшийся позади нас, тут пропал.

– По правде, ты способен отхватить человеку голову за один укус, а он почему-то больше меня боится. Как его зовут?

Леопард, как обычно, ушел вперед.

– Я так и не удосужился спросить, – сказал он и рассмеялся.

– Етить всех богов, если ты не самый худший из котяр, – пробурчал я.

Я держался в нескольких шагах позади, пока и сам не потерялся в тени. Видел, как малый старался двигаться от пенька к пеньку, от руины к руине, от одной осыпающейся стены к другой. По правде, мог бы следить за ним до самого темна. Он упал в развалины, что были не очень-то и глубоки, и пытался сам выбраться из них. Когда он пустился бежать, запах его малость изменился: он всегда менялся, если страх или восторг одолевал. Споткнувшись о мою ногу, малый полетел в грязь.

Наверное, нога моя поджидала его.

– Как тебя зовут? – спросил я.

– Не твое дело знать, – ответил он, вставая. Важно надулся и смотрел мимо меня. Выглядел он старше, чем раньше: один из тех, кому даже десять и еще девять лет может быть, но в его сознании все равно десять и еще три. Я глядел на него, думая, что останется, когда Леопарду от него не будет больше никакой пользы.

– Я мог бы оставить тебя в этих руинах, и ты пропадал бы целый день. А где бы был к тому времени твой драгоценный Леопард, скажи мне?

– Один кирпич и дерьмо, никому не нужное.

– Берегись. Предки услышат тебя, и тогда ты вовек не выберешься.

– Все его друзья дураки, как ты?

Я швырнул в него первое, что под руку попалось. Он мигом словил. Молодец.

Но сразу бросил, едва увидел, что это череп.

– Ты ему не нужный.

Я направился прочь, туда, где, как я знал, были ворота.

– Ты куда?

– Назад. Похлебать приличный суп у неприличной женщины. Рассказать твоему… как бы ты его ни называл… что ты сказал, что я ему не нужен, вот я ушел. То есть это если ты сумеешь выбраться из этих развалин.

– Погоди!

Я обернулся.

– Как мне отсюдова выбраться?

Я пошагал мимо него, не дожидаясь, когда он за мной пойдет. Я ступил на холодный пепел от давно угасшего пожара. Из пыли торчали кусочки белой ткани, свечного воска, гнилой плод и зеленые бусины, бывшие, может, бусами. Кто-то пробовал воззвать к предкам или богам больше луны назад. Мы смогли выбраться из руин и последних из деревьев к краю равнины. Еще одна ночь без луны.

– Так как тебя зовут? – спросил я.

– Фумели, – буркнул он, уставившись в землю.

– Береги свое сердце, Фумели.

– Это что значит?

Я сел на валун. Глупостью было бы спускаться в долину в такой темноте, хотя я и чуял, что Леопард уже на полпути туда.

– Мы спим тут до первого света.

– Но он же…

– Будет крепко спать прямо там, пока мы не разбудим его утром.

Две мысли и один сон наведались ко мне в ту ночь.

Леопард говорит много такого, что скатывается с него, как с гуся вода, зато пятном липнет ко мне. По правде, бывает время, когда у меня появляется желание отмыться от него. Всегда рад его видеть, но никогда не грущу, когда он уходит. Он спрашивал меня, счастлив ли я, и я до сих пор понять не могу ни вопроса, ни того, что он узнал бы из ответа.

Никто не улыбается больше, чем Леопард, только он говорит одно и то же, будь то в радости или в печали. По-моему, и то, и другое – личины, какие он надевает перед тем, что задевает глубоко, прежде всего душу. Счастье? Кому нужно счастливым быть, когда есть пиво масуку? И душистое мясо, хорошая деньга и теплые тела в постели рядом? И потом, быть мужчиной в моей семье – значит упустить счастье, какое зависит от слишком многого, что не в нашей власти.

Когда есть за что сражаться или когда нечего терять – когда из тебя получается превосходный воин? У меня ответа нет. О детишках я думал больше, чем верилось, что стану думать. Вскоре я до того стал ощущать это чем-то вроде легкого удара в голове или учащения сердцебиения, что, даже убеждая себя: это прошло, тревожиться не о чем, детишками этими я благо сотворил или, во всяком случае, что мог, то все сделал, – а являлось чувство, шептавшее: не все. Темный вечер стал еще темнее. Не одно ли это из того, что Сангома пятном оставила на мне, гадал я, или, может, легкое помешательство?

Я проснулся, когда малый склонился надо мной.

– Твой другой глаз в темноте светится, как у собаки, – выговорил он. Я бы закатил ему оплеуху, да свежий порез у него над правой бровью сочился кровью.

– Какие скалы скользкие с утра! Особенно если дороги не знаешь.

Малый недовольно зашипел. Он подобрал Леопардов лук с колчаном. Хотел бы я знать, заставлял ли хоть кто меня так трепетать, как Леопард этого малого.

– И я не храплю, – сказал я, но он уже бежал вниз к долине, пока не остановился.

Прошелся, сел на камень и задумался в ожидании, когда я окажусь всего в нескольких шагах позади него, после чего снова пошел. Но не очень далеко, ведь, куда идти, он не знал.

– Погладь ему животик, – сказал я. – Ему это нравится. Великое удовольствие.

– Ты-то откуда это знаешь? Ты, должно, всяких разных людей перегладил.

– Он же из кошачьих. А кот любит, когда ему пузик гладят. Совсем как собака. У тебя в башке твоей что, совсем ничего нет?

Почва стала красной и влажной, зеленые пеньки лезли под ноги, словно бугорки. Чем ниже мы спускались, тем просторней выглядела долина. Она уходила к самому краю неба и дальше. Мудрые говорили, что когда-то долина была просто небольшой речкой, богиней, позабывшей, что она божество. Речка змеилась через долину, смывала землю, слой грязи за слоем, камень за камнем, глубже и глубже, пока ко времени человека этого века не покинула долину, которую прорезала так глубоко, что человек не стал понимать обратное: не земля лежит так низко, а гора вздымается так высоко. Глядя вверх, пока мы спускались вниз, поглядывая на небо и туман, мы видели, как теснили горы одна другую, и каждая из них была больше города. Высокие до того, что окрашивались в цвет неба, а не кустарников. Из одного этого хотелось взор обращать к небу, а не к земле. К грязи, пока та краснела, к кустикам, пока те уступали место деревьям, к речке прозрачной, как стекло, а в ней – толстые нимфы с широкими бабьими головами и растянутыми ртами, днем они не прячутся, зная, что этот караван не за такой, как они, добычей охотится.

Малый, чье имя я успел забыть, вовсю припустил за леопардом, как только мы спустились с горы. По правде, я знал, что это не Леопард, знал, что эта кошка очень разозлится. Малый ухватил леопарда за хвост, тот прыжком развернулся и зарычал, потом присел и прыгнул на малого. Еще один рев раздался неподалеку от первого каравана, когда этот леопард припечатал малого к земле. Малый вскочил, отряхнулся, пока никто не видел, и побежал к Леопарду. Остановился прямо перед ним. Леопард сидел на травке и смотрел на реку. Он повернулся ко мне и улыбнулся, но малому не сказал ничего.

– Твой лук и колчан. Я принес, – сказал малый.

Леопард кивнул, глянул на меня и спросил:

– С Барышником встречаться будем?

Барышник раскинул палатку перед своим караваном. А караван был длинный, как улица в Малакале. Четыре фургона, какие я видел только по границе с королевствами севернее Песочного моря, среди народа, что бродяжничает и нигде не пускает корня. Первые два тащили лошади, волы тянули два последних. Пурпурные и розовые, зеленые и голубые – будто самая ребячливая из богинь раскрасила все их. Позади фургонов – повозки, открытые и сколоченные вместе из дерева. На повозках – женщины, от толстух до худышек, некоторые в красной охре, некоторые лоснятся от масла масляного дерева и жира. На одних лишь дешевые безделушки, у других ожерелья, а шкуры козлиные расписаны желтым и красным, кое-кто при полном наряде, но большинство голые. Все захвачены и проданы или похищены с приречных территорий. Нет ни одной с рубцами Ку или Гангатома. Или со скоблеными зубами. Мужчины на востоке такое красивым не считают. Позади этих повозок – мужчины и мальчики, высокие и тощие, как посыльные, никакого жирка под подбородком, одна кожа да мышцы, длиннорукие, длинноногие, многие красивы и мрачнее полдня мертвых. Ладные, как воины, потому как большинство и были воинами, потерпевшими поражения в своих маленьких войнах, они теперь должны были делать то, что делают проигравшие войну солдаты. Все носили цепи, что связывали железный обруч на шее с кандалами на ногах, каждый был прикован к тому, кто впереди, и тому, кто сзади. Людей с оружием было видно меньше, чем я ожидал. Семь, может, восемь мужчин с мечами и ножами, всего двое несли луки, а еще четыре женщины – абордажные сабли и секиры.

– Вовремя. Он собрал двор и вершит суд над нечестивыми, – с улыбкой произнес Леопард, и я подумал, что это шутка.

Однако за караванами, перед большой белой палаткой с куполом и развевающимися пологами, восседал Барышник. Справа от него на земле сидел, подобрав колени, человек и держал тонкую курительную трубку, а на коленях – свернутый коврик. От него справа еще один человек, тоже без рубахи, как и сидевший на коленях, стоял с золотой чашей в руке и лоскутом ткани, словно бы изготовился омыть Барышнику лицо. Прямо за ним стоял еще один, черный в тени зонтика, каким он оттенял своего хозяина. Еще один держал блюдо с финиками, готовый его кормить. Нас Барышник взгляда не удостаивал. Зато я разглядывал его, сидящего, как принц, каким он, может, и был. Калиндар был известен им, но принцы без королевств, говорят, успели и Малакал загадить, потому как Король был прижимист на благосклонности. Слуги накинули на левое плечо Барышника длинный халат, оставив правое обнаженным – по обычаю принцев. Из-под него выглядывал белый, внутренний халат, скрывавший королевские регалии, державу и скипетр. Руки его обвивали золотые браслеты в виде двух змей, застывших в убийственном извиве. Кожаные сандалии на грязных ногах, женская шапка с шелковыми ушками укрывала его худое лицо, скулы на нем вздымались так высоко, что почти скрывали глаза, небольшие усы и бородка. На нас он не глядел.

На коленях перед ним стояли мужчина и женщина, обоих пинками поставили на колени стоявшие за ним две женщины-охранницы. Мужчина плакал, женщина хранила каменное молчанье. Она, краснокожая рабыня, была не так мрачна, как кандальники сзади, рабыня с белыми зубами и глазами безо всякого изъяна. Красавица. Ей предстояло быть младшей женой другого хозяина, а может, и хозяина на востоке, где и у младшей жены мог быть собственный дворец. Женщину похитили из Луала-Луала или даже еще дальше с севера: нос у нее был прямой, губы тонкие. Мужчина был темнее и блестел от пота, а не от масел, какими натирали рабов, чтоб цену побольше срубить. Мужчина был наг, женщина в платье.

– Говори мне правдиво, говори быстро, говори сразу. Человек живет, чтоб красть, гость нападает на хозяина, но ты-то ведь был кандальник в цепях. Человек ira wewe. Прикованный к одному и еще двадцати людям тяжелым железом, что кости на ногах ломает. Тебе не уйти, если они не уйдут, тебе не прийти, если они не придут, тебе не сесть, если они не сядут. Так как же ты добрался до пупу этой будущей принцессы?

Мужчина ничего не говорил. Не думаю, чтоб он понимал языки среднеземелья. На вид был он человеком, кто жил себе без Короля по берегам реки-двойняшки, крепкий, только крепкий от возделывания земли, а не от охоты или сражений в рядах армий и воинов.

Заговорила стражница позади женщины, сказав, что как раз женщина и разыскала его, во всяком случае, об этом шептались у них за спинами. Мол, возлегла она с ним, пока другие мужчины стояли тихо в надежде, что она и с ними возляжет. Она и повалялась с одним-двумя, но больше всего – с этим.

Женщина рассмеялась.

– Говори мне правдиво, говори быстро, говори сразу. Что я сделаю с краснокожей рабыней, вынашивающей ребенка для чернокожего раба? Ни одному купцу ты не понадобишься, никто и не подумает сделать тебя когда-нибудь своей женой и Королевой. Ты стоишь меньше платьев, в какие одета. Снимите их.

Охранницы схватили ее сзади и сорвали платья. Краснокожая рабыня посмотрела на Барышника, сплюнула и рассмеялась:

– Платья-то я и выстирать смогла б, и другое на себя надеть. Если б не ты.

Подаватель фиников склонился к хозяйскому уху и зашептал что-то.

– Цена тебе меньше, чем самому больному из моих волов. Помолись речной богине, потому как вскоре ты у нее окажешься.

– Лучше сруби мне голову или сожги меня в огне.

– Выбираешь, как тебе умереть?

– Я выбираю не быть тебе рабой.

Я понял ее правду раньше Барышника. Она зачала ребенка от черного раба, потому что хотела этого. Улыбка на ее лице объясняла все. Она понимала, что он убьет ее. Лучше пребывать с предками, чем жить, отданной кому-то еще, кто, может, и добр будет, кто, может, будет жесток, кто, возможно, даже сделает ее хозяйкой множества собственных рабов, но все равно будет оставаться ее владыкой.

– Люди, кто следуют за Светом с востока, были бы добры к тебе. Никогда не слышала о краснокожей рабыне, что стала императрицей?

– Нет, зато слышала про жирного Барышника, кто пах, как бычье дерьмо, и кто рано или поздно задохнется собственным дыханием. Богом справедливости и мести я проклинаю тебя.

Лицо Барышника перекосилось.

– Убейте эту суку сейчас же, – велел он.

Стражница повела ее, хохочущую, прочь. Смех ее звучал в моих ушах, даже когда ее уже не было. Барышник глянул на мужчину и произнес:

– Скажу тебе правдиво, скажу быстро, скажу сразу. Только одно северные владыки любят больше, чем непорочных женщин. Непорочных евнухов. Увести его и исполнить по сему.

Два стражника подхватили раба. Он на ногах не стоял и орал во всю глотку, так что каждый страж ухватился за цепь, и оба потащили его с глаз долой.

Работорговец глянул на меня, будто я был первым из его сегодняшних дел. Он уставился на мой глаз, как все делают, а я уже давно перестал говорить об этом.

– Ты, должно быть, тот, у кого нюх, – сказал он.

Семь

Женщину увели, чтоб утопить, а мужчину – чтоб напрочь лишить его мужского достоинства.

– Ты меня сюда привел на это полюбоваться? – сказал я Леопарду.

– Мир не всегда ночь и день, Следопыт. До сих пор не усвоил.

– Мне известно все, что мне знать надо, про работорговцев. Я рассказывал тебе о временах, когда хитростью довел одного работорговца до того, что он сам себя в рабство продал? Три года ушло у него на то, чтобы убедить своего хозяина, что и он тоже хозяин, – после того, как хозяин ему язык отрезал.

– Ты говоришь слишком громко.

– Знаю.

Перед этим человеком в пыль было брошено такое множество ковров: ковер на ковре, ковры явно с востока, и другие, в цветах, каким нет названия, – что можно было подумать, будто он коврами торгует, а не людьми. Он из ковров стены сотворил: черные ковры с красными цветами и надписями на чуждых языках. Было так темно, что постоянно горели две лампы. Барышник сидел на высоком табурете, пока один прислужник снимал с него сандалии, а другой внес блюдо с финиками. Может, и был он принцем или, по крайности, большим богачом, только ноги у него воняли. Прислужник, державший зонт, попытался снять с хозяина шапку, но получил от него по рукам – не сильно, а игриво, слишком игриво. Еще много-много лун тому назад я зарекся вникать в мелочи поведения людей. Прислужник с зонтиком обратился к нам со словами:

– Достопочтенный Амаду Касавура, лев нижних гор и владыка людей, примет вас до захода солнца.

Леопард повернулся уходить, но я сказал:

– Он примет нас сейчас.

Носитель зонтика справился с отвисшей челюстью.

– По-моему, вы не понимаете нашего языка.

– По-моему, я прекрасно его понимаю.

– Достопочтенный…

– Его достопочтенство, видать, забыл, как разговаривать со свободнорожденными.

– Следопыт.

– Отстань, Леопард.

Леопард закатил глаза. Касавура стал смеяться.

– Я буду на постоялом дворе «Куликуло», на тот случай, если кто-то захочет поговорить со мной о делах.

– Никто не уйдет без позволения, – проговорил работорговец.

Повернувшись, я направился к выходу и почти добрался до него, когда появились три стражника, держа руки на оружии, но не извлекая его.

– Стража примет тебя за беглеца. Сперва разделается с тобой, а потом уже станет задавать вопросы, – произнес Касавура. Голосок у него оказался писклявее, чем я ожидал. Как у малого ребенка или у захудалой ведьмы. Стражи схватились за оружие, и я выхватил из лямок на спине два топорика.

– Кто первый? – спросил.

Касавура засмеялся громче. Потом спросил:

– И это человек, кому, как ты говорил, время остудило сердце?

Леопард громко вздохнул. Я понимал, что это проверка, просто не любил, чтоб меня подвергали проверкам.

– Мое имя говорит само за себя, так что решай по-быстрому и не трать мое время попусту. К тому же работорговцев я не терплю.

– Принесите еду и напитки. Сырую козлиную ногу для Квеси. Или ты предпочтешь живого, чтоб самому убить? Садитесь, благородные господа, – пригласил Барышник.

Теперь носитель зонта вздернул брови и плотно втянул губы. Он подал хозяину золотой кубок, и тот вручил его мне.

– Это…

– Пиво масуку, – сказал я.

– Ведь говорили же, что у тебя нюх хорош.

Я выпил. То было пиво, лучше какого я никогда не пробовал.

– Вы человек богатый и со вкусом, – оценил я.

Он от похвалы отмахнулся. Поднялся на ноги, но нам махнул, мол, сидите, сидите. Даже его начинали раздражать слуги, что мельтешили перед глазами на каждом шагу. Барышник дважды хлопнул в ладоши, и все они убрались.

– Ты не тратишь время понапрасну, так что не стану его тратить. Уже три года, как украли ребенка, мальчика. Он только-только начинал ходить и мог говорить «баба». Однажды ночью его кто-то украл. Никаких посланий не оставили, и выкупа никто не потребовал – ни запиской, ни с помощью барабанов, ни даже посредством колдовства. Знаю, что за мысль у тебя сейчас в голове. Может, продали его на тайном рынке ведьм: маленький ребенок принес бы ведьмам кучу денег. Только мой караван получил защиту от Сангомы, именно такую, какая по-прежнему наделяет защитой даже после ее смерти. Но тебе это известно, ведь так, Следопыт? Леопард считает, что железные стрелы отскакивают от тебя потому, что им страшно становится.

– Все ж нам с тобой есть еще о чем поговорить, – сказал я Леопарду, придав лицу какое надо выражение.

– Ребенка этого мы доверили одной домоправительнице здесь, в Малакале. Потом однажды ночью кто-то перерезал глотки всем в доме, а ребенка украл. Одиннадцать в доме – все убиты.

– Три года назад? Так они в игре не только далеко ушли, они могли ее уже и выиграть.

– Это не игра, – заметил Барышник.

– Мышка никогда так не думает, зато думает кошка. Ты еще не завершил свой рассказ, а дело уже звучит неосуществимым. Впрочем, заканчивай.

– Благодарю. Мы слышали от нескольких человек, что, возможно, одна женщина с ребенком снимает комнату в гостинице близ Колдовских гор. Все они занимали одну комнату, вот почему один из постояльцев и запомнил. Мы узнали об этом, потому что нашли хозяина гостиницы через день после того, как постояльцы съехали. Послушай меня: мертв, как камень, весь белый оттого, что вся кровь из него ушла.

– Его убили.

– Кто знает? Но потом, десять дней спустя, до нас дошла весть о еще двоих. Два дома аж по пути в Лиш, где мы опять услышали о них – четверо мужчин и ребенок. И все мертво после их ухода.

– Но от тех гор в Лиш добираться одну и еще половину, может, две луны пешком.

– Скажите мне что-нибудь, чего мы не уяснили. Помимо того, что убивают одинаково, все мертво, как камень. Почти две луны спустя люди из Луала-Луала выбежали из своих жилищ и не хотели возвращаться обратно, болтая о ночных демонах.

– Он странствует с бандой убийц, но они его не убили? Что в нем такого ценного? Мальчик, рожденный свободным от работорговца? Он не твой собственный?

– Он дорог мне.

– Это не ответ.

Я поднялся.

– В данный момент мясо в вашей истории там, где вы не желаете говорить, а кость – где говорите.

– Тебе необходимо знать, чтобы работать на меня? Говори откровенно.

– Нет, ему не надо, – сказал Леопард.

– Нет, мне не надо. Только ты ищешь ребенка, кто три года как пропал. Он может быть за Песочным морем, или крокодил давным-давно его высрал в Кровавое болото, мог, насколько нам известно, затеряться в Мверу. Даже если он еще жив, он будет ничем не похож на ребенка пропавшего. Вполне может жить под другой крышей, называть другого отцом. Или четверых.

– Я не его отец.

– Это твои слова. Может, он теперь в рабстве.

Барышник сел передо мной.

– Ты хочешь, чтоб мы занялись поисками. Так скажи мне правду. А тебе нравится словами в меня кидаться.

– О чем?

– Каждому мужчине тут не повезло на войне. Каждую женщину тут купят, и жизнь ее пойдет получше. В конце концов, живи они хорошо, так не оказались бы на невольничьей повозке.

– Он ничего не говорил, почтенный Амаду, это просто у него привычка такая, – запричитал Леопард.

– Не говори за него, Леопард.

– Да уж, Леопард, не говори за меня.

– Ты был рабом, нет?

– Мне не надо совать нос в дерьмо, чтоб понять, что оно воняет.

– Справедливо. И все же кто ты такой, чтоб я тебе свою жизнь расписывал? Ты тот, кто станет искать, и найдет, и вернет жену, даже если ей ее же муж глаза вырезал. У каждого, кто сейчас здесь сидит, есть цена, достойный Следопыт. А твоя и вовсе может оказаться дешевой.

– Что у тебя есть от мальчика?

– Нет, не так быстро. Мне только лишь нужно знать, что предложение тебя цепляет. Мы встретились, мы выпили пива, мы примем решение. Вот что тебе следует знать. Предложение такое я сделал и еще кое-кому. Числом восемь, возможно, девять. Кто-то станет действовать с тобой вместе, кто-то нет. Кто-то постарается найти мальчика первым. Ты не спросил, сколько монет я заплачу.

– А мне и незачем. Учитывая, как дорог он тебе.

Леопард всполошился. Он не знал, что кто-то станет искать ребенка сам по себе. Пришел мой черед угомонить его.

– Следопыт, тебя это не оскорбляет? – спросил он.

– Оскорбляет? Я даже не удивляюсь.

– Я и не думал, что ты способен удивляться. Однако это наш добрый друг Леопард, а не ты, кто все еще не знает, что нет в человеке черного, одни оттенки, и оттенки серого. Моя мать не была доброй женщиной и добродетельной тоже не была. Только сказала она мне: Амаду, богам моленья шли, а двери на запоре держи. Ребенок пропал три года назад.

– Леопард, подумай. Глупо ему было бы доверить это всего двум искателям.

Работорговец хлопнул в ладоши, и трое поспешили вновь войти, чтобы заняться тем же самым: тереть ему ноги, подавать ему финики и глазеть на меня, будто я тоже обращусь в леопарда.

– Даю вам четыре ночи на решение. Путешествие это не будет легким. Есть силы, Следопыт. Есть силы, Леопард. Они приходят с ветром утром или порой, когда солнце в самую высь поднялось, в час слепящего света ведьм. Так же, как я хочу, чтоб мальчика нашли, наверняка есть и такие, кто желает держать его в скрытости. Никто еще слова не сказал про выкуп, и все ж я знаю, что ребенок жив, и знал еще до того, как шаман обращался к старшим богам и те поведали ему, что это так. Но, слушайте вы оба, есть силы. В жаркое время года губительный ветер прокатывается по городам и уносит все, что им иметь не надлежит. Дневной ли грабитель, ночной ли вор – не могу сказать, с чем вы столкнетесь. Однако мы слишком много говорим. Даю вам четыре ночи. Коль «да» станет вашим ответом, встретимся у Рухнувшей Башни в конце улицы Бандитов. Место известно?

– Да.

– Ждите меня там после захода солнца, и это будет вашим согласием.

Барышник повернулся к нам спиной. Наше дело с ним пока было сделано. И тут опять вспомнились мне женщина, какую он убил, и мужчина, кого он сделал евнухом.

– Глупый Следопыт, ты же наверняка знаешь, как евнухами делают? Мужчина этот, верняк, умрет.

Я попросил владелицу устроить Леопарда в комнате, что, как я знал, пустовала. Когда я говорил с ней, на мне не было одежды, так что она сказала, мол, да, разумеется, только теперь плата удваивается. «Не то, вернувшись как-нибудь из своих странствий, вы у себя в комнате ничего не найдете». – «Так у меня и нет ничего», – сказал я.

Леопард согласился на комнату после того, как я сказал ему, что, коль скоро он найдет себе дерево, чтоб спать на нем в обличье зверя, так сразу окажется идеальной мишенью для выстрела из лука и стрела пронзит ему ребра. А все животные в городе принадлежат либо тому, либо другому жителю, так что бродить по улицам и охотиться на них нельзя. И даже если ты убьешь чьего-нибудь козла или курицу, то ни за что не приноси ее к себе в комнату. И если даже ты и принесешь добычу к себе в комнату, не оброни ни единой капли крови. Леопарда слова мои разозлили, но он понял их разумность. Я понимал, что станет он метаться по комнате из угла в угол, зная, что рычать ему нельзя. Попытается спать на окне, но поймет, что нельзя, да еще и чуя, как разгоняется кровь в телах дичи в загонах для животных под окном. Так что он привел в комнату малого. На третий день он поднялся ко мне в комнату, ухмыляясь и поглаживая живот.

– У тебя вид, будто ты целую антилопу к себе затащил.

– Все шито-крыто. В последнее время я б запросто мог обжорой стать.

– Аппетит твой всему постоялому двору известен.

– Тебе б быть единственной монашкой в борделе. Причудливые звери, причудливые порывы, Следопыт. Ты куда сегодня? Я пойду твой город осмотрю.

– Город ты уже видел.

– Хочу твоими глазами взглянуть или, скорее, твоим носом нюхнуть. Знаю, что в этом городе что-то поджидает нас.

Я глянул ему прямо в глаза:

– Иди, почеши яйца, котяра, в свое свободное время.

– Следопыт, кто скажет, что нам нельзя и то, и другое?

– Как хочешь. Мне надо наведаться к нескольким людям. Людям, что ставки делают, но дальше платить не желают. Один человек, кто зло учинил из нашей добродетельности. Иди умойся.

Он выпустил язык, длинный, как молоденькая змейка, и облизал обе свои лапы.

– Готово, – ухмыльнулся. – К кому идем? К человеку, кто тебе денег должен, кому мы ноги вырвем? Каждому по ноге!

Утверждают, что Малакал – город, построенный ворами. Малакал – это горы, а горы – это Малакал. Единственное место, что никогда не подвергалось захвату, потому как это был единственный город, на какой никто даже не осмеливался посягнуть. Одно только карабканье в горы обессилило б и людей, и лошадей. Почти каждый мужчина тут прирожденный воин, и большинство женщин – тоже. Это был последний оплот Короля против ваших южных племен массыкин, и именно отсюда мы вновь повели войну и расколошматили ваших южан как сучье племя. Замиренье было вашей идеей, а не нашей. Почти каждый большой город разрастается вширь, а Малакал вместо этого устремляется в небо: дом над домом, башня над башней, некоторые башни до того узки и высоки, что люди забыли про ступени и предоставляют вам взбираться вверх по веревке. Окна над еще одним рядом окон, дома высотой в десять человеческих ростов. Сами башни стоят так тесно, что кажется, будто они повалились друг на друга, а на севере есть одна, какая и привалилась, но ею до сих пор пользуются. И все ж еще у́же были там дороги и проходы между башнями. Четыре стены опоясывали город, поставленные одна внутри другой, четыре кольца встроены в горы, что возвышались одно над другим пиками легких домов. Подойди напрямую, и Малакал предстает подобием четырех крепостей, каждая из которых вырастает из той, что под нею, а башни высятся поверх башен. Но взгляни с птичьего полета, и увидишь большие дороги, ползущие, как по спирали, до самой вершины, а оттуда обратно вниз, с дозорными укреплениями для воинов, с бойницами для лучников, жилье и постоялые дворы, мастерские и торговые дома, богадельни и темные вереницы колдунов, воров и ищущих удовольствия мужчин. Из наших окон видны Колдовские горы, где живут многие сангомы, но находились они слишком далеко. Жители рано познали мудрость использования пространства для птичьих дворов, где куры нагуливали вес, и заборов, за какие не было хода псам и горным зверям. Вниз с гор – кратчайшие пути в долину для невольничьих караванов и к морю для караванов с золотом и солью. В Малакале не производится ничего, кроме золота, и идет торговля всем, что может быть ввергнуто в рабство, за что можно взять пошлину со всех проезжающих, ведь если вы с севера, то мы единственный ваш выход к морю.

Само собой, я речь веду о делах девятилетней давности. Нынешний Малакал ничуть не похож на тот.

– Затрудняюсь сказать, в удачное или неудачное время мы попали в этот город из-за прибытия сюда Короля, – сказал я Леопарду, когда мы выходили.

Караван Короля уже видели в двух днях пути, и весь Малакал ожидал празднования десятилетнего юбилея Кваша Дара, Северного Короля, сына Кваша Нету, великого покорителя Увакадишу и Калиндара. Само собой, празднует он в городе, что внес самый большой вклад в спасение королевской задницы, с тем чтобы его королевское дерьмо по-прежнему подтиралось его подданными. Однако гриоты уже пели хвалы Королю за спасение горного города. Мужчины Малакала даже не служили в его армии, они были наемниками, но стали бы сражаться даже за Массыкин, приди оттуда кто с хорошей деньгой первыми. Но обделайся все боги, если город не собирался заранее позаботиться об устройстве торжества. Черно-золотые флаги Кваша Дара висели повсюду. Даже детишки раскрашивали себе мордочки золотым и черным, будто были они ку или гангатомами. Женщины предоставили золоту левую грудь, а черному – правую, на обеих стоял знак носорога. Ткачи ткали материю, мужчины обряжались, а женщины создавали на головах громадные украшения из цветов – и все это в черно-золотом.

– Твой город прихорашивается, – заметил Леопард.

– Один старейшина шепнул мне, что мир – это слух, мол, и года не пройдет, как мы опять пойдем войной на юг.

– Тебе-то что до этого? Война ли, мир ли, жены все равно желают вызнать, кто спит с их мужьями.

– Вот это одна из самых дельных твоих мыслей, Леопард.

Я жил близ центра города, что было новым для меня. Я всю дорогу был человеком с окраины, всегда на побережье, всегда на рубеже. Так никто никогда не знает, только ли что я пришел или собираюсь уйти. При себе я держал лишь столько, сколько мог уместить в мешок и убраться скорее, чем утечет песок в часах. А вот в месте вроде этого, где люди все время приходят и уходят, ты можешь оставаться в самом центре, никуда не двигаясь, и все же исчезнуть. Что удобно для человека, кого мужики ненавидят. Моя гостиница находилась в центре, за третьей стеной.

Людей, живших в границах третьей стены, другие считали богачами, но это неправда. Большинство народа жило за второй стеной, а воины, солдаты и торговцы на ночь устраивались за первой, что опоясывала весь город, готовый отразить врага. Я рассказываю тебе это потому, как ты никогда не бывал там и, судя по тому, что ты за человек, никогда не побываешь. Ты прав, нынче нам выпало самое долгое замирение, какое только было. Его можно было б даже миром назвать. Я повел Леопарда по улицам, что взбирались вверх и скатывались вниз, извиваясь и сворачивая, петляя до самой последней башни на пике горного хребта. Оглядевшись, я обернулся и увидел, что он смотрит на меня. Потом заговорил:

– Он за нами не идет.

– Кто, твой маленький любовник?

– Зови его как угодно, только не этим.

– Он будет следовать за тобой с края склона.

– Он из дому не выйдет ни сегодня, ни завтра, пока вздутие не перестанет опухать.

– Опухать?

– Прошлой ночью попытался живот мне почесать. Етить всех богов, я поверить не мог. Кто стал бы чесать кошке пузо?

– Он, должно быть, тебя с собакой перепутал.

– Я что, лаю? Или яйца у мужиков обнюхиваю?

– Ну…

– Сейчас лучше умолкни.

Больше я смех сдерживать не мог. Ну да, знал я, что кошки бесятся, когда их пузик трогают, потому как все кошачьи, большие или маленькие, считают животы свои чересчур мягкими, чересчур уязвимыми для нападения. Леопард насупился, потом рассмеялся и огляделся вокруг, когда мы подошли к месту, где дорога шла под уклон. Вокруг, считай, никого не было, если кто и выходил, то тут же, едва завидев нас, бросался обратно под защиту дверей. Я бы подумал, что они боятся нас, только в Малакале никто не боялся. Понимали, что что-то грядет, и не желали в том участвовать.

– На этой улице быстро темнеет, – сказал Леопард.

Мы подошли к двери человека, что задолжал мне деньги, а рассчитаться пытался россказнями. Он впустил нас, предложил сливового сока и пальмовой водки, но я отказался, Леопард согласился, пришлось сказать, не обращая внимания на то, как он на меня вытаращился, что на самом деле и он отказывается. Хозяин дома стал разматывать еще одну историю – про то, как деньги были на пути из какого-то города близ Темноземья, но, видать, бандиты попались, хотя нес деньги собственный его брат: деньги и еще сладости, что его мама напекла, – сладостей этих он мне даст, сколько душа моя примет. В этой истории одни только мамины сладости были чем-то новым.

– То ли я, то ли проторенные пути стали нынче не так безопасны, как были в войну?

Он говорил мне. А я прикидывал, с какого пальца ломать начать. В тот последний раз я пригрозил ему сломать палец, и не сделать этого значило бы для меня предстать человеком, кто не держит своих обещаний и кто скор на слова, какими в городах просто так не бросаются. А он смотрел на меня, и глаза у него на лоб лезли, да так, что я засомневался, уж не думал ли я вслух. Хозяин побежал в свою комнату и вернулся, таща кошель, тяжелый от серебра. Я, положим, золото предпочитаю, о чем уведомляю всех своих клиентов, прежде чем отправиться на поиски, только этот кошель был вдвое тяжелее, чем его хозяин был мне должен. А может, стоил и того больше.

– Возьми все, – выдохнул он.

– Ты переплачиваешь, я уверен.

– Возьми это все.

– Твой братец что, только что через заднюю дверь вошел?

– Мой дом – не твоего ума дело. Бери и уходи.

– Если тебе этого мало, я…

– Больше чем достаточно. Уходите, чтобы жена моя не прознала, что два грязных оборванца заявлялись к ней в дом.

Я взял деньги и ушел: человек этот меня озадачивал. Леопард же тем временем не в силах был смех унять.

– Ты какой-то шуткой с богами обменялся или намерен поделиться ею?

– Должник твой. Твой человек. Обосрался в другой комнате, точно тебе говорю.

– Как-то странно. Я собирался ему палец сломать, как и обещал. А он смотрел на меня, будто самого бога мщения увидел.

– Он не на тебя смотрел. – Вопрос еще с моих губ не сорвался, как ответ уже сидел в голове.

– Ты…

– Стал обращаться прямо за твоей спиной. Он себе весь перед обоссал, ты разве не унюхал?

– Может, он территорию помечал.

– И это вместо благодарности человеку, кто только что туго кошель тебе набил.

– Принимай мои благодарности.

– Произнеси это поласковей и приятней.

– Терпенье мое испытываешь, котяра.

Он пошел со мной к женщине, что хотела отправить весточку своей дочери в потусторонний мир. Я сообщил ей, что нашел пропавшую, только она не пропала. Еще один желал, чтоб я нашел, где умер один человек, что был ему другом, но его же и обокрал, мол, где бы ни лежал труп, под ним будут мешки и мешки золота. «Следопыт, – сказал он, – я дам тебе десять золотых из первого же мешка». – «Ты отдаешь мне первые два мешка, – ответил я, – и я позволю тебе взять оставшееся». – «А ну как там всего три мешка окажется?» – заволновался он. «Тебе следовало бы сказать об этом, – заметил я, – до того, как ты дал мне понюхать пот, мочу и сперму с его ночных рубах».

Леопард, насмеявшись, признал, что со мной ему забавнее, чем на представлении двух скоморохов из Кампары[28], изображающих деревянными членами, как они имеют друг друга. Я и не заметил, как солнце уже ушло, пока он, обогнав меня на несколько шагов, не исчез в темноте. Глаза его зелеными огнями горели в темноте.

– А в твоем городе совсем нечем позабавиться? – спросил Леопард.

– Ты уж как-то слишком долго к этому подбирался. Предупреждаю: в этом городе бабы для утех давно перестали изображать из себя мальчиков. Там нет ничего, кроме рубцов евнуха.

– Угу, евнухи. Лучше уж абука, дитя силы, без дыр, без глаз, безо рта, чем евнух. Я считал, что им становятся, чтоб заречься от похоти, так, богов проклятие, вот они, как болезнь, расползлись по всем борделям, будоража кровь всякому мужику, просто захотевшему для разнообразия поваляться на спине другого. Впрочем, я ведь не о такого рода забаве думал. Хотелось бы прямо сейчас мальца найти. Того, что три года как пропал.

– Знаю, кого мы могли бы прямо сейчас отыскать.

– Что? Кого?

– Барышника.

– Он отправился на побережье продавать своих новых рабов.

– Он меньше чем в четырех сотнях шагов отсюда, и сопровождает его всего один из его людей.

– Етить всех богов. Ну, верно ж говорили, что есть у тебя…

– Не произноси этого.

Мы углубились в переулок, освещенный двумя небольшими факелами, и взяли их. Это тебе не Джуба, тут не было громадных факелов по углам каждой улицы, что освещали всю дорогу. То был Макалал, и без темноты как бы блудящим облапошивать, а облапошивающим блудить? Мы прошли мимо башни о семи этажах и под тростниковой крышей, мимо трехэтажной, а потом еще одной, в четыре этажа. Миновали небольшую избушку, где жила ведьма, потому никто не хотел жить ни над, ни под ведьмой, три дома, расписанных в сетчатые узоры богачей, и еще одно строение, не понять, для чего предназначенное. Двинулись на запад до самого края первой, самой наружной, стены, мерцающее и желтое пламя высвечивало всего шагов на двадцать впереди. Я походил на дикого пса саванны, чуявшего слишком много мяса – и живого, и мертвого, и молнией сожженного.

– Пришли.

Мы остановились у дома в четыре этажа, здания повыше бросали на него тень от луны. Спереди не было никакой двери, а самое низкое окно проглядывало на высоте в три человеческих роста. Одно окно, на самом верху и посередине, было темным, с чем-то похожим на мерцающий свет в глубине. Я указал на дом, потом на окно:

– Он там.

– Следопыт, не повезло тебе. Как ты собираешься попасть туда? Или ты теперь ворон под стать моему леопарду?

– Изо всех птиц в десяти и еще двух королевствах ты меня лишь в ворона обратил?

– Замечательно, голубь, ястреб, а как тебе сова? Лучше тебе летать быстро, потому как двери тут нету.

– Дверь есть.

Леопард пристально глянул на меня, потом, насколько смог, обошел дом.

– Нет, никакой двери нет.

– Нет, это у тебя глаз нет.

– Ха, это у тебя глаз нет. Слушаю тебя и порой слышу ее.

– Кого?

– Сангому. У тебя те же слова вылетают, что и у нее. Ты еще и думаешь, как она, что умный. Ее колдовство все еще оберегает тебя.

– Будь это колдовство, оно б меня не оберегало. Она навела на меня что-то такое, что не дает развернуться коварству, мне об этом рассказал один ведьмак, что пытался убить меня чем-то металлическим. Не то чтобы это чувствуется кожей или костяком. Что-то, что остается даже после ее смерти, что опять-таки делает это не колдовством, ведь все колдовские чары умерли вместе с нею.

Я подошел вплотную к стене, будто целовать ее собирался, потом шепнул заклинание – так тихо, чтоб даже Леопард со своим звериным слухом не слышал.

– Будь то колдовство, – сказал я.

Я отпрянул и отступил назад. В таких случаях у меня всегда возникает то же ощущение, что и после того, как попью сока из кофейных зерен: вроде у меня под кожей колючки наружу пробиваются, силы ночи выходят схватить меня. Я пошептал в стену: у этого дома есть дверь, и я, с волчьим глазом, ее открою. Я отступил, и безо всякого факела по стене побежал огонь. Белое пламя промчалось по четырем углам, обозначив дверь, протрещало, прогорело и само собой погасло, оставив простую деревянную дверь безо всяких следов огня.

– Кто тут ни есть, а он связан с наукой, – сказал я.

Глиняные, скрепленные известковым раствором ступени привели нас на первый этаж. Помещение было пусто от человечьего запаха, в темноте виднелся арочный проход. Сквозь окна проникал лунный свет. Я в уловках толк знаю, но котяра шел до того тихо за моей спиной, что дважды мне казалось, что он за мной вверх не идет.

Люди над нами говорили вполголоса. На следующем этаже находилась комната с запертой дверью, но за нею я не почуял людей. На половине лестницы запахи повалили на нас сверху: сгоревшее мясо, засохшая моча, провонявшие туши зверей и птиц. Возле вершины лестницы на нас посыпались звуки, шептания, рыканье: мужчина, женщина, две женщины, двое мужчин, животное какое-то, – я сожалел, что слух у меня не так хорош, как нюх. Голубой огонек высверкнул из комнаты, затем пропал в темноте. Мы никак не могли подняться по последним ступеням без того, чтоб нас не увидели или услышали, а потому мы встали посредине пролета. Во всяком случае, нам видно было происходившее в комнате. И мы разглядели, что высверкивало голубым огоньком.

Темная женщина с железным ошейником на цепи вокруг шеи, с волосами почти белыми, но казавшимися голубыми, когда в комнате сверкал голубой огонь. Она кричала, рвала цепь с горла: голубой свет вспыхивал внутри нее и пробегал по тому раскидистому древу у нее под кожей, какое видно становится, когда вскрываются части тела человека. Вместо крови пробегал в ней голубой свет.

Потом она опять темнела. Только благодаря этому свету нам и удалось разглядеть Барышника в темных одеждах, слугу, что скармливал ему финики, и еще кого-то с запахом, какой я и помнил, да не мог узнать.

Потом та, другая, тронула палочку, что вспыхнула, как факел. Цепная отпрыгнула назад и втиснулась в стену.

Женщина держала факел. Я ее прежде никогда не видел: уверен в том был даже в темноте, но запах ее был знакомым, таким знакомым. Выше всех остальных в комнате, с густыми и всклокоченными волосами, она походила на некоторых женщин за Песочным морем. Она указала факелом вниз, на зловонную половину тела собаки.

– Скажи мне правду, – произнес Барышник. – Как тебе удалось втащить собаку в эту комнату?

Цепная зашипела. Она была голая и до того грязна, что казалась белой.

– Иди ближе, и я скажу тебе правду.

Барышник подошел, баба раздвинула ноги, пальцем расправила свою кхекхе, направляя струйку мочи, и замочила его сандалии, прежде чем он успел отскочить. Она принялась смеяться, но работорговец стиснул костяшки кулака и вышиб кудахтающий смех у нее изо рта. Леопард прыгнул, и я схватил его за руку. Цепная, казалось, смеялась, пока факел высокой женщины снова не осветил ее глаза, полнившиеся слезами. Заговорила она:

– Тытытыты – все уходите. Все вы должны уйти. Уходите сразу, бегитебегитебегитебегите, потому как отец на подходе, он на ветре едет, что ль, не слышите, лошадь скачетскачетскачет, не поцеловать вам голову нечистых чад ваших, ступайте мыть мытьмытьмытьмытьмыть…

Барышник кивнул, и высокая женщина сунула факел прямо в лицо цепной. Та опять отпрыгнула и заворчала:

– Никто не едет! Никто не едет! Никто не едет! Ты кто?

Барышник придвинулся, чтобы ударить ее. Цепная вздрогнула и спрятала лицо, моля не бить ее больше. Слишком много мужчин били ее и били ее все время, а ей всего-то и хотелось подержать своих мальчиков, первого, и третьего, и четвертого, но не второго, тот не любит, когда люди его держат, а ведь даже не его мать. Я по-прежнему держал Леопарда за руку и чувствовал, как ходили его мышцы, как вставали его волосы под моими пальцами.

– Хватит этого, – сказала высокая женщина.

– Так ее говорить заставишь, – откликнулся работорговец.

– Ты должен бы считать ее одной из своих жен.

Рука Леопарда перестала дергаться. Высокая носила черное платье из Северных земель, что доходило до пола, но, скроенное в обтяг, делало ее тонкой. Она склонилась над женщиной на цепи, что все еще прятала лицо. Я его не видел, но понимал, что цепная дрожала.

– Настали дни, каких не должно было бы быть в твоей жизни. Расскажи мне о ней, – произнесла высокая.

Барышник кивнул своему подавателю фиников, и тот, откашлявшись, начал:

– Судьба этой женщины очень странна и печальна. Рассказ я веду, и я непременно…

– Не надо представления, осел. Просто расскажи.

Жаль, я не видел, как он насупился: тьма скрывала его лицо.

– Мы не знаем ее имени, а что до ее соседей, так они все от страха перед ней разбежались.

– Она тут ни при чем. Твой хозяин заплатил им, чтобы они ушли. Перестань тратить мое время попусту.

– А мне твое время до крысиной задницы.

Высокая растерялась. Уверен, никто не ожидал, что такое с его губ соскочит.

– Он всегда так? – обратилась высокая к Амаду. – Может, ты мне расскажешь ее историю, рабий барышник, а ему я, может, язык отрежу.

Подаватель фиников выхватил из рукава нож и повернул его рукоятью к высокой со словами:

– А как тебе такая забава? Я тебе нож даю, а ты – попробуй.

Высокая нож не взяла. Цепная по-прежнему прятала свое лицо, забившись в угол. Леопард успокоился. Высокая женщина смотрела на подавателя фиников с пытливой улыбкой.

– Он мастак базарить, этот-то. Ладно, выкладывай свою историю. Я послушаю.

– Ее соседка, прачка, говорит, что зовут ее Нуйя. Никто ее не знает и о ней не справлялся, вот и будет имя ей Нуйя, хотя она на него не откликается. Она вон ему откликается. И никому из живущих не рассказать о ней, кроме нее самой, а она не говорит. Но вот что нам известно. Пусть имя ей будет Нуйя, а жила она в Нигики со своим мужем и пятью детьми. Садык, Маханг, Фула…

– Покороче, подаватель фиников.

Высокая женщина указала на него. Сама же не отрывала глаз от сидевшей на цепи.

– Однажды, когда солнце миновало полдень и склонялось к закату, в дверь к ней постучался ребенок. Мальчик, по виду лет пяти и еще четырех.

– У нас на севере для этого одно слово есть. Мы говорим: девять, – перебила высокая. Она улыбнулась, а подаватель фиников насупился, потом продолжил:

– Мальчишка стучал в дверь так: бах-бах-бах-бах-бах, – словно собирался высадить ее. «Они за мной, за мной гонятся, спасите этого мальчишку!» – говорит он. «Спасите этого мальчишку, спасите его, – говорит. – Спасите меня!»

Цепная метнула взгляд. «Ссссссссссссссспассимальчшшшшш», – зашипела.

– Малыш кричал да кричал – что матери было делать? Матери четырех своих мальчишек. Она открыла дверь, и малый вбежал в дом. Влетел прямо в стену, отскочил и так не переставал метаться, пока она дверь не закрыла. «Кто гонится за тобой? – спрашивает Нуйя. – Уж не от отца ли своего ты бежишь? Или от матери?» Да, матери могут быть строгими, а отцы необузданными, только и взгляд мальчика, и страх в его глазах не требовали крепких слов или обмана. Она потянулась к нему рукой, и он отпрянул так резко, что стукнулся головой о шкаф с посудой и упал.

Мальчик не кивал, не рассказывал, только плакал, ел да за дверью следил. Четыре ее сына, Маханг с Садыком в том числе, спрашивают: «Кто этот странный мальчик, мама, и где ты его нашла?» Играть с ними мальчик не стал, так что они оставили его в покое. А он знай себе плачет да ест. Муж Нуйи работал на золотых приисках и возвращался не раньше утра. Ей в конце концов удалось уговорить его перестать плакать в обмен на обещание просяной каши утром с добавкой меда. В ту ночь Маханг спал, Садык спал, два других мальчика спали, даже Нуйя спала, а она никогда не ложилась спать, пока все ее мальчики не окажутся под одной крышей. Слушайте же теперь. Один из них не спал. Один из них встал с циновки и открыл дверь, хотя никто не стучал. Мальчик. Мальчик идет к двери, в какую никто не стучал. Мальчик отворяет дверь, и он входит. Красивый был мужчина: шея длинная, волосы черные с белым. Ночь прятала его глаза. Губы толстые, подбородок квадратный и белая кожа, как у альбиноса. Слишком велик ростом для той комнаты. Укутан в белый с черным плащ. Мальчик указывает на комнаты в глубине дома. Красавец первым делом идет в комнату детей и убивает с первого сына по третьего, и пол делается мокрым от крови. Мальчишка смотрит. Красавец будит мать, принявшись ее душить. Поднимает ее над своей головой. Мальчишка смотрит. Бросает ее оземь, и она корчится от боли, начинает выть, кричать и кашлять, но никто не слышит. Она видит, как красавец выносит четвертого сына, самого маленького мальчика, малютку-соню, и тянет сонную его головку вверх. Мать пытается закричать: нет, нет, нет, нет, – но красавец лишь смеется и режет малютке горло. Она кричит и кричит, а он бросает четвертого сына и наваливается на нее. Мальчик смотрит.

Отец приходит домой, когда солнце уже высоко в небе. Он приходит домой уставший и голодный, зная, что больше ему не надо будет никуда идти, пока солнце не сядет. Он кладет свою кирку, копье свое кладет, снимает рубаху и остается в одной набедренной повязке. «Где моя еда, женщина? – говорит. – Тут ужин должен стоять, да и завтрак заодно». Мать выходит из своей комнаты. Мать нагишом. Волосы всклокочены. Из комнаты какой-то сыростью несет, и отец говорит, мол, нюхом чую, дождь должен скоро пойти. Слышит, как она подходит, и хочет знать, где завтрак и где дети. Она прямо у него за спиной. В комнате темнеет, а то вдруг свет вспыхивает, и он говорит: «Гроза идет?» А на дворе-то солнце ярко светит. Он оборачивается и видит, что это жену его молниями изнутри пробивает, как и сейчас они из нее высверкивают. Он смотрит вниз и видит на полу мертвого четвертого сына. Муж ее назад отскакивает, вверх смотрит, а она хватает его голову обеими руками и ломает ему шею. Когда молнии внутри улеглись, сознание к ней возвращается, она оглядывает свой дом и видит, что все погибли: четверо сыновей и муж, – а про мальчика и красавца она не помнит, потому как оба они пропали. Только она да тела мертвые, и она думает, что это она их убила, и ничто не убеждает ее в обратном, и молнии вспыхивают у нее в голове, и она сходит с ума. Она убивает двух стражей и одному ногу ломает, прежде чем ее схватили. И засадили в темницу за семь убийств. Невзирая на то что никто не верил, будто ей было по силам сломать шею крупному мужику, который в поле в одиночку работает. В камере она пробует убить себя всякий раз, как вспоминает, что на самом деле произошло, потому как она скорее поверит, что сама всех убила, чем в то, что маленький мальчишка, кого она в дом впустила, всех их убил. Только она почти все время не помнит ничего и лишь рычит, как гепард в западне.

– Долгая вышла история, – произнесла высокая женщина. – Кто был тот мужчина?

– Кто?

– Высокий белый мужчина. Кто это был?

– Имя его не помнит ни один гриот.

– Что за волшбу он в ней оставил, из-за чего это случилось?

Свет снова начал светиться в женщине. Она вздрагивала всякий раз, когда это случалось, будто на нее припадки нападали.

– Никто не знает, – ответил подаватель фиников.

– Кто-то знает, только не ты.

Высокая перевела взгляд на Барышника:

– Как ты ее из тюрьмы вызволил?

– Это было нетрудно, – хмыкнул тот. – Они уж давно не чаяли, как от нее избавиться. Она даже мужиков не заботила. Каждый день, как только она вставала, так говорила, что он на восток идет или на юг, и бежала в ту сторону прямо в стену или в железную решетку, о какую два раза себе зубы ломала. Потом вспомнит про свою семью и снова совсем с ума сходит. Мне ее продали всего за одну монету, когда я сказал, что продам ее какой-нибудь хозяйке. Держу ее тут до поры, как она пользу приносить станет.

– Пользу? Ты ж стоял в ее дерьме, видел червей на дохлой собаке, какую она жрала.

– Ты ничего не понимаешь. Белый человек. Он ее не убил, и что он делает, он делает и с другими. Множество баб вроде нее бегают на воле в этих землях, и множество мужиков тоже. Даже дети есть и, я слышал, один евнух. Из баб он берет все, так что у них не остается ничего, только ничего – это чересчур много, чтоб снести одной бабе, вот она и ищет, бегает, высматривает. Взгляни на нее. Даже сейчас она хочет быть с ним, она будет с ним рядом, и ей больше ничего не надо, она позволит ему съесть себя и ни за что не даст ему уйти. Никогда не перестанет она следовать за ним. Он теперь ее опиум. Взгляни на нее.

– Я гляжу.

– Когда он двигает на юг, она бежит на юг, к тому окошку. Когда он поворачивает на запад, она замирает и несется туда, пока цепь ее обратно за шею не дернет.

– Он кто?

– Ты знаешь кто.

– Эта сказка твоя уже в зубах навязла. А мальчик?

– Что – мальчик?

– Ты знаешь, о чем я спрашиваю, достопочтенный.

Барышник ничего не сказал. Высокая женщина опять посмотрела на женщину на цепи, когда та подняла голову от измаранных рук. Казалось, высокая улыбается ей. Цепная плюнула ей на щеку. Высокая ударила ее по лицу так крепко и так быстро, что цепная врезалась в стену и сползла на пол.

– Будь у этой сказки крылья, она б уже долетела до востока, – сказала высокая. – Ты хочешь пойти по следу пропавшего мальчика? Начни с тех ребячьих насилий над старейшинами в Фасиси.

– Мне нужно, чтобы ты пошла по следу этого мальчика, того, какого эта баба видела в компании белого человека. Это он.

– Старая сказка, какой мамаши детей пугают, – фыркнула высокая женщина.

– Скажи мне правду – почему ты сомневаешься? Никогда прежде не видела бабы вроде нее?

– Я даже убила нескольких.

– Люди из Нагити на всем пути до Миту болтают про то, что видели белого человека, белого как глина, с мальчиком. И других тоже. Есть много рассказов о том, как они входили в городские ворота, но ни один из наших агентов не засвидетельствовал их уход.

Подаватель фиников заговорил:

– У нас есть…

– Ничего. От сумасшедшей, тоскующей по своей малютке-соне. Уже поздно.

Я схватил Леопарда за руку, все еще ворсистую, все еще готовую в лапу обратиться, и кивнул на нижний этаж. Мы спустились и спрятались в пустой комнате, выглядывая из темноты. Когда женщина спустилась по ступеням, мы выглянули из темноты. Она остановилась на полпути и посмотрела на нас, но тьма был такой густой, что кожей чувствовалась.

– Мы дадим вам знать о своем решении завтра, – сказал она другим.

Дверь закрылась за ней. Вскоре следом вышли и Барышник с подавателем фиников.

– Нам надо уходить, – сказал я.

– Нет, – буркнул Леопард и повернулся к ступеням наверх.

– Ты что делаешь, котяра?

Я пошел за ним и схватил его за руку, когда он уже стоял на лестнице.

– Освобождаю эту бедную женщину.

– Ту самую женщину, в чьих жилах молнии мечутся? Женщину, что ест с трупа собаки?

– Посмотри на себя. Никакого понимания того, что происходит с животным, если их на цепь сажают.

– Она не животное.

– Нет. Зови этим животным меня.

– Етить всех богов, котяра, думаешь, я желаю ссориться сейчас? Давай покончим с этим. Спросим работорговца об этой женщине, когда увидим его. И потом, цепи на шее и ногах женщины ничуть тебя не смущали всего ночь назад.

– То – другое. То были рабы. А это – узница.

– Все рабы – узники. Мы идем.

– Освободить ее я должен, и тебе меня не остановить.

– Я тебя и не останавливаю.

– Кто это идет? – раздался голос.

Цепная услышала нас.

– Неужто это мои мальчики? Мои милые мальчишки-шалуны? Вас так долго не было, а я все еще просяную кашу не сварила.

Леопард поднялся на ступеньку, и я схватил его за руку. Он оттолкнул меня. Цепная, увидев его, тут же отбежала и забилась обратно в свой угол. Может, это и из-за того, что за ним я поднимался. Не думаю, чтоб в ее памяти уцелело время, когда приближение мужчин не означало для нее беды.

– Покой. Да пребудет в тебе покой. Покой, – раз за разом повторял Леопард.

Она бросилась на него, потом на меня, потом опять на него, задыхаясь на конце цепи. Я отступил назад, не желая, чтоб она думала, будто мы загоняем ее. Она спрятала лицо и опять принялась плакать. В комнате было до того темно, что луна сделала наши тела голубыми.

Как могло какое угодно существо так запугать другое существо? Кем надо быть, чтоб учинить такое? Что они наделали? Асанбосам у меня из головы вылетел еще годы назад, но я видел, как она тряслась, подвывала, ожидая, кто еще следом явится, и от этого (а тут еще и дохлятина эта собачья!) я зажмурился и увидел себя висящим на том дереве.

Леопард повернулся и глянул на меня. Лицо его почти терялось во тьме, но я видел, как вздернулись, умоляя, его брови. Он был слишком чувствителен. Всегда был такой. Только для него все это было ощущениями. Частое сердцебиение, похотливое волнение, пот, стекающий по шее. Мы остановились у каких-то камней на втором пролете.

– Леопард, она не сможет позаботиться о себе. Ле…

– Им нужны мои мальчики. Все забирают моих мальчиков, – бормотала она.

Леопард прошел мимо меня и сбежал вниз по лестнице. Возвратился он с кирпичом. Обратно к стене, подальше от женщины, и он молотит по концу цепи, закрепленному в цементе. Сперва она попыталась убежать, но он успокоил ее: «Ш-шшшш». Цепная отвернулась, но была недвижима, пока Леопард молотил по цепи. Цепь звякала да звякала, ее было не разбить, зато разбилась стена: она крошилась и крошилась, пока он не вырвал из стены державший цепь гвоздь.

Цепь брякнула на пол. Я услышал бряканье в самом низу лестницы. В темноте я не увидел, как она встала, но слышал, как шаркают ее ноги. Леопард подошел к ней. Он стоял прямо перед ней, когда она перестала дрожать и подняла взгляд. Проникающий слабый свет коснулся ее мокрых глаз. Леопард тронул обруч на ее шее, и женщина вздрогнула, но он указал на пролом в стене и кивнул. Кивнуть она не кивнула, но держала голову книзу. Я видел Леопардовы глаза, хотя в комнате стояла темень, порой мешавшая видеть их. Свет, мерцавший в его глазах, исходил от нее.

Молния вспыхнула от ее головы и разветвилась по членам ее тела. Леопард вскочил, но она ухватила его за шею, оторвала от пола и швырнула в стену. Плоть впечаталась в раствор. Глаза ее, голубые, глаза ее, белые, глаза ее молниями потрескивали. Я понесся на нее разъяренным буффало. Она пнула меня прямо в грудь и выбила все дыхание. Я упал навзничь, ударился головой, Леопард катался рядом со мной. Она схватила его за сгиб руки и швырнула через всю комнату в противоположную стену. Она была молнией, сжигающей воздух. Она схватила его за левую ногу и потащила назад, стискивая колено, вынудив Леопарда завыть. Он пытался обернуться леопардом, но не смог. Она так крепко била молниями, пробегавшими по ее телу и вырывавшимися наружу изо всех ее дыр, через крик ее и гоготанье. Она пинала его, и била, и лягала, и я вскочил, и она перевела взгляд на меня. Потом быстро отвела его, словно кто-то ее окликнул. Вновь бросила на меня взгляд – и вновь отвела. Леопард, уж я-то его знал, знал, что он из себя выйдет: он прыгнул на нее, ударив в спину, и сбил с ног, но она перевернулась и пинком отшвырнула его так, что он опять полетел по комнате. Вскочила на ноги, голубой свет полыхал в ней молниями в хорошую грозу, и она издала звук, о каком и не знаю, как рассказать. Обернувшись, она ринулась ко мне, но Леопард ухватил цепь и с такой силой потащил ее назад, что она опять свалилась. Но перекатилась, вскочила и нацелилась на Леопарда. Опять вскрикнула, взмахнула руками, и тут стрела вонзилась ей сзади в плечо. Я думал, она закричит, но она ни звука не изронила. Развернулась. Леопардов малый стоял позади меня. Она пустилась бежать, но он опять выстрелил, вторая стрела стала почти продолжением первой, что торчала в спине, и она взвыла. Молнии заходили в ней, и вся комната оказалась в голубом сиянии. Она рыкнула на малого, но тот мигом пустил в нее новую стрелу. Он выхватил стрелу и прицелился в нее. Вполне мог целить ей в сердце и попасть. Будто поняв это, она отступила. Женщина-молния метнулась в окошко, промахнулась, ухватилась за подоконник, впившись ногтями в стену, подтянулась, высадила оконную решетку – и прыгнула.

Леопард, миновав малого и меня, бегом бросился вниз по лестнице.

– Это он научил тебя, как…

– Нет, – ответил малый и поспешил вниз вслед за Леопардом.

Я уже успел раздышаться. Снаружи Леопард с малым, на много шагов опережая меня, бежали по узкой улочке, где не было ни единого фонаря и не светилось ни единое окно. Они, замедлив, перешли на ходьбу, когда я догнал их.

– Она есть у тебя? В носу твоем? Есть? – допытывался Леопард.

– Не сюда, – сказал я и свернул в проулок, шедший поперек улицы. В проулке было полно нищих, многие лежали прямо на дороге, на нескольких мы наступили, на что они отозвались криками и стонами. Она неслась, как сумасшедшая, – я чуял это по ее следу. Мы свернули в еще один проулок, этот, как сифилисом, был заражен рытвинами, заполненными вонючей водой. На земле лежал стражник, дрожа и пуская пену изо рта. Мы понимали: ее рук дело, – и ни один из нас не высказал это вслух. Мы шли по ее запаху. Она металась вдоль внешней стены, но бегала взад-вперед, переворачивая повозки и сшибая пытавшихся уснуть мулов. Заплутала.

– Вон там, – сказал я.

Мы догнали ее на южной дороге, на крутом спуске к воротам во Внешней стене. Она неслась по какой-то улочке, а мы следовали за ее голубым светом мимо сбитых ею с ног людей и животных. Бежала она к воротам. Стража была, но ни у одного стражника не было ни дубины, ни копья, какое могло бы остановить ее. Мы опять догнали ее. В жизни ни единой души не видел, бегающей так быстро, кого б бесы не несли. Два охранника со щитами и копьями, увидев ее, вышли вперед, подняли копья над головами. Не успели они их бросить, как она высоко подпрыгнула и, будто шагая по воздуху, шмякнулась о городскую стену. Вцепилась в раствор меж камней, чтоб не упасть, вскарабкалась на самый верх городской стены и спрыгнула с нее прежде, чем набежавшие еще охранники сумели бы до нее добраться. При виде нас охранники изготовили копья к броску.

– Добрые люди, мы не враги Малакала, – сказал я.

– Но и не друзья тоже. Кто б еще решился потревожить нас в канун полудня мертвых? – произнес первый страж, покрупнее, потолще, в железных доспехах, давно утративших блеск.

– Вы же тоже ее видели, не отпирайтесь, – сказал Леопард.

– Мы ничего не видели. Не видели ничего, акромя трех ведьмаков, творящих ночное колдовство.

– Мы не собираемся никому вредить в этом городе, но вы должны пропустить нас, – сказал я.

– Мы вам ничего не должны. Ступайте домой, пока мы не отправили вас еще куда-нибудь, – заговорил другой страж, поменьше ростом, похудее.

– Мы не ведьмаки, мы охотники.

– Вся дичь спать улеглась. Так что голодайте. Или отправляйтесь искать развлечений, какие в такое время мужику спать не дают.

– Вы будете отрицать только что вами виденное?

– Я ничего не видел.

– Ты ничего не видел. Обделайся все…

Я оборвал Леопарда:

– Тем лучше для нас, страж: ты ничего не видел.

Я снял с руки браслет и бросил его ему. Три змейки, каждая жрущая хвост другой, знак Вождя Малакала и подарок за то, что разыскал я то, что даже боги называли ему пропавшим.

– И я служу вашему вождю, только это ничего. И есть у меня два топорика, а у него есть лук со стрелами, только это ничего. И это ничего пробежало мимо двух мужиков, будто мимо ребятишек, вспрыгнуло на городскую стену, будто на камень речной. Отпирайте свои замки и дайте нам троим пройти, и мы все сделаем, чтобы ничего, какое вы не видели, никогда не вернулось обратно.

Стена была южной. Снаружи одни скалы и примерно шагов двести до утеса, где обрыв был самым крутым. Она стояла в сотне шагов, дергаясь то влево, то вправо, то опять влево. Будто принюхивалась. Потом упала на землю и обнюхала камни.

– Нуйя! – крикнул Леопард.

Она повернулась, словно услышала звук, не имевший, она знала, к ней никакого отношения, и опять побежала. Пока бежала, внутри нее молния ударила, и она закричала. Малый, продолжая бежать, схватился за лук, но Леопард зарычал. Мы бежали по кромке утеса к его вершине. Мы догоняли, потому как хоть она и бежала быстрее нас, но прямо бежать ей было некуда. Добежав до края утеса, она, не останавливаясь, спрыгнула.

Восемь

Образ мальца в воздухе завис три года назад. По пути к Рухнувшей Башне я раздумывал, сильно ли можно измениться за три года. Мальчик в 16 до того не похож на себя в 13, что их можно счесть разными людьми. Это я сам видел много раз. Одна мать, не перестававшая плакать или искать, совала мне деньги, чтоб я нашел ее украденного сына. В этом трудностей никогда не было, легче легкого найти украденное дитя. Трудность в том, что ребенок никогда не оказывался таким, каким был, когда его украли. Для того, кто его украл, – часто по великой любви. Для его матери – тоже не диво. Мать дитя получает обратно, только постель его останется пустой. Похититель дитя теряет, зато живет в дитячьих желаниях. Вот истинные слова, сказанные ребенком, какой пропал, а потом нашелся: «Никому не загасить ее, мою любовь к матери, что меня выбрала, и ничто не способно вызвать любовь к женщине, из кхекхе какой я выпал». Мир странен, и люди без устали делают его еще страннее.

Ни я, ни Леопард не заговаривали о той женщине. В ту ночь на утесе я только и сказал:

– Скажи малому спасибо.

– Что?

– Спасибо. Поблагодари малого, что твою жизнь спас.

Я пошел обратно к воротам. Зная, что Леопард благодарить не станет, сам сказал малому спасибо, проходя мимо него.

– Я не для тебя это делал, – ответил он.

Вот так.

Теперь мы шли к Рухнувшей Башне. Вместе, но не разговаривали. Леопард впереди, я позади, а между нами малый, что нес его лук и колчан. Коль скоро не разговаривали, стало быть, и не договаривались, и я по-прежнему мысленно наполовину говорил «нет». Леопард правду о деле не сказал. А ведь одно дело, если тебе на войне не повезло, по низости рождения или рабом угораздило родиться, но сажать женщину на цепь как узницу – это нечто другое, пусть даже она и одержима каким-то бесом молний. Но о женщине мы не говорили, мы ни о чем не говорили. Меня так и подмывало закатить малому оплеуху за то, что впереди меня шагал.

Из обитавших на этих улицах ли, тропках ли, закоулках ли никто, похоже, не знал о приезде Короля. За все свои годы в Малакале я на этой улице не был ни разу. Никогда не видел смысла наведаться к старым башням, миновать вершину и спуститься вниз, чтоб застать побольше солнца. Или вверх подняться: подъем поначалу был такой крутой, что глиняная улица ужималась в узкую дорогу, а потом в ступени.

Спуск вниз опять был крутой, там, где мы проходили, окнами в домах давно не пользовались. Еще два дома стояли по обе стороны дороги и казались прибежищами нечестивости: их сплошь покрывали знаки и картинки всех видов про соитие со зверями всех видов. Даже спускаясь, мы оставались достаточно высоко, чтобы видеть весь город и равнину за ним. По правде, на самом деле мы были всего лишь городом башен, что старался сделать высокие горы еще выше. Услышал я как-то, что первые строители этого города во времена, когда он еще и не был городом, а сами они еще не вполне мужчинами, просто пытались строить башни такие высокие, чтоб попасть обратно в царствие небесное и начать войну в земле богов. Я потерял счет дням и не мог вспомнить, почему в тот день улицы были пусты.

– Пришли, – сказал Леопард.

Рухнувшая Башня.

Само по себе это оговорка. Башня не рухнувшая, она вот уже четыреста лет как рушится. О том старики и говорят, что в те времена строили две башни в стороне от остального Малакала. Мастера-строители ошиблись в тот самый день, когда стали строить на дороге, шедшей вниз, а не поднимавшейся в горы. Две башни, одну толстую и одну тощую, построили под жилье для рабов на время до прихода корабля с востока, какой увозил их. А тощей башне предстояло стать самой высокой во всех землях, такой высокой, что, как некоторые говорят, с нее горизонт юга было видать. По восемь этажей у каждой, но та, что повыше, тянулась вверх дальше, будто маяк для великанов. Одни говорят, что главному строителю видение было, другие говорят, что он безумен был: с курами сношался, а потом рубил им головы.

Только вот что видели все. В день, когда последний камень был положен (после четырех лет гибели рабов от несчастных случаев, железа и огня), назначили торжества. Военный правитель крепости (а Малакал был всего лишь крепостью) явился со своими женами. Явился и принц Моки, старший сын короля Кваша Лионго. Главный строитель, этот трахаль ебарь куриный, уже собирался оросить основание куриной кровью и выпросить благословение богов, как вдруг башня, что повыше и потоньше, качнулась, заскрежетала, пылью фукнула и закачалась. Она раскачивалась взад-вперед, с запада на восток, и до того размашисто, что два раба, все еще завершавшие работы на крыше, слетели с нее. Тонкая башня накренилась, наклонилась и даже согнулась немного, пока не легла на толстую башню и они не слились, словно любовники, в страстном поцелуе. Поцелуй тот потряс и бахнул, что твой гром. Башня, казалось, рухнула, только этого так никогда и не случилось. Две башни ныне смялись в одну, но ни та, ни другая не поддались и не упали. А после десяти лет стало ясно, что никакая башня не падет.

Людям даже понравилось жить там. Потом это стало гостиницей для усталых путников, потом крепостью для рабовладельцев и их рабов, а после, когда три этажа тощей башни рухнули один на другой, это было ничем. Ничто из этого не объясняло, почему наш Барышник пожелал встретиться тут. На трех верхних этажах многие лестницы были снесены. Малый остался снаружи. Что-то погромыхивало в нескольких этажах ниже, словно основание башни вот-вот поведет.

– Эта башня в конце концов брякнется вместе со всеми нами, – сказал я.

Мы ступили на пол, какого я в жизни не видел, на нем был узор, как на кентской ткани[29], только в виде черно-белых кругов и стрелок, что вращались по кругу, хотя все на месте стояло.

Перед нами оказался дверной проем без двери.

– Три глаза, смотри, как в темноте светятся. Леопард и полволка. Это так ты свой нюх обрел? Тебе по вкусу кровь, как и этому котяре? – раздался голос Барышника.

– Нет.

– Входите и говорите, – произнес Амаду.

Я было рот открыл, чтоб сказать кое-что Леопарду, но тот уже обратиться успел и затрусил на всех четырех в комнату. Внутри факелы бросали свет на белый потолок и синие стены. Похоже было на реку ночью. На полу лежали подушки, но никто на них не сидел. Зато какая-то старуха сидела прямо на полу, скрестив ноги, ее коричневое кожаное платье пахло животным и выглядело так, будто кто-то только что ее в шкуру укутал. Голова ее была кругом выбрита, кроме волос на макушке, заплетенных в длинные седые косицы. Серебряные круглые серьги, большие, как блюдца, свисали с ее ушей и лежали на плечах. Шею ей окружали несколько ожерелий из красных, желтых, белых и черных бусин. Старушечьи губы шевелились, но она ничего не произносила и не смотрела ни на меня, ни на котяру, что трусил вкруговую по комнате, словно еду выискивал.

– Мой пятнистый зверь, – сказал Барышник. Леопард повернулся к нему.

– Во внутренние покои, – махнул рукой Барышник, и Леопард убежал.

В комнате находились пятеро. Подаватель фиников – рядышком с хозяином и готовый скармливать ему плоды. Еще один мужчина, до того высокий, что, пока он своей левой ногой не двинул, я принимал его за подпиравшую потолок колонну, вырезанную в виде человека. Вид у него был такой, что казалось: топни он ногой, и башня эта окончательно завалится. Кожа у него была темная, но не так темна, как моя, больше напоминала цветом неподсохшую грязь. И блестела даже при скудном свете. Я разглядел красивые пятнышки шрамов у него на лбу, одна их цепочка огибала его нос и расходилась по щекам. Никакой рубахи или иного покрова, зато множество ожерелий на голой груди. Юбка вокруг талии, вроде как пурпурная, и два кабаньих клыка в ушах. Никаких сандалий, или башмаков, или сапог, да никто и не пошил бы их для человека с такими ногами.

– Никогда не встречал О́го так далеко на западе, – сказал я. Он кивнул, так что я, по крайности, узнал, что он О́го, великан высокогорья. Но сказать он ничего не сказал.

– Он не помнит ни одного имени, данного ему, – сказал Барышник, – вот мы и зовем его Уныл-О́го.

О́го промолчал. Его больше занимали мотыльки, летевшие к лампе посреди комнаты. Пол дрожал, стоило ему лишь ступить.

В углу, у закрытого окна, на табурете сидела высокая худая женщина, которую мы той ночью видели. Волосы ее были все так же растрепаны и торчали во все стороны, будто б не было ни матери, ни мужчины, кто уговорил бы ее укротить их. Платье на ней было все таким же черным, но уже с белой полосой, кольцом обвивавшей шею, а потом шедшей вниз между грудей. Под рукой у нее стояла чаша со сливами. Вид у женщины был такой, будто она вот-вот зевнет. Посмотрев на меня, она произнесла, обращаясь к Барышнику:

– Ты не говорил мне, что он из речных людей.

– Я вырос в городе Джуба, а не у какой-то речки, – выпалил я.

– У тебя все повадки ку.

– Я из Джубы.

– Ты и одет как ку.

– Эту одежду я в Малакале нашел.

– Украл, как какой-нибудь ку. На тебе даже запах их. Вот, уже чувствую, будто я по болоту пробираюсь.

– По тому судя, как вы нас знаете, может, это болото сквозь вас пробирается, – усмехнулся я.

Тут Барышник рассмеялся. Она же вцепилась зубами в сливу.

– Ты ку или стараешься быть им? Одари нас мудрым речным присловьем, что-нибудь вроде такого: тот, кто идет по следу слона, никогда росой не обмочится. Чтоб могли мы сказать, мол, малый из речных, даже обсирается мудростью.

– Наша мудрость – дурачество для дурашливых.

– Как же иначе! На твоем месте я не очень бы кичилась этим, – посоветовала она и принялась за другую сливу.

– Моим острословием? – спросил я.

– Твоей вонью.

Поднялась и подошла ко мне. Была она высока, повыше большинства мужчин, выше даже искателей львиных шкур в саванне, что до неба прыгают. Платье ее до земли доходило и расходилось так, словно бы она по глади скользила ко мне. И это еще… Красавица. Кожа темная, ни пятнышка, и маслом благовонным пахнет. Губы темнее, будто ее в младенчестве табаком вскармливали, глаза до того глубоки, что черными были, лицо сильное, словно из камня резано, но гладкое, видно, хороший мастер резал. И волосы, всклокоченные и торчащие во все стороны, будто отлетали от ее головы. Масло благовонное, о нем я уже упомянул, но было и еще что-то, что-то, ставшее известным мне с той ночи, что-то, прятавшееся от меня.

Что-то мне известное. Куда это, подумалось, Леопард подевался.

Подаватель фиников подал Барышнику посох. Тот стукнул им оземь, и мы подняли взгляды. Ну, кроме О́го: тому смотреть выше было некуда. Вернулся Леопард, пропахший свежей козлятиной. Барышник заговорил:

– Скажу вам правду и скажу вам мудро. Три года уже как забрали ребенка, мальчика. Он только начинал ходить да, может, «баба» мог сказать. Забрали прямо из дома, отсюда, ночью. Никаких следов никем не оставлено, никто выкупа не потребовал – ни запиской, ни посредством барабанов, ни даже через колдовство. Возможно, продали его на тайном рынке ведьм, маленький ребенок принес бы ведьмам немало денег. Этот ребенок жил со своей теткой, прямо тут, в городе Конгор. Потом однажды ночью ребенка украли и мужу теткиному горло перерезали. Всю семью ее, в какой одиннадцать детей было, убили. С первым светом мы можем отправиться к тому дому. Тем, кто верхом ездит, будут лошади, только вы должны будете скакать вокруг белого озера, вокруг Темноземья и через Миту. Еще в Конгоре…

– Что тебе в том доме? – спросил Леопард.

Я не заметил, как он, обратившись, сел на пол возле старухи, что по-прежнему молчала, хотя открыла глаза, глянула влево-вправо, потом вновь закрыла их. Воздела руки в воздух, как делают, когда куражатся, старики вниз по реке.

– Это дом, где мальчика видели в последний раз. Вы не намерены начать путешествие с первого шага? – сказал Барышник.

– Первым шагом прежде всего был бы дом, где мальца отдали, – заметил я.

– Кто эти люди, видевшие мальца в последний раз? Твое дело продавать в рабство потерянных мальцов, а не отыскивать их, – добавил Леопард. Забавно, насколько котяра готов был усомниться в мотивах нашего нанимателя, когда желудок его был полон.

Барышник рассмеялся. Леопард обращался, и не в себя. Я уставился на него, надеясь взглядом сказать, мол, что еще за игру ты затеял?

– Кто он и кем тебе приходится?

– Мальчик? Он сын друга, а тот умер, – ответил работорговец.

– А значит, скорее всего, и малец тоже. Зачем тебе нужно разыскивать его?

– Мои резоны – мое дело, Леопард. Я плачу тебе, чтоб ты его отыскал, а не меня допрашивал.

Леопард поднялся. Мне знакомо было выражение, появившееся на его лице.

– Говоря собственными твоими словами, скажи правду. Кто такая эта тетка? Почему этот малец был с нею, а не со своей матерью? У кого его украли?

– Я собирался рассказать вам. Его мать с отцом умерли от речной болезни[30]. Старики говорят, что он ловил рыбу не в той реке, выловил рыбу, предназначавшуюся водным владыкам, и нимфы бисиси, что плавают под водой и стоят на страже, поразили его этой болезнью. Он заразил ею мать мальчика. Отец был старым моим другом и партнером в делах. Его состояние мальчику принадлежит.

– Ты не хочешь его себе брать?

Барышник замолк, прежде чем ответить. Лучший ли ответ подыскивал или думал, как признаться, ничего не раскрывая, – этого я не знаю. Я заговорил:

– Знаешь ли ты, как поведать добротную ложь, хозяин Амаду? Мне известно, как донести дурную. Когда люди говорят неправду, слова у них путанные там, где быть должны отточенными, отточены там, где должны быть неясными. Такими, что звучат так, чтоб можно было за правду принять. Только всегда это неправда. Ты хотя бы понимаешь, что все, только что тобой сказанное, ты раньше по-другому говорил?

– Истина не меняется, – буркнул Барышник.

– Истина меняется между двумя людьми, что говорят одно и то же. Я верю, что малец существует. И верю, что он пропавший, а если он много лет в пропавших, то – умер. Только три дня назад этот малец жил с домоправительницей. Сегодня ты говоришь – с теткой. Ко времени, когда мы до Конгора доберемся, окажется – с обезьяной-евнухом.

– Следопыт, – подал голос Леопард.

– Нет.

– Дай ему закончить.

– Хорошо, хорошо, чудесно, превосходно, – заговорил Барышник и вскинул руку.

– Только перестань врать, – предупредил Леопард. – Когда ты лжешь, он и это нюхом чует.

– Три года уже как ребенка украли. Мальчик, он только ходить начинал да, может, «баба» говорил.

– Поздновато для ребенка, даже для мальчика, – заметил я.

– Я скажу вам правду и скажу вам мудро. Прямо из дома, отсюда, ночью. Никаких следов никем не оставлено, никто выкупа не потребовал – ни запиской, ни посредством барабанов, ни даже через колдовство. Возможно…

Я вытащил из-за спины два своих топорика. У Леопарда глаза побелели и усы становились длиннее. Высокая женщина встала и направилась к работорговцу.

– Слышал его? – обратился я к Леопарду.

– Да. Та же сказка, почти слово в слово. Почти. Но он забывает. Етить всех богов, рабий барышник, ты ж все это заучивал – и все равно забываешь. Ты, должно быть, наихудший из лгунов, или ты просто эхо лгуна плохого. Если это ловушка, то я вырву тебе глотку еще раньше, чем он пополам ее разнесет, – почти рычал Леопард.

Мы с Леопардом стояли плечом к плечу. О́го увидел нас с Леопардом по одну сторону комнаты, а Барышника и высокую женщину – по другую и застыл, глаз его прятался в кустистой чаще его брови. Старуха раскрыла глаза.

– Одной комнаты слишком мало для такого обилия дураков, – произнесла она. Но с циновки не двинулась.

Должно быть, ведьмой была. Обличьем походила, и пахло от нее ведьмами, лимонным сорго и рыбой, кровью из девичьей коу, а еще воняло немытыми руками и ногами.

– Глашатай он, и больше никто, – выговорила она.

– В первый раз то, что огласил, свинством было. А сейчас его весть овцой блеет, – сказал я.

– Сангома.

– Что?

– Ты загадками говоришь, как сангома какая. Жил, что ли, с одной? Кто учит тебя?

– Имени ее я не знаю, и ничему она меня не учила. Сангома с Колдовских гор. Та, кто спасала детишек-минги.

– И та, что тебя этим глазом одарила, – сказала старуха.

– Глаз мой вовсе не твоего ума дело.

Высокая женщина посмотрела прямо на меня. На мгновенье всего, мельком, так быстро, что большинство бы и не заметило, но только не мы с Леопардом. Боль, или страх, или что-то, что она изо всех сил старалась не показать. Это когда я Сангому помянул.

– Это какой-то заговор против нас? – спросил я.

– Так вы ж ничто. С чего бы кому-то козни против вас строить? – сказала старуха.

– Ты желаешь ребенка отыскать или нет? Отвечай на вопрос просто, или, может…

– Может – что?

– Может быть, женщина все еще часть мужчины. Ни один мужчина тебя не обрезал. Что ж удивляться, что ты такой ветреный.

– Должен ли я тогда походить на тебя, честь и славу твоего пола?

Она улыбнулась. Ее это забавляло и радовало. И вот он опять, запах, на этот раз сильнее из-за раздора в комнате. Описать его я не смог бы, но я его знал. Нет, это запах знал меня.

– Что вам известно о людях, что крали мальца? – спросил я. И в ответ услышал от высокой женщины:

– С чего ты решил, будто они были людьми?

– Как твое имя?

– Нсака Не Вампи.

– Нсака, – произнес я.

– Нсака Не Вампи.

– Да как угодно.

– Скажу тебе правду: нам ничего не известно. Не ночью они пришли, а в день-деньской. Немного, может, четыре, может, пять, может, пять и еще один, только были они мужами странного и ужасного вида. Могу прочитать…

– Я тоже читать могу.

– Тогда поезжай в Конгор, в Большую архивную палату, и ищи сам. Никто не видел, как они вошли. Никто не видел, как они ушли.

– Никто не кричал? – подал голос Леопард. – Не было у них ни окон, ни дверей?

– Соседи ничего не видели. У женщин слишком много забот было с варкой каши и выпечкой хлебов, так зачем им дважды вслушиваться, что за звуки несутся из чужого дома?

– Почему именно этот малец – изо всех мальчиков в Конгоре? – спросил я. – Правда, Конгор до того настырно разводит воинов, что отыскать девочку оказалось бы большей загадкой. Один мальчик в Конгоре – то же самое, что любой другой. Почему же именно его?

– Все это мы расскажем по пути в Конгор, – сказал Барышник.

– Маловато. Вполовину не хватает.

– Барышник назвал цену, – сказала Нсака Не Вампи. – У вас есть выбор – да или нет, так что решайте скорей. Мы выезжаем утром. Даже на быстрых лошадях, чтоб добраться до Конгора, понадобится десяток и еще два дня.

– Следопыт, мы уходим, – сказал Леопард. И повернулся уходить. Я видел, как О́го следил за ним, когда тот проходил мимо.

– Погоди, – окликнул я его.

– Зачем?

– Никак не кончишь метки ставить?

– Что? Образумься, Следопыт.

– Да не ты. Вон она. – И я указал на старуху, все еще горбившуюся на полу. Она обратила ко мне ничего не выражавшее лицо. – Ты тут руны выводишь, как мы в комнату вошли. В воздухе рисуешь, чтоб никто не увидал. Только они тут. Все вокруг тебя.

Старуха улыбнулась.

– Следопыт? – Леопард зашептал. Я знал, что он всегда такой, когда ничего не понимает. Потом вдруг оборотится, готовый к битве.

– Она ведьма, – сказал я.

У Леопарда волосы на спине ходуном пошли, но я положил руку ему на загривок, и он перестал.

– Ты руны чертишь, либо чтоб впустить кого-то, либо чтоб держать кого-то поодаль.

Пройдя вперед, я оглядел комнату.

– Покажись, – велел. – Вонь твоя стояла в этой комнате с момента, как я вошел.

В дверном проеме жидкость поползла вниз по стене, скапливаясь лужей на полу. Темная и лоснится, как масло, и медленно растекается, как кровь. А вот запах (что-то на серу похожее) заполонил комнату. «Смотри», – бросил я Леопарду и рванул кинжал с пояса. Взявшись за клинок, швырнул его в лужу, и лужа заглотнула его, причмокнув. В мгновение ока нож вылетел из лужи. Леопард перехватил его как раз перед тем, как он попал бы мне в левый глаз.

– Бесова работа, – ахнул Леопард.

– Я этого беса раньше видел, – сказал я.

Леопард следил за тем, как движется лужа. Мне хотелось увидеть, как другие себя ведут. О́го ссутулился, но все равно возвышался над всеми остальными. Нагнулся еще ниже. Ничего похожего он никогда не видел. Старуха перестала чертить руны в воздухе. Она этого ожидала. Нсака Не Вампи быстро приняла стойку, но двинулась назад: один медленный шажок, потом другой. Потом встала, но что-то еще заставило ее сделать еще шажок назад. Для этого она и была тут, только, видимо, не такого она ждала. Кто-то может в дверь пройти. Кто-то должен бы из земли колдовать, а кто-то должен быть с неба призван. Работорговец и взглядом не удостоил.

И лужа эта. Перестала растекаться и повернула обратно, сама собой сливалась и начала расти, как тесто, какое месили невидимые руки. Черное лоснящееся тесто поднималось и перекручивалось, сжималось и разжималось, делалось все выше и шире. Оно само собою скручивалось, становясь таким узким посредине, что пополам разрывалось. И все равно росло. Маленькие кусочки с хлопками капельками разлетались, потом слетались обратно, соединяясь со всей массой. Леопард порыкивал, но не двигался. Барышник по-прежнему взглядом не удостаивал. Черная масса шептала что-то, чего я не понимал, но не мне, а в воздух. Наверху массы продавливалось лицо и всасывалось обратно. Лицо продавилось посредине и вновь пропало. Поверху появились два выроста и превратились в руки. Низ сам собою подбирался, пока все целиком не поднялось над полом. Низ расщепился, скрутился и свернулся в ноги и пальцы на них. Масса сама себе придавала форму, ваяла себя, выгибала на себе широкие бедра, полные груди, лепила ноги бегуньи и плечи метательницы, а потом и голову без волос, яркие белые глаза и, когда губы раздвигались в улыбке, сверкающие белые зубы. Похоже, она шипела. Когда она пошла, то оставляла за собой черные капли, но капли следовали за ней. Некоторые отделялись от головы, но и те следовали за нею. Воистину, двигалась она, будто под водой шла, будто воздух наш водою был, будто все движение было танцем. Она подхватила плащ возле Барышника и оделась. Барышник по-прежнему не смотрел на нее.

– Леопард, факел, – сказал я. – Факел вон там.

Я указал на стену. Сваявшая себя из черного женщина увидела Леопарда и улыбнулась.

– Я не то, что вы думаете, – произнесла она. Голос у нее был чистый, но пропадал в воздухе. Она же голоса не повышала, чтоб ее слышно было.

– Я думаю, ты именно то, что я думаю, – сказал я. И взял факел у Леопарда. – И я бы предположил, что меж тобой и огнем большая ненависть, как то и у них было.

– Кто она, Следопыт? – спросил Леопард.

– Кто я, волчий глаз? Скажи ему.

Она повернулась ко мне, но говорила, обращаясь к Леопарду:

– Волк боится, что рассказом своим он духов вызовет. Скажи, что лгу, если я лгу, Следопыт.

– Кто? – допытывался Леопард.

– Я ничего не боюсь, омолузу, – сказал я.

– Я поднялась с пола, а ты упал с крыши. Я разговариваю, а ты не говоришь ничего. И ты зовешь меня омолузу?

– У всякого зверя есть смазливые особи.

– На севере я – Бунши. Люди на западе зовут меня Попе́ле.

– Ты, должно быть, из низших богов. Богинька. Дух буша. Может, даже бесенок, – сказал я.

– Весть о твоем нюхе до меня дошла, но никто ничего не говорил про твой язык.

– Как это он все время ему ногой помогает? – воскликнула Нсака Не Вампи. – Ты обо мне знаешь?

– О тебе все знают. Великий друг обманутых жен и враг мужей-обманщиков. Мать твоя, должно, на все лады тебя восхваляет, – выговорила Бунши.

– А ты кто такая? Божья моча? Плевок божий или, может, божье семя?

Воздух вокруг меня все сгущался и сгущался. Каждое животное знает, что вода присутствует в воздухе и без дождя. Только что-то обволакивало мне нос, и дышать становилось трудно. Воздух делался плотнее, влажнее и окутывал мне голову. Я думал, что во всей комнате так, но это только моей головы касалось, водяной пузырь образовался и пытался вдавить себя в мои ноздри, даже когда я дышать перестал. Он меня топил. Я упал на пол. Леопард обратился и прыгнул на женщину. Она плюхнулась на пол лужей и поднялась в другом конце комнаты – прямо в руку О́го, что стиснулась вокруг ее шеи. Пыталась выскользнуть, но никак не могла обратиться. Было что-то такое в его хватке. Великан, держа ее как куколку, кивнул в мою сторону, и водяной пузырь лопнул, разлетевшись в воздухе. Я закашлялся. О́го бросил женщину.

– Леопард, оставайся, если хочешь, – сказал я. – Я ухожу.

– Следопыт, я Соголон, дочь Килуя из империи Нигики третьей сестры, и, да, слова твои правдивы. В этой истории не все сказано. Желаешь выслушать ее? – проговорила старуха.

– Ладно, послушаю, – сказал я и приостановился.

– Так рассказывай, богиня! – воскликнула старуха Соголон.

Бунши повернулась к Барышнику и велела оставить нас.

– Если твоя история будет такой же, как его, а то и еще скучнее, я сяду с ножом на пол и стану вырезать на нем непристойности, – предупредил я.

– Что вам известно о вашем Короле? – начала она с вопроса.

– Мне известно, что он не мой Король, – сказал Леопард.

– И не мой, – кивнул я. – Вот только с каждой заработанной мною монеты вождь Малакала требует половину, чтоб он смог четвертушку отдать Королю, так что, да, он мой Король.

Бунши уселась в кресло Барышника по-мужски, перекинув левую ногу через подлокотник. Нсака в дверном проеме, словно сторожила кого. О́го стоял недвижимо, а старуха Соголон перестала чертить руны в воздухе. Такое чувство возникло, будто я в кругу детишек, ждущих, когда дедушка расскажет им новую сказку про старого Нанси, демона-паука, когда-то бывшего человеком. Это напомнило мне: никогда не принимай россказни про любого бога, или духа, или волшебное существо за истину. Если всё выдумывают боги, то не была ли и истина всего лишь очередной выдумкой?

– Давным-давно это было, когда Кваш Дара, тогда еще принц, был окружен множеством друзей, с кем он предавался охотничьим забавам, по девкам шлялся, пьянки с драками устраивал, как и всякий мальчишка его возраста. Один друг в особенности превосходил его на охоте, и в забавах с девками, и в пьянках, и в драках, и все ж при всем при том шли они по жизни как братья. Друзья даже тогда, когда старый Король заболел и отправился к праотцам. Басу Фумангуру стал известен как человек, что нашептывает советы Королю. К тому времени Совет старейшин тоже почил в бозе. Кваш Дара с детских лет этот Совет ненавидел. «Почему они всегда берут молодых девочек? – спрашивал он, бывало, у своей бабки. – Я слышал, что они рукосуйствуют, а семя свое относят на речные острова в дар какому-то божеству». Король, когда принцем был, учился во дворце мудрости и был с избытком насыщен знаниями, наукой, тем, что имело вес и размеры, а не было просто верованием. То же и с Басу Фумангуру. Кваш Дара знал Басу как человека, во всем на него похожего, и любил его за это. «Басу, – говорил он, – ты во всем, как я. И хочу, чтоб так же, как я взошел на трон, так и ты взошел на место среди старейшин». Басу отвечал, что не нужно ему этого места, потому что старейшины заседают в Малакале, в пяти-шести днях верхом от Фасиси, города, где он родился, где жили все, кого он знал. К тому же он все еще молод, а стать старейшиной значило отрешиться от многого. Король сказал, мол, Басу уже слишком стар для любовниц, и оба они слишком стары для охотничьих забав. Пришла пора отринуть все это и заняться благом королевства. Басу возражал, и возражал до тех пор, пока Король не швырнул свой королевский скипетр наземь и не возгласил: «Волей богов я Кваш Дара и такова моя воля!» Так что Басу Фумангуру занял место среди старейшин в Малакале, чтоб извещать Короля о событиях так, словно тот их собственным слухом воспринимал. Но тут странный оборот вышел. Басу полюбилась его должность. Сделался он благочестивым и набожным, жену взял, не красавицу, но чистую. Было у них много детей. Король отправил его в Совет, дабы наверняка направить мудрость старейшин в русло желаний Королевского Дома.

Вместо этого Басу требовал, чтобы желания Королевского Дома поверялись мудростью старейшин. Все было борьбой, борьбой, борьбой. Он слал вызов Королю в разногласиях, какие отстукивали барабаны, слал ему вызов в письмах и множестве петиций, какие доставляли пешие и конные посланники. Бросал ему вызов во время посещений королевского двора, и даже оставаясь наедине в покоях Короля. Когда Король возглашал: это так, потому что я Король, – Басу Фумангуру представлял свое понимание дела на улицах Малакала, и это быстрей заразы разлеталось по улицам Джубы, тропам Луала-Луала и по великолепным дорогам самого Фасиси. «Ты Король, – говорил, бывало, Басу, – но не небожитель, пока не войдешь в сонм предков, как твой отец».

Так вот, однажды Кваш Дара потребовал обложить зерновой податью земли старейшин, чего прежде не делал ни один Король. Старейшины платить отказались. Король прислал указ, повелевавший заточить их в тюрьму до тех пор, пока подать не будет уплачена. Но две ночи спустя после того, как их заточили, над всем северным королевством разразился дождь и шел, не переставая, пока все реки не вышли из берегов и не погубили множество народу – и не только из Ку и Гангатома, расположенных у большой воды. В некоторых местах вода поднялась настолько, что под нею исчезли целые города. Повсюду плавали вздувшиеся тела. Дождь не прекращался до тех пор, пока Король не освободил Басу Фумангуру. И все равно дела пошли к худшему.

Вникните в это. Всякий раз, когда старейшины схватывались с Королем, воля народа была на стороне старейшин. Это не делало Короля слабым, ибо он покорил многие народы в войне. А вот в собственной его стране люди стали спрашивать, мол, один у нас Король или два? Я говорю вам правду.

Некоторые боялись Фумангуру больше, чем Короля, и он внушал страх всем своим поведением. И праведностью своей тоже. Только все меняется. Старейшины, и без того жирные, жирели еще больше. Они до того привыкли повелевать, что, когда народ отвергал их волю, или чересчур позднился с арендной платой, или почтения должного не выказывал, они принимались сами вершить суд и расправу, вместо того чтобы предоставить это королевским магистратам. Они хватали разбойников на большой дороге и рубили им руки. Вешали всякого, кто забредал на их земли и вкушал от плодов с них. Они перестали обращаться к богам, а вместо этого свели знакомство с ведьмами, чтобы творить заклинания и проклятья. Они тучнели на налогах, какие никогда не доходили до Короля.

Послушайте же теперь. Некоторые люди ненавидели Короля, но старейшин ненавидели все и вся. Один человек рассказывал: старейшины забрали мой скот, уверяя, что это налог для Короля, однако сборщик налогов приходил семь дней назад. А один старейшина убеждал: отдай мне, что получишь с урожая своего сейчас, и мы устроим так, что боги удвоят твой сбор при жатве. Только не было жатвы: болезни погубили урожай. Другой человек скажет: да когда ж они перестанут приходить за нашими девушками? Они берут их все моложе и моложе, и ни один мужчина не возьмет их замуж. Старейшины были законом в Малакале и во всех землях ниже Фасиси, и когда не заседали в Совете, то разъезжались по своим городам, заражая каждый своей развращенностью. Увы, указом самого Короля старейшины были подсудны только Богам и никогда – людям.

Басу не мог ужиться с этим. Он так и не стал главным старейшиной: Король никогда не был верен своим обещаниям, но его уважали как воина, что сумел подняться против своих же собственных братьев, погрязших в пороках. Если какой старейшина забрал твой скот, говорили люди, иди к Басу, если ведьма накрутила заклятье, иди к Басу – иди к Басу, потому как в нем жив разум. Так люди говорили. Однажды один старейшина увидел девочку в квартале обработчиков металлов и решил, что она будет его. Ей было десять лет и еще год. Он велел ее отцу: пошли своего ребенка в услужение богине воды, иначе никакой ветер, никакое солнце не уберегут твои сорговые поля от болезней. Ты, твоя жена и твои сыновья будете голодать. Старейшина тот не стал дожидаться, когда девочку отправят, он пришел и сам забрал ее. И вот что произошло. Басу собирал вещи, чтобы удалиться в святое место в буше и испросить волю богов, когда услышал визг девочки, на которую старейшина уже успел улечься. Гнев ударил ему в голову, и Басу уже не был Басу. Он схватил золотую чашу-уфа, какой пользовались, узнавая волю духов, и ударил ею того старейшину по голове. Ударил, и еще раз ударил, и еще раз – пока тот не умер.

После этого положение Басу изменилось. Его братья воспылали ненавистью к нему, Король его ненавидел, как и все придворные. Ему следовало бы знать, что дни его сочтены.

Потом однажды ночью пришли они. Следопыт, ты знаешь, о ком я говорю. То была ночь черепов, мощное знамение.

– Твои братья?

– Мы не одной крови.

– У тебя никакой крови нет.

Она отвернулась от меня. Леопард с широко раскрытыми глазами слушал, как ребенок, оставленный в буше среди духов. Она продолжила:

– Призвать их есть много способов. Если есть у вас чья-то кровь, произнесите проклятие и подбросьте ее в потолок. Только прежде нужно быть под защитой чар какой-нибудь ведьмы, иначе они явятся и убьют вас. Или можно позвать какую-нибудь ведьму проделать это за вас. Появляются они на потолке, люди зовут их крышеходцами, и ведьма ли призвала их или кровь ваша привлекла, голод их до того донимает, что они набрасываются на вас, как голодные собаки. И заклятье никогда не оставит вас. Никому не дано убежать от них, а если вам и удастся, они появятся в любое время, когда вы под крышей окажетесь, хоть на мгновение. Много мужчин, много женщин, много молодых юношей и девушек есть, кто спит под открытым небом, поскольку им никогда не избавиться от омолузу.

Ты все гадаешь, Следопыт, как получилось, что они за тобой сюда не последовали? Как долго спал ты на свежем воздухе, прежде чем снова стал спать под крышей?

– Четыре года, – ответил я.

– Омолозу не могут преследовать тебя из загробного мира. Нет у них опоры в этом мире. Как им следовать за тобой туда, если их сюда призвали. Только на твоем месте я бы не бросалась своей кровью в потолок.

– Что творят омолузу? – спросил Леопард.

Бунши встала. Одежда на ней развевалась, хотя никакого ветра не было. Снаружи слышны были грохот, крики и вопли. Люди пьянели от выпивки и забав, люди пьянели от возбуждения, вызванного приездом Короля. Кваша Дара, того самого, про кого Бунши и рассказывала.

– Как я уже говорила, пришли они в Ночь Черепов. Семь сыновей Фумангуру давно спали, и время шло в самую глубь ночи – полудню мертвых. Все спали, даже самый младший, кого тоже звали Басу. Спали рабы-дворовые и рабы-садовники, но бодрствовали повара, моловшие зерно, самая молодая и самая старая жена Басу и сам Басу у себя в кабинете – читал фолианты из Дворца Мудрости. Вот что произошло. Один старейшина, у кого при дворе друзья были, послал ведьму, какая возгласила темное заклятье на этот дом, потом подкупила рабыню, чтоб та собрала менструальную кровь самой молодой жены. Голод омолузу чудовищен: привлекает их запах крови, а не вкус. Рабыня эта отыскала кровавое тряпье ее подкладок, связала его в узел и в темноте, когда остальные рабы спали, швырнула тряпье с кровью хозяйки в потолок. Ведьма рабыню не предупреждала, что надо бежать, и та пошла спать. В темноте шум на потолке звучал, должно быть, как рокотанье очень далекого грома. Грома, от какого не просыпается даже чутко спящий.

Следопыт может рассказать, кто они такие. Они падают с потолка точно так же, как я поднимаюсь с пола. Бегают по потолку, будто к нему прикрепленные. Когда прыгают – почти касаются пола, но взлетают обратно к потолку и встают на него так крепко, что начинаешь думать, будто они на земле, а в воздухе как раз ты. И у них клинки, сделанные из того, чего не найти на нашей земле.

Они поднялись, собрались и покрошили почти всех живых рабов, кроме одной рабыни. Она выбежала, крича, что тьма пришла, чтоб убить нас. Следопыт прав: я похожа на них. Только я не из них. И все ж я их чувствовала, чувствовала их приход, знала, что они близко, но не знала, в каком доме, пока не услышала крик самого Басу. Омолузу гнался за рабыней, а та бежала к жене Басу. Она схватила факел, вспоминая о великих легендах, в каких свет побеждал тьму, но они окружили ее и срубили ей голову.

Омолузу появились в кладовой зерна и убили готовивших еду рабов и первую жену.

Они появились в детской комнате и зарезали всех, прежде чем хоть кто-то из детей проснулся. Они не испытывали жалости ни к кому. Когда я залезла в дом, было уже слишком поздно, и все равно убийства еще продолжались. Я ступила в коридор, залитый кровью. Навстречу мне бежал мужчина, державший на руках младенца, – Басу держал маленького Басу. Вид у него был такой, словно он знал, что смерть гонится за ним. Мне было слышно смертоносное громыханье по потолку, будто штукатурка на нем разлеталась, взрываясь. Черное неслось по потолку, как тьма, и догоняло его. «Дай мне вашего ребенка, – говорю я, – если хочешь, чтоб он жил». – «Я его отец», – говорит он. «Я не могу, – говорю я, – спасать вас обоих и сражаться с ними». А он говорит: «Ты просто такая же, как и они». Только ведь у нас и матери и отцы разные. Не было у меня времени убеждать его, на чьей я стороне, добра или зла. Я видела, как тьма позади него приняла форму трех, потом четырех, потом шести омолузу. «Отдай мне мальчика», – сказала я. Он окинул своего ребенка долгим взглядом, потом протянул мне его. Младенцу был всего годик от роду, я видела. Мы оба держали его, и он никак не мог отпустить малютку.

Я сказала, что они приближаются.

Я сказала, что они уже тут.

Он взглянул на меня и произнес: «Это дело рук Короля. Кваша Дара. Это дело рук его двора, это дело рук старейшин, и сын мой свидетель, что это случилось». – «Твой сын не будет помнить», – сказала я. «Зато Король будет», – молвил он.

Я прищелкнула средним пальцем, и тот превратился в клинок. Я вонзила его себе под ребра, вот тут, и взрезала кожу. Отец испугался, но я убедила его, что бояться нечего, я, мол, место для ребенка готовлю. Взрезала себе матку, как иногда повитухи делают, когда ребенок еще не рожден, а мать уже умерла. Засунула ребенка внутрь, и кожа моя срослась над ним.

Отец был в ужасе, но, увидев мой большой живот, будто в нем ребенок был, немного успокоился.

«Он не умрет в тебе? – спросил он, и я ответила: – Нет». – «Ты была матерью?» – этот самый Басу спросил меня, только я не ответила. Скажу вам правду, тягостно мне было. Я никогда не вынашивала ребенка. Только, возможно, всякая женщина – мать.

– Ты не женщина, – заметил я.

– Молчи, – бросил Леопард.

– Сангома говорила про твой длинный язык, – сказала Бунши.

Я не спросил ее, откуда она знает.

– У омолузу клинки были. У меня они тоже имелись.

– Кто б сомневался.

– Следопыт, кончай, – произнес Леопард.

– Один напал на меня, махнул своим одним клинком, но у меня их было два.

– Вот картина для сказителей-гриотов: беременная по виду женщина сражается с бесом-тенью двумя клинками!

– И впрямь картинка, – кивнул Леопард. Он начинал удивлять меня. Впитывал в себя ее рассказ, как будто то ли изголодался, то ли пресытился – не разберешь.

– Он махнул клинком, но я увернулась. Вспрыгнула на потолок, их пол, и двумя своими клинками срубила ему голову. Только не могла я сражаться со всеми ними. Басу Фумангуру был храбрец. Он выхватил свой нож, но клинок к нему со спины подобрался и пронзил насквозь, до груди. Потом омолузу вгрызлись в него, словно он жиром молочным был, пополам его разрезали, только жажду крови свою не утолили. Они чуяли семейную кровь в ребенке, даром что тот во мне сидел. Один махнул и плечо мне поранил, но я крутанулась и располосовала ему грудь. Побежала и выпрыгнула в то же окно, через какое пробралась в дом.

– Нигде не слышал ничего подобного, – признался Леопард. – Ни от ястреба, ни даже от носорога.

– Очень хорошая сказка. Даже с чудищами. Ничто из этого не вызывает у меня желания помогать вам, – сказал я.

Бунши засмеялась:

– Ищи я человека благородного, в чьем сердце живет готовность помочь ребенку, я б ни за что к тебе не обратилась. На самом деле желания твои мне безразличны. Речь идет о задаче, за решение которой ты получишь вчетверо больше самой высокой цены, какую ты когда-либо назначал. Золотом. А что тебе нравится, что нужно, что у тебя в голове сидит, ничего для меня не значит.

– Я…

Сказать мне было нечего.

– Так что с ребенком… после того, я имею в виду? – спросил Леопард.

– Я не отнесла его к его тетке. Омолузу чуют кровь по крови и, стоит кому-то приказать пустить ее, налетят на любое семейство. Я отнесла его к слепой женщине в Миту, кто когда-то была верна старым богам. Невидящая, она не узнала бы, кто был этот ребенок, и не пыталась бы выяснить. У нее был младенец, так что она могла и грудью кормить, и мальчик пробыл у нее год.

– Когда-то была верна?

– Она продала его на невольничьем рынке в Пурпурном Городе, около озера Аббар. Младенец кучу денег стоил за пределами Конгора, особенно мужского пола. Она рассказала мне это, когда я стала ей горло резать вот этим пальцем.

– До чего ж мудро ты людей выбираешь!

Даже стоя в другом конце комнаты, я догадался: Нсака Не Вампи, вздохнув, закатила глаза. Я не смотрел, но – знал.

– По следу ребенка я пришла к торговцу благовониями и серебром, который собирался увезти его на восток. У меня на это целая луна ушла, и было слишком поздно. Торговец припозднился с серебром, и купцы в Миту послали за ним с другим караваном наемников. Знаете, где те его нашли? На границе Миту. Прежде всего они обнаружили тучи мух и вонь смерти. Кто-то выпотрошил караван и убил всех до единого. Не тронули ни виверру, ни серебро, ни мирро. Мальчика так и не нашли: его забрали.

– Король? – спросил я.

– Король предал бы его смерти.

– Стало быть, он пропал? Почему бы не дать ему пропасть?

– Ты предпочел бы, чтоб ребенок бродяжничал с убийцами? – Голос подала старуха.

– В компании ведьм ребенок жил бы да поживал куда лучше, – отозвался я. – Какой прок убийцам от мальчика?

– Они сыщут прок.

Я вспомнил, что сказал подаватель фиников Барышнику в башне женщины-молнии. Кивнул Леопарду, но не был уверен, что тот уловил, о чем они не говорят.

Не знал, что делать: сесть, стоять или уйти.

– Маленький мальчик выжил после набега крышеходцев только затем, чтобы быть проданным в рабство, где его похитили… Кто, ведьмаки? Бесы? Общество мальчиколюбивых духов взялось за ребенка с утра пораньше? Что дальше будет, может, Нинки Нанка, болотный дракон, почует их, когда они по бушу пробираться станут, и всех их сожрет?

– Ты не веришь в такие существа? – заговорила Бунши. – Вопреки всему, что ты видел, что слышал, с чем сражался? Вопреки животному рядом с тобой?

– Нет нужды верить в злобных существ, когда люди со своих собственных жен кожу дерут.

Я повернулся, посмотрел на Леопарда, что все еще упивался этой сказкой, и сказал:

– Я не верю в верование.

– Зато ты точно веришь в то, что говоришь умно. Хорошо. Я плачу тебе не за верование. Я плачу тебе за твой нюх. Принеси мне ребенка обратно или доказательство, что он мертв.

– А когда мы найдем его, что тогда? Ты просишь нас пойти против Короля?

– Я плачу тебе за то, чтобы разоблачить Короля.

– Докажи, что Король стоит за каким-то убийством.

– В истории о Короле больше того, о чем ты знаешь. И ты если б знал, то снести не смог бы.

– А то!

– Она платит тебе не за то, чтоб ты вопросы задавал или думал. Она тебе платит, чтоб ты вынюхивал, – вступила в разговор Нсака Не Вампи.

– Откуда вам известно, что ребенка не убили?

И Нсака Не Вампи, и Бунши смотрели на меня.

– Мы знаем, – произнесла Бунши.

Я едва не брякнул, что тоже знаю, но посмотрел на Леопарда. Тот глянул на меня и кивнул.

Дверь внизу открылась и закрылась. Я подумал, что это малец, только запах был не его. Нсака Не Вампи подошла к дверному проему и выглянула. Потом сказала:

– Через два дня мы на лошадях отправляемся в Конгор. Придете, не придете – мне без разницы. Ты ей нужен.

Она указала на Бунши, но я по-прежнему глядел мимо нее. Даже не слышал, что она дальше говорила из-за потянувшегося с лестницы запаха. Запах этот я еще раньше чуял, думая, что это Бунши, но с ней мы никогда не встречались, и она была права: она не пахла, как омолузу.

Запах приближался, кто-то нес его, и я знал: ненавижу его так, как уже много лет ничего не ненавидел, больше, чем ненавидел тех, кого знал когда-то, но все равно убивал. Он поднимался по ступеням, ближе подходил, я слышал шуршанье его ног, и с каждым его шагом ярость моя разгоралась все больше.

– Ты опоздал. Все уже…

Слова ее обрубил топорик, какой запустил прямо перед ее лицом в основание двери.

– Срам божий! Ты едва в меня не попал, дружище, – произнес он, появляясь в дверном проеме.

– Промахнуться я не старался, – заверил я и метнул второй топорик прямо ему в лицо. Он увернулся, но ухо ему задело.

– Следопыт, это уже…

Я с разбегу прыгнул на него, мы вывалились обратно на лестницу и покатились вниз по ступеням. Руки мои лежали у него на шее, и я сдавливал их, пока шея не сломается или дыхание его не замрет.

Катимся вниз по ступеням, хрустят кости, его, мои, ступени, отлетевшее крошево. Я, теряющий опору, он, теряющий голос, катимся, катимся и плюхаемся на пол внизу, встряска от падения, и он, пинающий меня в грудь. Я падаю навзничь, и он на мне, я его сбрасываю и выхватываю нож, но он выбивает его из моей руки и бьет меня в живот, потом в лицо, потом в щеку, потом в грудь, но я перехватил его руку, отвел кулак, ткнул его под подбородок и еще раз – в левый глаз. Леопард сбежал вниз леопардом, может, обратиться успел, я не видел, я с этого супостата глаз не сводил. Он бегал, прыгал, лягался, я увернулся, локтем маханул и заехал ему прямо в морду, он и свалился, треснувшись оземь башкой. Я запрыгнул на него, хлестанул по левой щеке, потом по правой, потом по левой, а он дважды двинул мне под ребра, и я с него свалился, но выкатился из-под занесенного им ножа, и он ударил в пол. Пинком я отбил его пинок и опять пинком отбил пинок и поднялся, пока он поднимался, и Леопард мог бы и получше придумать, чем оттаскивать меня от него или останавливать: заглядевшись на Леопарда, я пропустил момент, когда супостат зашел мне за спину, замахнулся над затылком и ударил, стало мокро, я упал на колени, а он опять взмахнул рукой и еще раз вдарил, а я подсек его ноги, и он упал. Я опять навалился на него и отвел руку, чтобы врезать хорошенько по его окровавленному лицу, похожему на какой-то лопнувший сочный темный плод, когда в горло мое ткнулось лезвие.

– Я тебе башку отрежу и скормлю ее воронам, – произнесла Нсака Не Вампи.

– Я по всей тебе его запах чуял.

– Убери руки с его горла.

– Сейчас, – сказал я.

– Не…

Стрела пронзила ей волосы, прихватив с собой прядку-другую. Леопардов малый стоял внизу на полу в готовности: еще одна стрела лежала на тугой тетиве. Нсака Не Вампи подняла руки. Резкий порыв синего ветра ударил в пол и мигом разметал нас друг от друга. Мы с Леопардом крепко в стену врезались, а Нсака Не Вампи укатилась прочь.

Найка смеялся наверху, стараясь в себя прийти. Он плюнул в ветер, и тот громче завыл, припечатывая меня к стене. Его голос покрыл все, старухин голос. Заклинанье пропало с пола. Ветер стих так же быстро, как и возник, и мы стояли, разделенные один от другого, по разные стороны комнаты. Бунши спустилась по ступеням, но старуха осталась наверху.

– Это этих ты хотела, чтоб ребенка отыскали? – спросила она.

– Вы оба знаете друг друга, – сказала Бунши.

– Полюбовница черная, ты не слыхала? Мы старые друзья. Больше чем полюбовники, раз уж я с ним шесть лун постель делила. А все ж ничего не случилось, эй, Следопыт? Я говорила тебе когда, что была разочарована?

– Это что за мужик? – спросил меня Леопард.

– Зато он столько мне про тебя рассказал, Леопард. Обо мне он тебе и словом не обмолвился? Этот сын прокаженной шакальей сучки – ничто, но кое-кто кличет его Найка. Я поклялся всякому засратому богу, какой станет слушать меня, что, когда увижу тебя еще раз, если такой день настанет, то убью, – сказал я.

– День этот не сегодня, – произнесла Нсака Не Вампи. В руках она держала два кинжала.

– Надеюсь, ради твоего же блага, что, когда он имеет тебя, ты заставляешь его вытаскивать. Даже семя его ядовито, – предостерег я.

– По-моему, наше воссоединение проходит не слишком хорошо. У тебя на челе гром торчит, – балаболил Найка.

– Следопыт, давай…

– Давай – что, котяра?

– Что бы такое ты ни искал, сегодня не тот день, когда ты это найдешь, – ответил он.

Я был в такой ярости, что только то и чувствовал, что жар, только то и видел, что все красное.

– Ты такого за золото не делал. Даже за серебро, – кипел я.

– Все такой же глупец. Есть задачки, какие сами по себе награда. Ничего значит ничего, и никто не любит никого – разве не так любил ты повторять? И все ж ты со всеми своими чувствами, а веришь этому превыше всего, даже нюха своего. Глупец в любви, глупец в ненависти. Все так же считаешь, что я делал это за деньги?

– Уходи сейчас же, не то, клянусь, мне плевать, кого убить, чтоб до тебя добраться.

– Нет, это ты уходи, – сказала старуха. – А ты останься, Леопард.

– Куда он, туда и я.

– Тогда оба проваливайте! – прикрикнула старуха.

Нсака Не Вампи повела Найку наверх, все это время не сводя с меня взгляда.

– Убирайся! – рыкнула Бунши.

– А я и не думал забираться, – хмыкнул я.

Глубокой ночью я проснулся, когда в комнате было еще темно. Мне казалось, что я восстаю от неспокойного спанья, но она уже вошла в мой сон, чтоб пробудить меня.

– Ты знал, что пойдешь за мной, – сказала.

Густота ее осела на подоконнике, вздулась холмом, потом вытянулась до самого потолка, потом вновь обернулась женщиной. Бунши стояла у окна, отражаясь в стекле.

– Значит, ты божество, – сказал я.

– Расскажи мне, почему ты желаешь его смерти.

– А ты исполнишь мое желание?

Она уставилась на меня.

– Я не желаю его смерти, – сказал я.

– Ой ли?

– Я желаю его убить.

Вот сказание о том, что произошло между мной и Найкой.

Найка был похож на человека, что вернулся оттуда, через что мне только предстояло пройти. Прошло два года, как я виделся с Леопардом, и жил я нигде, брался за любую работу, какую находил, даже за поиск собачек для глупых детишек, что полагали, что им можно содержать собак, и ревмя ревели, когда я приносил тельце только что закопанного животного отцу, что и убил его. Сознаюсь, крыша над головой была единственной причиной, по какой я залезал в постель к женщинам, поскольку им приятнее было оставаться на ночь со мной, чем с мужиками, особенно когда я занимался поиском их мужей.

Благородная дама, что жила ради того дня, когда ее наконец-то призовут ко двору, между тем спала с одним мужчиной на каждые семь баб, чей запах улавливала в дыхании мужа. Как-то, когда я в нее сзади входил на супружеской постели и вздыхал по мальчишкам из долины Увомовомовомово с такой гладкой кожей, и говорит она мне, мол, говорят, у тебя нос хорош. Оба, и муж, и жена, прыскали духами на ковры, дабы скрыть запах других, кого они приводили в постель. Позже она посмотрела на меня, и я попросил ее не беспокоиться, мол, мне в удовольствие будет.

– Что ты желаешь от моего носа? – спрашиваю.

– У моего мужа семь любовниц. Я не жалуюсь, потому как мне от его любви одна боль да ужас. Только в последнее время он еще страннее стал, а ведь и без того был странен. Чувствую, завел он восьмую милашку, и эта милашка либо мужчина, либо зверь. Дважды домой приходил, и такой от него запах исходил, что я не разобрала. Что-то густое, на горящий цветок похоже.

Я не спрашивал, как она про меня узнала или чего бы хотела, когда я отыщу его, – только сколько она заплатит.

– Вес мальчика серебром, – отвечает.

Что ж, говорю, похоже, предложение хорошее. Откуда было мне знать про предложения хорошие или плохие? Я был молод. Попросил я у нее что-нибудь от мужа. Она схватила белую тряпку, похожую на ковер, и сказала, что он это носит под нижним бельем. «Ты за человеком замужем или за горой?» – не удержался я от вопроса.

Тряпка была вдвое шире размаха моих рук и все еще хранила следы его пота, дерьма и мочи. Я ей не сказал, что на тряпке два разных дерьма след оставили, одно ее мужа, а другое от облюбованной им чьей-то задницы. Стоило мне почуять его, как я узнал, где он находится. Уверился, я хочу сказать. Знал я о том, где он, с ее слов о горящем цветке.

– Будь осторожен, – предупредила она. – Его по ошибке за О́го принимают.

Одно-единственное пахнет горящим цветком. Одно-единственное пахнет чем-то выгоревшим густым и пряным.

Опиум.

Его привозят купцы с востока. Ныне в каждом городе есть тайные курильницы.

Ни у кого из мне знакомых, кто принимал его, не было завтра. Или вчера. Только сейчас, в курильнице с дымом, что заставляет меня гадать, то ли человек этот продавец опиума, то ли он раб. Или, может, попал он под руки воровские, что крадут у людей, пока они под чарами пребывают. Я такое видел – и смеялся.

Запах мужа и опиума привел меня в квартал художников и мастеров-умельцев. У улиц Фасиси не было плана. Широкая улица загибалась в узкий проулок, плюхалась в реку со всего лишь веревочным мостом, потом опять выходила на дорогу. Крыши у большинства домов были тростниковые, стены сложены из глины. На самом высоком холме в дельте за толстыми стенами, охраняемыми стражей, располагался королевский удел. Говорю тебе, прямо тайна какая-то, отчего этот наименее примечательный из северных городов был столицей империи. Найка говорил, что этот город напоминает Короля тех мест, откуда мы вышли и куда никогда не вернемся, но он еще не появился в нашем сказании.

Кузнецы Фасиси мастера железа, а не манер. Железо – вот что позволило этому захолустью двести лет назад покорить север.

Стояла ночь с блеклой луной. Я остановился у гостиницы, название которой на моем языке означало «Свет от женских ягодиц». Окна в ней запирали плотно, зато дверь оставляли открытой. Внутри множество мужчин валялось где угодно на полу: лежат на спине, глаза открыты, но взгляд пустой, изо ртов слюна сочится, курящие безучастны к тому, что из чашечек их трубок сыплются тлеющие остатки, прожигая дыры на одежде. В углу женщина стоит над большим котлом, что пахнет супом, в каком нет перца и приправ. По правде, пахнет он больше кипятком, каким животных шпарят, чтоб кожу снять. Кое-кто из лежавших стонало, но большинство вело себя тихо, будто во сне.

Я прошел мимо мужчины, курившего табак под факелом. Сидел он на высоком табурете, прислонясь спиной к стене. Худое лицо, две большие серьги, высокие скулы, но, может, так из-за освещения казалось. Лицевую половину головы он брил, а сзади давал волосам расти свободно. Плащ из козлиной шкуры. На меня он не смотрел. Из другой комнаты доносилась музыка, что было странно, поскольку во всем зале ее никто не замечал. Я перешагивал через людей, и они не шевелились, людей, что могли меня видеть, но видели лишь свои трубки.

Запах горящего цветка от опиума был так густ, что я сдерживал дыхание. Никогда не угадаешь. Наверху кричал мальчишка и сыпал руганью мужчина. Я побежал наверх. Для того, кто не родился О́го, этот муж был таким же громадным. Он стоял – выше двери, выше самого высокого кавалерийского коня. Голый – и насиловал мальчика. Мне видны были лишь одни безжизненно болтавшиеся ноги. Зато орал малый благим матом. Две великаньи лапищи мяли мальчишечьи ягодицы, и гигант с силой проталкивал меж ними свой член. Жена не желала его смерти, подумал я, но и не сказала, что он ей нужен целехоньким.

Я выхватил два метательных ножа, маленькие, и послал их ему в спину. Один проткнул ему плечо. Муж этот заорал, бросил мальчишку и обернулся. Мальчик упал на спину и не шевелился. Я следил за ним, ожидая слишком долго. Муж насел на меня: сплошные мускулы и кожа, плечи могутные, как у гориллы, одной ладони ему хватало, чтоб обхватить всю мою голову. Подхватил меня, словно куклу, и швырнул через всю комнату. Ревел он так же, как и когда насиловал. Мальчишка перевернулся и забрался под ковер. Великан, будто буффало, понесся на меня. Я увильнул, и он с разбегу врезался в затрещавшую стену, едва не проломив ее насквозь. Я взялся за топорик, собираясь ему пятку оттяпать, но мужик подался назад и лягнул меня так, что я к противоположной стене отлетел. От удара из меня весь дух вон вышел, и я упал. Мальчишка стал карабкаться к выходу и, перевалившись через мои ноги, убежал. Мужик вытащил голову из стены. Кожа у него была темной, мокрой от пота, волосатой, как у зверя. Он смел копья, рядком стоявшие у стены. Признаюсь, видывал я людей громадных и людей быстрых, но никого, в ком два эти качества были бы так слиты. Я поднялся и попытался бежать, но рука его опять сдавила мне шею. Он лишил меня дыхания, но это было еще не все. Ему надо было мне кадык сломать. Я не мог дотянуться до ножа или топорика. Я бил кулаком, большим пальцем тыркал, руки ему царапал, а он только смеялся надо мной, как над мальчишкой, какого насиловал. Он уставился на меня, и я видел его черные глаза. В моих глазах свет мерк, слюна моя потекла по его руке. Он меня даже от пола оторвал. Кровь готова была брызнуть из моих глаз. Я едва увидел, как мужчина снизу разбил глиняный кувшин о спину великана. Тот развернулся, и мужчина швырнул ему в глаза что-то желтое и вонючее. Не-О́го бросил меня и плюхнулся на колени, он орал и глаза свои тер так, что того и гляди выцарапал бы. Воздух хлынул в меня, и я от этого тоже на колени пал. Мужчина схватил меня за руку.

– Он ослеп? – спросил я.

– Может, вскоре проморгается, может, через неделю, может, навсегда – с мочой летучих мышей никогда не угадаешь.

– Моча летучих мышей? Ты что, ко…

– Любой слепой О́го точно так же опасен, юный отрок.

– Я не отрок, я мужчина.

– Умри ж тогда, как мужчина, – сказал он и убежал. Я побежал за ним. Он смеялся всю дорогу, едва за дверь выскочил. Сказал, что зовут его Найка. Никакого семейного имени, никакого происхождения, никакого места, какое он называл бы домом, и никакого дома, из какого он деру дал, – просто Найка.

Год мы охотились вместе. Мне удавалось найти все, кроме дела. Ему удавалось найти все, кроме людей. Мне следовало бы знать, что он был прав: я был мальчишкой. Он убедил меня носить одежду, что мне совсем не нравилось, потому как сильно мешало в драке, однако в некоторых городах народ принимал меня за его раба, когда на мне была всего лишь повязка. В большинстве городков, куда мы заходили, никто об этом Найке и знать не знал. Зато повсюду, где находились знавшие о нем, его желали убить. В одном баре в долине Увомовомовомово я видел, как какая-то женщина стремительно подошла к нему и дважды отхлестала по щекам. Она бы и в третий ударила, но он перехватил ее руку. Другой рукой она выхватила нож и полоснула его по груди. После этого ночью я, зажав руку у себя меж ног, слышал, как они кувыркались в другом конце комнаты.

Однажды мы разыскивали мертвую девушку, какая не была мертвой. Похититель держал ее в погребальной урне, какую закопал позади своего дома, и доставал ее оттуда, когда ему хотелось позабавиться. Он заткнул ей рот и связал по рукам и ногам. Когда мы нашли его, он только-только уложил детей спать, оставил свою жену и пошел на задворки потешиться с той девушкой. Сдвинул кусты, сгреб землю, выдернул полую палку, какую воткнул в верх урны, чтоб девушка могла дышать. Только в ту ночь в урне была не она, а Найка. Он пырнул этого гада в бок, и тот отскочил назад, вереща. Я пнул его в спину, и он упал. Взяв дубину, я вырубил его. Очнулся он привязанным к дереву около места, где девушку схоронил. Она была слаба и на ногах не держалась. Я закрыл ей рот ладонью, попросив вести себя тихо, и дал ей нож. Мы направляли ее руку, когда она вонзала нож ему в живот, потом в грудь, потом опять в живот – и еще, и еще. Он кричал с зажатым во рту кляпом, пока больше уже кричать не мог. Я дал этой девушке познать удовлетворенье. Нож выпал из ее руки, и она, плача, прилегла рядом с мертвецом. После того что-то изменилось в Найке. Мы были обманщиками и воришками, но не убийцами.

Рассказываю тебе все это, потому что хочу, чтоб ты видел его таким, каким я видел. Прежде.

Дела в Фасиси усыхали. Все больше уставал я и от города, и от жен, теряющих мужей каждые семь дней. Жили мы в одной гостинице, куда всегда шли делить наши доходы. И пить пальмовую водку, или пиво масуку, или крепкий янтарный напиток, что зажигал огонь в груди и делал пол шатким. Толстая хозяйка, насупив брови аккурат над бородавкой у себя на лбу, подошла к нам.

– Плесни нам обоим огня в бутылке, – сказал Найка.

Хозяйка принесла две кружки и наполнила обе наполовину. И промолчала, даже когда он шлепнул ее по заднице, когда она обратно за стойку пошла. Я заговорил:

– Удача поджидает в городе Малакал или внизу, в долине Увомовомовомово.

– Удача, думаешь? А что, если я изголодался по приключениям?

– На север?

– По-моему, я свою маму увижу, – сказал он.

– Раньше ты говорил, что вторым величайшим даром для вас обоих стало расстояние между вами. И еще ты говорил, что не было у тебя никакой матери.

Он рассмеялся:

– И это по-прежнему правда.

– Что именно?

– Ты сколько выпил огня в бутылке?

– Какая из кружек твоя?

– Ты пил из нее? – спросил он. – Хорошо. Когда в последний раз мы говорили об отцах, ты сказал, что бился со своим. Однажды мой отец является после целого дня ничегонеделания, только прикидывал да придумывал и никуда не ходил. Лупить нас была его забава. Раз он лупанул моего брата посохом по затылку, и братец мой после того дурачком стал. Мать моя пекла сорговый хлеб. Он и ее бил. Раз так ее посохом отдубасил, что она две луны на одной ножке прыгала, а после хромать стала. Да, значит, скажем так, была ночь, приходит он, подвыпивший, домой, машет палкой и бьет меня по затылку. Потом пинает и сбивает на землю, вышибает мне еще один зуб и кричит: только встань, еще получишь! Как-нибудь мы поговорим только об отцах, Следопыт. Да, значит, скажем так, заехал он палкой мне по голове, только уж больно он неповоротлив был, а я слишком проворен – палку-то и ухватил. Потом вырвал палку у него и махнул ею ему по головушке. Он падает, как подрубленный, на пол. Я беру палку и луплю его, и луплю, а он руку поднимает, защищается, а я ему все пальцы ломаю, он руки поднимает, а я ему руки ломаю, он голову поднимает, а я луплю его по голове, пока не слышу хрясь-хрясь-хрясь, а я все луплю, а потом слышу хруст, а после шле-е-еп, шлеп, и мать моя кричит: ты моего мужа убил! Ты убил отца своего брата! Что мы есть будем?! Сжег я его за нашей хижиной. Никто о нем не спрашивал, потому как и не любил его никто, все только радовались на запах его горящего тела.

– А мать твоя?

– Знаю я свою маму. Она там, где я ее и оставил. И все ж я непременно увижу ее, Следопыт. Я ухожу через два дня. А потом можем отправляться на любое приключение, какое тебе по нраву.

– Встречай меня в Малакале.

– Или ты встречай меня, где запах мой учуешь. Нынче ленивая ночь, и насрать нам на весь квартал. Пей еще.

Я пил, и он пил, пока не унялся огонь в груди, а потом мы еще пили.

И он сказал, мол, давай забудем разговор про отцов, дружище. Потом он поцеловал меня в губы. Это ничего не значило. Найка целовал всех и каждого – и при встрече, и при расставанье.

– Через десять дней разыщу тебя, – пообещал я ему.

– Восемь – число получше, – сказал он. – Больше семи дней с мамой – и все, что смогу, это постараться не убить ее. Выпей еще.

Тепло – сперва по лбу побежало, потом по шее потекло. Я открыл глаза, и струя мочи ударила мне в лицо, ослепила. Я потер глаза, и моя правая рука потянула за собой левую. Кандалы на моей правой руке, цепь, кандалы на моей левой. Перед лицом – задранная нога и льющаяся на меня моча. Из темноты доносится громкий смех. Рванулся, но цепь удержала, цепи от одной руки к другой, от одного колена до другого и обруч вокруг шеи. Попытался встать, попробовал крикнуть – женщины в темноте засмеялись громче. Животное, зверь, пес ссал на меня, будто я стволом дерева был. Сперва я думал, что Найка просто оставил меня пьяного в каком-то переулке собакам на обоссание. Или что кто-то, безумец, или работорговец (их в этих переулках – как мух навозных), или муж, кому не нужно было, чтоб я его нашел, теперь отыскал меня.

Разум мой возмутился от мыслей, что три мужика, или четыре, или пять нашли меня в переулке и говорили: вот он, этот гад, кто лишил покоя наши жизни. Только мужчины не смеялись, как женщины.

Пес опустил ногу и потрусил прочь. Пол был грязным, и я смутно различал стены. Разум мой опять возмутился. Хотелось спросить: кто вы, люди, кого я скоро поубиваю, – но что-то забивало мне рот.

Сначала в темноте вспыхивают красные глаза. Потом появились зубы, длинные, белые, оскаленные.

Свет был надо мной, когда я глянул вверх, свет проглядывал сквозь ветви, скрывавшие эту нору. Западню, в какую я свалился. Западню давно забытую, настолько, что даже устроивший ее не узнает, что я тут сдохну. Но кто сунул кляп мне в рот? Затем ли сунули, чтоб не орал я, когда зубами в меня вцепятся и станут рвать по куску? И все ж до того, как я морду увидел, когда еще были одни глаза да зубы, моча все мне поведала. Гиена отошла в темноту, а потом полетела прямо на меня. Другая выпрыгнула из темноты сбоку и сбила ее ударом в ребра, обе они покатились в темноту, воя, рыча, тявкая. Потом они встали и опять принялись смеяться.

– Люди на западе зовут нас бултунджи. У нас с тобой есть дело недоделанное, – произнесла одна из темноты.

Мне б сказать, мол, нет у меня никаких дел с пятнистыми бесовками или что ничего славного не прорастет из обмана падальщиц, но у меня кляп сидел во рту. И гиен, насколько мне было известно, не тошнит от живого мяса.

Из темноты вышли трое: девушка, женщина постарше, наверное ее мать, и еще более старая, тонкая, с прямой спиной. Девушка и старая были без одежд.

У девушки грудь, как крупные сливы, бедра широкие, ее нана – пробившийся кустик черных волос. У старой лицо – сплошные кости, руки и тело худые, груди обвислые. У средней волосы в косицах, одета в открытую тунику в разрезах и пятнах. Вино ли, грязь, кровь или дерьмо – не знаю, носом я все это чуял. Еще и это.

Я высматривал во тьме самца, что ссал на меня, но никакой пес не вышел. Но вот две голые женщины вышли на слабый свет, и я увидел это на них обеих. Два длинных члена, две толстые, быстро покачивающиеся сосиски.

– Глядите, оно на нас смотрит, – произнесла одетая.

– Мы сейчас это съедим? Проглотим? Кусок за куском? – отозвалась старая.

– Ну ты, чего сильно суетиться-то? Живое, мертвое мясо – нам все равно, – сказала одетая.

– Спокойно, нам-то какая суета? Рвем мясо, сосем кровь, едим это, – говорила старая.

– А я говорю, убьем его сейчас, – упрямилась молодая.

– Нет-нет, едим его без спешки, начнем с ног – вкусенькое мяско! – возражала старая.

– Сейчас.

– Потом.

– Сейчас!

– Потом!

– Тихо! – прикрикнула одетая, взмахнула руками и ударила обеих.

Молодая перекинулась первой – мигом единым. Нос, рот и подбородок на ее лице вытянулись, глаза побелели. Мышцы на ее плечах надувались и сдувались, а на руках поднимались с предплечий к кончикам пальцев, будто змейки под кожей бегали. У старой грудь раздалась, будто новая плоть отрывалась от старой подо всей ее шершавой кожей.

Лицо ее оставалось таким же. Пальцы теперь стали черными когтями, чьи острия не уступали железу. Все это происходило быстрее, чем я рассказываю. Старая зарычала, молодая девушка залилась тявкающим смехом, какой и смехом-то не был. Старая наскочила на одетую, но та отшвырнула ее, как муху. Старая лапами землю рыла, думая опять напасть.

– В последний раз пять лун ушло на то, чтоб ты ребра залечила, – напомнила одетая.

– Вытащите кляп, пусть он нас позабавит, – сказала старая.

Молодая подошла ко мне, и скажу вам точно: воняла она мерзко. Что бы ни жрала она в последний раз, жрала она это не день и не два назад, кусочки гнили лепились где-то к ее телу. Она обвила руками мой затылок, и мне захотелось стукнуться башкой о стену, все, что угодно, лишь бы хоть в самой малости оказать сопротивление.

Она засмеялась, и ее мерзкое дыхание попало мне в нос. Она вытащила кляп, и я выкашлял рвоту. Все они засмеялись. Молодая придвинулась к моему лицу, будто собиралась облизать или поцеловать его.

– А этот-то хорошенький сучонок, – произнесла она.

– По-человечьи-то, он будет не самым худшим, что мне в желудок попадало, – сказала старая. А потом вроде передумала: – Ноги длинные, на мышцы бедные, жирка и вовсе мало – незавидная будет пожива.

– Посоли его его же мозгами и приправь мясо жиром борова, – поддразнила молодая.

– Отдаю ему должное, – сказала средняя. – В том единственном, что в человеке чего-то стоит, он на меня приятное впечатление производит. И как это ты бегаешь, если он свисает так низко?

А я все кашлял, кашлял да кашлял, пока не перестал.

– Может, он воды попьет, – сказала старая.

– Есть во мне немного крепкой водицы, – рассмеялась молодая. Она вздернула левую ногу, подхватила свой болтающийся член, а потом захохотала. Старая тоже похохатывала. Средняя шагнула вперед со словами:

– Мы бултунджи, и у тебя есть недоделанное дело с нами.

– Недоделанное дело я своим топориком докончу, – выкашлял я. Все трое засмеялись.

– Отруби его, сунь в другое место и – бум! Чел ведет себя, будто все еще вкруговую ходит, – прошамкала старая.

– Старая сука, даже я не поняла этого, – надулась молодая.

Средняя стояла прямо передо мной.

– Помнишь нас? – спросила.

– Гиена не тот зверь, кого в памяти держишь.

– Вели мне дать ему кое-что, чтоб вспомнил, – взвилась молодая.

– Правда, кто помнит гиен? Вы похожи на голову собаки, которая торчит из задницы пятящегося кота.

Старая и средняя женщины засмеялись, а молодая взъярилась. Она оборотилась.

По-прежнему на двух ногах, бросилась на меня. Средняя подножкой сбила ее с ног. Молодая крепко стукнулась подбородком о землю и проехалась по ней немножко. Встала на четвереньки и зарычала на среднюю, потом кругами вокруг нее заходила, будто к драке за свежую убоину готовилась. Опять зарычала, только средняя, все еще в обличье женщины, издала рык погромче львиного. То ли вокруг дрогнуло, то ли молодая, только даже я почувствовал: что-то сдвинулось. Молодая вполголоса тявкающе захныкала.

– Как давно ты сестриц наших не видел?

Я опять закашлялся.

– Я держусь подальше от полудохлых боровов и гниющих антилоп, так что мне с вашими сестрами никогда не свидеться.

Я только теперь заметил, когда она приблизилась, что у нее тоже глаза все белые. Старая ушла в темень, но глаза ее светились из черноты.

– А что за сестрицы-то? Вы, самцы-зверюги, обращающиеся в женщин, кто вы?

Все трое рассмеялись.

– Уж нас-то ты наверняка знаешь, мальчик, играющий в охотничьи игры. Мы зверюги там, где женщины задают задачи, а мужчины их исполняют. А раз уж мужчины так поставили, что самые большие писюны землей и небесами правят, разве нет смысла в том, чтоб у женщины был самый большой?

– В этом мире мужчины правят.

– И что хорошего вышло из вашего правления? – Это старая тявкнула.

– Есть угодья охотничьи, есть буш, есть реки неотравленные, и ни одно дитя не мрет с голоду из-за обжорства своего отца с тех пор, как мы мужчин на место поставили, и в том была воля богов, – сказала средняя.

– Он ни одной из них не помнит! Может, мы заплачем? А может, его заставим заплакать?! – ярилась молодая.

– Не скажу, сколько лун прошло, только мы не боимся седины в шерсти, ни горба на спине, а потому лун не считаем. Ты разве не помнишь Колдовские горы? Мальчика с двумя топориками, что прыгнул на нашу стаю, убил троих и двух покалечил? Они больше не могли охотиться, а потому сами добычей стали.

Две другие застонали.

– Женщины делают, что положено. Свой молодняк защищают. Вскармливают, обихаживают…

– Кормят их всяким младенцем, какой им самим от сытости уже в горло не лезет.

– Так заведено в буше. Тебе этого не дано с рождения и не постичь никогда.

– А ну как ты наткнулась бы на меня с половиной твоего щенка у меня во рту, что, тоже сказала бы себе: так, мол, в буше заведено? Етить всех богов, если вы не самые изворотливые из тварей. Если вы в буше и из буша, то почему я чую вашу сраную вонь в городе? Вы катаетесь по улице, пресмыкаясь перед женщиной, чьих детей схватите ночью.

– У тебя нет чести.

– Вы, сучки, свалили меня в нору, полную человечьих костей и насквозь пропахшую ребятней, какую вы тут убивали. Шайка ваших за двадцать ночей погубила десять и еще семь женщин и детей в Ладжани, пока охотники не прикончили ее. До того как я, проходя мимо, спросил, почему это отовсюду несет гиененными ссаками, охотники думали, что гоняются за дикими псами. В червяке чести больше.

– Он нас все время псами обзывает! – вскинулась молодая.

– Мы четыре года шли за тобой, – сказала средняя.

– Что ж только сейчас схватили?

– Я ж сказала тебе, время для нас ничто – и спешка тоже. Год друг твой отнял.

– Ага-а! Сестрица, посмотри на его лицо. Смотри, как оно опало, когда ты заговорила о его друге. Ты все еще нутром своим не понял, что он предал тебя?

– Найка. Такое у него имя. И сильна была меж вами любовь? Ты считал, что он не продаст тебя ни за серебро, ни за золото, тогда откуда же мы имя его знаем?

– Он мой друг.

– Никого еще враги не предавали.

– Ничего, говорит он. Сейчас он говорит: ничего.

– Следи за лицом. Оно еще больше сникает.

– Ничто так не язвит, как предательство. Смотрите на лицо!

– Набычилось, обратилось в… это… в… оскал? Это оскал, сестрицы?

– Выходи из тьмы – будешь яснее видеть.

– По-моему, мальчик заплачет.

– Крепись, мальчик. Он продал тебя нам год назад. За это время, думаю, он мог бы к тебе и теплыми чувствами проникнуться.

– Просто золотые монеты он любит больше.

– Хочешь, мы убьем его? – спросила средняя и склонилась надо мной.

Я рванулся к ней, насколько только цепь позволяла, но она даже глазом не моргнула.

– Могу устроить тебе это. Последнее желание, – выговорила.

– Есть у меня желание.

– Сестры, у этого гада желание есть. Должна ли одна из нас о нем позаботиться или все мы втроем?

– Вы все втроем.

– Выкладывай свое желание, мы послушаем, – сказала старая.

Я взглянул на них. Средняя улыбалась, будто бы знахаркой пришла мне лоб пощупать, старая, глядя на меня, подставляла к уху ладошку, молодая плевалась и смотрела в сторону.

– Хочу, чтоб оставались в обличье гиен, ведь, хоть животные вы и мерзкие и дыхание ваше всегда смердит гниющим трупом, я, по крайности, не должен буду сносить этого от подобия женщин. Женщин, про каких не захочешь, а спросишь, что ж от них несет так, будто они срут через рот.

Старая и молодая взвыли и оборотились, но я знал, что средняя не позволит им тронуть меня. Пока.

– Желаю я увидеть божественную картину: когда я убиваю каждую из вас.

Средняя бросилась на меня, будто целовать собралась. В самом деле, голову мою обхватила, как для поцелуя, губы приоткрыла. «Сестры», – призвала, и обе – уже женщины – подбежали ко мне, за руки схватили. Сильные были женщины, сильные, держали меня крепко, как бы сильно я ни сопротивлялся. Средняя к губам моим приблизилась, только свои губы выше повела, носа моего касаясь, по щеке скользя, и остановилась у моего левого глаза. Я закрыл его до того, как она лизнуть успела. Она поднесла пальцы и развела веки, оставив глаз открытым. Обхватила его губами и лизнула. Я закричал, бороться стал, грудь вздымал, голову наклонить силился, чтоб вырваться из ее хватки. Заорал прежде, чем понял, что она делает. Потом лизать она перестала. И принялась засасывать. Плотно вжала губы вокруг глаза и засасывала, засасывала, а у меня такое чувство, будто меня самого из головы высасывают, будто она меня самого себе в рот засасывала. Я благим матом орал, но от этого две другие лишь смеялись все больше и больше. Засасывала она, засасывала, и все вокруг моего глаза стало темным и горячим. Глаз уходил от меня.

Он оставлял меня. Он забывал, где ему быть надлежало, и уходил в ее рот. Втягивала она его неспешно. Облизывала вокруг раз, другой, третий, и, по-моему, вырывалось у меня: «Нет. Прошу тебя. Нет». Потом она откусила его.

Очнулся я в полной темноте. Мне подняли руки, и лицо мое легло на правую. Мне было не дотронуться до лица, пусть даже наверняка это и был сон – разве нет? Я не хотел делать этого. Не мог дотронуться до левого глаза, а потому закрыл правый. Все сделалось черным. Я снова открыл – на земле лежал свет. Снова закрыл – все стало черно. Слезы потекли по моим щекам еще до того, как я понял, что плачу. Я попробовал поднять колени, и моя нога наступила на него, осклизлый и мягкий. Они оставили его, чтоб я увидел. Богиня, что слышит мужской плач, в ответ слала мне тот же плач, дразня меня.

Проснулся я, чувствуя на лице ткань, повязанную вокруг глаза.

– Ну, теперь ты скажешь, что убьешь нас? – долетел голос средней. – Хотелось бы послушать, каков ты в ярости, или дикарскую твою речь услышать. Это меня забавляет.

Мне сказать было нечего. Я и не хотел ничего говорить. Ни плевать в нее, поскольку и этого я тоже не хотел. Я ничего не хотел. Таким был первый день.

День второй, старая шлепком разбудила меня.

– Глякось, как ни мало мы тебя кормим, а ты все одно ссышься и обсираешься, – ворчала она.

Бросила мне кусок мяса, на каком еще шкурка оставалась. Приговаривала:

– Будь доволен, что убоина свежая.

Только все равно я не мог есть свежатину.

– Ешь и думай о нем, – дала она совет, а потом опять ушла в темноту. В гиену она обращалась медленно, так и слышался треск костей да скрип суставов. Швырнула мне еще один кусок: часть головы бородавочника.

День третий, молодая влетела, будто за ней гнался кто. Из их троих ей меньше всего нравилось в женщину обращаться. Подошла прямо ко мне, в плечо лизнула, и я поморщился. Понимал я, что ее кхе-кхе-кхе не смех вовсе, а воспринимал как дразнилку. Она издавала звук, какого я никогда не слышал, на вой похож, словно ребенок тянет: иииииииии. Пасть раскрыла, уши прижала и голову на один бок скосила. Зубы оскалила. Из темноты вышла еще одна гиена, поменьше, пятна на шкуре покрупнее. Молодая опять: иииииииии, – и другая подошла поближе. Гиена обнюхала мне пальцы на ногах и порысила прочь. Молодая обернулась женщиной и крикнула в темноту. Я засмеялся, но то был смех больного. Молодая быстро хватила мне кулаком по левой щеке, потом еще раз, и еще, пока глаз у меня опять черным не заплыл.

День четвертый, двое из них спорили в темноте. «Выставь его племени, – говорила старая, голос которой я теперь узнавал. – Выставь его племени, и пусть они судят его. Каждая женщина племени заслуживает куска его мяса». – «Не каждая женщина моя сестра, – возразила средняя. – Не всякая женщина растила своих щенков, как моих собственных». – «Месть праведна, – согласилась старая, – но не только для тебя». – «Только мне это достанется, – сказал средняя. – Ни одна другая не ждала так этого дня, ни одна». – «Почему, – спросила тогда старая, – почему бы в таком разе не убить его, не убить его сейчас? Опять тебе говорю: ты должна отдать его племени. Но ты не должна отдавать его целехоньким».

Ночью, когда в норе стояла сплошная тьма, а никакая луна не вышла, я учуял рядом среднюю, смотревшую на меня.

– Тоскуешь по своему глазу? – произнесла она.

Я ничего не сказал.

– По дому тоскуешь?

Я ничего не сказал.

– Я по своей сестре тоскую. Мы бродяжницы. Сестра моя была всем, что есть дом. Единственное, что есть дом. Ты знаешь, что она могла обличье менять, но предпочитала этого не делать? Всего два раза, первый, когда мы еще щенками были. Обе мы дочери наивысшего в нашем племени. Другие самки, у кого всего одно тело было, ненавидели нас, все время дрались с нами, хотя мы сильнее и умения у нас побольше. Только сестра моя не хотела быть ни сметливее, ни зубастей, ей просто хотелось быть одним из тех зверей, что кочуют себе с востока на запад. Ей хотелось раствориться в гуще. Она б ходила на четырех вечно, будь то ей выбирать. Разве это не странно, Следопыт? Мы, женщины племени, рождаемся быть особенными, и все ж ей только того и хотелось, чтоб быть как все остальные. Ни выше, ни ниже. Среди вас, людей, есть такие, что из кожи вон лезут, чтоб быть ничем, чтоб раствориться в гуще себе подобных? Единокровные ненавидели нас, ненавидели ее, а она хотела, чтоб они любили ее. Мне никогда не была нужна их любовь, но, помнится мне, я желала нуждаться в ней. Она хотела, чтоб они ей кожу лизали, чтоб подсказывали, на кого из самцов рыкнуть, хотела, чтоб звали ее «сестра». И все ж не желала никакого имени, даже «сестра». Я звала ее по имени, на какое она и не откликалась, а я звала и звала ее этим именем, пока однажды она не обратилась, только чтобы сказать: перестань меня так называть, не то мы больше никогда сестрами не будем. Больше никогда она не становилась женщиной. Имя я забыла. Погибла она, как и хотела, сражаясь в стае.

Сражаясь за стаю. Не со мной сражаясь. Ты отнял ее у меня.

День пятый, мне бросили сырое мясо. Я схватил его обеими руками и сожрал.

После этого проорал всю ночь. Именем я никогда не назывался, но до того дня я все еще помнил его.

День шестой, они опять разбудили меня, обмочив. Молодая со старой, обе голые, опять ссали на меня. Наверно, подумал я, им захотелось посмотреть, сумеют ли довести меня до крика, или воплей, или ругани, слышал ведь я, как говорила ночью молодая, мол, он уж и не говорит больше, а меня это больше тревожит, чем когда он лается, плетет невесть что. Они мочились на меня, но не в лицо мне.

Мочились мне на живот, на ноги, а мне было все равно. Меня даже ранняя смерть не заботила. С этого дня, как бы надо мной ни насмехались, и на другой день, и в последующий, мне было все равно.

Но вот вышел сидевший во тьме три дня назад самец-гиена. И медленно попятился.

– Быстрей управляйся, дурачок, ты только первый, – произнесла молодая.

– Может, мы им подмогнем, – ухмыльнулась старая.

Молодая затявкала, хихикая. Она схватила меня за левую ногу, а старая – за правую, потянули за них и развели так широко, как цепь позволяла. Потом задрали мне ноги так, что колени к груди прижались. Я даже отбиваться не мог, до того они были сильны и до того я был слаб. Я завопил, опять завопил, они же всякий раз завывали, чтоб меня заглушить. Гиена вышла из темноты. Тут впервые я понял, что это самец. Он подошел прямо ко мне, обнюхал мою задницу, лизнул ее. Обнюхивал и слизывал он не меня, а их мочу на мне. Бабы по-прежнему держали меня. Самец прыгнул мне меж ног и попытался протолкнуться в меня. Бабы хохотали, а старая заметила, мол, чем больше ты стараешься его отжать и вытолкнуть, тем настырней он будет, так что давай не создавать трудностей и обделаем все по-быстрому. Самец старательно дергался туда-сюда задом, все его вонючее мокрое тело улеглось на меня, пока он, наконец, не попал. Девочка, какую не-О́го насиловал, говорила мне, что самое худшее было, когда боги давали тебе новый взгляд и ты могла видеть себя, говоря: вот то, что творится со мной. Я рыдал, смотря вниз, но рыдал не по себе. Самец без устали дергал задом, назад-вперед, продираясь сквозь мой крик, пробиваясь через то, что я сжимал, одолевая и засовывая в меня, с обожанием ловя все, что вылетало у меня изо рта, наседая еще сильнее. Слизывая бабью мочу с моих задранных ног, что крепко держали эти тявкающие оборотни. Самец-гиена спрыгнул с меня и принялся снова вопить. Потом вышел еще один. А за ним еще. И еще один.

День седьмой, я понимал, что я все еще мальчик. Были мужчины посильнее, и женщины тоже. Были мужчины поумнее, и женщины тоже. Были мужчины попроворнее, и женщины тоже. Всегда находился кто-то, а то и двое-трое, кто схватит меня, ровно палку, да и сломает, схватит меня, ровно тряпку мокрую, и выжмет из меня все. И это так уж повелось в мире. Так повелось в мире каждого. Я, кто думал, мол, есть у него топорики, есть у него умение, буду однажды схвачен, с ног сбит и брошен в мусор, избит и уничтожен. Я тот, кого понадобится спасать, и не в том беда, что кто-то придет и спасет или никто не придет, а в том, что мне понадобится спастись и шагать по миру дальше, а поступь мужская не будет значить ничего. Крепкий женский запах вынудит всех их принимать меня за самку. Запах улетучился, когда последний все еще во мне был. Он рванул было к моему горлу, но бабы пинками прогнали его.

Кто-то в норе был. В темноте ко мне подобрался. Я видел себя таким, каким меня боги видели, я съеживался и корчился от отвращения, но все равно не в силах был остановиться. Кто-то тащил что-то по земле. День был еще светлым, и немного света пробивалось сверху. Средняя появилась в свете, таща заднюю ногу какой-то мертвечины. На свету поблескивала мокрая кожа. Наполовину все еще зверюга: задняя когтистая лапа слева, женская нога справа. Живот с пятнистой шерсткой, мертвые руки раскиданы, правая все еще лапа, на левой когти вместо ногтей. Нос и рот все еще выдавались на лице молодой. По-прежнему держа ее за заднюю ногу, средняя потащила ее обратно в темень.

День восьмой, или девятый, или десятый – я потерял счет дням и способам помечать их. Они выпустили меня в открытую саванну. Не в силах вспомнить, как меня выпускали – просто норы больше не было. Трава в саванне стояла высокая, но уже пожухла: сухой сезон. Потом вдалеке я увидел старую и среднюю, но узнал их. Слышал остальных, шуршавших по бушу, а потом бросившихся в атаку. Все племя. Я побежал. На каждом шаге твердил себе мысленно: стой. Это конец тебе.

Хорош любой конец. Даже этот. Гиены добычу душили, прежде чем рвать ее на куски. Гиены тешили себя удовольствием рвать мясо, пока животное еще живо. Я не знал, что из этого было правдой, а что враньем, может, поэтому и побежал. Шорох нарастал, они подбирались все ближе и ближе, а я обивал себе ноги – до ожогов, до крови, – ноги, забывшие, как надо бегать. Трое – самцы – выпрыгнули из буша и сбили меня наземь. Рычали мне в уши, их слюна жгла мне глаза, от их укусов резало в ногах. Выпрыгнули еще многие, небо от них застлалось тьмой – и тогда я проснулся.

Проснулся в песке. Солнце уже половину неба прошло, все было белым-белым. Никакой норы, никакого буша, никаких костей вокруг, и никакого запаха гиен поблизости. Кругом и повсюду – песок.

Я не знал, что делать, вот и принялся шагать прочь от солнца. Как оказался там и как забрел в такую даль? Это пропало для меня. Я думал, что я во сне или, наверное, последние несколько дней во сне был, пока не тронул свой левый глаз и не нащупал тряпку. Солнце жгло спину. Злилось, что я спиной к нему повернулся? Так убило бы уж меня. Устал я ото всего этого: люди и звери убить меня грозятся, высасывают из меня желание жить, только никак не убивают. Я шагал, пока ничего другого не оставалось, как шагать. Шагал днем и ночью. Холод покатился по песку, и я уснул. Проснулся на задке повозки со свиньями и курами, направлявшейся в Фасиси. Может, человек был добр, может, надумал меня в рабы продать. Какой бы ни была причина его доброты, я спрыгнул с повозки, когда мы поехали по тряской неровной дороге, и провожал его взглядом в дальнейший путь, он так и не заметил, что я сбежал.

Я знал, что Найки в Фасиси нет. Запах его уже покинул город много дней назад, в Малакал подался, наверное. Зато он оставил мою комнату такой, какой она была, что меня удивило. Даже деньги не взял. Я собрал, что мне нужно было, а все остальное оставил.

Чем ближе я был к Малакалу, тем сильнее становился его запах, хотя я и уговаривал себя, что вовсе не ищу его и не убью его, когда найду. Я сделаю кое-что гораздо похуже. Найду, где он, потом отыщу его мать, кого он, как уверяет, ненавидит, но о ком всегда говорит, убью ее и поменяю ее голову на антилопью, пришью их к телам той и другой. Или сделаю что-то, до того из ряда вон злое и мстительное, что я даже представить себе этого не мог. Или оставлю его в покое и пропаду на много лет, пусть мозг его жиреет от мысли, что я давным-давно умер, а потом нанесу удар. Но скоро я уже вышагивал по улицам, по каким он ходил, и останавливался там, где он себе стоянку устраивал, я знал, что он находился в Малакале. Через день знал улицу. Солнце еще не село, а я уже знал дом. Ночь не настала – комнату.

Я ждал, когда сил поднаберусь. Остальное шло от ненависти. Он заплатил хозяину гостиницы, чтоб тот врал про него, и научил его яды готовить. Так что, когда я заявился на хозяйскую кухню, тот пытался сделать вид, будто и не удивлен вовсе. Я не спрашивал, где Найка. Сказал только, что иду наверх убивать его. И уж точно прибью самого хозяина быстрее, чем тот дотянется до яда в своем шкафчике. Хозяин со смехом предложил мне делать, что мне угодно, потому как до Найки ему дела нет. Однако, гад, вытянул из волос дротик и запустил им в меня. Я пригнулся, дротик воткнулся в стену за мной и задымил. Хозяин бежать бросился, но я схватил его за те самые волосы и рванул обратно. «А вот так ты не дотянешься», – сказал я, припечатал его руку к стойке и отсек ее. Он завопил и побежал.

Хозяин успел до двери добежать, даже открыл ее наполовину, прежде чем мой топорик ударил ему в затылок и раскроил его. Оставив его в дверном проеме, я пошел наверх. Запах его был повсюду, но сам он не показывался. Может, Найка и был вором, обманщиком и предателем, только трусом он не был. Сильнее всего запах был в шкафу, и то не был запах мертвеца. Я открыл шкаф, и весь Найка висел на крюке.

Кожа его. Но одна только кожа от него и осталась. Найка сбросил кожу. Видывал я мужчин, женщин и зверей, что самыми странными дарами наделены были, но никто не умел, как змея, кожу сбрасывать. Как бы то ни было, теперь он – новый человек.

– Как же ты тогда узнал, что именно он по лестнице поднимается?

– Он всегда жевал кат[31]. Это его взбадривало, говорил, бывало. Могла бы спросить, задумывался ли я когда, почему гиены меня отпустили. Не задумывался. Потому как задумываться значило бы думать о них, а я о них не думал, пока ты ко мне в окно не влезла. Он даже мой глаз не заметил. Глаз мой – он и не заметил даже.

– Вперед – так гиена, а задом – так лиса, – сказала она.

– Лучший друг, гиена.

– И все ж именно он сказал: только Следопыт может отыскать этого мальчика. Чтоб мальчика найти, вам надо отыскать Следопыта. Я не оскорблю тебя, бросив к твоим ногам еще денег. Но ты мне нужен, чтобы найти этого мальца, агенты Короля уже охотятся за ним, потому что кто-то рассказал ему, что мальчик до сих пор жив. А им нужно лишь доказательство его смерти.

– Три года – слишком поздно. Кто украл его, тому и отвечать, кем бы он ни был.

– Назови свою цену. Я знаю, что она не в деньгах.

– А-а, на этот раз в деньгах. Четырежды по четыре цены, что ты предложила.

– По тому, как ты говоришь, спрашиваю: что еще?

– Его голова. Отрезанная и на кол насаженная так крепко, чтоб острие кола из макушки торчало.

Она посмотрела на меня в темноте и кивнула разок.

Девять

Однако всем про вашего безумного Короля известно. По мне, лучше Король безумный, чем слабый, и лучше слабый Король, чем плохой. В любом случае зло в том, что в душу опечаленную проникают бесы, они забирают у человека волю, или он считает, что изо всех детей своей матери больше всех он любит себя самого? Тебе не терпится узнать, как у меня два глаза стало, когда я только что рассказал, как один потерял. Тут, по-моему, ты станешь ушки на макушке держать, ведь в сказании появляется наш прославленный Кваш Дара.

Тебе Бунши знакома? Она никогда не лжет, только ее правда такая же скользкая, как и ее кожа, и она крутит ее, подгоняет, спрямляет прямо у тебя на глазах: так змея делает, когда решает, что именно тебя ей следует пожрать. Правду сказать, я не поверил, что Король устроил убийство семьи главного старейшины, хотя и ничего не знал об этом. Хотелось вернуться к себе в комнату и расспросить хозяйку гостиницы, слышала ли она когда-нибудь про Ночь Черепов, про то, что случилось с Басу Фумангуру, но я все еще был должен ей за постой, а у нее, как я говорил, в голове засело слишком много представлений, как бы я смог расплатиться с нею помимо денег. Тем не менее то, что поведала о Короле Бунши, совпадало с тем немногим, о чем я знал или слышал.

То, что он повысил пошлины и для местных, и для иностранцев на сорго, просо и перевозку золота, втрое увеличил пошлину на слоновую кость, а заодно и на ввоз хлопка, шелка, стекла, приборов и инструментов для занятия наукой, математикой в том числе. Даже лошадиных лордов он обложил налогом на каждую шестую лошадь, да и сено стало влетать в хорошую монету. Но именно айейори, земельная подать, заставляла мужчин морщиться, а женщин раздражаться. Не потому, что была высока – такой она всегда была. А потому, что у этих северных Королей было обыкновение, какое не менялось никогда: всякое их решение говорило внимательному наблюдателю, каким будет решение следующее. Король использовал айейори всего по одной причине – платить за войну. То, что, казалось, походило на воду и масло, воистину оказалось смешением того и другого. Король требует военный налог (по правде, налог, какой идет на оплату наемников), а главный противник его начинаний, может, даже враг, тот, кто мог бы направить волю народа против Короля, теперь мертв. Убит три года назад и, наверное, исчез из книг людских. Уж, конечно, ни один гриот не слагал песен про Ночь Черепов.

Ты смотришь на меня так, будто я знаю ответ на вопрос, какой ты лишь собираешься задать. Зачем нашему Королю было желать войны, когда начали ее как раз твои собственные говноеды с юга? Человек посмышленей смог бы ответить на этот вопрос. Послушай теперь меня.

В то утро, после того как Бунши ушла, я в одиночку отправился в северо-западный квартал города. Леопарду не сказал, а почему? Он не пошел бы. Когда я вышел в путь, солнце только всходило, и я увидел его малого (имя его выветрилось у меня) сидящим на подоконнике. Я не знал, да и не беспокоился, видел ли он меня. Даже если б он сообщил обо мне Леопарду, котяра за мной не пошел бы. В северо-западном квартале проживали многие старейшины, и я разыскивал одного, кого знал. Белекуна Большого. Эти старейшины любили называть себя на манер Королей. Был такой Адагейджи Мудрый, прозванный так из-за своей непроходимой глупости, был Амаки Склизлый, но кто знал, что это означает. Белекун Большой был до того высок, что наклонял голову, входя в любую дверь, хотя, сказать правду, двери были вполне высоки. Волосы его поседели, блеск потеряли, но, свернутые на макушке, были тверды, как головной убор с небольшими страусовыми перьями, крашенные красным. Три года назад он обратился ко мне со словами: «Следопыт, у меня есть девочка, какую ты должен мне найти. Она украла много денег из казны старейшин, и это после того, как мы проявили к ней доброту, дав ей приют в одну ненастную дождливую ночь». Я понимал, что он врет, и не потому, что в Малакале уже почти год не было дождя. О том, что творят старейшины с юными девами, я знал еще до того, как о том рассказала Бунши. Я нашел девушку в хижине возле Белого озера и посоветовал ей перебраться в какой-нибудь город среднеземелья, никак не связанный ни с севером, ни с югом, может, в Миту или Долинго, по улицам которых не бегали соглядатаи старейшин. Потом я вернулся к Белекуну Большому и сказал ему, что гиены добрались до девушки, а грифы оставили от нее всего одну вот эту кость – и швырнул ему кость от ноги шимпанзе. Он отскочил от нее с грацией танцовщицы.

Так вот. Я помнил, где он живет. Он пытался скрыть, что мой приход его раздражает, но я видел, как в миг единый изменилось его лицо, прежде чем он улыбнулся.

– День еще не решил, какого рода днем ему предстоит стать, а уже тут как тут Следопыт, решивший зайти в мой дом. Как оно есть, как тому и следовало быть, как то…

– Сбереги приветствия для более достойного гостя, Белекун.

– Будем вести себя прилично, сучонок. Я еще не решил, стоит ли позволить тебе войти в эту дверь.

– Хорошо, что я не стану докучать тебе ожиданием, – сказал я и прошел мимо него.

– Твой нюх с утра ведет тебя к моему дому, что за диво. С другой стороны, ты всегда был больше собакой, чем человеком. Не рассиживайся своим зловоньем на моих дорогих коврах и не тряси на них своей вонючей охрой и – дои божий сосок, а что за зло приключилось с твоим глазом?

– Ты слишком много болтаешь, Белекун Большой.

Белекун Большой был и вправду мужик крупный, с широченной талией и дряблыми бедрами, но тонюсенькими икрами. И вот еще что было о нем известно: насилие, намек на него, разговор о нем, даже малейший проблеск озлобления возбуждали его через край. Он почти отказался платить мне, когда я вернулся к нему без живой девушки, однако согласился, когда я прихватил под одеждой его хилые яйца, приставил к ним лезвие и держал, пока он не пообещал заплатить втрое. Это делало его мастером двусмыслия, по моим догадкам, давало ему основание считать себя безответственным за любое грязное дело, на исполнение какого шли его деньги. Король, как утверждалось, богатств не искал, что старейшины более чем восполняли. У себя в приемной он держал три стула с высокими спинками, что походили на троны, подушки любых форм и расцветок и ковры всех цветов радужного змия дождя, зеленые стены покрывали узоры и знаки, а колонны вздымались до самого потолка. Сам Белекун был одет в длинную рубаху под цвет стен, а сверху в темно-синюю блестящую агбаду[32] с похожим на льва белым узором на груди. Под рубахой у него ничего не было: я чуял пот его задницы на рубахе в месте, каким он сидел. На ногах у него были расшитые бусинами сандалии. Белекун плюхнулся на какую-то подушку с коврами, подняв розовую пыль. Сесть он мне не предложил. На блюде перед ним лежал козий сыр с чудо-ягодами, стоял бронзовый кубок.

– Ты воистину нынче пес.

Он хмыкнул, потом рассмеялся, потом смех его перешел в грубый кашель.

– Ты пробовал чудо-ягоды перед лаймовым вином? От этого все таким сладким делается, как будто девственный бутончик у тебя во рту струей ударил.

– Расскажи мне про свой бронзовый кубок. Не из Малакала?

Он облизнул губы. Белекун Большой был лицедеем, и это представление устраивалось для меня.

– Конечно же нет, малыш Следопыт. Восток перешел с камня на железо. Времени нет для изысков бронзы. Стулья из земель за Песочным морем. А те занавеси – лишь дорогие шелка, купленные у торговцев Света с востока. Я перед тобой не исповедуюсь, но они обошлись мне во столько же, во сколько и два прелестных мальчика-раба.

– Твои прелестные мальчики не знали, что они рабы, пока ты их не продал.

Он насупился. Кто-то как-то предостерегал меня от удовольствия хватать плод низко от земли. Он вытер руку о рубаху. Блестит, но не шелк, был бы шелк, он бы мне похвастался.

– Я ищу известий об одном из вас, Басу Фумангуру, – сказал я.

– Известия о старейшинах да будут только для богов. Что они тебе, если бы ты узнал? Фумангуру, он сейчас…

– Фумангуру сейчас? Я слышал, он уже – был.

– Известия о старейшинах да будут только для богов.

– Что ж, тебе надо поведать богам, что сейчас он мертв, потому как барабанные вести не достигли небес. Ты, впрочем, Белекун…

– Кто желает знать о Фумангуру? Не ты же, я помню тебя всего лишь посыльным.

– Надеюсь, ты помнишь больше этого, Белекун Большой, – сказал я и почесался в паху, потянувшись, чтобы схватить свой браслет.

– Кому это понадобилось знать про Фумангуру?

– Родственникам за городом. Похоже, они у него есть. Они выслушают, что с ним стало.

– А-а? Семейство? Сельский народ?

– Да, из народа они.

Он поднял на меня взгляд, левая бровь у него слишком задралась, крошки овечьего сыра застряли в уголках рта.

– И где это семейство?

– Там, где им и положено быть. Где всегда были.

– Где же?

– Наверняка тебе известно, Белекун.

– Сельхозземли, они к западу, не на Увомовомовомово, раз там так много разбойников. Они склоны обрабатывают?

– Что тебе до их средств к существованию, старейшина?

– Спрашиваю только для того, чтобы мы могли направить им воздаяние.

– Значит, он умер.

– А я и не говорил, что он жив. Я сказал про него – сейчас. Так мы все сейчас – в планах Божьих, Следопыт. Смерть – это и не конец, и не начало, она даже и не первая смерть. Я запамятовал, в каких богов ты веришь.

– Потому как я не верю в верование, старейшина. Но передам им твои наилучшие пожелания. Они же тем временем желают ответов. Погребен? Сожжен? Где он и его семья?

– С предками. Всем нам предстоит разделить их славную судьбу. Это не то, что тебе хотелось бы узнать. Однако да, все они мертвы. Да, мертвы.

Он откусил еще сыру и немного чудо-плода.

– Это сыр и чудо-плод, Следопыт… похоже, что сосешь козью титьку, а из нее льются сладчайшие пряности.

– Все они мертвы? Как это произошло и почему народ не знает?

– Кровная чума. Но народ знает. В конце концов, ведь это Фумангуру так или иначе прогневал Бисимиби[33]. Он, должно быть, да он, конечно же, он, и они наслали на него заразную болезнь. О, мы нашли источник, что уже тоже умер, но никто и близко не подходит к дому из страха перед духами болезни, они, чтоб ты знал, ходят по воздуху. Да, ходят, конечно же, ходят. Как могли бы мы уведомить город, что их любимый старейшина или кто угодно другой умер от кровной чумы? Паника на улицах! Женщины сшибают друг друга и топчут собственных детей, чтоб только убраться из города. Нет, нет, нет – то была мудрость богов. И потом, никого больше чума не скрутила.

– Или смерть, похоже.

– Так кажется. Только к чему это? Старейшины не обязаны говорить о судьбе старейшин. Даже семьям, даже Королю. Мы извещаем их о смерти только из вежливости. Семья должна считать старейшину почившим, как только тот вступает в славное братство.

– Тебя, возможно, Большой Белекун, но у него была жена, были дети. Жили они в Конгоре, а не тут, любили общаться с простыми людьми, так кажется.

– Ни одна история не так проста, Следопыт.

– Э нет, проста любая история. Нет истории, что не оставляет во мне желания свести ее к одной строке, а то и к одному слову.

– Я в растерянности. Мы сейчас о чем говорим?

– О Басу Фумангуру. Когда-то он был любимцем Короля.

– Откуда мне знать?

– Пока он Короля не прогневал.

– Откуда мне знать? Только это глупо – Короля гневить.

– Мне-то казалось, что этим старейшины и занимаются. Гневят Короля… то бишь, народ защищают. На улицах золотыми стрелками размечено, где Король соизволит остановиться. Одна ведет к твоей двери.

– Ветер способен, конечно же, и реку вздуть.

– Ветер несет дерьмо прямо туда, откуда оно вылезло. Вы с Королем теперь друзья-приятели.

– Королю все друзья. Никто с Королем не дружит. Так можно сказать, что ты с каким-нибудь богом друзья-приятели.

– Прекрасно, вы с Королем в дружеских отношениях.

– Почему всякий человек должен быть врагом Короля?

– Говорил ли я тебе когда о своем проклятии, Большой Белекун?

– Нет меж нами, тобой и мною, никакой дружбы. Мы никогда не были…

– Кровь – вот где корень. Как и во многом другом, а мы с тобой говорим о семье.

– Ужин призывает меня.

– Да, призывает. Конечно же, призывает. Съешь сыру.

– Мои слуги…

– Кровь. Моя кровь. Не спрашивай, как она попала туда, только стоит мне схватить свою руку… – Я выхватил кинжал. – И резануть себя вот тут по запястью, не настолько, чтоб вся жизнь вытекла, а так, чтоб хватило в ладонь набрать и бросить…

Белекун посмотрел в потолок еще раньше, чем я смог бы указать туда.

– А твой потолок очень высок. Но таково уж мое проклятие. То есть если брошу я свою собственную кровь в потолок, то она породит черное.

– Что значит – породит черное?

– Людей из темнейшей тьмы, по крайности, они похожи на людей. Крыша делается буйной и плодит их. На потолке они стоят, как на полу. Ты знаешь, когда крыша начинает как бы потрескивать.

– Крыше…

– Что?

– Ничего. Я ничего не сказал. – Он поперхнулся ягодой. Я указал на кубок, он залпом выпил лаймовое вино и прочистил горло. Я стоял, может, в десяти и еще в пяти и еще четырех шагах от него, может, в двадцати. – Это такие звуки омолузу издают, как в сказке, какую мать тебе рассказывала. Случается, чудища твоего разума ночью пробиваются сквозь кожу головы. Только все равно они остаются в твоем разуме. Да.

– Значит, ты их никогда не видел? – Я подошел к нему, спрятав нож обратно в ножны. Он попытался перекатиться и сесть, но упал навзничь, больно ударившись локтем. Поморщился, но обратил гримасу в улыбку. – Я не сказал: к потолку, – но ты вверх взглянул. Я ни разу не произнес: омолузу, – зато ты произнес.

– Интересный разговор всегда заставляет меня забыть о голоде. Я только что вспомнил, что проголодался. – Белекун потянулся жирной рукой к шнуру с колокольчиком наверху и позвонил три раза.

– Бисимиби, говоришь?

– Да, эти сучьи бесенята текущих вод. Может, он на реку для разнообразия пошел не в ту ночь и рассердил одного-двух или трех. Должно быть, они следом за ним до дома шли. А остальное, как говорится, это остальное.

– Бисимиби. Ты уверен?

– Так же уверен, как и в том, что ты раздражаешь меня, словно царапина в заднице.

– Видишь ли, Бисимиби духи озерные. Они ненавидят реки, текущая вода их с толку сбивает, уносит их слишком далеко, когда они совсем спят. А в Малакале нет озера. И еще вот что. Омолузу напали на его дом. Самый младший его сын…

– Да, этот бедный ребенок. Только достиг возраста, когда оставалось через быков скакнуть в мужчины.

– Слишком уж не дорос еще, чтоб через быков прыгать, разве не так?

– Ребенок в десять и еще пять лет более чем дорос.

– Ребенок родился незадолго.

– У Фумангуру не было детей, родившихся незадолго. Его последнего пришлось вырезать из матери десять и еще пять лет назад. Она стала бесплодна после этого.

– Сколько тел найдено?

– Десять и еще п…

– Сколько членов семьи?

– Нашли столько тел, сколько должно было быть в том доме.

– Откуда у тебя такая уверенность?

– Потому что я считал их.

– Девять одной крови?

– Восемь.

– Конечно же. Восемь.

– И слуги все опознаны?

– Нам не хотелось бы до сих пор платить за труп.

Он сильно позвонил. Пять раз.

– Ты как будто обеспокоен, Белекун Большой. Давай, позволь, я помогу тебе у…

Когда я нагнулся, чтобы схватить его за руку, мимо моего затылка дважды просвистел ветерок. Я упал на пол и взглянул вверх. Третье копье пролетело – так же быстро, как и два первых, – и воткнулось в стену рядом с двумя другими. Белекун попытался уползти на карачках, но я схватил его за правую ногу. Он лягнул меня в лицо и пополз через комнату. Я вспрыгнул на корточки, когда из внутреннего покоя на меня побежал первый страж. Волосы в три косицы, рыжие, как и его юбка, он нападал на меня с кинжалом. Я выхватил топорик быстрее, чем он одолел двадцать шагов, и метнул его прямо ему меж глаз. Два метательных ножа полетели над ним, и я опять сделал нырок, когда на меня наскочил еще один страж. Белекун пытался уползти к своей двери, только от насилия даже у него пальцы сделались неловкими, и он едва двигаться мог, как усталая рыбина, чересчур давно выброшенная из воды. Присматривая за Белекуном, я прозевал другого стража, позволив ему близко подобраться ко мне. Когда он замахнулся большой секирой, я, перекатившись по полу, увернулся, и топор врезался в пол, высекая маленькие искры. Страж взметнул секиру над головой и рубанул, едва не оттяпав мне ногу. Не человек, а бес какой-то. Я поднялся на локтях и отпрыгнул назад, как раз когда он маханул своим топором, целясь мне в лицо. Замах его прямо надо мной пришелся, только я прыгнул под замах к его левой ноге и рубанул по голени. Заорав, он выронил топор. Потом и сам грохнулся. Я схватил его секиру и одним ударом раскроил ему висок. Успел веки прикрыть, прежде чем кровь мне в глаз брызнула.

Белекун Большой вскочил и побежал к двери, вопя:

– Аеси, Владыка Сил Небесных! Аеси, Владыка Небесных Сил!

Я сорвал со стены копье, сделал три шага и метнул его. Железный наконечник вошел старейшине в спину, пронзил сердце и воткнулся в дверь.

Шесть дней спустя мы с Леопардом, находясь в долине Увомовомовомово, встретились в «Куликуло». Бунши не было, зато был Барышник, пытавшийся показать малому Фумели, как ездить верхом. Малый слишком затянул поводья, осыпал лошадь несусветными командами, и та, само собой, встала на дыбы и сбросила его. Три другие лошади стояли поодаль возле дерева и щипали травку, все они были под седлами из стеганого пестрого хлопка северных лошадиных лордов. Две лошади, впряженные в колесницу, красную с золотой отделкой, стояли в ожидании поодаль, отгоняя хвостами мух. Я колесницу с самого детства не видел и так далеко на север Песчаного моря никогда не забирался. Лошадь снова сбросила Фумели. Я громко рассмеялся, в надежде, что он услышит. Леопард, увидев меня, обернулся зверем и потрусил прочь, когда я махнул ему. Мне казалось, что я никаких чувств не испытаю, увидев выходящего из буша Найку, а рядом с ним Нсаку Не Вампи. Оба были в длинных синих галабеях[34], темных, как черная кожа ночью. Волосы его были туго заплетены в одну косу, торчавшую сзади и изогнутую, словно рог. Она свои волосы укрыла под повязкой. Нижняя губа Найки покраснела и раздулась, а над бровью у него красовалась запачканная полотняная полоска. Работорговец снабдил фургоном, самым красивым, державшимся позади каравана, и из него вышла ведьма Соголон. Из-за солнца, светившего ей в глаза, лицо ее казалось сердитым, с другой стороны, может, таким ее лицо и было всегда.

– Волчий Глаз, – произнес Найка, – а ты при дневном свете моложе выглядишь. – Он улыбнулся и поморщился, тронув нижнюю губу.

Я ничего не сказал. Нсака Не Вампи смотрела на меня. Я думал, что кивнет, но она просто смотрела.

– А где О́го? – спросил я Барышника.

– У реки.

– А-а. О́го не очень-то известны как любители купания.

– А кто сказал, что он купается? – Барышник бросился к Фумели, который старался опять вскочить на лошадь. – Юный балбес, перестань! Лошадка разок лягнет – ты с катушек и с ног долой, и ты останешься лежать. Правду тебе говорю.

Барышник замахал рукой, подзывая нас. Его подаватель фиников вышел из фургона с мешком на плече и серебряным подносом, на каком лежало несколько кожаных кошельков. Работорговцы хватали их по одному и бросали нам. Я на ощупь узнал серебряные монеты, услышал, как они звякали.

– Это не ваше вознаграждение. Это то, что мои счетоводы выделили на ваши расходы, каждому по вашим способностям, что означает: все вы получили поровну. В Конгоре ничто не стоит дешево, особенно сведения.

Его подаватель фиников открыл мешок, вытащил свитки и вручил их нам. Найка брать отказался, и Нсака Не Вампи тоже. Не оттого ли, подумал я, что он отказался. Тогда, несколько ночей назад, она была весьма разговорчива, нынче же не говорила ничего. Фумели взял один свиток для Леопарда, что все еще оставался леопардом, хотя и прислушивался.

– Это карта города по самым точным воспоминаниям, поскольку я там не бывал уже несколько лет, – заговорил Барышник. – Остерегайтесь Конгора. Дороги кажутся прямыми, улицы обещают привести вас туда, куда они, как утверждается, ведут, только они вас крутят и вертят, заталкивают в места, куда вам совсем не нужно, в места, из каких нет возврата. Слушайте меня хорошенько, говорю вам правду. Два пути ведут в Конгор. Следопыт, тебе известно, о чем я говорю. Некоторым из вас – нет. Когда направитесь на запад и попадете к Белому озеру, то можно объехать его, что прибавит два дня к вашему путешествию, или пересечь, что займет всего день, поскольку озеро узкое. Выбирать вам, не мне. Потом вы можете выбрать, скакать ли вам в обход Темноземья, что прибавит три дня к вашему походу, или скакать напрямик – зато это Темноземье.

– Что такое Темноземье? – спросил малый Фумели.

Барышник усмехнулся, потом смахнул усмешку с лица. Спросил:

– Ничего, что бы ты и вообразить мог в своей голове. Кто из вас хаживал через Темноземье?

Найка и я кивнули. Мы вместе бродили там много лет назад, но ни один из нас тут не заговорит об этом. Я уже понимал, что пойду в обход, что бы остальные ни думали. Потом кивнула Соголон.

– Еще раз. Выбор ваш – не мой. Три дня верхом в обход Темноземья, зато один день – напрямки. Но по любому пути все еще останется три дня до Конгора. Поедете вокруг, направитесь через безымянные земли, на них не притязает ни один Король. Поедете напрямки, ваш путь проляжет через Миту, где мужчины сложили оружие, чтобы осмыслить великие вопросы земли и неба. Утомительный город с утомительным народом, может так случиться, что они окажутся для вас хуже всего, что ожидает вас в Темноземье. Целый день уйдет у вас на то, чтобы просто выбраться. Только, опять-таки, выбор ваш. Вот Биби, мой прислужник, он пойдет с вами.

– Он? Что он будет делать? Кормить нас тем, что мы и своими руками достанем? – сказал Найка.

– Я иду для охраны, – сказал Биби.

Я поразился его голосу, глубокому, словно из ночи вышедшему, а еще и тому, что он осмелился заговорить без позволения хозяина. То был первый раз, когда я посмотрел на него. Худощавый, как Фумели, одетый в белую галабею ниже колен с ремнем на поясе. С ремня свисал меч, какого там не было в последние два раза, когда Биби попадался мне на глаза. Он заметил, что я рассматриваю, и подошел ко мне.

– Никогда не видал меча такуба[35] так далеко от востока, – сказал я.

– Тогда этому наезднику и вовсе не следовало бы появляться на западе, – произнес он и улыбнулся: – Мое имя – Биби.

– Это имя он тебе дал? – спросил я.

– Если этот «он» мой отец, тогда да.

– Каждого знакомого мне раба хозяин заставлял принимать новое имя.

– И, будь я раб, было б у меня новое имя. По-твоему, я раб, потому что скармливаю ему финики? Работу берешь там, где ее находишь, Следопыт. Мне куда приятней ему рожу откармливать, чем задницу подтирать.

Я отвернулся от него, но это значило стоять лицом к Найке. Тот отошел на несколько шагов, ожидая, что и я пойду за ним.

– Следопыт, мы с тобой, мы оба оставили кое-что в Темноземье, а? – сказал он.

– Ему следовало бы свой женский кончик оставить, – усмехнулась Нсака Не Вампи, и я взъярился, что он ей такое про меня рассказывал. По-прежнему предавал меня.

Они пошли прочь, даром что Барышник уже рот раскрыл, чтоб еще что-то сказать:

– Понятное дело, сказать вам правду, слухи ходят. Последним местом, где его в глаза видели, был даже не Конгор, но не только в глаза, понимаете. Я говорил вам раньше. Вам по силам выследить мертвого, кого нашли мертвым и скоренько закопали, высосав все до конца, будто сок из ягоды. Был слушок о мальчике и четверых других в Нигики, а однажды давным-давно в Конгоре. Только найдите его или доказательство его смерти и принесите мне его обратно в Малакал, где я буду в Рухнувшей Башне. Вот и все, что я должен сказать. Соголон, мне надо поговорить с тобою наедине.

Соголон, что до этого ни единого слова не обронила, ушла с ним в фургон.

– Понимаю, тебе никакая помощь не нужна, чтоб попасть в Конгор, – сказал Найка.

Я уже на запад смотрел, но тут кругом повернулся, чтоб ему в лицо глянуть. Красавец, как всегда, даже теперь, когда седые волосы пробивались под подбородком и мелькали вверху его косы. Да еще и губа у него припухла.

– Вот вопрос, на какой только ты способен ответить. Хоть ты никогда со словами в ладу не был, почему я когда-то и был тебе нужен. Если ты изберешь путь через Темноземье, сколько, по-твоему, останутся на другой стороне, хмм? Леопард? Хитер и искусен, когда котяра, но слишком горяч, когда человек, – нрав делает его глуповатым. Как тебя в молодости, нет? Карга беседует с главным торгашом? Она замертво свалится, вы еще не успеете до озера доскакать. Так, вот тот мальчуган, вон там, кто имеет его, ты или котяра? Он на лошадь-то влезть не умеет, того меньше – скакать на ней. В итоге остаешься ты с этим рабом…

– Он не раб.

– Нет?

– Он так сказал.

– Я не слышал.

– Стало быть, малый, кто не раб, и О́го, а тебе известно, насколько можно на О́го положиться.

– Побольше, чем на тебя.

– Хмм.

Он хмыкнул. Нсака Не Вампи держалась в стороне. Она заметила, что я заметил. Я тоже заметил, что он сказал «ты», а не «мы».

– У тебя другие планы, – сказал я.

– Ты знаешь меня лучше меня самого.

– Должно быть, что-то вроде проклятия, уж я тебя знаю.

– Никто из людей не знает меня лучше.

– Значит, никто не знает тебя вовсе.

– Так ты желаешь свести счеты сейчас, хмм? Как тебе это? Прямо здесь. Или, может, подальше, у озера. Или мне следует ждать, что однажды ночью ты забежишь как любовник? Порой я жалею, что ты и впрямь не любишь меня, Следопыт. Как мне наделить тебя покоем?

– Мне от тебя ничего не надо. Даже покоя.

Он опять засмеялся и ушел. Потом остановился, снова засмеялся и пошел к громадному замызганному гобелену, которым было что-то укрыто. Нсака Не Вампи забралась в колесницу и подхватила вожжи. Найка стащил гобелен, и появилась клетка, в какой сидела женщина-молния. Леопард ее тоже увидел. Протрусил прямо к клетке и зарычал. Женщина забилась в уголок подальше, хотя деваться в клетке было некуда.

Теперь она уже походила на женщину. Глаза широко распахнутые, как будто страх впечатался в ее лицо, как у детей, рожденных на войне. Найка потянул задвижку и открыл клетку. Женщина забилась еще дальше, двигая клетку вместе с собой. Леопард отбежал недалеко и улегся в пыль, но по-прежнему следил за ней. Она обнюхала все вокруг, оглядела все вокруг, потом резко выскочила из клетки. Туда-сюда рванулась, глядя на фургон, на деревья, на Леопарда, на мужчину с женщиной в одинаковой синей одежде. Потом дернулась головой на восток, будто кто-то окликнул ее.

Потом она побежала, на своих двоих, едва земли касаясь, прыгнула через холмик, взмыв вровень с деревом, и была такова. Найка заскочил на колесницу, как раз когда Нсака Не Вампи хлестнула вожжами, и лошади пустились галопом. На восток.

– Озеро разве не на запад? – произнес Биби, подаватель фиников.

Я не ответил.

Малый так и старался напугать коня, чтоб тот галопом припустил, сбросил седока и тот сломал себе шею. Я даже не собирался его учить. От Леопарда проку не было, поскольку тот оставался котярой, ни с кем не разговаривал и убежал от нас как можно дальше, но так, чтобы по-прежнему услышать нас. Соголон, думалось мне, понадобится помощь, чтоб на лошадь взобраться. Или она люльку какую иль повозку приспособит, чтоб себя везти и всякое там, с чем ведьмы ездят, может, ножку ребенка, кал девственницы, шкуру целого буффало, что в соли хранится, или еще что ей для колдовства нужное. Но она перекинула через плечо сумку из шкуры оленя, взялась левой рукой за луку седла и легко вскочила в него. Даже О́го это заметил. Он, само собой, просто в кашу смешал бы десяток лошадей, когда б вздумал усесться на них, а потому – побежал. Для верзилы такой высоты и веса он почти не производил шума и землю не сотрясал. Вот мне интересно: купил ли он свой дар быть незаметным у сангомы какой, у колдуна, у ведьмы или у беса? Лошади оказались крепкими, но хватало их всего на день скачки за раз, и это привело нас к Красному озеру. Биби, спрыгнув с коня, связал лубяной веревкой свое седло с уздечкой одной из лошадей, несших поклажу, и велел Фумели сесть на нее. Я привязал вторую лошадь с поклажей к своему седлу. Соголон ускакала далеко вперед, зато О́го поджидал. По-моему, он ее побаивался. Биби приход ловил, и я не спрашивал почему.

Мы тронулись. Бунши с нами не поехала. Соголон на шее носила флакончик того же цвета, что и кожа Бунши. Я заметил его, когда она скакала мимо меня. Когда мы сблизились настолько, что лошади едва боками не касались, она склонилась ко мне и сказала:

– Малый тот. Какая от него польза?

– Спроси того, кто его пользует, – ответил я.

Она рассмеялась и галопом ушла в саванну, оставив в качестве следа запах, какой я никак не мог определить. Я вовсе не спешил попасть в Конгор, поскольку пропавший малец был, несомненно, мертв, и никакая опасность стать еще мертвее ему не грозила. Все меня раздражали: Леопард своим молчанием, Фумели своей капризностью, за какую хотелось надавать ему по его угрюмым щечкам, этот подаватель фиников Биби, что из кожи вон лез казаться чем-то бо́льшим, чем прислужник, сующий пищу в чужой рот, и Соголон, успевшая уже утвердиться в том, что нет мужчины разумнее нее. Только и оставалось, что раздумывать о старейшине, что попытался убить меня, когда я спросил про отца пропавшего мальца. Старейшине было известно про омолузу, и он знал, что омолузу убили мальцова отца, хотя, возможно, и не ведал, что их должен был призвать кто-то всерьез недовольный. Он взывал к какому-то владыке небесных сил. Глупость не знает оскудения у тех, кто верит в верование. Мы еще и отправиться-то не успели, а уже полно людей, кого я уже всеми силами стремился видеть пореже.

О́го к ним не относился. Я всегда убеждался: чем крупнее существо, тем меньше слов ему требуется тратить или знать. Я замедлил ход лошади, дожидаясь, пока он подровняется. От него и в самом деле пахло свежестью, будто он до этого в речке искупался, даже под мышками, вонь которых у другого великана корову с ног свалила бы.

– Думаю, мы доберемся до Красного озера за три дня, – сказал я. О́го продолжал шагать. – Мы за три дня доберемся! – прокричал я. Он обернулся и буркнул:

– А-а, это будет чудеснейшее путешествие.

Не то чтобы мне даже компании хотелось. Уж, само собой, не с этими людьми. Только я проводил большую часть своих дней в одиночестве, а ночей – с теми, кого не было никакого желания видеть утром. Призна́юсь, по крайности, своей же темной душе, что не было ничего хуже оказаться среди множества душ, даже душ тебе известных – и все равно быть одиноким. Я уже раньше заговаривал об этом. Мужчины, кого я встречал, и женщины тоже, окруженные тем, что сами они принимали за любовь, все ж оказываются самыми одинокими во всех этих десяти и еще двух мирах. Зато проклятие, если предстояло мне быть рядом со столь многими и все ж не иметь ни с кем ничего общего.

– О́го. Ты О́го, разве нет?

Он умерил поступь, и моя лошадь пошла с ним рядом. Он буркнул и опять кивнул.

– Я видел тебя со спины после купания, ты стоял на коленях перед какими-то камнями. Поклонение?

– Поклонение кому?

– Богам, богу какому.

– Я не знаю никаких богов, – выговорил он.

– Зачем тогда место поклонения создавать?

Он недоуменно глянул на меня, будто взгляд и был ответом.

– Ты тут от Барышника, демона или от ведьмы? – спросил я.

Продолжая шагать, он посмотрел на меня и произнес:

– Барышник, демон или ведьма? Кто из них кто? Скажу тебе на это, что это мудрый вопрос, кто из них кто. Ты уверен, что черный – это демон, а не бог? Ты уже видел когда что-то похожее? Я видел двух, еще двух таких же, один был мужчиной, по крайней мере, телом на мужчину походил, но они – божьи создания, я слышал, человек демоном стать может, если есть на то воля богов. Народ на юге говорит, что демон – это человек, обращенный богами, но не посредством смерти, а смерть – это такая штука, это жуткая штука, я не люблю мертвых, я не люблю полдень мертвых, не люблю питающихся мертвечиной, а я их видел, они ходят, как птицы, и летают, как птицы, но они не птицы, по крайней мере, не всегда птицы, они старики в черных покровах, какие по земле метут, и с белым мехом вокруг шеи, как будто они носят шкуру оленя-альбиноса.

Только я ведь не о пожирателях мертвечины разговор вел, о ком я говорил-то? Я помню, не подсказывай. Демоны. Да, о демонах. Демоны, как Попеле? С демонами я немного общаюсь, мы их не видим в западной стране, и многие существа света и тьмы бродят по западу. Я тут не от демона. Ты же был там, разве нет, когда она появилась? Я такого в жизни не видал и надеюсь, никогда больше не увижу, так в душе своей желаю, ведь она была такая странная, как всякий раз бывает, когда надо обозвать животное, какое наполовину слон, а наполовину рыба или наполовину человек, а наполовину конь, в смысле, куда ее отнести-то. Барышник, вот из-за кого я тут, он пришел ко мне и сказал: Уныл-О́го, у меня для тебя дело есть, – а он знал, что у меня никакой работы не было, ведь на западе какая может быть работа для О́го? Скажу тебе, не много работы, вовсе никакой, если не считать, когда жадные сельчане думают, будто один О́го сделает столько же, сколько семь коров, и последний был жадным, жадюга был, после того как я вспахал его поля и засеял их, он меня за дурачка принял, ведь многие считают, что, пока О́го растет, мозги у него усыхают, и попробовал он расплатиться со мной чем-то смахивающим на серебро, но только не серебром, а я и сказал: предупреждаю тебя, гад, в первый и в последний раз, не вздумай меня обманывать, – а он мне: ты кто такой, пустоголовый ты великан, чтоб я тебя обманывал, здесь столько, сколько ты стоишь, ну я и схватил его за правую руку и хрустнул ею, а когда он заблажил, то схватил его за левую ногу и сказал: плати вдвое, и жадюга, мне б даже боги не поверили, заплатил вдвое тем же самым грязным серебром, вот я и сломал ему левую ногу. Он криком звал жену с сыном, только кто б его расслышал-то в такой дали от дома, а я спросил, где мои деньги, и он признался, что они в кошельке у него на груди, в монетах, какие настоящие, я сказал, что возьму их все, а жадюга хнычет, мол, теперь ты грабишь меня, так я заору, побегу обратно к своему дому, соберу всех мужиков, чтоб поймали тебя и убили тебя, вот я и сломал ему вторую ногу и руку со словами, ну теперь-то никуда ты не побежишь, а он стал обзывать меня мерзким созданием, натурой извращенной и еще многими жестокими и ужасными словами. И он сказал, что кричать будет, вопить будет, орать станет и рассказывать про О́го, что ограбил его и бросил его, почти мертвого, вот тогда я взял пригоршню земли с травой и засунул ему в рот, сказавши: когда родные найдут тебя, ничто не вылезет из твоего рта, кроме цветка, – и с тем его там и оставил, зато я работы лишился, и у себя дома, а я его день и ночь держал открытым, ведь кто окажется настолько глуп, чтобы воровать у О́го, разве не слышали, какие мы ужасные звери? Только у меня в доме, скорее в хижине, хоть и была она и теплой, и высокой, и, когда я в ней находился, не приходилось мне наклоняться, так, да, в моем доме сидел Барышник, он и сказал мне, мол, есть у меня для тебя дело, великий великан, и я поправил, что я не великан, великаны, они вдвое меня выше, у них между ушей ничего, кроме мяса, нет, и они лошадей насилуют, потому как считают, что все животные с длинными волосами принадлежат к женскому полу, а если лошадь лягается, это значит, что больше забавы будет. Так вот, он опять мне говорит, мол, есть у меня работа, мне нужно, чтоб нашел ты кое-каких людей, что враги мне, а я спросил, что буду должен сделать с этими людьми, когда отыщу их, а он сказал, мол, убей их всех, кроме того, кто еще не мужчина, а мальчик, и волоса на его голове не тронь, если только он больше не мальчик. А я спросил, мол, ты имеешь в виду, если он мужчина? Зачем мне убивать мальчика, потому что он мужчина, и как это мальчик так быстро мужчиной становится? Он мне говорит: О́го, то, во что он мог бы обратиться, будет не мужчина, а что-то другое, что-то, на что даже боги плюнули бы от отвращения, – а потом еще говорил, только я ничегошеньки не понял из его слов про отвращение, а затем я спросил, мол, где ж этот мальчик, кого тебе нужно, чтоб я нашел, а он сказал, что будут у него еще мужчины, что со мной пойдут, и женщины тоже, потому как сделать это дело труднее, чем говорить о нем, а я сказал, что по его рассказу оно вполне простое дело, и я вернусь домой, не успев по нему соскучиться, а урожай мой не начнет осыпаться, но потом я вспомнил про жадюгу, у кого изо рта цветы растут, и как скоро родня его соскучится по его жестокости и станет его разыскивать, и когда они придут толпой меня ловить, мне придется убить многих и многих оставить вдовами и безотцовщиной, тогда я подумал, пусть это наше служение продлится у нас так коротко или так долго, как потребуется, ведь возвращаться-то мне не к чему. А он вот что сказал. Он сказал потом, что есть у меня то общее со всеми остальными, что ни у одного из нас нет, к чему возвращаться, он так сказал, только я не знаю, правда ли это, я никого из вас не знаю, но я наслышан про Соголон, Ведьму Лунной Ночи, ты о ней знаешь? Как ты узнал, что она руны чертит? Мне без разницы, только вот что я знаю: ей 315 лет, она сама мне это сказала и еще другое говорила, потому как люди всегда считают О́го простаками, так что им можно рассказывать все что угодно, что она тут и проделала и вот что сказала: «Зовут меня Соголон, и я никогда не откликаюсь ни на одно иное имя. Когда-то звали меня Соголон-уродина, пока все, кто звал меня так, не поумирали от одного и того же удушья в горле. Соголон, Ведьма Лунной Ночи, кто всегда творит свое ремесло во тьме, так называют другие. Да, меня зовут Лунной Ведьмой, хотя мужчину, кто делает то же, что и я, называют жрецом». Вот одного я никак не понимаю, то ли ее руны призвали Попеле, то ли воздают должное, когда Попеле появляется, я знаю, ты об этом тоже думал, Следопыт, на твоем лице ничто не укроется, хотя ты думаешь, что как раз наоборот. Она сказала, что она с запада, но я сам с запада, и для меня есть в ней запашок, как в людях на юго-западе, от кого веет горечью, но горечью приятной, что со сладостью смешана и жизнью искрится, о чем тебе тоже известно, ведь, как я слышал, у тебя нюх есть. Найка говорил, что слышал от другой ведьмы, что она из Омороро, места, где сидит безумный южный Король, хотя он и не сказал бы, что она родилась там. На самом деле, она говорит, что никогда не рождалась или была рождена, когда главный бог небесный, что является в виде разряда молнии, если назвать его по имени, увидел женщину в саванне, преисполнился вожделением сверх вожделения, а потом снасильничал ее. Я вернусь к богам со своей девственной плевой, говорила она мне прошлой ночью перед тем, как мы отправились в Конгор на поиски этого мальца. Она всегда руны чертит? У нее руки никогда покоя не знают, никогда неподвижными не бывают. Она говорила, мол, я хочу найти мальчика, потому как есть у меня ощущение, что в мире, в месте этом, в земле живущих и мертвых, принявшем форму калебаса, что-то вышло из равновесия, что-то в неисправности, потому как мальчик этот дитя великого змия Иканянбы, предвестника штормов и бурь, что в кольцо свивается, как та подложка, какую женщины на рынках кладут на головы, чтобы нести тяжелый груз. И когда ребенок пропал, Иканянба отправился на поиски, только он не знал, где искать, и мир, этот великий калебас, вышел из равновесия и с тех пор качается и трясется. Честно, когда она сказала это, я по-думал, а не она ли это с катушек сошла, а не мир? Женщина такая старая, как она, всегда была мастерицей хранить тайны, вот я и решил, что есть у нее какая-то другая причина не говорить, поскольку деньги не очень-то много для нее значат. Потом она заговорила загадками и в рифму, но не было в том никакого искусства. Я слышал в том речь, обычную для Омороро, и мне подумалось, чего ж удивляться, что они там такие воинственные. Все это время не было в ней гнева, но и радости тоже не было или приятности. Я предположил, что она исчезает и возвращается, как у нее заведено. Вот это то, что мне известно. Ты должен простить О́го. Так мало людей говорят с ним, что, когда такое случается, ему всегда есть много чего сказать. И…

И в таком духе Уныл-О́го, наш О́го, проговорил всю ночь. И когда мы останавливались, и когда лошадей к дереву привязывали. И когда костер разводили, кашу варили, и когда звезду теряли, что на запад указывала, и когда уснуть пытались, а сон не шел, и когда прислушивались к реву львов, что вышли в ночь, и когда ждали, пока костер догорит, и когда, наконец, проваливались в нечто вроде сна, в каком он бубнил и бубнил сквозь дрему. Не скажу, то ли солнце меня разбудило, то ли голос его. Фумели спал. Биби, что лежал со мною рядом, не спал и хмурился. Голос О́го стал стихать, когда молчание съедало концы его фраз.

– Все, теперь я буду молчать, – произнес он.

– Нет уж, пожалуйста, продолжай, достойный О́го. Уныл-О́го. Твои слова западают в меня. Ты делаешь долгое путешествие коротким. Ты знаешь Найку?

Взгляд его был куда как красноречив.

– Я встретил его за день до того, как тебя встретил, – произнес Уныл-О́го.

– И он уже успел тебе про других насплетничать.

– Когда Барышник приехал ко мне, и Найка, и Нсака Не Вампи прикатили с ним вместе.

Я уставился на него и долго не отводил взгляд. Биби засмеялся и отправился в кусты поссать.

– Вот это и в самом деле ново. Что он говорит обо мне?

– Барышник?

– Нет, Найка.

– Мол, ты можешь доверить Следопыту свою жизнь, если он будет думать, что у тебя есть честь.

– Это он так сказал?

– Это неправда?

– Не мне отвечать на это.

– Почему не тебе? Я в жизни не врал, но понимаю, что вранье может иметь цель.

– И предательство? Разве есть у предательства иная цель, кроме его самого?

– Я не понимаю, про что ты.

– Выбрось из головы. Так, мертвая мысль.

– Вот этот тоже в повозке приезжал, – сказал Уныл-О́го, указывая на возвращающегося Биби.

Я обратился к нему:

– Скажи мне вот что. Твой хозяин врал нам про мальца. Правда в том, что у него никакой доли в этом ребенке нет. Но он много вкладывает в то, что доставит удовольствие Бунши. Его тревожит молчание богов, когда беспокоить его должно бы молчание всех рабов, что чинят заговор против него.

– Ха, Следопыт, я видел твое лицо. Несколько дней назад. Получил много удовольствия от этого, от твоего презрения. По-моему, ты слишком крут к благородной торговле.

– Что?

– Следопыт, или как бы там тебя ни звали. Если бы не рабы, каждый мужчина с востока был бы девственником, вступая в брак. Я однажды встретил такого, честное слово. Ему представлялось, что женщина плодит детей, суя свои груди в рот мужчине. Если бы не рабы, достойному Малакалу не осталось бы ничего, кроме фальшивого золота да дешевой соли. Я ее не оправдываю. Но я в самом деле понимаю, зачем она здесь.

– Стало быть, ты одобряешь занятия своего хозяина.

– Я одобряю деньги, какие он дает мне на прокорм моих детей. По виду твоему понимаю, что у тебя их нет ни одного. Увы, да, я пичкаю его морду финиками, потому что всю иную работу он отдает рабам.

– Он – это то, чем ты хотел бы стать? Когда мужчиной будешь?

– В отличие от сучонка, каков я сейчас? Вот еще немного правды. Если бы мой хозяин, как ты его называешь, был более туп, мне пришлось бы подстригать и орошать его влагой три раза в неделю.

– Тогда уходи.

– Уйти? Вишь, как просто. Поговори со мной об этом Леопарде. Что за человек, с такой легкостью уходит, когда захочет?

– Тот, кто не принадлежит никому.

– Или никто не принадлежит тебе.

– Никто не любит никого.

– Сукин сын, научивший тебя этому, тебя ненавидит. Так что, как выразился бы мой хозяин, говори мне правду, говори просто, говори быстро. Это ты с этим малым у меня за спиной или пятнистый?

– С чего это всякая недоношенная душонка спрашивает меня про этого недоноска?

– С того, что кошки не говорят. Другие служители Короля (замечу тебе, все они рабы) все об заклад бьются. Кто прутик, кто палка и кому срака достанется.

Я рассмеялся.

– А ты как считал? – спросил.

– Как сказать, раз уж ты тот, кого оба они на дух не переносят, говорят, что тебя оба имеют.

Я рассмеялся:

– А ты?

– У тебя походка не такая, как у человека, кого часто в зад имеют, – сказал он.

– Может быть, ты меня не знаешь.

– Я ж не сказал, что тебя не имели в зад. Я сказал, что не часто.

Я обернулся и пристально посмотрел на него. Он пристально смотрел на меня. Я рассмеялся первым. А потом мы никак не могли смех унять. Потом Фумели сказал что-то про то, чтоб лошадь сильно не подгонять, и мы с Биби оба чуть с коней не свалились.

Не считая Соголон, Биби выглядел самым старшим из нас. И уж конечно, единственный, кто до сих пор о детях заговорил. Это унесло меня в мыслях к детям-минги Сангомы, каких мы оставили на воспитание в Гангатоме. Леопард должен был уведомить меня о том, что с ними сталось с тех пор, но пока не уведомил.

– Как тебе этот меч достался? – спросил я.

– Этот? – Биби извлек его из ножен. – Я уже говорил: от одного горца с востока, что совершил ошибку, пойдя на запад.

– Горцы никогда не ходят на запад. Давай говорить честно, подаватель фиников.

Он рассмеялся.

– Сколько тебе лет в годах? Двадцать… семь и еще один?

– Двадцать и еще пять. Неужто я такой старый на вид?

– Я бы дал еще больше, но не хотелось грубить только-только обретенному другу.

Биби улыбнулся:

– Мне по двадцать было дважды. И еще пять лет.

– Етить всех богов. Никогда не видел мужчин, что прожили бы так долго и при этом не были бы ни богатыми, ни могущественными, ни просто толстыми. Так, значит, ты был вполне взрослым, чтобы видеть ту войну.

– Я был вполне взрослым, чтобы воевать на ней.

Взгляд его скользнул мимо меня – на траву саванны (она была короче, чем раньше), на небо (на нем было больше облаков, чем раньше, хотя солнце все еще чувствовалось). Еще было и прохладнее. Мы давно уже выбрались из долины на земли, на каких до сей поры ни один человек не пытался поселиться. Биби обернулся и стал смотреть, как Фумели копается в мешке в поисках еды.

– Не знаю ни одного человека, побывавшего на войне, кто стал бы рассказывать о ней.

– Ты был солдатом?

В ответ прозвучал его короткий смешок:

– Солдаты – это дурни, кому и того не платят, чтоб дурнями быть. Я наемником был.

– Расскажи мне о войне.

– Обо всех ее ста годах? Мы о какой войне говорим?

– А на какой ты воевал?

– На войне Арери Дулла. Кто знает, как называют ее эти любители поиметь буффало с юга, хотя я слышал, что они дали ей название войны северной с северной агрессией, что просто смехотворно, если учесть, что они первыми метнули копья. Ты родился через три года после последнего замирения. Породила его война. Такая вот забавная семейка. При всем внутриродовом скрещивании, что рождает безумных королей, можно бы подумать, что придет день и какой-нибудь король скажет, мол, давайте найдем свежую кровь для спасения династии, – увы, нет. Вот у нас и война за войной. Такая правда. Не могу сказать, был ли Кваш Нету редким здравым королем, или был ли новый и безумный Король Массыкина просто еще безумнее предыдущего, но на войне он был великолепен. У него на нее талант был, такой же, как у других талант к керамике или поэзии.

Биби остановил коня, а я – своего. Я чувствовал, как раздраженно поглядывал Фумели. Воздух был сырым от дождя, который так и не пошел.

– Сейчас надо дальше двигаться, – пробурчал Фумели.

– Успокойся, малыш, – осадил его Биби. – Леопард будет так же пылок, когда ты наконец-то усядешься на него.

На эти слова я повернулся. Лицо Фумели отражало именно тот ужас, какой, я знал, на нем появится. Хотелось получить удовольствие от этого, но получил немного. Я вновь обернулся к Биби.

– Мой отец никогда не говорил о войне. Он ни на одной не воевал, – сказал я.

– Слишком стар?

– Возможно. Он еще и моим дедом был. Только ты о войне разговор вел.

– Что? Ты… Да, война. Мне было десять и еще семь лет, и мы жили с матерью и отцом в Луала-Луала. Безумный массыкинский Король вторгся в Увакадишу и Калиндар, две земли в десяти днях верхом от долины Увомовомовомово. Слишком близко к Малакалу. Слишком близко к Квашу Дара. Мать моя говорила, что однажды в наш дом явятся мужчины и заявят, мол, мы избрали вас для войны. Я сказал, что, может, если мне сражаться на войне, это в конце концов вернет славу нашему дому, какую отец растранжирил на вино и женщин. «Чем вернешь ты славу, ведь у тебя нет чести», – сказала мать. Она была права, конечно же. Я находился среди убийств, а у людей меньше нужды в личных драчках, когда все охвачены войной. И только она сказала, как в дом пришли великие воины и указали: ты, ты, молодой и сильный, по крайности, на вид. Пора вышвырнуть этого сучьего Короля Омороро обратно на его пустоши с хвостом, зажатым между ног. А за что мне сражаться? Я спросил – они обиделись. «Ты должен сражаться за прославленного Кваша Дара и за империю». Я сплюнул и распахнул ворот рубахи, показывая свое ожерелье. «Я из Семикрылов, – сказал я. – Воинов монеты».

– Кто такие Семикрылы?

– Наемники, похищенные у отцов-пропойц, у кого были долги, какие им нечем было оплатить. Знатоки оружия и мастера железа. Мы наезжали стремглав и исчезали, словно запоздалая мысль. Хозяева наши испытывали нас скорпионами, потому страха мы не ведали.

– Как?

– Жалили нас и смотрели, кто выживет. В битве мы строй держали быком. Мы – рога, самые свирепые, мы шли в атаку первыми. И стоили мы больше, чем большинство королей способны платить. Но ваш Король был весьма умудрен в искусстве войны. Я вот что услышал от безумного Короля: одному Королю нельзя быть в двух местах разом, или в трех, потому как он всего лишь один Король. Он пребывает в Фасиси, вот и давайте нападем на Миту. И вот Массыкин нападет на Миту – и Мита его. Он считал это победой, и мысль такая не лишена разумности, коль скоро Королю нельзя быть в двух местах разом, давай нападем на место, где его не может быть. В этом была его ошибка, Следопыт. Мотай на ус, не было это никакой слабостью. Южные армии сыграли на руку самому величию Кваша Нету, оказываясь одновременно во многих местах.

– Колдовство?

– Не все выходит из лона ведьм, Следопыт. Отец вашего Короля знал, как быстрее перемещать армии, лучше любого Короля и до, и после него. Переброски, что занимали у конгоркинов семь дней, его армия могла осуществить за два. Он мудро выбирал, где сражаться, а где не стоит, он покупал наилучших и жесточайше облагал налогами свой народ, чтобы делать это. Наилучшими были Семикрылы. Это тоже восприми как правду. Безумный Король был взбалмошным дурачком, кто криком исходил при виде крови и не знал имен собственных генералов.

А вот у вашего Короля были свои люди, люди сильные, способные управлять городом, а то и государством, когда он уходил войной на другое. Ты слышал о войне женщин?

– Нет. Расскажи.

– После того как генералы заявили безумному Королю: Король наш, мы должны отступить от Увакадишу и от его побратима Калиндара, четыре наших собственных города под угрозой, – Король согласился. Но потом, ночью в лагере (Король всегда считал обязательным жить среди своих воинов на войне), он услышал, как сношается пара кошек, и подумал, что это ночной бес обзывает его трусом за отступление. Вот он и потребовал возобновить наступление на Увакадишу, только чтоб быть побитым женщинами и детьми, бросавшими камни и дерьмо из своих обмазанных глиной кирпичных башен. Последнее противостояние под Малакалом не очень-то и на боевые действия походило. Война была уже выиграна.

– Хмм. В Малакале не тому учат.

– Слышал я песни и читал переплетенные в кожу листы бумаги про то, как Малакал был местом последнего боя между светом Империи Кваша Дара и тьмою Массыкина. Песни глупцов. Только те, кто не воевал на войне, не способны видеть, что оба они были тьмою. Увы, наемник без войны – это наемник без работы.

– Ты так много знаешь о войне, генералах и придворных. Как же оказался ты тут? Скармливать жирной свинье финики ради пропитания.

– Работа есть работа, Следопыт.

– А брехня есть брехня.

– Рано или поздно тьма войны оттеняет каждого, кто в ней сражался. Нужды мои просты. Вскормить детей, чтоб и они стали мужчинами, – одна из них. Гордость не в счет.

– Я тебе не верю. И после всего, что ты сам только что рассказал, верю тебе и того меньше. В том, как ты поступаешь, умение заметно. Ты намерен убить его? Знаю, соперник нанял тебя подобраться к нему ближе любовницы.

– Если б мне нужно было убить его, я мог бы сделать это четыре года назад. Ему известно, на что я способен. По-моему, ему удовольствие доставляет, что люди считают меня глупым мальчиком-девочкой, кому нравится играть с его ртом. По его мнению, это значит, что я могу вычислить его врагов и разобраться с ними.

– Значит, ты его лазутчик? За нами следить?

– Глупец, для этого у него есть Соголон. Я тут на случай каких угодно неожиданностей, какие боги вам уготовили.

– Я бы еще послушал про то, что эти великие войны с тобой сделали.

– А я бы больше ничего об этом не стал рассказывать. Война есть война. Представь наихудшее, что тебе видеть довелось. Теперь представь, что видишь это через каждые три шага на всем недельном пути.

Мы скакали в гуще зеленой травы, где было зеленее и влажнее, чем в буром буше долины, подковы наших лошадей глубоко уходили в грязь. Впереди, может, через полдня предстоит скакать среди высящихся и разросшихся деревьев. Горы нависнут кругом над нами. Со стороны, когда едешь из Малакала на запад, и горы, и лес кажутся голубыми. Вдоль травы и влаги пробивается травяной великан бамбук – один ствол, потом два, потом рощица, а потом целый лес бамбуковый, что закрывает позднее осеннее солнце. Другие деревья возносятся к небу, а папоротник скрывает грязь. Запах свежего ручья доносится еще до того, как услышишь или увидишь его. На поваленных деревьях прорастают папоротник и лук. Мы следовали по тому, что выглядело дорогой, пока чутье не подсказало мне, что и Леопард, и Соголон пошли этим путем. По правую руку от меня сквозь густую листву виднелся сбегающий по скалам водопад.

– Куда они подевались? – спросил Фумели.

– Етить всех богов, мальчик. Твой котяра всего лишь…

– Не он. Вокруг нет никакого зверья. Ни ящеров-панголинов, ни обезьян-мандрилов, ни единой бабочки даже. У тебя нос чует только то, что тут, а не то, что пропало?

– Ну так ступай, ищи их.

Мне не хотелось разговаривать с Фумели. Не по вкусу мне были всяческие грубости, что так и готовы сорваться с его губ.

– «Я теперь стану звать его Рыжим Волком» – так он мне сказал, хотя я его ни о чем не спрашивал, – заговорил Биби.

– Кто?

– Найка.

– Он издевается над рыжей охрой на моей коже, уверяет, что только женщины-ку красятся охрой.

– Правда для твоего слуха: в жизни не видел мужчину с таким цветом.

Биби остановился, нахмурил брови и глянул на меня так, будто пытался уловить что-то им упущенное, потом встряхнулся:

– А волк?

– Ты глаз мой видишь?

Выражение его лица я понял. Оно говорило: есть малость, о какой ты мне не говоришь, только мне нужды особой нет настаивать.

– Что за запах был на ведьме? Не могу определить, – сказал я.

Он пожал плечами.

– Расскажи мне еще что-нибудь, Уныл-О́го, – попросил я О́го.

Это правда. О́го говорил не переставая, пока вечер не охватил нас. И потом он говорил про то, как нас охватывала ночь. Я забыл о Фумели, пока он не забурчал, и не обращал на него внимания, пока он не забурчал в третий раз. Мы доехали до развилки дороги – налево пойдешь, направо пойдешь.

– Нам налево, – сказал я.

– Почему налево? По этому пути Квеси пошел?

– Это путь, по какому я иду. Можешь своим путем идти, если хочешь, возьми да и отвяжи свою лошадь от коня Биби. – Я слышал глухой стук копыт по земле и потрескивание веток. Я не ждал от него никаких слов. Тропа была узкой, но то был путь, а солнце почти ушло.

– Ни летучей мыши, ни совы, никакого щебечущего зверья, – бурчал Фумели.

– Что еще за сучок у тебя теперь в заднице?

– Мальчик прав, Следопыт. В этом лесу не движется ни единая живая тварь, – сказал Биби. Одна его рука держала уздечку, другая сжимала меч.

– Где теперь твой великий нюх? – пробурчал Фумели.

Я тогда сразу же мысленно заметил себе. Никогда больше этот малый не будет верен ни в чем. Только оба они были правы. Я знал, что многие животные пахнут горными лугами – и ни одного нюх мой не различил. И запахи леса, какие я таки чуял: горилла, зимородок, змеиная кожа, – были чересчур отдаленными. Ни живой души, только деревья загадочно сходились кругами да речная вода стекала по скалам. О́го продолжал говорить.

– Уныл-О́го, помолчи.

– Эй?

– Тихо. Движение в буше.

– Кто?

– Никто. О том-то я и говорю: в буше никакого движения.

– Я об этом первым сказал, – буркнул Фумели. Стоило ли мне спину крутить, оборачиваясь, чтоб он увидел мой сердитый взгляд? Нет. – Многие говорят про твой нюх, а я нет. Что сейчас чует твой драгоценный нос?

Шейку, тоненькую, как у него, тонкую, как у девочки, я мог бы сломать без усилий. Или позволил бы О́го разнести его на мелкие кусочки. Но когда сделал глубокий вдох, то запахи таки пришли ко мне. Два, какие я знал, один, какого я не встречал уже много лет.

– Возьми свой лук, мальчик, стрелу наладь, – сказал Биби.

– Зачем?

– Делай, что говорят, – произнес Биби, стараясь придать своему шепоту строгости. – И спешивайся.

Мы оставили лошадей у ручья. О́го порылся у себя в сумке и извлек две блестящие латные рукавицы, какие я только на королевских рыцарях видел. Пальцы его сделались сверкающими черными чешуйками, пять косточек кулака обернулись пятью шипами. Биби вытащил свой меч.

– Я чую открытый огонь, дерево и жир, – сказал я. Биби прикрыл рот, указал на нас, потом опять на свой рот.

Я больше ничего не сказал, теперь, когда знал, что́ мы нашли бы, судя по запаху. Кислая вонь волос, солоноватость плоти. Вскоре мы уже видели костер и свет, что проскакивал меж деревьев по лесу. И она там, насаженная на вертел, поджаривалась над огнем. Жир капал с нее в языки пламени и лопался, искря. Мужская нога. Чуть дальше с дерева свисал малый и глядел на свою ногу, а обрубок ее был перетянут веревкой. Ему отрубили правую ногу по самое бедро, а левую оставили до колена. Левую руку ему отсекли по плечо. Самого подвесили на дереве на веревке. Подвесили они и девочку, у той, казалось, целы были все четыре конечности. Трое скотов устроились на приличном расстоянии от огня, еще один в буш ушел, недалеко, уселся посрать.

Мы налетели, не разглядывая их, до того, как они успели нас заметить. Держа топорики на изготовку, я метнул один в голову первому, но топорик отскочил. Фумели выпустил четыре стрелы, три отскочили, одна впилась второму в щеку. О́го ударом припечатал третьего к стволу дерева. Вторым ударом он пробил дыру и в груди, и в дереве. Биби взмахнул мечом и ударил третьего по шее, но меч застрял в ней. Ударом ноги он высвободил меч, потом ударил им скота в живот. Первый же понесся прямо на меня с голыми руками. Я увернулся от него, а что-то сбило его с ног. Я прыгнул на упавшего и рубанул прямо по мякоти его морды. По носу. Я бил за разом раз, пока плоть его не забрызгала меня. То, что сбило скота с ног, рыкнуло, прежде чем вновь принять человеческий облик.

– Квеси! – заорал Фумели и побежал к Леопарду, потом остановился. Тронул его за плечо. Мне хотелось сказать: ступайте за дерево и кувыркайтесь, сколько влезет. Никто из нас не вспомнил про последнего скота, срущего в буше, пока не закричала девочка, привязанная к дереву. Тот пошел на нас, размахивая руками, когтищи его сверкали в отблесках огня. Он взревел громче льва, но что-то пресекло его рев. Он сам не понял, почему собственная пасть его не слушается, пока не глянул вниз, себе на грудь, и не увидел пронзившее ее копье. Взвыв напоследок, он рухнул лицом вниз.

Соголон переступила через его тушу и подошла к нам. Я зажег сухую палку и повел ею над ближайшим ко мне скотом. Хруст. О́го сломал шею малому с отрубленными руками-ногами. Лучшего для него и быть не могло: умереть быстро, – и никто не возражал. Девочка, едва мы спустили ее на землю, принялась кричать и кричала до тех пор, пока Соголон дважды не хлестнула ее по щекам. Все девичье тело покрывали белые полосы, но мне были известны знаки речных племен, и этот не принадлежал ни одному из них.

– Мы – подношение. Вам не надо было приходить, – выговорила она.

– Вы кто? – удивился Леопард.

Я был очень рад опять видеть его в человеческом обличье, сам не очень понимая почему. Разговор с ним все еще вызывал у меня раздражение.

– Мы славные подношения зогбану. Они живут рядом с нашими селениями, что стоят на их землях, и позволяют нам выращивать урожай. Меня растили ради этого…

– Ни одну женщину не растят на потребу мужчине, пусть он даже и зогбану, – сказала Соголон.

Я выдернул копье из убитого и ногой перевернул его тушу. Рога – большие, изогнутые, заостренные на конце, как у носорогов, – торчали по всей его голове и на шее, рога поменьше покрывали плечи. Торчали они во все стороны, эти рога, как вываленные в грязи космы у нищего бродяги. Рога шириной с детскую голову и длинные, как бивень, рожки короткие и толстые, рога, похожие на волосы, серо-седые, как и его шкура. Обе брови вросли в рога, а у глаз не было зрачков. Нос широкий и плоский, с волосьями, прущими из ноздрей, словно кусты. Толстые губы во все лицо, зубы, как у пса. По всей груди отметины шрамов, может, по счету всех его жертв. Пояс поддерживал набедренную повязку, на нем он подвесил детские черепа.

– Что это за бес?

Биби присел на корточки и повернул голову:

– Зогбану. Тролли из Кровавого Болота. На войне я их много видел. Ваш последний Король даже использовал их как берсеркеров[36]. Один хуже другого – и так каждый, – говорил он.

– Это ж никакое не болото, – говорю.

– Они кочуют. Дева эта тоже не отсюда. Эй, девочка, куда они идут?

– Я славное подношение Йех…

Соголон шлепнула ее.

– Bingoyi yi kase nan, – сказала девочка.

– Они едят человечину, – сказала Соголон.

Вот тут мы все и глянули на насаженную на вертел ногу над огнем. Уныл-О́го пинком отбросил ее.

– Так они странствуют, говоришь.

– Да, – кивнул Биби.

– Но она ж только что назвала себя жертвой ради позволения пользоваться их землей. Откуда же они?

– Тут неподалеку, – сказал Леопард. Он шел прямо ко мне, но смотрел на Биби. – И они не странствуют, они охотятся. Кто-то сказал им, что через эти леса будет проходить щедрый кус человечьего мяса. Мы.

Девочка вскрикнула. Нет, не завопила: в крике ее не было страха. То был призыв.

– На коней! – заорал нам Леопард. – И заткните этой девчонке рот!

Даже на бегу нам было слышно шуршание по бушу. Шорох доносился отовсюду, со всех сторон, и окружал все плотнее. Я ударил лошадь Фумели, и она ускакала. Соголон появилась верхом на своей лошади и ускакала. Я – за нею, резко ударив своего коня коленями по ребрам.

Биби скакал рядом со мной, сказал что-то или засмеялся, когда из темноты выпрыгнул зогбану и ударом дубины сшиб его с коня. Я не остановился – и конь Биби тоже. Я всего раз оглянулся и увидел, как зогбану, множество их, кучей наваливались на него, пока куча в холм не превратилась. Он не переставал кричать, пока его не придушили.

Я нагнал Соголон, но зогбану настигали нас. Один прыгнул на меня, но промахнулся, рога его располосовали круп моего коня. Тот взвился и едва не скинул меня. Двое вышли из кустов и принялись хватать его лапами. Полетели стрелы: первому в спину, а второму в грудь и в морду. Леопард теперь скакал на одной лошади с Фумели, криком призывая нас следовать за ним. Позади нас собрались зогбану – глазом не сочтешь, – они рычали, скалились, порой их рога сталкивались, отчего несколько скотов упали. По густому бушу они бежали едва ли не так же быстро, как и лошади. Один показался из кустов, наскочив мордой прямо на мой топорик. Я пожалел, что у меня меча нет. У Соголон он был, она рубила на скаку, словно бы расчищала путь в диком буше. Конь Биби без понукающего всадника отстал. Зогбану бросились на него всем скопом, так на моих глазах львы делали, охотясь на буффало. Я еще сильнее дал коню под бока: многие скоты все еще гнались за нами. Потом я услышал посвист: зип-зип-зип-зип – рядом. Кинжалы бросают. У скотов имелось оружие. Один попал Соголон в левое плечо. Она вскрикнула, но продолжала прорубаться правой рукой. Впереди я видел Леопарда, а перед ним – опушку и проблеск воды. Мы уже выбирались на опушку, как вдруг какой-то зогбану прыгнул на коня прямо позади меня и вышиб меня из седла. Мы с ним оба скатились в траву. Схватив меня за горло, скот принялся душить. Мясо они любят свежее, так я знал: убивать меня он не станет. Но очень постарается лишить сознания. Вонючее его дыхание рвалось из пасти белым парком. Рога у него были не очень большие и вроде помягче: видно, молодой, отличиться решил, себя показать. Я дотянулся до кинжалов и воткнул один прямо ему в ребра справа, а второй – в ребра слева, бил, бил, бил и бил, пока он не рухнул на меня и мне стало трудно дышать. Леопард стащил его с меня и крикнул мне: беги! Сам же обратился в зверя и зарычал. Не знаю, может, это и напугало их. Только к тому времени, как я до озера добрался, все уже сидели на широком плоту, в том числе и дева, и мой конь. Я, шатаясь, шагнул на плот, и в тот же миг мимо меня прыгнул Леопард.

Зогбану столпились на берегу, может, десять и еще пять, может, двадцать. Стояли так плотно, что казались одной широченной тварью из рогов и колючек.

Никто плот не толкал, но он отплыл. Впереди сидела Бунши, словно молилась в своей маленькой келье в отрешении от всего мира – гори он синим огнем.

– Ты испытываешь нас, ночная ведьма, – сказал я.

– Она этим не занимается, – сердито выговорила Соголон.

– Не в том вопрос был!

Бунши же не сказала ничего, а сидела себе, будто молилась, а я знал: ничего подобного.

– Мы должны вернуться за Биби.

– Он умер, – произнесла Бунши.

– Нет. Эти твари держат своих жертв живыми, чтобы есть мясо свежим.

Бунши поднялась и повернулась ко мне лицом.

– Не сообщаю тебе ничего, чего ты сама не знаешь. Тебе заботы не хватает, – сказал я.

– Он раб. Его назначение – умереть на служ…

При этих словах я вскочил:

– А ты, скорее всего, мать собственной сестры. По рождению он благороднее тебя.

– Ты говоришь против течения…

Бунши повела рукой, и Соголон умолкла.

– Есть кое-то поважнее, чем…

– Чем что? Раб? Мужчина? Женщина? Все на этом плоту думают: я, по крайности, лучше этого раба. У скотов дни уйдут на то, чтобы убить его, тебе это известно. Они будут резать его, прижигая каждую рану так, чтоб он не умер от болезни. Ты знаешь, как людоеды действуют. И все ж есть кое-что поважнее.

– Следопыт.

– Он не раб!

Я нырнул в воду.

На следующее утро я очнулся в чахлом коричневом кустике с прижатой к груди рукой. Девочка из той, прошлой, ночи. Часть ее раскраски уже смылась. Она охватывала и ощупывала меня, как железную гирю, потому как видела одну лишь бронзу. Я оттолкнул ее. Она поползла на другой конец плота прямо под ноги Соголон, а та стояла, как капитан, держа в руке копье, как посох. Солнце, похоже, уже взошло: у меня кожа сильно нагрелась. Тогда я вскочил:

– Где Биби?

– Ты не помнишь? – проговорила Соголон.

И, пока она произносила это, я вспомнил. Обратное плавание в воде, что казалась скользкой пеленой, берег, уходящий все дальше и дальше, но я даю выход ярости, чтобы добраться туда. Зогбану ушли обратно в буш. Топориков у меня нет, один нож всего. Шкура зогбану под рукой кажется древесной корой, но у ребер она мягка, и, как у всех животных, можно и глаза им вырвать.

Чьи-то старческие пальцы легли мне на руку. Пальцы черные, как ночь.

– Бунши, – выдохнул я.

– Твой друг умер.

– Он не умер просто потому, что ты говоришь, что он умер. Или потому, что ты не считаешь, что его стоит спасать.

– Я вовсе не это имела в виду. Следопыт, они вышли на охоту за едой, а мы забрали у них последние припасы. Они не станут есть мальца, у кого сломана шея.

– Все равно я пойду.

– Даже если это означает твою смерть?

– Тебе-то что до того?

– Ты все еще человек, от кого великая польза. Эти твари наверняка убьют тебя, а какая будет польза от двух мертвых тел?

– Я пойду.

– Знаю. Но если уж тебе приспичило, по крайней мере, не будь видим.

– Ты нашлешь скрывающее заклятье?

– Разве я ведьма?

Я обернулся, подумав, что она ушла, пока влага не просочилась между пальцев моих ног. Луна подтягивала озеро на берег, я уверен. Потом вода поднялась мне до лодыжек, но обратно в озеро не утекла. Озерной воды не было вовсе, просто что-то черное, прохладное и сырое ползло вверх по моим ногам. Меня охватил страх, но всего на миг, и я дал ей укрыть себя. Бунши натянула свою кожу мне на икры до колен, вокруг и выше, укрыла мои бедра и живот, не пропуская ни кусочка моей кожи. По правде, мне это совсем не нравилось.

Она была холодна, холоднее озера, и все ж, глядя вниз, я хотел оказаться в озере, только чтобы увидеть себя подобием ее. Она дотянулась до моего горла и сдавила его так туго, что я шлепнул ее.

– Перестань пытаться убить меня, – сказал.

Она ослабила хватку, укрыла мои губы, лицо, потом голову.

– Зогбану в темноте видят плохо. Зато они запах чуют, слышат и чувствуют твое тепло.

Я думал, она будет мне поводырем, но она словно застыла. Далеко идти не пришлось.

Костер уже бушевал в небе. Один зогбану схватил Биби за голову и поднял его. В воздухе он держал половину Биби, грудь у того уже была вспорота, чтобы кишки удалить, ребра торчали, как у коровы, забитой ради праздника. Его насадили на вертел, и пламя ринулось ему навстречу.

Я погнал себя обратно в настоящее – и меня вырвало. Я встал на ноги. Рвало меня не со сна, виной тому был плот. И что за плот? Громадный курган из костей, земли и травы, похожий на маленький островок, такой не создать рукам человеческим. Леопард сидел на другой стороне, задрав ноги. Он глянул на меня, я глянул на него. Ни он, ни я не кивнули. Фумели сидел рядом с ним, но на меня он не смотрел. Уцелела всего одна вьючная лошадь, и наш рацион сократился наполовину. Разрисованная девочка сидела на коленях рядом со стоявшей Соголон. Плот-островок проседал немного там, где сидел О́го. Что это за штуковина, на чем мы плывем, хотел спросить я его, но понял, что ответ пришлось бы слушать до ночи. Соголон, стоявшая так, будто видела земли, нам незримые, без сомнения, управляла этой штукой при помощи волшебства. Разрисованная девочка смотрела на меня, кутаясь в кусок кожи.

– Ты тоже зверь, как и он? – спросила она, указывая на Леопарда.

– Ты про это? – Я показал на свой глаз. – Это от собаки, а не от кошки. И я не животное, я мужчина.

– Что такое мужчина и что такое женщина? – спросила девочка.

– Bingoyi yi kase nan, – хмыкнул я.

– Она мне это три раза ночью повторяла, даже во сне, – сказала девочка, тыча пальцем в Соголон.

– Дева – это животное, за каким охотятся, – сказал я.

– Я славное подношение…

– А то как же!

Все затихли настолько, что я слышал, как плещет вода под плотом. О́го обернулся. И начал:

– Что сказать, вопрос простой и ответ на него прост, разве что, когда…

– Уныл-О́го, не сейчас, – взмолился я. И повернулся к девочке: – Имя твое? Как зовут тебя?

– Высшие зовут меня Венин. Всех избранных зовут Венин. И он Венин, и она Венин. Великие матери и отцы еще до моего рождения назначили меня в жертву зогбану. С самого рождения и по сей день я жила в молитве, я и сейчас в молитве.

– Зогбану любят север Темноземья. Почему они на юге, да еще и по другую сторону Красного озера? Они не кочевники.

– Я избранная в жертву рогатым богам. Так было с моей матерью и матерью моей матери.

– Мать и мать матери… Как же ты здесь-то оказалась? Кто-нибудь напомнит мне, зачем мы взяли эту? – сказал я.

– Может, хватит задавать вопросы, когда ответ тебе известен? – выговорил Леопард.

– Да ну? Что б я без мудрого Леопарда делал! Так каков ответ, что мне уже известен?

– Они бы уже обгладывали косточки девочки и мальчишки. Они нас поджидали.

– Твой Барышник сказал им, что мы пожалуем, – бросил я Леопарду.

– Он не мой Барышник, – отозвался тот.

– Вы оба глупцы. Зачем посылать нас с заданием, а потом не дать нам его выполнить? – вмешалась Соголон.

– Он передумал.

Она нахмурилась. Не говорить же мне было, мол, Соголон, сказанное тобой – правда? Леопард кивнул.

– Ничто не указывает на предательство Барышника, – сказала она.

– А то! Зогбану просто за переменчивыми ветрами потянулись. Может, это был кто-то, кто сейчас на плоту. Или не на плоту.

Солнце стояло прямо над головой, и синь озера уходила вглубь. Бунши плавала в воде, я видел ее в глубокой синеве, кожа ее, что ночью казалась черной, теперь стала цвета индиго. Она рыбкой стремглав взлетала, выскакивая из воды, затем уходила вниз, далеко в одну сторону, потом в другую, потом обратно к самому плоту. Она походила на водные создания, каких я в реках видел. Плавник сразу от затылка и вниз по шее, плечи, груди и живот женские, зато от бедер на всю длину шел роскошный хвост огромной рыбины.

– Что она делает? – спросил я у Соголон, что до сего момента не удостаивала меня взгляда. Впереди видна была лишь линия, что отделяла водную гладь от неба, но она упорно не сводила с нее глаз.

– Ты рыбу не видел?

– Она не рыба.

– Она разговаривает с Чипфаламбулой. Упрашивает ее еще об одной милости: переправить нас на другой берег. Мы ведь тут без разрешения, в конце концов.

– Где без разрешения?

– Ты болван. На том, на чем плывем.

– Вот этом? – воскликнул я и пнул ногой землю.

То, как стояла она, с видом вождя какого-то, меня злило. Я прошел мимо нее вперед и сел. Тут склоны плота-кургана уходили под воду. Мне стала видна остальная, подводная, его часть. Не плота, а именно плавучего островка, каким правил ветер или колдовство. Две рыбины, может, с меня ростом, плыли впереди.

Дальше я увидел то, чего точно не видел. У погруженного островка прямо впереди, где я сидел, раскрылась щель и проглотила первую рыбину. Полсекунды она торчала, но отверстие ее счавкало. Под правой своей пяткой я увидел глаза, что смотрели вверх, на меня. Я вскочил. Жабры рыбы-острова открывались и закрывались. Еще ниже громадные плавники – каждый шире лодки – медленно шевелились в озерной воде, подводная половина была цвета утренней голубизны, а половина над водой цвета песка с землей.

– Попеле испрашивает у Чипфаламбулы, сборщицы дани, разрешения перевезти нас на другой берег. Ответа она еще не дала, – сообщила Соголон.

– Мы далеко ушли от берега. Разве это не ее ответ?

Соголон рассмеялась. Бунши целиком выскочила из воды и нырнула – прямо перед этой чипфакамбалой, или как ее там.

– Чипфаламбула не потянет тебя на глубину, чтоб на другой берег перевезти. Она вынесет тебя в озеро, чтобы слопать.

Соголон говорила серьезно. Никто не чувствовал, когда эта штука двигалась, но все ощутили, когда она встала.

Бунши подплыла прямо ей под пасть, и я подумал: проглотит, подлая. Она поднырнула и вышла со стороны ее правого плавника. Тот дернулся в шлепке, будто осу отгонял, и Бунши взлетела в самое небо и упала в воду далеко-далеко. Мигом приплыла обратно и забралась на верхушку этой громадины-рыбы. Прошла мимо нас и остановилась возле Соголон, ворча:

– Жирная корова, под старость сварливости в ней все больше.

Я подошел к Леопарду. Он по-прежнему сидел с Фумели, оба поджимали колени к груди.

– Мне надо с тобой словцом перекинуться, – сказал я.

Он встал, встал и этот немужчина. На обоих были кожаные юбки, только никакой неловкости он не испытывал, не то что тогда в «Куликуло».

– Только с тобой, – бросил я.

Фумели не желал садиться, пока Леопард, обернувшись, не кивнул.

– Дальше сандалии станешь носить?

– Ты это про что? – спросил Леопард.

– Тебе что-то еще покою не дает? Еще одна встреча на спине у этой рыбы?

– Ты про что?

Я глянул на него, а он вид делал, будто торопится куда-то.

– Я наведался к одному старейшине по поводу Басу Фумангуру. Просто убедиться, правдивы ли окажутся эти истории. Он мне сказал, что на дом Фумангуру напала болезнь, какой он заразился от речного демона. Но когда я заговорил про порез на руке и про бросание крови, он глянул в потолок еще прежде, чем я рассказал об этом. Он знает. И лжет. Бисимби вовсе не речные демоны. Они к рекам любви не испытывают.

– Вот, значит, куда ты ходил?

– Да, туда и ходил.

– И где теперь этот старейшина?

– Со своими предками. Попытался убить меня, когда я сказал, что он лжет. Штука вот в чем. Я думаю, он не знал о ребенке.

– Да ну?

– Главный старейшина – и не знает о себе самом? Этот сказал, что самому младшему мальчику было десять и еще пять лет.

– То, что ты говоришь, для меня все еще загадки, – сказал Леопард.

– Я говорю вот что. Малец не был сыном Фумангуру, что бы ни говорили Бунши, Барышник или еще кто. Я уверен, что этот старейшина знал, что Фумангуру убить собираются, может, сам это и устроил. Только он насчитал восемь тел, сколько и ожидал насчитать.

– Он знает об убийстве, но не знает о ребенке?

– Потому как ребенок не был сыном Фумангуру. Или домочадцем, или родней, или даже гостем. Старейшина меня убить пытался, потому как понял, что я знаю, что он знает про убийство. Только он не знал, что был и еще один мальчик. По-моему, это потому, что тот, кто стоит за убийством, кем бы он ни был, ничего ему не рассказал.

– И малец не сын Фумангуру?

– Зачем бы ему иметь тайного сына?

– Почему же Бунши зовет его сыном?

– Я не знаю.

– Забудь про деньги и товары. В этих краях люди торгуют одним враньем. – Он выговорил это, глядя мне прямо в глаза. – Или люди говорят лишь то, что, по их мнению, тебе знать положено.

Какое-то время он осматривался, вглядываясь в каждого на рыбе, довольно долго – в О́го, кто опять уснул, потом опять в меня.

– Это все?

– Тебе мало?

– Если ты так считаешь.

– Етить всех богов, котяра. Что-то встряло между нами.

– Это по-твоему так.

– Я знаю, что это так. И это произошло быстро. Но, по-моему, это твой Фумели. Всего несколько дней назад он был для тебя всего лишь предметом для шуток. Теперь вы двое сошлись теснее, а я – ваш враг.

– Я схожусь с ним теснее, как ты выразился, и это делает тебя моим врагом.

– Я не так говорил.

– Так ты думал.

– И это не так. Ты говоришь, будто сам на себя не похож.

– Я говорю, как…

– Он.

Он рассмеялся и опять уселся рядом с Фумели, подтянув ноги к груди, как и этот малый.

Дневной свет убегал от нас. Я смотрел ему вслед. Венин сидела возле Соголон, разглядывала ее, иногда разглядывала воду, порой сводила ноги вместе, когда замечала, что сидит на коже, а не на земле. Мальчишке по виду было лет шесть-семь, девочка еще моложе.

Все спали, глазели на воду, в небо глядели или своими делами занимались.

На берег мы сошли вечером. Сколько времени оставалось до солнца, я не знал. О́го проснулся. Соголон покинула рыбу первой, ведя на поводу свою лошадь. Девочка сразу за нею, крепко ухватившись за платье Соголон, страшась отдалиться от нее хотя бы на длину руки, может, еще и из-за наступавшей темноты. О́го, все еще сонный, сшатался на сушу. Леопард сказал что-то, чему Фумели засмеялся. Качнул головой вправо-влево, потом потерся лбом о щеку малого. Схватил поводья лошади Фумели и зашагал прямо мимо меня. Идя следом, малый прошипел:

– Подавателя фиников выглядываешь?

Я стиснул кулаки и дал ему пройти. Венин все так же держалась рядом со своей Соголон, как и Бунши, у той с затылка исчезали плавники. Всего в сотне шагов от нас лежала она, вздымая туман до того тяжелый, что он прилегал к земле, там росли деревья высокие, как горы, и длинные ветви торчали сломанными пальцами. Жались друг к другу, делясь тайнами. До того темные в зелени, что казались синими.

Темноземье.

Я бывал тут прежде.

Мы стояли и смотрели на лес. Темноземье – это то, чем матери пугают детишек: густые заросли с привидениями и чудищами. Это и вранье, и правда. Полдня пути пролегало между нами и Миту. Путь в объезд Темноземья занимал три-четыре дня, у него свои опасности имелись. В лесу было такое, о чем я никогда не смог бы рассказать, во всяком случае, тем, кто вот-вот в него войти собирался. Дятлы выстукивали дробь, оповещая птиц в самой дальней дали о нашем приближении. Одно дерево протискивалось меж остальных, словно в погоне за солнцем. Казалось, оно в осаду попало. Листва, более редкая, чем на остальных деревьях, обнажала ветви, широкими веерами вытянувшиеся, хотя ствол был узким. Темноземье уже сидело во мне.

– Вонючее дерево, – произнесла Соголон. – Вонючее дерево, желтое дерево, железное дерево, дятел, вонючее дерево, желтое дерево, железное дерево, дятел, вонючее дерево, желтое дерево… – внезапно Соголон откинулась назад. Голова ее дернулась влево, словно кто-то дал ей пощечину, потом вправо. Я слышал звук пощечины. Все слышали звук пощечины. Соголон упала и затряслась, потом перестала, потом затряслась, потом опять затряслась, потом обхватила руками живот и прорычала что-то на языке, на каком, я раньше слышал, говорили в Темноземье. Девочка, державшаяся за ее платье, упала вместе с нею. Она смотрела на меня широко раскрытыми глазами, готовая закричать. Соголон встала, но воздух пощечиной вновь сбил ее с ног. Я достал топорики, О́го сжал кулаки, Леопард обратился в зверя, а Фумели лук свой натянул. Леопардов лук. Чары Сангомы все еще оберегали меня, и я чувствовал, как в воздухе резко потянуло прохладой, словно бы перед надвигающейся бурей. Соголон, шатаясь, ковыляла прочь, едва не упав два раза. Бунши пошла за ней.

– Безумие ее прихватило, – сказал Леопард.

– Этих не свяжешь и тех не прикроешь, – прошептала Соголон, но мы слышали ее.

– Старая она. Точно, старая, – подал голос Фумели.

– Если она безумна и стара, тогда вы тупицы и сосунки, – сказал я.

Бунши пыталась схватить ее, но Соголон ее оттолкнула. И пала на колени. Схватила палку и принялась вычерчивать руны на песке. В промежутках это выглядело так, словно кто-то отбивал сыпавшиеся на нее пощечины, она же яростно чертила знаки на песке. О́го не выдержал. Натянул свои железные перчатки и потопал к ней, но Бунши остановила его, сказав, что его кулаки тут нам не помогут. Соголон рисовала и зачеркивала, пальцами ковыряла и ровняла землю, выписывая руны, она откидывалась назад и слала проклятия, пока не изобразила вокруг себя круг. Встала и отбросила палку. Что-то двинулось по воздуху и набросилось на нее. Видеть мы не видели, но слышали ветер. А еще это – звук глухих ударов, будто мешки в стену швыряли, один, потом три, потом десять, потом удары дождем посыпались. Бились в стену из ничего вокруг Соголон. Потом – ничего.

– Темноземье, – вздохнула Соголон. – Это Темноземье. Они тут силу набирают. В вольности пускаются, ровно много лет ничего и не было.

– Кто? – спросил я.

Соголон рот было открыла ответить, но Бунши вскинула руку:

– Мертвые духи, кому никогда не нравилась смерть. Духи, думающие, что Соголон в силах им помочь. Они осаждают ее просьбами и бесятся, когда она отвечает «нет». Мертвые должны оставаться мертвыми.

– И все они лежали в ожидании при входе в Темноземье? – спросил я.

– Много всякого лежит тут в ожидании, – сказала Соголон. Не многие выдерживают ее взгляда, только я как раз из немногих.

– Ты лжешь, – бросил я.

– Они мертвы, это не ложь.

– Я был рядом с теми, кто отчаялся ждать помощи, живыми и мертвыми. Они могут схватить тебя, удерживать тебя и заставить посмотреть на них, могут даже на землю тебя свалить там, где они смерть приняли, но ни один не отхлестал бы тебя по щекам, будто муж какой.

– Они мертвы, и это не ложь.

– Только и ведьма несет ответственность, и это тоже не ложь.

– Зогбану охотились за вами. То ли еще будет!

– Однако эти самые духи на этом берегу охотятся на нее.

– Думала, ты меня знаешь. Ты ничего не знаешь, – сказала Соголон.

– Знаю, что, когда в следующий раз ты забудешь начертать руны на небесах или на земле, они сшибут тебя с лошади или столкнут с утеса. Знаю, что ты рисуешь их каждую ночь. Диву даюсь, когда ты спишь. Tana kasa tano dabo.

И Бунши, и Соголон пристально смотрели на меня. Я обвел взглядом остальных и сказал:

– Если это земля, то это колдовство.

– Хватит, – цыкнула Бунши. – Это нас никуда не приведет. Вам нужно попасть в Миту, потом в Конгор.

Соголон взялась за уздечку лошади, села в седло, потом подтянула к себе девочку.

– Мы идем в обход леса, – сказала она.

– Это займет четыре дня, пять, если ветер будет встречный, – возразил Леопард.

– И все ж мы поехали.

– Никто вас не останавливает, – прошипел им вслед Фумели.

Ничего в мире не хотелось мне так сильно, как шлепнуть этого мальчишку. Только и я тоже не хотел ехать через Темноземье.

– Она права, – сказал я. – В Темноземье нас всякое отыщет, даже если мы сами искать его не станем. Станут искать…

– Через этот глупый буш всего меньше дня пути, – сказал Леопард.

– В этих краях никогда не бывает меньше чего угодно. Тебе не доставалось.

– Опять ты за свое, Следопыт, думаешь, раз что-то тебя раздолбало, так и нас раздолбает.

– Мы едем в обход, – сказал я и повернул коня. Леопард промямлил что-то.

– Что?

– Я сказал, что некоторым кажется, будто они повелевать мною могут.

– С чего бы это мне лезть в твои повелители? Зачем кому-то вообще, а, котяра?

– Мы едем через буш. Это всего лишь буш.

– Что за злобный дух вдруг в тебя вселился? Говорю же: я бывал здесь. Это место дурных чар. Тут перестаешь быть самим собой. Даже знать не будешь, что это такое – ты сам собою.

– Сам собою – так люди сами себе про себя говорят. А я всего лишь котяра.

В грубости его не было смысла, и я видывал, когда наглость его не знала границ. Слишком быстро все, словно нарыв прятался годами и вдруг прорвался. Тут малый его рот раскрыл:

– Через Темноземье всего полдня, от силы день пути. В объезд – четыре дня. Любому разумному мужчине выбор ясен.

– Что ж, мужчина и мальчик, выбирайте что угодно. Мы едем в обход.

– Единственный путь вперед, Следопыт, – это напрямик.

Схватив лошадь под уздцы, Леопард пошел. Фумели – за ним. Мне хотелось, чтобы он посмотрел на меня, чтоб показать: даже тут он не в силах противиться тому, чтоб быть мальчишкой, что на самом деле идти ему не хотелось.

– Здесь каждый находит то, что ищет. Если только ты не тот, кого тут ищут, – выговорил я.

Но они уже не смотрели в мою сторону. Потом и О́го принялся шагать за ними.

– Уныл-О́го, ты-то куда? – спросил я.

– Может, он считает, что устал от твоих сальных стихов, – сказал Фумели. – Каждый находит, что ищет в этой мрачной земле. Ты говоришь, как те седовласые с увядшей кожей, что почитают себя мудрецами, хотя устами их говорит лишь старость.

О́го обернулся, чтобы ответить, но я оборвал его, хотя лучше бы позволил объясняться хоть день, хоть два, хоть больше. По крайности, это удержало бы его от следования за ними.

– Неважно. Делай, что должен, – сказал я.

– Похоже, этот мальчик нашел свою пользу, – проворчала Соголон, когда отъезжала вместе с девочкой.

Я сел на коня и последовал за нею. Раскрашенная девочка обхватила Соголон за бока, уткнувшись правой щекой ей в спину, но подпрыгивая при каждом шаге лошади. Вечер настигал нас – и быстро. Соголон остановилась:

– Твои люди, хоть кто-то из них, проходили когда-нибудь Темноземьем?

– Леопард утверждает, что да, только он это для мальчика говорил.

– Ни один тут прежде не бывал, даже великан?

– О́го. О́го не любят, когда их великанами зовут.

– Маленький мозг – вот единственное, что спасет его.

– Объяснись яснее, женщина.

– Я ясна, как речная вода. Им не добраться до той стороны.

– Доберутся, если тропы держаться будут.

– Ты уже позабыл. На то лес как раз и надеется.

– У них будет много, о чем рассказать, на той стороне.

– До той стороны им не дойти.

– Что такое этот буш? – спросила девочка.

– У тебя разве нет имени?

– Венин. Я тебе говорила.

– Возвращаешься к своим друзьям? – спросила Соголон.

– Они мне не друзья.

Я посмотрел на нее, на Венин, на небо.

– А где Бунши?

Соголон засмеялась:

– Сколько же времени понадобится тебе, чтобы найти пропавшего, если ты так долго не замечаешь ушедшую?

– Я не слежу за уходами и приходами ведьм.

– А стал бы искать их?

– Никто не будет мне признателен за это.

– Так ты признательности ищешь? Дешево же себя ценишь.

Она натянула поводья.

– Хочешь спасти их – спаси. Или нет. Каким братством это обернется. Бунши со своим братством мужиков – из-за этого оно развалится, еще не возникнув. Нельзя брататься с мужиками. Живой мужик – всего лишь мужик на пути. Может, мы еще встретимся в Миту, если не в Конгоре.

– Ты говоришь так, будто я назад собираюсь.

– Мы обязательно с тобой увидимся, или я не увижу тебя никогда. Доверься богам.

Соголон галопом поскакала прочь. Я следом за ней не поехал.

Десять

Ведьма была права. Я свернул в буш, еще не выйдя на тропу. Конь вздыбился. Я погладил его по шее. Мы неспешно пробирались по бушу. Думал, будет туман холодный, однако обволакивало влажным жаром, давившим сквозь кожу пот. Папоротники раскрывались и закрывались. Деревья тянулись высоко в небо, из стволов их пробивались какие-то растения-чужаки. Некоторые свободно свисали плетьми, другие, изогнувшись, впивались обратно в деревья там, где листва почти скрывала небо, а небо, какое видно было в просветах, уже походило на ночное. Ничто не качалось, не раскачивалось, лишь звуки перескакивали по бушу. Вода брызнула на меня, но слишком теплая, чтоб дождем быть. Поодаль взревели три слона и коня напугали. В Темноземье животным ни за что доверять нельзя.

Над головой дятел медленно долбил, выстукивая послание над дробью и под нею: «Люди идут через буш. Люди идут через буш. Люди, сейчас они идут через буш».

Надо мной свисали десять и еще пять и еще четыре обезьяны, тихо, без злого умысла, любопытствуя, наверное. Но за нами следили. Снова протрубили слоны. Я не замечал, что мы уже на тропе, пока они не оказались прямо перед нами. Слоны. Армия целая. Они протрубили, затрясли тушами, вскинулись, затопали, потом пошли на нас. Топот их был громче грома, но земля не тряслась. Прошли рядом и прямо сквозь нас. То были не слоны, а призраки слонов… или воспоминания о слонах… или слоны, явившиеся во сны спящему где-то божеству. В Темноземье никогда не отличишь, где плоть, а где дух.

Над нами висела полная ночь, но свет пробивался сквозь листья, будто маленькие луны светили. Когда мы ехали по тропе, закрытые растения раскрывались, а раскрытые закрывались. Неподалеку слева на том, что казалось расчищенной в буше поляной, но ею не было, стояли обезьяны-приматы, три или четыре спереди отводили крупные листья. Пятеро на опушке, залитой светом. Другие стояли позади, некоторые спрыгивали с ветвей. Один из приматов разинул пасть, выставляя рвущие мясо клыки, длинные и острые, два сверху и два снизу. Я никогда не учил языка приматов, зато знал: стоит мне остановиться, как они нападут, убегут, потом опять на нас нападут, с каждым разом подступая ближе и ближе, пока не схватят и меня, и коня и не забьют обоих до смерти. Не призраки приматов и не сны о приматах, а настоящие обезьяны, какие живыми жили среди мертвых. Головой я задел несколько листьев, и они тут же раскрылись, выставляя гроздья ягод – ярких и похожих на кровь. Съешь я одну, так проспал бы неделю. Съел бы еще три, и не проснулся б вовек. Этот богом забытый лес, где даже живое играет в смерть и сон. Вверху еще больше птиц каркали, кудахтали, трели выводили и тявкали, передразнивали, пронзительно скрежетали и кричали. Мимо нас пробежали два жирафа, маленькие, с домашнюю кошку, бежали они от бородавочника, громадного, как носорог.

Не должен я был попадать сюда. «Да, не должен бы», – произнес внутренний голос вне моей головы. Я не оглядывался. «Чего бы ни искал ты в Темноземье, ты всегда найдешь это».

Передо мной повисли прядки тонкого шелка, сотни и десятки сотен их доставали до земли. Мне надо было съехать с тропы, я знал, к чему это вело. Чуть приблизившись, я разглядел: это не шелк. Надо мной головами вниз, как летучие мыши, спали никогда не виданные мною создания, маленькие, как гоммиды, и такие же черные, только висели вверх лапками, уцепившись коготками за ветку. Шелк выходил из их разинутых ротиков.

Не шелк – слюна. Довольно толстая: нож потребовался, чтоб проехать сквозь нее по тропе. По правде, было их видимо-невидимо, на каждом дереве висели. Когда я проезжал, один, что пониже висел, вдруг глаза раскрыл. Белые, потом желтые, потом красные, потом черные.

В любом разе пришла пора съезжать с тропы, и коня моего жажда одолевала. «Сейчас уходи или оставайся», – мягко произнес внутренний голос внутри головы, достаточно мягко, чтоб не обращать на него внимания. Пруд, пока конь пил, стал ясным, будто день выдался. Поднял глаза к небу – все еще ночь. Потянул коня от воды. Голубизна воды должна бы небо отражать, а она не отражала.

Это было небо откуда-то еще, не из подводного королевства, его б я почувствовал. Это было зеркало сна, места, где я был сном. Я присел и склонился вперед так далеко, что едва в воду не падал. Узорчатый пол в звездах, белые, черные и зеленые блестящие камни, колонны, какие поднимались от пола так высоко, что из пруда выходили. Громадный зал, зал человека великого богатства, богаче, чем вождь или принц. Я увидел, что звездами сверкало. Золото, золото, что в пол вделано, золото, что вкруг колонн вилось, золотые листья на занавесях, колыхавшихся на ветру.

В зал вошел мужчина. Кожа у него была темной до синевы, волосы короткими и красными, как та ягода. На мужчине была черная агбада, что мела по полу, и плащ, что поднимал ветер. Он исчез прежде, чем я успел рассмотреть. За спиной у мужчины появились черные крылья, потом пропали. Он поднял взгляд, будто бы увидел что-то позади меня. Направился ко мне. Я гадал, на что он смотрит и в самом ли деле видит меня. Потом он взглянул прямо мне в лицо, глаза в глаза. Одежды его широко распахнулись, как крылья прежде, взгляд сделался пристальным, брови нахмурились, как у человека, что увидел что-то и не понимает, почему он видит это. Хмурость у него сменилась гневом, он закричал что-то, чего мне не было слышно. Он прошел мимо стража, схватил копье, отступил на шаг, готовый метнуть его. Я отскочил от пруда и упал на спину. Мне не следовало быть тут.

И тут в голове моей прозвучали слова Леопарда: единственный путь вперед – это напрямик. Только голос был не Леопардов. Я повернул на восток и некоторое время ехал на восток. Во всяком случае, сердце мне подсказывало, что на восток, знать же этого я никак не мог. Восток темнел, но все еще было видно. Я ничего не чувствовал и подумывал, не это ли мне покою не дает. В последний раз, когда я был в Темноземье, призрак известил о себе ясно и четко, как убийца говорит жертве, что связана, мол, он исполнит это, как привык. Лес был слишком густым, ветки свисали слишком низко, чтоб оставаться на коне, так что я спешился и повел его на поводу. Запах горелой вони я учуял прежде, чем услышал их, но и тогда они не догадывались, что я слышал, как они шли за мной от самых спавших вниз головой гоммидов.

– Ни он, ни большой не годятся, говорим.

– Кусок большого? Кусок – это пропуск.

– Он понесется, большой понесется, они все понесутся, говорим.

– Только если мы не заставим их по мертвому ручью идти. Гадкий воздух скачет на ночном ветре. Гадкий воздух прямо в нос.

– Хи-хи-хи-хи. А что делать будем с остатками? Едим, сколько влезет, и оставляем их в покое, а они портиться начнут, гнить, тут грифы обжираться станут, пока жиром не изойдут, а как нам опять голодно станет, мяса уж и поминай как звали.

Эти двое забыли, что мы уже встречались. Эвеле, рыжий и волосатый, чьи черные глаза были маленькими, как семена, и кто прыгал, как лягушка. Громкий, кипящий яростью и злобой, он плел бесконечные интриги и доплелся бы до чего-то, будь он посмышленей одуревшего козла. Эгбере, тихий, громче нытья ничего не издавал, плакал по бедным людям, каких ел, потому как очень уж он сожалел, и сообщал об этом любому божеству, что станет слушать, до тех пор, пока опять не чувствовал голод. Тогда становился еще зловредней своего кузена. Эгбере, синий, когда на него свет падал, в остальное время был черным. Такой же лысый и блестящий, каким волосатым был его кузен. Речь обоих напоминала визгливый рев кошек, сошедшихся в неистовой любовной схватке. И они спорили и дрались настолько долго по времени, что, когда вспомнили, что уже ели меня, я успел выкатиться из их ловушки (сети, сделанной из паутины паука-великана). Впереди ждала, по крайности, еще одна.

Сангома меня этому вовсе не учила, но я наблюдал, как она это делала, и заучил каждое слово. Такая пустая это трата времени – наслать на них заклятье, только я потерял бы намного больше, дожидаясь, пока они разберутся в своих кознях. Я прошептал в небо ее заклинание. Два маленьких гоммида все еще переругивались, даже прыгая надо мной с ветки на ветку. И потом:

– Кудай-то он делся? Кудай-то он идет? Кудай-то он ушел?

– Кто-кто-кто?

– Он-он-он! Глянь-глянь-глянь!

– Кудай-то он пропал?

– Так я уже спрашивал, дурак.

– Он пропал.

– И небо синее, и вода мокрая, и дурак дурак, прям как ты.

– Пропал он, пропал. Зато конь его – вон она. Еще тама.

– Она – это он.

– Кто?

– Конь.

– Конь, конь, давай берем коня.

Они спрыгнули с дерева. Ни у одного не было оружия, оба широко раскрыли рты, что щелью тянулись от уха до уха, с многочисленными зубами, длинными и острыми. Эгбере бросился на коня, чтоб запрыгнуть ему на спину, но наткнулся на удар моей ноги, пятка которой размозжила ему нос. Гоммид отлетел назад и заверещал:

– Ты чего меня лягаешь, блудящей полукошки сын?

– Я за тобой стою, дурачина. Как мне лягать тебя в…

Я махнул топориком прямо Эгбере в лоб и глубоко врубился. Вытащил и глубоко рубанул по шее. Махал раз за разом, пока у него голова не отвалилась. Эвеле во все горло орал, что ветер убивает его братца, ветер убивает его братца.

– Я думал, он тебе кузеном был, – сказал я.

– Кто это, кто этот демон небес, что убил моего братца?

Я знаю гоммидов. Стоит огорчиться – и они идут вразнос. Он никогда не перестанет плакать.

– Ты убил моего братца!

– Закрой лицо. Голова у него опять вырастет через семь дней. Если только он заразу не подхватит, тогда у него вырастет один лишь гнойный пузырь.

– Покажися! Меня голод мучит убить тебя.

– Ты убиваешь мое время, тролль.

«Времени у тебя нет», – прозвучало у меня в голове. На этот раз я услышал. То был он, и он говорил со мной, как будто я знал его, с теплотой старого друга, но лишь в голосе, ведь воспринимался он прохладнее нижних районов земли мертвых, где я побывал во сне. Голос вывел меня из заклятья, и Эвеле наскочил на меня. Он закричал, рот его был широко разинут, острые зубы росли, он весь сделался одним ртом с зубами, вроде большущих рыб, каких я видел на глубине. И он стал сильнее, а становился все безумней. Рукой я отталкивал его морду, вот только волосья его сильно скользили. Он клацал зубами, и клацал, и клацал, а потом улетел вверх и пропал. Мой конь, лягнув, отшвырнул его. Я сел в седло и ускакал.

«Зачем ты вернулся?» – произнес он.

– Я не вернулся. Я проездом.

«Проездом. Но ты же на дороге».

– Конь не может долго скакать по бушу.

«Я знал, что так будет».

– Етить всех богов на все твое знанье.

«Я знал, что ты вершешься».

– Етить всех богов.

Эхо подсказало, что я прокричал это. Не было во мне ничего, потому как я сказал, что ничего не было. Ни гнева, ни страха. Темноземье, оно любое, какое только тебе хочется, чтоб оно было, а мне хотелось, чтоб оно было вообще ничем, вот оно и было ничем. «Оно ничто, потому что ты ничто». Это он сказал.

– Покажись! – крикнул я.

«Ты был не один, кто скрывается в буше. Твои друзья…»

– Что ты сделал с моими друзьями?

«Твой друг-животное все же больше человек, чем ты. Я смотрю на него и вижу, чего он хочет. У всех людей, если снять один слой, под ним окажется еще один, под которым еще один, под которым скрыто желание. Кто ты? Ты то, чего ты хочешь. Мальчик, он тоже чего-то хочет, и великан».

– Я не хочу ничего. Мне ничего не нужно! – прокричал я деревьям и черному небу.

«Ты ничто. Что за сказание смог бы поведать о тебе сказитель-гриот? Ты – никакое не сказание. Человек без пользы для всех. Человек, на кого никто не надеется, кому никто не доверяет. Тебя носит, словно духов и бесов, а даже их носит с целью…»

– Все люди таковы? Их цель? Их польза?

«Это то, что все люди почитают…»

– Заткни свой сраный рот!

«Ты…»

– Заткнись!

«У тебя нет цели. Ты человек, кого никто не любит. Когда ты умрешь – и скоро, – чья жизнь станет во всем плоше с твоим уходом? Кто будет оплакивать тебя? Кто вспомнит, что забыл о тебе? Отец твой забыл о тебе еще до того, как ты и родился-то. Тебя вырастили в доме, где велась война с памятью. Есть люди, что незначительны от рождения, зато ты для этого потрудился немало. Ничто, по крайней мере, что-то. Ты же ни на горизонте, ни под носом, а посередине, куда никто не смотрит. Что ты за герой?»

– Никогда не хотел быть героем.

«Чего же ты хочешь? Чего ты хочешь? У меня есть что передать тебе от твоего отца и брата».

Я остановил коня.

– Они опять в расстройстве? Что, они и в загробном мире ходят, стыдливо понурив головы? Может, двери твои слишком малы, чтоб им войти. Они, похоже, никак не меняются, мои отец и брат. Или они просто слегка расстроены сегодня, натаскавшись вчера мешков стыда?

«Ты знаешь про свою сестру?»

– У меня нет никакой сестры.

«Многое произошло с тех пор, как ты убрался из дома своей матери».

– У меня нет сестры.

«А у нее нет брата. Зато у нее есть отец, кто еще ей и дед. И мать, кто к тому же ей сестра».

– Вот, дьявол, уж не подумал ли ты, что, может, это я приношу позор его семейству? По правде, там бесчестья хватит весь мир три раза обернуть.

«Чего ты хочешь?»

– Полубог, я хочу, чтоб ты либо меня убил, либо заткнулся.

«Ты не воин, ты не заслужил даже ранней смерти. Что это за герой такой? Какой ему посвященный эпос предстоит петь людям? Что это за человек безо всяких свойств?»

– Дивит меня, что тебя, духа, так сильно заботит, что думает обычный человек.

«Ты человек без цели».

Я остановил коня.

– Цель свою я знаю, слышь, ты, Анджону!

«Нет у тебя никакой цели».

– Ты толкуешь о цели, будто боги высрали ее из своих божественных задниц или выссали из своих небесных коу, а потом вручили человеку, будто бы провидя разницу. Есть у меня цель, данная мне моей кровью, семьей моей, моими отцом и дедом. Есть у меня цель, и я уже посоветовал им подавиться ею. Ты это слово-то, цель, употребляешь так, будто есть в нем нечто благородное, нечто от лучших богов. А в ней, цели, меж тем нет ни благородства, ни гадости, зато часто – и то, и другое. Цель может пойти сношаться с расщепленным бамбуком. Цель – это божье повеленье, какое Короли доносят до людей, какими желают править, мол, место ваше определено для вас еще до вашего рождения. Цель – это твои поучения мне про то, что есть моя жизнь, будто бы и нет у меня выбора. Ну так пусть цель твою тысячу раз хором опустят. Хочешь знать, какую мне цель определили? Убить тех, что убили моего брата и отца, предоставив деду иметь мою собственную мать. Убить тех, что убили моего брата, потому как убили они его за то, что он убил одного из них. Кто убил одного из его родных, кто убил одного из их родных, и так дальше, и так дальше, пока даже боги не вымрут. Цель мне дали отомстить за свою кровь, с тем, чтоб однажды те могли явиться, горя желанием отомстить мне. Так что – нет, не нужна мне цель, и не хочу я, чтобы дети рождались в крови. Хочешь знать, чего я хочу? Я хочу убить эту кровавую цепь. Эту болезнь. Покончить с этим ядом. Имя мое кончится со мной.

«Я твой…»

– Ты всего лишь дух, Анджону, и ты мне надоел.

«Ублюдочный сын ублюдка, я убью тебя за то, что обзываешь меня всяким таким, чего во мне нет».

– Это потому, что ты ничто.

Что-то похожее на крик пронеслось по бушу. Гнев ударил мне в ноги и вышел наружу, слишком сильно понукая коня. Буш в этом месте был густой, совсем не место лететь галопом по земле, в какой нет никакой уверенности. Я потянул за узду, и конь встал. Дальше мы пошли рысцой. Те же листья задевали мои руки, те же запахи проносились мимо. Я скакал через поляну, по которой уже скакал – не много лет назад, а только что. Кругами или взад-вперед, сам того не понимая. Если б оторвал клочок одежды и прицепил бы к дереву, так увидел бы, что еду мимо по новой. Только обманчивы деревья в этих краях.

«Ты зажал свой разум, как взбешенное дитя кулачки сжимает, но я тебя знаю. Ты раздумываешь. Думаешь ведь ты о том, что могли натворить люди, ведь были когда-то люди в этих местах, что ж натворили они, что же сделали такого гадкого, что много лет здесь солнце не светило вовсе. И не было ни луны, ни дождя, ни плодов».

– Нет, я никогда не раздумываю. У меня пять способов видеть, Анджону: глазами, ушами, носом, ртом, кожей, – и ни в одном из них нет места раздумью.

«Не быть тем, кем можешь, кем следовало бы быть, должно быть тяжким трудом, Следопыт. Ты рад, что я тебя Следопытом зову, а не по имени?»

Я не ответил. Мы выехали на другую поляну, где трава росла низко, а воздух был как вечером. Или ранним утром. В Темноземье всегда было сумеречно, но никогда не наступала ночь. Глубокая ночь: никогда не доходило до полудня мертвых. На поляне, что расположилась вокруг куртисии, ассегайского дерева[37], стояла хижина, слепленная из коровьего навоза. Высохшего, но со свежим запахом. За хижиной, распластавшись на спине и широко раскинув ноги, лежал О́го.

– Уныл-О́го?

Он был мертв.

– Уныл-О́го?

Он спал.

– Уныл-О́го?

Он застонал, но все еще во сне.

– Уныл-О́го?

Он опять застонал, повторяя:

– Безумная обезьяна, безумная обезьяна.

– Проснись, Уныл-О́го.

– Нет, не сплю… нет… я не сплю.

По правде, я подумал, что бормочет он, как сумасшедший, – со сна. Или, может, снится ему худший из снов, в каком он не понимает, что он спит. Разве только… Ведь это ж тот самый О́го, кто, бодрствуя, днями напролет говорил, вдруг он во сне возьмет да и галопом помчит, как необузданный конь.

– Безумная обезьяна…

– Безумная обезьяна, что она сделала?

– Б-бе… безумная… она… безумная… дула костной мукой.

Костная мука. Однажды Анджону попытался с ее помощью сделать себя моим хозяином, только защита Сангомы была на мне, даже в этом лесу. Он тогда порылся в колдовских делах, стараясь выявить, что на мне не прикрыто чарами Сангомы. Утверждает, что к голове моей обращается, даже к духу моему, только он-то дух низшей категории, кому собственный образ противен, и знает всего одно заклинанье Огуду на всякого, кто дерзнул пересечь ему дорогу. Он дует костной мукой, и тело погружается в сон, хотя разум не спит и приходит в ужас. Было бы то же самое, если б он связал кого и опиумом начинил.

– Уныл-О́го, ты сесть можешь?

Он попытался подняться, но опять упал. Снова поднял грудь и на локти оперся. Замер – и голова его назад свесилась, как у спящего ребенка, пока он сам не разбудил себя, резко поднявшись.

– Перекатись и поднимайся, – посоветовал я.

Уж если костная мука с О́го такое учинила, сделав его похожим на пьяного, кому встать не по силам, значит, двое других спят сном крепче мертвого. Уныл-О́го попытался подняться.

– Не спеши… медленно… великий великан.

– Я не великан. Я О́го, – возразил он.

Я понимал, что мои слова его рассердят. Он рванулся и сел, но голова у него принялась качаться.

– Великан!

– Не великан, – попробовал он крикнуть, но бормотанье сжевало слова.

– Ты вообще никто, несешь тут, на полу, чушь всякую.

Он поднялся на ноги, но его так повело к земле, что он за дерево ухватился. Случись нам бежать, он бы не выбрался из этого леса. Уныл-О́го тряхнул башкой. Пьяница – ни дать ни взять. Чуть что, так он мог бы свалиться на нашего врага, и тому было бы не до шуток.

– Безумная обезьяна… костная мука… внутри… положил их вну…

– Остальные внутри.

– Угу.

– Внутри хижины?

– Я ж уже сказал.

– Не кипятись со мной, великан.

– Не великан!

Злость заставила его выпрямиться. Потом он снова обмяк. Я подошел, взял его за руку. Он глянул вниз, крутанул лицом, будто невесть что странное уселось ему на руку.

– Костная мука – это любимый трюк Анджону, но через пять оборотов песочных часов ты будешь как новенький. Какое-то время ты, должно быть, уже пробыл под его колдовством.

– Костная мука, безумная обезьяна…

– Ты уже давно талдычишь это, Уныл-О́го. Анджону злой, уродливый дух, но он совсем не обезьяна.

Мысль мелькнула в голове. Все анджону любят мучить, но этот мучает кровью, семьей. Зачем ему было травить этих троих? Что за цель? В Темноземье есть мертвые, никогда не рождавшиеся, духоподобные и выходящие из загробного мира. Но оттого, что многих я не видел, я забыл, что она сплошь загажена всяким зловредным тварьем, кому не повезло с рожденья. Похуже тех людей – летучих мышей, что пускают слюни во сне.

– Ты внутри помещаешься?

– Да. Я пробовал раньше уйти, но упал… упал… упал…

– За хижиной. Долго это не продлится, О́го.

Внутри хижины пахло не свежим коровьим навозом, а вроде мясом, какое в соли хранят. Внутрь хижины пробивалась дневная яркость, только ниоткуда, и она высвечивала один красный ковер по центру и стену ножей, пил, наконечников стрел и сабель. Леопард уткнулся лицом в ковер, спина в пятнах, а руки снаружи поросли жесткой шерстью. Пытался обратиться, но хватка огуду чересчур крепка. Зубы у него удлинились и торчали из-за губ. Фумели лежал на спине на грязном полу. Я склонился над Леопардом и тронул его за затылок:

– Котяра, я знаю, ты меня слышишь. Знаю, что хочешь шевельнуться, но не можешь.

Мысленным взором я видел, как он старается шевельнуться, старается подбородок повернуть, пытается хотя бы глазом повести. О́го, все еще лопоча, вошел в дверь и ударился головой.

– Навозная мазанка с дверью? – сказал он.

– Я знаю.

– Глянь, еще… одна.

Еще одна дверь была точно напротив первой по другую сторону хижины. О́го подался слишком далеко вперед и споткнулся. Оперся о стену.

– Кто запер дверь? Кто напичкал ее… таким множеством запоров?

Дверь казалась украденной из хижины кого-то другого. Замки и запоры тянулись по одной ее стороне сверху донизу, до самой земли.

«Это…»

– Это – что?

– Ч-что… это что?

– Не тебе, Уныл-О́го.

– Тогда поче… у меня голова кругом идет, как на море?

«Тебе известна эта дверь…»

– Перестань говорить со мной.

– А я и… с тобой не разговариваю…

– Не с тобой, Уныл-О́го.

«Таких дверей всего десять, и еще девять во всех землях, и одна в этом лесу, что ты зовешь Темноземьем».

– Уныл-О́го, ты сможешь нести Леопарда?

– Смогу ли я…

– Уныл-О́го!

– Да, да, да, да, да.

– Я понесу мальчишку.

«Десять и еще девять дверей, наверняка ты слышал о них».

– От учителей, кому хотелось попугать детишек, и безумного колдуна, кто лущит их пипки на улице.

– Ты с кем говоришь? – произнес Уныл-О́го.

– Мелкий дух, который никак не умолкнет. Такой эльф, бесенок, может, и того меньше.

– Однажды я работал на работорговцев, – признался Уныл-О́го.

– Что? Нашел время, чтоб сообщить мне об этом.

– Я… сам не знаю, почему… у меня голова все время кружится, как на море. Но это уже было, когда я много дней работал на одного работорговца. Раз я подавил бунт рабов – совсем один, вот этими самыми руками. Они мне сказали, что могу убить пятерых без ущерба для их доходов, и я убил пятерых. Не знаю, почему я так сделал. Знаю, почему я убил их, но… у меня голова кружится, как на море, я не знаю, как попал к работорговцу в наем… Ты знал, что женщин-О́го не существует?.. Или это я не нашел ни одной во всех землях, какие повидал… пойми это, Следопыт… почему я хочу рассказать тебе, почему я хочу рассказать тебе такое? Я никогда… никогда… ни разу не был с женщиной, ведь с кем способен сойтись О́го, кого бы он не погубил… и если это не погубит ее…

Он поднял свою юбку. Длинный и толстый, с целую руку.

– И если это не погубит ее, то рождение О́го наверняка убьет. Я не знаю своей матери, как и ни один О́го не знает. Мы не раса… мы… несчастный случай.

– Безумный отец безумного Короля на юге пытался вывести расу О́го для сражений в последней войне. Похищение девушек, некоторые моложе детородного возраста, насилие, разврат, колдовство, волшба при луне и белая наука. Ни единого О́го произвести ему не удалось, зато полно чудищ всяческих видов, что ныне бродят по землям вроде этой. Бери Леопарда, Уныл-О́го.

О́го склонился, все еще пошатываясь, подхватил Леопарда за талию и уложил его себе на правое плечо. Фумели, легкого, как я и думал, я распластал у себя на правом плече и подобрал его лук. О́го направился к двери и остановился:

– Безумная обезьяна…

– Уныл-О́го, нет никакой безумной обезьяны. Анджону старался перехитрить тебя.

«Kafin ka ga biri, biri ya ganka».

– Безумная обезьяна…

– Уныл-О́го, ты…

– Безумная обезьяна… снаружи.

«Раньше, чем ты заметишь обезьяну, она уже тебя увидела».

Опять вопль. Долгое ИИИИИИИИИИИИ пронеслось сквозь листву, словно ветер. Я подошел к двери. Существо это, безумная обезьяна, как его называл О́го, находилось шагах в двухстах и очень быстро приближалось. Быстрее галопирующей лошади или голодного волка летела она к двери. На бегу молотила руками в воздухе, а ноги ее скакали длинными прыжками. Иногда она останавливалась, высоко задирая нос, ловила запах по ветру, потом смотрела в нашу сторону и вновь пускалась в бег, скрежеща зубами и плюясь. Толстый хвост ее со свистом рассекал воздух, дергаясь из стороны в сторону. Кожа похожа на человечью, только еще и зеленая, будто гниль. Бежала она, вытянув вперед голову, а на голове – два белых выпученных глаза, правый маленький, левый побольше и дымчатый. На бегу она так высоко поднимала колени, что они едва ей самой в подбородок не били. Вот опять безумная обезьяна завопила, и призраки птиц взметнулись в небо. Бежала она слишком быстро, я не успел заметить, была ли на ней одежда, зато со всех сторон билось по ветру рваное тряпье. Она бежала на нас.

– Дверь, Уныл-О́го, дверь!

Уныл-О́го скинул Леопарда, захлопнул дверь и закрыл ее на три засова. В дверь будто шаровая молния бабахнула. Уныл-О́го вздрогнул. За дверью опять заИИИИИИИИИИкало, грозя оглушить все живое поблизости.

– Вот дерьмо, – вырвалось у меня.

Вся хижина кругом держалась на палках, листве и сухом навозе. Этой твари ничего не стоило прошибить в ней дыру, стоило лишь понять, что это ей по силам. Она бахала и бахала в дверь, и старое дерево стало трещать. Вновь и вновь воздух сотрясал ее вой: ИИИИИИИИИИ. Уныл-О́го подобрал Леопарда.

– Дверь, – произнес он.

Я думал, что он на переднюю дверь кажет, но он кивал на заднюю. Тварь пробила дыру в двери и сунулась в нее мордой. По виду морда походила на какую-то помесь человека с бесом. Левый глаз этого бесо-человека и впрямь дымом курился, будто его горящей стрелой прострелили. Нос приплюснутый, как у обезьяны-примата, и длинные гнилые зубы. Она скалилась и плевалась в дыру, потом отпрянула. Мне слышны были ее шаги: все быстрее и громче, – бежит прямо в дверь. Петли лопнули, но их не сорвало. Морда опять просунулась в дыру. ИИИИИИИИИИ. Тварь отбежала, чтобы ударить еще раз.

Уныл-О́го, хватаясь за каждый запор другой двери, оторвал их все. Безумная обезьяна врезалась в переднюю дверь и пробила ее головой насквозь. Попыталась вытащить, но застряла. Теперь она пялилась на нас, вопила, орала и скалилась, мне было слышно, как ее хвост бьется о хижину. Мы бросились к другой двери, и все запоры, какие Уныл-О́го посрывал, появились вновь.

– В третий раз эта тварь дверь высадит, – сказал я.

– Что ж это за колдовство такое… что за колдовство, – лопотал Уныл-О́го.

Стоя рядом с Уныл-О́го, я разглядывал дверь. Колдовство было, только нюх мой был бесполезен для того, чтоб привести его в действие. Я прошептал заклинанье, никогда на моей памяти не слыханное прежде.

Ничего. Ничего похожего на то, что было в доме тогда, в Малакале. Что-то с языка Сангомы, не с моего. Я опять прошептал, поднеся губы так близко к двери, словно целовать ее собрался. Вдруг пламя заискрилось в правом верхнем углу двери и прошлось по всей раме. Когда пламя исчезло, с ним пропали и все замки.

Уныл-О́го прошел мимо меня и распахнул дверь. Даже когда она чуть приоткрылась, в щель ударил яркий белый свет. Безумная обезьяна завизжала. Хотелось остаться и сразиться с нею, но со мной были два спавших малых и один того и гляди готовый рухнуть.

– Следопыт, – позвал Уныл-О́го.

Свет залил всю комнату белым. Я поднял малого. О́го взял Леопарда и переступил порог первым, я хромал сзади. Грохот позади нас заставил меня оглянуться, как раз когда передняя дверь полетела с петель. Безумная обезьяна с криком набросилась, но, когда ее щербатые когти дотянулись до дверного проема, дверь сама собой захлопнулась, оставив нас во мраке и в тишине.

– Что это за место? – спросил Уныл-О́го.

– Лес. Мы в ле…

Я вернулся к двери позади нас. Чем, как не ошибкой, было бы делать это, только я все ж открыл ее. Чуть-чуть – и заглянул. Пыльное помещение с каменными плитами, стены от самого пола уставлены книгами, свитками, бумагами и пергаментами. Никакой высаженной двери. Никакой безумной обезьяны. В конце этого нового помещения еще одна дверь, какую Уныл-О́го открыл толчком.

Солнце. Бегали и потихоньку воровали дети, рыночные торговки зазывали и продавали. Купцы глядели во все глаза, работорговцы щупали красное рабье тело, здания приземистые и толстые, здания худющие и устремленные ввысь, а вдалеке громадная башня, знакомая мне по картинкам в книгах Дворца Мудрости.

– Мы в Миту? – спросил Уныл-О́го.

– Нет, друг мой. В Конгоре.

3. Одно дитя шестерых больше

Ngase ana garkusa ura a dan garkusa inshamu ni.

Одиннадцать

– Оставь мертвых мертвым. Вот что я сказала ему.

– Сказала до или после того, как мы в Темноземье поехали?

– До ли, после – мертвый есть мертвый. Боги велели мне ждать. И смотри: ты жив и целехонек. Доверяйся богам.

Соголон взглянула на меня: она не улыбалась и не насмехалась. Единственное, что могло бы занимать ее еще меньше, – это попытка дознаться.

– Боги велели тебе забыть про нас после того, как мы в Темноземье оказались?

Я проснулся, когда солнце уже половину неба прошло и упрятало тени под ногами. Мухи жужжали по комнате над моей головой, но не кусали. Я спал и трижды просыпался до того, как Леопард с Фумели проснулись по первому разу, а О́го смог избавиться от вялости и заклятья огуду. Комната тусклая и простая, стены выкрашены коричнево-зеленым, в цвет свежего куриного помета, их до самого потолка укрывали мешки, уложенные друг на друга. Высокие статуи, подпиравшие одна другую, делились секретами обо мне. Пол пах зерном, пылью, заброшенными в темень флаконами от благовоний и крысиным пометом. На двух противоположных стенах висели гобелены до самой земли. Синяя ткань укуру с белым рисунком влюбленных и деревьев. Я лежал на полу на и под одеялами и многоцветными коврами. У окна стояла Соголон в том коричневом кожаном платье, какое всегда носила, и смотрела на улицу.

– Ты в том лесу весь свой разум оставил.

– Разум мой, он тут, при мне.

– Разум твой еще не тут. Уже в третий раз говорю тебе, что путь в объезд Темноземья занимает три дня, а у нас получилось четыре.

– В лесу всего одна ночь прошла.

Соголон рассмеялась от этих слов, как от хорошей шутки.

– Значит, мы добрались на три дня позже, – сказал я.

– В лесу вы потеряли двадцать и еще девять дней.

– Что?

– Целая луна пришла и ушла с тех пор, как вы отправились в буш.

И, наверное, в этот момент, как и дважды до этого, потрясенный, я вновь откинулся на ковры. У всего, что не мертво, было целых 29 дней (полная луна выросла!), в том числе и у правды с ложью. Пустившиеся странствовать давно возвратились. Народившиеся создания подросли, другие умерли, а умершие за это время рассыпались в прах.

– Я бывал прежде в Темноземье. Тогда время никогда не останавливалось.

– Кто тогда следил за временем для тебя?

Я понял, что имелось в виду за ведьмиными двусмысленными речами. Сказала она (не вслух, а словом в слове), мол, кому на белом свете какая разница, где я и как я, чтобы считать мои ушедшие дни? Вроде Анджону, что обожал спрашивать, что изменит в мире любого моя смерть. Соголон смотрела на меня, будто ответа ждала. Или, по крайности, полуглупого ответа, на какой могла бы ответить полновесной насмешкой. Но я уставился на нее, пока она взгляд не отвела. В окно залетел шум, но у этого шума был порядок, ритм, топот и шарканье, стук сандалий и сапог, рысь подков по плотной земле, были люди, что ухали в ответ на аханье других. Я встал рядом с нею у окна и посмотрел.

– Идут со всех уголков севера, а некоторые с южной границы. Пограничные стражи носят красный шарф на левой руке. Видишь их?

Улица – на несколько этажей ниже – тянулась за дом. Как и большинство домов в Конгоре, этот был выстроен из камней, скрепленных известковым раствором, который не давал дождям развалить стены, хотя боковая стена и напоминала лицо переболевшего оспой. Шесть этажей вверх, десять и еще два окна вдоль, некоторые с деревянными ставнями, некоторые распахнуты, а некоторые с площадками для цветов впереди, на каких людям не устоять, хотя дети и стояли, а на многих и сидели. По сути, весь дом походил на большой улей. Как у всех зданий в Конгоре, у этого был вид отделанного вручную. Разглаженный ладонями и пальцами, размеченный по старой науке, доверявшей богу мастерства и таланта в том, что такое надежная мера веса и что такое приличная высота. Некоторые окна выбивались из линии, прорезались выше или ниже, словно орнамент, а некоторые были выше других и неидеальны по форме, зато гладко отшлифованы либо заботой мастера, либо под хлопок хозяйского бича.

– Дом этот принадлежит человеку из клана Ньембе. Он мне многим и многими жизнями обязан.

Я проследил за взглядом Соголон, смотревшим вниз из окна. По извивающейся змеей улице подходили люди. Группы по трое-четверо, они так шагали в ногу, что это походило на маршировку. Или двигались как люди, привыкшие ходить маршем. С востока приближались всадники на белых и черных лошадях с красной упряжью, лошади не были укрыты с головы до хвоста, как жеребцы Джубы. Двое мужчин шли под нами бок о бок. Тот, что был дальше от дома, укрыл голову шлемом из львиных волос, на нем был черный, обшитый золотом плащ с прорезями для рук по бокам, под ним белая рубаха. На поясе он носил длинный меч. Второй мужчина был лысым. Плечи ему укрывала черная шаль, под ней свободная черная туника, на ногах белые брюки, на поясе в ярких красных ножнах висел кривой ятаган. Трое конных пробирались по змее-улице, все трое скрывали лица под черными чалмами, все трое в кольчугах, в черных длинных рубахах над ногами в латах, с пикой в одной руке и уздечкой в другой.

– Чья армия собирается?

– Это не армия. Не королевские солдаты.

– Наемники?

– Да.

– Кто? Я недавно в Конгоре.

– Это воины Семикрылы. Черное одеяние сверху, белое снизу, как у их символа, ястреба-перепелятника.

– Зачем они собираются? Войны нет, слухов о войне тоже.

Соголон глянула в сторону. И сказала:

– Это в Темноземье нет.

По-прежнему глядя на собиравшихся наемников, я заметил:

– Мы вышли из леса.

– Лес не ведет в город. Лес даже в Миту не ведет.

– Есть двери – и есть двери, ведьма.

– Я знаю те двери, о каких ты говоришь.

– Мудрая женщина, ты обо всем знаешь? Что за дверь сама собой закрывается и ее больше нет?

– Одна из десяти и еще девяти дверей. Ты говоришь о ней во сне. Я не знала ни о какой двери в мрачных землях. Ты вынюхал ее?

– А теперь и тебе есть над чем позубоскалить.

– Откуда тебе было знать про дверь в мрачных землях?

– Просто знал.

Она что-то прошептала.

– Что? – переспросил я.

– Сангома. У тебя, должно, умение Сангомы, потому ты и видишь, даже когда глаза твои слепы. Никто не знает, где подворачиваются десять и еще девять дверей. Хотя старые гриоты говорят, каждую дверь боги создают. И даже старейшие из старейшин будут пялиться на тебя и говорить: болван, ничего такого не бывает во всех мирах над и под небесами. Другие же люди…

– Ты о ведьмах говоришь?

– Другие люди скажут, что это дороги богов, когда те разъезжают по этому свету. Ступил через одну – и ты в Малакале. Ступил через одну – в Темноземье, и смотри: ты в Конгоре. Ступи еще через одну – и ты, глядишь, в Южном Королевстве вроде Омороро, а может, и вовсе в царстве не от мира сего. Некоторые, пока не поседеют, время тратят на поиски хотя бы одной двери, а тебе только и забот, что вынюхать ее?

– Биби был Семикрылом, – произнес я.

– Он был всего лишь охранником. Ты вынюхиваешь игру, в какую никто не играет.

– Семикрылы работают на того, кто платит, но никто не заплатит больше, чем наш великий Король. И вот они собираются возле этого дозорного поста.

– Ты выслеживаешь мелочи, Следопыт. Оставь большие дела большим людям мира сего.

– Если для этого я пробудился, то пойду-ка обратно спать. Как Леопард с О́го?

– Боги даровали им благую судьбу, но поправляются они медленно. Кто такая эта безумная обезьяна? Она снасильничала их?

– Странно, как это я не умудрился спросить этого. Может, она собиралась души их высосать и чувства их вылизать?

– Фу! Скверны из твоего рта меня утомили. О́го, конечно же, стоит, потому как не падает никогда.

– Этот – мой О́го. Девочка все еще с тобой ездит?

– Да. Два дня выбивала я из нее эту дурь обратно к зогбану сбежать.

– Она пустой груз. Оставь ее в этом городе.

– Что ж за день такой: мужчина учит меня, что надо делать! Не будешь любезен поговорить о ребенке?

– О ком?

– Мы в Конгор зачем приехали?

– А-а. За эти минувшие двадцать и еще девять дней что нового стало известно про тот дом?

– Мы не ходили.

Это «мы» я оставил до следующего раза. А сказал же:

– Я не верю тебе.

– Что ж за день такой: меня, вишь, заботить должно, чему верит какой-то мужчина!

– Что за день, когда такие дни настали. Только устал я, а Темноземье лишило меня боевого задора. Так ходили вы в тот дом или нет?

– Я вселяю мир в душу девочки, какую чудовища растили себе на завтрак. Потом ждала подходящего момента, чтобы вернуться к тебе. Малец не больше прежнего пропал.

– Тогда мы должны пойти.

– Скоро.

Хотел я сказать, что, видать, никто не рвался честно исполнить наше задание и отыскать мальца, никто – это значит она, но она направилась к дверям, и я заметил, что двери-то не было, только занавеска висела.

– Чей это дом? Это гостиница? Таверна?

– Говорю еще раз. Человека, у кого чересчур много денег и кто слишком многим мне обязан. Мы скоро встретимся. Он носится повсюду, как безголовая курица, стараясь отстроить новую комнату, или этаж, или окно, или клетку.

Она уже зашла за занавеску, когда обернулась:

– День уже на исходе. А мы с тобой знаем, что ночью Конгор – другой город. Приглядывай за своими котярой и великаном.

О́го сидел на полу, опробовал свои железные перчатки: бил в левую ладонь до того крепко, что у него в руках маленькие молнии высверкивали. Все его лицо выражало одно: пустота. Потом, когда он наносил удар по руке, в нем пробуждалась злоба, и он фыркал сквозь зубы. Потом опять делался никакой. Я стоял перед ним, сидящим, и впервые взгляды наши встретились на одном уровне. Солнце перевалило за полдень, но в комнате становилось по-вечернему сумеречно. Еще в этой комнате кладовку устроили. Я нюхом чуял орехи колы, цибетиновый мускус, свинец и – двумя-тремя этажами ниже – сушеную рыбу.

– Уныл-О́го, ты сидишь тут, как солдат, у кого руки подраться чешутся.

– Чешутся убивать, – отозвался он и опять ударил в ладонь.

– Может, скоро и придется.

– Когда мы обратно в Темноземье поедем?

– Когда? Никогда, дружище О́го. Следом за Леопардом никак ходить было нельзя.

– Если б не ты, мы б там до сих пор спали.

– Или стали бы мясом для безумной обезьяны.

Уныл-О́го рявкнул по-львиному и ударил рукой в пол. Комната дрогнула.

– Я вырву хвост из ее засратой задницы и заставлю съесть его.

Я тронул его за плечо. Он передернулся на миг, потом отошел.

– Само собой. Само собой. Как скажешь, так и будет сделано, О́го. Ты пойдешь с нами? К тому дому. Искать мальца, куда бы это нас ни привело?

– Да, а как же, почему бы мне не пойти?

– Темноземье многих меняет.

– Меня поменяла. Видишь вон там? Вот то на стене?

Он указала на клинок, длинный и толстый, железный, тронутый коричневой ржавчиной. Рукоять широкая, на две руки, толстое прямое лезвие до половины, а там изгиб полумесяцем вроде откушенной луны.

– Знаешь такой? – спросил Уныл-О́го.

– Ничего похожего не видел.

– Нгомбе Унгулу[38]. Первым делом я хватаю раба. Хозяин разводил краснокожих рабов. Один убежал. Боги потребовали жертву. Он напал на хозяина. Так что усадил я его перед местом казни, воткнул в землю шесть коротких бамбуковых палочек – две, две и две. Взял веревку и привязал его грудь к двум первым. Взял веревку и привязал кисти его рук к двум другим. Взял веревку и привязал колени к двум следующим. Раб недвижим: показная храбрость всегда недвижима, как маскарадная маска, – но он не был храбрецом. Я ухватил ветку дерева, росшего поблизости, очистил ее от листьев и притянул ее к земле так, что она натянулась туго, не хуже лука. Ветке это не нравилось, она рвалась обратно, выпрямиться хотела, но я ее привязал к веревке, сплетенной из травы, а потом обвязал ею голову раба. Мой унгулу остер, до того остер, что даже смотреть на него невозможно без кровавых слез. Мой меч под лучами солнца сверкает, как молния. Вот тут раб принимается кричать. Тут он к предкам взывает. Тут он умоляет. Они все умоляют, ты знаешь? Все болтают о радости дня, когда с предками повстречаются, а как до дела доходит, никто не радуется – только орут, ссут и обсираются. Я замахнулся рукою с мечом, потом вскрикнул, рубанул и срубил голову прямо у шеи. Ветка, освободившись, распрямилась и унесла голову с собой. И хозяин мой радовался. Я отрубил головы трем сотням человек, в том числе нескольким вождям и лордам. Были и женщины.

– Ты зачем мне это рассказываешь?

– Не знаю. Это про буш я рассказываю. Кое-что про буш.

Потом я наведался к Леопарду. У себя в комнате он, улегшись на коврах, свернулся, будто спал как котяра. Фумели там не было, или ушел, или еще что. Я о нем не думал, только что до меня дошло, что я даже не спросил о нем у Соголон. Леопард пытался повернуться, вытягивая шею.

– Дырки в земле, обожженная глина и полая, как бамбук.

– Леопард.

– Они забирают твои мочу с дерьмом, когда потом ты сливаешь из урны воду через дырку.

– Конгор не похож на другие города в том, как он использует мочу и дерьмо. И тела, кста…

– Кто поместил нас сюда? – спросил он, подтягивая себя на локтях. Я стоял в дверях и смотрел, как он хмурится оттого, что за ним смотрят.

– Выясни это у Соголон. Владелец этого, похоже, должен ей за множество услуг.

– Я хочу уйти.

– Как хочешь.

– Нынче вечером.

– Нам нельзя уходить нынче вечером.

– А я и не говорил «нам».

– Скажи мне, котяра, ты стоять можешь? Обратись в зверя, и даже ленивый, полуслепой лучник, что и целиться-то не умеет, укокошит тебя. Соберись с силами, потом ступай, куда хочешь. Я передам Соголон, что ты больше не желаешь помогать в поисках ребенка.

– Не говори за меня, Следопыт.

– Тогда пусть за тебя Фумели скажет. Он почти все остальное делает.

– Еще раз так скажешь и…

– И что, Леопард? Ты каким-то ядом опился, это все замечают, кроме тебя и этого хнычущего сучонка. Скажу, как на духу: очень на тебя не похоже. Очень не похоже.

Я рассмеялся. Это разозлило его еще больше. Он поднялся с ковров, но шатался – слишком слабо, чтобы завалиться, зато слишком сильно, чтоб я промахнулся.

– Насрать десять раз на все твои смешки. Что смешного-то?

– Никто не любит никого. Помнишь? Этому стиху я от тебя выучился. Наслышан я про воинов, тайновидцев, евнухов, принцев, вождей и их сыновей – про всех, кто увял от напрасной любви к тебе. И кто ж он такой, кто вертит тобой, как песочными часами? Наконец-то прихватил твои яйца и владеет тобой? Этот мелкий котях говенный, о ком и говорить-то не стоило бы, не будь он единственным в лодке. Прислушайся, что говорят все в этом доме. Сучонок превратил великого Леопарда в уличного кота.

– И все ж следи, как этот уличный кот сам найдет мальца.

– Так вот каково великое намерение? Как получилось в последний раз? А ведь это я, человек, про чью любовь ты то ли забыл, то ли стер ее из памяти, поскакал спасать тебя. И маленького сучонка. И, занимаясь этим, потерял всех наших лошадей. Может, я не то животное спас.

– Ждешь благодарностей?

– Мне твои благодарности не нужны, у меня правда. Может, ты еще к Найке и его женщине присоединишься или, может, сам двинешься или со своим сучонком.

– Если еще раз назовешь его… Вот что я сделаю непременно.

– Собирайся с силами и отправляйся. Или оставайся. Мне надоело доискиваться до корня распри между нами. Пусть будет, как есть. Или нет. Мне и так, и так все равно. Только, может, тебе стоит держаться подальше от бушей, каких ты не знаешь, ведь в следующий раз меня не будет рядом, чтобы спасать тебя, а все, на что способен твой мальчик-луконосец, – это умереть с тобой.

Фумели вернулся. Он стоял на моем месте, когда я повернулся и пошел к дверям. Малый нес лук с колчаном, стоял навытяжку, старательно выпячивая грудь.

Я и не знал, смеяться мне или наподдать ему. Так что я прошел мимо достаточно близко, чтобы оттеснить его с дороги. Огуду все еще в нем сидел, так, слабенький след, но малый пошатнулся и упал. И завопил, зовя своего Квеси (этим именем только он один Леопарда и называл), и тот вскинулся и зашатался.

– Разберись с ним, – произнес Фумели.

– Да, разберись со мной, Леопард, твой хозяин потребовал. – Я глянул на малого и оскалился.

– Либо он метит комнату как свою, – сказал я, – либо не в силах даже подняться, чтоб пойти пописать в другом месте.

В коридоре мне навстречу шла та девочка. Она нашла белую глину и раскрасила свое тело под красно-желтым облегающим платьем. Волосы на голове были украшены свисавшими веревочками с каури и железными колечками, у каждого виска свисало по клыку слоновой кости. Что-то злое толкало меня сказать что-нибудь про пожирателей мужчин и женщин. Слишком уж быстро она нашла самое себя просто в одежде, в клыках и в благовониях. Мысль была диким зверьком. Я остановился погладить его, пока он не развернулся и не укусил.

Ночь в Конгоре. Это город самой низменной любви к войне и крови, тут народ собирается поглазеть, как человек и животное рвут живое тело, все ж потрясенный видом того, как кто-то терпит такое. Некоторые говорят, что это влияние Востока, только Конгор располагался далеко на западе, и этот народ не верил ни во что. Кроме скромности – это новое, то, что, надеюсь, никогда не доберется до внутренних королевств или, по крайности, до Ку и Гангатома. Из кучи на полу в моей комнате я подхватил длинный лоскут ткани укура и соорудил из него набедренную повязку, обернув себя по поясу, а остаток перебросил на женский манер на плечи. Потом перетянул ремнем. Топорики свои я потерял в Темноземье, но ножи сохранил и привязывал к бедрам. Никто не видел, как я уходил, так что никто не знал, куда я направлялся.

Меж тем была в Конгоре и своя легкость. Ласковый покой, какой всегда овладевал мною, когда я ходил по его улицам, но по какому никогда не скучал, покидая его. Большой город, почти окруженный полноводной рекой, вовсе не нуждался в защитных стенах, только в стражах по берегам. Вместе с рыбаками по реке с севера и с востока приходили торговые суда, а еще мальчишки, желавшие стать мужчинами. Эти уходили на любой посудине, какая их подбирала. В сезон дождя вода в реке прибывала настолько, что Конгор на четыре луны становился островом. Город возносится выше реки, но некоторые дороги на юге до того низки, что по ним ходят пешком в сухой сезон и добираются на лодке во время дождей. Тут едят крокодилов: любой ку заорал бы от страха при виде такого, а гангатом сплюнул бы от отвращения.

Спустившись по лестнице и выйдя из здания, я глянул на дом этого лорда. Дети разошлись, никто не стоял у окон. Никто из Семикрылов не толпился на улице. Я ждал, когда аромат благовоний дойдет до моего носа, и по их следу отправился туда, откуда они исходили. В одежде вообще ходить нелегко, а тем более нынче, когда пронизывающие ветры проносятся над и катятся по дорогам, оставляя над всем городом пыльную мглу. Конгор один из крупнейших городов во всех землях, только вот из-за этой мглы так и казалось, что он шириной в какие-нибудь сотни шагов. Лежавшей на плечах тканью я обмотал голову чем-то вроде капюшона.

Конгор делится на четыре части. Части эти не равны по площади, границы их создавали профессии, средства пропитания и богатство, ибо чем был бы Конгор, если бы, как и любой большой город, не кичился многими, но никогда не говорил одним голосом? На севере и западе проходили широкие пустынные улицы богачей, влиятельных аристократов и дворян квартала Таробе. Рядом (ведь один другому служит) квартал Ньембе. Художники, мастеровые, кустари, что создают убранства для домов Таробе и дают их обитателям почувствовать себя окруженными всем, что есть прекрасного. Еще обработчики металлов, кожевники и кузнецы, создававшие все, что шло на пользу. Юг и запад занимал квартал Галлинкобе-Матьюбе[39]. И свободные, и рабы трудились на хозяев.

На юге и востоке лежал квартал Нимбе: улицы управляющих, писцов, учетчиков и архивариусов. В центре квартала высилось здание Архивной палаты, поднимавшееся выше любой башни. Лорд, владевший нашим домом, походил на архивариуса, может, даже писцом был, но нигде в его доме не было никаких свитков, или пергаментов, или листов бумаги, переплетенных в кожу. Жил он в центре квартала Ньембе.

Я шел по улице, достаточно широкой, чтобы на ней вплотную два каравана разошлись. Мясная лавка слева старалась заманить меня запахом туш. С потолка свисали рубленые куски антилопы, козла, ягненка, но у всех мертвых одинаковый запах. Вышли женщина с ребенком и прошли мимо, девочка оглядела меня с головы до ног, поняла, что одежда мне ненавистна, и, соглашаясь со мной, царапнула свою юбочку. Другая женщина, завидя меня, ушла к себе в дом, криком призывая сына сейчас же уйти с улицы, иначе она отцу скажет, чтоб забрал его домой. Мальчик глазел на меня, пока я мимо шел, потом бегом метнулся в дом. Я забыл, что даже самые бедные дома в Конгоре строятся в два этажа. Тесно прижатые один к другому, они давали представление о пространстве двора за стенами. И еще: у каждого дома была своя входная дверь, сделанная самым прекрасным ремесленником, какого позволяет ваш кошелек, с двумя большими колоннами и навесом, защищающим от солнца. Две колонны поднимались от земли до самой крыши, сразу над входным навесом находилось маленькое окошко. Над ним из стены цепочкой стрел торчали пять или десять палок. Ночь еще не настала, даже вечер еще не был поздним, но почти никого не было на улицах. А меж тем отовсюду доносились музыка и шум.

– Куда народ подевался? – спросил я мальчишку, который и не подумал остановиться.

– Бинджингун.

– А?

– На маскараде, – бросил он, качая головой оттого, что приходилось говорить с таким придурком. Где он, я спрашивать не стал: мальчишка шел, потом поскакал, потом побежал на юг. Я шел на запад по улице, какая в любой другой день была бы запружена богатейшими мужчинами и женщинами Конгора. На месте не было никакого обозначения, кроме спирального символа Лала, позабытого бога небес, на дуновение слабее дыхания. И еще: четверо стражей, вооруженных мечом и копьем, – они даже не взглянули на меня, когда я проходил в двери. Было время, когда, войди я в такое помещение, так совсем бы с ума свихнулся. Зато теперь я мог отличить виверру от мускуса, от ладана, от мирры, от какой угодно их смеси, чего я с большей радостью не знал бы вовсе.

Торговцы благовониями.

Мужчина, старый и худой, у кого в обоих ушах по целому блюдцу болталось, следил за перегонным аппаратом из стекла над небольшим голубым пламенем. Мирра. Я чуял камедь. Перегонник старик изучал так, будто только что его увидел. У него за спиной кипели еще два перегонника, а поодаль трое мужчин запечатывали масла в глиняные кувшины и стеклянные флакончики, такие маленькие, что их можно было носить на шее как кулон. Заслышав мои шаги, старик поднял взгляд.

– Времени для Бинджингуна нет? – спросил я.

– Серебро на маскарадах не веселится, а золото отдыха не знает. Это твой маскарадный костюм?

– Нет, это занавеска. Я ищу мальчика.

Он изучал стекло над пламенем, в котором вверх курился парок, какой обращался в капли, что по трубке стекали в стоявшую рядом бутыль.

– Что-то похожее я в море видел, – сказал я.

– Что именно из этого ты видел?

– Моряки кипятили морскую воду. Когда пары поднимались вверх и попадали на кусок ткани, ткань выжимали и тем добывали питьевую воду.

– По виду не скажешь, что ты человек, много повидавший.

Я стянул капюшон. Он уставился на мой глаз уголком своего собственного. Забавно было бы, если б он меня за оборотня принял, льва, кто сожрал бы его прямо там.

– Я разыскиваю мальчика, – повторил я.

– Нудное это дело для мальчика.

– Нет, мальчика, кого купил один из твоих людей. Есть у тебя торговец, кто еще и серебро продает. Он ходил на рынки Миту. Три года назад это было.

Старик какое-то время смотрел на меня, брови его норовили наползти одна на другую.

– Еще до меня. Вон там, за мной, Ваким есть, он знает. Ваким!

Окликнутый оставил свое рабочее место, подошел ко мне, размотал скрывавшую лицо повязку и оказался совсем еще мальчишкой с глазами светлее кожи северянина. Он оглядел меня с ног до головы.

– Он спрашивает о том, кого убили на подходе к Миту, – сказал старик.

– Тебя одна из жен послала? Жен охранников? – спросил мальчишка.

– Нет.

– Здорово. А то они без конца приходят, визжат, выпрашивают денег, потому как их семейство потеряло кормильца.

– Торговец, кого убили, когда он товары в Миту вез, ты его помнишь?

– Я его помню. Я помню, потому как все остальные тут обоссались, когда предложили одному из нас сберечь караван. Вот я и сказал этим трусам: пустите меня, я пойду, посмотрю и сберегу серебро.

– Что ж ты увидел?

– Ты кто и зачем тебе нужно знать? По одежке не скажешь, что ты из Войска комендантского.

– Я не из комендантского Войска. Тут ищут мальца, кого одна женщина продала твоему купцу.

– Если он с купцом был, то малец мертв. Мертв, будто я раньше мертвых и не видел.

– Расскажи мне об этом.

– Я говорю про тело того купца. Все вокруг смертью провоняло – пол и стены, но зловонье шло от зверей, от забитых коров и коз. Тут странная штука одна. Наш купец, жена его, два сына, семь охранников – все мертвые, а никакой вони нет. Как передать вид тот странный – даже для богов? Семерых охранников раскидали по всей дороге, кожа на них была что кора дерева. Будто кровь, плоть, телесные жидкости, реки жизни – все было высосано. Даже цвет их – мертвенно-мертвенно-мертвенно-серый. А у купца сердце вырвали. И вот послушай. Мать и один сын – у них все тело сплошные дырки, будто кожа их была осиным гнездом, из которого мертвые букашки вываливались. Самого маленького мальчика мы нашли живым, только не долго он прожил. Внутри у него прямо реки были. То же самое у всех мужчин: где кровь течет, там молнии били, мальчик обратился в молнию-зомби, от него по комнате голубые вспышки разлетались.

– Что вы сделали?

– Ничего. А потом этот мальчишка как прыгнет да как схватит охранника, руку тому сломал и побежал в конец каравана, молниями из спины бил и знай себе бежал. Свалили его двумя копьями и семью стрелами, но даже тогда мальчишка не умер, пока охранник не вынул меч и не отрубил ему голову.

– Мальчишка тот, он пах чем-то?

– Дождем, какой того и гляди припустит.

Это тоже про Конгор. Все про него, до самого нашего отъезда.

Храм одному из высших божеств находился все там же, хотя теперь стоял темен и пуст с распахнутыми дверями, будто все еще надеялся, что кто-нибудь зайдет. Бронзовые украшения по крыше: питона, белую улитку, дятла – воры украли давным-давно. Только кому в Конгоре помнить о необходимости прорицателей, тем более на этой улице? И десяти шагов не понадобилось, чтобы от храма дойти до другого места.

– Заходи, красавчик, как, парень, у тебя стоит? Как мне разобрать, какая тебе по нраву, если на тебе какой-то бабушкин саван? – говорила она, пока мужчины за ее спиной зажигали факелы на стене.

По-прежнему ростом под притолоку, по-прежнему толстая от крокодильего мяса и каши угали[40]. По-прежнему высоко обматывает талию, сжимая груди до того, что они только что торчком не стоят, но оставляет открытыми мясистые плечи и спину. По-прежнему пахнет как дорогой фимиам, потому как у нас, девиц, должно быть хоть что-то, до чего другим девицам не дотянуться, говорила она мне всякий раз, когда я говорил ей, что она благоухает так, словно только что выкупалась в речке богини.

– А я могу сразу сказать, кого хочешь ты, мисс Уадада.

– Ой. Нет, свят-свят-свят. Мне по душе другой способ, когда твой здоровяк, Следопыт, просто встает и указывает на ту, какая тебе нравится. Не знаю, зачем тебе эта занавеска. Сочувствую всем оскорблениям, какими ты должен осыпать самого себя.

Мисс Уадада не любила, когда люди не были самими собой. Иллюзии – это для курящих опиум. Иллюзии оставлялись курившим опиум. Однажды она позволила оборотню в облике льва трахнуть одну из своих девиц, пока тот в припадке восторга не прихлопнул ее и челюсти на горле не сомкнул. Я сбросил свою занавеску на пол и отправился наверх с одной, что, по ее словам, была из земли Света с востока, что означало: какой-то дворянин снасильничал и оставил ее с ребенком, а сам вернулся к жене и любовницам. Девица оставила ребенка у мисс Уадада, которая любовалась его кожей и каждую неделю купала его в сливках с овечьим маслом, запрещала ему любую работу, чтоб мускулы оставались тонкими, щечки пухлыми, а бедра намного шире, чем талия. Мисс Уадада сделала его изысканнейшим из всех созданий, кто знал все самые лучшие истории обо всех самых худших людях, но предпочитал, чтоб каждую сказку из него вытрахивали да еще и платили за это лично ему сверх платы мисс Уадада за то, что был он лучшим псом-ищейкой сведений во всем Конгоре.

– Гляди-ка, Волчий Глаз! – воскликнул он, увидев меня.

– Еще ни один человек до сих пор не сделал из меня женщину.

В комнате стоял тот же запах, что и в той, из какой я только что вышел. Никогда не спрашивал, считал ли «он» оскорбительным для себя обращение в мужском роде, поскольку сам звал его только Экоййе или «ты».

– Не могу понять, то ли ты живешь с циветтой или ты сплошь в ее мускусе.

Экоййе закатил глаза и рассмеялся:

– Мы должны иметь лучшее, человек-волк. И потом, какой мужик захочет войти в комнату, где чувствуется запах мужика, что только-только ушел? – Он опять рассмеялся. Мне нравилось, что ему только того и нужно было, чтоб собственные шутки ему самому смешными казались. Я такое замечал в людях, кому приходилось терпеть или сносить других людей. Себялюбие служило безопасности, собственное удовольствие – само по себе наградой. Для Экоййе было неважно, хороший ты любовник или плохонький. Или был ли ты любителем веселья и забав. Всегда и прежде всего он получал удовольствие для себя самого. Разделяешь ты его или нет – твое дело. Он заполнил свою маленькую комнатку терракотовыми статуэтками, с моего последнего посещения их вроде еще больше стало. И вот еще: клетка с черным голубем, кого я принял за ворона.

– Я любого мужика вот в такого голубя обращаю, прежде чем он выйдет из этой комнаты, – сказал он и вытащил расческу из волос. Вьющиеся локоны упали маленькими змейками.

– На здоровье. Твои представления заслуживают публики. Иль, по крайности, гриота.

– Человек-волк, разве не слышал ты стихов обо мне?

Он указал мне на высокий стул со спинкой, как у трона. Родильное кресло, припомнил я.

– А где твой приятель? Как его звали-то, Найко?

– Найка.

– Я скучаю по нему. Удивительного света и шума был человек.

– Шума?

– Он жутчайший шум издавал, что-то вроде громкого кошачьего мурлыканья или воркованья оливкового голубя, когда я у него себе в рот брал. – Говоря это, он ухватил меня рукой.

– Маленький лгунишка. Найка никогда не водил компанию с мальчиками.

– Милый волчок, ты же знаешь, я способен быть чем тебе только угодно, даже девушкой, какой у тебя никогда не было… после определенного вина и при определенном освещении.

Вся одежда спала с него, и он переступил, выйдя из образовавшейся на полу кучи. Оседлал меня и зажмурился, опускаясь, и у меня поднялся уже в нем. Так он всегда начинал свою игру. Насаживаясь на меня, он будто в омут погружался, пока всем задом не уселся мне на ноги, потом, не высвобождаясь, повернулся, оказавшись спиною ко мне. Как-то я заметил ему, что лишь мужчины, кому ложь нужна, уверяют своих жен в желании трахаться на собачий лад, сзади, – он до сих пор так делает. Спросил то, что всегда меня спрашивает: «Хочешь, чтобы я тебя поимел?» – а я ответил так, всегда отвечал: да. Мисс Уадада всякий раз, когда я уходил, спрашивала: «Он тебя не обидел?»

– Етить всех богов, – выдавил я из себя, шипя, и так загнул пальцы на ногах, что на них суставы хрустнули.

Я столкнул его на пол и запрыгнул сверху. После, когда я уже вышел из него, зато он сидел на мне, как в седле, он спросил:

– Ты сейчас идешь за Светом с востока?

– Нет.

– За призраками-ходоками с запада?

– Экоййе, что за вопросы?

– А то, Следопыт, что все люди под солнцем, люди, что обожают думать, что они отличаются друг от друга. Наверное, им претит тот смысл, что, когда они воюют, все становятся одинаковыми. По их выходит, что бы ни тревожило их тут… – Он показал на свою голову. – Они могут в меня втрахать. Думать так – думать по-чужому, чего я не ждал от человека, прошедшего десять и еще две земли. Может, ты слишком много бродяжничаешь. Следом ты еще и молиться всего одному богу начнешь.

– У меня в голове нет ничего, чтоб из нее вытрахивать.

– Что же тогда нужно Следопыту?

– Кому понадобится что-то еще после такого, – сказал я, шлепая его по заднице. Уловка не прошла, и мы оба поняли это. Он рассмеялся, потом откинулся навзничь, пока спиной не коснулся моей груди. Я обхватил его руками. Почувствовал капельки пота. Экоййе всегда оставался сухим.

– Следопыт, я соврал. Люди со Света с востока никогда ничего не вытрахивают. Всегда хотят, чтоб это в задницу втыкалось. Так, еще раз: что нужно Следопыту?

– Ищу старые вести.

– Насколько старые?

– Три года и много лун.

– Три года, три луны, три ночи – мне все без пользы.

– Я спрашиваю об одном из старейшин Кваша Дара. Его имя – Басу Фумангуру.

– Что все говорят?

– Ничего. Я сказал, что они знают, а не что они расскажут. Им следовало бы сжечь тот дом дотла и убить чуму, но никто и шагу не сделает. Это…

– По-твоему, на дом чума напала.

– Или проклятие речного демона.

– Понимаю. Насколько он влиятелен, человек, что платит тебе за такие разговоры? – Он рассмеялся. И пояснил: – Ты заплатил мисс Уадада за трах.

– И я плачу тебе намного больше платы за разговор. Ты видел мой кошелек и знаешь, что есть в нем. Теперь говори.

Он опять уставился на меня. Оглянулся, словно в комнате кто-то еще был, потом завернулся в простыню.

– Идем со мной.

Он сдвинул в сторону кучу ящиков (верхний раскрылся, из него полезло белье) и отодвинул щеколду на двери не выше моего бедра. Я двинулся было за ним, но он кивнул на мою одежду:

– Ты в эту комнату уже не вернешься.

Он на корточках полез первым. Проход темный и жаркий, стены крошатся, пыль, потом твердый – дерево, потом еще тверже – раствор и штукатурка, постоянная темень – ничего не разглядеть. Зато наслушался я много. Из каждой комнаты неслись крики мужчин и звуки сношений любым способом и манером, зато девицы и мальчики все стонали одинаково, причитая: пхни меня своим большим, своим крепким, своим нинки-нанка, не знающим пощады тараном, и еще, и еще. Школа мисс Уадада. Дважды мелькала мысль, что это западня. Экоййе вылезает первым – и это знак убить выползающего за ним следом. Стоит, может, какой-нибудь гад с мечом нгулу, какой моей шеи дожидается… Впрочем, Экоййе не мешкал.

Ведь карабкались мы еще дольше, до того долго, что я уж подумывать начал, кто этот ход устроил, кто так долго добирался до постели Экоййе. Впереди него тьма замерцала звездами.

– Ты куда нас ведешь?

– К твоему палачу, – ответил он, потом рассмеялся. Мы вышли на пролет лестницы, что вела на крышу дома, мне не знакомого. Никакого запаха мускуса, никакого запаха мисс Уадада, никакого благовония или вони борделя.

– Нет, тут мисс Уадада и не пахнет, – произнес он.

– Ты слышишь слова, какие я не произносил.

– Коли ты ими так громко в голове гремишь, Следопыт.

– Это так ты вызнаешь тайны мужчин?

– То, что я слышу, никакая не тайна. Все девицы это тоже слышат.

Не сдержавшись, я засмеялся. Кому же еще быть знатоком мужских умов?

– Ты на крыше дома купца из квартала Ньембе.

– Обработчики металлов? Мы на север карабкались?

Экоййе кивнул.

– Одни говорят, мол, был убийца, другие говорят – монстры, – сказал он.

– Кто? Ты о чем сейчас говоришь?

– О том, что произошло с твоим другом Басу Фумангуру. Видел людей, что нынче кучкуются в нашем городе?

– Семикрылы.

– Они, их так называют. Люди в черном. Женщина, что живет рядом с Фумангуру, сказала, что видела много мужчин в черном в его доме. В окно она их видела.

– Семикрылы наемники, а не наемные убийцы. Совсем не похоже на них убивать всего одного, да еще и с семьей. Даже на войне.

– Не я называл их Семикрылами, а соседка. Может, они демонами были.

– Омолузу.

– Кто?

– Омолузу.

– Я такого не знаю.

Он подошел к краю крыши, и я за ним. Мы стояли на высоте трех этажей. Какой-то мужчина вертелся на улице, от его кожи сильно несло пальмовой водкой. Не считая его, улица была пуста.

– Какая ж свора людей, кому понадобилось, чтоб этот человек умер. Одни говорят про Семикрылов, другие про демонов, а кто и про войско комендантское.

– Потому как у всех у них любовь к черному?

– Ответы ты ищешь, волк. Вот что известно. Кто-то забрался в дом Басу Фумангуру и убил всех до единого. Никто не видел никаких тел, и не было никаких похорон. Вообрази старейшину города Конгора, что умер без почестей, без похорон, без процессии знати во главе с лицом королевской крови, никто даже о смерти его не объявил. А меж тем вокруг дома его в одну ночь вырос дикий колючий кустарник.

– Что ваши старейшины говорят?

– Ко мне ни один не приходил. Ты знаешь, что его убили в Ночь Черепов?

– Я тебе не верю.

– Что была Ночь Черепов?

– Что ни один из этих болтливых растлителей детей не приходил к тебе с тех пор.

– По-моему, Семикрылы собираются постоять за Короля.

– По-моему, ты увертываешься от вопроса.

– Не так, как ты думаешь.

– Нынче, похоже, низкому народу все известно, что творят Короли.

Экоййе хмыкнул:

– Хотя… вот что мне известно. В тот дом наведались люди, среди них один или два старейшины. И может, один-два из Семикрылов. Один нездешний, они называли его Белекуном Большим – так уж люди шутят в этих краях. Это он не умел свои дырки держать на замке, особливо свой рот. Он приходил к нам еще с одним старейшиной.

– Как это ты помнишь все после трех-то лет?

– Это в прошлом году было. Пока оба они по очереди имели глухую девицу, мисс Уадада тоже слышала. Как они говорили, что им нужно найти это. И нужно найти это незамедлительно, иначе им грозит меч палача.

– Найти что?

– Басу Фумангуру написал большую бумагу с обвинениями против Короля, они говорили.

– И где эта бумага?

– Народ то и дело вламывается к нему в дом и ничего не находит, выходит, видать, не там?

– Думаешь, Король убил его из-за какой-то бумаги?

– Я ничего не думаю. Король сюда приезжает. Его главный советник уже в городе.

– Его главный советник наведывается к мисс Уадада?

– Нет, глупый Следопыт. Хотя я его видел. Похож на Короля, но не Король, кожа темнее, чем у тебя, а волосы огненно-рыжие, как свежая рана.

– Может, он придет отведать твоих знаменитых услуг?

– Слишком благочестив. Самое святость. Как только я его увидел, так сразу забыл, когда видел его в первый раз, будто бы я всегда его видел. Я говорю как дурачок?

Темнокожий человек с рыжими волосами. Темный, рыжеволосый.

– Следопыт, ты, видно, отвлекся.

– Тут я, тут.

– Как я говорю, никто не в силах подумать о времени, когда он не был главным советником, но никто и не может вспомнить, когда он им стал или кем был прежде.

– Вчера он не был главным советником, зато стал им навсегда. В доме Фумангуру убили всех?

– Может, тебе лучше префекта спросить?

– Может, и спрошу.

Он повернулся, чтоб посмотреть на улицу внизу и закутал голову в ткань.

– И еще одно. Подойди поближе, одноглазый волк.

Он указал вниз, на улицу. Подойдя, я встал с ним рядом, и тут одежда спала с него. Экоййе выгнул спину, тело его говорило, что я могу прямо там поиметь его. Я повернулся к нему лицом, и он улыбнулся мне улыбкой, что была сплошь черной. Он дунул ею мне в лицо – черной пудрой. Пудрой из краски для век – громадное облако окутало мне глаза, нос и рот. Краска для век, смешанная со змеиным ядом, я его учуял. Экоййе вглядывался в меня, не со злобой, а с громадным интересом, словно ему рассказали, чего ждать дальше. Я двинул ему кулаком по шее, потом схватил за горло и сжал.

– Тебе должны были противоядие дать, – выговорил я. – Иначе ты был бы уже мертв.

Он закашлялся и застонал. Я давил на горло, пока у него глаза на лоб не полезли.

– Кто тебя послал? Кто дал тебе тушь для ресниц?

Он ухватился за мою руку, а я держал его у края крыши и толкал назад. Он с криком сделал кувырок и все еще кричал, когда я схватил его за лодыжку.

Он отбивался, и рубаха порвалась, но я успел схватить его за правую лодыжку. Рубаха облачком полетела вниз.

– Ради богов, Следопыт! Ради богов! Смилуйся!

– Смиловаться и отпустить тебя?

Я поднял его над крышей, бросил, подхватил и опять поднял. Он закричал.

– Кто знал, что я приду к тебе?

– Никто!

Я дал его лодыжке слегка выскользнуть из моих пальцев. Он опять завопил:

– Не знаю я! Это колдовство какое-то, клянусь. Никак не иначе.

– Кто заплатил тебе за мое убийство?

– Тебя не собирались убивать, клянусь.

– В этой туши яд. Смышленая штука, ты, должно быть, разбираешься в колдовстве, так что усвой вот что: ничто, порожденное металлом, не может причинить мне вреда.

– Это для любого, кто расспрашивать станет. Он вовсе не велел убивать тебя.

– Кто?

– Я не знаю! Мужчина весь укутанный, больше укутан, чем конгорская монашка. Он пришел в луну Обора Дикка в звездах Баса[41]. Я клянусь. Он сказал, дунь тушь для ресниц всякому, кто спросит про Басу Фумангуру.

– С чего бы кому-то спрашивать тебя про Басу Фумангуру?

– До тебя никто и не спрашивал.

– Расскажи-ка мне про этого человека. Какого цвета у него одежда?

– Ч-черная. Нет, синяя. Темно-синяя, у него и пальцы синие. Нет, синие у ногтей, словно он красит много тканей.

– Ты уверен, что не черная?

– Синяя была. Боги свидетели – синяя.

– И что было дальше, Экоййе?

– Они сказали, люди придут.

– Раньше ты говорил «он».

– Он!

– Как бы он узнал?

– Мне надо было вернуться к себе в комнату и выпустить голубя в окно.

– У этой истории каждый миг отрастает все больше ног и крыльев. Что еще?

– Больше ничего. Я что, лазутчик? Послушай, клянусь…

– Богами, я знаю. Только я, Экоййе, в богов не верю.

– Это не для того, чтоб тебя убить.

– Слышь, Экоййе. Не то чтобы ты врешь, ты просто правды не знаешь. Там яду хватило бы девять буффало прикончить.

– Смилуйся, – взмолился он. Теперь он уже хныкал.

Он взмок от пота, делался скользким в моей хватке.

– Я в смятении, Экоййе. Позволь, я перескажу эту историю так, чтоб в ней смысла прибавилось – для меня и, наверное, для тебя. Невзирая на то что Басу Фумангуру три года как умер, какой-то человек в синей одежде, которая скрывала его лицо, обратился к тебе чуть больше, чем луну назад. И сказал: если кто заговорит о Басу Фумангуру, человеке, о ком тебе незачем знать, прими это противоядие, а потом дунь ему в лицо эту тушь для ресниц, пропитанную ядом, и убей его, после чего извести меня, чтоб я тело забрал. Или не убивай его, просто погрузи в сон, поскольку мы сможем забрать его, как это за деньги мусорщики делают. Это все?

Он кивал – после каждой фразы.

– Одно из двух, Экоййе. Либо тебе не полагалось убивать меня, а всего лишь оставить меня беспомощным, с тем, чтобы они сами выжали из меня факты. Или тебе полагалось убить меня, но перед этим хорошенько расспросить.

– Я не знаю. Я не знаю. Я не…

– Ты не знаешь. Ты ничего не знаешь. Ты не знаешь даже, спасает ли противоядие – это средство погубить яд – от отравления. Тут, по-моему, ты оказался мудрым парнем, попавшимся на удочку немудрящей жизни. Никакое противоядие не способно убить действие яда, Экоййе, оно лишь задерживает его. Самое большее, проживешь ты восемь лет, может, десять, красавчик. Никто не говорил тебе? Может, в тебе не так много яду и ты проживешь десять и еще четыре года. Я все никак не пойму, почему они к тебе пришли.

Тут он расхохотался. Громко и надолго.

– Потому что рано или поздно все приходят к продавцу удовольствия, Следопыт. Себя не одолеешь. Мужья, вожди, знать, сборщики налогов, даже ты сам. Словно стая голодных псов. Рано или поздно все вы возвращаетесь к тому, кто вы есть на самом деле. Вроде как ты сбрасываешь меня на пол и всласть имеешь маленького мальчика-шлюху, потому что ты еще до этого своего глаза был псом. Знаешь, чего мне хочется? Хочется, чтоб нашелся у меня яд, чтоб весь мир отравить.

Когда я отпустил его, он верещал все время, пока до земли летел. Смерть ему не грозила: не с такой уж большой высоты падать пришлось. Но сломать что-нибудь себе сломает: может, ногу, может, руку, может, шею. Возвращался я тем же путем, что мы и пришли, корячась под теми же звуками мужчин, что извергали все до последней монеты в мокрые тряпки, и запер щеколду за собою. Голубя, что сидел в бамбуковой клетке у маленького окошка, я вытащил и нежно держал в руках. Записку, обмотанную вокруг его левой лапки, снял. Стоя у окошка, выпустил черную птицу на волю.

Записка. Символы, какие я вроде видел раньше, но вспомнить никак не мог. Пнул родильное кресло в самый темный угол комнаты и ждал. Окошко стало казаться достаточно большим. Дверка означала, что другим это устройство тоже известно, в том числе и мисс Уадада. Было над чем голову поломать. Ничто не могло произойти под крышей мисс Уадада без ее ведома. Но и это тоже – весьма по-конгорски. Если бы сегодня ночью я и впрямь убил Экоййе, она завтра утром все равно приветствовала бы меня своим «а ну-ка сбрось свои тряпки, чтоб видела я тебя, большой и непреклонный Принц», и отправила бы меня со своим свеженьким мальчиком-девочкой.

Хотя ночь все больше вступала в свои права, жара по-прежнему ползала вокруг, и спина моя липла к спинке. Я отлепился от дерева и едва не пропустил удар ног о стену. Взбирался человек без веревок, наверное, не без помощи ворожбы, от какой куда ногу ни поставь, там и пол. Сначала на подоконнике руки – костяшки пепельные. Руки подтягивают локти, а те вытягивают голову. Черная чалма на голове закрывала лоб и рот. Глаза, красные глаза любителя опиума, шарили по комнате, сошлись с моими, но меня не видели. Одежда синяя, кожаная перевязь через левое плечо. Вот уже одна нога в комнате, на перевязи стали видны бряцающие ножны для двух мечей и кинжала. Я дождался, пока он полностью оказался внутри, и его длинная синяя одежда стала мести пол.

– Хэй.

Он вздрогнул. Схватился за меч. Мой первый нож прорезал ему горло, второй воткнулся под подбородок, убив голову еще до того, как ноги поняли, что он мертв. Синий гость упал, голова его ударилась об пол у моих ног. Раздевая его, я никак не мог отделаться от мысли, что разворачиваю его. Шрамы на груди: птица, молния, насекомое с множеством лапок, символ, что очень похож по стилю на те, что в записке. Верхние фаланги обоих указательных пальцев отсутствовали. Он не был Семикрылом.

А еще у него был узловатый, жуткий паховый шрам евнуха. Я понимал, что времени у меня немного, ведь тот, кто послал его, ждет его возвращения или идет за ним сюда. От него не исходило никаких запахов, кроме конского пота, он верхом проделал путь, в конце которого лег мертвым на полу мисс Уадада. Я перевернул его и рассмотрел символы у него на спине, чтоб запомнить. Промелькнули две мысли, одна сразу ушла, а вторая разом осела. Та, что осела: нет никакой крови, хотя обычно в тех местах, где ему в шею врезались ножи, кровь горячим ключом бьет. Та, что ушла: на самом деле у этого человека нет запаха. Исходил от него только запах его коня, а еще белой глины со стены, по какой он взбирался.

Я опять перевернул его. Два символа на груди совпадали с теми, что в записке. Лунный полумесяц, обвитый змеем, скелет листа у него на боку и звезда. Потом в груди у него забренчало, но это не было бренчанием мертвеца. Что-то стучало по каждой кости его ребер, заставляло его дышать, а сердце биться, широко распахивало веки глаз. Потом и рот, только он вроде и не раскрывал его, а будто кто-то раздирал его челюсти, все шире и шире, пока уголки губ не стали рваться. Потом бренчание встряхнуло его всего до самых ног, и они замолотили по полу. Отпрыгнув, я поднялся во весь рост. По телу его от бедер пошла рябь, дошла до живота, прокатилась по груди, а потом пропала во рту черным облаком, что наполнило комнату вонью куда более давней мертвечины, чем этот труп. Оно закружилось бесом праха, становясь все шире и шире, до того вширь разошлось, что посбивало некоторые статуэтки Экоййе. Крутящаяся воронка уплотнилась и двинулась к окну. Потом эта круговерть облака и праха рассыпалась в пыль, оставив на полу кости двух черных крыльев. Возможно, то была лишь игра плохого освещения – или знак ведьмы. Крутящееся облако вылетело в окно. Оставшаяся лежать человечья кожа посерела и усохла, как кора на стволе дерева. Я нагнулся. От него по-прежнему ничем не пахло. Притронулся к его груди пальцем, и тот провалился, а потом и его живот, и ноги, и голова рассыпались в прах.

Такова правда. Во всех девяти мирах не видывал я подобного колдовства или учености.

Подославшие убийцу, кто б они ни были, наверняка теперь появятся. Человек ли, дух ли, тварь ли, божество ли, но только устроившего такое не остановить двумя кинжалами или двумя топориками. Тут в мысли мои вторглось имя Басу Фумангуру. Они его не только убили, но еще и очень хотели, чтоб оставался он мертвым. У меня появились вопросы, и ответы на них могла бы дать Бунши. Она оставила ребенка у врага Короля, только многие бросали вызов Королю в роскошных залах, и в предупреждениях, и в документах – и никого за это не убили. А если этот ребенок был обречен на смерть, почему не убили его раньше? Я ничего не слышал такого, что подтолкнуло бы кого-то избавиться от Фумангуру, причем куда раньше – уж точно бы не Короля. Как человек он был не более чем ссадина на внутренней стороне бедра. Потом дала о себе знать мысль, какую ты, понимая, что она в тебе утвердится, все ж отверг, потому как никому не захочется в такой мысли утверждаться. Эта Бунши сказала, что омолузу явились убить Фумангуру и что она спасла ребенка якобы по его предсмертному желанию. Но ребенок-то не был его! Кто-то велел Экоййе сразу же уведомить, как только кто-либо явится с расспросами о Фумангуру, потому что кто-то знал: однажды человек с расспросами явится. Кто-то все время поджидал его, меня или кого-то вроде меня. Охотились не за Фумангуру.

Охота шла за ребенком.

Двенадцать

За окном развевался флаг с черным ястребом. Мое возвращение в Конгор никого не побеспокоило, мою прогулку еще до восхода солнца никто не заметил, так что я вышел на улицу.

Флаг развевался в двухстах, может, в трехстах шагах на вершине башни в центре квартала Ньембе, полотнище нещадно хлопало, будто ветер вымещал на нем свою ярость. Черный ястреб. Семикрылы. Никак не мог решить, не слишком ли еще рано, чтоб мыслями разбрасываться, или приструнить их. Вылез из постели, к окну: солнце укрылось за тучами, тяжелыми от скорого дождя. Сезон почти настал. В общем, я вышел на улицу.

Во дворе, объедая пробившиеся из земли хилые кустики, стоял Буффало. Самец, темно-бурый, тело раза в полтора длиннее меня, если б я плашмя на земле растянулся, рога его уже сплавились в громадную корону, потом книзу выгнулись, а потом вверх загнулись, вроде знатной прически получалось.

Вот только видывал я, как такой бык убил трех охотников и льва надвое порвал. Что до охотников, то один из них попал стрелой быку в зад. Буффало убежал в чащу буша, а охотники крыли друг друга на чем свет стоит, что дали ему уйти. Но потом бык, сделав круг, вернулся и напал на них сзади, взял первого на рога, перебросил за спину, ударом копыта снес второму башку и топтал третьего, пока от того на земле одно мокрое место осталось. Так что я держался подальше от этого Буффало, далеко стороной обходя его по пути к арке. Буффало поднял голову и пошел прямо мне наперерез. Тут я опять вспомнил, что мне нужны новые топорики, хотя вряд ли топорик или нож помог бы одолеть быка. Запаха мочи я не чуял, я не заходил на его территорию. Буффало не фырчал, не рыл землю копытами, а пристально оглядывал меня от ног до шеи, потом опять вниз, потом опять вверх, потом вниз, потом вверх, что понемногу стало меня раздражать. Смеяться буффало не умеют, но, готов богами поклясться, этот смеялся. Потом он покачал головой. Не просто кивнул, а резко махнул влево, затем вправо, потом опять справа налево.

Я принял в сторону и продолжал шагать, но бык встал у меня на пути. Я в сторону двинул – и он тоже. Опять и опять оглядывал меня сверху донизу и, могу поклясться богами, демонами и речными духами, смеялся. Он подошел поближе и отступил на шаг назад. Если б бык хотел убить меня, я уже давно бы с предками прогуливался. Подойдя поближе, он подцепил рогом занавеску, в какую я обернулся, и сдернул ее, так что я закрутился и упал. Я обругал этого быка, но занавеску поднимать не стал. К тому ж раннее утро, кто меня увидит? А если кто и увидел бы, я мог заявить, что меня разбойники ограбили, когда я в реке купался. Через десяток шагов после арки я оглянулся и увидел, что Буффало идет за мной следом.

Вот правда: Буффало оказался отличнейшим спутником. В Конгоре даже старухи спят допоздна, так что если и оказывалась на улице какая душа, то из тех, что никогда не спят. Пальмовой водки выпивохи и балдеющие от пива масуку чаще наземь валились, чем вставали. Я мигом отводил взгляд всякий раз, когда мы проходили мимо таких, а те таращились на голого мужика, что шагал рядом с буффало, да не так, как с собачками гуляют, а как люди с людьми прогуливаются. Один мужик, кто растянулся на спине посреди дороги, повернулся, увидел нас, вскочил и припустил бегом – прямо в стену.

Река затопила берега за четыре ночи до того, как мы пришли, и Конгор вновь вот уже три луны как был островом. Я разрисовывал себе грудь и ноги речной глиной, а бык лежал в траве и жвачку жевал, качая головой вверх-вниз. Я нанес узор вокруг левого глаза, вверх до самых волос, вниз до скулы.

– Откуда ты, любезный Буффало?

Бык повернул голову на запад и повел рогами вверх-вниз.

– С запада? У реки Буки?

Бык покачал головой.

– Еще дальше? Из саванны? Да разве есть там пригодная вода, Буффало?

Бык покачал головой.

– И потому ты бродишь? Или есть другая причина?

Бык кивнул: есть.

– Уж не вызвала ли тебя эта чертова ведьма?

Бык покачал головой.

– Тебя Соголон призвала?

Бык кивнул: да.

– Когда мы были мертвыми…

Бык поднял взгляд и фыркнул.

– Говоря «мертвыми», я не имел в виду умершими, я хотел сказать, когда в сознании Соголон мы были мертвы. Она сказала, что нашла других. Ты один из ее других?

Бык кивнул: да.

– И ты уже ясно представлял себе, как я одет. Должен сказать, что ты особенный буффало.

Мы ушли в буш, бык хвостом отгонял мух. Шагах в пятидесяти я услышал тяжелую поступь пробиравшегося в траве мужчины и сел на берегу, опустив ноги в речку. Он подобрался ближе, я вытащил нож, но не обернулся. Холодная сталь клинка ткнулась мне в правое плечо.

– Скверный мальчишка, как с делами-то управляешься?

– Управляюсь-то прекрасно.

– Ты потерялся? По виду похоже на то.

– Это такой у меня вид?

– Ну как же, соратник, мечешься тут рысью, личность твоя никакой одежкой не прикрыта, словно ты безумец, или мальчиков любишь, или козел похотливый, или – кто?

– Просто ноги в речке мою.

– Значит, ты ищешь квартал педиков.

– Просто мою ноги в этой речке.

– К кварталу педиков… Это куда ж теперь? Подержи уздечку. Нет тут кругом никакого квартала педиков. Эй, а ты уверен, что правду говоришь? Потому как я в прошлый раз в квартале педиков своими глазами видел твоего отца и твоего деда.

Он шлепнул меня по скуле плашмя мечом. «Вставай!» – велел. По крайности, не собирался зарубить меня без боя. Ниже меня почти на голову, зато в белом снизу, в черном поверх – Семикрыл. Первой мыслью у меня было наплевать на его злость и спросить, зачем Семикрылы собираются, коль скоро даже мудрая Соголон о том не знает. И тут он, понизив голос, кое-что мне сказал:

– Знаешь, что мы делаем с такими, как ты?

– Что?

– Кому хочешь, чтоб я голову твою послал, детоложец?

– Ты не прав.

– Как это не прав?

– В том, что я детоложец. По большей части как раз мальчики меня имеют. Слышь, но тут один попался, лучший за много лун, до того тугой, что, поверишь, пришлось кукурузную кочерыжку вставлять, чтобы дыру расслабить. Потом кочерыжку я съел.

– Я те сперва яйки отрублю, а после башку, а что останется, после в речку сброшу. Как тебе такое нравится? И когда обрубки твои поплывут по реке, народ станет пальцами казать да приговаривать, гля-кось, вроде как шога-детоложец в воде кувыркается, не пейте из реки, не то сами детоложцами станете. Брось нож.

Я посмотрел на этого бойца ростом не выше мальчика, кто спутал понятия «толстый» и «мускулистый» и обвалял в дерьме мое тихое утро. Бросил нож, что в руке был, и тот, что к ноге пристегнут.

– С каким бы удовольствием я сейчас солнце поприветствовал, а потом и попрощался с ним без того, чтоб человека убивать. – Он рассмеялся.

– За Песочным морем есть народ, они каждый год у себя, где живут, праздник устраивают и место свободное оставляют для призрака, человека, что когда-то был живым, – сказал я.

– Может, мне стоило бы пришибить безумный твой язык, а не твое порочное распутство.

Наемник размахивал передо мною мечом, но я с места не тронулся. Он шагнул вперед как раз тогда, когда что-то мягкое пхнуло его сзади в шею.

– Ишачья ж ты тетка!

Он круто развернулся, и в этот момент Буффало опять фыркнул носом, залепив слизью лицо вояки. Тот, оказавшись глаза в глаза с быком, вздрогнул. Не успел вояка и меч поднять, как Буффало подхватил его на рога и забросил в траву. Вояка не сразу, но все ж сел, тряхнул головой, поднялся на ноги и поковылял прочь, когда Буффало опять подогнал его.

– Ты не торопился. Я мог бы хлеб испечь.

Бык потрусил мимо, на ходу шлепнув меня по щеке хвостом. Я рассмеялся.

Когда я вернулся, дом уже пробудился. Буффало склонился к траве и утонул в ней головой до земли. Я заметил, что он ленив, как старая бабка, и в ответ услышал посвист рассекшего воздух хвоста. В уголке у центрального входа сидела Соголон с мужчиной, как я предположил, с домовладельцем. От него исходил аромат бизабола, дорогого благовония из земель за Песочным морем. Белая чалма укрывала голову и подбородок довольно плотно, чтоб можно было кожу разглядеть. Белый наряд с узором в виде колосьев просо, а поверх накидка цвета темного кофе.

– Где девочка? – спросил я.

– Там, на какой-то улице, терзает какую-то женщину, потому как одежда по-прежнему вызывает в ней восторг. Настоящая старая подруга, каких она в жизни своей не видела, – произнесла Соголон.

Мужчина кивнул прежде, чем я догадался, что она говорила не со мной. Он пыхнул своей трубкой, потом передал ее Соголон. Клуб дыма из ее рта я бы за облако принял, до того он был густым. Палочкой она начертала на земле шесть рун и чертила седьмую.

– И как Следопыт уживается с Конгором? – спросил мужчина, все еще не глядя на меня. Я подумал, что он с Соголон говорит в той грубой манере, в какой богачи и влиятельные люди способны говорить о тебе прямо у тебя под носом. «Слишком недолог еще день, чтоб заставлять людей испытывать тебя», – сказал я про себя.

– Он не следует конгорскому обычаю и не прикрывает ничего, кроме змия своего, – сказала Соголон.

– В самом деле. Тут женщину выпороли… семь дней назад? Нет, восемь. Ее увидели выходящей из дома мужчины, не бывшего ей мужем, без верхней одежды.

– А что с мужчиной сделали? – подал я голос.

– Что?

– С мужчиной? Его тоже выпороли?

Важный лорд уставился на меня так, словно я взял да и заговорил на одном из языков речных народов, какого сам не знал.

– Когда пойдем к тому дому? – спросил я у Соголон.

– Ты прошлой ночью не ходил?

– Не к дому Фумангуру.

Она отвернулась от меня, но этим двоим от меня просто так не избавиться.

– Этот великий мир передвигается на крокодильей спине, Соголон. Дело не только в Конгоре и не только в Семикрылах. Людям, не воевавшим с тех пор, как принц только родился, намекают, что они должны взяться за латы с оружием и собраться. Семикрылы собираются и в Миту, как и другие воины под другими названиями. Малакал, откуда вы уехали, и долина Увомовомвомово в равной мере в блеске железа и золота доспехов, копий и мечей, – рассказывал лорд.

– И посланники бродят в каждом городе. Не от жары пот, а от волнения, – сказала она.

– Это мне известно. Пять дней назад четверо из Веме-Виту прибыли на переговоры, ведь для разрешения споров все приезжают в Конгор. С тех пор их никто не видел.

– О чем спорят?

– О чем спорят? На тебя не похоже быть глухой к движению людей.

Она рассмеялась.

– Правда такова. За годы до того, как мать этого мальца-худышки растопырила свою кака, чтобы выссать его, как раз перед тем, как отмечали мир на бумаге и железе, Юг откатил обратно на юг.

– Да, да, да. Они отступили на юг, но не весь Юг, – сказала Соголон.

– Старик Кваш Нету кинул им остатки войны, как две кости.

– Я была только в Калиндаре и Увакадишу.

– Но Увакадишу никогда не нравились те договоренности, совсем нет. Говорят, Кваш Нету предал их, он продает их в рабство Южному Королю. Они годами лаялись, и этот новый Король…

– Этот новый Король выглядит так, словно он слышит, – сказала она.

– И все это движение на север заставляет Юг грохотать. Соголон, слух прошел, что голову безумного Короля опять бесы загадили.

Это злило меня все больше и больше. И он, и она говорили то, что каждый из них уже знал. Даже не обсуждали, не рассуждали, не спорили или повторяли, а завершали мысли друг друга, словно беседовали не друг с другом, но по-прежнему и не со мной. Может, беседовали они с землею и небом.

– Земля с небом уже достаточно наслышались, – произнесла Соголон.

– Вы говорите о королях, войнах и слухах о войне, как будто это кого-то трогает. Ты всего лишь ведьма, тут – чтоб мальца найти. Как и все, за исключением его, – сказал я, кивая на домовладельца. – Он знает хотя бы, зачем мы под его крышей? Видишь, я тоже могу говорить, не глядя на человека, будто его и нет рядом, – сказал я.

– Ты говорила, что у него есть нюх, а не язык, – произнес домовладелец.

– Мы теряем время, болтая о политике, – сказал я и, миновав их, прошел в дом.

– Никто с тобой не разговаривал, – бросила мне вслед Соголон, но я не обернулся.

Наверху, на втором этаже, навстречу мне вышел Леопард. По лицу его я понять ничего не мог, но ожидание длилось долго. Что ж, давай выясним на словах, на кулаках или когтях, а тот, кто останется, пусть и имеет дело с малым: ты, чтоб иметь его, а я, чтобы отдубасить его говенной палкой да отправить прямо туда, откуда его когда-то высрали. Да, давай выясним. Леопард подбежал, едва не сбив по дороге две из дюжины статуй в коридоре, и обнял меня.

– Следопыт, дружище, я будто тебя много дней не видел.

– Это и было много дней. Ты никак не мог из сна вырваться.

– Вот он, истинный мир. Чувствую, будто годы проспал. А просыпался в каких-то мрачных комнатах. Давай выкладывай, какие забавы в этом городе?

– В Конгоре? В городе, до того набожном, что даже любовницы тут стремятся замуж?

– Уже люблю его. И все же есть еще какая-нибудь причина, почему мы тут? Мы охотимся за мальцом, это так?

– Ты не помнишь?

– Я помню и не помню.

– Ты Темноземье помнишь?

– Мы ехали через Темноземье?

– Ты так рьяно это отстаивал.

– Рьяно? Перед кем? Фумели? Знаешь, ему нравится, когда мы собачимся. Ты не голодный? Я увидел буффало и почти убил его или, по крайности, хвост прикусил, но он, кажется, оказался каким-то находчивым буффало.

– Это очень странно, Леопард.

– Расскажи мне за столом. Что произошло за те несколько дней, как мы оставили долину?

Я сказал ему, что нас не было целую луну. Он заявил, что это сумасшествие, и дальше слушать не стал.

– Слышу брешь у себя в животе. Она ругательски бурчит, – сказал он.

Стол стоял в большом зале, и тарелки на нем одна за одной воспроизводили сценки, какие покрывали все стены в этом помещении. Я добрался до десятой тарелки, пока не понял, что эти шедевры больших мастеров бронзы и все как один изображают сцены совокупления.

– Странно это, – повторил я.

– Знаю. Я все выискивал хоть одну, где член лезет в дыру рта или в фу-дырку, но так ни одной и не нашел. Впрочем, слышал я, что в этом городе запрет на шога. Как такое может быть пра…

– Нет. Странно, что ты не помнишь ничего. О́го все помнит.

Леопард в обличье леопарда на стулья не обращал внимания и вскочил на стол, не произведя ни звука. Схватил птичью ногу с серебряного блюда, уселся на пятки и вгрызся в нее. Я понимал, что ему это не нравилось. Леопард ел все, но тут не было притока крови, горячей и щедро полнящей ему пасть, стекающей по губам, когда он вгрызался в мясо, отчего он всегда супился.

– Кто странный, так это ты, Следопыт, с твоими загадками и полунамеками. Садись, каши поешь, пока я ем… Это что, страус? Никогда не пробовал страуса, никак не мог поймать. Ты сказал, что О́го помнит?

– Да.

– Что же он помнит? Как был в заколдованном буше? Я помню это.

– Что еще?

– Отличное баиньки. Странствуем, но не движемся. Долгий крик. А что О́го помнит?

– Все вроде бы. К нему вся его жизнь вернулась. Ты помнишь, когда мы отправились? Ты тогда поцапался со мной.

– Разобрались, должно быть, потому как я этого не помню.

– Если б ты слышал себя, ты бы так не думал.

– Ты что-то путаешь, Следопыт. Я сижу и ем с тобой, у нас с тобою любовь, о какой до сих пор не надо было говорить. Так что кончай жить пререканиями, до того ничтожными, что я их запомнить не могу, даже когда ты понукаешь меня. Когда мы пойдем к дому мальца? Пойдем сейчас?

– Вчера ты…

– Квеси! – выкрикнул Фумели и выронил из рук корзинку. Может, имя его я назло забыл. Он подошел к столу, на меня не смотрел, даже не кивнул. Обратился к Леопарду: – Ты не в себе, что ли, что ешь что-то странное.

– Вот мясо, вот кость. Ничего странного.

– Ты должен вернуться в комнату.

– Я здоров.

– Нет.

– Ты глухой? – встрял я. – Он сказал, что здоров.

Фумели пытался сверкать на меня взглядом и с тем же лицом хлопотать вокруг Леопарда, только получалось, что он малость хлопотал вокруг меня и малость сверкал взглядом на Леопарда. Не было в том ничего смешного, но малый довел меня до смеха. И он с топотом убежал, прихватив по пути свою корзинку. Один кулек вылетел из нее. Подсушенная свинина, я почуял. Припасы. Леопард уселся на стол и скрестил ноги.

– Скоро надо будет мне его потерять.

– Потерять тебе его надо было много лун назад, – пробурчал я.

– Что?

– Ничего, Леопард. Я должен сказать тебе кое-что. Не тут. Я не доверяю этим стенам. Сказать правду, тут странные вещи творятся.

– Ты уже сказал это четыре раза. Почему все странно, приятель?

– Женщина из черной лужи.

– А меня эти статуи беспокоят. Такое чувство, что целая армия собирается пялиться на то, как ночью я сношаться буду. – Он ухватил одну статую за шею и улыбнулся так широко, как я уж и не помню, когда видел такое. – Вот эта больше всех.

– Хватай свою птицу, – сказал я.

Он обернул талию тканью, и мы пошли на юг, к кварталу Галлинкобе-Матьюбе. Границы этого квартала людей свободных и рабов шли так низко, что поднимающаяся вода почти окружала холм, на каком квартал выстроился, делая его островом на острове.

Башни и крыши квартала Ньембе придавали ему вид громадной крепости или замка. В этом же квартале не вздымалась ни единая башня. Свободным и рабам незачем было следить друг за другом, зато всем нужно было присматривать за ними. И, несмотря на то что большинство жителей тут ночью спали, днем это был самый пустой квартал: свободные и рабы работали в остальных трех.

– Когда Бунши рассказала тебе эту историю?

– Когда? Ты даешь, котяра! Ты же был там.

– Я был? Я не… нет, вспоминаю… память возвращается, потом ускользает.

– Память, должно быть, одна из тех, кто слышал, чем ты в постели занимаешься.

Он кашлянул:

– Но, Следопыт, я помню, будто кто-то рассказал мне, а не так, будто я был там. Не чую никакого запаха оттуда. Так странно.

– Да, странно. Что бы ни давал тебе Фумели покурить, перестань курить это.

Я был рад поговорить с Леопардом, я всегда рад этому и не хотел поминать горечь минувших дней. Одна луна прошла – вот факт, что потрясал его всякий раз, когда я упоминал о нем. По-моему, я знаю почему. Для всех животных время – это что-то вроде ровного настила, размечают который они лишь, когда надо есть, спать, размножаться, а потому для него пропущенное время – это доска с огромной пробитой дырой.

– Барышник говорил, что малец – сын его партнера, нынче сирота. Украли мальца у тетки и убили всех остальных в доме. Потом сказал, что дом принадлежал домоправительнице семьи мальца, а не его тетке. Потом мы видели, как он и Нсака Не Вампи пытались вытянуть сведения у девушки-молнии, которую мы освободили, но она после с утеса спрыгнула и очутилась у Найки в клетке.

– Ты рассказываешь то, что мне известно. Все, кроме этой женщины-молнии в клетке. И я помню, как думал, что работорговец наверняка врет, но не знал, в чем.

– Леопард, это было, когда Бунши стекла по стене и сказала, что малец не этот мальчик, а другой, какой был сыном Басу Фумангуру, что был старейшиной, но младше многих старейшин, и что в Ночь Черепов омолузу напали на дом и убили в нем всех, кроме мальца, кто был тогда младенцем и кого Бунши, чтобы спасти, спрятала себе в лоно, но потом она отдала его слепой женщине в Миту, кому, как считала, могла доверять, а слепая продала его на невольничьем рынке, где мальца купил купец, по-видимому, для своей бесплодной жены, но потом на них напали люди со злодейскими склонностями. Про охотника, что взял мальца, и про то, что теперь никто не может его отыскать.

– Помедленнее, друг дорогой. Ничего этого я не помню.

– И это еще не все, Леопард, потому как я нашел еще одного старейшину, что называл себя Белекуном Большим, и тот заявил, что семья умерла от речной болезни, что было враньем, и что в семье было восемь человек, что было правдой, из них шестеро были сыновьями, ни один из которых не был младенцем, поскольку жена Фумангуру много лет была бесплодна.

– Следопыт, ты что говоришь?! – воскликнул Леопард.

– Ты помнишь, как я рассказывал тебе об этом на озере?

Леопард покачал головой.

– Белекун всегда был вруном, и мне пришлось убить его, тем более что он пытался убить меня. Только врать об этом у него не было никакой причины, а у Бунши, значит, причина, должно быть, есть. Да, омолузу убили семью Басу Фумангуру, и да, многим это известно, в том числе и ей, однако малец, какого мы ищем, не был его сыном, потому как не было у него маленьких сыновей.

Леопард все еще был в замешательстве. Но он вскинул брови, будто истина вдруг снизошла на него.

– Только, Леопард, – продолжал я, – я тут поискал и покопался: кто-то тут, в этом городе, тоже разузнаёт про Фумангуру, в том смысле, что просят сообщать, если кто спрашивать будет, а это значит, что закрытое дело умершего старейшины не такое уж и закрытое, потому что одно остается открытым – этот самый пропавший малец, что не был его сыном, а хоть он, может, сыном и не был, зато был причиной, почему те, другие, его разыскивали и почему его разыскиваем мы, и получается, что Фумангуру хоть и раздражал, но подлинным врагом Короля не был, пославшие (кто бы они ни были) крышеходцев в его дом послали их не семью убивать, а мальца взять, кого Фумангуру, должно быть, оберегал. Они тоже знают, что он жив.

Я рассказал Леопарду все это, и это была правда. Рассказывая, я больше путался, чем он, слушая. Только когда он повторил все, что я рассказал, я разобрался, что к чему. Мы все еще по колено в воде стояли, когда он сказал:

– А знаешь, этот буффало, пока ты рассказывал, стоял позади нас.

– Я знаю.

– Ему можно доверять?

– Он пришел с Соголон, но он нас еще не обманывал.

– В случае чего, я завалю его своими клыками и приготовлю из него ужин.

Бык громко фыркнул и принялся бить в воде правой передней ногой.

– Он шутит, – сказал я ему.

– Слегка, – добавил Леопард. – К дому того человека – с нами. От этой одежды у меня яйца чешутся.

Уныл-О́го сидел на полу своей комнаты, молотя кулаком правой руки в ладонь левой и высекая искры. Я встал в дверях. Он увидел меня.

– Вот он и попался. Я схватил его за шею и сдавливал ее до тех пор, пока голова не отскочила. И ее, ее тоже, размахнулся вот этой самой рукой и врезал так, что шею ей сломал. Вскоре хозяева места устроили, а мужчины и женщины платили каури, зерном и скотом, чтобы посмотреть, как я голыми руками казню женщин, детей и мужчин. Вскоре места расположили кругом, стали деньги брать и ставки делать. Не на то, что кто-то смог бы быть лучше меня, ведь нет человека, кто одолел бы О́го. А на то, кто дольше всех продержится. Детишкам я шеи сворачивал быстро, так что они не страдали. А те, что смотрели, так они с ума сходили, ведь им как раз страдания и подавай, ты что, не понимаешь? Разве не понимаешь, что им представление требуется? Пропадай все боги, долбись они все и в уши, и в задницы, но представление они получат – вот о чем я тебе говорю.

Я знал, чему быть. И оставил О́го. Он всю ночь проговорит, каких бы мук ему такой разговор ни стоил. Вообще-то и мне хотелось бы послушать, ведь в том, что он рассказывал, была своя глубина, в том, что он вытворял и что схоронил там, где О́го хоронят своих мертвецов. Леопард уже яйца почесывал, когда входил в комнату Фумели. Соголон ушла, а с нею и девочка, и домовладелец. Мне хотелось сходить к дому Фумангуру, но не хотелось идти одному.

Ничего не оставалось, как дожидаться Леопарда. Снизу по лестнице подбиралась ночь, чего я даже не замечал. Под солнечным светом Конгор изображает из себя праведный город, но с наступлением темноты обращается в то, во что обращаются все праведные большие города. Костры высвечивали заплатки на небе над далеким Бинджингуном. Временами дробь барабанов прокатывалась по крышам и по улицам, сотрясая окна, тогда как лютни, флейты и трубы прорывались звуками снизу. За весь день Бинджингуна я ни единого человека не видел. Отойдя от окна, сел на пороге и смотрел на комнаты с мерцающими огоньками (их было немного) и на комнаты уже темные (много). Фумели, укутанный в ковер, прошел мимо меня, неся лампу. Вскоре он вернулся, вновь минуя меня, на этот раз с бурдюком для вина в руках. Я пошел за ним, сделав шагов с десяток и еще два. Он оставил дверь открытой.

– Бери свой лук или, по крайности, хороший меч. Нет, бери кинжалы, мы идем с кинжалами.

Леопард перекатился на лежанке, словно бы и не слышал меня. Перевернулся на спину и взял бурдюк у Фумели. Тот на меня не смотрел.

– Леопард, время – это то, чего нам нельзя терять.

– Квеси.

– Фумели, скажи-ка мне. Это злой ветер дует под окном или это ты говоришь тоном, от какого у меня уши вянут?

Фумели тихонько рассмеялся.

– Леопард, это что такое?

– Что такое, в самом деле? Что это такое? Это что такое, Следопыт? Что. Это. Такое?

– Это про дом мальца. Дом, куда мы собираемся наведаться. Дом, что, может, скажет нам, куда он подевался.

– Нам известно, куда он подевался. Найка и эта его сучка уже отыскали его.

– Откуда ты знаешь? Какие барабаны тебе это принесли? Или маленькая шлюшка шепнула что-то перед заходом солнца?

Рычание: не он – Фумели.

– Я собираюсь только в одно место, Следопыт. Я собираюсь спать.

– Намерен найти его во снах? Или, может быть, намерен послать свою служаночку?

– Убирайся, – выпалил Фумели.

– Нет-нет-нет. Ты ко мне ни с чем не обращайся. А я говорю только с ним.

– И если этот «с ним» про меня, тогда скажу: тебе не о чем говорить ни с ним, ни со мной, – сказал Леопард.

– Леопард, ты с ума сошел или для тебя это игра какая-то? В этой комнате что, двое детей?

– Я не ребе…

– Заткнись, мальчик, все боги свидетели, я…

Леопард вскочил:

– Все боги свидетели, ты – что?

– К чему это снова здоро́во? Сначала ты горяч, потом ты холоден, то ты одно, то ты другое. Это сучонок тебя околдовывает? Мне все равно. Сейчас мы идем, а поспорим позже.

– Единственное место, куда мы идем, отсюда далеко. Завтра.

Леопард подошел к окну. Фумели уселся на постели, то и дело украдкой поглядывая на меня.

– Уф. Опять мы, значит, влезли в ту же речку? – сказал я.

– Как забавно ты говоришь, – вякнул этот сучонок. Мысленно я уже горло его в ладонях сжимал.

– Да. В ту же воду, как ты и сказал. Мы пойдем своим путем, чтобы завтра найти мальца. Или не идем. В любом случае отсюда мы уходим, – сказал Леопард.

– Про мальца я тебе рассказал. Зачем нам нужно находить…

– Ты мне много чего наговорил, Следопыт. Пользы в этом не так-то много. Теперь, прошу, ступай, откуда пришел.

– Не пойду. Обязательно докопаюсь, что это за безумие.

– Единственное безумие, Следопыт, – это твой расчет, что я хоть когда-нибудь возьмусь за дело вместе с тобой. Да мне даже пить с тобой противно. Твоя зависть дурно пахнет. Ты знал, что она воняет? Она воняет так же, как и твоя ненависть.

– Ненависть?

– Однажды она сбила меня с толку.

– Ты с толку сбился.

– Но потом я понял, что ты с головы до пальцев на ногах полон одним только недовольством. И ничего ты с этим не можешь поделать. Иногда ты даже борешься с этим, порой успешно. Хватит, не хочу больше позволять тебе сбивать меня с пути.

– Етить всех богов, котяра, мы ж вместе дело делаем.

– Ты ни с кем дел не делаешь. У тебя планы…

– Какие? Деньги забрать?

– Ты сам это сказал – не я. Фумели, ты слышал, как он сказал это?

– Да.

– Заткни свой сраный рот, мальчик.

– Уходи от нас, – выговорил Леопард.

– Ты что с ним сделал? – повернулся я к Фумели. – Что ты сделал?

– Что, как не глаза мне открыл? Не думаю, что Фумели ищет почестей. Он не ты, Следопыт.

– Ты даже говоришь-то…

– На себя не похоже?

– Нет. Ты говоришь даже не как мужчина. Ты похож на мальчишку, у кого отец игрушки отобрал.

– В этой комнате нет зеркала.

– Что?

– Уходи, Следопыт.

– Будь прокляты все боги и будь проклят этот маленький говнючок.

Я подскочил к Фумели. Запрыгнул на постель и ухватил его за горло. Он отбивался от меня, мелкий сучонок был слишком хил для чего-то другого, и я сдавил, бормоча:

– Знаю, что за советом ты к ведьмам таскаешься.

Здоровая черная волосатая масса сбила меня с ног, и я сильно ударился головой. Леопард, весь черный и неразличимый во тьме, царапнул меня лапой по лицу. Я ухватил его за загривок, и мы стали кататься по полу. Я ударил кулаком, но промахнулся. Он нырком ушел прямо мне к голове и обхватил челюстями шею. Я не мог дышать. Он сжимал зубы и мотал головой, стараясь сломать мне шею.

– Квеси!

Леопард бросил меня. Я судорожно хватал воздух и выкашливал слюну.

Леопард зарычал на меня. Потом заревел, громко, почти по-львиному. Рев был понятней слов: проваливай. Убирайся и не смей возвращаться.

Я пошел к двери. Утирая мокрую шею. Слюна и немного крови.

– Чтоб завтра же вас тут не было, – сказал. – Обоих.

– Мы не принимаем от тебя приказов, – подал голосок Фумели. Леопард – все еще леопард – ходил взад-вперед возле окна.

– Чтоб завтра же вас тут не было, – повторил я.

И пошел в комнату к О́го.

Бинджингун. Вот что я выяснил у конгорцев и почему им так отвратительна нагота. Иметь из одежды одну только кожу – значит иметь мозг младенца, мозг безумца или даже мозг человека, для общества совершенно бесполезного, еще ниже, чем ростовщики и продавцы безделушек, ведь от этих хоть какая-то польза есть. Бинджингун – это как народ севера учредил место для мертвых среди живых. Бинджингун – это маскарад, барабанщики, танцоры и исполнители великих песнопений-орики.

Там носят исподнее из ткани асо-оке, и ткань эта белая с полосами цвета индиго, очень похожая на ту, в какую мы одеваем мертвецов. Там носят на лицах и руках сетки, потому как это маскарад и нет на нем людей, носящих имена. Когда Бинджингун в разгаре и движение его создает вихрь, им овладевают предки. Они прыгают до самых крыш.

Тот, кто создает костюм, зовется амева, знатоком красоты, потому как, если вы знаете конгорцев, они на все смотрят глазами того, что прекрасно. Небезобразно, ведь у безобразного нет ценности, особенно у безобразия нрава. И не чересчур прекрасно, ведь это же разнаряженный скелет. Бинджингун создается из лучших тканей, красных, розовых, золотистых, голубых и серебристых, и все они отделаны каури и монетами, ведь в красоте – сила. Все в узорах, косицах, блестках, кисточках и амулетах с целебным зельем. Бинджингун в танце, в шествии позволяет превратиться в предков. Все это я узнал за время своих странствий, ведь маскарад есть и в Джубе, только это – не Бинджингун.

Обо всем этом я рассказал О́го, потому как по пути к дому того человека мы следовали за процессией, среди которой, да еще и в свете факелов, такой высоченный человек не выглядел бы чем-то необычным. Все равно выглядел он необычно.

Впереди пять барабанщиков устраивали танец: трое били в высокие круглые барабаны, четвертый в двусторонний бата, а пятый бил в четыре маленьких бата, связанных вместе, и извлекал из них высокие звуки под стать зову ворона. За барабанщиками следовал весь Бинджингун, а среди прочих Предок-Король в королевских одеяниях и вуали с каури, а еще Пройдоха, чья верхняя одежда вывернута наизнанку, зато под нею еще одеяние имелось. Бинджингун крутился-вертелся, топотал под барабанное бум-бум-бум-так-так-так-бакалак-бакалак, так-так-так-бакалака-бум-бум-бум. Десяток и еще пятеро из этого клана шатнулись влево, потом потопали, потом шатнулись вправо и запрыгали. Я сказал все это О́го, чтоб ему опять не захотелось поговорить о тех, кого он убивал своими руками, да о том, что ничто не сравнится ни в этом мире, ни в следующем с хрустом разлетающегося черепа. Темнота скрывала от меня лицо Уныл-О́го, поскольку стоял он выше света всех факелов, а он размахивал руками со всем Бинджингуном, маршировал вместе со всеми участниками и останавливался, когда вставали они.

Вот правда. Я не знал, какой из домов принадлежал Фумангуру, только в каком он квартале находился и что его почти скрывали заросли колючих кустарников. Я сказал:

– О́го, дружище, давай посмотрим. Давай пройдем улицу за улицей и остановимся у дома, где не горят огни, а сам он прячется за ветками, какие нас уколют и поцарапают.

Со стены четвертого дома Уныл-О́го снял факел. У девятого дома я почуял ее, огневую вонь омолузу, запах все еще свежий после стольких лет. Большинство домов на этой улице тесно жались друг к другу, а этот стоял на отшибе – ныне островок в колючем кустарнике. Судя по тому, что виделось в темноте, дом был больше других, кусты разрослись и вширь, и ввысь, добравшись до самой входной двери.

Мы обошли дом сзади. О́го был по-прежнему молчалив. На нем были его перчатки: он не слушал, когда я говорил, что против мертвецов от них никакого проку не будет. «Вспомни, как им не удалось спасти тебя от огуду», – подумал я, но вслух не сказал. Он разнес кусты так, что можно стало безопасно пройти среди них и взобраться. Мы перемахнули заднюю стену ограды и приземлились на толстое одеяло из травы. Дикая трава росла сама по себе и кое-где доходила мне до пояса. Омолузу в этом доме побывали, в том сомнений нет. Тут росли растения, что росли только из мертвых.

Мы стояли во дворе, прямо рядом с кладовкой для зерна, где просо и сорго стали киснуть от сырости из-за множества дождей и загаженности крысиным пометом, кучи были усыпаны народившимися крысятами. Дом, скопление построек с пятью концами, как у звезды, был не из тех, какие я ожидал бы увидеть в Конгоре. Фумангуру не был конгорцем. Справа и слева от нас были погреба, продукты из которых давно пропали.

Уныл-О́го опустил факел к самой земле и осветил весь двор.

– Тухлое мясо, свежее дерьмо, мертвая собака? Не могу понять, – сказал он.

– Вся троица, наверное, – заметил я.

Я указал на первое здание справа. Уныл-О́го кивнул и пошел. Первое здание сказало мне, что я найду в остальных. Ничто не тронуто, за исключения раздора, учиненного омолузу. Стулья поломаны, гобелены сорваны, ковры и одежда разодраны и разбросаны. Я схватил одеяло. Скрытые в запахе земли и дождя два мальчика, самые младшие, наверное, только запах доходил до стены и пропадал. У всех мертвых запах одинаков, но иногда живой запах жертв может привести туда, где они погибли.

– Уныл-О́го, как в Конгоре хоронят мертвых?

– Не в землю. В урны, слишком большие для такой комнаты.

– Это если выбор есть. Семью Фумангуру могли выбросить куда-нибудь, ужасая богов. Может, сожгли?

– Только не конгорцы, – сказал О́го. – Они верят, что, сжигая тело, отпускаешь в воздух то, что убило его.

– Откуда ты знаешь?

– Я убивал кое-кого. Вот как это происходило. Я…

– Не сейчас, Уныл-О́го.

Мы прошли в другую комнату, которая, судя по кровати из дерева мохави, принадлежала Фумангуру. Вся деревянная стена в комнате была покрыта резьбой, в основном со сценами охоты. Разбитые статуи и книги на полу, листы бумаги, видимо, вырванные из книг. Омолузу это все равно, зато третьему, четвертому и пятому посетившим эту комнату было не все равно, в том числе и Соголон, запах которой я почувствовал, едва ступив в хозяйскую комнату. Но О́го я не сказал. Интересно, думал я, не нашла ли она, в отличие от других побывавших тут, то, что искала.

– Слух был, что Басу Фумангуру написал много всякого против Короля. Двадцать или тридцать петиций всего, некоторые со свидетельствами о его проступках от подданных, дворян и принцев, кого он обидел. Я переговорил с одним человеком. Он сказал, что люди искали его петиции и что из-за них его убили. Но та малость, что я знаю о Фумангуру, говорит мне, что он не дурак. А еще наверняка он желал, чтобы его писанина не погибла вместе с ним.

– Этих петиций тут нет?

– Нет. Не только их, дружище О́го, только не думаю, что именно бумаги люди и искали тут. Помнишь мальца? Бунши сказала, что спасла его.

На полу поблескивал меч. Я мечи не терплю. Чересчур неудобные, чересчур много силы требуют, когда орудовать им приходится против ветра, но все ж меч я взял. Он был наполовину извлечен из ножен. Надо будет вернуться сюда при солнечном свете, а то сейчас мне окружающее один только нюх и описывал. По всей комнате – мужчина, наверное, Фумангуру, еще и женщина, однако их запахи в этой комнате и заканчивались, значит, и он, и она умерли. Выйдя, я повернул в комнату рядом с еще одним сооружением, для слуг и младших детей. Я был уверен, что те, кто хоронил семейство, либо не видели, либо внимания не обратили на лежавшую под обломками дерева и рваными коврами служанку. Уцелели от лежавшей одни только кости, всем костяком, зато вся плоть была съедена. Я вошел, и О́го за мной. Головой он крышу задевал. Я ухмыльнулся, наскочил на какую-то перевернутую урну и упал, больно ударившись. «Етить всех богов!» – ругнулся, хотя падение мое смягчила куча одежды. Наряды. Даже в темноте была ощутима их роскошь. Золотая отделка, но ткань тонкая, стало быть – жены. Должно быть, в этом помещении слуги держали одежду для просушки после стирки. Только в тонком наряде оставался аромат, какой никакая стирка не смоет. Ладан. Следуя за ним, я вышел из сушилки, вернулся в комнату хозяина, а из нее на середину двора и обратно в большую комнату рядом с кладовой зерна.

– Они там, Уныл-О́го.

– Под землей?

– Нет. В урнах.

Это помещение без окон было самым темным, но слава богам, что наградили О́го силой. Он снял крышку с самой большой урны, в какой, я полагал, Басу находился, однако все тот же аромат ладана поведал, что там была его жена.

– Уныл-О́го, давай свой факел.

Тот выпрямился и поднял его. В урне была она: кости скручены как попало, спины касались подошвы ног. Череп ее покоился в волосах, кости выпирали из ткани.

– Ей спину сломали? – спросил Уныл-О́го.

– Нет, ее пополам разрубили.

Во второй урне, поменьше, но крупнее остальных, покоился Фумангуру. Весь скелет. Темно-синий наряд, как у Короля. Хоронившие ничего не украли, не то наверняка стащили бы такой роскошный наряд, даже с умершего. Лицевые кости Басу были разбиты так, как это омолузу делают, когда срывают чье-то лицо, чтобы носить его. Еще в одной большой урне лежали двое детей, в маленькой – еще один. Кости маленького в маленькой урне уже почти в прах рассыпались, кроме рук и ребер. Как и от остальных, от него исходил запах давно минувшей смерти и увядающего аромата благовония. Ничего для бальзамирования тел, а значит, история о заразе разошлась. Я кивнул О́го, чтоб закрыл крышку последней урны, когда вдруг вспомнилась какая-то мелочь. Не та, что перед глазами, а та, что я видел прежде, да не заметил.

– Уныл-О́го, давай опять факел, подними его над головой.

Глянул вверх как раз тогда, когда О́го слезу со щеки стер. Он думал про убитых детей, только не про этих.

Я дотянулся. Ткань, простенькая, как асо-оке, но не она. Я потянул ее, но мальчик не отдавал. Он смерть с нею принял, в последний раз оказав сопротивление, бедный маленький храбрец. Никогда не имел желания вырастить такого, но все ж восхищался ими. Оборвал эту мысль, пока она дальше не увела. Еще раз потянул – и вышло. Лоскут синей ткани, оторванный от чего-то большего.

Мальчик был обернут в белое. Я поднес ткань к носу, и три года солнца, ночи, грома и дождя, сотни дней прогулок, дюжины гор, долин, песков, морей, домов, городов, равнин, джунглей, туннелей, птиц, потрошеных рыб, плотоядных насекомых, а еще дерьмо и моча, и кровь, кровь, кровь бросились в меня. Крови было так много, что у меня глаза покраснели, потом – чернота.

– Так пропал, что я думал, уж не вернешься, – произнес Уныл-О́го.

Я перекатился на бок и сел.

– Долго?

– Не долго, но крепко, как во сне. Глаза твои, они молочно-белыми стали. Я думал, демоны у тебя в голове, но изо рта у тебя никакой пены не было.

– Такое случается, лишь когда я не жду этого. Понюхал что-то, и чья-то жизнь прямо-таки ворвалась в меня. Это безумие, даже сейчас, когда я научился владеть этим. Однако, О́го, тут есть кое-что.

– Еще одно мертвое тело?

– Нет, наш малец.

Он заглянул в урну.

– Нет, малец, кого мы ищем. Он жив. И я знаю, где он.

Тринадцать

По правде, глупо было говорить, будто я нашел мальца. Нашел я то, что он был далеко-далеко.

О́го, услышав мои слова, подхватил факел и метнулся влево, потом вправо, потом направился на детскую половину и подбросил вверх такую кучу ковров, что поднявшееся облако пыли стало видно даже в темноте.

– Малец от нас примерно в трех лунах пути, – сказал я.

– Это что значит? – произнес О́го. Он все еще подбрасывал ковры и размахивал факелом.

– Примерно так же далеко, как восток от запада.

Он бросил вниз ковры, и взметнувшейся пылью задуло факел.

– Ну, цель того стоит, чтоб пройти весь этот путь, – рассудил О́го.

– Хотел бы знать, что за цель преследует Соголон, – пробурчал я.

– Что? – Я забыл, что у О́го острый слух.

Она побывала тут раньше нас и не так давно, наверное, даже прошлой ночью. Там, в комнате Фумангуру, среди сваленных книг и порванных бумаг ее запах ощущался сильнее всего. Я сделал шаг от порога комнаты и замер. Запах учуял сразу и со всех сторон. Масло масляного дерева, смешанное с древесным углем, им мажут лицо и кожу, чтобы слиться с темнотой.

– Мы уходим, Уныл-О́го. – Тот повернул голову к задней стене. – Нет, через парадный вход. Там уже открыто.

Мы продрались через кусты и вышли прямо на отряд вооруженных людей. Уныл-О́го, пораженный, подался назад, а я не удивился. Кожа их была выкрашена под цвет ночной тьмы. Я услышал хруст и скрип сжимающихся железных кулаков О́го. Десять и еще пять их выстроились полумесяцем: на голове у каждого чалма цвета озерной голубизны, озерной же голубизны повязка укрывала все лицо, лишь глаза да нос виднелись. На груди и спине такая же голубая перевязь, под нею черная туника и штаны. И у каждого копье – лук, копье – лук, копье – лук, и так до самого последнего, у кого с левого бока свисал меч в ножнах, похожий на мой. Я держал руку на рукояти меча, но не обнажил его. Уныл-О́го шагнул разок и убрал с пути лучника, послав его в полет вместе со стрелой. Воины повернулись к нему, отложили луки и ощетинились готовыми к броску копьями. Человек с мечом был одет не как остальные. На нем был повязанный через правое плечо красный плащ, что хлопал на ветру и бился о землю. Туника с открытой грудью доходила ему до бедер и была перетянута на поясе кожаным ремнем, на нем висел меч. Взмахом руки он скомандовал копьеносцам опустить оружие, но все время внимательно рассматривал меня. Уныл-О́го принял стойку, готовясь к драке.

– У вас такой вид, будто вы уверены, что мы не поубиваем вас, – сказал воин с мечом.

– Меня-то как раз не смерть тревожит, – сказал я.

Воин с мечом вперил в нас свой взор.

– Я – Мосси, третий префект Конгорского комендантского Войска.

– Мы ничего не взяли, – пожал я плечами.

– У тебя такого меча быть не может. Когда три ночи назад я видел его, он твоим не был.

– Вы поджидаете кого или всего лишь нас?

– Предоставь вопросы задавать мне, а себе оставь ответы. – Префект подошел ближе, пока не оказался прямо передо мной. Был он высок, но пониже меня, глаза его были почти вровень с моими, лицо же было скрыто под черной мазью. Шлем из тыквы с железной скрепой посредине, а ведь солнце уже зашло и было холодно. Тонкое серебряное ожерелье, что скрывалось в буйной растительности на груди. Форма головы заостренная, словно наконечник стрелы, ястребиный нос, толстые губы, изогнутые так, будто он улыбался, и глаза до того ясные, что я видел их в темноте. Кольца в обоих ушах. – Скажите, когда разглядите то, что вам по нраву.

– Этот меч не конгорский, – сказал я.

– Это так. Он принадлежал одному работорговцу из земли Света с востока. Поймали его на похищении свободных женщин, каких он продавал в рабство. Не желал с мечом расставаться без того, чтоб не расстаться с рукой, вот и…

– Ты второй воришка мечей, кого я встречаю.

– У вора украсть – богам улыбку даровать. Как тебя зовут?

– Следопыт.

– Не самый мамочкин любимец, значит. – Он стоял так близко, что я чувствовал его дыхание. – У тебя в глазу бес живет. – Он потянулся пальцем к глазу, и я увернулся. – Или он врезал тебе однажды ночью? – Префект указал на Уныл-О́го.

– Не бес. Волк, – выговорил я.

– Стало быть, когда луна разоблачается, ты воешь на нее?

Я промолчал, следя за его войском. Префект указал на Уныл-О́го, что все еще сжимал руки в ожидании схватки:

– Он О́го?

– Попробуй убить его, тогда узнаешь.

– Как бы то ни было, разговор мы продолжим в комендатуре. Вон туда. – Префект показал на восток.

– Это такая крепость, откуда ни одному заключенному не выбраться? А что будет, если мы возьмем да не пойдем?

– Тогда этот легкий и приятный разговор между нами пойдет трудно.

– Мы убьем, по крайности, семерых из твоего войска.

– А мои воины очень щедры на копья. Я могу потерять семерых. Можешь ли ты потерять одного? Это не арест. Я предпочитаю беседовать, когда улицы не слушают. Мы понимаем друг друга?

Комендатура находилась в квартале Нимбе близ восточного берега реки, откуда были видны Имперские доки. По ступенькам мы спустились в комнату, сложенную из камней. Два стула и стол. Свечи на столе, что меня удивило: свечи где угодно недешевы. Я сидел достаточно долго, чтоб отсидеть левую ногу. Встал, когда вошел префект. Он умылся. Черные волосы, что, когда длинные, непослушны и вьются, но тонкие, как конский волос. Волосы, каких я не видел с тех самых пор, как потерялся в Песочном море. И кожа светлая, как высохшая глина. Так выглядят люди, что отправились за Светом с востока, или люди, что покупают рабов, золото и мускус, но больше всего – рабов. Теперь глаза его были исполнены для меня смысла, а губы, на вид теперь более толстые, были все ж тоньше, чем у кого угодно в этих краях. Я уже догадывался, каким ужасом для женщин Ку и Гангатома оказался бы мужчина с такой внешностью. Они бы связали его по рукам и ногам и принялись запекать на огне, пока его кожа не сделалась бы подобающе темной. Ноги, как у Леопарда, толстые от мышц, будто он на войне сражался. Конгорское солнце ноги ему притемнило, я в этом убедился, когда он подтягивал тунику повыше, вполне высоко, чтоб видно было, какие вообще ноги у него светлые и как черна у него набедренная повязка. Он высвободил ткань из-под ремня, и та упала – на этот раз ниже колен.

– Ждешь, когда джинн тебя усадит? – Префект уселся на стол.

– Голубь тебе рассказал, что я приду? – спросил я.

– Нет.

– А ты…

– Я тот, кто задает вопросы.

– А я, значит, обвиняюсь в грабеже?

– Вот язычок у тебя! Молотит без продыху. Могу прищемить. – Я молча уставился на него. Он улыбнулся: – Блестящий ответ!

– Я ничего не сказал.

– Пока это лучший из твоих ответов. Но – нет. Никакого грабежа, раз уж ты будто у вора дубинку украл. А вот убийство не снимается.

– Конгорские шуточки. Хуже, как всегда, во всей империи нет.

– Я не конгорец, так что смейся вволю. Что до этих убийств…

– Нельзя убить мертвых.

– Твой друг О́го уже признался в убийстве двадцати человек в стольких же землях, и нет никаких признаков, что он на этом остановится.

Я громко вздохнул. И сказал:

– Он палачом был. Сам не знает, что несет.

– В убийстве он точно поднаторел. – Он выглядел старше, чем в темноте. Или, может, крупнее. Мне в самом деле хотелось увидеть его меч.

– Почему вы нынче ночью пришли к дому Фумангуру? – спросил я.

– Наверное, по безрассудности. По-моему, людей, у кого кровь на руках, тянет смыть ее там же, где они ее пролили.

– Ничего глупее в жизни не слышал.

– Ты же свалял дурака, двинувшись в маскарадной процессии и перебравшись через колючие кусты, в расчете, что этого никто не заметит.

– Я шел по следу пропавших людей.

– Мы нашли их всех.

– Вы не нашли одного.

– У Фумангуру была одна жена и шесть сыновей. Все они обнаружены. Я сам считал их. Потом мы послали за одним старейшиной, кто с тех пор в Малакал переехал. Белекун его имя. Он подтвердил, что все восемь одна семья.

– А как скоро он после того переехал? – спросил я.

– Через одну-две луны.

– Нашел он петицию?

– Что нашел?

– Кое-что, что он разыскивал.

– Откуда тебе известно, что старейшина что-то разыскивал?

– Ты не единственный, у кого есть большие, толстые друзья, префект.

– У тебя чесотка, Следопыт?

– Что?

– Чесотка. Ты уже семь раз принимался грудь чесать. Я бы предположил, что ты из речных племен, где одежду избегают. Луала-Луала или Гангатом?

– Ку.

– Еще хуже. И все ж ты говоришь «петиция», будто бы знаешь, что это такое. Может, ты даже и разыскиваешь ее. – Он сел на стул, откинулся на спинку, взглянул на меня и рассмеялся. Я никого: ни мужчину, ни женщину, ни зверя или духа – припомнить не мог, кто бы меня так злил. Даже малому Леопарда такого не удавалось.

– Басу Фумангуру. Сколько у него в этом городе врагов? – спросил я.

– Ты забыл: вопросы задаю я.

– Разумных еще не слышал. По-моему, тебе стоило бы скакнуть в то время ночи, когда ты пытками будешь вытягивать из меня те ответы, что тебе нужны.

– Сядь. Сейчас же.

– Я мог бы…

– Мог бы, будь при тебе твое маленькое оружие. Больше спрашивать не стану.

Я опять сел. Он пять раз прокружил вокруг меня, прежде чем опять сел, придвинув свой стул совсем близко ко мне.

– Не будем говорить про убийства. Ты хотя бы знаешь, в какую часть города тебя занесло? Тебя бы в кутузку усадили просто за то, что ты странные взгляды бросал. Итак, что привело тебя в этот дом? Убийство трехлетней давности или что-то, что, по твоим сведениям, все еще должно бы находиться там – нетронутое и даже не испорченное? Я расскажу тебе, что знаю про Басу Фумангуру. Этот народ обожал его. Каждый мужчина знал про его стычки с Королем. Каждая женщина знала про его стычки с коллегами-старейшинами. Убили его по какой-то другой причине.

– Кто?

– Судя по тому, что случилось с их телами, одному человеку такое не под силу, если вообще это дело рук человеческих, а не каких-то околдованных зверей. – Мосси смотрел на меня так долго и тихо, что я рот раскрыл: не затем, чтоб говорить, а чтоб вид сделать, будто собираюсь заговорить. – Давай-ка я покажу тебе кое-что, – сказал он.

И вышел из комнаты. Я расслышал жужжание мух. Подумал, как они О́го допрашивают или просто оставили его в одиночестве распутывать клубок, сколь многих он убил за многие годы. А как со мной будет? Не огуду ли все это, или сам лес оставил что-то во мне в ожидании, когда поразить можно будет? Чем-то иным, чем напоминанием о моем одиночестве? Еще и это. Что за странная мысль сейчас, когда префект старается заманить меня в давно им задуманную ловушку. Он вернулся и швырнул мне что-то так быстро, что я словил это прежде, чем понял, что это такое. Черное и мягким пером набитое, обернутое в такую же ткань асо-оке, из нее была занавеска, в какую я был одет. На этот раз я был готов, когда запахи дошли, все пришло с запахом, что был мне теперь знаком.

– Кукла, – сказал префект.

– Да знаю я, что это такое.

– Мы нашли это три года назад около тела самого младшего мальчика.

– Любой мальчик может играть в куклы.

– Ни единому ребенку в Конгоре куклу в руки не дадут. Конгорцы считают, что это приучает детей поклоняться идолам – ужасный грех.

– А зато в каждом доме статуи.

– Они просто статуи. Только эта кукла не принадлежала никому в том доме.

– Фумангуру не был конгорцем.

– Старейшине полагалось бы чтить местные традиции.

– Может, кукла убийце принадлежала.

– Убийце годик всего?

– Ты это про что?

– Я про то, что в доме был еще один ребенок. Может, те, что семью убили, кем бы они ни были, за этим ребенком и приходили. Или еще что-то, куда более дикое, – сказал префект.

– Это не кажется дикостью. Ребенок, бедный родственник?

– Мы говорили со всем семейством.

– И Белекун Большой тоже. Может, вы вместе допросы вели?

– Не хочешь ли ты сказать, что старейшины ведут собственное расследование?

– Я про то, что мы с тобой не единственные, что слонялись вокруг дома покойного Фумангуру. Что бы они ни искали, не думаю, чтоб нашли. Это уж совсем не похоже больше на допрос, префект.

– Допрос закончился, когда мы в эту комнату зашли, Следопыт. И я уже говорил тебе, что мое имя Мосси. Теперь-то не хочешь ли рассказать мне, как вообще в этом городе появился? Нет никаких свидетельств о твоем приходе сюда, а что такое Конгор, как не хранилище всех и всяческих свидетельств?

– Я прошел через дверь.

Мосси удивленно глянул на меня, потом рассмеялся:

– Непременно напомню себе расспросить о том в следующий раз, как мы увидимся.

– Мы еще увидимся?

– Что есть время, как не мальчишка, сэр Следопыт? Вы свободны, можете идти. – Я направился к двери. – И О́го тоже. У нас уже нет слов для описания его убийств. – Мосси улыбнулся. Он уже подтянул тунику повыше бедер: и бежать лучше, и сражаться удобней.

– У меня вопрос, – сказал я.

– Всего один теперь?

Я пожалел, что он так ретиво показывает мне, какой он остроумный. Немногое я не терпел больше, чем когда человека в разговоре прерывает какой-нибудь острослов со своим замечанием. Опять же, было в нем что-то не обидное, зато раздражающее больше, чем порезанная подошва.

– Почему Семикрылы собираются? Тут. Сейчас.

– Потому что нельзя, чтоб их видели в Фасиси.

– Что?

– Потому что в Фасиси они вызвали бы подозрение.

– Это не ответ.

– Не тот ответ, что тебе надобен, тогда вот тебе еще один. Они ожидают повелений Короля.

– Зачем?

– Слушай, откуда бы ты ни пришел, там что, вестей не слышат?

– Не такие, какие ты сейчас готов мне поведать.

– Похоже, ты уверен, что я поведаю. Нет никаких вестей. Зато есть слухи. О войне. Они уже сколько лун кружат. Нет, не о войне – оккупации. Ты не слышал об этом, Следопыт? Безумный Король на юге опять обезумел. После десяти и еще пяти лет здравия голова его опять во власти бесов оказалась. В прошлую луну он послал четыре тысячи человек к границам Калиндара и Увакадишу. Южный Король проводит мобилизацию армии, Северный Король мобилизует наемников. Как мы говорим в Конгоре, тело мы отыскать не можем, зато вонь чувствуем. Однако, увы, будет война, нет ли, а люди по-прежнему крадут. Люди по-прежнему обманывают. Люди по-прежнему убивают. И работы у меня никак не убывает. Иди забирай своего О́го. До следующей встречи. Ты расскажешь мне историю про свой единственный тусклый глаз.

Я ушел, пусть этот человек кого другого раздражает. Я не хотел оказаться лицом к лицу с Леопардом. Не хотел и с Соголон увидеться до того, как смогу распутать тайну, какую она плела. Взглянув на О́го, подумал о времени, наверное, скором, когда мне понадобится кто-то, способный, выслушивая меня, выдворять тьму из моей собственной души. Кроме того, ни он, ни я не знали обратной дороги к дому домовладельца, а в этом городе было множество домов, издававших точно такой же запах, что и тот.

Губы О́го все еще дрожали от убийств, в каких он признавался, от произносимых слов и слетавших проклятий. На пути стояло множество деревьев и всего два здания, в одном из них мерцал свет. Я увидел впереди валун и, добравшись до него, уселся.

– О́го, расскажи мне про то, как ты убивал, – сказал я.

Он говорил, кричал, шептал, орал, вопил, смеялся и плакал всю ночь. На следующее утро, когда стало светло, чтобы различить дорогу к себе домой, мы вернулись. Леопард с Фумели уже ушли.

Четырнадцать

О́го рассказал мне про все свои убийства, их было сто, еще семьдесят и еще одно.

Знайте же: ни одна мать не переживет рождения О́го. Гриоты сказывают сказки про безумную любовь женщин к великанам, но это лишь россказни, какими мы пробавляемся друг с другом за пивом масуку. Рождение О́го сваливается на голову, как град. Никто не может сказать, когда или как, помочь не способны ни ворожба, ни наука. Большинство О́го погибают в единственное время, когда их можно убить: сразу после рождения, ведь даже младенец-О́го может оторвать грудь у бедняжки, что его кормит, и сломать палец, за какой хватается. Некоторые растят их тайно, выкармливают молоком буффало и выращивают для работы за десятерых, чтоб за десятью плугами ходил. Только в возрасте десяти и еще пяти лет у О́го в голове что-то щелкает, и они становятся теми чудищами, судьбу которых боги им и предписывали. Однако не всегда. Так вот, когда Уныл-О́го вышел из матери и погубил ее, отец проклял сына, говоря, что он, должно быть, плод супружеской измены. Он надругался над телом матери, бросив его на кургане у селения на съедение грифам и воронам, он и ребенка убил бы или оставил бы его в дупле ако-дерева, если бы по селению слух не прошел, что у них О́го родился. Два дня спустя пришел мужчина, когда в доме отца еще стоял запах родов, экскрементов и крови, и купил младенца за семь золотых самородков и десять и еще пять коз. Он дал О́го имя, чтобы того хотя бы в этом считали мужчиной, а не зверем, но Уныл-О́го уже забыл его.

Когда Уныл-О́го было десять и еще два года, он уничтожил льва, что почуял вкус к человечине. Убил зверя одним ударом прямо по черепу, а было это еще до того, как кузнец отковал ему из железа перчатки. Когда Уныл-О́го убил еще одного льва, что был оборотнем, купивший его мужчина сказал:

– Ты, слов нет, убийца, убийцей ты наверняка и должен быть. Ничем не остановить того, что сотворили в тебе боги, никак не изменить тело, какое боги дали тебе. Ты должен махать топором, должен стрелять из лука, но соображать, кого убиваешь.

Мужчине тому было кого убивать в те годы, и Уныл-О́го рос сильным и страшным, отращивал волосы (ведь кому было говорить ему, что их надо стричь?) и не мылся (ведь кому было говорить, что ему надо мыться?). А мужчина, что кормил его и давал ему кожи для одежды, что учил его науке убивать, указывал ему на какого-нибудь селянина, пахавшего свою землю, и говорил: «Взгляни на этого человека. У него были все возможности стать сильным, а он все же выбрал для себя слабость. И тем самым он посрамил богов. Будущее его земли и его коров в моих руках, так что отправь его к праотцам».

В таком духе он растил О́го. За пределами добра и зла, за пределами справедливого и несправедливого приучал его желать только то, что желает хозяин. И сам он себя настраивал так же, думал только о том, что ему было надо, чего ему хотелось, кто на пути стоял, всех этих валившихся, кипевших от ярости, воющих, орущих, молящих, чтоб убили. Уныл-О́го убивал всякого, на кого хозяин указывал. Родственник, друг, ставший врагом, соперники, отказывавшиеся землю продавать: хозяин самого себя почитал вождем. Он убивал, и убивал, и опять убивал, и в тот день, когда он заявился в хижину упрямца, что продал свое просо вместо того, чтобы поднести его в дар, и свернул шеи всей семье, в том числе и трем детишкам, он увидел себя в блестящем железном щите на стене с самой маленькой девочкой, что сломанной куклой болталась в его руках. Так высок, что голова его не вмещалась в отражение на щите, он видел лишь свои чудовищные руки и ту малышку-девочку. И был он не человеком, а зверем в звериной шкуре, творящим такое, чего даже звери не делают. Не человеком, что слышал гриотов, певших свои поэтические сказания жене хозяина, и жалел, что сам не может петь. Не тем человеком, что позволял бабочкам и мотылькам сидеть у него на волосах, и они оставались там, порой до самой смерти, и все ж сохранялись в его волосах, словно яркие желтые драгоценности. Он был ниже бабочки – он был убийцей детей.

Когда вернулся в хозяйский дом, подошла к нему жена хозяина и сказала:

– Он лупит меня каждую ночь. Если убьешь его, можешь получить кое-что из его денег и семь коз.

А он сказал:

– Этот человек – мой хозяин.

– Нет никакого хозяина и никакого раба, – возразила женщина, – только то, что тебе нужно, чего ты хочешь и что стоит на твоем пути. – Когда же он заколебался, она сказала: – Посмотри, как я все еще мила.

И она не обманывала его, потому как это было бы безумием, ведь не только возбуждение поднялось в нем колом, но и пыл юности десятикратный: Уныл-О́го был великаном во всем, – так она взялась за него руками, пока он не завопил, струя мужского молока ударила ей в лицо и отбросила на четыре шага. Той же ночью Уныл-О́го вошел в хозяйские покои, как раз когда хозяин на жену возлег, схватил его за затылок и оторвал ему голову, а жена крик подняла:

– Убийца! Насильник! На помощь!

И О́го выскочил в окно, потому как у хозяина его была многочисленная стража.

Вторая история. Года взрослели, года уходили в небытие, и О́го уже был палачом у Короля Увеме-Виту в богатейшем из Южных Королевств, кто, правду сказать, был всего лишь вождем в подчинении у Короля всего Юга, еще не ставшего безумным. Его называли Палачом. Пришло время, когда Королю наскучила жена номер десять и еще четыре, расходилось много слухов о том, как для многих расходились ее чресла, словно разбегающийся в две стороны ручей, и что возлегала она со многими лордами, со многими вождями, со многими слугами, может, и нищими, ее даже видели сидящей на порхающем языке евнуха. На том история и кончилась. Когда обвинений стало множество, две служанки-водоноши даже заявили, что видели, как раз ночью (в какую именно ночь, они не помнили) она «допустила мужчину во все дыры», суд старейшин и тайноведцев (у всех у них были новые лошади, и паланкины, и колесницы, дарованные Королем) приговорил ее к смерти. Быстрой смерти: от палаческого меча Уныл-О́го, – ведь состраданию улыбаются боги.

Король, что был всего лишь вождем, приказал: «Выведи ее на городскую площадь, чтобы смерть ее всех научила: никогда женщине мужчину не одурачить».

Королева, прежде чем сесть на кресло казни, коснулась локтя Уныл-О́го – легко-легко, как жирная помада губ касается, – и произнесла:

– Во мне нет злобы к тебе. Шея моя прекрасна, незапятнана и нетронута. – Она сняла с себя золотое ожерелье и обернула его вокруг рукояти его мачете, мачете, сделанного для О́го, в самой широкой части оно было шире мужской груди. – Милостью богов сделай это быстро, – сказала Королева.

Три бамбуковых стебля торчали из земли. Стражники повалили ее на землю, силой усадили и привязали к торчавшим стеблям. Уныл-О́го взялся за ветвь, очистил ее от листьев и сгибал до тех пор, пока она не выгнулась туго, как лук. Ветвь была недовольна, ей хотелось опять свободно выпрямиться, но Уныл-О́го держал ее на привязи, привязал к травяной веревке, а потом обвязал ее вокруг головы королевской жены. Она вздрогнула, старалась противиться тяжкому натяжению ветви. Ветвь сдавила ей шею, и женщина кричала от боли, а он только и мог, что смотреть на нее в надежде, что взгляд его скажет: «Я это быстро сделаю». Его нгулу был остер, до того остер, что даже смотреть на него невозможно без кровавых слез. Меч его под лучами света сверкал молнией. Теперь Королева взывала к предкам. Теперь она умоляла. Все они умоляют, тебе это известно? Всякий день толкуют, как рады будут дню, когда встретятся с предками, только ни у кого нет радости – одни только крики, моча и дерьмо. Он взмахнул рукою с мечом, потом крикнул и рубанул, врубившись прямо в шею, однако голова не отскочила. Город и жители его пришли поглазеть на казнь ради быстрого отсечения, над чем можно бы посмеяться. Но лезвие застряло посредине шеи, глаза казненной выскочили из орбит, изо рта ее летела кровь и вырвалось что-то вроде стона: оххххххххххххххххххххахххххакк, – и народ закричал, люди отворачивались, народ почуял отвращение к людям, пялившимся на убийство, а стража орала: делай быстро! Прежде чем он смог опять замахнуться клинком, нетерпеливая ветвь оторвала остальную голову и отбросила ее прочь.

Вот тебе несколько правдивых слов.

По какой бы дороге О́го ни пускается, она приводит его в Калиндар. Калиндар, что стоит между Красным озером и морем, какие объявляют своими и Король Севера, и Король Юга, всего лишь половина территории. Остальное – змеиные земли в забытых угодьях за стенами цитадели, а в тех угодьях мужчины ставки делали на темную ворожбу и кровавые забавы. Приходит время, когда наш О́го решает: «Если убивать это мое все, то убивать это все, чем я заниматься стану». И он станет вслушиваться в теплые ветра и к тайным барабанам, чтоб узнать, где предстоит забава для тех, кто желает сыграть, и тех, кто желает посмотреть, на арене под землей, где стены забрызганы кровью, а кишки заметают и скармливают собакам. Называют это Зрелищами.

Скоро Уныл-О́го оказался в этом городе. Два стража у ворот Калиндара увидели его и сказали: «Шагай сто человечьих шагов, поверни налево и иди, пока не дойдешь до слепца на красной табуретке, потом двигай на юг до дыры в земле со ступенями, что вниз ведут».

– По виду, умереть ты готов, – сказал Устроитель Зрелищ, увидев Уныл-О́го. Он впустил в просторный двор под землей и указал на клетку: – Ты бьешься через две ночи. И тут ты будешь спать. Не выспишься хорошо, тем лучше, проснешься с норовом.

Но Уныл-О́го не раздражительность мучила, его угнетало уныние. Во время подготовки Устроитель Зрелищ велел бить его палками, но все палки ломались, а все люди падали в изнеможении прежде, чем Уныл-О́го хотя бы с пола поднимался. Про О́го ты вот что запомни. Большинство их вовсе не чувствуют ни радости, ни уныния. О́го мало что понимают, а нрав у них таков, что их мигом бросает то в холод, то в жар. Два О́го, что скажут: «Если убьешь его, моего братана убьешь», – тем не менее размозжат этому братану башку по самые плечи. Никто О́го не обучает. Никто и не нужен. Их можно лишь ввергнуть в безумие или в голод. И Уныл-О́го ни с одним О́го не дружит, и ни один О́го не дружит с ним, ни тот, кто выше деревьев и сложеньем на слонов побольше, ни тот, кто низкоросл, зато широк и крепок, как скала, и тот, у кого мышцы на спине и плечах вздымаются выше головы, и люди говорят, что он обезьяна. И тот, кто сам себя в синий цвет выкрасил, и тот, кто мясо будет есть сырым. И Устроитель говорит:

– Слушай, я тебя в цепях не держу. Я людям не хозяин. Ты приходишь, когда приходишь, ты уходишь, когда уходишь, и из того, что я получу по ставкам на тебя, ты получишь половину, а из того, что получу по ставкам против тебя, ты получаешь треть, а если ты побеждаешь и пришедшие полюбоваться осыплют тебя каури и монетами, то я из этого возьму всего одну пятую. Ko kare da ranar sa. На что бы ты хотел потратить свои деньги, мой унылый О́го?

– Мне б столько, чтоб хватило уплыть на дау[42], какая меня выдержит.

– Уплыть куда?

– Неважно. Я поплыву от, а не к.

В вечер первого боя семь О́го и Уныл-О́го строем вышли на место побоища. То была всего лишь дыра глубоко в земле, остатки колодца, уходившего вниз локтей на двести, может, больше. Из неровной земли повсюду вылезали камни, скалистые уступы шли по всему кругу на разной высоте, на них стояли мужчины, дворяне и вожди, вместе с немногими женщинами. Они сделали ставки на каждый бой, каких в тот вечер было четыре. На дне колодца твердое возвышение выступало из воды. Устроитель поставил Уныл-О́го на второй бой, говоря: «Этот, он новый, он свежий, мы зовем его Грустноликий. – Уныл-О́го вышел в красном макауви[43] вокруг пояса и встал рядом с Устроителем. – Да дадут ему силу боги грома и пищи, потому как, глядите, вот выходит еще один», – выкрикнул Устроитель и метнулся в воду, откуда выбрался на уступ. Мужчины кричали, суматошно похлопывали и переругивались. В корзине спустили девушку забрать ставки. Устроитель возгласил:

– Ого, что там у нас, вот он выходит, Спинолом! – И мужчины с нижних уступов поднялись повыше. – Спинолом, он самый опасный, ведь он ест сырое мясо зверей, каких убивает. – Клыки торчали у борца изо рта. Кто-то выкрасил громадное его тело охрой, и оно цвета кровяной ржавчины. Устроитель призвал: – Делайте ваши ставки, достойные джентльмены!

Но не успел он договорить, как Спинолом с размаху нанес удар и сшиб Уныл-О́го в воду. Девушка закричала: «Поднимайте корзину!» Ее Ржавый О́го углядел, едва на арену вышел. Спинолом повернулся к толпе и заревел. Уныл-О́го выбрался из воды, сшиб его с ног и ухватил камень, чтоб башку ему проломить, но он был мокрый, и Спинолом выскользнул из его хватки, перекатился и ударил прямо в подбородок. Уныл-О́го сплюнул кровью.

Ржавый О́го схватил свою дубину с шипами и махнул ею по ногам Уныл-О́го. Тот увернулся и прыгнул на нижний выступ. Спинолом махнул дубиной, но Уныл-О́го ушел от удара нырком и пнул противника по яйцам. Ржавый О́го пал на колени, и его же собственная дубина с шипами врезалась ему в левый глаз. Уныл-О́го схватил дубину и ударил ею Спинолома по голове, потом еще и еще – всмятку. А потом он поднял безголовое тело и швырнул его в мужчин на самом нижнем выступе. Шестеро кинулись на него – шестерых он уложил дубиной.

И вот уж по всему Калиндару разнеслась о нем слава, и вот уж все больше и больше мужчин приходили смотреть и делали ставки. А поскольку колодец был невелик и вместить всех никак не мог, поверху уложили деревянные балки, чтобы больше зрителей могли видеть, а Устроитель принимал за ставку денег в три, в четыре, в пять раз больше, потом от боя к бою назначал новую, даже если зрители раньше уже платили за возможность увидеть и уже ставили на опечаленного О́го.

«Гляньте на него, – говорили они, – гляньте, как вовсе не меняется его лицо».

Он выходил против всех, он убил всех, и вскоре в тех краях О́го стали пропадать. Только вот девушка в корзине, что ставки собирала, она рабыней была, и глаза у нее были такими же печальными, как и у него. Она приносила еду, хотя многие О́го пытались изнасиловать ее. Однажды ночью один схватил девушку и прорычал: «Гляди, как он растет», – повалил ее и уж забираться на ее стал, когда Уныл-О́го рукой ухватил его за ногу, вырвал из клетки, крутанул в воздухе, как дубиной, и шмякнул оземь… и еще раз, и еще раз, и еще… пока от того О́го ни звука не стало слышно. Все это время девушка сидела молча, зато Устроитель сказал:

– Суди тебя боги, печальный мой, уж точно тот великан стоил больше, чем эта маленькая глупышка.

Уныл-О́го повернулся к нему со словами:

– Не зови нас великанами.

Девушка подошла и села возле его клетки. Она пела песни, но – не ему.

– Последняя была из земель на севере, потом на востоке, – сказала она. И добавила тихо: – Нам надо отправиться туда.

– Никто ко мне не привязан, и я не привязан ни к кому, – сказал Устроитель, когда Уныл-О́го сообщил, что скоро уйдет. – Мастерство убивать сделало тебя богатым. Только куда ты пойдешь? Где найдется дом для О́го? А если и найдется дом, милый О́го, не думаешь ли ты, что кто-то от нас ушел бы, чтоб жить в нем?

В тот вечер она пришла к нему и сказала:

– Я высказала все свои стихи до конца. Дай мне новые слова.

Он подошел к прутьям клетки и сказал:

Словами голос наполни

И мясом эти стихи

Уголь под пеплом

Пламенем дышит

Искрится.

Она неотрывно смотрела на него сквозь прутья.

– Те слова, что я тебе рассказываю, О́го, настоящие, у тебя ужасный голос, и стихи эти жуткие. Гриоты дар свой от богов получают. – Потом она рассмеялась: – Вот какое слово мне дай. Как тебя зовут?

– Меня никак не зовут.

– Как отец зовет тебя?

– «Отродье демонов, какие обрюхатили мою потаскушку-жену и убили ее».

Она опять рассмеялась. И тут же сказала:

– Я смеюсь, но мне от этого очень горько. Я пришла сюда, потому что ты не похож на остальных.

– Я хуже. Я убил втрое больше, чем самый превосходный из бойцов.

– Это так, зато ты единственный, кто не смотрит на меня так, будто я на очереди.

Он подошел вплотную к прутьям, налег на один и немного отогнул его. Она помешкала немного, чтобы не казалось, будто сразу прыгнула.

– Я и вправду любого убью. Разрежь мне грудь до сердца и увидишь, что оно белое. Белое, как небытие.

Она посмотрела на него. Он был почти втрое выше ее ростом.

– Был бы ты и вправду бессердечным, ты бы не понимал этого. Мое имя – Лала.

Говоря Устроителю о желании уйти, Уныл-О́го не рассказал ему, что намерен отправиться на север, потом на восток, ведь кто бы ни пел песни, что пела девушка, его бы не трогало, что он возвышается над самыми высокими. Он не просил продать ему Лалу, зато точно был намерен взять ее с собой. Однако Устроитель вызнал, что новый строй мыслей был творением его сборщицы ставок. Само собой, любовниками они не были, поскольку даже громаднейшая из женщин не в силах была бы отдаться О́го, а эта девушка была мала, как ребенок, и хрупка, как палочка. Этот О́го дорастал до ее головы и заговорил ее языком. На следующее утро Уныл-О́го, проснувшись, увидел, как Синий О́го посреди двора оторвался от ее тела, оставив его раздавленным, растерзанным и тонущим в полнолунии девичьей крови. Уныл-О́го не бросился к ней, он не плакал, он не вышел из своей клетки, он не говорил об этом с Устроителем. А тот сказал:

– Я поставлю тебя против него в последнем бою, и ты сможешь отомстить за нее.

Позже в тот вечер в клетку к Уныл-О́го пришла еще одна рабыня и сказала:

– Посмотри на меня, теперь я буду сборщицей ставок. Меня опустят в корзине.

– Скажи старикам, что будет глупо ставить против меня.

– Они уже свое поставили.

– Что?

– Они уже ставки сделали, большинство на тебя, некоторые – против.

– Что ты имеешь в виду?

– Слух был, что ты сообразительный О́го.

– Говори просто и правдиво, рабыня.

– Устроитель Зрелищ, он рассылает ставки, отправляя рабов, гонцов и голубей, заранее, за семь дней, извещая, что на арену выйдешь ты против Синего и это будет бой насмерть.

До боя шум и гам из колодца делались все громче и гуще, эхо отскакивало от почвы и скал. Благородные господа в благородных нарядах и расшитых золотом тапках по случаю особого развлечения привели с собой несколько благородных женщин, чьи головы украшали уборы, похожие на устремленные в небо яркие цветы. Они сгорали от нетерпения, даром, что во многих боях было немало поломанных конечностей, разбитых голов и хруста свернутых, как у куриц, шей. Некоторые из мужчин уже поругивались, некоторые женщины – тоже. «Выводи Грустноликого!» – орали. Кричали хором: «Уныл-О́го, Уныл-О́го, Уныл-О́го! Уныл-О́го. Уныл-О́го. Уныл-О́го». Синий О́го сбросил черный капюшон и спрыгнул с высокого уступа на возвышение. И выпустил полную грудь воздуха.

Женщины шикали и звали Уныл-О́го. А Синий О́го орал: «Я засажу ему в задницу ветвь ироко-дерева, чтоб изо рта вышла, и зажарю его на вертеле».

Уныл-О́го вышел с западной стороны, из прохода, каким раньше никто не пользовался. Кулаки он обернул полосками железа. Сопровождавший его Устроитель стал кричать:

– Молния бьет, гром грохочет, даже боги бросают сейчас взгляд на это. Заметьте это, милостивые господа. Заметьте это, добродетельные жены и девственницы. Этот день не останется днем, какой кто-то скоро забудет. Кто не сделал ставку – сделайте ее! Кто поставил – поставьте еще раз!

Новая девушка-рабыня спустилась в корзине, и мужчины бросали ей сумки, и монеты, и каури. Кое-что из брошенного попадало в корзину, кое-что девушке в лицо. Уныл-О́го увидел новую девушку-рабыню, спустился на самый низкий уступ, потом стал подниматься с уступа на уступ, сгребая с них брошенные залоги. И только тут дошла до него та поэзия, что пела девушка на языке, какой он не понимал. Язык, на каком можно бы сказать: «Взгляните на нас, об унынии речь мы ведем, а уныние на любом языке словом звучит одним». Кулак Синего О́го врезался ему прямо в скулу, и Уныл-О́го выплюнул витавшую в мозгу мысль. Он упал спиной в воду, которая залила ему нос и не давала дышать. Синий О́го воздел руки, обращаясь к толпе, в какой одни весело подбадривали, а другие шикали: громко, когда уши Уныл-О́го появились из-под воды, и неясно, когда он вновь погрузился в нее. Синий О́го топал по кругу на возвышении, резко дергал вперед-назад пахом, будто воздух имел. Он смотрел вниз на Уныл-О́го и заходился в громком хохоте так, что закашлялся. Уныл-О́го хотелось так и лежать, в на-дежде, что вода поднимется, наверное, как в прилив, и поглотит его. Синий О́го отступил и нагнул голову, как бык. Разбежался в три шага и высоко прыгнул. Сложил руки вместе, чтоб обрушить их на голову Уныл-О́го. А тот уперся локтем в грязь и вскочил, встречая Синего боксерским правым свингом. Удар пришелся Синему О́го прямо в грудь, кулак проломил ее и вышел со спины. У Синего глаза полезли из орбит. Толпа стихла. Синий О́го упал и покатился, таща за собою вверх Уныл-О́го. Глаза его все еще таращились. Уныл-О́го ревом огласил стены, рванул руку и вырвал сердце Синего О́го. Тот на миг уставился на него, изо рта кровь полилась, и Синий упал мертвым. Уныл-О́го поднялся и зашвырнул сердце на средний уступ, и все пригнулись, уворачиваясь.

Выбежал Устроитель Зрелищ и обратился к толпе:

– Был ли когда-нибудь победитель так… так грустен, братья мои? Когда он будет побит? Кто остановит его? И чья смерть… я сказал, чья смерть, братья мои… заставит его улы…

Зрители, сидевшие прямо перед Устроителем, увидели это. Железные костяшки кулака, когда они вырвались из груди Устроителя. Глаза Устроителя заволокло белым. Рука О́го рывком вышла обратно, таща за собой сломанный позвоночник. Устроитель осел смятой тряпкой. Рабыня смотрела на все из своей корзины. Весь колодец замер, пока не взвизгнула какая-то женщина. Уныл-О́го метнулся к первому уступу, вышиб деревянную подпорку сидений, и орущие люди покатились прямо на его разящий кулак. Первый, второй, третий. Четвертая попыталась убежать по воде, но О́го сграбастал ее и швырнул на другой уступ, полный народу, сшибая всех. Мужчины и женщины криками взывали к богам и карабкались по лестницам. Еще больше народу карабкалось по тем, что карабкались по лестницам. Однако Уныл-О́го вышиб еще одну подпорку, и рухнули два уступа, один удар, один рывок, один взмах дубины – и тела кучей валились на тела. Один мужчина от его удара улетел в грязь, и та затянула его. Другого О́го втаптывал в воду, пока та кровью не окрасилась. И так он обрушивал лестницу за лестницей, уступ за уступом. Запрыгнул на один из немногих оставшихся уступов, круша, сминая и сшибая всех, бывших на нем, потом перескакивал на другой, потом еще на один, поднялся так высоко, что для того, чтобы убить, вполне хватало сбросить людей вниз. Запрыгнул на верх колодца и поймал двоих убегавших, ухватил их обоих за головы и с маху шмякнул их одна о другую. Какой-то юноша, выбравшись из колодца, нарвался на Уныл-О́го. Юноша и близко не походил еще на мужчину, юноша, богато разодетый, как и его отец, юноша, кому было скорее любопытно, чем страшно. Уныл-О́го взял лицо юноши в свои ладони, нежно, мягко, как шелк, потом рванул его и сбросил вниз. А потом заревел диким зверем. Девушка-рабыня в корзине все еще висела в воздухе. Она не произнесла ни слова.

Почти весь обратный путь к дому нашего лорда Уныл-О́го проделал вприпрыжку. Потом ушел к себе в комнату, повалился и тут же захрапел. Буффало во дворе поедал травку, должно быть, очень противную на вкус, но ему она, похоже, нравилась. Он поднял голову, увидел меня укутанным в занавеску и презрительно фыркнул. Я шикнул на него, потянул за ткань, делая вид, что никак не могу ее снять. И опять он звук какой-то издал, очень на смех похожий, только ведь ни одно из этих рогатых животных смеяться не умеет, но кто знает, какой из богов созоровал на нем.

– Дружище Буффало, кто-нибудь чужой появлялся тут? Кто-нибудь одетый в черное или голубое?

Бык покачал головой.

– Кто-нибудь в одежде цвета крови?

Бык фыркнул. Я понял: он не различает цвета крови, – только что-то в этом быке так и подмывало меня отвести с ним душу.

– Увы, по-моему, за нами слежка ведется.

Бык обернулся, потом опять посмотрел на меня, долго ворча.

– Если появится любой человек в черном и голубом или в черном плаще, поднимай тревогу. С ним же поступай, как пожелаешь.

Бык утвердительно кивнул, лег и рыгнул.

– Буффало, до захода солнца мы опять сходим к реке, где кусты получше.

Бык рыгнул и с посвистом махнул хвостом.

В комнате Леопарда от него и след простыл. Если б я захотел, так мог бы сильнее принюхаться к коврам, к его с малым дерьму, сперме и поту и вызнать, куда они ушли и куда направятся. Но вот тебе правда: мне было все равно. В комнате осталось лишь то, чем они занимались, но ничего из их вещей. Вот тебе еще одна правда: остатков небезразличия мне хватило, чтобы узнать, что они шли на юго-запад.

– Они ушли еще засветло, – произнес у меня за спиной домовладелец. На нем был белый кафтан, не скрывавший, что под ним не было ничего. Старый шога? Этот вопрос задавать не хотелось. Лорд следовал за мной по пути к комнате Соголон. И не пробовал меня остановить.

– Как ваше имя, сэр? – спросил я.

– Что? Мое имя? Соголон говорила, что обойдемся без имен… Кафута. Кафута мое имя.

– Большое спасибо за комнату, что вы нам предоставили, и за еду, лорд Кафута.

– Никакой я не лорд, – сказал он, глядя мимо меня.

– Вы владеете этим великолепным домом, – сказал я.

Он улыбнулся, но тут же стер улыбку с лица. Я бы попросил: «Проводите меня в ее комнату, это же все же ваш дом», – если бы счел, что оказаться в ее комнате отвечает его желаниям. Он не боялся ее. Более того, они походили на брата с сестрой или на хранителей общих старых тайн.

– Мне туда, – сказал я. Он глянул на меня, потом мимо меня, потом на меня, губы поджал в показном безразличии. Я направился к ее двери. – Вы со мной? – спросил, оборачиваясь, и увидел, что он ушел.

Соголон дверь свою не заперла. Не то чтобы на всякой двери замок имелся, но я полагал, что на ее – был. Может, всякий мужчина полагает, что у пожилой женщины только и осталось, что ее тайны, и то был второй раз, когда я подумал про тайны, вспомнив ее. Прежде всего поразили запахи в ее комнате. Одни я помнил, они уводили меня из комнаты, другие… Никогда не чуял я ничего похожего. В углу комнаты черно-красный ковер с округлыми узорами по ткани из Восточных Королевств и деревянный подголовник. Зато на стенах сплошь руны – и нарисованные, и каракулями, и выцарапанные, и выписанные. Некоторые совсем маленькие, с кончик пальца. А есть и выше самой Соголон. От рун исходили запахи: то угля, то растительной краски, то дерьма, то крови. Я смотрел на ковер с подголовником и не обращал внимания на пол. А он тоже был покрыт рунами, самые недавние из каких были выписаны кровью. Комната до того была полна отметин, что я не решался взглянуть на потолок, потому как знал, что увижу на нем. Руны, но еще и ряд кругов, каждый из которых был шире предыдущего. По правде, будь у меня третий глаз, я б разглядел руны, начертанные в воздухе. Один запах, свежее остальных, носил по комнате ветер, и он становился все сильнее.

– Ты владыку нашего дома перепугала, – сказал я.

– Для меня он никакой не владыка, – сказала Бунши и стекла с потолка по стене на пол. Я стоял, замерев: эта черная масса, ползущая с потолка, не обещала мне ничего приятного.

– Не думаю, чтоб мне хотелось узнать, кто твои владыки, – усмехнулся я. – Может, ты сама себе владычица.

– И все ж ты так нежен с этим великаном, – заметила она.

– Зови его О́го, а не великан.

– Благородное дело выслушать человека, что пред всем миром обнажает свою совесть.

– Ты выслеживала нас, речная ведьма?

– Для тебя всякая женщина ведьма, Волчий Глаз?

– И что тогда?

– Все, что ты знаешь про женщин, это как твоя мать скакала вверх-вниз на члене твоего деда, а вот винишь в том ты весь женский род. День, когда умер твой отец, был для твоей матери первым днем свободы, пока дед твой опять не поработил ее. А ты только и делал, что смотрел, как женщина страдает, и винил ее в том.

Я пошел к двери. Не собирался больше слушать такое.

– Это все охранные руны, – сказал.

– Откуда ты знаешь? Сангома. Ну как же. Она покрывала ими стволы деревьев, одни вырезала, другие клеймом ставила, некоторые оставляла висеть в воздухе и на облаках, еще и на земле чертила. Только она была Сангома. Жить, как она, значит знать, что злобные силы денно и нощно готовы прийти за тобой. Или духи-уродцы.

– Кому Сангома плохо делала?

– Я Соголон имела в виду, а не ее.

– Понавыдумывала ты про нее всякого. – Я подошел к окну и дотронулся до отметин, покрывавших всю раму. – А это не руны.

– Это символы, – сказала Бунши. Я знал, что это символы. Как и те, что были на напавшем, заявившемся в окно мальчика-шлюхи. Как и на записке, какой была обернута лапка голубя. Но не в точности такие же письмена, с уверенностью сказать я не мог. – Ты видел их раньше?

– Нет. Она писала руны, чтоб не дать духам прийти. Зачем бы ей символы понадобились?

– Ты задаешь слишком много вопросов.

– Ответы мне не нужны. Только сегодня я ухожу, до восхода солнца.

– Сегодня? Тебе нужно, чтобы я сказала, что это слишком рано?

– Слишком рано? Уже луна прошла и еще несколько дней. Луну зря потратили в лесу, куда никому не стоило соваться. Мы с О́го уходим нынче вечером. И любой, кому захочется. Может, Буффало.

– Нет, Волчий Глаз. Тут еще кое-что необходимо выяснить. Побольше, чтоб…

– Чтобы что? Я тут затем, чтобы найти ребенка, забрать свое золото и идти искать очередного пропавшего мужа, что и не думал пропадать.

– Есть такое, чего ты даже не знаешь, что не знаешь.

– Я знаю, куда ребенок направляется.

– Держишь это в тайне?

– Рассказываю, кому, как я считаю, нужно знать. Может, вы послали нас с заданием, ожидая, что у нас не получится. Ладно… кто б ты ни была, я, по правде, не ведаю… Нынче как твое братство строится? Найка и его баба…

– У нее есть имя.

– Етить всех богов, если мне есть дело помнить его. И потом, они первые отправились, мы еще из долины не выбрались. Леопард ушел, а с ним и Фумели, пусть от этого малого и невелика польза, а теперь и твоя Соголон пропала неведомо куда. Вот она, правда. Во всяком случае, я смысла не видел всей оравой одного ребенка искать. Да и никто из нас не видел. Ни Найка, ни котяра, ни ты, ведьма.

– Мысли как мужчина, не как дитя, Следопыт, такое задание не для одного-двух.

– И тем не менее у вас – двое. Если вернется Соголон и изъявит желание, то нас будет трое.

– Один, трое или четверо вполне могут оказаться ни одним. Если бы мне только и нужен был бы кто-то, кто ребенка найдет, Следопыт, я б наняла две сотни ищеек с их собаками. Два вопроса, можешь выбрать, на какой отвечать первым. Считаешь ли ты, что похитители вручат тебе мальца просто потому, что ты скажешь: вот он я, отдайте мне мальчика?

– Они…

– Неужто Следопыт такой болван, что полагает, что я единственная, кто ищет этого ребенка?

– Кому еще его искать?

– Тому, кто наведывается в твои сны. Кожа, как деготь, волосы рыжие, когда видишь его, слышится хлопанье черных крыльев.

– Я этого человека не знаю.

– Он тебя знает. Его зовут Аеси. Он в подчинении у Северного Короля.

– Зачем ему наведываться в мои сны?

– Сны твои, не мои. Есть у тебя что-то, что ему нужно. Он тоже вполне может знать, что ты нашел мальца.

– Расскажи мне побольше об этом человеке.

– Черный маг. Колдун. Советник Короля. Из старинной плеяды монахов, начавших заниматься тайной наукой и вызывать духов, за что были изгнаны из ордена. Король советуется с ним во всем, даже в какую сторону плюнуть. Знаешь, почему Кваша Дара зовут Королем-Пауком? Потому что во всем он двигается на четырех руках и четырех ногах, не считая того, что две из каждой пары принадлежат Аеси.

– Зачем ему нужен малец?

– Мы уже говорили об этом. Малец – доказательство убийств.

– Тела убитых недостаточное доказательство? Или кто-то считает, что жена Фумангуру сама себя пополам разрезала? Кто этот мальчик?

– Этот мальчик последний сын последнего честного человека на все десять и еще три королевства. Я непременно спасу его, пусть это станет последним, что я сделаю в этом мире или в другом.

– В третий раз я спрашивать не буду.

– Да как ты смеешь спрашивать меня о чем-то! Кто ты такой, чтобы требовать от меня разъяснений? Уж не хозяин ли ты теперь надо мной, это так тебе бы хотелось? – Глаза у Бунши выпучились, на затылке у нее плавник вырос.

– Нет. Ничего бы мне не хотелось, кроме как отдохнуть. Устал я от этого. – Я повернулся и пошел из комнаты. – Я ухожу через два дня.

– Не сегодня?

– Не сегодня. Похоже, что-то еще есть, что мне надо узнать.

– Где малец? Сколько лун до него добираться? – спросила она.

– Никогда не говори больше о моей матери, – выговорил я.

В ту ночь мне опять снились джунгли. Сон для меня новый, в нем я спрашивал себя, почему я в нем и почему сон о деревьях, кустах и горьких каплях дождя. И почему я двигаюсь, а не шагаю, почему знаю, что что-то откроется на поляне, или в зеркале лужи, или в одиноком крике одинокого призрака птицы. Откроется что-то, что мне уже известно. Сангома как-то рассказывала мне, что, если снятся джунгли, значит, найдешь в них нечто сокрытое в бодрствующем мире. А сокрытым может оказаться вожделение. Знание, оно в листьях, в почве, в тумане, в жаре густой, как призрак, и это джунгли, потому как джунгли единственное место, где все можно переждать под прикрытием большого листа. Джунгли находят тебя, тебе нельзя искать их, – как раз поэтому все попавшие в джунгли ищут для себя ответа, зачем они тут. Только поиски смысла сведут с ума, и это тоже говорила Сангома. Вот и не искал я смысла, когда Дымчушка первой подбежала ко мне, потом пробежала мимо, не потому что внимания на меня не обращала, а оттого, что так привыкла к моему присутствию. И в джунглях был мужчина, кого видел я только по волосам на руках и ногах. Он касался моего плеча, груди, живота, склонил лоб вперед, чтобы ткнуться им в мой лоб, потом подхватил два копья и ушел. Жирафленок стоял, широко расставив ноги, а безногий малыш, свернувшись колобком, катался между ними. Песчаная заплатка посреди буша вдруг моргнула, потом улыбнулась, и из песка поднялся Альбинос, словно он вышел из него, а не просто прятался в нем. Потом он взял копье и пошел искать человека, для кого у меня не было имени, но все равно на душе было тепло от мысли, что я не знаю его имени. Я уже перестал шагать, но по-прежнему шел, а Дымчушка уселась мне на голову и попросила: «Расскажи мне сказку про муравья, гепарда и волшебную птицу», – и я слышал каждое сказанное ею слово.

Пятнадцать

Призрак знает, кого пугать. Солнце катится к полудню, мужчины и женщины хватают детей и разбегаются по домам, закрывают окна и задергивают шторы, ведь в Конгоре полдень и есть ведьмачий час, час зверя, когда от жары трескается земля и выпускает сквозь щели семь тысяч бесов. Перед бесами у меня страха нет. Пошел на юг, потом повернул на запад по разграничивающей дороге к кварталу Нимбе. Потом по кривой улице двинул на юг, по переулку на запад и снова на юг, пока не дошел до Большой архивной палаты.

Конгор был хранителем документов для всего Северного Королевства и большинства свободных государств, и Архивная палата была открыта для любого, кто обозначит цель своих поисков. Однако никто не приходил в большие залы этого здания, не уступающего по высоте ни одному дворцу в Конгоре, где на пять высоких этажей уходили полки с уложенными один на другой свитками. Архивная палата походила на дворец из облаков в небе: народ был доволен, что он существует, и не думал даже, чтоб когда-нибудь в него зайти, хоть когда-нибудь почитать книгу или документ, а то и вовсе близко подходить к зданию. По пути к нему я надеялся встретить какого-нибудь демона или духа какого, кто утолил бы голод двух моих новеньких топориков. Мне вправду хотелось драки.

Никого здесь не было, кроме старичка с горбом на спине.

– Я ищу документы великих старейшин. В том числе и налоговые отчеты, – сообщил я старичку.

Тот не отрывал глаз от больших карт, над которыми стоял.

– Ох уж эта молодежь, пылу и гонору столько, что аж яйца распирает. Значит, этот великий Король, кто велик только лишь в эхе своего голоса, а стало быть, и не великий вовсе, покоряет землю и объявляет, мол, теперь это моя земля, перечерчивает карты, а вы, молодые люди с папирусами и чернилами для перечерчивания старых карт на новые, забываете целые земли, будто боги загробного мира разверзли дыру в земле и целую территорию засосали. Гляди, болван. Гляди! – Архивариус сдувал пыль с карты прямо мне в лицо.

– По правде, я и не понимаю, на что гляжу.

Старичок насупился. Я не мог разобрать, седы ли его волосы от старости или от пыли.

– Гляди в центр. Разве не видишь? Ты что, слепой?

– Нет, раз тебя вижу.

– Не надо грубить в этом великом зале и срамить тех, из кого ты на свет вышел.

Я постарался не улыбнуться. На столе стояли пять толстых свечей, одна высокая поднималась выше головы старичка, а еще одна до того прогорела, что от оставшегося огарка, оставь его без присмотра, все вокруг загорелось бы. За спиной старца башнями и башнями возносились бумаги, папирусы, свитки и книги в кожаных обложках, громоздившиеся друг на друга до самого потолка. Так и подмывало спросить, а ну как ему понадобится книга из середины. Между башнями валялись связки свитков и выпавшие отдельные листы. Над самой головой старичка тучами оседала пыль и пробирались кошки, разжиревшие на крысах.

– Боги бдят: теперь он глух и слеп к тому ж, – сказал архивариус. – Миту! Этот мастер картографии, кем, уверен, он сам себя называет, позабыл о Миту, городе в центре мира.

Я вновь взглянул на карту и сказал:

– Эта карта на языке, какого я прочесть не могу.

– Некоторые из этих пергаментов древнее, чем дети богов. «Слово есть божественное желание», – гласят они. Слово невидимо для всех, кроме божеств. Так что, когда женщина или мужчина пишут слова, они дерзают смотреть на божественное. О, какая сила!

– Я ищу налоговые отчеты и записи по ведению домашнего хозяйства великих старейшин. Где они…

Он взирал на меня взглядом отца, принимающего досаду своего сына.

– Кого из великих старцев отыскиваешь?

– Фумангуру.

– О как! Великий – так его нынче величают?

– Кто говорит, что он не велик, старик?

– Только не я. Я безразличен ко всем старейшинам и к их якобы мудрости. Мудрость, она здесь. – Он, не оглядываясь, указал себе за спину.

– Как-то на ересь смахивает.

– Это и есть ересь, юный болван. Но кто услышит ее? Ты мой первый посетитель за семь лун.

Старый гад становился моей любимой личностью в Конгоре, не считая Буффало. Потому, может, что он был одним из немногих, кто не тыкал мне в глаз и не спрашивал: это как это? Переплетенный в кожу фолиант (на своем собственном пьедестале и здоровенный, в полчеловека) открылся, из него ударили свет и барабаны. «Не сейчас!» – закричал он, и книга сама собой плотно захлопнулась.

– Записи старейшин там, сзади, шагай налево, иди на юг мимо барабанных скрижалей до конца. На документах Фумангуру будет значиться белая птица и зеленая печать его имени.

Коридор пропах пылью, бумажной гнилью и кошками. Я отыскал налоговые отчеты Фумангуру.

Сел в зале на стопку книг и поставил свечу на пол.

Налогов он платил много, и, сверившись с отчетами других, включая Белекуна Большого, я понял, что платил больше, чем требовалось. Его завещание, по какому он свои земли отдавал детям, было написано на листе папируса. А еще много маленьких книжек, переплетенных в гладкую кожу или ворсистую коровью шкуру. Его дневники, или свидетельства, или записи, а наверное, все это вместе. Тут строчка, гласящая, что разведение коров в стране с мухой цеце не имеет смысла. Там еще одна с вопросом: что же делать нам с нашим славным Королем? И вот такое:

«Боюсь, не будет меня здесь для моих детей, и не будет меня здесь скоро. Голова моя пребывает в доме богини Оламбулы, что оберегает всех людей благородного нрава. Но благороден ли я?»

Тут затеплилась во мне жалость, что не в силах я врезать умершему человеку. Старичок молча ушел. Зато Фумангуру:

«День Абдулы Дура

Так вот, старейшина Эбекуа отводит меня в сторонку и говорит: «Фумангуру, есть у меня для тебя известие из земель небесных палат мира загробного, какое меня трепетать заставило. Боги установили мир, и то же совершили духи вскармливания и изобилия с бесами, и теперь на всех небесах единство». Я сказал, что не верю этому, поскольку это требует от богов того, на что они не способны. Судите сами, боги не в силах покончить с собой, даже могущественный Сагон, когда попытался себя собственной жизни лишить, лишь преобразовал ее. Богам нечего открывать, ничто для них не ново. Нет у богов дара поражать самих себя, каким даже мы, копошащиеся в грязи, наделены в избытке. Что есть наши дети, как не люди, продолжающие поражать нас и разочаровывать нас? Эбекуа сказал мне: «Басу, я не знаю, как такое тебе в голову взбрело, только распростись с этим, и давай не будем больше с тобой заговаривать о подобных вещах».

Книжка поменьше, переплетенная в крокодилову кожу, раскрылась на этом:

«Камса[44]

День Бита Лама

Тысячу моровых язв и тысячу тысяч проклятий на голову этого Болвана в королевской короне, который был человеком, кого я когда-то любил. Человеком, с кем я делился всем, а он делился со мной, хотя тогда ему только предстояло стать королем, а я был просто человеком. Однажды на

Десятью страницами дальше, новыми чернилами он написал:

«День Баса Дура

О, мне ли не знать волю Кваша Дара? Это он об этом-то думает? Не знал разве, что, даже когда мы были мальчишками, я был сам себе мужчина?»

Еще через пять страниц:

«День Абдулы Дура

Никогда не сожалел я о жене, какую себе выбрал. Между нами есть понимание, которое возносит тебя превыше страсти. Я сказал ей: «Жена, ты из тех, чей образ будет проглядывать во всех шести твоих сыновьях. Если любой из них убьет кого, ты будешь так же его любить, зато отречешься от него, если он возьмет себе жену из речного народа».

И ничего больше до самого краешка страницы словами, какие едва разобрать можно:

«Облагать налогами старейшин? Зерновые подати? Нечто столь же потребное, как воздух? Обора Гудда

День от Маганатти Джаррадо Маганатти Бритти

Сегодня он выпустил нас. Дожди бы не прекратились. Промысл Богов».

Я отбросил эту книжку и взял другую – в ворсистом черно-белом переплете из коровьей шкуры, не в блестящей коже. Страницы были сшиты блестящей красной нитью, что означало, что книга самая новая, даром что в самой середине стопки торчала. Это он ее в середину сунул, наверняка. Он путал порядок, чтоб никто не смог слишком легко выстроить линию его жизни, в этом я был уверен. Мимо кошка шмыгнула. Над головой у меня раздалось трепыханье, поднял взгляд: в вышине надо мной два голубя вылетели из окна.

«Во что нас угораздило, как не в год безумных владык?

Садассаа

День Бита Кара

Есть люди, к кому я утратил всякую любовь, и есть слова, какие я напишу в петиции, которую никогда не отправлю, или на языке, какой никогда не прочтут.

День Лумаса

Что есть любовь к ребенку, как не мания? Смотрю на чудо своего самого маленького и плачу, смотрю на мускулы и силу самого старшего и усмехаюсь с гордыней, которая, как нас предостерегают, должна быть одним Богам присуща. И к ним, и к четверым между ними я испытываю любовь. Которая меня страшит. Смотрю на них – и знаю это, знаю это, знаю это. Убью того, кто явится причинить зло моим сыновьям. Убью такого без жалости и без раздумий. Доберусь до сердца того и вырву его, засуну его в рот, даже если то окажется их собственная мать».

Шесть сыновей. Шесть сыновей.

«Оборра Гудда

День Гарда Дума

В ту самую ночь Белекун оставил меня одного. Всю ночь я писал. Потом этих услышал, нытье, грубый окрик, захлебнувшийся вскрик и еще один грубый окрик. Там, за моей дверью, в четырех дверях от моей. Я распахнул ее, и там стоял Амаки Склизлый. Спина его была мокрой от пота. Я бы свалил все на Бога железа, однако голова моя полнилась лишь собственным моим гневом. Его чаша-ифа[45] лежала там же на полу у его ног. Я опустил ее ему на голову. Еще и еще. Он упал прямо на девушку, совершенно закрыв ее.

Скоро за мной придут. Афуом и Дуку сказали мне: мол, не тревожься, молодой братец, мы уже предприняли меры. Мы явимся за твоей женой и мальчиками, и народ подумает, что они пропали, как зыбкое воспоминание».

Шесть сыновей.

Между этой книжкой и той, что под ней, лежал листок бумаги. Я сразу определил, что когда-то он издавал сильный запах, вроде записки, посланной любовнице. Его собственный почерк, только не такой корявый и торопливый, как в его дневнике. Написано:

«Человек будет претерпевать страдания, добираясь до дна истины, зато не будет он терпеть скуку».

Басу Фумангуру – человек с севера Песочного моря. Сужу об этом только по пристрастию северян к загадкам, играм и двусмысленным разговорам порой на границе нечестивого города, где, коли угадаешь неверно, могут и убить на месте. Для кого писалось это?

Для себя самого или для того, кто прочтет? Только Фумангуру знал: рано или поздно кто-то прочтет. Он понимал, что силы нагрянут за ним, и все это заранее сюда перенес. Никто не забирал ничего из Архивной палаты, даже Король. Кто-то да пришел бы, отыскивая, может, петиции, каких никто не смог найти и какие, вполне может быть, даже не существовали. Все это болтовня про петиции против Короля, будто бы никто никогда не писал о несогласии с Королем. И все же под этими ведомостями никаких петиций не было, одни лишь страницы и страницы налоговых подсчетов, на сколько больше стало у него коров в сравнении с прошлым годом. Подсчеты урожая зерна в Малакале. И земли его отца, и приданое, какое он помог выплатить дочери своего двоюродного брата.

До тех пор, пока я не наткнулся на одну страницу среди старых папирусов, расчерченную линиями и рамками с именами. Свет свечи сделался ярче, а значит, снаружи стемнело. Ни звука от архивариуса, я даже подумывал, не ушел ли он.

Свеча горела медленно. На самом верху листа и очень крупно было выведено: Кваш Моки. Отец прадеда Короля. У Моки было четыре сына и две дочери. Старшим сыном был Кваш Лионго, прославленный Король, а под его именем значились четыре сына и пять дочерей. Ниже имени Лионго стояло имя его третьего сына, Кваша Адуваре, что стал Королем, а под ним – Кваш Нету. Под Квашем Нету значатся два сына и одна дочь. Старший сын, Кваш Дара, – наш нынешний Король. По-моему, я и знать никогда не знал имя сестры Короля, пока не увидел его написанным на этом листке. Лиссисоло. Она посвятила жизнь служению какой-то богине, какой, я не знаю, но служительница богини теряет свое прежнее имя и обретает новое. Моя хозяйка постоялого двора как-то раз поведала о сплетнях, будто эта королевская дочь вовсе не монахиня, а умалишенная. Потому как ее скудный умишко не смог управиться с чем-то большим и ужасным. Что за ужасное это было, хозяйка не знала. Только было оно – ужасное. Ее отправили жить в крепости в горах, куда ни войти и откуда выйти нельзя, так что и прислуживавшие ей женщины тоже оказались навеки взаперти. Я отложил родовое древо в сторону, все еще терзаемый загадкой Фумангуру.

Под вычерченной им последовательностью королей имелась приписка, сделанная его почерком. Опять счета и подсчеты, и счета других людей, и подсчеты других людей, опись съестных припасов всех старейшин, список посещений, еще его дневниковые записи, некоторые из которых датировались годами раньше, чем написанное сверху. И даже две небольшие книжечки его советов в любви, какие, по всему судя, он написал в те времена, когда они с Королем увлекались чем угодно, но не этим. Еще книги пустые, без слов, от их страниц исходили запахи, а еще рисунки кораблей, и зданий, и башен выше Малакалских, была книжка, обозначенная как сказание о запретном путешествии в Мверу, какую я раскрыл, только чтобы начертания буквенных символов посмотреть, но они не походили ни на что, виденное мною прежде.

А еще вот эти, книга за книгой, страница за страницей о мудрости и наставлениях старейшин. Пословицы, услышанные или им самим придуманные, – не знаю. Протокольные документы о заседаниях старейшин, некоторые даже написаны не им. Я клял его на чем свет стоит, пока не образумился.

Я страдал от скуки.

Как он и писал, что буду, так я и страдал. И тут все блестящее великолепие его манеры поразило меня, словно бы ветер внезапно дунул мне в лицо ароматом цветов. Страдать от скуки, чтобы добраться до правды. Нет, выстрадать скуку, чтобы достичь дна правды. Постичь правду до дна.

Я ухватил две стопки книг и бумаг (обе мне до подбородка доставали) и отложил их в сторону, оставив одну на полу. Красный кожаный переплет, перевязанный на узелок, разжигал мое любопытство. Страницы были чистыми. Я опять стал сыпать проклятиями и едва не запустил книжку через весь зал, пока не взлетела последняя страница. «Когда прилетят птицы», – значилось на ней. Я поднял взгляд к окну. Само собой. Там, у подоконника, отошли две деревянные дощечки. Я забрался туда и снял их. Под деревом лежала сумка из красной кожи, набитая большими разрозненными листами бумаги. Я сдул пыль с верхнего листа, на котором значилось:

«Писано в присутствии Короля его верноподданнейшим слугой Басу Фумангуру».

Я смотрел на то, из-за чего некоторые люди уже поплатились своими жизнями. На то, что подвигало людей идти на происки и заговоры. Эти разрозненные, грязные, вонючие листки, они уже успели изменить жизненные судьбы многих. Одни требовали покончить с пытками и наказывать штрафами за малозначимые нарушения. Кто-то просил, чтобы собственность умершего мужа переходила его первой жене. А один заявлял такое:

«Да будут все свободные люди этих земель, как те, что родились таковыми, так и те, кому свободу даровали, никогда не порабощены и не ввергнуты в рабство вновь, пусть жизнями их не распоряжается призыв на войну без оплаты, подобающей им по их достоинству. И свобода эта да будет у их детей и детей их детей».

Я не знал, убил бы его за такое Король, зато знаю многих, что убили бы. И все же было еще и это:

«Всякий справедливый человек, кто готов предъявить претензию королю, должен быть защищен законом, и ни он сам, ни его родные не должны понести никакого ущерба. В случае если дело против короля будет прекращено, истец не должен понести никакого ущерба. В случае если дело решится в пользу этого человека, ни он, ни его родные не должны понести никакого ущерба».

Воистину Фумангуру был либо самым мудрым, либо самым глупым из мечтателей. Или он брал в расчет лучшие стороны натуры короля. Некоторые петиции были буквально на грани измены. Больше всего отваги и глупости было в той, что была в конце:

«Да возвратится дом королей к обычаям, предписанным богами, а не продолжит идти путем, порочившим деяния королей в шести поколениях. Вот чего мы требуем: король должен следовать естественному порядку, установленному богами небесными и богами подземными. Вернуть чистоту линии, как установлено в песнопениях давно умерших гриотов и на забытых языках. До той поры, пока короли Севера не вернутся к чистому пути, они продолжат идти против воли всего правого и добродетельного, и ничто не убережет этот дом от падения или завоевания другими».

Он назвал королевский дом порочным. И был за возврат к подлинной линии наследования трона, нарушаемой в шести поколениях, или боги непременно доведут Акумову династию до падения. Фумангуру написал собственный смертный приговор, слова, за которыми неминуемо следует казнь еще раньше, чем они дойдут до Короля, если не укрыть их в тайне. Ведь кому бы раскрыть ее?

Так что прочел я большую часть его дневниковых записей, а просмотрел все, в том числе и ту, что он сделал совсем незадолго до смерти. Вот что мне известно: последняя запись сделана за день до того, как его убили, и все ж она тут, в книге, в этом книжном зале. Но только он сам мог добавить ее к собственным стопкам, никому другому такого не было бы позволено. Кто я-то такой, чтобы доискиваться благоразумия в неблагоразумном? Во всем этом нет никакого прощания, никакого последнего распоряжения, нет даже какого-либо свидетельства горечи, одолевающей того, кто знает о приближении смерти, но не рад своей судьбе.

Только что-то во всем этом было не так. Фумангуру ни разу не упомянул о мальце. Вообще ничего. Что-то должно бы исходить от этого мальца – аромат чего-то большего, более глубокого и существенного, такой же явственный, какой я учуял на кукле, только намного больше… если этот малец был причиной, почему омолузу охотились за ним и его семьей и почему убили их. Только не было во всем этом ничего о значимости мальца, ничего – о родне его, не было тут ничего даже о том, какая от мальца польза. Фумангуру держал его в тайне даже от собственных записей. По-своему, держал его в тайне даже от себя самого. И среди всяческих запахов веяло от этих страниц чем-то кислым. Чем-то, что было пролито и высохло, только от животного, не от земли, не от пальмы, не от лозы. Молоко. Пропавшее уже из виду, но все еще – там. Вспомнилась одна женщина, кормившая грудью, что прислала мне самым любопытным способом написанное послание с просьбой спасти ее от мужа и тюремщика своего. Я потянулся к свече.

– И от меньшего пламени зачинались громадные пожары, – раздался голос.

Я вздрогнул, потянулся за топориками, но меч его уже был у моей шеи. Я еще раньше чуял мирро, но думал, что запах шел от старого флакона, стоявшего у архивариуса за спиной.

Префект.

– Сами за мной шли или слежку устроили? – спросил я.

– Вы хотели узнать, нужно ли вам будет убивать одного или двоих?

– Я ни за что…

– Все еще кутаешься в эту занавеску? Это после двух-то дней?

– Боги свидетели, если еще хоть кто-то скажет, что я одет в занавеску…

– Такой узор на занавесях богачей. Ты не из богатеньких? Почему бы не носить всего лишь охру и масло?

– Потому как у вас, конгорцев, странные понятия об одетом и раздетом.

– Я не конгорец.

– Твой меч у моего горла. Ответь на мой вопрос.

– Я шел за тобою сам. Но сильно устал, когда понял, что великан станет плакаться тебе всю ночь. Истории его прелестны, но его плач непереносим. Мы на востоке горюем не так.

– Ты не с востока.

– Тебя тоже среди земляков-ку нет. Ладно, хватит, зачем ты собирался сжечь эту бумажку?

– Убери свой клинок от моей шеи.

– С чего бы мне делать это?

– С того, что у меня между большими пальцами ног клинок. Убей меня, и, может, я просто упаду и умру раньше тебя. Или сумею-таки взбрыкнуть – и ты станешь евнухом.

– Брось эту штуку.

– Думаешь, я весь этот путь проделал, чтобы сжечь это? – сказал я.

– Я ничего не думаю.

– Тоже мне новость для префекта!

Он сильнее надавил лезвием на шею.

– Бумага. Положи.

Я положил листок и посмотрел на него.

– Взгляни на меня, – сказал я. – Я подержу эту бумажку над пламенем этой свечки, потому как чувствую, это откроет мне кое-что. Я тебя не знаю, не знаю, насколько ты туп, но я не в силах выразиться как-то проще.

Он убрал меч. И усмехнулся:

– Как мне понять это?

– Тебе придется довериться мне.

– Довериться тебе? Ты мне даже не нравишься.

Довольно долго мы стояли, уставившись друг на друга. Я схватил листок, от какого сильнее всего несло кислым.

– Ты со своей занавеской вместо одежды.

– Ты не перестанешь, пока я свое одеяние не сброшу?

Я ждал резкого ответа, но его так и не последовало. Я ударился было в размышления, почему не последовало резкого ответа, или в попытки успеть подловить ответ у него на лице, прежде чем он его утаит, но – не стал.

– Что тебе…

– Прошу тебя, потише. Или, по крайности, посмотри за архивариусом.

Он перестал болтать и покачал головой. Фумангуру писал свои петиции красной тушью, яркой по цвету и светлой по тону. Я приблизил свечу к себе и держал бумагу над самым пламенем.

– Мосси оно.

– Что?

– Имя мое. Имя, что ты забыл. Оно Мосси.

Я понизил пламя, так, чтобы видеть его мерцание через бумагу и ощущать пальцами тепло. Проявлялись фигуры. Символы, буквы двигались слева направо или справа налево – я не знаю. Символы были написаны молоком, а потому были невидимы до сих пор. Нюх привел меня еще к четырем листкам, от каких молоком пахло. Я поводил ими над огнем, пока не появились символы – строчка за строчкой, ряд за рядом. Улыбнувшись, я глянул на префекта.

– Это что такое? – спросил он.

– Ты ж говорил, что ты с востока?

– Нет, кожа у меня побледнела, когда с нее весь цвет смыло. – Я воззрился на него в ожидании, что он еще скажет. И он пояснил: – Север, потом восток.

Я протянул ему первый листок.

– Это прибрежная письменность. Варварские буквы – так ее в народе называют. Ты их понимаешь?

– Нет.

– Я разбираю кое-что из этого.

– «Что… они… им…» Не знаток я архаичных знаков. По-твоему, это Фумангуру написал?

– Да, и…

– А цель какая? – спросил Мосси.

– Та, что даже если бы не тот человек и подобрался так близко к воде, то все равно бы никак не смог ею напиться.

– Этим, как я понял, ты ввергаешь меня в великую печаль.

– Глифы, символы эти, почитают за язык богов.

– На тот случай, если боги чересчур стары и тупы, чтобы понимать слова и числа нынешних людей.

– Ты говоришь так, словно перестал верить в богов.

– Меня просто все твои забавляют.

Эти слова заставили меня взглянуть на него, и я увидел, что он смотрит на меня.

– Моя вера – ничто. Он верил, что боги разговаривают с ним. Что влечет тебя к Фумангуру? – спросил Мосси.

И на мгновение я задумался: «Что мне заложить сейчас и много ли на этом фундаменте мне придется выстраивать?» От одной мысли такой делалось тягостно. Я сказал себе, мол, просто устал верить, что есть тайна, какую надо хранить от неизвестного врага, когда правда была в том, что я устал от невозможности поделиться ею с кем-нибудь. Вот тебе правда: в тот момент я с кем угодно поделился бы. Истина есть истина, и не мне владеть ею. Для меня должно быть без разницы, кто слышит это, потому как тот, кто слышит правду, ее не изменит. Жалел я, что Леопарда не было рядом.

– То же самое и я мог бы тебя спросить. Семью его погубила болезнь, – сказал я.

– Никакая болезнь не разрубит женщину надвое. Префект префектов заявил, что дело закрыто, и дал соответствующую рекомендацию вождям, а те рекомендовали то же самое Королю.

– И все ж вот он ты, передо мной, потому как ты такую наживку не проглотил.

Префект прислонил свой меч к стопе книг и сел на полу. Туника его задралась с колен, а нижнего белья на нем не было. «Я ку, и мне совсем не ново видеть мужское в мужчинах», – трижды проговорил я про себя. Не глядя на меня, он подхватил нижний край спинки своей туники и протащил его между ног. Потом склонился над бумагами и стал читать.

– Смотри, – обратился он, и я склонился к нему. – Либо он умом слегка рехнулся, либо намеренно путает тебя. Посмотри сюда: гриф, цыпленок и нога – все указывают на запад. Это северная письменность. Некоторые символы воспроизводят один звук, как звук грифа, это «мммм». Но взгляни сюда, ниже, четвертая строка. Видишь, как отличается? Это прибрежная. Ступай на побережье Южного Королевства… или даже в то место, забыл его название. Ну, этот остров на востоке, как его…

– Лиш.

– На Лише до сих пор можно найти такое написание. Каждый знак – звук, все звуки составляют…

– Я знаю, что такое слово, префект. Что он сообщает?

– Терпение, Следопыт. «Бог… боги небесные. Они не говорят больше с духами земли. Голос королей становится новым гласом богов. Прервать молчание богов. Обозначить палача богов, поскольку он обозначит убийцу королей». Для тебя это что-то мудрое? Потому как для меня это – глупость. «Палач богов на черных крыльях».

– Черных крыльях?

– Так он говорит. «Ничто из этого не накатывается, как волна. Думаю, это он осознанно. Всякий король – король по королеве, а не по королю. Однако этот мальчик…»

– Погоди. Стой и не двигайся, – сказал я. Он поднял взгляд и кивнул. Бедра его, кожа каких была светлее остального тела, поросли слишком уж прямыми волосами. Я пошел прямо к столу архивариуса, но того все еще не было на месте. Я подумал, что у себя за спиной старичок держал протокольные журналы и документы королей и лиц королевской крови. Забравшись на две ступеньки лестницы, я всматривался, пока не заметил золотого оттиска головы носорога. Принялся листать с последней страницы, и пыль забилась мне в нос, заставив кашлять. На нескольких страницах был представлен дом Кваша Лионго, почти так же, как нацарапал на листе бумаге Фумангуру. На предыдущей странице значился Лионго, его братья и сестры, а также предшествовавший ему Король Кваш Моки, что стал Королем в двадцать лет и правил до сорока пяти.

– Что нового про черные крылья?

Я понял, что вздрогнул. Понял, что он видел меня.

– Ничего, – ответил. Сгреб кипу бумаг и разложил их на столе. Пламя свечей придавало им цвет, словно слабый солнечный свет. – Это Дом Акума. Правители больше пяти сотен лет, вплоть до Кваша Дара. Вот тут отец его, Нету. Над ним, вот тут, Адуваре Король-Гепард, что был третьим по линии наследования, когда наследный принц умер, а его брат был изгнан. Потом над ним значится Лионго Великий, что правил почти семьдесят лет. Кто не знает великого Короля Лионго? Потом, вон там на этой странице, опять Лионго и над ним Моки, его отец, мальчик-Король.

– Переверни страницу.

– Уже. Впереди ничего нет.

– Ты не п…

– Посмотри, – сказал я, указывая на чистую страницу. – Там ничего.

– Но Моки не первый Король Акумовой династии, это свело бы линию правления до двухсот пятидесяти лет.

– Двухсот семидесяти.

– Листай дальше, – сказал Мосси. – Родовое древо. Фасиси Кваш Дара. Акум. Место его престола, имя его восхваления, его королевское имя и его семейное.

Через три страницы появилось еще одно родовое древо, кто-то вычертил его темно-синим. Вверху страницы значился Акум. В самом низу – Кваш Кагар, отец Моки. Но над ним нечто любопытное, а над тем – еще более любопытное.

– Это что, новая линия? Старая, я хотел сказать, – недоумевал префект. – Акумова династия до отца Моки? Тебе что в глаза бросается?

– Видишь, над Кагаром линия ведет к Тьефулу? Это женское имя. Его мать.

– Рядом с нею.

– Кваш Конг.

– Теперь смотри над Конгом.

– Еще женщина, еще одна сестра. Следопыт, ни один король не сын короля.

– Вплоть до Моки.

– Есть много королевств, где наследуют по линии жены или сестры.

– Только не в Северном Королевстве. Начиная с Моки каждый король – это старший сын короля, а не сын его сестры. Держи это.

Я пошел обратно к символам. Мосси шел следом, глядя в родословные, а не на меня.

– Что ты сказал про королей и богов? – спросил я.

– Ничего я не говорил про королей и…

– Ты во всем такой надоедливый?

Мосси бросил бумаги к моим ногам, сам схватил петиции и прочел: «Всякий король – король по королеве, а не по королю».

– Дай-ка мне это. Взгляни на эту петицию.

Мосси склонился надо мной. Не время было думать про мирру. Он прочел:

– «Да возвратится дом королей к обычаям, предписанным богами, а не продолжит идти путем, порочившим деяния королей в шести поколениях. Вот чего мы требуем: король должен следовать естественному порядку, установленному богами небесными и богами подземными. Вернуть чистоту линии, как установлено в песнопениях давно умерших гриотов и на забытых языках». Вот что он написал.

– Так, значит, линия наследования северных королей изменилась: с сына сестры короля на сына короля. Шесть поколений назад. Таковы факты для любого, кто обратится к ним. Никаких причин убивать старейшину. А эти петиции, они наверняка зовут вернуться к старинному порядку, какой одни назовут, возможно, безумным, а кто-то, возможно, назовет это изменой, но большинство и не по-думает настолько углубиться в линию наследования королей, чтобы удостовериться, – сказал я.

– А что, по-твоему, случится, если удостоверятся?

– Бунт, возможно.

Он рассмеялся. Как же это раздражает!

– Времена есть времена, а люди есть люди. Что-то там давным-давно? Люди отбросят это, как вонючее одеяло, – уверял он.

– Чего-то тут не хватает, или…

– Чего ты мне не рассказал? – взвился Мосси. Он злобно насупился, глаза в щелочки сузились.

– Ты видел то же, что и я. Я рассказал тебе все, что сам знаю, – возразил я.

– А что ты думаешь?

– Я никак не обязан докладывать тебе, о чем думаю.

– И все ж поведай. – Он склонился над бумагами рядом со мной. Ох уж эти глаза его. Так и сияли в наступавшей темноте.

– Думаю, это связано с тем мальцом. Тем самым, из дома Фумангуру.

– Тем, кого, по-твоему, убийцы увели с собой?

– Увели мальца не они. Прежде чем спросишь, откуда мне известно, просто знай: мне известно. Одна знакомая утверждает, что в ту ночь она спасла малыша. Пославшие убийц к Фумангуру должны знать, что кто-то ребенка спас.

– Они желают дочиста отмыть мир от него и замести свои следы.

– Это-то я и думаю. Только слишком многое произошло. Нет причины убивать Фумангуру, никак не иначе, что прежде всего они охотились за ребенком. Тогда было бы понятно, отчего такое множество людей до сих пор проявляет интерес к такому старому убийству. Два дня назад я спросил одного знающего человека, не слышал ли он чего о любом человеке вроде Фумангуру. Он рассказал, как два старейшины, пользуя одну глухую шлюху, говорили, что обязаны отыскать петиции, иначе кому-то смерть. Может, им. Одним был Белекун Большой. Тебе следует знать, что я убил его.

– Да ну?

– Не раньше, чем он попытался меня убить. В Малакале. Заодно и слугам своим приказал убить меня.

– Глупее человека еще не рождалось, это ясно. Продолжай, Следопыт.

– Во всяком случае, еще одним был шлюшонок по имени Экоййе. Этот попросил, мол, давай поговорим в другом месте, и мы пробрались по тайному ходу на крышу. Во-первых, он сказал мне, что многие по-прежнему наведываются в дом Фумангуру. В том числе и кое-кто из ваших.

– Разумеется.

– И другие в вашей форме.

– Я туда всего два раза ходил. Один.

– Были и другие.

– Не могли без моего приказа.

– Он сказал…

– Ты веришь верному словцу проститута больше, чем воину правосудия?

– Ты воин порядка, а не правосудия, – заметил я.

– Продолжай свой рассказ.

– Неудивительно, что ты путаешь одно с другим.

– Продолжай, я сказал.

– Он рассказал мне, что все, кто все еще наведывается в дом Фумангуру, ищут что-то, а что – он не знает. Потом он попытался околдовать меня тушью для ресниц, высушенной в змеином яде.

– И ты живой? Одна понюшка свалила бы лошадь. Или из тебя зомби сделала бы.

– Знаю. Я его с крыши сбросил.

– Боги милостивые, Следопыт! Он тоже мертв?

– Нет. Но ты прав. Он пытался из меня зомби сделать и обратно к себе в комнату затащить. Потом ему надо было выпустить голубя: дать кому-то знак, что я у него. Голубя я сам выпустил. Поверь, префект, ждать недолго пришлось: в комнату забрался мужчина, при оружии, только, думается, он пришел забрать меня, а не убивать.

– Забрать куда? К кому?

– Я убил его, не успев выяснить. Одет он был как префект.

– Ну и наследил ты трупами, Следопыт. Из-за тебя скоро весь город провоняет.

– Я сказал, он одет был как п…

– Я слышал, что ты сказал.

– Труп свой он не оставил. Попозже я тебе расскажу еще об этом. А сейчас вот про что. Когда он умер, я видел, как что-то вроде черных крыльев отлетело от него.

– Разумеется. Что за история без прекрасных черных крыльев? Какое это все отношение имеет к мальцу?

– Я ищу мальца. Затем я и тут. Один работорговец нанял меня и кое-кого других, чужаков в твоем городе, для поисков мальца. Поначалу вместе были, но большинство пошло своим путем. Но и другие ищут мальчика. Нет, не те, кого работорговец нанял. Не скажу, идут ли они по нашим следам или на шаг впереди нас. Они уже и раньше пробовали убить нас.

– Ну, когда доходит до убийства, ты слабину не даешь, Следопыт.

– Нас послали сюда с целью. Взглянуть, откуда его забрали, да, но больше понять, куда они ушли.

– А-а. Многого ты мне все еще не рассказываешь. Скажем, кто эти самые «они»? Были ли там люди, пришедшие убить его, и люди, что явились спасти его? И если явившиеся спасти и забрали его, то что тебе до того? Не безопасней ли ему с ними будет, чем с тобой?

– Те, что спасли его, его потеряли.

– Разумеется. Может, те же люди его и ведьмам продали.

– Нет. Но они не тем людям доверились. Только вот что. По-моему, я знаю, где он, этот м…

– Все равно со смыслом не вяжется. Мне другое представляется.

– Ну да.

– Да, представляется.

– Мир в ожидании.

– Твой Фумангуру, кому ты так веришь, был участником незаконных ремесел или торговли. Тут без разницы: и то и другое заканчивается продажей, насилиями или убийствами. Себе он отрыл норку, до того глубокую и широкую, что сам в нее и свалился. То было чистое убийство, поголовное убийство всех, кроме мальчишки. До тех пор, пока малец жив, все счеты не сведены. Вот что за люди гоняются за ним.

– Толковый довод. Вот только большинство и знать про того мальца не знает. Даже ты не знал, пока я тебе не рассказал.

– Тогда что же?

– Он оберегал мальца. Прятал его. Тот тогда еще совсем младенцем был. Тебе следует знать, что я знаю, кто такой этот мальчик. Никаких доказательств у меня нет, но, когда они будут, он окажется именно тем, кем я его считаю. А до той поры… Что вот это такое? – и я вручил Мосси полоску бумаги, какую с голубя снял.

Он поднес ее к самому носу, потом отвел подальше от лица.

– Тут та же письменность в символах, что и в петиции. Написано: «Новости о мальчике, приходите сразу».

– Тот префект, что убить меня пытался, такие же у себя на груди выписал.

– Эти?

– Ясно, что не эти. Но начертание такое же.

– Ты…

– Нет, не помню. Но Фумангуру пользуется их языком.

– Вот загадка, Следопыт. Чем больше ты рассказываешь, тем меньше я понимаю.

– Это все было? Все, что Фумангуру написал?

Он опять порылся в бумагах. Еще два листа отдавали прокисшим молоком. Он водил рукой по каждому символу, пока я читал их.

– Это указание, – сказал он. – «Отвезите его в Миту под надзор одноглазого, идите через Мверу[46], и пусть оно поглотит ваш след». Вот что тут говорится.

– Ни один человек не возвращался из Мверу.

– Это правда? Или старые кумушки болтают? Конец написанного для меня неразборчив.

– Зачем бы ему отправлять его туда? Он тоже мужчиной станет, – сказал я.

– Кто мужчиной станет?

– Я сам с собой говорил.

– Не было матерей, кто учили бы тебя, что это невежливо? Ты сказал, что знаешь, кто он такой, ребенок этот. Кто он? – Я взглянул на него. – Потом расскажи, кто гонится за ним и почему.

– Это значило бы рассказать тебе, кто он.

– Следопыт, так я не смогу тебе помочь.

– Кто просил тебя помогать?

– Разумеется, боги должны улыбаться тому, как далеко ты зашел своими силами.

– Послушай. Их трое было, тех, кто нанял меня искать этого ребенка. Работорговец, речной дух и ведьма. Все вместе они до сих пор поведали мне пять историй про то, кто такой этот ребенок.

– Пять врак, чтобы найти его или спасти его?

– И то, и другое. Ни то, ни другое.

– Они хотят, чтоб ты спас его, но не желают, чтоб ты знал, кого спасаешь. Не ты ли тот, кто выдаст его?

– Я все гадал, как префект относится к людям нанятым.

– Нет, ты гадал, как я отношусь к тебе. – Он принялся расхаживать вокруг бумажных кип, за целой стеной из них. Я расслышал, как он слегка приволакивает одну ногу: хромоту он скрывал хорошо. – Только ведь это архивная палата, разве не так? – спросил Мосси.

– Это твой город.

– Кто ведет летопись жизней королей? – Обернувшись, я указал на стол архивариуса позади.

Вечером он не вернется, наверняка. В той книге тоже были страницы, грубо сшитые и неровные, под кожаной обложкой, усыпанные пылью больше, чем остальные. Летопись Кваша Дара вплоть до того дня. Его имя – на одной линии с двумя его братьями и одной сестрой. Один брат женился на дочери Королевы Долинго – для установления союза. Один женился на вдове мелкого вождя, владевшего небольшими землями, но богатейшими пастбищами. Старшая сестра значится первой среди женщин, и тут говорится только, что она посвятила свою жизнь служению Вапе, богине земли, плодородия и женщин, после того как ее муж, принц из Джубы, принял смерть от своей собственной руки, поразившей заодно и их детей. В летописи ничего не говорится, куда она подевалась, ничего о крепости в горах.

– А как с древними королями? Королями прежних веков? – заговорил Мосси. – Гриоты. Даже при наличии письменного слова подлинную оценку получает король тогда, когда люди сохраняют его историю в памяти, слагают о ней песни и стихи или когда люди собираются послушать восхваления знаменитых людей. Вот мое предположение. Письменные свидетельства о королях появились только во времена Кваша Нету. Остальное принадлежит только голосам гриотов. И тут закавыка. Те, кто воспевает деяния королей, состоят у Короля на службе.

– О как.

– Есть и другие. Гриоты, чьи сказания о королях Королю не известны. Люди, что пишут тайные стихи, люди с песнями, какие их под казнь подвели бы, и песнями запрещенными.

– Кому ж им их петь?

– Себе самим. Есть люди, что считают, что правда нужна только на службе истины.

– Мертвые, значит, люди, увы.

– Большинство. Зато есть гриота два, а может, и три, чьи песни уходят в прошлое на тысячу лет.

– Они не утверждают, что и сами тоже уйдут на тысячу лет?

– Ты почему хромаешь?

– Что?

– Так, ничего.

– О, дитя таких капризов судьбы. Знаешь, Следопыт, ты в этом уж слишком далеко зашел и не раз даже такое молол, чего остерегаться следовало бы.

– Какое такое?

– Ты в речах козни плетешь против того, кто все еще твой Король. Или утверждаешь, что как префект я его прислужник.

Я давно уже на меч его поглядывал. Нападай на врага первым – он к такому привык. Однако он повернулся ко мне спиной и стоял, разглядывая груду книг.

– Фумангуру в своих записях, как их ни называй, против Короля, и, поскольку его убили, ты воображаешь, будто он безупречен. Обрати взор свой на мир так, как это делаем мы, префекты. Ты уже рвешься спросить, что я имею в виду. Имею я в виду вот что. Чаще всего, если стучится к человеку в дверь самое гадкое злодеяние, так это потому, что он сам пригласил его зайти.

– Стало быть, всякая смерть находит жертву, какая ее достойна. Ты воистину префект.

– Какой же женой ты станешь для кого-то в один прекрасный день.

Я даже взгляда его не удостоил.

– Ты уж поступай, как начальство твое поступает, и сочти это дело закрытым. Послушай меня. Раз сюда открыто может войти всякий и раз я непричастен ни к какому преступлению, будь здравым служакой Конгорского комендантского Войска и проваливай.

– А ну попридержи…

– Разве мы с нашим делом не покончили, префект? Есть ребенок, про кого ты не веришь, что он жив, петиция, какая, по-твоему, ничего не значит, а в ней про Короля, кому ты служишь и кого считаешь безупречным и никак не связанным с чередой событий, каких не было, или даже если и были, то ничего не значили. Все вокруг человека, всю семью которого зверски убили из-за того, что он впустил к себе в дом змия, приняв его за домашнее животное, а тот его и цапнул. Разве это не все, префект? Удивляюсь, что ты еще тут. Давай-ка разминемся, префект. Ступай себе.

– Вот уж не тебе выпроваживать меня.

– Ой, да обделайтесь все боги! Тогда оставайся. Уйду я.

– Забываешь, кто власть в этом зале, – произнес он, обнажая меч.

– Ты – власть над такими же, как ты. Где же они, твои черно-голубые зомби?

Выставив меч, он пошел на меня. Шелестящий посвист метнулся меж нами, и мы оба отскочили от вонзившегося в пол копья. Расписанного черно-голубым.

– Из твоих кто-то, – заметил я.

– Заткни пасть!

Вверху над нашими головами что-то сверкнуло, и лишь когда стрела вонзилась в башню из книг, мы увидели: сверканье вызвало пламя. Тень в окошке выпустила по нам горящую стрелу. Огонь поднялся от пола и хлестнул пламенным хвостом. Тот изогнулся влево, потом вправо, а потом пропал, словно ящерица, перед взором которой оказалось слишком многое, чем поживиться. Пламя перекинулось на стопу, огнем палило из каждой книги: из одной, из другой, все выше и выше. В окна влетели еще три стрелы. Огонь меня задержал, заворожил до полного нежелания раздумывать, как так получилось, что вся стена бушевала пламенем. Чья-то рука схватила мою и рывком вывела меня из забытья.

– Следопыт! Сюда.

Дым ел мне глаза и заставлял кашлять. Я не помнил, заговорила ли Сангома меня от огня. Мосси тащил меня за собой, кляня за то, что не двигаюсь быстрее. Мы проскочили арку из пламени как раз перед тем, как ей рухнуть, горящая бумага ужалила меня в пятку. Префект перескочил через груду книг, пробился сквозь стену дыма и исчез. Я оглянулся, почти приостановился, прикидывая, как быстро нагоняет нас огонь, и скакнул сквозь дым. Приземлился едва ли не на Мосси.

– Держись к земле. Меньше дыма. И им будет не так видно нас, когда мы выберемся.

– Им?

– По-твоему, это всего один?

В этой части зала один только дым стоял, но огню уже не хватало пищи, и он был голоднее прежнего, перескакивал со стопки книг на стопку, въедался в папирусы и кожу. Целая книжная башня рухнула, метнув в нас языками пламени сквозь завесу из дыма. Мы пробирались ползком. Мне и не вспомнить было, где дверь. Мосси ухватил меня за одежду и опять потащил за собой. Мы побежали вправо между двумя стенами книг, потом влево, потом вправо, а потом вроде бы на север, но у меня уверенности не было. Рука Мосси все еще сжимала мою одежку. Жар надвинулся до того близко, что волосы у меня на коже стали обгорать. Мы добрались до двери. Мосси широко распахнул ее и тут же отпрыгнул, прежде чем четыре стрелы впились в пол.

– Ты далеко их метнуть можешь? – спросил Мосси, когда я за топорик схватился.

– Кого надо, достану.

– Хорошо. Судя по наклону этих стрел, стрелки́ на крыше справа.

Забежав обратно в дым, мы выскочили из него с двумя горящими книгами. Мосси кивнул на окно, потом показал на дверь: «Не дай им новые стрелы приладить». Он швырнул книги в окно, и четыре стрелы просвистели на ветру, две вонзились в окно. Я побежал, упал, перекатился, рассекая горло одному и разрубая висок другому. Прыжком бросился в темноту, уйдя от двух летевших стрел. Дождем сыпались еще стрелы, одни несли на себе огонь, другие – отраву, потом все прекратилось.

В зале обгорела каждая стена, выгорели все помещения, и на улице стала собираться толпа. Лучников на крыше больше не было. Я ускользнул от толпы и побежал вокруг здания. Вверху на крыше Мосси вытер свой меч о юбку какого-то мертвеца и вложил его в ножны. Как он меня обошел – не знаю. А еще вот что: на крыше лежали четыре тела, а не два.

– Знаю, что ты скажешь. Не недо…

– Это префекты. – Мосси подошел к краю и пристально посмотрел на зарево. – Двое из них мертвы.

– Разве не все они мертвые?

– Все, только двое были мертвецами до того, как мы убили их. Вот тот толстяк – Биза, а верзила – Тувоко. Оба пропали без вести больше десяти и еще трех лун назад, никто не знал, что с ними случилось. Они…

Я расслышал их в темноте и понял, что происходит. Рты мертвецов разинулись, по всем телам, от пальцев на ногах до головы, поднялось громыхание и дребезжание, будто смерть накатывалась приступами. Даже в темноте рябь поднялась по их чреслам, по их животам до груди, а потом чернильным, как ночь, облаком вылетела изо рта, нам облако это было едва видно, оно завихрилось и пропало в воздухе. Слишком много теней, чтоб разглядеть, только я знал: из вихря облака и праха образуются крылья, – ведь нам обоим слышно было их хлопанье. И оба мы застыли, глядя друг на друга, и ни один не хотел заговорить первым, вообще ничего говорить не хотел о том, что мы только что видели.

– Они в прах рассыплются, если их тронуть, – выговорил я.

– Тогда уж лучше и не трогать их, – произнес какой-то человек, и я вздрогнул.

Мосси улыбнулся:

– Мазамбези, тебя пламя привлекло или ты запах мой потерял?

– Вот уж точно: живешь с дерьмом, так и привыкаешь к его аромату.

Еще два префекта забрались на крышу, ни один из них Мосси ничего не сказал, зато оба смотрели на пожар, прикрывая рты от дыма, какой стал до нас добираться.

– И что мы делаем, когда любуемся тем, как горит наша история? – сказал Мазамбези.

– Мазамбези, – отозвался Мосси, – в твоих словах такая утрата звучит. Мы новый зал заполним.

– Как оно началось-то, ты знаешь?

– А ты разве не знаешь? Твои ребята…

– Какие-то люди в форме комендантского Войска, – поправил меня, перебивая, Мосси. – Я их сам видел, метали огненные стрелы в большой зал. Возможно, переодетые. Бьют нас в самое больное место.

– На это тоже надо будет свидетельство оставить. А где мы их хранить будем? – рассмеялся Мазамбези.

– Тебе надо взглянуть вон на тех, Мазамбези, у них все тела какой-то темной хитростью напичканы, – сказал Мосси, вновь поворачиваясь к мертвым телам.

В воздухе сверкнуло отраженным огнем пожара, и я заорал:

– Мосси!

Тот пригнулся, и меч Мазамбези рассек воздух прямо у него над головой. Пригнувшись, Мосси оступился. Один из префектов достал маленький лук и навел его на меня. Я бросился на крышу рядом с телом, в черепе которого торчал мой топорик. Вырвал его как раз тогда, когда в то же место ему на замену стрела впилась. Прыжком вскочив, я метнул топорик, и тот, измазанный, перевернулся и рубанул префекта посреди груди. Мазамбези и еще один префект вдвоем бились с Мосси на мечах. Мазамбези наседал на него, держа меч наперевес, как копье. Мосси увернулся и ударил его коленом в грудь. Мазамбези локтем сшиб его в сторону, Мосси упал и вывернулся из-под удара другого префекта, мечи их бросали отблески пламени на землю. Тот префект опять поднял меч, но Мосси лежа резко взмахнул мечом и отрубил ему стопу. Префект упал, вопя. Мосси вскочил и вонзил свой меч ему в грудь. Он стоял, тяжело дыша, и Мазамбези, подобравшись, рубанул ему прямо по спине. Я одним махом оказался между ними и взмахнул своим топориком. Его клинок наткнулся на мое лезвие, сила удара была такой, что Мазамбези отлетел и упал на кровлю. Поднялся, ошеломленный, ничего не понимающий, и тут уж Мосси оказался между нами:

– Хватит безумия, Мазамбези, ты ж называл себя неподкупным.

– Ты себя называешь красавчиком, и все ж я не понимаю, что женщины находят в тебе.

Мосси поднял меч, то же проделал и Мазамбези, и они пошли по кругу, будто вновь хотели схватиться. Прыжок – и я между ними.

– Следопыт! Он…

Мазамбези махнул мечом на волосок от моего лица, и я схватил клинок. Префекта это повергло в шок. Он рванул мечом, чтоб отрезать мне пальцы, но на них даже кровь не проступила. Мазамбези, ошеломленный, застыл. Два меча проткнули его насквозь со спины, выйдя из живота. Мосси выдернул свои мечи, и префект упал.

– Я бы спросил, как это, только разве мне…

– Сангома. Колдовство. Деревянным мечом он убил бы меня, – сказал я. Мосси кивнул, не принимая такого ответа, но другого добиваться не захотел. А я заметил: – Сейчас другие появятся.

– Мазамбези на других не был похож. Он говорил.

– У него это лишь немного получается. Он другим платит.

Мосси, повернувшись спиной, разглядывал толпу, ярко высвеченную пламенем пожара. Ругнувшись, он побежал мимо меня. А я за ним вниз по задней лестнице, прыгая, как и он, через три ступени. Он бросился в толпу. Я бегом за ним, но толпа нахлынула вперед, а потом волной откатила назад. Кто-то орал, мол, Конгор пропал, ведь откуда у него может быть будущее без прошлого? Толпа сбивала меня с толку, оглушала и ослепляла, пока я осознал, что опять чую запах архивариуса.

Мосси в темноте хлестнул его по щеке и хлестал, пока я его руку не перехватил. Хранитель книг съежился на земле.

– Мосси.

– Этот гаденыш говорить не станет.

– Мосси.

– Они поубивали мои книги, они поубивали мои книги, – бормотал архивариус.

– Позволь, я за тебя скажу. К тебе пришел человек и сказал: «Сообщи, если кто угодно явится и попросит документы Фумангуру». Пришел я, я спросил, где документы Фумангуру, и ты послал с сообщением голубя.

Архивариус, подтверждая, кивнул.

– Кто? – заорал Мосси.

– Один из ваших, – ответил я ему.

– Сунь свои выдумки себе в задницу, Следопыт.

– Единственное, что тебя обманывает, – это твои собственные глаза.

– Зачем они погубили мои книги? Зачем они погубили мои книги? – завывал архивариус.

– Еще посмотрим, что он знает и чего не знает.

Я подошел к Мосси вплотную:

– Послушай меня. Он ничем не отличается от Экоййе. Сказали ему только то, что могли доверить, то есть, по сути, ничего. В этом ему можно верить. Сказал ему все лишь посланный, а не пославший сообщение. Может, из комендантского Войска, может, нет. Кто-то одновременно и на шаг впереди нас, поджидает, когда мы подойдем, и на шаг позади нас, поджидает, куда мы двинемся, чтоб пойти следом. Видно, весь последний час за нами следили, и следивший наслушался достаточно.

– Следопыт.

– Послушай меня.

– Следопыт.

– Что?

– Архивариус.

Я выругался: архивариус пропал.

– Далеко этот старик уйти не мог, – сказал Мосси, как раз когда какая-то женщина вскрикнула и какой-то мужчина, глядевший на вход в палату, закричал: «Нет, старик, стой!»

– Он делать этого не собирался, – сказал я. И в этот момент крыша библиотеки рухнула и сбила часть пламени, однако вся площадь была охвачена жаром и заревом. – Подальше быть от этого места – вот что нам сейчас надо.

Мосси кивнул. Мы свернули в пустой проулок, где стояли лужи, хотя дожди уже давно прошли, и где дикие собаки рвали все, что выбрасывали люди. От вида собаки, почти не отличимой от гиены, меня дрожь пробрала. Соголон уже нигде на глаза не попадалась, так же как и девочка. О запахе Соголон я помнил только то, что он отдавал лимонным сорго и рыбой, чем вполне могло пахнуть от любой из сотен женщин. Я никогда не ловил запаха ее кожи на коже девочки, а О́го вообще мало чем пах. Я совсем не подумал как-то отметить запах домовладельца или Буффало.

– Нам следует идти на восток, – сказал я.

– Мы на юг шагаем.

– Тогда веди.

Он свернул в ближайший же проулок, тоже безлюдный.

– Нам, конгорцам, должно не хватать увеселений, если небольшой пожар нас с места срывает.

– Вот уж небольшим такой пожар никак не назовешь, – заметил я. Он повернулся ко мне:

– И подумают они прежде всего, что это дело рук чужестранца.

– Если забыть, что то были служаки твоего собственного Войска.

Он шлепнул меня по груди:

– Эту мысль тебе нужно на волю пустить.

– А тебе нужно приглядеться, кто это вольничает вокруг тебя.

– Те были не из моих.

– Те носили вашу форму.

– Но не были они моими ребятами.

– Ты двоих узнал.

– Ты меня не слушал?

– О, я тебя слушаю.

– Не смотри на меня таким взглядом.

– Тебе не видно, какой у меня взгляд.

– Я и так знаю, какой.

– Какой у меня взгляд, третий префект Конгорского комендантского Войска?

– Такой. Тот, что говорит, мол, собеседник дурак, или что он медлит, или что отрицает увиденное воочию.

– Раз уж твой способ видеть настолько превосходит мой, посмотри себе за спину и скажи, он друг или враг.

Тот шел не спеша, будто бы по своим делам. Мы остановились. Он остановился, наверное, в двух сотнях шагов позади нас, не в самом проулке, а на пересечении его с дорогой, идущей на север. Быть того не может, чтоб я в первый раз заметил, что уже темно, подумал я. Мосси стоял со мной рядом, часто дыша. У того волосы короткие и рыжие. В обоих ушах поблескивали украшения. Этого самого человека я видел тогда в Темноземье. Человека этого Бунши звала Аеси. В черном плаще, что, распахиваясь, хлопал, как крылья, пробуждая ветер и вздымая пыль. Мосси вытащил меч, я свои ножи не доставал. Пыль вокруг него не оседала, она взлетала и опускалась, вихрем закручивалась и обращалась в похожих на ящериц тварей высотой со стены, потом опять разлеталась в пыль, потом обращалась в четыре фигуры, такие же громадные, как О́го, потом сваливалась пылью обратно на землю, потом опять взметалась и словно крыльями размахивала.

– Следопыт!

Мосси пустился наутек, и я за ним. Добежав до конца проулка, он метнулся вправо. По правде, он бежал быстрее Леопарда. Я разок оглянулся и увидел, что Аеси по-прежнему стоит, где стоял, а вокруг него неспокойно вьются ветер да пыль. Мы выбежали на улицу, где был кое-какой народ. Все шагали в одну сторону и медленно, будто с пожара возвращались. Если станем бежать быстрее остальных, он легко нас заметит. Мосси будто услышал меня, умерил прыть. Только прохожие: женщины, детвора и мужчины (их было больше всего) – двигались слишком медленно, да и чего им было спешить, само собой, что их постели какими были, такими и останутся. Мы обгоняли неспешно шагавших, время от времени оглядывались, но Аеси нас не преследовал. Одна женщина в длинном белом платье тащила за собой сына, тот упирался, оглядывался и пытался вырваться от нее. Ребенок поднял взгляд и уставился на меня. Я думал, что мать утащит его, однако и она тоже остановилась. Уставилась на меня, как и ее мальчик, эдаким пустым взглядом мертвеца. Мосси обернулся и тоже это увидел. Всякий мужчина, всякая женщина, вся детвора на улице смотрели на нас. Только стояли они недвижимо, как деревянные. Ни одна рука, ни одна нога не шевельнулись, даже ни один пальчик. Только шеи поворачивались: повернут шею и смотрят на нас. Мы себе знай шагаем потихоньку, они знай себе стоят болванами, а глаза их знай себе следят за нами.

– Следопыт, – произнес Мосси, но до того тихо, что я едва расслышал. Взгляды прохожих следовали за нами неотступно. Какой-то старик, шедший нам навстречу, развернулся так, что ноги у него в землю вросли, а позвоночник, как мне показалось, хрустнул. Мосси по-прежнему сжимал рукою свой меч.

– Он их околдовывает, – сказал я.

– Почему он нас не околдовывает?

– Я не…

Та мать отпустила руку сына и с воплем кинулась на меня. Я увернулся и подставил ей ножку. Сын ее запрыгнул мне на спину и вгрызался в нее до тех пор, пока Мосси не оторвал его от меня. Ребенок зафырчал, и его фырчание пробудило людей. Они все бросились на нас. Мы побежали, я локтем двинул какого-то старика по лицу и сбил его с ног, а Мосси свалил другого, шмякнув его мечом плашмя.

– Не убивай их, – предупредил я.

– Знаю.

Я расслышал шум. Какой-то мужик ударил меня камнем в спину. Мосси ударом отбросил его. Я пинками завалил двоих, взлетел на плечи еще одному и, оттолкнувшись, перепрыгнул их всех. Мосси растолкал двух мальчишек и их мамаш, пришедших им на помощь. Два молодых парня налетели на меня, и мы шлепнулись прямо в грязь. Мосси схватил одного за шиворот, рванул его вверх и отбросил к стене. «Боже, прости меня или накажи меня», – пробормотал я, прежде чем ударить другого и отправить его в беспамятство. И все ж нападавших прибывало. Кое у кого из мужчин были мечи, копья и кинжалы, но в ход их никто не пускал. Все они старались схватить нас и вывалять в грязи. Мы пробежали всего половину пути. Но тут с конца улицы донесся грохот, а с ним и вопли женщин, в воздух полетели мужчины – влево, вправо, потом влево, потом вправо, потом опять. Многие побежали. Слишком многие побежали прямо на Буффало, который пробивался сквозь толпу, сшибая людей головой и рогами. Позади него – обе на лошадях – скакали Соголон и девочка. Буффало расчистил для нас проход и фыркнул, когда увидел меня.

– Он заколдовывает всех, кто проходит тем проулком, – сообщила нам Соголон на скаку.

– Знаю.

– Кто эти люди? – спросил Мосси, но отпрыгнул назад, когда Буффало рыкнул на него.

– Объяснять нет времени, надо уходить. Мосси, они не успокоятся.

Тот оглянулся. Некоторые в толпе приходили в себя. Двое крутились рядом и разглядывали нас.

– От этих меня спасать не нужно.

– Тебя нет, зато при таком мече в твоих руках им скоро понадобится от тебя спасаться, – заговорила Соголон и указала Мосси на лошадь девочки. Сама же со своей соскочила. Многие мужчины и женщины поднимались, а детвора уже была на ногах.

– Соголон, мы уходим, – сказал я, уселся на ее лошадь и схватил уздечку.

Народ скапливался быстро, сбивался в кучу, становился единой тенью в темноте. Соголон нагнулась и принялась чертить руны на земле. «Етить всех богов, нет у нас на это времени», – подумал я. А сам смотрел на Мосси, что держался за девочку, а та ничего не говорила, была на вид печальна и спокойна, играя и на том, и на другом.

Толпа вся как один бежала на нас. Соголон чертила очередную руну на земле, даже головы не поднимала. Толпа приближалась, была в шагах, может, восьмидесяти. Соголон встала, посмотрела на нас, толпа была уже так близко, что нам были видны их глаза потерянные и лица безо всяких чувств, даром что все орали. Соголон топнула ногой, поднялась пыль и сдула всех, кого не сдуло раньше. Пыль прибивала мужчин к земле, а женщин в платьях поднимала в небо и сметала детвору. Вихрем проулок начисто вымело до самого конца.

Соголон вновь села на лошадь, и мы галопом понеслись через квартал, скакали так, будто за нами целое войско гналось, хотя на самом деле не гнался никто. Она держала уздечку, а я держался за ее талию. Когда мы выехали на разграничивающую дорогу, я понял, где мы находимся. Дом был на северо-востоке, только скакали мы не к дому. Вместо этого мы держались дороги, что разграничивала Ньембе и Галлинкобе-Матьюбе, пока она не привела нас к полноводной реке. Соголон не остановилась.

– Ведьма, ты намерена утопить нас?

Соголон рассмеялась:

– Как раз тут река мельче всего, – сказала. Буффало бежал сбоку от нее, девочка с Мосси – за нею.

– Мы же не бросим Уныл-О́го.

– Он ждет нас.

Я не спрашивал, где. Мы переправились через реку и попали, как я понял, в Миту. Миту располагалась на плодородных пастбищах, населяли ее крестьяне, землевладельцы и владельцы скота, а не горожане. Соголон вела нас к проторенной тропе, освещал которую один только лунный свет. Мы ехали под деревьями, Буффало бежал впереди, префект молчал. Он удивлял меня. На первом же перекрестке Соголон велела спешиться. Уныл-О́го вышел из-за дерева, что было ниже его, и встал во весь рост.

– Как ночь заботится о тебе, Уныл-О́го? – спросил я.

Тот пожал плечами и улыбнулся. Открыл было рот, чтобы сказать что-то, но спохватился. Даже он понимал: начни он говорить, так уж рассветет, пока он выговорится. Он огладил взглядом девочку и насупился, когда увидел спешившегося Мосси.

– Его Мосси зовут. Я тебе утром расскажу. Костер разводить будем?

– Кто сказал, что мы остановимся тут? На перекрестке? – подала голос Соголон.

– Я полагал, что у вас, ведьм, особая любовь к перекресткам, – хмыкнул я.

– Следуйте за мной, – бросила Соголон.

Мы стояли как раз посреди двух дорог. Я оглянулся на Уныл-О́го: он помогал девочке слезть с лошади и при этом делал все, чтобы оказаться между нею и префектом.

– Знаю, что не мне рассказывать тебе про десять и еще девять дверей, – сказала она.

– Так мы попали в Конгор.

– Прямо тут еще одна есть.

– Старушка, так все старухи думают про места, где дороги сходятся. Если не дверь, то какое-нибудь другое ночное чудо.

– Это, похоже, ночь твоей глупости?

– Ты боишься его. Не помню, чтоб хоть когда замечал в тебе страх. Дай-ка лицо твое разглядеть. Вот она – правда, Соголон. Не скажу, что настроение у тебя кислое или что ты всегда так выглядишь. Я знаю, кто он такой. Малец этот.

– Aje o ma pa ita yi onyin auhe.

– Курице неведомо, когда ее сварят, так что, наверное, ей стоило бы к яйцу прислушаться, – сказал я и подмигнул Соголон. Та бросила на меня рассерженный взгляд.

– Ну так и кто же он? – спросила.

– Кто-то, кого этот самый Аеси изо всех сил старается найти раньше тебя. Может, чтоб убить его, может, чтоб украсть, только хочет он найти мальца так же сильно, как и ты. И все это указывает на Короля.

– Ты поверил бы этому, если бы такое я тебе рассказала?

– Нет.

– Королю нужно стереть из памяти Ночь Черепов, тот малец…

– Тот малец – это тот, за кем он всю дорогу гоняется. Возможно, Аеси поиски ведет по его указке, возможно, рыжеголовый дьявол действует в одиночку. Я прочел петиции Фумангуру.

– Нет никаких петиций.

– Ты слишком стара, чтоб в игры играть.

– Никто не мог их отыскать.

– И все ж я их прочел. В болтовне маленьких девочек изменнических слов больше.

– Тут не место.

– Зато тут время. При всем твоем ведьмачестве ты так и не сподобилась читать строку поверх строки.

– Говори проще, болван.

– Он делал записи молоком поверх уже написанного. Писал, что мальца надо взять в Мверу. Вот ты и уставилась на меня. Ишь, как затихла! Идите через Мверу, и пусть оно поглотит ваши следы – вот что он сказал.

– Да. Да. Ни один человек не составлял карту Мверу, и ни одно божество тоже. Малец был бы в безопасности.

– В безопасности он вполне и в аду мог бы быть.

– Тут есть дверь, Следопыт.

– Об этом мы уже говорили. Открой ее.

– Не могу – и никогда не могла. Только сангомам известны заклинания, что открывают двери. Ты уже дважды пускал его в ход, не лги.

– Первой была дверь, какую всего лишь ведьмы прятали. Ничего похожего на дверь в Конгор. Кто такой малец?

– Ты же сказал, что знаешь. Ты не знаешь. Но на тебе клеймо догадки. Открой эту дверь, и я обещаю рассказать тебе про то, что ты вычитал в архиве. Открой дверь.

Я отошел от нее в сторонку и оглянулся: все они смотрели на меня. Я сложил ладони в горсть пониже рта, словно собрался воды напиться, и прошептал то, чему меня научила Сангома. Дунул, а сам наполовину думал о том, как бесчувственная ночь оставит меня как дурака торчать тут, да еще и наполовину воображать, как прямо передо мной огнем нарисуется дверь. Высоко надо мной, выше дерева, сверкнула искра: будто два меча ударом вместе сошлись. Сверху пламя разошлось полукружьями на две стороны, пока оба по краям дороги не ударили. И потом пламя угасло.

– Вот так-то, ведьма, огонь потух, а двери нет. Потому что мы на перекрестке, где прежде всего никакой двери быть не положено. Знаю, что ты из низших, но ведь всего несколько дней назад и ты должна была видеть, что мы зовем дверью.

– Он скоро заткнется? – обратился Мосси к девочке. Та засмеялась. Это взъярило меня. Больше, чем что угодно, чего следовало ждать от него. В ярости, к тому ж не смея никак выказать ее, я просто принялся вышагивать. Десять и еще пять шагов, и я увидел, как дорога из земляной стала мощенной камнем. Тьма сделалась ярче, словно лунным светом посеребренная, воздух – прохладным и легким. Деревья выше и отстояли дальше друг от друга, чем в Миту, а вдалеке и выше облаков чернели горы. Остальные пошли за мной. Лица Мосси я не видел, но понимал, до чего тот поражен.

– Даже сангомыш, когда не скулит, как некормленая сучка, способен на могучие подвиги. Или только на этот, – произнесла Соголон, усевшись на лошадь и проезжая мимо меня.

Мимо прошел бык, потом девочка. Мосси глядел на меня во все глаза, но, кроме глаз, я на лице его различить ничего не мог. Пустившись бегом, я догнал Соголон. Она подождала, пока я усядусь позади нее. Чем дальше мы уходили, тем холоднее становилось, до того, что я пытался свою занавеску растянуть, чтобы побольше тело прикрыть.

– Сегодня ночью не спи, – шепнула ведьма.

– Так сон уже меня к себе требует.

– Аеси скакнет тебе в сон, отыскивая тебя.

– Я уже не проснусь больше?

– Ты проснешься, но он увидит утро через твое посредство.

– Я не узнаю этот воздух, – признался я.

– Ты в Долинго, в четырех днях верхом до цитадели, – пояснила Соголон, и мы продолжили двигаться в гору.

– Предыдущая дверь вывела меня прямо в город.

– Дверь не для того тут, чтоб тебя слушаться.

– Я знаю, кто такой твой мальчишка, – прошептал я.

– Тебе кажется, что знаешь. И кто же он тогда такой?

Шестнадцать

– Пусть малышка поменяется с тобой местами, не то тут мы и прекратим верхом скакать, – заявила Соголон.

– О как, а я-то считал, что тебе приятно, когда добрый молодец жмется к твоему заду.

– И это тот зад, жаться в какой тебе хотелось бы? Ты кому это сказки сказываешь, Волчий Глаз?

Она до того меня взъярила, что я тут же с лошади спрыгнул.

– Ты, – обратился я к девочке. – Ведьма желает, чтоб ты с ней скакала. – Венин легко спрыгнула на землю.

– Хочешь верхом или чтоб тебя оседлали? – спросил меня Мосси.

– Вот ночка выдалась: все, кроме неба, серут на меня.

Он подал мне руку и вздернул меня на круп. Я попытался держаться руками за лошадиный зад, а не за седока, но руки все время соскальзывали. Мосси пошарил сзади рукой, схватил мою правую и положил ее себе на бок. Потом пошарил за спиной другой рукой и то же самое проделал с моей левой.

– Мазаться миррой обязательно для префекта?

– Мазаться миррой для всего обязательно, Следопыт.

– Прихотливый префект. В Конгоре, должно быть, добрую монету имел.

– Взгляните вы, боги, человек, одетый в занавеску, укоряет меня в прихотливости.

Дорога запахла болотцами. Лошади порой ступали так, будто застревали. Я совсем устал, чувствовал каждый порез, каждую ссадину, полученные в Конгоре, особо донимала одна, на предплечье, самая глубокая. Я открывал глаза, когда чувствовал у себя на лбу два пальца префекта: ими он сталкивал меня со своего плеча. В голове всего одна мысль пробилась: «А обделайся все боги, если я его обслюнявил!»

– «Он не должен спать», так она сказала. Ты почему спать не должен? – спросил Мосси.

– Старая ведьма со своими старыми ведьмиными сказками. Боится, что Аеси скакнет ко мне в сон.

– Это еще одно, что мне следует знать?

– Только если ты веришь этому. По ее выходит, он явится ко мне во сне и заберет у меня мой разум.

– Ты не веришь?

– Чую, захоти Аеси завладеть твоим разумом, ты, должно, уже наполовину готов его отдать.

– Высокого же мнения все вы друг о друге, – заметил Мосси.

– А-а, мы тут друг для друга, как змея для ястреба. Зато погляди, сколько в тебе любви к твоим префектам.

На это он ничего не сказал. Было такое чувство, что я обидел его, и это меня царапало. Меня царапало все, что говорил мне отец, но никогда до того, чтоб я сиднем сидел и о том раздумывал. Мой дед, я имел в виду.

Мы остановились, как только показалась почва посуше. Полянка в окружении худосочных деревьев саванны. Соголон взяла длинный прут и начертила руны вокруг нас, потом велела нам с префектом отыскать хворост для костра. Уже издали, из зарослей, я видел, как она говорила с Уныл-О́го, тыча пальцем в небо. Мосси отломил две ветви от какого-то дерева. Обернулся, увидел меня и пошел навстречу, пока не оказался неподалеку от моего лица.

– Старуха эта, она твоя мать?

– Етить всех богов, префект. Разве не ясно, что она мне противна?

– Поэтому-то я и спрашиваю.

Я свалил свой хворост на его ветки и ушел. Соголон все еще царапала руны, когда я встал с нею рядом. «Не для тебя ли одной эти знаки», – подумал, но вслух не сказал. Уныл-О́го схватил ствол дерева, вырвал его из земли и положил набок, чтобы девочка могла сесть. Мосси попробовал погладить Буффало, но бык фыркнул на него, и префект отпрянул.

– Соголон. Нам надо переговорить, ведьма. С какой лжи начать желаешь? С той, что малец был родней Фумангуру? Или с той, что омолузу охотились за Фумангуру? – заговорил я.

Она отшвырнула прут, сгорбилась в круге и тихо шепнула что-то.

– Нам надо переговорить, Соголон.

– Тот день не близок, Следопыт.

– Тот день?

– День, когда ты станешь господином надо мной.

– Соголон, ты…

Пыль ударила мне в грудь, закрутила меня в воздухе и зашвырнула через всю полянку, прежде чем я заметил, как она хотя бы дунула. Подбежал О́го и поднял меня. Попробовал пыль с меня стряхнуть, но каждое его легкое прикосновение казалось ударом. Я сказал ему, что уже чист, и сел у костра, который разжег Мосси. Девочка какое-то время смотрела на меня, прежде чем ротик открыла.

– Еще раз разозли ее, и она возьмет и уничтожит тебя, – сказала она.

– А как же она найдет своего мальца?

– Она – Соголон, хозяйка десяти и еще девяти дверей. Ты видел это.

– И все же ей я нужен, чтобы пройти в них.

– Ты ей не нужен, уж это-то я знаю.

– Тогда почему я по-прежнему тут? Что ты знаешь? Давно ль ты за счастье считала стать мясом для зогбану?

Ночью было холодно. Ствол дерева Уныл-О́го был маловат, чтоб мне на него голову положить. Огонь улетал в небо и согревал землю, и все ж так и казалось, будто он становится слабее, пока костер вовсе не почернел, хотя по-прежнему потрескивал и попыхивал.

Пощечина обожгла мне щеку. Потрясенный, я раскрыл глаза. Схватил топорик, замахнулся и тут увидел над собой девочку.

– Не спи, пока не доедешь до цитадели. Так она говорит.

Я боксировал с ушами Буффало, пока он меня хвостом не хлестнул. Задал О́го все вопросы, какие только придумать мог, чтоб заставить его до утра говорить, но тот только от меня отмахивался, как от надоедливой мухи. Потом зевнул и спать завалился. А потом и девочка забралась и устроилась у него на груди. Стоило бы О́го перевернуться, и от малышки ничего не осталось бы, но, по всему судя, прежде она уже проделывала такое. Соголон свернулась калачиком в своем круге рун и храпела.

– Прогуляйся со мной. Я слышу речку, – сказал Мосси.

– А что, если нет у меня никакого желания…

– Тебе обязательно во всем быть таким сварливым мужем? Пойдем со мной или сиди себе на месте, в любом случае я – иду.

Я нагнал его в реденькой рощице из хилых деревьев с ветками, торчавшими, как колючки. Он по-прежнему шел впереди меня, переступая через мертвые стволы и срубая ветки и кусты.

– И ты чувствуешь мальца? – проговорил он, будто мы продолжали разговор.

– В каком-то смысле. Сказано же, что у меня нюх.

– На кого? – спросил он.

– Скажешь тоже, на кого. Стоит мне запомнить запах мужчины, женщины или ребенка, и нюх мой будет следовать за ним куда угодно, в какую угодно даль, пока носитель запаха не умрет.

– Даже в других землях?

– Случается.

– Я тебе не верю.

– В твоей стране причудливые твари не водятся?

– Ты, значит, себя тварью считаешь?

– И на каждый вопрос ты отвечаешь вопросом.

– Жизнью клянусь, ты меня будто всегда знал. – Мосси хмыкнул. Он споткнулся, я подхватил его за руку, чтоб не упал. Он кивнул благодарно и продолжил:

– Сейчас он где?

– На юге. В Долинго, наверное.

– Мы уже в Долинго.

– Может, в цитадели. Не знаю. Иногда его запах такой сильный, что кажется, будто он рядом, потом, дни спустя, он пропадает, будто бы я от запашка его пробудился. Запах никогда не усиливается и не ослабевает: он просто весь тут несколько дней, а потом весь пропал.

– Причудливая тварь, ничего не скажешь.

– Я человек.

– Я это вижу, Следопыт. – Остановился и надавил мне на грудь, говоря: – Змей.

– Разве не говорят, что у тебя слух хороший?

– Это было не очень забавно.

Ночь скрыла мою улыбку, и я был рад этому. Шагал себе наугад, куда он указывал. Сам я никакой реки не слышал и никаких речных запахов не чуял.

– Кто такие эти омолузу, что за Фумангуру охотились?

– Ты поверишь мне, если расскажу?

– Полдня назад сидел я себе в своих покоях, чаек с пивом пополам попивал. Нынче я в Долинго. Десять дней пути верхом, на что ушла всего одна ночь. Я видел, как один человек околдовал многих и как что-то вроде праха вырывалось из мертвецов.

– Вы, конгорцы, не верите в магию и духов.

– Я не конгорец, но ты прав: я не верю. Есть люди, что верят, что богиня разговаривает с листьями, потому они и растут, и шепчет заклинания, уговаривая какой-нибудь цветок распуститься попышнее. Другие верят, что если просто питать растение солнцем и водой, то оно с их помощью и так вырастет. Существует всего два вида вещей, Следопыт: те, какие люди умудренные способны растолковать, и те, какие они растолкуют. Ты, само собой, не согласен.

– Все вы так, люди ученые. Все на свете сводится к парам. Или – или, если – то, да – нет, ночь – день, хорошо – плохо. Все вы до того верите в двойственность, что я уж думаю, а умеет ли кто из вас до трех считать.

– Сурово. Только ты ведь тоже из неверующих.

– Может, нет для меня отрады чью-то сторону принимать.

– Может, нет для тебя отрады в приверженности.

– Мы все еще про омолузу разговор ведем?

«Слишком уж много он смеется, – подумал я. – Почти надо всем». Мы вышли из кустов. Он вытянул руку, удерживая меня от следующего шага. Утес, хотя обрыв и недалеко. Тучи плотно обложили эту часть неба. Они навевали мысли о богах небесных, шествующих по девяти мирам и тем вызывающих гром, только я никак не мог вспомнить, когда в последний раз слышал гром с небес.

– Вот твоя река, – сказал Мосси. Мы смотрели на воду внизу, покойную и глубокую, и было слышно, как подальше плещется она о камни.

– Омолузу – это крышеходцы. Призывают их ведьмы или любой, кто с ведьмами заодно. Только призвать их мало, необходимо подбросить к потолку кровь женщины или мужчины. Свежую или засохшую. Она пробуждает их, они жадны на нее, убьют и выпьют ее из любого, в ком она есть. Многие ведьмы сгинули, потому как считали, что омолузу ищут лишь тех, чья кровь пролита. Но голод у омолузу чудовищный, прельщает их не вкус, а запах крови. А коль скоро их призвали, они бегают по потолку, как мы по дороге бегаем, и убивают все, что не есть омолузу. Я сражался с ними.

– Что? Где?

– Еще в одном месте, какое твои люди умудренные назвали бы несуществующим. Омолузу, раз испробовав твоей крови, никогда не перестанут следовать за тобой, пока ты в мире ином не окажешься. Или наоборот. И тебе уже ни за что не жить больше под крышей или навесом, даже и под мостом не пройти. Они черны, как ночь, и густы, как смола, а когда они появляются у тебя на потолке, тот начинает погромыхивать или его, как море, штормит. И еще одно. Кровь им не требуется, если ведьмачество твое сильно, только надо быть ведьмой из ведьм, величайшим колдуном или, по крайности, одним из них. Еще одно. Они никогда не касаются пола, даже когда прыгают: потолок притягивает их к себе так же прочно, как нас земля притягивает.

– И эти самые омолузу убили старшего Фумангуру, его жену и всех его сыновей? Даже слуг его?

– Кому еще под силу разрубить женщину пополам одним ударом?

– Ладно, Следопыт, мы с тобой оба, похоже, люди скорее ученые, чем верующие. Так что отдыхай, если ты ей не веришь.

– Мы оба видели этого Аеси и на что он способен.

– Злой ветер, смешавшийся с пылью.

Я зевнул.

– Верь или не верь, Следопыт, но эту схватку с ночью ты проигрываешь.

Мосси потянул два своих ремня, и ножны упали на землю. Потом он нагнулся, развязал обе сандалии, размотал голубой шарф на тунике, потом, ухватив тунику сзади за ворот, стянул через голову с себя все и отбросил в сторону, будто больше и не собирался надевать этого. Стоял передо мной: грудь двумя барабанами, живот волной мышц, а пониже то густое пятно, тень от которого мешала видеть сразу еще ниже, взгляд опять возвращался к краю, откуда и бралось начало. Не успел я спросить, что за безумие он устраивает, как Мосси пробежал мимо меня, подпрыгивая и крича, пока всплеск воды не оборвал его вопли.

– Обделайся все твои боги, холодна водичка! Следопыт! Ты чего еще не тут?

– Того, что меня луна с ума не сводит.

– Луна, драгоценная сестрица, считает, что безумец – это ты. Небо объятия распахивает, а ты не летишь. Речка, та ноги раскидывает широко, а ты не ныряешь.

Мне видно было, как плескался он и нырял в серебристой воде. Иногда он тенью казался, зато когда плавал, то был светел не хуже луны. Двух лун, когда переворачивался в воздухе, чтобы нырнуть.

– Следопыт, не бросай меня в этой реке. Смотри, на меня речные демоны нападают. Так прямо тут и умру от болезни. Или какая ведьма водяная утянет меня, чтоб стал я ее мужем. Следопыт, я не перестану имя твое выкрикивать, пока не придешь. Следопыт, неужто не желаешь ты бодрствовать? Следопыт! Следопыт!

Теперь мне хотелось прыгнуть – прямо ему на голову. Увы, сон одолел меня, словно любовница.

– Следопыт, даже не думай прыгать в эту речку в своей дурацкой занавеске. Ты ведешь себя так, будто одежда всех ку – это вторая натура, когда все мы знаем…

«Ты уже два дня как стараешься вызволить меня из одежды», – подумал я, но вслух не сказал. Всплеск от меня был такой громкий, что я подумал, будто это кто-то еще, пока под воду не ушел. Холод ударил так сильно и резко, что я захлебнулся и вышел на поверхность, откашливаясь. Префект смеялся до того, что тоже закашлялся.

– По крайности, ты плавать умеешь. С этими северянами никогда не угадаешь.

– По-твоему, мы плавать не умеем.

– По-моему, ты до того на водяных духах помешался, что и в реку никогда не заходишь.

Он перевернулся, поднырнул, и ноги его окатили меня брызгами. Он все еще плавал, нырял, брызгался, смеялся и криком звал меня вернуться в воду, когда я уже сидел на берегу. Одежда моя осталась на утесе, надо было достать ее, но не потому, что я замерз. Мосси вышел из воды, стряхивая сверкающие капельки с мокрой кожи, и сел рядом со мной.

– Десять лет прожил я тут. В Конгоре то есть, – заговорил он. Я смотрел на реку. – Десять лет прожил я в том городе, десять лет среди его жителей. Забавная штука, Следопыт, прожить на одном месте десять лет с людьми, что, как никто, открыт нараспашку, но и, как никто, менее дружелюбны из всех, кого встречать доводилось. Мой сосед улыбки не выдавит, когда я скажу: «Доброе утро, и храни тебя от краха, брат». Зато скажет: «Мать моя умерла, как же я ее при жизни ненавидел, а теперь и после смерти ненавидеть стану». И он вполне может положить к моей двери фрукты, если их у него избыток, зато ни за что не постучит ко мне в дверь, чтоб я поприветствовал его, спасибо ему сказал или, того хуже, к себе позвал. Грубая какая-то любовь.

– Или, может, не водит он дружбу с префектами. – Не глядя, я понял, что он насупился. – Куда ты с этим пойдешь? – спросил.

– Мне казалось, ты вот-вот спросишь, что я чувствую, убив людей, что дороги мне. А они были по-своему дороги. Правда в том, что совесть меня гложет за то, что нет во мне угрызений совести. Говорю себе: как горевать мне о людях, что всегда любовь свою держали от меня на расстоянии вытянутой руки? Это тебе докучает. Это мне докучает. Ты все еще спать хочешь?

– Продолжай разговор в том же духе – и захочу непременно.

Он кивнул.

– Мы могли бы всю ночь проговорить, или я мог бы показать тебе могучих охотников и диких зверей среди звезд. И ты тоже мог бы сказать: «Да насрать на эту старую ведьму с ее древними верованиями – я человек науки и математики».

– Насмешка – штука дешевая.

– Дешев страх. Отвага в цене.

– Ну вот, теперь я еще и трус, потому как не сплю. Ты что говоришь?

– Странная эта ночь. Мы около полудня мертвецов?

– Он пришел и прошел, по-моему.

– А-а. – Он примолк на какое-то время.

– Вы, люди от Света с востока, поклоняетесь всего одному богу, – сказал я.

– Что имеется в виду под «Светом с востока»? Свет, что падает там, он и тут тот же. Есть лишь один бог. Мстительный по нраву и еще милостивый.

– Откуда тебе известно, что ты правильного бога выбрал?

– Я не понимаю, что ты имеешь в виду.

– Если можно только одного, как же ты правильный выбор делал?

Мосси рассмеялся:

– Выбирать господа – это примерно как ветер выбирать. Его выбор – нас сотворить.

– Все боги творят. Незачем поклоняться им. Мои мать с отцом сотворили меня. Я же не обязан поклоняться им за это.

– Ты, значит, сам себя вырастил?

– Да.

– В самом деле?

– Да.

– Тяжко ребенку расти без родителей, будь то на востоке или на западе.

– Они не умерли.

– А-а.

– Откуда тебе известно, что твой бог хотя бы добр?

– А он такой. Он говорит, что добр, – сказал Мосси.

– Так что единственным ручательством его доброты является его собственное слово. Я тебе говорил? Я – мать двадцати и еще девяти детей. И мне шестьдесят лет.

– Бессмыслицу несешь.

– Смысла в моих словах с избытком. Если он говорит: я добрый, – ручательства этому нет, только то, что он так сказал.

– Может, тебе лучше поспать?

– Спи, если хочешь.

– Чтоб ты мог полюбоваться на меня, сладко спящего?

Я покачал головой:

– Если мы в Долинго, то ты в десяти днях верхом от Конгора.

– Там, в Конгоре, нет ничего, к чему стоило бы возвращаться.

– Ни жены, ни детей, ни сестер или братьев, с кем ты странствовал? Ни дома с двумя деревцами, ни собственной маленькой житницы с просом и сорго?

– Нет, нет, нет, нет, нет и нет. Те немногие, кого я покинул, сюда прибыли. И к чему мне возвращаться? К комнате, в оплате какой за мной долг? К городу, где меня так часто таскали за волосья, что я состриг их? Собратьев по комендантскому Войску я убил. К собратьям, что ныне хотят убить меня?

– И в Долинго скакать дальше не к чему.

– Есть приключение. Есть этот малец, кого ты ищешь. Есть еще на что употребить мой искусный меч. А еще есть твоя спина, за какой явно глаз да глаз нужен, поскольку никому другому это и в голову не придет.

Смех мой был недолог.

– Когда я был молод, мать моя говорила, что мы спим потому, что стыдливая луна не любит, когда ее разглядывают раздетой, – сказал я.

– Глаза не закрывай.

– Они не закрыты. Это твои сейчас закрыты.

– Только я никогда не сплю.

– Никогда?

– Чуток, иногда вообще нет. Ночь приходит и уходит, как вспышка, я, может, и прикорну когда на два оборота песочных часов. Поскольку я никогда не чувствую усталости утром, то считаю, что вполне высыпаюсь.

– Что ты видишь ночью?

– Звезды. В наших краях ночь – это когда люди чинят зло врагам, кого днем они зовут друзьями. Как раз когда поиграть приходят ширы и джинны, люди и умышляют козни с заговорами. Дети растут в страхе перед ночью, потому как думают, что чудища придут. Вокруг этого столько всего наворочено: про ночь и темноту и даже про черный цвет, который тут и не цвет вовсе. Тут. Тут у зла нет неуверенности в том, чтобы нанести удар в самый полдень. Зато это оставляет ночь по виду прекрасной и по чувству прохладной.

– Почти стихи.

– Я поэт среди префектов.

Я думал, что бы такое сказать про ветер, тревожащий рябью речную гладь.

– Малец этот, его как зовут? – прошептал Мосси.

– Не знаю. Не думаю, чтоб кто-то побеспокоился имя ему дать. Он – Малец. Для многих драгоценный.

– И все ж никто не дал ему имени? Даже мать его? У кого он сейчас?

Я поведал ему историю про торговца благовониями и серебром. Он поднялся на локтях:

– Не эти омолузу?

– Нет. Они не по следу крови мальца шли. Тут другие были. Жизнь высосали из торговца, двух его жен и трех сыновей. Так же, как из Фумангуру. Ты видел тела. Кто б они ни были, но если они тебя живым оставляют, то тебе хуже, чем мертвому. Сам не верил этому, пока не увидел женщину, похожую на зомби, в какой молния билась в жилах вместо крови. Я в Конгор приехал, чтоб запах мальца найти.

– Понимаю, зачем я тебе понадобился.

Я знал, что он лыбится, хотя и не видел этого.

– У тебя один только нос, чтоб нюхать, и есть, – сказал он. – У меня целая голова имеется. Тебе надо найти этого мальца. Я найду его за четверть луны, раньше, чем его отыщет человек с крыльями.

– Семь ночей? Ты говоришь, как человек, кого я когда-то знал. Ты хотя бы думал, что нам делать, когда мы найдем его?

– Погоня, Следопыт. Пленение я другим оставляю.

Он растянулся на траве, а я смотрел на пальцы ног. Потом взглянул на луну. Потом перевел взгляд на облака, белые и сияющие поверху, серебристые посредине и черные снизу, будто дождем беременные. Попробовал сообразить, почему никогда не думал об этом мальчишке, ни о том, как он мог бы выглядеть, голос у него какой, а ведь из-за него-то мы тут и оказались. Хочу сказать, я думал о нем, когда доискивался до всего, что произошло, только меня больше занимали Фумангуру и враки Белекуна Большого, а еще то, как обе, и Соголон, и Бунши, игрались со сведениями, занимали все, кто отыскивал мальца, больше, чем сам мальчишка. Я думал о целой комнате женщин, что того и гляди драться начнут за хилого любовника. Даже надобность в мальце у этого самого Аеси искрила во мне как-то ярче, чем сам малец. Хотя я был уверен, что сам Король и был тем, кто желал его смерти. Этот Король Севера, этот Король-Паук о четырех руках и на четырех ногах. Мой Король. Мосси издал какой-то звук, нечто среднее между вздохом и стоном, и я обернулся к нему. Лицо его было обращено ко мне, но глаза закрыты, и лунный свет неспешно скользил по этому лицу.

Еще до первого луча ветерок принес из дальней дали запах животных, и я подумал о Леопарде. Гнев горел во мне, но потом он быстро ушел, оставив грусть и множество слов, какие я мог бы высказать. Смех его эхом скакал по всему утесу. И незачем было скучать по нему. Я годы провел, не видя его, прежде чем мы встретились на том постоялом дворе, но до того я всегда чувствовал, что мы с ним едины душою, и если он когда-нибудь понадобится мне, то явится безо всяких моих просьб. Препротивный Фумели влез в мои мысли и вызвал желание сплюнуть. Все равно я подумывал, где он. Запах его не был для меня неведом: я мог бы, порывшись в памяти, отыскать его, но не делал этого.

Отправились мы до рассвета. Буффало то и дело кивал себе на спину, пока я не взобрался на нее, лег и быстро уснул. Проснулся я оттого, что моя щека терлась о жесткие волосы на груди О́го.

– Буффало устает нести тебя, – сказал Уныл-О́го, его громадная правая рука поддерживала мою спину, а левая подхватывала ноги под коленками.

Впереди скакали Соголон с девочкой и Мосси – один. Солнце почти зашло, расцветив совсем безоблачное небо желтым, оранжевым и серым. Вдали по обеим сторонам высились горы, но земля была ровной и поросла травой. Я не хотел, чтоб меня, словно дитя малое, на ручках носили, но и верхом вместе с Мосси ехать тоже не хотел, а пойди я пешком, так всех задерживал бы. Притворно зевнув, я закрыл глаза. Но тут он забрался мне в нос, и меня передернуло. Малец. Я едва не выскользнул из руки Уныл-О́го, но он подхватил меня и спустил на землю. На юге, но направляется на север, это так же точно, как и то, что мы на севере и направляемся на юг.

– Малец? – спросил Мосси. Я не видел, когда он спешился, и не заметил, что все остановились.

– На юге. Не могу сказать, как далеко. Может, день, может, два дня. Соголон, он на север направляется.

– А мы на юг направляемся. Встретимся в Долинго.

– Вы, похоже, чересчур уверены, – заметил Мосси.

– Теперь я уверена. Десять дней назад была не так уверена, пока не поехала и не сделала свое дело, так же как Следопыт едет и делает свое дело.

– Предлагаю хороший обмен, – обратился я к ней. – Ты рассказываешь мне, как ты своими познаниями дошла, а я тебе расскажу, как дошел – своими.

– Да, малец на «горячо», потом на «холодно». «Горячо» на один день, а потом раз – и «холодно». Никогда не пропадает, нет? Совсем не как у какого-то мальчишки, что слишком далеко убежал, и запах его просто пропал, словно он в речку погрузился, чтоб диких собак со следа сбить. Это не загадка, Следопыт, ты наверняка знаешь почему.

– Нет.

– Дом с человеком, что многим мне обязан, впереди. Мы останавливаемся там. И… дом человека…

Ветер сшиб ее с лошади, подбросил высоко в воздух и бросил на землю, распластав на спине. Дыхание вырвалось у нее изо рта. Девочка спрыгнула с лошади, побежала к Соголон, но ничто в воздухе пощечин ей не давало. Пощечину я слышал: звук влажной кожи о кожу, только ничего не видно, девочка дергала головой то влево, то вправо. Соголон подняла руку, защищая лицо, будто кто-то подступал к ней с топором. Мосси спрыгнул со своей лошади и бросился к ней, но ветер и его сбил с ног. Соголон упала на колени и ухватилась за живот, потом закричала, потом завопила, потом сказала что-то на языке, коего я не знал. Все это я видел раньше, как раз перед Темноземьем. Соголон поднялась на ноги, но порывом воздуха ее ударило по лицу, и она опять упала. Я достал свои топорики, но понимал: проку от них не будет. Мосси опять побежал к Соголон, и ветер опять сбил его с ног. Порыв ветра донес голоса: вскрик – одно дуновение, смех – следующее. Что бы то ни было, оно нарушало заклинание Сагномы, я чувствовал, как что-то на мне и что-то во мне пыталось спасаться бегством. Соголон прокричала что-то, снова на том же языке, когда ветер ухватил ее за шею и бросил на землю. Девочка, поискав вокруг палку, нашла камень и стала вычерчивать руны на песке. Пальцами своими она рисовала, процарапывала, копала и смахивала землю, выводя на ней руны, пока не сотворила из них круг, в центре которого сидела Соголон. Буйство в воздухе умерилось до обычного ветра, а потом и совсем стихло.

Соголон поднялась, все еще стараясь отдышаться. Мосси бросился помочь ей, но девочка прыгнула между ними и оттолкнула его руку.

– К ней ни один мужчина прикасаться не должен, – сказала она. И это был первый раз, когда я такое слышал. Впрочем, она позволила О́го поднять Соголон на лошадь.

– Те же духи, что возле Темноземья? – прокричал я ей.

– Это человек с черными крыльями, – ответила Соголон. – Это не?..

Я тоже это расслышал: вдоль дороги, по обеим ее сторонам, треск стоял, будто земля лопалась. Буффало остановился и развернулся. Девочка, стоявшая возле Соголон, схватила свои пожитки и рывком извлекла из них коротенькое копье. Земля продолжала трещать, и девочка схватила Соголон, помогая той удержаться на лошади. Буффало пустился рысцой, а Уныл-О́го уже собирался посадить меня к себе на плечи. От трещавшей земли исходили жар и запах серы, отчего мы закашлялись. А еще доносилось старушечье кудахтанье – все громче и громче, пока не превратилось в глухой гул.

– Надо бежать, – произнес Мосси.

– Мудрый совет, – кивнул я, и оба мы побежали к лошади.

Уныл-О́го надел свои перчатки. Треск и гул делались громче, пока что-то не лопнуло – прямо посреди дороги, с визгливым скрипом. Колонна, башня, которая накренилась и треснула, роняя целые куски кладки. Еще три, прорвав землю, встали справа, как обелиски. Соголон была чересчур слаба, чтоб конем править, и девочка вовсю давила его коленями. Конь пустил было галопом, но шевелящаяся, треснувшая башня распалась и обратилась в женщину. Больше коня, темная и чешуйчатая ниже пояса, она продолжала выползать из-под земли, будто тело у нее было змеиное. Она вымахала высотой в два дерева и наклонилась к коню, а тот вздыбился на задних ногах и сбросил обеих всадниц. Кожа женщины отливала луной, но то была белая дорожная пыль, облаком клубившаяся в воздухе. На обеих сторонах дороги выросли еще четыре, у этих были тонкие ребра, что выпирали из-под кожи, полные груди и лица с темными глазами, а дикие лохмы волос взметались языками пламени. Создания с правой стороны дороги покрылись пылью, а те, что слева, – кровью. А еще это – хлопанье крыльев, хотя ни у одной из проросших женщин никаких крыльев не было. Она вдруг нагнулась и сшибла Мосси с лошади. Взметнула рукой – и на той отросли когти. Могла бы порезать его в месиво – он и перевернуться не успел бы. Я прыжком прикрыл Мосси и топориком хватил женщину-башню по руке, кисть отрубил. Та закричала и отступила.

– Мэйуанские ведьмы, – выговорила Соголон. – Мэйуанские ведьмы, он… они в его власти.

Одна из них схватила лошадь Мосси. Уныл-О́го подбежал к ней, ударил, но ведьма по-прежнему держала лошадь, та была слишком велика для нее, чтобы съесть, но вполне мала, чтобы утащить за собой в провал. Уныл-О́го прыгнул с разбегу и оказался у нее на плече, ноги его крепко обвили ведьмину шею. Она качалась вверх-вниз, кругом крутилась, стараясь сбросить его, а он знай себе молотил ее по лбу, пока мы не услышали, как что-то хрустнуло, и женщина-башня бросила лошадь. Мэйуанская ведьма схватила Уныл-О́го и отшвырнула его. Он покатился в пыли, пока не остановился, чтоб тут же оказаться на ногах. О́го уже обезумел. Ведьма (из тех, что в крови) ухватила Буффало за рога, чтоб в сторону его отбросить, но ничто не могло сдвинуть быка с места. Он попятился, таща ведьму за собой. Я запрыгнул быку на спину и метнул в нее топорик, но она увернулась и отпрянула назад, почти съежившись. Уныл-О́го прыгнул на спину к ведьме, покрытой пылью, весь он ростом был примерно с ее вылезшую из земли часть. Ведьма крутилась, тряслась, ударить пыталась, однако Уныл-О́го удержался. Обеими руками он обхватил ведьмину шею и сдавил, пока она не задохнулась. Схватить его у нее не получалось, а потому ведьма росла и опадала, а еще тряслась, пока у него ноги в воздухе не повисли, и тогда вцепилась когтями в его правое бедро. И все ж он ее не отпустил. Сжимал шею, пока женщина не упала. Еще две проросли и кинулись на Соголон с девочкой. Пока я бежал к ним, перепрыгивая через Мосси и криком призывая Буффало за собой, девочка подняла свое копье и всадила его прямо в нависшую ладонь ведьмы. Та взвизгнула, а я прыгнул быку на рога, чтоб он подбросил меня повыше к ней. С двумя топориками наголо, рубанул обоими ей по шее и срубил голову, так что голова повисла, качаясь на лоскуте кожи. Другая ведьма подалась назад. Мосси посмотрел на меня. Ведьма заходила ему со спины. Я бросил ему топорик, он поймал его и, развернувшись всем телом, с маха, со всей силы рубанул ей по горлу. Ему по горлу. У этого ведьмака длинная борода была. Две последние, одна пыльная и одна кровавая, поднялись в воздух до того высоко, что казалось, сами себя из земли выдернут и улетят. Однако обе нырком слетели обратно. Я бросился к ним, и они убежали, нырнув в землю, как ныряют птицы в море.

– Никогда не знал, что ведьма на ведьму нападает, – сказал я. Соголон, все еще сидя на земле, отозвалась:

– На тебя они не напали бы.

– Что? Да я дрался со всеми ними, женщина.

– Не говори мне, что ты никогда не видел, как все они бежали от тебя.

– Это потому, что меня по-прежнему прикрывает Сангома.

– Ведьмы, они из плоти, а не из железа или магии.

– Может, их страшит ку, рожденный мужчиной, – сказал я.

– Ты таки спал вчера ночью?

– Как думаешь, ведьма?

– Не беспокойся, о чем я думаю. Так спал?

– Как я и сказал: как думаешь?

Девочка схватила свое копьецо и подняла его над плечом.

– Ты вчера всю ночь провел без сна?

– Женщина-дитя, что это ты вытворяешь? – Я посмотрел девочке прямо в глаза. – Соголон преподала тебе два урока, и ты решила, что способна бросить в меня копьем? Давай проверим, пробьет ли твое копье мою кожу раньше, чем мой топорик разрубит тебе лицо.

– Соголон, он не спал всю ночь. Я был с ним, – сказал Мосси.

– Тебе незачем ручаться за меня.

– А тебе незачем все время злобствовать с людьми, которые бок о бок с тобою.

Мосси качал головой, проходя мимо меня. Девочка помогла Соголон подняться. Вернулся Уныл-О́го, вытянув руки, словно потерял что-то.

– У твоей лошади две ноги сломаны, – сказал он.

– Делать нечего, придется…

– Если Аеси не влез к тебе в сон, значит, он найдет какой-то другой способ проследить за нами, – сказала Соголон.

– Если только ты не намекаешь на мои фантазии наяву о принце Омороро с его премиленьким кузеном, я отвечу: нет.

– А как насчет префекта?

– Что насчет меня? – спросил Мосси.

– На тебя он на первую напал, Соголон, – напомнил я.

– А на тебя он вовсе никогда не нападал.

– Возможно, мои руны действуют лучше твоих рун.

– Ты тот, кто способен вынюхать мальца. Может быть, ты ему нужен.

Мы шли через густой лесной кустарник, пока не увидели пляску звезд над открытой саванной, где поблизости находился дом того человека, который, по словам Соголон, был ей обязан. Мосси шагал рядом, только часто морщился. Обе его коленки были разбиты, как и локоть у меня.

– Не понимаю, как ты можешь узнавать, – признался мне Мосси.

– Что я узнаю?

– Почему след мальца то совсем свежий, то мигом пропадает, потом опять – свежий.

Позади меня шагал Буффало, а за быком – Уныл-О́го.

– Они пользуются десятью и еще девятью дверями.

Семнадцать

Подели дом владетельного лорда в Конгоре на шесть. Получится домик всего в одну комнату с арочным входом и стенами из глины со скрепляющим раствором. Теперь поставь еще одну комнату поверх первой, потом еще одну, и еще, и еще, потом еще одну и еще одну сверху той, а над ними крышу, изогнутую, как луна, урезавшая себя вполовину. Таков и был дом этого человека, дом, что походил всего на одну колонну, какую срезали и отправили на горную дорогу Долинго. Владелец поджидал возле своего жилища, жуя кат, и не удивился, увидев, что мы подъезжаем. Прошло три ночи, как мы уехали из Конгора. Соголон едва не свалилась с коня, когда стала спешиваться. Владелец указал на вход, и девочка помогла Соголон войти. Затем он вновь уселся на крыльцо и вновь принялся жевать.

– Взгляните на небо, woi lolo. Видите? Вам их видно? – Мы с Мосси оба взглянули вверх, он так же рассеянно, как и я. – Вы не видите, как божественный крокодил пожирает луну?

Мосси взял меня за руку и сказал:

– Ты хоть с кем-то знаком, кто умом не тронулся?

Я ему не ответил, он сам бы ответа не нашел, спроси я его о том же, зато подивился про себя, единственный ли я, кто заметил, что этот человек как две капли воды похож на домовладельца в Конгоре. Леопард заметил бы. И сказал бы об этом.

– У тебя брат на севере отсюда есть? – спросил я.

– Брат? Ха, мать моя, она б тебе сказала, что один пацан – и то уже на одного лишний. Она жива еще, мать-то моя, все еще подзуживает меня, чтоб первым умер. Только он сильно ее колотит, ведь колотит же? Очень сильно он ее колотит. Сильней, чем все ее духи кровавые.

– Духи кровавые?

– Он колотит ее до упаду, а значит, он близко, а значит, он прям у тебя за спиной. Понимаешь, о ком я?

– Кто такие духи кровавые?

– Никогда ни на этом свете, ни на другом каком не произнесу я его имени. Такой, с черными крыльями. – И, сказав это, он засмеялся.

В то утро девочка выписывала белой глиной руны на двери Соголон.

– Она тебя этому научила, когда вы обе пропали? – спросил я ее, но она ничего не ответила.

Хотел сказать, что она свое пренебрежение ко мне понапрасну растрачивает, но промолчал. Она увидела, что я к двери направляюсь, и преградила мне путь. Губы плотно сжаты, глаза до щелочек сужены: она смотрелась девочкой, которой велели последить за младшими ребятишками.

– Женщина-дитя. Ни сила, ни ловкость не помешают мне войти в эту комнату. – Она выхватила нож, но я выбил его у нее из руки. Она потянулась за другим, и я, посмотрев на нее, предложил: – Попробуй, ударь им меня.

Она долго всматривалась в меня. Я видел, как дрожали у нее губы, как хмурились брови. Удар был внезапен, но ее рука проскочила мимо моей груди. Снова удар – и нож в ее руке отскочил обратно к ней. Удар следовал за ударом, она целила мне в грудь и в шею, но нож меня не коснулся. Она ударила в глаз, и нож пролетел у меня над головой. Я подхватил его. Она попыталась ударить мне коленом по яйцам, только я перехватил колено, а ее толкнул в дверь. Она, шатаясь, поковыляла спиной вперед и едва не упала.

– У вас двоих времени слишком много, – буркнула Соголон от окна.

Я вошел и сразу увидел, как из ее рук выпорхнул голубь. Она потянулась к клетке и достала второго. Вокруг лапки у него было обернуто что-то красное.

– Сообщение Королеве Долинго ожидать нас. Они не очень-то жалуют тех, кто является без уведомления.

– Два голубя?

– Тут в небесах ястребы летают.

– Как тебе сегодня можется?

– Мне хорошо. Спасибо за заботу.

– Была б ты сангомой, а не ведьмой, не понадобилось бы тебе руны рисовать повсюду, куда идешь, и страдать от нападок, коли хоть одну позабудешь. Сколько же всего приходится тебе разом в памяти держать!

– Так у всего женского рода ум устроен. Забыла я, как велика земля эта, Долинго. Отсюда только и видно, что одну горную тропу. Еще день пройдет, пока среди деревьев окажемся…

– Насрать сто раз на Долинго. Надо переговорить, женщина.

– Сейчас-то тебе о чем со мной говорить?

– Поговорить нам можно о многом, но не начать ли с этого мальца? Если Аеси за ним охотится, а Аеси стоит за Королем, значит, и Король тоже.

– Потому-то его и зовут Король-Паук. Я тебе говорила об этом больше луны назад.

– Ничего ты мне не говорила. Бунши сказала. Все про мальца в петициях было.

– В петициях про мальца ничего не было.

– Что ж я тогда в архиве отыскал до того, как его дотла сожгли, ведьма?

– Ты с красавцем-префектом? – улыбнулась Соголон.

– Так и есть, если ты говоришь.

– И все ж тебе нужно удирать. Либо ты в убийствах чересчур истов, либо он не слишком старается тебя убить. – Она взглянула на меня и вернулась к окну.

– Это между нами, – сказал я.

– Слишком поздно, – раздался голос Мосси, и он вошел в комнату.

Мосси. Соголон стояла к нам спиной, но я видел, как напряглись ее плечи. Она попробовала улыбнуться.

– Не знаю, как другие зовут вас, слышала только – префект.

– Считающие, что я друг, зовут меня Мосси.

– Префект, не ваше это дело. Вам лучше всего развернуться и вернуться к…

– Как я сказал. Слишком поздно.

– Чтоб больше никто не перебивал меня, прежде чем я говорить закончу. Тут задача не в том, чтоб отыскать пьяных отцов или потерянного ребенка и доставить их к месту жилья, префект. Ступайте домой.

– На том солнце и село, спасибо вам всем. Где и какой у префекта дом? В комендантском Войске решат, что все на крыше убиты моим клинком. Вы их не знаете, как я знаю. Они уже сожгли мой дом.

– Никто не просил вас высовываться.

Мосси вошел в комнату и сел на полу, широко раскинув ноги, подтянул ножны и положил их между ног. На каждом колене по ножнам.

– И все же, хотите вы того или нет, многое на мне. Кто у вас хорошо мечом владеет? Я делал то, за что мне платили. В том, что больше такого занятия у меня нет, вина ваша. Но я зла не держу. И по-моему, мужчина ни за что не должен отказываться от лихих забав и лихих приключений. И потом, вам я нужен больше, чем вы мне. Я не так безразличен, как О́го, и не так прост, как эта девочка. Всего не предвидишь, старушка. Если это ваше задание интерес во мне возбудит, я смогу заниматься им и за так.

Мосси вытащил из своей сумки кипу сложенных листов папируса. Я по запаху понял, что это за листы, раньше, чем увидел их.

– Ты забрал петиции? – спросил я.

– Есть у них какой-то запах важности. Или, может быть, просто кислого молока.

Он улыбался, но ни я, ни Соголон не засмеялись.

– Вам не смешно, живущие ниже пустыни. Итак, кто такой этот малец, кого вы ищете? У кого он в настоящее время? И как его найти?

Он развернул документы, и Соголон обернулась. Подошла поближе, но не так близко, чтоб показалось, будто она пытается читать.

– Бумаги, по виду, обгорели, – заметила она.

– Но свернуть и развернуть их легко, как нетронутую бумагу, – сказал Мосси.

– Это не прогорело, это глифы, – пояснил я. – Северная письменность в первых двух строках, внизу – прибрежная. Он писал овечьим молоком. Но тебе это известно.

– Нет. Никогда не знала.

– Такими же глифами вся твоя комната в Конгоре была расписана.

Она бросила на меня быстрый взгляд, но лицо ее разгладилось.

– Я ни одного не писала. Тебе нужно Бунши спрашивать.

– Кого? – спросил Мосси.

– Позже, – отмахнулся я, и он кивнул.

– Я не читаю ни северные письмена, ни прибрежные, – призналась Соголон.

– Вот, етить всех богов, есть же что-то, чего ты не можешь. – Я повел подбородком в сторону Мосси: – Он умеет.

В комнате стояла кровать, хотя, уверен, Соголон никогда не спала на ней. Подошла девочка, они пошептались, потом та пошла обратно к двери.

– Петиция, что у префекта в руках, это всего одна. Фумагуру написал пять, и одна попалась мне. Он пишет, что монархии нужно идти вперед, отступив назад, и это вызвало во мне желание узнать побольше. Ты читал всю петицию?

– Нет.

– И не надо. Скукота, как только он перестает говорить о Короле. Потом же он попросту обращается в очередного мужчину, кто указывает женщинам, что им делать надлежит. Но то, что он говорит про Короля, я как-то ночью у него нашла.

– С чего бы хоть что-то про старейшину и Короля тебя заботило? – спросил я.

– Это вовсе не для меня было. Почему ты думаешь, Следопыт, что я для всех мужчин неприкасаемая?

– Я…

– Не упражняйся в остроте языка. Я наведывалась к нему не для себя, а кое для кого другого.

– Бунши.

Соголон рассмеялась.

– Фумангуру я нашла потому, что служу сестре Короля. Судя по тому, что он написал, он рассуждал как один из людей понимающих. Как один из тех, кто способен заглянуть дальше своего толстеющего живота и увидеть, что неладно с империей, королевством, как разъедали Северное Королевство зло, невзгоды и недовольство с тех пор, как ребенок осознавал королевство. Ты глазами пробежал мимо той части, где он говорит об истории королей? Линия королей – мне это понятно. Порядок наследования короны был изменен, когда Королем стал Моки. Ему не полагалось стать Королем. Каждый Король до него был старшим сыном старшей сестры Короля. Так было заведено сотни лет. До тех пор, пока нами не стал править Кваш Моки.

– Как же он стал Королем? – спросил Мосси.

– Убил свою сестру и всех, кто жил с нею под одной крышей, – сказал я.

– А когда время приспело, Моки отправил свою старшую дочь в старинный женский монастырь, где ни одной девушке нельзя было стать матерью. Таким образом его старший сын, Лионго, стал Королем. Так оно и пошло год за годом, век за веком, что, когда дошло до Кваша Адуваре, все уже позабыли, как становятся Королем и кто может стать Королем, и даже самые удаленные гриоты стали петь, что так всегда и было. С тех пор и проклята эта земля, – рассказала Соголон.

– Так ведь во всех сказаниях гриотов поется о победах в войнах да о завоевании новых земель. Когда ж в точности проклятие было наложено?

– Выгляни за стены дворца. Есть свидетельства о всех детях, что жили. Думаешь, есть в них хоть что-то о всех детях умерших? Умерло чересчур много сыновей – значит, кровь королевская ослабела. Свидетельства, да разве расскажут они тебе о трех женах, каких сменил Кваш Нету, прежде чем нашел одну, родившую ему принца? Кваш Дара потерял своего первого брата во время чумы. И были у него три сестры-недоумки, потому как отец его плодил наложниц. А явись один дядя безумный, как Южный Король, и смерть постигает почти каждую жену, кто не родит ему сына. В какой книге все это записано? Гниль пошла по всему семейству. Вот вопрос и правдивый на него ответ. Когда ты в последний раз видел дождь в Фасиси?

– И все ж деревья-то растут.

– Не поражение беда. Беда – победа.

Даже Мосси подался вперед, услышав это. Соголон наконец-то обернулась и села на подоконник. Я почти ожидал, что Бунши полегоньку стечет по стене.

– Да, великие короли Севера воевали и много побед одержали, только они всегда хотели большего. Вольные земли, спорные земли. Те крупные и небольшие города, что не вставали на их сторону. Они ничего не могли с собой поделать: мужчину растит мужчина, а не женщина. Женщина не мужчина, ей не знакомо обжорство. Каждое королевство расширяло границы, каждый король становится хуже. Южные короли делались все безумнее и безумнее, потому как погрязли в инцесте. У королей Севера безумие было другого рода. Зло прокляло их, потому как вся их линия происходила из наихудшей разновидности зла, ведь какое же зло губит свою же собственную кровь?

– Интереснее вопросы, ответом на какие служит малец, – сказал я.

– Ты сказал, что знаешь его? Расскажи же, что ты знаешь, – поддразнила Соголон.

Я обратился к Мосси, что переводил взгляд туда-сюда, как человек, еще не решивший, кому верить и за кем идти. Он оглаживал свою молоденькую бородку, ставшую длиннее и рыжее, чем помнилось мне, и поглядывал на бумаги, что держал в руке.

– Мосси, прочти.

– «Боги небесные… нет, владыки небесные. О духах земных не говорят больше. Голос королей становится новым божественным гласом. Прервите молчание богов. Пометьте палача богов, потому как он метит убийцу королей. Палач богов на черных крыльях». И остальное?

– Сделай милость.

– «Отвезите его в Миту под надзор одноглазого, идите через Мверу, и пусть оно поглотит ваш след. Не знайте отдыха до самого Го».

Соголон поводила головой: этого она не читала и о таком не слышала никогда. И не знала, что мне это известно.

– Фумангуру, значит, просит отвезти мальца к одноглазому в Миту, идти советует через Мверу, а потом направиться к Го, городу, что живет только в снах. А Аеси – палач богов? Может быть, ошиблась я, выбрав этого Басу, – бормотала Соголон.

– И ты смеешь говорить это сейчас? Как раз твой выбор и навлек на него смерть, – сказал я.

– Попридержи язык, – подала голос девочка.

– Я что, приставал к нему с ножом к горлу, мол, Фумангуру сделай это? Нет.

– «Пометьте палача богов, потому как он метит убийцу королей», – напомнил я.

– И?

– Оставь девочке дурочку валять, Соголон. Палач богов и есть Аеси. А убийца королей – малец.

Соголон засмеялась, сначала легко, как бы в насмешку, потом залилась в голос.

– И это предсказания, разве нет? О том, что некий ребенок…

– Что за предсказание строит надежду на ребенке? Что за предсказатель такой глупец? Сучьи ведьмы из Ку? На мелочи, какой и десяти лет не прожить? Твой красавец-префект пришел из мест, где люди не перестают вести разговоры про волшебных детишек. Детей судьбы – им люди вверяют все свои чаяния. Все надежды на существо, что ковыряет пальцем в носу и ест то, что вытянет оттуда.

– И все ж в этом предсказании больше смысла, чем в той белиберде, о какой талдычите вы с рыбой, – сказал я. – В этот путь я пустился с вами потому, что считал, что он к чему-нибудь да приведет. Малец этот такое же веское свидетельство, что Фумангуру убил Король, как и царапина на заднице осла. Ты по-прежнему в груди у себя зажала – правду-то. Я знаю, Соголон, чего ты нагородила у меня на пути, чтоб найти было нельзя, в том числе и то, что ты была в доме Фумангуру и пыталась колдовством скрыть это. И искала ты способы самой найти мальца, чтоб не было у тебя нужды во мне. У тебя на это даже времени целая луна была, и все ж – вот они мы. Ты права: не Бунши твоя хозяйка. Только она не привыкла врать людям. Она едва умом не тронулась, когда я поймал ее на двусмысленности. В любом разе вот эта девочка, она кто? Ты проводишь ее в какие-то тайные двери, заставляешь ее играться в копья и ножички, а теперь она зовет себя воином? Не это ли еще один человек, что умрет под твоим присмотром? Я тоже вижу это, ведьма, и в этом тоже можешь винить Сангому. Мертвая, она сильнее, чем живая.

– Я говорю только правду.

– Значит, либо ты врунья, либо тебе наврали. Я вынюхал каждый твой шаг, Соголон. В ночь, когда Бунши рассказала мне, что Фумангуру был в контрах с собственными старейшинами, я отправился к одному старейшине. После я убил его, когда он попытался убить меня. Ему тоже хотелось разузнать про петиции. Он даже знал про омолузу. Твоя рыба поведала мне, что малец был сыном Фумангуру, но у того было шесть сыновей, ни один из которых не был мальцом. За день до нашей с тобой встречи мы с Леопардом следом за Барышником дошли до башни в Малакале, где тот содержал женщину, у которой внутри тела билась молния. Биби тоже там был и Нсака Не Вампи. Так что, либо ты бросала по своим следам орешки, чтоб их птички подбирали и следом шли, либо это лишь маскировало твою власть, и ты ничем не управляла.

– Думай, что говоришь. По-твоему, мне мужчина нужен? Мне ты нужен… ты так думаешь? Мне известны десять и еще девять дверей.

– А мальца ты все еще не смогла отыскать.

Мосси встал передо мной. Соголон уставилась на него, моргнула, потом улыбнулась.

– Какая от него польза, спросила ты меня, увидев Леопардова малого. Женщина вроде тебя хранит зерно и сжигает мякину, – сказал я.

– Так подавай мне мясо, а не жирок.

– Я тебе нужен. Не то ты избавилась бы от меня еще луну назад. Не только я тебе надобен, ты меня целую луну ждала. Потому что я могу найти этого мальца: дверь твоя всего лишь позволяла делать это быстрее.

– Он с тобой?

– Мосси сам по себе. Мы долгий путь прошли, Соголон. Дольше, чем мне хоть когда удалось бы на полуправде и вранье, только что-то в этой истории… нет, не то. Что-то в тебе и рыбе этой лепит эту историю на свой лад, до того бдительно следя, как каждый из нас ее понимает, что это сделалось единственной причиной, почему я пришел. Теперь это станет единственной причиной, почему я ухожу.

Я повернулся и пошел прочь. Мосси выждал секунду, глядя на Соголон, потом повернулся.

– Это как раз там. Прочтите. Все как раз там. Ныне вы ждете от меня, чтоб я вам все вместе свела, словно имя твое дитя.

– Будь же тогда матерью.

– Красавец-префект, прочтите ту строчку еще раз.

Мосси вновь достал из сумки бумаги.

– «Владыки небесные. О духах земных не говорят…»

– Пропустите это.

– Как пожелаете. «Пометьте палача богов, потому как он метит убийцу королей».

– Хватит.

Соголон смотрела на меня так, будто она только что все разъяснила. Я едва не кивнул, считая, что, должно быть, я дурак, раз по-прежнему не понимаю этого. С тем бы я и остался.

– Ваш мальчуган – предсказанный убийца, что погубит Короля? – выпалил Мосси прежде, чем я успел сказать то же самое. – Вы хотите, чтоб мы нашли мальчишку, кому какой-то идиот уготовил в судьбе самое поганое преступление, какое только совершить можно. Даже вот эта наша болтовня уже есть измена.

Он по-прежнему оставался верен своей службе, даже сейчас.

– Нет. До этого еще, по крайней мере, лет десять, если это правда. Плохой раб и дурная любовница? Зачем, по-вашему, он просит увезти его в Мверу, откуда ни один человек не возвращался живым? И в Го, какого никто из людей вообще не видел? Убийца королей означает убийцу порочной линии, какую отвергли боги, иначе зачем бы Король-Паук так сблизился бы с палачом богов? Малец не за тем тут, чтоб Короля убивать. Он и есть Король.

Мы с Мосси оба застыли в молчании, причем префект был поражен больше моего. Я обратился к Соголон:

– Ты этого принца доверила женщине, что продала его, как только случай подвернулся.

Соголон встала спиной к окну.

– Люди во всем предать способны. Что тут поделаешь?

– Расскажи нам про этого мальца. Мы обязательно найдем его.

Вот что поведала нам Соголон в комнате. Девочка стояла в дверях, будто на страже. А потом в комнате оказался старец, хотя ни я, ни Мосси не помнили, когда он прошел мимо девчонки. Вот история, что поведала Соголон:

Когда барабанщику-эве[47] нужно передать тебе вести, хорошие или плохие, он плотно затягивает на теле лямки барабана и настраивает голос на высокий или на низкий тон. Щипком, высотой звука, ритмом ударов передается сообщение, слышное одному лишь тебе, если тебе оно и предназначено. Так что, когда Басу Фумангуру писал петицию и решал, что, во-первых, пошлет ее на рынок, во-вторых, во Дворец Мудрости, в-третьих, в зал Совета старейшин и, в-четвертых, Королю, он, как правило, делал и пятую копию, чтоб послать ее – кому? Никто не знал. Только никто ведь и не рассылал петиции, никто не знал и о чем в них говорится. Он даже тем не говорил, кому писать собирался. Мы только то и знали, что мы сестры на службе у сестры Короля, совершавшей в западном зале возлияния земным богам, поскольку жили мы на земле, а боги небесные были глухи к нам. И доносился до нас звук барабана.

Манта. Гора в семи днях к западу от Фасиси и к северу от Джубы. Издалека, на взгляд воинов, странников, наземных пиратов, Манта была горой – и только. Утес, скала, кусты, камень, земля – и все это безо всякого порядка. Приходилось обходить гору сзади, а для того, чтобы попасть к горе сзади, нужен был лишний день пути, потом еще полдня надо было взбираться, чтобы увидеть восемь сотен ступеней, вырубленных в скале, словно боги создали их для прогулок богов. Во времена, более древние, чем ныне, Манта была крепостью, откуда войску был виден приближавшийся враг, тогда как врагу и в голову не приходило, что за ним следят. Таким образом, никому никогда не удавалось застать эту землю врасплох, и никто ее завоевать не мог. За девять столетий Манта превратилась из места наблюдения за врагами в место, где скрывали одного из них. Кваш Ликуд из старого дома Нету, еще до династии этого Короля, задумал сослать на Манту старую жену, как только возьмет себе новую, если та не родит ребенка-мальчика или дети ее будут некрасивыми. Перед самой Акумовой династией Король, когда его короновали, заточал туда всех братьев и племянников мужского пола, где те умирали или кто-то становился новым Королем, если Король умирал раньше. Потом пришла Акумова династия, и короли поступали так же, как до этого поступали их отцы. И Кваш Дара ничем не отличался от Кваша Нету. А Нету ничем не отличался от своего прадеда, который издал королевский указ, по которому перворожденная сестра должна была вступить в обитель «Божественного сестринства» в услужение богине безопасности и изобилия. Вот так и стало повторяться, что все короли следовали примеру Кваша Моки в нарушение истинной линии преемственности королей, отдавая корону сыну.

Так и повелось, что сестра Короля (еще до того, как он стал Королем, и до того, как она достигнет возраста десяти и еще семи лет) должна удалиться в женский монастырь, но эта сестра не ушла. Пусть уродки, какие никакому мужчине не нужны, становятся божественными сестрами, говорит она. Зачем мне отталкивать от себя мясо, супы и хлеба, чтобы есть просо и пить воду вместе с озлобленными неприглядными собаками да ходить в белом до конца своих дней? Ни один мужчина так и не ответил ей, в том числе и ее отец. Эта принцесса забыла, что была принцессой, и стала вести себя как принц. Наследный принц. Она скакала верхом, билась на мечах, забавлялась с луком, играла на лютне, развлекая отца и пугая мать: та за долгие годы вполне нагляделась на то, что случается с женщиной, проявлявшей свою волю. Даже принцессой. «Отец, отправь меня к женщинам-воительницам в Увакадишу или пошли заложницей в какой-нибудь двор на востоке, и я буду твоим лазутчиком», – говорит она ему. «Что мне следовало бы сделать, так это отправить тебя к какому-нибудь принцу, кто раздолбает твою твердолобость до мягкотелости», – говорит он, а она в ответ: «Но, великий Король, готов ли ты к войне, которая разразится, когда я убью этого принца?» А он говорит: «Нет у меня никакого желания посылать тебя ни в Увакадишу, ни в восточные земли», – а она в ответ: «Я знаю, милый отец, только зачем позволять этому останавливать тебя?» Она быстра умом и на язык остра: человек с севера такое принял бы за дар, какой лишь мужчине достается, да и сам Король не раз ей говаривал: «Насколько ж ты больше подходишь мне как сын, чем этот вот».

Ведь тут – истина. Прежде чем стать Квашем Дара, был он пуглив, злопамятен и долго вымещал злобу по мелочам. Но глупцом он не был. Тогда Лиссисоло предложила: «Подумай о возвращении Увакадишу Южному Королю, отец», – после того, как старейшины заявили на открытом суде, что мудрость Короля в том, чтобы после войны сохранить все останки и не пощадить ни единого врага, иначе тот сочтет его слабым. «Для нас он пустышка, – сказала она. – Ни хороших фруктов, ни чистого серебра, ни сильных рабов не поступает оттуда, почти одно сплошное болото. К тому же там столько семян бунта посеяно, что он все потеряет, нам даже и пальцем шевельнуть не придется». Король кивал на такую глубокую мудрость и говорил: «Насколько же больше ты подходишь мне как сын, больше, чем этот». Между тем Кваш Дара проводил дни и ночи, отвергая пятьдесят женщин, что сказали «да», с тем чтобы снасильничать и убить одну девушку, что сказала «нет». Или хлестал кнутом любого приятеля, любого принца, кто побеждал его в скачках, и требовал, чтобы эту лошадь зажарили. Или, бывало, говорит отцу при всем дворе: «Боги нашептывают мне, но скажи мне, отец, правду: ты скоро умрешь?» И говорит он все это потому, что многие вокруг убеждают его, мол, он самый красивый и самый мудрый из людей.

Потом Король поменял правило. Вот дело было! Непереносимо было ему видеть королевство без своей дочери, вот он и говорит: «Тебе, любимая моя Лиссисоло, совсем незачем становиться божественной сестрой. Но ты должна найти мужа. Лорда какого-нибудь или принца, только не вождя». Вот и находит она себе принца, каких в Калиндаре пруд пруди, безо всякого королевства. Зато семя в нем крепкое, и за семь лет рожает она четверых детей и по-прежнему сохраняет свое место рядом с Королем, тогда как Кваш Дара отправляется вслед за войском через три дня после сражения, чтобы прошипеть, мол, из-за медлительных лошадей ему опять приходится пропускать битву.

Давайте-ка быстренько покончим с этой историей. Король умер, подавился куриной костью, как говорят. Кваш Дара, он снимает корону с головы отца, прямо там, в боевом стане, и возглашает: «Я – Король. Почитайте вашего Короля и поклоняйтесь мне». И когда королевский генерал заметил: «Так ведь поклоняются вам только после вашей смерти, когда вы богом станете, Достопочтеннейший», – Кваш Дара на него прикрикнул, но перед другими генералами рукам воли не дал. Тот генерал умер через одну луну. Яд. И года не прошло, как люди в империи задумались, то ли Южный Король безумен, то ли этот новый Король Севера? Я тогда еще не служила ей, так что не знала, как все началось, сначала слух, затем обвинение. Только слух витал повсюду и оседал в шепотках немало дней, прежде чем Король (при полном собрании придворных) встал с трона, повернулся и, указывая прямо на сестру, произнес: «Ты, дражайшая Лиссисоло, в эту первую мою годовщину заговор твой раскрыт. Уж не думала ли ты, что сможешь утаить его от Короля и бога?» Лиссисоло всегда смеялась, забавляясь над братом, она смеялась и когда он говорил, ведь как, поведайте все боги, могли быть слова его чем-то, кроме шутки?

И когда он подходит к ней и говорит: «У божественного Короля повсюду уши, сестра», – она в ответ спрашивает его, о каком Короле он говорит, мол, Лиссисоло не понимает, поскольку божественный Король – это их отец, что ныне с предками обитает. Смеясь над ним, Лиссисоло говорит: «Ты все тот же маленький мальчик на королевском ложе, что твердит: что мое, то мое, и что твое, то мое». Даже ненавидевшие Кваша Дара лорды и вожди понимали, что это неуважение к Королю. Король – это трон, а трон – это Король. Высмеиваешь одного – высмеиваешь и другого. Он бьет ее прямо по лицу, она отшатывается на тронном возвышении и только что не падает с него.

«А вот и твой принц-консорт из невесть каких земель», – говорит он калиндарскому принцу, что делает один шаг, раздумывает, что будет означать следующий шаг, и отступает.

«Думаешь, я не знаю, что ты у отца любимицей была? Думаешь, не знаю, что он готов был у меня член отрезать да заветным колдовством к тебе его приставить, только бы сделать из тебя то самое, кем ему хотелось меня видеть? Думаешь, я не знаю, дражайшая сестрица, обо всем ведьмачестве, какое ты пускала в ход, чтоб убедить этого величайшего и могущественнейшего из королей не отправлять тебя в сестринскую обитель и тем самым нарушить священный обычай богов, кому все мы служим, даже ты? Если даже я, Король, ваш Кваш Дара, должен склоняться пред волей богов, то почему ты не должна?» – говорит он своей сестре.

«Я служу тому, кто достоин служения», – говорит она.

«Вы слышали, достопочтенные придворные, вы слышали? Кажется, все короли и боги должны сделаться достойными служения принцессе Лиссисоло».

Лиссисоло, она просто пристально разглядывала своего братца. Этот мальчик смышленым никогда не был, но кто-то дал ему смышленый совет.

«Одним богам ведома моя душа».

«Тут мы согласны. Ведь мне, несомненно, твоя ведома. Но хватит разговоров, нам время за еду браться. Принесите сладких вин, крепких бульонов мясных, меда, молока с добавкой коровьей крови, как у речных племен, и пива».

Вот что, как люди говорят, происходит, люди, что в ссылке на юге. На большущий стол прямо перед троном прислужницы и прислужники приносят мясо всяких видов, всевозможные салаты и фрукты, ставят напитки в золотых чашах, серебряных, стеклянных и кожаных. И королевский стол, и каждый стол в огромном зале полны еды, питья и веселья. Ни единая чаша меда, вина или пива не должна опустеть, иначе раба побьют палками. На столах – баранина (сырая и приготовленная), говядина (такая же), цыплята, грифы и начиненные голуби. Хлеб, масло и мед. В воздухе резкий запах чеснока, лука, горчицы и перца.

Король сходит с трона и садится во главе королевского стола со своими главными военачальниками и советниками, дворянами и дворянками. Лиссисоло собирается уже сесть справа от него на три места ниже, где она всегда сидит, как вдруг он говорит: «Сестра, садись на том конце стола, ведь мы едина плоть. Кого ж еще мне хотелось бы видеть перед собой, когда я от мяса оторвусь?»

Все за каждым столом ждут, когда Король рукой махнет и все они примутся за еду. Хватают мясо, хватают фрукты, хватают печеный хлеб, хватают лепешки, просят медового вина и пива даро, а в это время гриоты играют на коре и барабанах, воспевая великого Кваша Дара, кто за год своего правления стал еще более велик. Король хватает куриную ножку, но не ест ее, он следит за сестрой. Потом он хлопает в ладоши, и двое мужчин с раздутыми от мышц руками и ногами обходят вокруг стола, неся покрытую тканью большую корзину. Затем Король поворачивается к сидящим с ним рядом и говорит мягко и тихонько, будто делится шуткой, предназначенной лишь для немногих ушей:

– Теперь послушайте меня. Я приготовил особые лакомства, оба они из благородных домов на юге. – И возвышает голос, говоря: – Тебе, сестра. Вот и нет злобы между нами, и мы снова на равных.

Двое мужчин снимают ткань, переворачивают корзину, и из нее выкатываются и падают на стол две окровавленные головы. Люди отпрянули, многие женщины закричали. Лиссисоло вздрогнула, но не так сильно, как на то Король надеялся, а потом просто сидела и смотрела на головы двух лордов из Южного Королевства, одну – старейшины, другую – вождя и советника Короля, на две отрубленные головы, что катились перед ней по столу. Женщины все еще кричали, и два лорда встали.

«Садитесь, прелестные мужи и дамы. Сидеть!»

Весь зал смолк. Кваш Дара встает и идет прямо к сестре. Хватает одну из голов за волосы и подносит к лицу. Глаза убитого по-прежнему открыты, коричневая кожа почти посинела, волосы густые и пушистые, а борода клоками, будто он ее выщипывал.

«Теперь этот, этот любитель мальчиков. Он ведь мальчиков любитель? Надо быть любителем мальчиков, чтобы думать, что моя сестра, принцесса, может стать Королем. Это каким же колдовством надо было его охмурить, чтоб втянуть в интриги и заговор, припоминаешь, эй, сестра? Прими несколько мудрых слов от твоего мудрого Короля. Тащишь мужчину в заговор, тащи в него и его жену, иначе она решит, что это заговор против нее. В следующий раз, как подхватишь эту заговорщицкую хворь, постарайся не заразить ею всех вокруг, сестра. Играем в баво».

Он роняет голову на стол, и Лиссисоло вздрагивает.

«Уберите ее от меня», – произносит он.

А теперь вот она, правда. Король все же боится убивать свою сестру, ведь если божественная кровь бежит в его жилах, значит, и в ее жилах та же должна течь, а кто ж решится убить порождение божье?

Он запирает ее в темницу с крысами громадными, как кошки. Лиссисоло не вопит и не рыдает. День за днем сидит она там, и ее кормят объедками с королевского стола, так, чтобы, даже если достается ей всего косточка или отбросы, она знала, откуда эти отбросы. Стражи привыкают забавляться над ней, но ее не трогают. Раз приносят ей ведро воды и говорят, мол, особая приправа делает воду превосходнейшей, а когда ставят ведро, она видит, что в нем крыса плавает. Оборачивается она и говорит: «У меня в лохани тоже приправа особая», – и выплескивает на них свою мочу. Два стража бросаются к прутьям, а она говорит им: «Доберетесь до меня – станете теми, кто осмеливается коснуться божественной плоти».

Лиссисоло не знает, что проводит в темнице десять и еще четыре дня. Навестить ее является брат в красных одеждах и белой чалме, на которую он корону надел. Стульев в темнице нет, и страж колеблется, когда Кваш Дара жестом приказывает ему стать по-ослиному на четвереньки, чтоб Король мог сесть ему на спину.

«Я скучаю по тебе, сестра», – говорит он.

«Я тоже по себе скучаю», – она ему в ответ. Как всегда, слишком умна, а вот не хватает ума понять, когда прикрутить фитиль, чтоб не сиять слишком ярко рядом с мужчиной, пусть мужчина и ее брат.

«Рознь между нами есть, – говорит он ей, – и будет, сестра. Таково уж свойство крови, зато, когда нагрянет беда, когда бедствие нагрянет, когда пойдут лишь плохие вести, непременно должен я отстаивать свою кровь. Даже если она предала меня, моя скорбь – ее скорбь».

«Нет у тебя никакого доказательства, что я предавала тебя».

«Вся правда хранится богами, а Король – это божество».

«Когда он умирает и если богам будет угодно его общество».

«Вот что, боги связаны их собственным законом».

«Кто твой нынешний трус, скрывающийся в тени?»

Он вышел из темноты на свет факела. Кожа черная, как чернила, глаза до того белые, что аж светятся, а волосы рыжие, словно огненный цветок. Она знает его имя еще до того, как он произносит его.

– Ты Аеси, – говорит она. Как и всякая женщина, всякий мужчина, всякий ребенок в этих краях, когда она видит его, то выходит, будто Аеси всегда был у Короля за спиной, только никто не в силах припомнить, когда он там оказался. Как у воздуха и у богов: не было ни начала, ни конца – только Аеси.

«Мы пришли с вестями, сестра. Они недобрые».

Король раскачивался на солдатской спине. Аеси подошел к прутьям решетки.

«Твой муж и дети твои скончались от простуды, ведь сейчас такое время года, а они отправились в места, известные своими злыми ветрами. Их похоронят завтра, с церемониями, подобающими принцам, конечно же. Только не рядом с королевскими усыпальницами, поскольку они могут по-прежнему переносить болезнь. Ты будешь…»

«Ты считаешь, что восседаешь, как король, когда ты кусок дерьма на ослиной шкуре, смахнуть какой хвосту не под силу. Ты зачем сюда явился? Крика ждал? Просьб о детях моих? Что я по полу стану кататься, чтобы ты посмеяться мог? Подойди сюда, к решетке, сунь сюда свои уши, так, чтобы смогла я тебе крик устроить».

«Я оставлю тебя скорбеть, сестра. Потом вернусь».

«Зачем? Чего ты хочешь? Твоя жена так же слышит, как ты произносишь мое имя, когда ты все еще имеешь ее, или ты этому позволяешь проделывать это?»

Тут Король вскочил и запустил скипетром в камеру. Затем повернулся уходить. Аеси же повернулся к ней и произнес:

«Завтра вы должны отбыть, чтобы вступить в божественное сестринство, в соответствии с судьбой, установленной богами. Все царство будет скорбеть по вам и желать вам обретения покоя».

«Приди вы раньше, я бы выдала вам покой, какой спускаю в это ведро».

«Оставляю тебя скорбеть, сестра».

«Скорбь? Скорбеть не стану никогда. Я отрицаю ее, скорбь. Заменяю ее яростью. Моя ярость к тебе раздастся выше и шире любой скорби».

«Тебя я тоже убью, сестра».

«Тоже? Вот уж поистине: ты придурочный образ придурка. Солнце не успело зайти по их смерти, а ты уже признался в убийстве. Тайные гриоты говорили, что ты выскользнул из матери и упал на голову. Они ошибаются. Мама, должно быть, нарочно сбросила тебя. Да, уходи, убирайся, ты, трус, мужчинам бы подойти да зажать тебя, как девок жмут в речной долине. Запомни, братец, отныне я за правило возьму проклинать тебя и имена детей твоих каждый день».

Проклятие от крови испугало даже Кваша Дара, он быстренько удалился, но Аеси остался посмотреть на нее.

«Вы еще можете стать чьей-то женой», – говорит он.

«Ты еще можешь стать чем-то иным, чем говенный горшок Короля», – сказала она.

Как только стражник закрыл дверь, она упала на землю и взвыла так, что вой обратился в немоту. Утром, когда ее отправили в крепость Манты для вступления в обитель божественных сестер, ушли и гнев, и скорбь.

Давайте закругляться. Водная богиня видит все и знает все. Я жрица, служу в храме в Увакадишу, как-то спускаюсь я по лестнице, ведущей к реке, и раз! – Бунши выскакивает. Я и виду не подаю, что мне страшно, хотя вижу, что у нее рыбий хвост, черный как смоль. Она посылает меня в Манту с одним только моим платьем из кожи, одной сандалией и знаком из дома в Увакадишу. Принцесса Лиссисоло сидит в своих покоях, играет на коре на закате и ни с кем не разговаривает. В сестринской обители ни у кого нет ни власти, ни сословной принадлежности, ни титула, так что ее королевская кровь не значит ничего. Однако все сестры понимают, что ей нужно побыть одной. Шли разговоры, что она ходит по угодьям ночью при лунном свете и нашептывает богине справедливости и детей-девочек, как сильно она ее ненавидит.

Через год, когда я шла по священному залу совершать возлияния, она указывает на меня и говорит: «Что у тебя за цель?»

«Вернуть вас к вашему королевскому предназначению, принцесса».

«Нет в моем предназначении ничего королевского, и я не принцесса», – молвит она.

Две луны спустя подзывает она меня к себе. Как женщину равную, но помнящую о ее королевском происхождении. Через две луны после этого рассказываю я ей, что водная богиня уготовила ей более высокое предназначение. Еще три луны, и она верит мне после того, как я велю росе поднять меня над землей и выше ее головы. Нет, не мне верит, а верит, что в жизни ее возможно нечто большее, чем бездетное вдовство да бормотание молитв богине, какую она ненавидит. Нет, не вера, ибо говорит она, что вера доведет людей, ее окружающих, до гибели. Говорю ей: «Нет, моя госпожа, только вера в любовь способна на это. Примите ее, возвратите ее, питайте ее, но нипочем не верьте, что любовь способна создать что-то иное, нежели любовь». Год еще не закончился, как Бунши явилась ей в последнюю жаркую ночь года, когда почти все женщины, сто и еще двадцать и еще девять, отправились мыться к водопаду с нимфами. Явилась рассказать правду о ее линии преемственности, разъяснить, почему именно ей надлежит восстановить ее. «Мы пришлем человека, – сказала Бунши, – все уже устроено».

«Взгляни на мою жизнь. Вся она вокруг дыры, какой владеют, распоряжаются и какую устраивают мужчины. Теперь я должна и от женского рода принять такое же? Ты ничего не знаешь про сестринскую обитель, ты всего лишь бледное эхо мужчин. Истинный Король будет бастардом, незаконнорожденным? Эта фея водная тоже при рождении на головку упала?»

«Нет, Достойнейшая. Мы нашли принца в…»

«Калиндаре. Еще одного? Их, похоже, повсюду полно, как вшей, этих безземельных принцев Калиндарских».

«Брак с принцем делает вашего ребенка законнорожденным. И когда возвратится истинная линия королей, он сможет заявить о своих правах перед всеми лордами».

«Насрать на всех лордов. Все эти короли тоже вышли из лона женщины. Как остановить это наследование по мужской линии, раз ему следовали все другие мужчины? Убить всех мужчин».

«Тогда правьте ими, принцесса. Правьте ими через его посредство. И покиньте это место».

«А если место это мне нравится? В Фасиси даже ветры замышляют против тебя».

«Если желание ваше остаться, тогда останьтесь, госпожа. Только до тех пор, пока ваш брат остается Королем, мор чумной над землею и под нею наведается даже и сюда».

«До сих пор ни одна чума не наведалась. Когда этому поветрию произойти? Почему не сейчас?»

«Возможно, боги дают вам время предотвратить это, Ваше Достоинство».

«Язык твой слишком гладок. Я не полностью верю ему. Дайте же мне, по крайней мере, увидеть этого человека».

«Он прибудет к вам под видом евнуха. Если он вас устроит, то мы найдем старейшину, что стоит за наше дело».

«Старейшину? Что ж, тогда мы обречены на предательство», – говорит она.

«Нет, госпожа», – отвечаю. Я доставляю принца из Калиндара. За сотню лет нога ни единого мужчины не ступала в Манту, зато евнухов бывало много. Ни одна женщина не попросила бы евнуха задрать подол одежды, под какой шрамы свидетельствовали об ужасающей работе ножа. Однако у главного входа стояла громадная стражница, дочь из рода самых высоких женщин в Фасиси, которая хватала за пах и сжимала пальцы в кулак. Накануне я убеждала принца делать так-то и так-то, забыть о своем величайшем неудобстве и не выдать себя волнением, не то его убьют – и не посмотрят, что принца убили. «Яйца свои прощупайте хорошенько и протолкните из мошонки в свои заросли. Свой конгконг, ствол срамной, оттяните сильно и спрячьте меж ног, пока не дотянется он до дыры в заднице. Стражница нащупает у вас мошонку, свисающую по обе стороны конгконга, и решит, что вы женщина. Она даже в лицо вам не заглянет». Принц проделал весь путь до покоев Лиссисоло, прежде чем снял с себя чадру и рясу. Высокий, темнокожий, с густой шевелюрой, карими глазами, полными и темными губами, узором из шрамов на челе и по обеим рукам, да еще и на немало лет моложе по возрасту. Ему только то было известно, что пред ним наследная принцесса и что он получит титул.

«Он подойдет», – говорит Лиссисоло.

Мне не пришлось отправляться на поиски старейшины. Семь лун – и старейшина нашел меня. Фумангуру закончил петиции, потом послал сообщение через барабан эве, слышать какой могли лишь посвященные женщины, потому как выстукивал барабанщик до того благочестиво, сообщая, что у него для принцессы вести, какие могут оказаться добрыми, а могут и плохими, но наверняка окажутся разумными. Семь дней я гнала лошадь, чтобы встретиться с ним и сказать, что его желание, его предвидение реальны, но сыну ее нельзя рождаться бастардом. Мы верхом возвращались обратно еще семь дней: я, старейшина Басу Фумангуру и принц из Калиндара. Одни сестры знали, другие нет. Некоторые понимали: что бы ни происходило, это весьма и весьма важно. Другие полагали, что новые люди придут и порушат священную девственность Манты, несмотря на то, что многие годы крепость была местом обитания мужчин. Одних я попросила не болтать о том, что происходило, другим пригрозила. Но как только ребенок родился, я поняла, что он в опасности. Единственное безопасное место для него – это Мверу, говорю я принцессе, которая не должна вновь терять ребенка. «Держите его здесь, и вы наверняка снова его потеряете, ведь любая из сестер с готовностью предаст нас», – убеждаю я ее. И в самом деле, так оно и случилось. Эта самая сестра уходит ночью (не для того, чтобы отправиться куда-то, ведь в любую сторону иди, шагать пешком будешь дней десять и еще пять) подальше, чтоб голубя выпустить. Голубя она пустила прежде, чем я добралась до нее, но я допыталась у нее, что отправляла она голубей обратно их хозяину в Фасиси. Потом я перерезала ей горло. Иду обратно и говорю принцессе: «Уходить нет времени. Депеша уже на пути ко двору». Мы той же ночью отправляем его к Фумангуру, понимая, что это займет семь дней, а принцессу оставляем с еще одной группой умудренных женщин, преданных Королеве Долинго. Малец три месяца остается на попечении Фумангуру и живет у него как собственный сын старейшины. Вам известно, как все дальше пошло.

Мы сидели в наполненной утром комнате, ощущая тишину. У сидевшего рядом Мосси замедлялось дыхание. Я гадал, куда О́го подевался и сколько утреннего времени прошло. Соголон до того долго смотрела в окно, что я подсел к ней глянуть, на что она засмотрелась. Потому-то запах мальца в один миг щекотнул мне нос – и пропал в следующий миг. Еще было непонятно, отчего порой он был в четверти луны пути, а иногда – в пяти лунах.

– Я знаю, они пользуются десятью и еще девятью дверями, – сказал я.

– Знаю, что ты знаешь.

– Они – это кто такие? – спросил Мосси.

– Мне по имени всего один известен и только потому, кого он за собой оставляет, в большинстве женщин. Народ в Колдовских горах зовет его Ипундулу.

– Молния-птица, – прошептал старец. Хриплый шепот – проклятие вполголоса. Соголон кивнула ему и опять повернулась к окну. Я глянул за окно и не увидел ничего, кроме уходящего дня. Я уж рот открыл, чтоб спросить: «Старушка, ты что высматриваешь?» – как вдруг старец проговорил:

– Птица-молния, молния-птица, женщина, берегись птицы-молнии.

Соголон обернулась и сказала:

– Ты, братец, собирался нам песню спеть.

Тот нахмурился:

– Я про птицу-молнию говорю. Разговор есть разговор.

– Эту-то историю ты и должен им поведать, – сказала Соголон.

– Ипундулу это…

– Расскажи, как предками твоими было заведено. Как тебя тому учили.

– Певцы-сказители не поют больше песен, женщина.

– Лживы слова твои. Южные гриоты, они до сих пор есть. Немного их и тайно живут, но – все еще есть. Я расскажу им про тебя. Как хранишь ты в памяти то, что мир велит тебе позабыть.

– У мира этого есть отеческое имя.

– Многие поют.

– Многие не поют вовсе.

– Мы стихи послушаем.

– Ты уж и правителем надо мною стала? Приказы мне отдаешь?

– Нет, друг мой, я пожеланием с тобой делюсь. Южные гриоты…

– Нет никаких южных гриотов.

– Южные гриоты против Короля голос поднимают.

– Южные гриоты за правду голос поднимают!

– Старик, ты только что сказал, что нет больше никаких южных гриотов, – заметила Соголон.

Старец подошел к груде одежды и отодвинул ее. Под нею лежала кора.

– Ваш Король, он шестерых из нас нашел. Ваш Король, он их всех погубил – и не единого не убил быстро. Ты помнишь Бабута, Соголон? Человек приходит к шестерым из нас, среди них и Икеде (ты знаешь его!), и говорит: «Хватит прятаться по пещерам понапрасну, мы воспеваем подлинную историю королей!» Не мы владеем истиной. Истина есть истина, правда есть правда, и с этим ничего не поделаешь, даже если спрятать ее, или убить ее, или даже высказать ее. Правда была еще до того, как ты раскрыл рот, чтобы сказать: «Вот она, правда». Правда остается правдой даже после тех, кто повелевает отравить гриотов, чтобы расходилась повсюду ложь, пока не утвердится она в сердце каждого человека. Король, говорит тот человек, прознал про вас с тех пор, как обрел гадов ползучих на земле и голубей в небе. Так что собирайте своих гриотов, и пусть караван переправит их в Конгор, ибо смогут они жить безопасно среди книг Архивной палаты. Ведь век голоса завершился, и мы живем в век письменного знака. Слово на камне, слово на пергаменте, слово на ткани – то слово, что намного превыше глифа, поскольку слово порождает во рту звук. И, когда окажетесь вы в Конгоре, пусть знатоки письменности сохранят слова, сходящие с ваших уст, и тогда можно будет убить гриота, но никак нельзя будет убить слово. И там, в красных, пропахших серой пещерах, говорит Бабута: доброе это будет дело, братья. Получается, будто расценивали мы человека только по слову его. Но Бабута, он из времен, когда слово обрушивалось водопадом и было даже запахом правды пропитано. «Когда голубь, – говорит тот человек, – сядет у входа в эту пещеру, через два дня вечером, возьмите записку с его правой лапки и следуйте указанию глифов на ней, ибо расскажет она вам, куда идти». Ведом вам путь голубя? Он летит в одну сторону, только туда, где его дом. Если только колдовство не заставит птицу счесть домом своим какое-то другое место. Бабута говорит тому человеку: «Послушай теперь меня: ни один человек тут никогда не желал читать», – а тот человек ему: «Когда глифы увидите, поймете, ведь глифы говорят, как мир вокруг нас». И Бабута подходит к остальным, и подходит Бабута ко мне и говорит: «Это доброе дело, не должны мы больше жить, как собаки». А я говорю: «И вместо этого мы идем в зал с книгами, чтоб жить, как крысы. Нет при дворе Короля никого, кому бы даже полудурок доверять должен». А он говорит: «Иди титьку у гиены пососи, раз дураком меня зовешь, а я из этой пещеры ухожу, потому как знаю, что она меченая и я бродячим становлюсь». Бабута и еще пятеро ждут возле пещеры днем и ночью. Три ночи миновало, когда у входа в пещеру голубь сел. Не били барабаны. Никакие барабаны так и не поведали, куда подевались Бабута и еще пятеро. Только никто с той поры их больше не видел. Так что нет уже никаких южных гриотов. Я остался.

– Длинная вышла история, – сказала Соголон. – Что ж, без песен так без песен. Расскажи им про того, кого птицей-молнией зовут. И кто с ним странствует.

– Вы же видите дела их.

– Так и ты тоже.

– Давайте-ка хоть кто из вас перестанет на дерьмо пялиться и расскажет нам эту историю, – подал голос Мосси. И в первый раз не вызвал бы он во мне раздражения, если б, говоря это, не улыбался мне.

Старец сел на кровать, на какой Соголон никогда не спала, и заговорил:

– Злобная весть прилетела с запада десять и еще четыре ночи назад. Селение прямо возле Красного озера. Женщина говорит соседке: «Уж четверть луны, как никого не видать из дома в трех жилищах от нас слева», – а та в ответ: «Так они народ тихий, и своя у них компания», а первая говорит: «Даже дух ветерка так не стихает», – и обе они пошли к той хижине посмотреть. Повсюду вокруг той хижины смертью пахло, но скверна исходила от мертвых животных, от коров и коз, убитых не для еды, а ради крови и забавы. Рыбак, его первая жена и вторая жена, а еще три сына были мертвы, но они не воняли. Как описать вид этот, даже богам непривычный? Все трупы были собраны, будто идолы для поклонения, сложены в кучу, будто их вот-вот сжечь должны. Кожа у них на кору деревьев походила. Словно бы кровь, плоть, жидкости, протоки жизни – все было высосано. У первой и второй жен, у обеих грудь была вскрыта и сердца вырваны. Но перед этим он им все шеи прокусал и снасильничал, оставив свое мертвое семя гнить у них в чреве. Имя его вы назвали уже.

– Ипундулу. А кто его ведьма? Он бродит на воле, как и нет больше над ним власти? – спросила Соголон.

– Над ним нет. Ведьма, что правила им, умерла прежде, чем успела передать власть своей дочери, вот Ипундулу и обратился опять в птицу-молнию, схватил своими когтями эту дочь, взлетел с нею высоко-высоко-высоко, а потом отпустил. Та ударилась о землю и расшиблась в лепешку. Поэтому-то и можно узнать, что его семя в тех двух женах: капельки молний вылетали из их кхекхе, даже когда они разлагаться стали. Ипундулу, он из красавцев красавец, кожа у него белая, как глина, белее, чем вот у этого, но такого же, как и он, красавца.

Он указал на Мосси.

– Ayet bu ajijiyat kanon, – произнес Мосси и всех удивил.

– Да, префект, он птица белая. Только он не добрый. Он зло, так люди считают. И того хуже. Ипундулу, потому как он красавец и одет в халат белый, как кожа его, считает, что женщина своей волей идет к нему, но он им разум травит, едва в комнату заходит. И распахивает он свой халат, а тот вовсе и не халат никакой, а крылья его, а под ними нет никакой одежды, и он насилует их, одну, потом вторую и чаще всего убивает, а некоторых оставляет в живых, только они не живые, они живые мертвецы с молниями, что разбегаются по телу там, где когда-то кровь текла. Доходят до меня слухи, что он и мужчин обращает. И остерегись попасться птице-молнии, потому как обратится он во что-то громадное и яростное, а когда крыльями своими захлопает, то выпустит на волю гром, что сотрясет землю, и слух оглушит, и все здание сшибет, а с ним и молнию, что ударит тебе в кровь и сожжет тебя, одна черная шелуха и останется.

Вот так оно и случается в одном доме в Нигики. Жаркая ночь. В комнате мужчина и женщина – в облаке мух над кроватью. Он красив: шея длинная, волосы черные, глаза яркие, губы полные. Слишком высок для этой комнаты. Осклабился на облако мух. Кивает женщине, и она, голая, с кровоточащей раной на плече, идет к нему. Глаза ее глубоко в череп запали, а губы трясутся безудержно. Сама вся по́том обливается. Идет она к нему, руки к бокам прижаты, переступает через собственную одежду и сорго рассыпает, чашу разбив вдребезги. Ближе подходит, будто кровь ее тянется к ее же крови, что во рту у него.

Он одной рукой обвивает ей шею, а другою за живот хватает, ощупывает, нет ли ребенка. Клыки собачьи изо рта его прорастают, над подбородком торчат. Пальцы его грубо меж ног у нее копошатся, но она стоит не шелохнется. Ипундулу нацелил палец на грудь женщины, и коготь выскочил из среднего пальца. Вдавил он его глубоко в грудь, и хлынула кровь, а он ей грудь распластал, добираясь до сердца. Облако мух роится, жужжит и упивается кровью. Отдернулась мух пелена на мгновенье – младенец лежит на кровати, тельце все в дырьях, будто клещами изъедено. Личинки из дыр уж ползут – десяток, дюжины, сотни выползают из кожи младенца, крылышки расправляют и улетают. Глаза мальчика широко раскрыты, кровь его капает на кровать, тоже покрытую мухами. Кусают, роются, высасывают. Пасть его с хрустом распахивается, и стон из нее раздается. В тельце ребенка осы свили гнездо.

– Адзе? Они вместе орудуют? – спросила Соголон.

– Не одни эти двое. Другие тоже. Ипундулу с Адзе, эти двое из тела жизнь высасывают, но не они его в шелуху обращают. Это дело тролля травяного, Элоко. Он охотился только в одиночку или с такими же, как он, но с тех пор, как Король спалил его лес, чтоб посадить табак и просо, они с любым заодно. Женщина-молния – тут вот какая история. Вот что происходит, когда Ипундулу всю кровь высасывает, но останавливается прежде, чем высосет полностью соки жизни, и плодит в женщине молнию, заодно делая ее и безумной. Один южный гриот вытащил все это из ее уст, но так и не слагает из этого песню. Их там трое, и еще двое, и еще один. Это я вам говорю. Они вместе действуют. Но главный у них – Ипундулу. И малец.

– Что про мальца? – спросила Соголон.

– Тебе эта история самой известна. Они мальца используют, чтоб к женщине в дом попасть.

– Они мальца заставляют.

– Какая разница? – пожал плечами старец. – Вот еще что. Три-четыре дня спустя еще один идет по их следу, потому как гниющие тела и вонючие останки приятно дразнят его нюх. Он рвет их когтями и пьет вонючий сок гнили, затем принимается за плоть, пока не наестся вдоволь. Когда-то у него еще брат был, пока кто-то не убил его в Колдовских горах.

Я смотрел на них со всей скромностью, на какую был способен.

– Мальца они используют, Соголон, – сказал старец.

– Я говорю, никто не спрашивает про…

– Они мальца обратили.

– Послушай-ка.

– Они толкают мальца на…

Резкий и тугой порыв ветра штормом прошелся по полу, раскидав всех к стене. Рассерженный ветер свистнул, потом вылетел в окно.

– Никто мальца не заставляет. Мы нашли мальца, и…

– И что? – перебил я. – Что такого поведал сказитель, что тебе не по нраву?

– Ты разве не слышал, Следопыт? Сколько уже времени, как малец пропал? – сказал Мосси.

– Три года.

– Он говорит, что малец один из них. Если не кровопиец, значит, заколдован.

– Не дразните ее. А то она еще и крышу сдует, – сказал старец.

Мосси бросил на меня взгляд, вопрошавший: «Вот эта-то мелкая старушенция?» Я утвердительно кивнул.

– Следопыт прав. Они пользуются десятью и еще девятью дверями, – сказала Соголон.

– А через сколько дверей вы прошли? – спросил Мосси.

– Одну. Нет ничего хорошего для такой, как я, в проходе через ту дверь. Призвание свое я черпаю от зеленого мира, а такой поход оскверняет зеленый мир.

– Очень длинное выражение для того, чтоб сказать: ворота ведьмам не годятся, – не удержался я. – Тебе необходим я, нужно мое полученное от Сангомы умение, чтоб открывать их. И даже проход через каждую дверь ослабляет тебя.

– Вот человек! Он знает меня больше, чем я сама себя знаю. Тогда сложи для меня мою песнь, Следопыт.

– Под сарказмом всегда что-то еще прячется, – заметил Мосси.

– Как же скоро Леопарду замена нашлась.

– Помалкивай, Соголон.

– Ха, уж теперь-то мой язык вольной речкой станет.

– Женщина, мы время теряем, – сказал ей старец, и она утихомирилась. Он подошел к сундуку и достал громаднейший пергамент.

Мосси воскликнул:

– Старик, это то, о чем я думаю? Я полагал, что земли эти на карту не наносились.

– Вы это оба о чем? – спросил я.

Старец развернул свиток. Большой рисунок: коричневое, голубое и цвета кости. Я тоже видел такие: во Дворце Мудрости было три штуки, – но не знал, что они такое и какой от них прок.

– Карта? Это карта наших земель? Кто сотворил такое? Какое искусное мастерство, как подробно, даже восточные моря. Купец какой-то с востока привез? – заговорил Мосси.

– Мужчины и женщины в наших краях тоже мастера искусные, чужеземец, – сказала Соголон.

– Ну, разумеется.

– По-твоему, мы со львами наперегонки бегаем да срем с зебрами, так что не способны нарисовать землю или буффало изобразить?

– Я не это имел в виду.

Соголон, фыркнув, оставила Мосси. Зато это чудо рукотворное, карта, заставляла его улыбаться, как ребенка, стянувшего орех колы. Старец оттащил карту на середину комнаты, положил на четыре ее угла два горшка и два камня. Голубое манило меня. Светлое, словно небо, оно закручивалось синим, как само море. Море, только не как море, а больше похоже на море мечты. Из моря всплывали, будто на сушу скакали, существа громадные и маленькие, рыбы-великаны и зверь о восьми хвостах, обхвативший лодку-дау.

– Я долго ждал, чтобы показать это вам, Песочное море до того, как оно было песком, – сказал старец Соголон. «Что это за воды?» – подумал я про себя.

– Карта – это всего лишь рисунок суши, то, что человек видит, так, чтобы и мы смогли это увидеть. И замышлять, куда идти, – сказал Мосси.

– Слава богам, что этот человек объяснил нам то, что мы уже знали, – проворчала Соголон. Мосси хранил молчание. Соголон спросила: – Вы красным их помечаете? На основе какой мудрости?

– На мудрости математики и черной магии. Никто не совершает перехода, занимающего по времени четыре луны, за один оборот песочных часов, если только не передвигаться, как боги, или не использовать десять и еще девять дверей.

– Это как раз они.

– Все они.

Соголон опустилась на колени, а Мосси склонился: он восторженный, она молчаливая и насупленная.

– Где в последний раз слышали что-то о них? – спросила она.

– В Колдовских горах. Двадцать и еще четыре ночи назад.

– Вы провели стрелку от Колдовских гор до… Куда она указывает, на Лиш? – сказал Мосси.

– Нет, от гор до Нигики.

– Эта указывает от Долинго на Миту, но не далеко от Конгора, – сказал я.

– Да.

– Но мы шли из Миту в Долинго, а до того Темноземьем до Конгора, – сказал я.

– Да.

– Не понимаю. Вы сказали, что они используют десять и еще девять дверей.

– Разумеется. Как только вы прошли через одну дверь, вы можете двигаться только в одну сторону, пока не пройдете все двери. Вам никак не вернуться назад, пока вы этого не сделаете.

– А что будет, если попытаться? – спросил я.

– Тому, кто целует дверь, и пламя сжигает то, что ее прячет, это должно быть известно. Дверь окутает тебя пламенем и сожжет дотла – такое и на Ипандулу страху нагонит. Они пользуются дверями, должно быть, уже два года, Соголон. Вот почему их так трудно отыскать, а следить так и вовсе невозможно. Они будут держаться направления дверей, пока не завершат своего путешествия, затем повернут обратно. Потому-то я и провожу линию со стрелкой на обоих концах. Таким путем убивают они ночью, губят всего один дом, может, два, может, четыре, все убийства могут совершить за семь-восемь дней, потом пропасть, прежде чем оставить настоящий след.

Я подошел, указал и сказал:

– Если бы я ехал от Темноземья в Конгор, потом тут, недалеко от Миту до Долинго, тогда мне пришлось бы скакать через Увакадишу, отыскивать следующую дверь – в Нигики. Если они двигаются в обратную сторону, значит, они уже прошли через дверь Нигики. Теперь они путь держат через Увакадишу, чтобы попасть в…

– Долинго, – завершил Мосси. Он упер палец в звездочку на карте между гор пониже центра.

– Долинго.

4. Белая Ученость и Черная Арифметика

Se peto ndwabwe pat urfo.

Восемнадцать

Мы пребываем в большой тыкве мира сего, где Мать Бога держит все в своих руках, с тем чтобы никак не могло упасть находящееся на донном закруглении. И все же мир сей еще и плоский на бумаге с землями, принявшими форму пятен крови, что пропитались сквозь ткань, неровную форму, какая порой воспринимается черепами каких-то выродков.

Пальцем прослеживал я по карте реки, пока палец не завел меня в Ку, что никак во мне не отозвалось. Я уже не понимал, как мог когда-то больше всего на свете желать оказаться в Ку, нынче я даже не помню зачем. Палец мой перенес меня через реку в Гангатом, и, стоило мне коснуться символа тамошних хижин, как из памяти моей донесся до меня хихикающий смешок. Нет, не из памяти, а из того, где для меня нераздельно то, что помню, и то, чем я грежу. Смешок был беззвучен, зато он клубился голубоватым дымком.

День уходил, и мы собирались уехать вечером. Я подошел к другому окну. Там, за ним, префект взбежал на холмик, сделавшись черным на фоне солнца. Он стянул длинную джелабу[48], какой я на нем никогда не видел, и стоял на скале в набедренной повязке. Наклонившись, взял в руки два меча. Стиснул в ладонях рукояти, глянул на один меч, затем на другой, покрутил в пальцах, добиваясь крепкой хватки. Поднял левую руку, держа меч в отсечной позиции, упал на одно колено и ударил правым мечом с такой быстротой, будто свет менял. Вновь вскочил и напал правым, отсекая левым, рубанул левым мечом в правую сторону, а правым в левую, воткнул оба их в землю и перевернулся в воздухе, приземлившись на четвереньки, как кошка. Потом поднялся обратно на скалу. Остановился и посмотрел в нашу сторону. Я видел, как вздымалась у него грудь. Меня ему видно не было.

Старец опять завозился. Он достал кору, она была больше, чем мне представлялось. Основание округлое, толстая половинка тыквы, какую он удерживал у себя между ног. Большой гриф, ростом с юношу, со струнами справа и слева. Он взял инструмент за два булукало[49] из рога и сел у окна. Из кармана достал что-то похожее на длинный серебряный язык, обрамленный сережками.

– Великие музыканты среднеземелья вставляют в держатель струн найнаймо[50], дабы музыка перепрыгивала здания и проникала сквозь стены, но кому нужен прыгун через дома и пронзатель стен под открытым небом?

Старец отбросил найнаймо на землю.

Одиннадцать струн для левой руки, десять струн – для правой, он перебирал их, и гул коры уходил глубоко в пол. Я много лет не был так близок к музыке, как сейчас. Как арфа, возносит много мелодий разом, но не арфа. Как лютня, но не так резка в мелодии, как лютня, и не так тиха.

За окном Соголон с девочкой (она – на коне, девочка на быке) поскакали на запад. Шаги, сотрясающие пол над нами, означали: О́го задвигался. Я чувствовал, как трясется под ним пол, пока не услышал, как распахнулась настежь дверь. На крышу, может. Старец наладил ритм правой рукой и мелодию – левой. Прочистил горло. Голос его зазвучал выше, чем в обычной его речи. Высок, как крики о тревоге, еще выше, когда кончик его языка принялся отщелкивать ритм по небу.

Это я с юга поднял голос,

Сказитель-гриот.

Немного нас ныне.

Все вдруг скрылись во тьме.

Я выбрался из пустыни без жизни.

Я выбрался из пещеры.

Я выбрался и вижу,

Что себе я искал.

Любимого

Хочу обрести.

Любимого

Я потерял.

Другого

Хочу обрести.

Время каждого мужчину делает вдовым,

Как и каждую женщину, кстати.

Внутри него

Черное, как и он сам.

Черное в мир сочится сквозь дырку.

А самой большою в мире дырой

Остается дыра одиночества.

Человек свою душу теряет, раздавая ее.

Ведь себе он искал

Любимого.

Ему хочется обрести

Любимого.

Одного он утратил,

Другого

Ему хочется обрести.

Человек, когда обжирается за двоих,

Похож на такого, как он, кто с голоду пухнет.

Мне признайтесь: вы сами-то отличите, кто есть кто из двоих.

Вы обжираетесь днем,

Потом голод мучает вас по ночам, ну да,

Глянь на себя – дурачишь себя.

Что нужно тебе отыскать?

Любимого

Хочешь ты обрести.

Любимого

Ты уже потерял.

Другого

Ты уже потерял.

Любимого

Ты уже потерял.

Любимого

Ты уже потерял.

Другого

Ты уже потерял.

Потом он перебирал струны, позволив звучать одной лишь коре, а я ушел прежде, чем он снова запел. Я выбежал наружу, потому как я был мужчиной, и струны с песней никак не должны бы так действовать на меня. Наружу, где ничто не было в силах весь воздух утянуть из одного места. И где я мог бы сказать, мол, это от ветра влага в глазах моих, по правде, то ветер виноват. Там, на холме из камня, стоял префект, а ветер, пролетая мимо, ерошил ему волосы. Кора все еще звучала, звуки ее носились в воздухе, оставляя следы печали на всем пути, что мы прошли. Мне противно было это место, противна эта музыка, противен этот ветер, и мне противно было думать о детях-минги, ведь что для меня дети и что за польза от меня детям? Да и не в том было дело, совсем не в том, ведь о детях я вообще не думал, и они совсем не думали обо мне, только почему бы им забыть меня и почему меня тревожит, чтоб не забыли? Ведь каким благом было бы, если б они помнили, и почему я все-таки помню и почему вспоминаю сейчас? И я пробовал отрешиться, убеждал себя: «Нет, ни за что не стану думать о своем брате загубленном, ни об отце своем умершем, и об отце своем, что был моим дедом, и вообще зачем кому-то нужен кто-то? Просто ничего не иметь, просто ни в чем не нуждаться. Етить всех богов во всем». И мне хотелось, чтоб день уходил, и приходил вечер, и день вновь наступал – новый, избавляясь ото всего, что уже было, как сводит стирка пятно от дерьма на чистой ткани. Мосси все еще стоял там. Все еще не смотрел в мою сторону.

– Уныл-О́го, ты спать идешь? Солнце еще даже с днем не распростилось.

Он улыбнулся. Устроился он на крыше, из ковров, тряпья и одежды постель сделал, несколько подушечек под подушку приспособил.

– Меня все эти дни одни кошмары преследовали, – признался. – Лучше уж я тут лягу, и дыру в стене не пробью, и весь дом не обрушу. – Я кивнул.

– Ночи в этих краях холоднее становятся, О́го.

– Старец отыскал мне ковров и тряпья, а потом, я не очень-то чувствую это. Что ты про Венин думаешь?

– Венин?

– Девочка эта. Она с Соголон ездит.

– Знаю, кто она. По-моему, мы мальца нашли.

– Что? Где он? Твой нюх…

– Нюх тут ни при чем. Пока. Между нами и им большое расстояние. Прямо сейчас он от меня слишком далеко, чтоб догадываться. Может быть, они в Нигики на пути в Увакадишу.

– До того и до другого пол-луны добираться. А еще немало дней нужно, чтоб из одного в другое попасть. Я, может, не так сметлив, как Соголон, но даже я понимаю.

– Кто сомневается в твоем уме, О́го?

– Венин зовет меня простаком.

– Эта девчушка, что никогда так собой не гордилась, когда была мясом для зогбану?

– Она другая. Всего три дня как другая. До этого она никогда не говорила, теперь она ворчит, как шакал, и все время недовольно. И она не слушается Соголон. Ты заметил?

– Нет. И ты не простак. – Я подошел к нему и присел рядом.

– Умения ему не занимать, – произнес О́го.

– Кому?

– Префекту. Поглядел я, как он упражняется. Мастер!

– Мастер народ арестовывать да попрошаек разгонять, согласен.

– Он тебе не нравится.

– Нет у меня к нему никаких чувств: нравится или не нравится.

– А-а.

– Уныл-О́го, хочу, чтоб ты знал, о чем говорят. Малец, он со своей свитой не в этих местах или вообще в местах добрых людей.

Он смотрел на меня: брови вздернуты, но глаза пустые.

– Свита его – не люди, но и не демоны, хотя могут быть и монстрами. Один из них – птица-молния.

– Ипундулу.

– Ты его знаешь?

– Он – не настоящий он.

– Откуда ты знаешь?

– Этот Ипундулу, давным-давно еще, пытался вырезать у меня сердце. Я у одной женщины работал в Конгоре. Семь ночей он провел, семь ночей соблазнял ее.

– Значит, ты жил в Конгоре. Никогда мне не рассказывал.

– Работы у меня было на десять и еще четыре дня. Если б не Ипундулу. В те дни много радости ему доставляло действовать медленно. Женщину он имел каждую ночь, но в ту ночь я слышал только его. Когда я вошел, он ее уже убил и ел ее сердце. И вот что он говорит: «А насколько же эта еда будет больше!..» Подлетает и бросается на меня и когтями старается прорваться через кожу. Только кожа у меня толстая, Следопыт, и когти его застряли. Я схватил его за шею. Сдавил, ну да, пока она трещать не стала. Я б ему точно голову оторвал, если бы не его ведьма за окном. Она наслала заклятье, и я ослеп на десять и еще шесть морганий. Потом она помогла ему удрать. Я видел, как он в небе летел: крылья белые, шея повисшая, – но все равно он ее нес.

– Теперь он к той ведьме не привязан и к любой другой тоже. Ведьма не оставила наследницу, так что он теперь сам себе хозяин.

– Следопыт, в этом ничего хорошего. Он способен горло ребенку вырвать, и такое случалось, когда им ведьма командовала. Чего он теперь-то натворит?

– Малец все еще жив.

– Даже сам я не настолько прост.

– Если от ребенка ему какая-то польза есть, значит, малец жив. Ты видел тех, у кого молния в крови. Им ее ни за что не спрятать. А еще они с ума посходили.

– Ты говоришь правдиво.

– Есть еще кое-что. Передвигается он с другими, их четверо или пятеро. Рассказы о них мы слышали. Все они кровососы, похоже, что выбирают они дома, где много детишек. Малец стучится первым, уверяет, что убежал от чудовищ, и его впускают. Потом, глубокой ночью, он впускает всю банду, и обитатели дома становятся их поживой.

– Но малец не один из них?

– Нет, но ты же знаешь Ипундулу, он, должно быть, мальца околдовал.

– Мы в этих краях знаем, что он девиц околдовывал, но никогда – мальчика. Я сам ему башку размозжу, не успеет он и крыльями шевельнуть. Крылья эти гром на себе несут, ты знаешь?

– Это как это?

– Хлопает он своими крыльями – и гроза разражается с громом и молниями – сильнее и злее, чем ветер, какой Соголон поднимает своей волшбой.

– Значит, крылья мы ему подрежем. Я тебе попозже о других обязательно скажу.

– И о крыльях, что это за человек с черными крыльями?

– Аеси? Он тоже мальца разыскивает и, пока не разыщет, не остановится. Только он не знает, ни где мы, ни кто такой малец, ни про десять и еще девять дверей, иначе он ими воспользовался бы. Тут все просто. Мы спасаем мальца и возвращаем его мамаше, что живет в горной крепости.

– Почему?

– Она сестра Короля.

– Путаница какая-то – вот что это такое.

– Я стараюсь, чтоб все это проще стало.

– Вроде меня?

– Нет. Нет, Уныл-О́го. Ты не простой. Послушай меня, речь не о простоте. Мне тут такого порассказывали, что слов нет, чтоб тебе рассказать, вот и все. Только знай, этот малец – часть чего-то большего. По-настоящему большего и, когда мы найдем его и сумеем его уберечь, то эхо по всем королевствам прокатится. Но мы должны найти его до того, как его свита и впрямь убьет его. И мы должны найти его раньше Аеси, потому как он тоже убьет его.

– Ты говорил, что глупо верить в волшебных мальчиков. Я помню.

– А я и сейчас верю, что это глупо.

Я встал и заглянул за ограду. Префект ушел.

– Уныл-О́го, мне нравится простота. Знать, что вот это я буду есть, вот это я заработаю, что идти мне туда следует, а это – кого я иметь буду. Как раз таков мой выбор, как действовать в этом мире. А вот этот малец. Дело даже не в том, как много у меня с этим забот, дело в том, как глубоко мы увязли. Давай покончим с ним.

– И это все, что движет тобой?

– А что, еще что-то должно быть?

– Я не знаю. Только устал я держать руки в ожидании драки, когда не знаю, за что дерусь. О́го, он не слон и не носорог.

– Не знаю, что тебе и сказать. Есть еще деньги. И, как я подозреваю, есть в этом ребенке, мальце этом, такое, что имеет отношение к миру сему. И как бы ни было мне наплевать на этого мальца, да даже и на мир сей, я все равно кручусь в нем.

– Тебя ничто не заботит в мире сем?

– Не заботит, совсем. Да нет, заботит. У меня сердце прыгает, и замирает, и играет со мной. Сказать тебе кое-что, милый О́го?

Он кивнул.

– Я не отец, и все ж у меня есть дети. Здесь у меня нет никого из детей, и все ж они вокруг меня. И знаю я их меньше, чем тебя знаю, но я вижу их во сне и скучаю по ним. Есть среди них одна, девочка, знаю, что она меня терпеть не может, и это меня тревожит, потому как я вижу ее глазами, и она права.

– Дети?

– Они живут в Гангатоме, одном из речных племен, какое воюет с моим собственным.

– У тебя эта девочка и другие?

– Да, другие, один высоченный, как жираф.

– Ты устроил их жить в Гангатоме, хотя ты ку, а они воюют с ку. Ку убьют тебя.

– Судя по твоим словам – да.

– Из-за тебя я начинаю думать, что это самое «он простак» не так уж и плохо.

Я рассмеялся:

– Тут, милый О́го, в словах твоих, может, и правда звучит.

– Ты говорил, что малец мог бы быть в Нигики или Увакадишу.

– Они проходят в те же двери, через какие и мы удрали из Темноземья, только – в обратную сторону. До нас дошло, что они напали на усадьбу у подножья Колдовских гор и одолели даже их священную волшбу. Двадцать и еще четыре дня назад, почти луну. Они провели семь-восемь дней в одном месте, убивая и насыщаясь, а это значит, что они прошли в двери Нагики. По мне, никакое животное их на дух не переносит – значит, лошадей нет. Если они в Увакадишу, то пробудут там еще дня два, может, три. Потом пойдут к следующей двери, той, через какую мы прошли на пути в Долинго.

– Мы их там не встретим?

– Они пойдут через цитадель. Им нужно будет подзаправиться, а кто устоит от такого лакомого куска, как Долинго? Кроме того, Уныл-О́го, нас мало. Нам может понадобиться помощь.

– Мы, значит, идем им наперерез?

– Да, мы идем им наперерез.

Он хлопнул в ладоши, и эхо хлопка отозвалось по всему небу. Затем он широко раскинул руки, и я шагнул прямо в его объятья. Он отшатнулся слегка, не очень понимая, что я делаю. Я обхватил его руками, сунул голову ему под мышку и вдыхал глубоко и долго.

– Ты что делаешь? – спросил он.

– Стараюсь запомнить тебя, – ответил я.

Потом Уныл-О́го спросил меня, мила ли, на мой взгляд, девочка.

– Венин, – добавил он, – я называл тебе ее имя.

– Она мила, как, по-моему, милы обычно девочки, только губы у нее слишком тонкие, как и волосы, еще она лишь немногим темнее префекта, кожа которого просто ужасна. А ты считаешь ее симпатичной?

– У меня такое чувство, словно я половинка О́го. Мать моя умерла, родив меня, и это прекрасно, не то дожила бы до времени, когда прокляла бы меня и мое рождение. Зато во многом я не чувствую себя О́го.

– Ты прав, и ты чистосердечен, дорогой О́го. И – да, девчушка мила.

Остальные свои умозаключения я оставил в собственной голове, иначе могла бы получиться грубая шутка. Уныл-О́го кивнул, плотно сжал губы, удовлетворившись моим ответом, и опустил голову на свое тряпье. Внизу я миновал комнату, где обитал префект.

– Еще рано, но все ж спокойной ночи, Следопыт, – сказал он, когда я проходил.

– Привет, – только и смог я вымолвить. Только тогда я заметил, что старец перестал играть и сидел в комнате, уставившись, возможно, в темноту. Я спустился на первый этаж и стал поджидать Соголон.

– Старец твой, он пел.

Первой, отдуваясь и тяжело дыша, появилась девчушка. Соголон схватила ее за руку, девочка оттолкнула ее и припечатала к стене. Я вскочил прыжком, но девчушка пошла себе, рычаще ворча, и стала подниматься по лестнице. Соголон закрыла входную дверь.

– Венин, – позвала она.

Девочка огрызнулась на языке, какого я не знал. Соголон ответила на том же языке. Этот тон речи Соголон был мне знаком: тут мое дело говорить, а твое – слушать. Мне представлялось, что девчушка желает ведьме, чтоб ее тысячу раз трахнул мужик, сплошь покрытый бородавками, или что-нибудь такое же гадкое. Она ворчливо ругалась, одолевая все два пролета вверх, и с громким стуком захлопнула дверь.

– Никому в этом доме не ведомо, зачем существует ночь, – произнесла Соголон.

– Для сношений? Или чтоб колдовскую волшбу творить? Сон, он для старых богов и тех, кто следует им, Соголон. Твой старец пел.

– Ложь.

– Не велика прибыль лгать тебе, старушка.

– Зато великое удовольствие, наверное. Ты же сам был в комнате, когда еще сегодня он отказывался петь. Песни застревают у него в глотке, и ни одна еще не выбиралась с тех пор, как Кваш Нету стал Королем.

– Я знаю то, что сам слышал.

– Он тридцать лет не поет, может, больше, а перед тобой вдруг запел?

– По правде, сидел он ко мне спиной.

– Молчащий гриот просто так рта не раскроет.

– Он, может, выжидал, пока ты уедешь.

– Жалишь ты как-то тупее, чем луну назад. Может, кто-то наделил его чем-то новеньким, о чем спеть можно.

– Он не обо мне пел.

– Откуда тебе знать?

– Оттуда, что я – ничто. Ты не согласна?

– Поговорю с ним, когда проснется.

– Может, он о себе самом пел? Спроси его.

– На такое он не ответит.

– Ты ж не спрашивала.

– Гриот и не подумает разъяснять песню, лишь повторит ее, может, изменив в ней что-то по-новому, иначе он занимался бы разъяснениями, а не песни пел. Ничего про Короля?

– Нет.

– Или про мальца?

– Нет.

– О чем же еще тогда ему было петь?

– Может, о том, о чем все поют. О любви. – Она рассмеялась. – Может, есть в этом мире люди, кому она все еще нужна.

– А тебе? – спросила она.

– Никто не любит никого.

– Прежний Король, Кваш Нету, обученью не радел. Да и зачем ему было оно? Вот такого большинству людей про королей и королев знать не дано. Даже в прошлом многие века учение имело какую-то цель. Я училась темному искусству, чтобы пользоваться им и с пользой, и во вред. Ты набрался знаний во Дворце Мудрости, а посему держишься на месте получше, чем твой отец. Ты учился обращению с оружием, чтобы защищать себя. Ты учишься читать карту, чтобы стать умелым в странствиях. Во всем учение призвано переправить тебя оттуда, где ты есть, туда, куда ты желаешь попасть. Но Король-то уже туда попал. Вот почему Король с Королевой могут быть самыми невежественными в королевстве. Разум нынешнего Короля чист, как небо, но вот кто-то сказал ему, мол, какие-то гриоты поют песни более давних времен, чем когда он был мальчишкой. Можешь себе представить? Он ни за что не поверит, будто какой-то человек хранит в памяти все, что происходило до его рождения, ведь так короли и воспитывают своих сыновей.

Только этот Король не знал, что есть гриоты, поющие песни о королях, что были до него. Кем они были. Что делали. Все – начиная с нечестивых деяний Кваша Моки. Король даже песни-то не слышал. Человек, к нему приближенный, говорит: «Ваше Превосходнейшее Величество, поются песни, способные вызвать бунт против вас». И тогда сгребают почти всякого певца, в чьих песнопениях есть вирши времен до Кваша Моки, и всех их убивают. А у того, кого не нашли, чтобы убить, убили жену, сына и дочь. Их убили и дом их дотла сожгли, а всем приказали забыть любые такие сказания. В семье этого человека убили всех до единого, постарались. Ему удалось убежать, но и поныне он дивится, почему его не убили. Его заставили бы замолчать и без убийства девяти человек. Но таковы уж повадки у этих королей севера. Я поговорю с ним, когда он проснется, я в том уверена.

Рыдания разбудили меня раньше солнца. Поначалу показалось, что это ветер или что-то, сном навеянное, только вон он, напротив постели, в какой я спал, О́го свесился в южном окне – и плачет.

– Уныл-О́го, что с…

– Выходит, раз он считает, если способен ходить по нему, так может и оседлать его. Так ведь оно смотрится. Способен он оседлать его? Почему же он на нем не ездит?

– Ездит на чем, дорогой О́го? И кто?

– Гриот. Почему он не ездит на нем?

– Ездит на чем?

– На ветре.

Я подбежал к своему северному окну, глянул мельком, потом побежал к южному окну, к которому склонился Уныл-О́го. Увидел Соголон и пошел вниз. В это утро она оделась в белое, не во всегдашнее свое коричневое платье из кожи. У ног ее лежал гриот, конечности которого переплелись, как у обгоревшего паука, переломанные чересчур во многих местах, – мертвый. Сидела она ко мне спиной, белые одежды ее, похлопывая, колыхались.

– Все еще спят? – произнесла она.

– Кроме О́го.

– Он сказал, что гриот прошагал мимо него прямо с крыши, словно по дороге шел.

– Может, он по той дороге к богам отправился.

– По-твоему, сейчас подходящее время для насмешек?

– Нет.

– О чем он пел тебе? Днем, уже минувшим, о чем он пел?

– По правде? О любви. Только о ней и пел. Поиски любви. Утрата любви. Любви, подобной той, о какой поэты из родных для Мосси мест говорят как о любви. О любви, которую он потерял. Вот и все, о чем он пел: о любви, какую потерял.

Соголон подняла взгляд мимо дома в небеса:

– Дух его все еще идет по ветру.

– Само собой.

– Мне все равно, согласен ты или нет, ты слышишь му…

– Мы с тобой в согласии, женщина.

– Другим знать незачем. Даже Буффало: пусть пожует травку в другом месте.

– Хочешь, чтоб я оттащил старца подальше в буш? Хочешь, чтоб достался он гиенам и воронам?

– А после червям и жукам. Теперь уже все равно. Он с предками. Доверься богам.

О́го вышел к нам со все еще покрасневшими глазами. Бедняга О́го, чувствительным он не был. Но что-то в том, как кто-то другой так жестоко обошелся с самим собой, потрясло его.

– Мы отнесем его в буш, Уныл-О́го.

Мы по-прежнему были в саванне. Деревьев совсем немного, зато желтая трава доходила мне до носа. Уныл-О́го подобрал тело, баюкая его, как дитя, даром что вся голова гриота была в крови. Вдвоем мы пошли туда, где трава стояла повыше.

– Смерть остается царем над нами, разве не так? Она все так же желает выбирать, когда забирать нас. Иногда даже раньше, чем наши предки освобождают место. Может, он был человеком, кто не считался с мнением последнего Короля, О́го. Может, просто сказал: «А обделайся все боги, я сам выбираю, когда быть с собственными предками».

– Может быть, – кивнул он.

– Жаль, что нет у меня слов получше, вроде тех, какими он еще недавно пел. Только он, должно быть, думал, что, какова бы ни была его цель, он ее исполнил. После этого не осталось ничего…

– Ты веришь в цель? – спросил Уныл-О́го.

– Я верю людям, когда те говорят, что верят в нее.

– О́го без пользы богам небесным или месту среди мертвых. Когда он умирает, то предназначен на поживу воронам.

– Мне нравится, что у О́го на уме. И если…

Одна пролетела мимо моего лица до того стремительно, что я принял это за шалость. Потом другая пролетела – прямо над головой. Третий раз пришелся мне на лицо, будто бы до глаз добиралась, но я прикрылся, и когти расцарапали мне руку. Одна полетела к плечу О́го, и он поймал ее на лету и сдавил так сильно, что она взорвалась кровавым облачком. Птицы. Две подлетели к его лицу, и он бросил гриота. Отмахнул прочь одну, схватил другую, раздавив ее целиком. Одна обдирала мне затылок. Я схватил ее сзади и попытался свернуть ей шею, но та оказалась жесткой, а птица билась, царапалась и клюнула меня в палец. Я выпустил ее, а она, сделав круг, вновь налетела на меня. Уныл-О́го прыгнул в мою сторону и отбил ее. На земле я разглядел их, птиц-носорогов: белоголовые, с хохолком из черных перьев сверху, с длинным серым хвостом и громадным, больше головы, загнутым книзу красным клювом: красный цвет означал самца. Еще один уселся, трепеща крыльями, на гриота. О́го уже двинулся схватить его, когда поднял взгляд.

– Уныл-О́го, посмотри.

Прямо над нами кружило и верещало черное облако птиц-носорогов. Три ринулись на нас, потом четыре, потом больше, больше.

– Бежим!

О́го, стоя, сражался, круша своими перчатками: бил, смахивал, рвал крылья, – но птиц все прибывало. Две, нацелившись на мою голову, столкнулись друг с другом и устроили драку на моем скальпе. Я побежал, руками прикрывая лицо, а птицы царапали мне пальцы. О́го, утомившись сражаться, тоже побежал. Преследовать нас птицы перестали у дверей дома. Соголон снова вышла, и мы, обернувшись, смотрели на рой птиц – сотни их, если не больше, – а те, вцепившись в гриота когтями, медленно подняли его тело низко над землей и унесли прочь. Мы молчали.

Мы собирали вещи, а Соголон рассказывала другим, что старец отправился в глубины дикой природы беседовать с духами, что, в общем-то, не было совсем враньем, и велела нам взять с собой столько всего, сколько увезти сможем. Зачем нам это понадобится, спросил я, если до цитадели Долинго нам меньше дня добираться? Она насупилась и велела девочке набрать побольше еды. Девчушка зашипела и проговорила: «Тебе надо больше еды, ты сама ее и бери». Мне было интересно, думает ли Мосси, как и я, но желания спрашивать об этом в тот момент у меня не было. Он же подхватил кусок ткани и шарфом обернул его вокруг моей шеи. Соголон взяла одну лошадь, девочка забралась по спине Уныл-О́го и уселась ему на правое плечо. Мосси уселся на Буффало, и оба они, обернувшись, посмотрели на меня, когда я двинулся пешком.

– Следопыт, не глупи, ты всех нас задержишь, – сказал Мосси. Протянул мне руку и втащил на бычью спину.

День разалелся, потом стемнел, а мы ничуть не приблизились к цитадели Долинго. Я клевал носом, уснул на плече у Мосси, в ужасе отпрянул и опять уснул, на этот раз без беспокойств, чтобы, проснувшись, лишь убедиться, что мы все еще не добрались. Долинго, должно быть, оказалось одним из тех королевств, что кажутся маленькими, но странствия по ним две жизни занимают. Когда я в первый раз проснулся, то был на взводе. По правде, оттого-то и отпрянул. Должно быть, сказался еще и сон, растаявший, едва я проснулся. Так сны всегда делают. Да, так они всегда делают. Я отодвинулся, как мог, подальше от него, потому как, правду сказать, я его чуял. Да, я был способен учуять каждого, только не каждый дышит намного медленнее, чем все остальные. И, кляня самого себя за то, что спал на плече Мосси, надеясь, что не обслюнявил ему спину и не тыкался в нее, хотя у меня, когда на взводе, вверх встает, а не вбок. Само собой, надеялся, что я не был на взводе, пока спал, но от этого только еще больше завелся, проснувшись, и подумал я про птиц-носорогов, ночные небеса, мерзкие воды, обо всем.

– Милый Буффало, если ты устал от нас, то мы можем пешком пойти, – сказал Мосси.

Буффало фыркнул, что Мосси принял за совет: сиди, мол, где сидишь, – хотя мне захотелось слезть. А еще на такой случай я жалел, что одежда на мне чересчур тонка и ее слишком мало. Не то чтобы одежда скрывала все мужские желания. Только то не было желанием, просто тело мое все еще во сне пребывало, когда разум уже давным-давно отпустил его. Двигались мы слегка на подъем в более прохладный ночной воздух, минуя небольшие вершины и большие скалы.

– Соголон, ты говорила, что мы в Долинго. Так где же оно? – спросил я.

– Придурочный, глупый, идиот-ищейка. По-твоему, мы горы миновали? Взгляни вверх.

Долинго. Не так много прошло с тех пор, как мы покинули дом гриота, но когда в буше стали гуще деревья, я подумал, что мы бродим вокруг больших скал, избегая взбираться на них. Я свалился бы с Буффало, не ухвати меня Мосси за руку.

Долинго. Не было больших скал, даром что по ширине они не уступали горам: тысяча, шесть тысяч, может, даже десять тысяч шагов, чтобы обойти вокруг, – однако стволы дерев с небольшой кроной пробивались низко. Деревья вышиной в сам окружавший мир. Поначалу, поглядывая вверх, я видел один только свет да веревки, порой протянувшиеся выше облаков. Мы выехали на лощину шириной с поле боя: вполне достаточно, чтобы разглядеть две линии. Первая тянулась до самого поля, вторая была поменьше. Обе линии уходили в облака и выше. Мосси ухватил меня за колено, уверен, неосознанно. На первой линии имелось сооружение из дерева или глины (или того и другого), что окружало комель ствола на высоту пяти этажей, каждый этаж высился на восемьдесят-сто шагов. В некоторых окнах проблескивал свет, в других он сиял вовсю. Темный ствол тянулся еще выше, минуя больше облаков, до места, где расходился вилкой. Слева высилось нечто похожее на массивную крепость, громадные обычные стены с высокими окнами и дверями, а поверх этого еще один этаж и еще один этаж поверх того – и так до шести этажей с настилом на пятом и свисающей площадкой, какую удерживали четыре троса толщиной никак не меньше чем с лошадиную шею. Справа на высоте крепостей шла ничем не украшенная ветвь с одним дворцом на вершине, но даже у этого дворца было много этажей, обшивки, настилов и золоченых крыш. Облака разошлись, луна засияла ярче, и я заметил, что у вилки было три конца, а не два. Третья ветвь, такая же широкая, как и две другие, была уставлена построенными зданиями и зданиями строившимися. А еще настилом, что протянулся настолько длиннее всех остальных, так далеко, что я подумал, как бы ему вскоре не обломиться. С настила свешивались несколько площадок, что поднимались и опускались на тросах. Сколько же надобилось рабов, чтобы их тянуть? И что ж это за настоящее, что за будущее, где люди строят ввысь, а не вширь? Поверх друг друга, а не рядом? Где фермы и где домашний скот, а без них что же народ этот ест? В отдалении на широком просторе вздымались еще семь высоченных деревьев, и среди них одно с массивной сверкающей обшивкой наподобие крыльев и башней в форме паруса дау. Другое, со стволом, слегка склоненным на запад, зато все постройки косили на восток, будто бы все здания соскальзывали с фундаментов. От ветви к ветви, от здания к зданию тянулись тросы с блоками, площадки, вверху и внизу сновали подвесные вагончики.

– Это что за местечко? – спросил Мосси.

– Долинго.

– Не доводилось видеть такого великолепия. Тут боги живут? Это обиталище богов?

– Нет, это дом людей.

– Не пойму, хочется ли мне с такими людьми встречаться, – произнес Мосси.

– Женщинам может понравиться твое миррово благовоние.

Лязгнул металл, шестерни зацепились. Железо ударило по железу, и площадка опустилась. Все тросы напружинились, блоки принялись вращаться. Площадка сверху, что вниз шла, загородила луну и упрятала нас в тень. Была она шириною с корабль и, приземлившись, сотрясла почву.

Рука Мосси все еще сжимала мою коленку. Соголон с девочкой галопом поскакали вперед, ожидая, что мы последуем за ними. Площадка уже пошла на подъем, и Буффало запрыгнул на нее, слегка поскользнувшись. Мосси отпустил мою коленку. Он спрыгнул и закачался слегка с поднимавшейся площадкой. На башне вверху кто-то повернул огромный диск из стекла или серебра, наверное, блюдо, которое отразило лунный свет, направив его на площадку. Слышно было, как работали зубцы, шестерни, колеса. Мы поднимались выше, и по мере того, как мы подбирались ближе, я различал узоры на стенах: ромб за ромбом, вверху, внизу и крест-накрест, и шары того же узора, и древние глифы, и полосы, и дикие росчерки, что казались все еще двигавшимися, словно бы художник рисовал их вместе с ветром. Мы поднялись выше по стволу, выше любого моста или дороги, к тройной развилке. На стороне правого ответвления кто-то нарисовал черным женскую голову до того высокую, что она поднималась выше четвертого этажа, а чалма на голове еще выше. Площадка поравнялась с настилом, и всякое движение прекратилось. Соголон вышла первой, Венин пошла за нею, не глядя по сторонам или по верхам, где светились несколько сфер, но не было заметно никаких проводов или источников. Сошли и Уныл-О́го с Буффало. Они уже бывали тут раньше, а я не был. Мосси все еще не оставляло потрясение. Соголон с Венин оставили лошадь стоять в сторонке. Это было правостороннее ответвление, ответвление дворца, и на ближайшей стене – знак на языке, похожем на знакомый мне, выписанный буквами вышиной больше любого человека.

– Это Мкололо, первое древо и место пребывания Королевы, – сообщила Соголон.

Луна подобралась до того близко, что подслушивала за нами. Мы прошли на широкий каменный мост, дугой поднимавшийся над рекой, и вышли на дорогу без изгибов. Мне хотелось спросить, что за наука заставляет реку течь с такой высоты, но дворец оказался прямо перед нами, будто бы только что пророс из-под земли, а мы будто бы обратились в мышей, созерцающих дерева. Луна обелила все стены. На самом нижнем уровне – высокая стена и мост слева над водопадом. На следующем уровне – то, что я видывал только в землях Песчаного моря. Акведук. Над ним – первый этаж с освещенными окнами и двумя башнями. А над этим еще больше палат и покоев, залов, башен и величественных крыш, одни из них походили на купол в форме калебаса, а другие на заостренный наконечник стрелы. Справа высилась длинная площадка, стоявшие на ней отбрасывали тени вниз, на нас, пока мы шли к двойным дверям вышиной в три человеческих роста. Стоит охрана: два стража в зеленых панцирях и латных воротниках, доходивших до самого носа, каждый держит в руке длинное копье. Ухватившись за рукояти, стражи раскрыли двери. Мы прошли мимо них, но я обе руки держал на своих топориках, а Мосси вцепился в рукоять меча.

– Не оскорбляйте гостеприимство Королевы, – предупредила Соголон.

Двадцать шагов через ров с текущей водой по мостку не шире, чем для прохода трех человек, и мы оказались на другой стороне. Соголон прошла первой, затем О́го, Венин, Буффало, Мосси, потом я. Я смотрел, как озирался Мосси, как вздрагивал от легчайшего всплеска, как затаивал дыхание, когда пролетала над ним какая-нибудь птица или трепыхались механизмы наружных площадок. Я больше смотрел за ним, чем куда мы идем, да к тому же Соголон явно это знала. От воды веяло жаром, но в ней плавали рыбы и другая водная живность. Перейдя мостик, мы пошли к лестнице, разглядывая мужчин, женщин, стоящих зверей и никогда не виданных мной созданий, облаченных в железные кольчуги из пластин и колец, длинные наряды, плащи, в головных уборах с длинными перьями. Кожи темнее, чем у этих женщин и мужчин, мне видеть не доводилось. На каждой ступеньке стояли по два стража. На верхней ступени на невообразимую для меня высоту вздымался вход.

Вот тебе правда. В разных землях и в морских царствах я побывал в великолепных королевских владениях, только с этим-то двором с чего начать? Мосси стоял не шевелясь, пораженный чудом, да и я тоже замер. Залы были до того высоченны, что я ожидал: мужчины с женщинами ростом им под стать будут. В громадном зале вдоль стен стояли стражи в боевой готовности: двадцать плюс еще десять – и другие стражи, шестеро, что стояли лицом к нам. У всех у них было по два меча и одному копью, лица у всех были черно-синими. И руки тоже. И у людей, что ходили по этому громадному залу, даже тех, на ком были яркие цветастые наряды, кожа была до того темная, какой я не видывал со времен Леопарда, когда тот расхаживал в облике котяры. Стояли стражи и на нашей лестничной площадке – двое. Тянуло посмотреть, как выкованы их мечи. В этом зале золотом была крыта каждая колонна, оно сверкало в украшении каждого доспеха, только золото было бы жутким металлом для меча. Пол зала был ниже нашей площадки, зато основание трона возвышалось выше всего: пирамида, вся отданная под сиденья для императорской семьи, с уступом или ступенькой вокруг нее, где восседали несколько женщин, а над ними – собственно трон и Королева.

Кожа у нее, как и у ее подданных, свой черный цвет взяла из самой густой синевы. Корона золотой птицей села ей на голову и обняла лицо своими крыльями. Золото окружало также ее глаза и сияло в небольших крапинках на обеих губах. Безрукавка из золотых полос свободно свисала у нее с шеи, и когда Королева откидывалась назад, соски ее остро вздымались.

– Всем слушать меня, – произнесла она голосом поглубже, чем нытье монахов. – Слухи уже достигли меня. Слухи о мужчинах цвета песка, а некоторые даже цвета молока, но я Королева и верю, во что пожелаю. Так вот – я не верила, что такие есть в жизни. И посмотрите: один из них пред нами.

Долингонский язык звучанием схож с малакалским. Резкие звуки, произносимые быстро, и долгие звуки, что тянутся намеренно. Мосси уже бороздил чело недовольными морщинами. Толкнул меня локтем:

– Что она говорит?

– А ты не говоришь по-долингонски?

– Разумеется. Толстый евнух учил меня в четыре года. Разумеется, я не говорю на этом языке. Что она говорит?

– Говорит о мужчинах, каких никогда не видела. О тебе. Я почти в том уверен.

– Следует ли мне называть его Песочным человеком или Дремой[51]? – вопрошает она. – Я стану звать его песочненьким, ибо нахожу это забавным… Я же сказала: я нахожу это забавным.

Весь зал разразился хохотом, люди захлопали в ладоши, засвистали, восторженно воздавали хвалу богам. Взмах королевской руки – и все мигом умолкли. Королева подала Мосси знак подойти, но он не понял.

– Следопыт, они смеются. Почему они смеются?

– Она просто назвала тебя песочненьким или чем-то в этом духе.

– Это веселит их?

– Он глухой? – произнесла Королева. – Я повелела ему подойти.

– Мосси, она к тебе обращается.

– Так ничего ж не сказала.

– Етить всех богов. Иди!

– Нет.

Два копья уперлись ему в спину. Стражи двинулись вперед, и если бы Мосси не сдвинулся с места, острия копий пронзили бы ему кожу. Троица спустилась по ступенькам с нашей площадки, пересекла пространство зала мимо женщин, мужчин и всякого зверья королевского двора и остановилась у подножья тронного возвышения. Королева знаком велела ему подняться, и два стража, что преграждали дорогу, разошлись в стороны.

– Канцлер, ты уже своими глазами видел больше территорий, чем их описано в толстых книгах. Поведай, видел ли ты когда человека, подобного этому?

Высокий худощавый мужчина с длинными и редкими волосами вышел вперед, чтобы заговорить с Королевой. Первым делом он отдал поклон.

– Наипрекраснейшая Королева, много раз, и вот в чем дело. Он…

– Почему же ты не купил одного такого для меня?

– Прости меня, моя Королева.

– Есть мужчины еще светлее этого?

– Да, Наивеличественнейшая.

– Как это страшновато, как восхитительно. – И, обращаясь к Мосси: – Как твое имя?

Мосси лишь пялился на нее, словно и вправду был глухой. Соголон пояснила: он не знает их языка.

Вперед вышел страж и подал канцлеру меч Мосси. Канцлер взглянул на клинок, осмотрел рукоять и произнес по-конгорски:

– Откуда у тебя такой меч?

– Это из одной дальней земли, – ответил Мосси.

– Какой земли?

– Родины.

– И она не Конгор? – Глядя на Королеву, канцлер сказал Мосси: – Ясно, что кто-то давал тебе имя. Какое? Имя, имя.

– Мосси.

– Ухм?

– Мосси.

– Ухм? – Канцлер кивнул, и острие копья ткнулось Мосси в бок.

– Мосси, наипрекраснейшая Королева, – выговорил Мосси.

Канцлер повторил его ответ Королеве.

– Мосси? Просто Мосси. Люди вроде тебя с неба падают и просто подбирают имена? Откуда ты родом, мастер Мосси? Из чьего дома? – спрашивал канцлер.

– Мосси из дома Азара, из земель Света с востока.

Канцлер повторил сказанное на языке Долинго, и Королева издала смешок.

– Зачем понадобилось мужчине с востока от моря жить в этих краях? И что за болезнь выжгла весь цвет с твоей кожи? Говори сейчас же, а то никому из моих придворных не нравится, когда сердят их Королеву… Я сказала: никому из моих придворных не нравится, когда сердят Королеву.

Двор взорвался выкриками «нет», протестующим гулом, громкими хвалами богам.

– И все же волосы у него черные, как уголь. Поднимите-ка тот рукав… Да, да, да, но как это возможно? У тебя плечо светлее руки? Я же вижу прямо вон там, тебе что, руки пришивали? Моим мудрым советникам лучше поспешить с объяснениями.

Я смотрел на все это и гадал, только ли на юге есть безумные короли и королевы. Соголон отступила, когда я ждал, что она выскажется. Попытался понять что-нибудь по ее лицу, увы, ее лицо не было моим. Если мне кто противен, так тот поймет это, стоит лишь мне утром приветственно кивнуть. Королева игралась, а что было для нее игрой? О́го стоял смирно, но хруст костяшек выдавал, как сильно сжаты его кулаки. Я тронул его за руку. Мосси ничуть не лучше меня умел скрывать на лице, что он думает. И Мосси стоит там, смотрит на все – и ничего не понимает.

Заметил мое лицо, и тень беспокойства укрыла его черты. «Что?» – говорил он мне одними губами, только я не знал, как хоть что-то сказать ему.

– Желаю увидеть больше, – сказала Королева. – Снимите это.

– Сними свою одежду, – перевел Мосси канцлер.

– Что? – вскинулся тот. – Нет.

– Нет? – воскликнула Королева. Отказ она поняла даже на конгорском языке. – Станет ли Королева дожидаться согласия какого-то мужика?

Она кивнула, и двое ее стражей схватили Мосси. Одному он врезал прямо в челюсть, но другой прижал нож к его горлу. Мосси обернулся ко мне, и я одними губами сказал: «Спокойно. Спокойно, префект». Тем же ножом страж разрезал по швам одежду на плечах Мосси. Второй страж сорвал пояс, и все упало на пол.

– Никто не удивлен? – произнесла Королева. – Я не слышу никаких звуков изумления? – И зал взорвался охами, ахами, кашлянием, хрипами и громкими хвалами богам.

Мосси, в мыслях кого билось: «И это должно со мной твориться?» – распрямил спину, поднял голову и застыл. Женщины, мужчины и евнухи, что сидели у ног Королевы, все подползли поближе взглянуть. Что было тайной для них, я не понимал.

– Странная, странная штуковина. Канцлер, почему она темнее, чем все остальное у него? Подними ее, я желаю взглянуть на мешок.

Придворный потянулся к яйцам Мосси, и того передернуло. За время всего этого Соголон не произнесла ни слова.

– Такой же темный? Да, странно это, канцлер.

– Это непонятно, Наипрекраснейшая.

– Не мужчина ли ты, сделанный из других мужчин? Руки у тебя темнее твоих же плеч, шея темнее груди, ягодицы белее ног, а твой, твой… – И, обращаясь к канцлеру: – Как твои куртизанки называют это?

По правде, я рассмеялся.

– Я не вожу компанию с куртизанками, Наипрекраснейшая, – сказал канцлер.

– Конечно же водишь, они ходят на четырех ногах и не могут говорить, но они же твои. Хватит этой болтовни. Я желаю знать, почему это темнее всего остального у него. Так ли это у всех мужчин в других землях? Это ли я увидела бы, если бы вышла замуж за одного из калиндарских принцев? Восточный человек, почему это того же цвета, что и мужчина, стоящий с Соголон?

Канцлер только и смог сказать, что это любопытно: у мужчины с такой светлой кожей такие темные яйца.

Мосси заметил, что я сдерживаю смех, и насупился.

– Боги со мной в какую-то игру сыграли, моя Королева, – произнес он.

Канцлер перевел Королеве, что сказал Мосси, почти так, как тот и сказал.

– С каким мужчиной играли они, когда взяли у него это и отдали этому человеку? Я желаю знать об этом. Сейчас же.

Мосси, похоже, опять растерялся, но зорко следил за людьми, которые следили за ним. И все же он ничего не сказал. Соголон кашлянула, прочищая горло:

– Наипрекраснейшая Королева, помни, зачем мы прибыли в Долинго.

– Я не из тех, кто забывает, Соголон. Особенно когда речь шла об одолжении. Особенно учитывая, как ты умоляла о нем.

Мосси смотрел на них с потрясением, какое мне удалось скрыть.

– Ишь, как губы-то у тебя обалдело затряслись! И почему бы мне, мудрейшей из королев, не говорить на дикарском языке севера… особенно когда мне постоянно приходится иметь дело с дикарями? Ребенок способен за день выучить его… Почему это мой двор не охает и не ахает?

Канцлер перевел для двора, который тут же взорвался охами, ахами и кликами хвалы богам.

Королева махнула рукой, и стражи ткнули Мосси своими копьями. Тот собрал одежду и пошел обратно к нам. Я все время не сводил с него глаз, но Мосси смотрел только перед собой.

– Ты делишься со мной своим делом, ибо думаешь, будто мы сестры. Только я Королева, а ты ничтожнее мотылька, летящего на пламя.

– Это так, Наипрекраснейшая, – произнесла Соголон и поклонилась.

– Да, я согласилась помочь тебе, потому что мы с Лиссисоло вместе должны быть королевами. И потому, что ваш Король даже демонам дает передышку. Как же хочется ему захватить Долинго! Я знаю, о чем он думает по ночам. О том, что в один прекрасный день позабудет, что Долинго сохраняет нейтралитет, и возьмет цитадель себе. И придет день, когда он попытается. Только не сегодня и не пока я Королева. А еще я очень скучаю. За многие луны твой мужчина из заплаток ближе всего подошел к тому, что достойно моих глаз. По крайней мере с тех пор, как я разрезала одного из принцев Миту пополам, чтобы посмотреть, такой же ли он пустой внутри, каким предстает в разговоре. Ты, что весь в отметинах, ты видел наши небесные вагоны? – обращалась она ко мне.

– Только на пути к тебе, Наипрекраснейшая Королева, – сказал я.

– Многие до сих пор дивятся, что за мастерство или колдовство держит их в небе. А это и не колдовство, и не мастерство, а железо да веревки. У меня нет колдунов, у меня есть мастера по стали, мастера по стеклу и мастера по дереву. Потому что в нашем Дворце Мудрости есть люди, что на самом деле мудры. Я терпеть не могу людей, принимающих вещи такими, каковы они есть, никогда не сомневающихся, никогда не наводящих порядка, никогда не создающих лучшего или не творящих лучше. Скажи мне, я устрашаю тебя?

– Нет, моя Королева.

– Так я устрашу. Стража, отведите этих двоих в Мунгунга. О́го с девочкой могут следовать в свои покои. Оставьте нас, женщин, поговорить о вещах слишком серьезных. И дайте быку травки слоновьи уши. Его, должно быть, уже не одну луну никто не кормил достойной пищей. А теперь оставьте меня, все, все. Кроме этой женщины, что считает себя сестрой.

– Ты должен обучить меня таким словам, префект, – со смехом сказал я.

Мосси все ругался и ругался на своем родном языке, меряя шагами вагон взад-вперед, топал он при этом так, что вагон слегка кренился. Он отвлекал меня от той реальности, что болтались мы на огромной высоте и что тянули нас с помощью блоков от одного громадного древа к другому. Чем больше он впадал в ругательный раж, тем меньше рисовал я в воображении, как тросы лопаются, а мы летим навстречу смерти. Чем больше Мосси ругался, тем меньше лезло мне в голову, что Королева отправила нас в такую высь неба, в такую даль от земли, чтобы убить.

– Еще чуть выше, и мы могли бы с луной целоваться, – сказал я.

– Насрать на луну и на всех, кто поклоняется ей, – бросил он в ответ.

Он все еще вышагивал. Взад-вперед, к окну и обратно, по крайности, следя за ним, я и сумел рассмотреть вагон. На этой высоте луна светила до того ярко, что зеленое было зеленым, а голубое голубым, и кожа его была почти белой (он уже успел подвязать свою изношенную одежду на поясе, оставив грудь голой). Вагон представлял из себя вот что: поначалу я думал, что какой-то фургон перевернули вверх колесами, а потом пустили колеса по туго натянутым связкам троса. Потом, глядя, как вагон раздается, как жирное брюхо крупной рыбы, подумал, что это лодка, что в небе плавает. Был у него и нос, и корма, точно как у лодки, толще всего он был посередине, так же, как и лодка, но с окнами, как в домах, идущими по всему кругу, и крышей из древесных стволов, скрепленных воедино смолой. По полу, плоскому и гладкому, влажному от росы, почти скользить можно было. И вот еще что: воздух на такой высоте дует холодный, а у того, кто передвигался в этой штуке до нас, шла кровь. Мосси все расхаживал туда-сюда, сыпля ругательствами, когда он проходил мимо, я схватил его за руку. Он попробовал дальше двинуться, попробовал от руки моей избавиться, попробовал меня оттолкнуть, но я держал крепко, пока он не остановился, фырча и кляня все на свете.

– Что?

– Остановись.

– Тебя она не унижала.

– Всего несколько ночей назад ты был без одежды. И не думал тогда сердиться.

– Я знал, где я находился и с кем. Только то, что я живу со всеми вами, не означает, что я по-прежнему не остаюсь человеком с востока.

– Всеми вами?

Мосси вздохнул, отошел в сторону, посмотреть в окно. Облачко до того серебристое и до того тонкое, что размывалось в ничто, а вот на большом отдалении минует нас еще один вагон, освещенный факельными огнями.

– Кто, по-твоему, они такие? По какому делу кому-то надо передвигаться ночью? Куда они направляются?

– Рассуждаешь как префект?

Он улыбнулся:

– Стражи их за нами не пошли.

– Эта Королева в мужчинах большой опасности не видит. Либо они обрежут эту штуку до того, как мы на другую сторону доберемся. И мы нырнем навстречу своей смерти.

– Ничто из этого не вызовет у меня улыбки, Следопыт. Может, засадив нас сюда вдвоем одних, они рассчитывают, что мы заговорим, а они, может, отыскали какой-нибудь вид волшбы для подслушивания.

– Долингонцы идут впереди нынешнего века, но так далеко не заходил никто.

– Может, нам стоит изобразить, будто мы сношаемся, как буйные акулы, чтоб им было что послушать. А ну, разом пробей меня своим сокрушающим тараном! Дыра моя, ты бездною стала теперь!

– Это от кого ты научился сношаться по-акульи?

– От Бога, он знает. Первую зверюгу назвал, что на ум пришла. Божьи слова, Следопыт, ты вообще никогда не улыбаешься?

– А чему тут улыбаться?

– Веселости моей компании – для начала. Великолепию этого места. Говорю тебе: сюда боги приходят возлечь.

– Мне казалось, ты всего в одного бога веришь.

– Это не означает, что я других не вижу. Чем известны эти земли?

– Золото, серебро, стеклянный камень, обожаемый в дальних странах. По-моему, цитадель потому в высоте, что они всю землю порушили.

– Думаешь, эти громадные дерева живые?

– Думаю, что тут все живое, чем бы их жизнь ни держалась.

– Что ты имеешь в виду?

– Где тут рабы? И на что они похожи?

– Толковый вопрос. Я…

Крики долетели до нас еще раньше, чем с нами поравнялся вагон, на этот раз так близко, что мы почувствовали запах спиртного и дыма, до того близко, что дробь барабанов отдавалась в ушах и в груди, тогда как кто-то рвал струны коры и лютни так, что того и гляди лопнут. Вагон катил мимо, а мы, стоя рядом, смотрели друг на друга. Дробь выбивал не только барабан, но и ноги мужчин и женщин, те прыгали и топотали, словно ку и гангатомы в соительном танце. Один мужик с лицом, раскрашенным красным и блестящим, держал передо ртом факел и, как дракон, изрыгал пламя, пламя, которое ударило прямо между нами. Я даже в сторону отпрыгнул, Мосси стоял спокойно. Вагон, не остановившись, продолжил свой путь, пока барабанная дробь не стала ощущаться памятью ритма. Мы направлялись к ответвлению в стороне от дворца. Третьему.

– В этом вагоне чья-то кровь, кого-то молодого, – сказал я.

– Местные мужчины и женщины, похоже, весьма буйные. Может, убили ребенка для забавы.

– Что значит буйные? Слышал я прежде о таких, как ты.

– Таких, как я?

– Люди с одним печальным богом. Вы действуете, как старухи, забывшие, что они были молодками. Твой один бог, он считает удовольствие чем-то низменным.

– Мы можем поговорить о чем-нибудь другом? Мы уже почти на другой стороне. Следопыт, каков наш план?

– Не я объявил саму себя нашей повелительницей.

– Хотел бы я от нее узнать, так ее и спросил бы. Скажи-ка мне вот что. План есть?

– Мне ни о чем таком не известно.

– Это безумие. Значит, план, как я понимаю, таков: мы ждем, пока ты унюхаешь этого чудесного мальца вблизи, а когда кровососы или что бы они из себя ни представляли… Мы что предпринимаем? Сражаемся? Хватаем мальца? Веретеном, как танцоры, крутимся? Мы всего лишь ждем? Разве нет в этом никакой прелести?

– Ты спрашиваешь меня о вещах, каких я не понимаю.

– Как нам спасти этого ребенка от любого зла, стерегущего его? И если мы и вправду спасем его, что потом?

– Может, нам сейчас надо план составить, – сказал я.

– Может, тебе надо уйти, доказав, что ты Соголон не по зубам.

– Правду?

– Было бы предпочтительно, если тебе такое под силу.

– Никогда не было никакого плана, кроме как сразиться с кем бы то ни было, у кого ребенок, и вернуть его обратно. Убивать, если понадобится. Только никакой хитрости, никакой стратегии, никаких уловок, никакого плана в твоем понимании. Но это не полная правда. По-моему, план есть.

– Каков же он?

– Не знаю. Зато Соголон знает.

– Тогда зачем ей мы? Особенно раз уж она действует, будто ей мы и не нужны.

Я оглянулся. За нами следили, нас подслушивали или читали по нашим губам.

– Давай за мной, где потемнее, – предложил я, и Мосси ступил со мною в тень. – Думаю, у Соголон есть план.

– Я этого не знаю, О́го не знает и никто другой, что прежде странствовал с нами. Только и это – тоже план.

– Ты про что?

– Для нас нет никакого плана, потому как не будет никаких нас. Послать нас сражаться с кровососами, может, даже быть убитыми ими, а они с девчушкой тем временем спасают мальца.

– А это не договор, с каким и ты связан?

– Да, только что-то изменилось в Соголон, когда она узнала, что нам придется в Долинго направиться. Не знаю что, только знаю, что мне это не понравится.

– Ты ей не веришь, – сказал Мосси.

– Когда мы уезжали из дома старца, она отправила двух голубей. Голубей Королеве.

– Ты мне веришь? – спросил Мосси.

– Я…

– Сердце твое ищет ответа. Хорошо. – Он улыбнулся, а я постарался не улыбнуться, но придать лицу теплое выражение. – А почему б попросту не приставить ей нож к горлу и не потребовать сознаться?

– Это так-то на востоке женщину приводят к повиновению? Ее не запугаешь, эту Соголон. Ты сам убедился в этом: она просто сдует тебя прочь.

– В чем я убедился, так это в том, что кто-то охотится за ней, – заметил Мосси.

– Кто-то за всеми нами охотится.

– Но ее охотник лишь на нее охоту ведет. И он или она не знает устали.

– Я-то думал, что ты веришь только в одного бога и одного дьявола, – сказал я.

– По-моему, ты уже повторяешься, да еще и чуть ли не с раздражением. Я многое повидал, Следопыт. Ее враги набрали силу. Может, все они – делами праведными. Другая сторона.

Вагон стукнулся обо что-то и встряхнулся. От этого префекта бросило прямо на меня, и я поймал его, когда он головой ударился мне в грудь. Схватившись за мое плечо, Мосси поднялся. Хотелось сказать ему что-нибудь про его благовоние. Или про дыхание на моем лице. Он выпрямился, но вагон опять качнуло, и он ухватился за мою руку.

На площадке нас встретили пять стражей и известили: вы высадились в Мунгунга, второе древо. Повели нас по крутому каменному мосту с бойницами по обеим сторонам дороги сначала в мою комнату, где меня и оставили, а потом, полагаю, в комнату Мосси. Моя выглядела так, словно сама свисала с громадного древа и была подвешена на тросе. Не знаю, куда отвели префекта. А эта была очередная комната с кроватью, к чему я уже начинал привыкать, хотя зачем кому-то нужно мягкое ложе, понять так и не смог. Чем больше твоя постель напоминает облака, тем меньше окажешься ты настороже, если беда поднимет тебя со сна. Только великая это придумка – спать в постели. Имелась вода для мытья и кувшин молока для питья. Я подошел к двери, и та открылась без моего касания. От такого я встал и оглянулся – дважды.

Наружным балконом служила узенькая (может, в две ступни шириной) свободная площадка с веревкой на уровне груди, не позволяющей пьяницам слететь к предкам. За этим древом стояли два других, а позади них еще несколько. Я ломал голову, подыскивая более точное слово, чем обширный, что-нибудь, подходящее для такого большого города, как Джуба или Фасиси, только когда все громоздится вверх и разрастается в небо, а не рядом и не расходится вширь. Неужели те дерева еще росли? Во многих окнах мерцал огонь. Из некоторых окон доносилась музыка, обрывки звуков носились по ветру: застолья, перебранки мужчины с женщиной, соития, рыданий, голосов на пределе связок, – они порождали шум, и никто не спал.

Еще это: закрытая башня без окон, зато куда сходились и откуда выходили все тросы, по каким двигались вагоны. Королева была права, говоря, что Долинго не на колдовстве держится. Только на чем-то оно держалось. Ночь уходила, покидая нас, покидая людей, не собиравшихся спать, покидая меня, гадавшего, о чем Соголон говорила с Королевой и где она сейчас. Может, как раз поэтому понадобилось больше времени, чем следовало бы, чтобы учуять на себе этот запах. Мирры. Я потер грудь, накрыл горстью нос и вдыхал запах, словно упивался им.

В приснившихся джунглях обезьяны раскачивались на лианах, но деревья росли так высоко, что я не видел неба. Стояли и день, и ночь, как всегда бывает в Темноземье. Я слышал звуки, смех, что звучал порой, как слезы. Надеялся увидеть префекта, ожидал увидеть его, но какая-то шагавшая на двух ногах обезьяна потянула меня за правую руку, отпустила и упрыгала прочь, а я пошел за ней следом и оказался на дороге, и я шагал, потом бежал, потом шагал, а вокруг был такой сильный холод. Я боялся услышать черные крылья, но не слышал их. А потом пламя вспыхнуло на западе, и мимо меня побежали слоны, львы и много другого зверья, а еще звери с забытыми названиями. Бородавочник с загоревшимся хвостом визжал: «Это малец, это малец, это малец».

Запах разбудил меня.

– Добро пожаловать в Долинго великолепное, Долинго неприступное, Долинго, ради которого боги небесные сходят на землю, ибо нет на небесах ничего подобного Долинго.

Он стоял надо мной, низенький, толстенький и днем синий, какими долингонцы бывают ночью, и я едва не сказал ему, мол, спал бы я, как обычно сплю, с топориком под подушкой, так быть бы ему уже безголовым. Вместо этого я потер глаза и поднялся. Он склонился до того близко, что я едва башкой ему в голову не врезался.

– Первым делом вы моетесь, нет? Да? Потом вы принимаете пищу, нет? Да? Но прежде вы моетесь, нет? Да?

На нем был металлический шлем, у какого не хватало защитной пластины для носа, как у воинского. Зато шлем был отделан золотом, а носивший его очень походил на человека, кто вскоре сообщит мне об этом.

– Великолепный шлем, – сказал я ему.

– Он вам очень нравится? Нет? Да? Золото, добытое на южных рудниках, проделало путь до моей головы. То, что вы видите, вовсе не бронза – только золото и железо.

– Вы сражались на каких-нибудь войнах?

– Войнах? Никто не ведет войн с Долинго, но – да, вам следует знать, что я в самом деле очень смелый человек.

– Я вижу это по вашему облачению.

На нем и впрямь была толстая воинская стеганая рубаха, вот только живот выпирал из нее, как у беременной женщины. Два момента. «Мытье» означало для него необходимость призвать двух слуг в комнату. Две двери по сторонам открылись сами собой, и прислужник втащил бадью из дерева и смолы, полную воды и пряностей. Так я впервые узнал, что там есть двери. Меня терли шершавыми камнями: спину, лицо, даже яйца терли с той же силой, что и подошвы моих ног.

«Принимать пищу» означало, что из стены сама собой выдвигалась плоская доска оттуда, где до того не было никакой щели, тот же человек указывал мне на уже стоявший табурет, потом кормил меня с помощью этих вещиц, какие обожают капризные мужики из Увакадишу, всяких ножичков да вилочек, отчего я обалдело чувствовал себя ребенком. Я спросил, не раб ли он, и он рассмеялся. Доска сама собой ушла опять в стену.

– Наша сиятельная Королева – кладезь всех мудростей и всех ответов, – сказал он.

Меня оставили одного, выйдя наружу и сделав десяток шагов, я вернулся и облачился в предоставленную мне одежду. Не говоря о всем прочем, уже это – редкостное для меня – ношение одежды вызвало во мне еще большую злобу. У двери я расслышал шарканье ног в комнате, торопливое топотанье и пыхтение. Уверенности не было, вломились ко мне или прокрались, а когда я решился распахнуть дверь, комната была пуста. Тайное наблюдение: этого я ожидал. Что оно смогло бы обнаружить, этого я не знал. Дверь на балкон открылась до того, как я дошел до нее. Я отступил на несколько шагов – и дверь закрылась.

Я сделал несколько шагов вперед, и она открылась. Я снова вышел и пошел вниз по тропке, что бежала вдоль края этого этажа. Почва и камень, будто с горы срезанные. И вот что произошло. Я шагал, пока не вышел к разрыву в границе, а к разрыву примыкала свисавшая с края площадка из деревянных реек, державшаяся на закрепленном с четырех углов тросе. Безо всяких моих просьб (да рядом и видно-то никого не было) площадка долго спускалась, одолев целый этаж. Сойдя на нижнем этаже с площадки, я пошел вниз по новой тропе, оказавшейся дорогой, широкой двупуткой. Напротив мне был виден дворец и первое древо. В самом низу этого этажа стоял домик с тремя темными окнами и синей крышей, казалось, он был отрезан ото всего остального. И вправду, никакие ступеньки, никакая дорожка к нему не вели. Стоял он в громадной тени дозорной площадки, выступе шириной с поле битвы, по какому вышагивала стража. Этажи, казалось, сцеплялись друг с другом, а самый нижний с подъемным мостом и стеной такого же красного цвета, что и земля в саванне. Следующий этаж полукругом обвивала удерживающая стена. Ниже высились тяжеловесные арки и деревья, неухоженные и разбросанные, а еще этажом ниже – высоченные стены, раз в семь, а может, и в восемь выше дверей и окон. Этот этаж выставлял напоказ башни с золотыми крышами, поднимавшимися еще на два этажа выше. Напротив, справа от еще одного древа на уровне моего взгляда, тянулась широкая лестница, ведшая к огромной палате. На ступенях по двое, по пятеро, а то и кучками побольше толклись мужчины, облаченные в синие, серые и черные одежды до самого пола. Они сидели, стояли, и вид у всех был такой, будто вели они беседы о серьезных предметах.

– Я думал, у меня яйца кровью изойдут, когда за них взялись эти мерзкие евнухи, – заговорил Мосси, когда я увидел его.

Его спустили на этот этаж. Мне в голову пришло: а с чего это они нас так разбрасывают?

– Я сказал: «Сэры, не я обчекрыжил вас обоих, не вымещайте гнев свой на моем бедном маленьком рыцаре». Вот, значит, что тебя смешит: сказания о моих страданиях, – балаболил Мосси.

Я и не заметил, как рассмеялся. Мосси расплылся в широкой ухмылке. Потом лицо его посерьезнело:

– Давай-ка пройдемся, мне надо с тобой поговорить.

Мне было любопытно, как устроены дороги в городе, что тянется вверх, а не вширь. Во что падает вот этот водопад?

– Как же я сочувствую тебе, Следопыт. В толпе ты, на мой взгляд, затерялся бы.

– Что?

Он указал на то, во что я был одет (в то же, что и он) и как много встретившихся мужчин и мальчиков носили то же самое: длинную тунику и плащ, застегнутый только у шеи. Зато лишь тех цветов, какие я уже видел – серые, черные и синие. Некоторые мужчины (все из тех, что постарше) прикрывали лысые головы красными или зелеными шапками, а талии повязывали красными или зелеными поясами. Немногие женщины миновали нас на телегах или в открытых повозках, некоторые были в длинных белых платьях с широкими рукавами наподобие крыльев, вырез сверху открывал полноту грудей, а голову укрывали повязки нескольких цветов, высившиеся, словно высокие башни.

– Никогда не видел тебя так одетым, – сказал Мосси.

Мимо ехала телега, какую тащили два ослика, в ней сидели старик с мальчиком. Они проехали до края, какой я смог разглядеть, потом пропали. По первости я подумал, не уехал ли старик на телеге к своей смерти. Но Мосси пояснил:

– Дорога идет в гору по спирали, ее то видно, то не видно с древа. Но в каком-то месте, если им понадобится покинуть цитадель, один из тех мостов, что нас поднял, должен будет их спустить.

– Всего одна ночь – и ты уже знаешь про все в Долинго.

– За одну ночь узнаешь много, когда тебе не до сна. Вроде такого. Долингонцы строят в вышине потому, что древнее пророчество гласит: настанет день, когда Великий потоп опять повторится, во что многие до сих пор верят. Один старик рассказал мне это, хотя, возможно, он и умом тронулся, бродя по улицам и не зная сна. Великий потоп, что поглотил все земли и даже Колдовские горы с безымянными горами за Конгором. Великий потоп погубил бродивших по земле животных-великанов. Знай: я побывал во многих землях, и одно, похоже, имело хождение повсюду – история этого самого Великого потопа, который уже случился, и еще одного, который когда-нибудь непременно окажется явью.

– Похоже, что имеет хождение во всех землях, так это вера в богов, до того мелких и завистливых, что они скорее готовы уничтожить все миры, чем позволить одному развиваться без них. Ты сказал, что нам надо поговорить.

– Да. – Он взял меня за руку и зашагал быстрее, заметив: – По-моему, нам следует исходить из того, что за нами наблюдают, если не следят.

Мы перешли мост и прошли под широкой башней с арочным проходом из синего камня высотой больше десяти человеческих ростов. Мы шагали и шагали, а рука его все так же сжимала мою руку.

– Детей нет, – сказал я.

– Что?

– Я совсем детей не видел. Ни единого прошлой ночью, но тогда подумал, это оттого, что ночь. Сейчас уже день вовсю, а я ни одного не видел.

– И что тебе не нравится?

– Ты хоть одного видел?

– Нет, но есть еще кое-что, о чем я должен тебе рассказать.

– И рабы. Долинго делает Долинго не колдовство. Где же рабы?

– Следопыт.

– Поначалу я думал, что слуги, что отскребали меня, рабы, но они, похоже мастера в своем умении, пусть и в умении драть спину и яйца драть.

– Следопыт, я…

– Только что-то не та…

– Етить всех богов, Следопыт!

– Что?

– Эта ночь прошла. Я был в покоях Королевы. Когда стража отвела тебя в твою комнату, меня отвели в мою только для того, чтобы отмыть, а потом повели обратно.

– С чего это она позвала тебя обратно?

– Долингонцы, Следопыт, народ очень откровенный. А она очень откровенная Королева. Не задавай вопросов там, где ответ тебе известен.

– Так мне ничего не известно.

– Меня отвезли обратно в ее покои в том же вагоне, в каком мы сюда прибыли. На этот раз меня сопровождали четыре стража. Я бы взялся за меч, но потом вспомнил, что оружие у нас забрали. Королева пожелала меня опять увидеть. Похоже, я ее озадачивал. Она по-прежнему считает мою кожу чудом, как и мои волосы с губами, какие, по ее словам, похожи на открытую рану. Она повелела мне возлечь с нею.

– Я тебя не спрашивал.

– Ты должен знать.

– Почему?

– Я не знаю! Не знаю, почему чувствую, что ты должен знать, раз уж это для тебя ничего не значит. Проклятье! И она была холодна, Следопыт. Не хочу сказать, что она сдерживалась или что никаких чувств не выказывала, даже удовольствия, только от нее холод исходил, кожа ее была холоднее северного ветра.

– Что она заставила тебя делать?

– И ты меня об этом-то спрашиваешь?

– А какого ж вопроса ты от меня ждал, префект, что ты при этом чувствовал? Есть множество женщин, кому я задал бы этот вопрос.

– Я не женщина.

– Само собой, нет. Женщине полагается смотреть на это как на дело естественное. Мужчина же, он на коленки падает и вопит в ужасе, мол, какое унижение.

– Как это у тебя вовсе нет друзей – для меня загадка, – произнес Мосси.

И пошел прочь. Пришлось вприпрыжку за ним пуститься, чтобы догнать.

– Ты к моему слуху обращался, а я тебе кулак выставил, – сказал я.

Он сделал еще несколько шагов, прежде чем остановился и обернулся:

– Принимаю твои извинения и в таком виде.

– Расскажи-ка мне все, – попросил я.

Мунгунга пробуждалась. Мужчины, одетые как старейшины, шли туда, куда старейшины ходят. Из посудин, какие не держали ничьи руки, в окна выбрасывались нечистоты прошлой ночи в желоба, выдолбленные в стволе дерева. Мужчины в длинных одеяниях и шапочках шли мимо на своих двоих с книгами и свитками, мужчины в плащах и штанах ехали мимо на подводах, какие тянули ослики и мулы без уздечек. Женщины толкали тележки, переполненные шелками, фруктами и безделушками. С опорных стен свешивались люди с красками, палками и кистями, возвращаясь к созданию фрески Королевы на стороне правого ответвления. Повсюду и невесть где стояла сладкая вонь цыплячьего жира, потрескивавшего над пламенем, и запекаемого в духовках хлеба. А еще, поскольку шум этот стоял повсеместно, он сделался новой тишиной: работа механизмов, треск тросов, толчки и гул больших вращающихся колес, – хотя глазу приложить все эти звуки было не к чему.

– Мне даже не позволили помыться самому, уверяли, что у Королевы тонкий нюх на мерзостную грязь и она бурю поднимает чиханием даже при намеке на нее. «Тогда, – сказал я, – обоняние, должно быть, вас подводит, раз вы не чуете вони у себя под мышками». Потом меня натерли благовонием, какое, по их словам, Королеве больше всего по душе, меня оно заставило поморщиться: запах напоминал навоз у корней растущих зерновых. У меня в волосах, в носу, ты не чуешь, несет ли все еще от меня?

– Нет.

– Утренние банщики содрали запах вместе с моей кожей и большей частью волос. Соголон была там, Следопыт.

– Соголон? Смотрела?

– Они все смотрели. Ни одна королева не допускает соития в одиночестве, да и ни один король тоже. Ее прислужницы, ее колдуны, два мужика, похожие на советников, лекарь, Соголон и вся королевская стража.

– Гнильца какая-то есть в этом королевстве. Неужели ты… как можно…

– Давай, давай, поноси. По-моему, старая сука обещала этой Королеве что-то от меня, меня не спросив.

– Что ей оставалось делать?

– То есть?

– Детей нет нигде, и Королева велит тебе возлечь с нею в первую же ночь, как мы прибыли. Ты спу…

– Да, если тебе угодно это знать. Я оставил в ней свое семя. Не ты действуешь – возбуждение действует. Тут даже согласия никакого не требуется.

– Я тебя не спрашивал.

– У тебя в глазах вопрос. И осуждение.

– Моим глазам наплевать.

– Прекрасно. Тогда и мне будет наплевать. Потом ее колдуны и ночные сиделки заявили, мол, так и есть, мое семя попало в нее. Колдун убедился.

– Зачем Королеве тащить в постель только что встреченного иноземца, чтоб тот оставил в ней свое семя? И почему это событие для всего королевского двора? Говорю тебе, Мосси, что-то не так в этих краях.

– И Королева холодна была, как горная вершина. Слова не сказала, а меня предупредили, чтоб не смел прямо на нее смотреть. По виду не сказать было, что она дышала. А все вокруг смотрели, будто я дырку в полу заделывал.

– Кто тебя предупреждал?

– Стражи, какие меня мыли.

– Они на нее походили? Кожа до того черная, что аж синяя?

– Разве такая не у всех, кого мы видим?

– Мы не видели ни рабов, ни детей.

– Ты это уже говорил. У нее клетка есть, Следопыт. Клетка с двумя голубями. Странная домашняя живность.

– Никто не держит гадких животных как домашних. Аеси пользуется голубями. И Соголон тоже. Она сказала, что посылает весточку долингонской Королеве, когда я спросил ее.

– Меня заставили дважды излить в нее.

– А что тебе Соголон сказала?

– Ничего.

– Нам надо отыскать других. – Я схватил его за руку и быстро потащил в дверной проем, где мы затаились.

– Следопыт, какого рожна!..

– Мужчины, числом двое, следят за нами.

– А-а, те двое, что в сотне шагов за мной, один в синей накидке и белых одеждах, а другой в открытом жилете и белых брюках, как у наездника? Старательно делают вид, будто сами по себе, но прогуливаются явно вместе? По-моему, Следопыт, они следят за мной.

– Мы могли бы завести их на ту доску и сбросить вниз.

– У тебя все виды забав столь быстры?

Я оттолкнул его. Мы шагали себе дальше, минуя сколько-то лестниц, ступени, каких я сосчитать не смог бы, зато я заметил, что тропа дважды провела нас вокруг ствола, покрытого небольшими крышами, башенками и большими палатами. И почти при каждом повороте в отдалении показывалось новое дерево. И почти на каждом повороте я злился на Мосси, сам не могу объяснить почему.

– Город без детей, и Королева, как голодная, желает заполучить одного, даже от тебя. Есть в этом что-то гордое, разве не так?

– Никакой гордости в столь низменных обычаях.

– И все ж ты скинул одежду и вознесся им навстречу.

– Что тебя гложет? – спросил он. Я взглянул на него:

– Чувствую себя потерянным и не знаю, что тут делать.

– Как мог ты потеряться? Я следую за тобой, стало быть, и я потерялся? – Мужчины остановились, поджидая нас, расстояние между нами сокращалось. – Может, то, что ты ищешь, не причина подраться или спасти мальца, а просто разумная причина, – сказал Мосси.

– Етить всех богов, если я понял, что это значит.

– Я всю жизнь потратил на погоню за людьми. Люди либо бегут к чему-то, либо от чего-то убегают, а вот ты, похоже, буйствуешь на воле. Нет у тебя никаких ставок в этой игре, да и зачем бы они тебе? Только есть ли у тебя что на кон поставить в чем другом? В ком-нибудь?

Тут мне ничего так не хотелось, как кулаком засадить его фразу ему же обратно в рот. Мосси смотрел на меня: взгляд острый, ответа ждет. Я произнес:

– Что нам с этими мужиками делать? Оружия у нас нет, зато кулаки есть. И ноги.

– Они…

– Не оборачивайся, они за нами.

Двое мужчин были похожи на монахов, высокие и очень тощие, один с длинными волосами и изысканным лицом евнуха. Другой, не такой высокий, но все равно тощий, бросал на нас мгновенный взгляд, прежде чем глядеть мимо нас. Мосси схватился за меч, но меча-то и не было. Мужчины прошли мимо. Оба сильно пропахли пряностями.

На обратном пути в мою комнату даже мысль об умиротворенных богах не могла унять мою ругань.

– Поверить не могу, что ты ее поимел.

Мосси резко обернулся ко мне:

– Что?

Я остановился и повернул обратно. Всего одна телега миновала нас. Улица оставалась пустой, но было слышно, как покупают, продают и орут на весь рынок в проулочках.

– Ты слышал, что я сказал. Слава богам, я простой заурядный парень джунглей, – сказал я. – Она, должно, думает, что ты восточный принц.

– Ты считаешь, что дело обстоит так, что ты слишком зауряден, чтоб тебя использовать и убить.

– Если она зачнет, можешь благодарить богов, что ты отец множества. Как крыса.

– Слушай, ты, трахаль подкустовный. Не суди меня за то, что сам бы натворил. Выбор хоть какой-то был? Не думаешь ли ты, что я даже хотел этого? Ты что бы сделал, оскорбил бы Королеву в ночь, когда она проявила гостеприимство? Что бы с нами стало?

– Для меня это неведомые воды. Никогда не было у меня такого, чтоб какой-то мужик сношал кого-то другого для моей пользы. Если она зачнет, за тобой придут.

– Если она зачнет, придут за всеми, – заметил Мосси.

– Нет, за тобой.

– Тогда пусть приходят. Узнают, что в Долинго есть один мужчина, кто не трус.

– Дал бы я тебе сейчас хорошенько.

– Ты, пес двуногий, считаешь, что он может ударить воина? Хотел бы я, чтоб ты осмелился.

Я пошел прямо на него, крепко стиснув кулаки, как раз когда несколько одетых в мантии ученых вышли из переулка и шли мимо нас. Трое обернулись, продолжая шагать со всеми, но спиной вперед и глядя на нас. Я отвернулся и пошел в свою комнату. Я не хотел и не ждал, что Мосси пойдет за мной, но он пошел, и, как только он прошел в дверь, я с силой припер его к стене. Он попытался оттолкнуть меня, но не смог, а потому саданул коленом под ребра, и они сместились, словно одно сломалось. Боль ударила мне в грудь и перескочила на плечо. Саданул он меня сильно. Я зашатался, опрокинулся и упал.

– Етить всех богов, – произнес Мосси, вздыхая.

Протянул мне руку, чтобы поднять меня, но я рванул его вниз и ударил в живот. Он упал, вопя, а я запрыгнул на него, пытаясь ударить, но он крепко ухватил меня за руки. Я рванулся, мы покатились и ударились в стену, покатились к двери на террасу, та открылась, и мы едва не вывалились наружу. Я перекатился, вновь оказался сверху и схватил его за горло. Мосси взметнул обе свои ноги вверх у меня за спиной, скрестил их у моих плеч, отпихнул меня, потом на меня запрыгнул, когда я брякнулся на пол. Он ударил, но я уклонился, и удар пришел в дерево. Мосси заорал. Я опять запрыгнул на него, обхватил руками его шею, он кувырнулся назад и, лежа на мне, сильно брякнулся об пол, воздух разом выскочил у меня и из носа, и изо рта. Я не мог ни двинуться, ни видеть. Он скользнул под меня, одной рукой душа меня, а ногами удерживая мои ноги. Я махнул свободной рукой, и он поймал ее.

– Хватит, – сказал Мосси.

– Катись с дикобразом кувыркаться.

– Кончай.

– Да я убью…

– Кончай, не то я начну пальцы ломать. Ты намерен перестать? Следопыт. Следопыт.

– Да, приблудный сукин сын.

– Извинись за то, что назвал мою мать сукой.

– Я и мать твою, и отца твое…

Остаток слова я криком выкрикнул. Он выгнул мне средний палец так, что я чувствовал: кожа вот-вот лопнет.

– Я прошу прощения. Слезай с меня.

– Я под тобой, – напомнил он.

– Пусти.

– Ради богов, Следопыт. Слей с себя ярость. Были у нас раздоры побольше этого. Не будешь больше? Я прошу.

– Да. Да. Не буду.

– Дай мне слово.

– На! Подавись ты моим словом.

Мосси отпустил меня.

Хотелось развернуться и врезать ему, или, если не получится врезать, шлепнуть, или, если шлепнуть не удастся, так лягнуть, или, если лягнуть не сумею, головой боднуть, или укусить его, если он голову мою ухватит. Однако я стоял и сжимал палец.

– Сломал. Ты мне палец сломал.

Он уселся на пол, не желая вставать на ноги.

– Палец твой не больше сломан, чем твое ребро. Впрочем, пальцы болезненнее. У твоего растяжение, и он с растяжением на год останется.

– Я тебе этого ни за что не забуду.

– Забудешь, еще как. Ты эту драку затеял, потому как кто-то другой обманул тебя задолго до того, как я хотя бы узнал о твоем существовании. Или потому, что я женщину поимел.

– Я большущий дурень. Все вы смотрите на меня, как на дурня с чутким нюхом. Я всего лишь пес, как ты говоришь.

– Я грубил, слов не подбирая, Следопыт. В пылу драки.

– Я пес с речных земель, где мы строим жилье из дерьма, так что для всех для вас кто я такой, как не зверь никчемный? И у всех есть по два плана, а то и по три, четыре плана, чтоб они победили, а все остальные проиграли. Какой у тебя второй план, префект?

– Мой второй план? Первым планом у меня было отыскать, кто убил старейшину и его семью, пока я не наткнулся на людей, что не оставляли их тела в покое. Вторым было не следовать за подозреваемым до архива, что сгорел дотла. Вторым моим планом было не убивать своих же префектов. Вторым моим планом было не пускаться в бега с шайкой негодяев, которые даже дорогу вместе перейти не в силах – все потому, что мои братья сразу же убили бы меня. Моим вторым планом – хочешь, верь, хочешь, нет – было не связываться с вашей жалкой кучкой только потому, что больше мне податься некуда.

Мосси поднялся.

– Усрись ты со всей своей жалостью к себе, – произнес я.

– Моим вторым планом было спасти этого мальца.

– Тебе до этого мальца нет никакого дела.

– Ошибаешься. Одна ночь. Одной ночи хватает, чтобы потерять все. Только, может, все было ничем, раз оно так легко терялось. Этот малец – единственное, что придает моей жизни видимость, будто последние несколько дней были исполнены смысла. Если суждено мне потерять все, так обделайся все боги с дьяволами, если жизнь моя ничего не значит. Этот малец – единственное, что у меня осталось.

– Соголон хочет сама спасти мальца. Может, еще с девчушкой и Буффало, чтоб защита была на обратном пути в Манту.

– Да насрать тыщу раз на то, что Соголон хочет. Ей все еще нужно, чтобы ты нашел мальца. Вот тебе простая штука, Следопыт. Не сообщай ей ничего нового.

– Я не…

Мосси взглянул на меня и приложил палец к губам. Потом кивнул через плечо. Тихонько подобрался ко мне, пока его губы моего уха не коснулись, и прошептал:

– Какой запах чуешь?

– Всякий, никакой. Дерево, кожа, вонь из подмышек, телесные запахи. А что?

– Нас-то обоих отскоблили дочиста. Что за запах ты чуешь, что тебе незнаком?

Я поменялся с ним местами, медленно двинулся спиной вперед в другой конец комнаты. Задел ногой табурет и убрал его с пути. Медленно двигаясь за мною следом, Мосси поднял табурет за ножку. Прямо перед стеной, той, из какой стол выезжал, я остановился и обернулся. Каша, древесное масло, веревка из высушенной травы, а еще пот и вонь немытого тела. За стеной? В стене? Я ткнул пальцем в деревянные планки и по выражению лица Мосси понял, что он задается теми же вопросами. Я шлепнул по дереву, и что-то зашуршало, словно крыса.

Провел пальцами по верху дерева и наткнулся на щель размером пальца в три. Своими пальцами ухватился за планки и рванул. Рванул еще раз, и дерево отошло от стены. Ухватившись хорошенько рукой, я оторвал планку.

– Мосси, боги милостивые!

Он заглянул и шумно втянул в себя воздух. Мы стояли, глядя во все глаза. Ухватились за планки обшивки высотой с наш рост и отодрали их, а те, что не поддавались, сбивали ногами и пинками отбрасывали. Мосси хватался за доски едва ли не панически. Мы рвали, отдирали и отбивали, пока не проделали в стене дыру шириной с быка.

Малый не стоял и не лежал, а прислонялся к постели из сухой травы. Глаза его были широко раскрыты, в них стоял ужас. Он был перепуган, но не мог слова сказать, пытался убежать, но не сумел. Кричать малый не мог, потому как в рот и в глотку ему затолкали что-то вроде внутренностей животного. Двинуться он не мог из-за веревок. Каждая конечность: ступни, ноги, пальцы ног, руки, ладони, шея и каждый палец – была привязана к веревке и тянула ее. Глаза его, широко распахнутые и влажные, казались слепыми, как река, а черные круги вокруг – серыми, как хмурое небо. По виду слепой, он видел нас и в такой ужас пришел, когда мы придвинулись ближе, что сучил руками, скулил, хватался и пытался заслонить лицо от побоев. От этого комната обезумела: стол то вылезал, то убирался, дверь распахивалась и закрывалась, тросы на балконе то провисали, то натягивались, ночное ведро опорожнялось. Закрученная вокруг его талии веревка держала малого на месте, но в одной из досочек имелось отверстие, достаточно широкое, чтобы подглядывать, так что – да, видеть он мог.

– Мальчик, мы тебе не сделаем больно, – сказал Мосси. Он потянулся рукой к лицу малого, а тот дергался головой назад, бахаясь раз за разом о сушеную траву, отворачивался, будто удара ждал, из глаз его полились слезы. Мосси тронул его щеку, и малый давился криком в забивших ему рот внутренностях.

– Он нашего языка не знает, – сказал я.

– Посмотри на нас, мы не из синих. Мы вовсе не из синих, – говорил Мосси, долго и медленно оглаживая мальчишескую щеку.

А малый по-прежнему сучил руками и брыкался, а столы, окна, двери по-прежнему открывались и закрывались, распахивались и захлопывались. Мосси продолжал гладить его щеку, пока не замедлил движения, а потом и перестал.

– Эти веревки, видать, колдовством завязывали, – ворчал я. Никак не мог справиться с узлами. Мосси сунул палец в щель на своей правой сандалии и вытащил небольшой ножичек.

– Меньше вероятности, что стражники искать станут, если в дерьмо наступить, – пояснил он.

Мы обрезали все веревки на малом, но он стоял как стоял, прислоняясь к сушеной траве, голый, весь в поту, с широко раскрытыми глазами, будто ничего, кроме потрясения, не испытывал. Мосси ухватил кишку, забивавшую малому рот, глянул на него печально и произнес:

– Мне очень, очень жаль.

И потянул за кишку не быстро, но решительно, не останавливаясь, пока она вся не вышла. Малого вырвало. Веревки все были перерезаны, и дверь со всеми окнами плотно закрылись. Малый смотрел на нас, на теле его видны были следы ожогов от веревок, губы ходуном ходили, будто он вот-вот заговорит. Я не сказал Мосси, что мальчишке вполне могли язык отрезать. Мосси, префект в одном из самых неспокойных городов на севере, повидал всякое, но не такое зверство.

– Мосси, каждый дом, каждая комната, вагоны те – они все такие же.

– Знаю. Знаю.

– Всюду, куда я попадаю, отыскивая мальца, чтобы этого мальца спасти, я сталкиваюсь с чем-то худшим, чем то, от чего мы его спасаем.

– Следопыт.

– Как же так? Ты и я – мы одинаковые, Мосси. Когда люди обращаются к нам, мы знаем, что нам вот-вот встреча со злом уготована. Лгут, обманывают, избивают, калечат, убивают. У меня крепкий желудок. Только мы все равно монстрами считаем тех, у кого когти, чешуя и шкура.

Малый рассматривал Мосси, пока тот его по плечам оглаживал. Он перестал дрожать, но смотрел куда-то в балконную дверь, будто снаружи было такое, чего он никогда не видел. Мосси посадил его на табурет и повернулся ко мне.

– Ты думаешь о том, что ты можешь сделать, – сказал он.

– Если ты ничего не скажешь.

– Никогда не стану я говорить тебе, о чем думать. Вот только… Следопыт, послушай. Мы пришли сюда за мальцом. Нас двое против целого государства, и даже те, кто с нами пришел, вполне могут быть против нас.

– Всякий, кого встречаю, говорит мне: Следопыт, нет у тебя ничего, ради чего тебе стоило бы жить или ради чего умереть. Ты человек, который, если нынче ночью исчезнет, так ничья жизнь хуже ничуть не станет. Может, вот ради этого умереть стоит… Скажи.

– Что сказать?

– Скажи, что это больше меня и нас, что не наша это драка, что это путь для глупых, а не для мудрых, что ничего это не изменит… Ну, что ты скажешь?

– Кого из этих паршивых сукиных сынов мы убиваем первыми? – Я глаза вытаращил. – Подумай об этом, Следопыт. План в том, чтобы ни за что не дать нам уйти. Что ж, давай останемся. Эти трусы прожили без врагов до того долго, что, наверное, мечи за украшение почитают.

– У них людей сотни сотен. И еще сотнями больше.

– Нам незачем о сотнях беспокоиться. Всего о нескольких при дворе. Начиная с этой омерзительной Королевы. Путь идет как идет, играем дурачка. Скоро нас призовут ко двору, нынче вечером. А прямо сейчас надо бы на самом деле накормить этого…

– Мосси!

Табурет был пуст. Дверь на террасу раскачивалась взад-вперед. Малого в комнате не было. Мосси до того резво рванул на балкон, что мне пришлось ухватить его за плащ, чтоб он не свалился. Изо рта Мосси ни звука не вылетало, но он кричал. Я втащил его обратно в комнату, но он все равно рвался вперед. Я обхватывал его руками все крепче и крепче. Он перестал противиться и затих.

Мы дожидались темноты, чтобы отправиться на поиски О́го. Тот болван, что кормил меня, подошел к двери сообщить мне, что ужин будет при дворе, хотя и без Королевы. Мне следовало отправиться к докам ждать вагона, когда зазвучат барабаны. Нет? Да? Мосси стоял за дверью с ножом в руках. Кто-то, должно быть, увидел, как малый прыгнул навстречу смерти, даже если бедняжка не проронил ни звука на всем пути до земли. Или, может, смерть свалившегося раба не была в диковину в Долинго. Вот о чем я думал, пока этот человек старался просунуть голову в мою дверь. Не выдержав, я пригрозил: «Сэр, если вы войдете, я и вас отымею», – и его синяя кожа позеленела. Он произнес, что вернется для славнейшего завтрака завтра. Нет? Да.

Я чувствовал Уныл-О́го на МЛуме, третьем древе, том, что походило на столб с массивными крыльями, чтоб солнечный свет улавливать. Мосси беспокоился, что стражи станут следить за нами, однако высокомерие Долинго было таково, что никто не видел особой угрозы в двух будущих семенных стручках. «Каким занимательным, – сказал я Мосси, – должно бы показаться им наше оружие, не только наше с тобой, но всякое оружие. Они похожи на растения без шипов, никогда не ведавшие, что животные едят их». Когда взгляды разглядывавших нас мужчин и женщин заставляли Мосси хвататься за скрытый под плащом нож, я трогал его за плечо и шептал: «Скольких мужчин с кожей, как у тебя, им доводилось видеть?» Он кивал и сдерживал себя.

На МЛуме повозка остановилась на пятом этаже. Уныл-О́го располагался на восьмом.

– Не знаю, с чего она так скисла. Скисла даже еще до того, как до этого города добрались, – сокрушался Уныл-О́го.

– Кто – Венин? – спросил я.

– «Перестань называть меня этим грязным именем». Так вот и сказала. Но это же ее имя, как же еще мне ее звать? Вы же были там, когда она сказала: «Мое имя Венин». Разве не так?

– Ну, со мной она всегда угрюмой была, так что я…

– Угрюмой она не была никогда. И я с ней никогда не был угрюмым, когда позволял ей у себя на плече сидеть.

– Уныл-О́го, есть вещи более серьезные, и нам надо поговорить.

– «Почему нас от других отделили, Венин?» Вот и все, что я сказал, а она говорит, что это не ее имя, и вопит, требуя убрать мои чудовищные лапы и чудовищную морду, не смей, визжит, и близко подходить ко мне, «потому как я – грозный воин, что желает весь мир спалить». А потом назвала меня шога. Она другая.

– Может, не видит она всякое так, как ты это видишь, Уныл-О́го, – сказал Мосси.

– Кому известны повадки женщин?

– Нет, она другая и…

– Не говори Соголон. Ее костлявая рука в куда как многих горшках кашу для нас варит, чтобы обо всех переговорить. Уныл-О́го, есть заговор. И девочка вполне может быть в союзе с Соголон.

– Так она ж плюется, когда я имя ее произношу.

– Кто знает, почему они пререкаются? У нас есть дела посерьезнее, О́го.

– Все эти веревки, выходящие ниоткуда и тянущие все. Грязное колдовство.

– Рабы, О́го.

– Я не понимаю.

– Пусть это еще денек отдохнет, Уныл-О́го. У ведьмы другие планы.

– Ей не нужен малец?

– Это все еще ее план. Просто мы в него не входим. Она надеется сама заполучить мальца после того, как я его найду, – и с помощью Королевы. По-моему, они с Королевой сделку заключили. Может, когда Соголон освободит мальца, Королева предоставит безопасный проход в Мверу.

– Так ведь мы это и делаем. Зачем обманывать?

– Не знаю. Этой Королеве приспичило использовать нас в своей нечестивой науке, возможно.

– Это поэтому тут все синие? Нечестивая наука?

– Я не знаю.

– Венин, она меня за дверь вытолкала одной рукой. До того я, должно быть, ей противен.

– Она тебя вытолкала? Одной рукой? – удивился я.

– Так я и сказал.

– Я видел, как разъяренная женщина перевернула фургон, полный металла и пряностей. Это вполне мог бы быть мой фургон или я мог бы разъярить ее, – рассказал Мосси.

– Уныл-О́го, – заговорил я погромче, чтоб Мосси заткнулся. – Нам нужно быть настороже, нам нужно оружие, нам нужно выбраться из этой цитадели. Как ты настроен насчет мальца? Должны ли мы и его выручить?

Он взглянул на нас обоих, затем в дверь выглянул, хмуря брови.

– Мы должны спасти мальца. На нем никакой вины нет.

– Тогда вот что мы сделаем, – начал Мосси. – Мы ждем, когда они прибудут в Долинго. Мы возьмем их сами, не связываясь с ведьмой.

– Нам нужно оружие, – напомнил я.

– Я знаю, где они его держат, – сказал Уныл-О́го. – Ни один мужик не смог поднять мои перчатки, так что я отнес их хранителю мечей.

– Где?

– На этом древе, самый нижний уровень.

– А Соголон? – спросил Мосси.

– Там, – ответил Уныл-О́го, указывая нам за спины. На дворец.

– Хорошо. Мы выступаем, когда кровососы придут. А до той поры…

– Следопыт, это что? – спросил Мосси.

– Что-что?

– У тебя нос есть или нет? Этот сладкий запах в воздухе.

Когда он сказал это, я учуял. Запах делался слаще и сильнее. В красной комнате никто не увидел подымавшийся с пола оранжевый туман. Мосси свалился первым. Я зашатался, упал на колени и увидел, как Уныл-О́го бросился к двери, в гневе ударив кулаком в стену, шлепнулся на задницу, затем завалился на спину, сотрясая комнату, прежде чем все в комнате сделалось белым.

Девятнадцать

Я помнил, что прошло семь дней с тех пор, как мы покинули Конгор. И сорок и еще три дня, как отправились в этот поход. И еще одну полную луну. Я помнил, ведь только тем и держался ногами на земле, что считал цифры. Помнил, что мы были в стволе одного из дерев. Один большой обруч у меня на шее, скрепленный с длинной тяжелой цепью. Руки мои скованы за спиной. Одежда пропала. Приходилось оборачиваться, чтоб увидеть шар, к которому крепилась цепь. Ошейник и шар были из камня. Кто-то рассказал им про меня и металлы. Соголон.

– Так, говорю, скажи нам, где малец, – увещевал он.

Канцлер. Королева, должно быть, наверху была, вестей ожидала. Нет, не Королева.

– Если Соголон нужны вести о мальце, передай ведьме, чтоб сама за ними пришла.

– Малыш, малыш, малыш, для твоей же пользы, расскажи мне о том, что чуешь. Если я уйду, другие люди придут – с инструментами, да.

Последний раз, когда я в темнице сидел, из темноты вышла ко мне женщина-оборотень. Воспоминание заставило поморщиться, и этот дурак решил, что это из-за его угрозы пыткой.

– Ты уже чуешь мальца?

– Говорить я буду только с ведьмой.

– Нет, нет, нет, так не пойдет. Ты…

– Я чую кое-что. Козлом пахнет, козлиной печенью.

– До чего ж ты хорош, человек из племени Ку. Завтрак! А на завтрак и в самом деле печенка, сорго с моих полей и кофе от купцов с севера, очень изысканно, да.

– Только козлиная печень, что я чую, сырая, и почему это от твоей промежности так вонью несет, канцлер? Твоя Королева знает, что ты белой ученостью пользуешься?

– Наша славнейшая Королева позволяет все умения.

– Пока они не затрагивают двор твоей славнейшей Королевы. Ты пойми, канцлер, тебе придется пытать или, по крайности, убить меня. Ты знаешь, это правда: ничто не помешает мне рассказать любому, кто слушать станет.

– Если только я тебе язык не отрежу.

– Как отрезаешь своим рабам? Разве твоей Королеве не нужны мы, путешествующие иноземцы, в целости и сохранности?

– Нашей Королеве нужна только одна часть от вас – сохранная и целая.

Я неосознанно сдвинул ноги, и он громко расхохотался.

– Где сейчас малец?

– Малец сейчас нигде. Он все еще перебирается из Увакадишу, а разве на это не уходят дни? Можешь встретиться с ним в Увакадишу.

– Вы здесь, чтобы встретиться с ним в Долинго.

– А его нет в Долинго. Где ведьма? Она слушает? Она тебе на ушко нашептывает или ты просто жирное эхо голосов поважнее?

Канцлер зашикал.

– Да, говорят, у меня есть нюх, но никто не поведал тебе, что я и на язык горазд.

– Если я уйду, то обязательно вернусь с…

– Со своими инструментами. В первый раз твои слова напугали меня больше.

Я встал. При том, что шея моя была на цепи и деваться мне было некуда, канцлер слегка попятился.

– Я не стану говорить ни с тобой, ни с твоей Королевой. Только с ведьмой.

– Мне даны полномочия…

– Только с ведьмой – или приступай к своим пыткам.

Он подхватил свою агбаду и оставил меня одного.

Вскоре я почуял ее приближение, и все ж она застала меня врасплох. Дверка напротив моей клетушки открылась, и она вошла. За нею в нескольких шагах два стража. Один – с ключами – отпер ей решетку и широко распахнул ее. Стражи изо всех сил старались не выказать страха перед Ведьмой Лунной Ночи. Она села в темноте.

– Знаю, ты раздумывал над этим, – заговорила. – Дивился, почему не видел в Долинго ни единого ребенка.

– Раздумывал я о том, почему не убил тебя, когда возможность была.

– Одни города скот разводят, другие пшеницу выращивают. Долинго выращивает мужчин – и не неестественным способом. Объяснять тебе незачем, а на рассказ ушли бы годы. Вот что знать тебе следует: луна сменяла луну, год сменял год, скопление лет сменяло скопление лет, и семя с матками сделались для долингонцев бесполезными. Все, что не бесплодно, порождает монстров, непередаваемо ужасных на вид. Дурное семя попадает в дурное лоно, в одной и той же семье, раз за разом – и долингонцы превращаются из умнейших детей в полных болванов. Пятьдесят лет уходит на то, чтобы они сказали друг другу: «Взгляните на нас, нам нужно новое семя и новые матки».

– Порадуй меня, скажи, что в этой скучной сказке появятся монстры.

– Это больше, чем колдовство. Если она зачинает, его хватают и в ствол засаживают. Он – спускная трубка, и его осушают дочиста. Осушают, пока не умрет. Но это только для того, кто попадет в королевскую линию. Других мужчин они хватают, осушают и убивают для остального населения. Даже из вашего О́го, от чьего семени никакой пользы, их ученый и ведьмак способны сделать посевной материал и разводить.

– Значит, цитадель должна быть напичкана детишками под завязку. Их прячут?

– Потом детей извлекают еще не родившимися и помещают на хранение в громадную матку, кормят, растят их, пока те не станут такими большими, как ты. Только тогда они рождаются. Но они здоровы и живут долго.

– Мужик, мой сверстник, лепечет «бабабаба» и обсирается дважды на день. Вот оно, великое Долинго!

– Прошло уже два дня. Где малец?

– Никаких детей, никаких рабов и никаких странников. Ты знала это. Знала с тех самых пор, как карта показала, что следующая дверь ведет в Долинго.

– Ни у кого нет безопасного прохода в Долинго, – пожала плечами Соголон. – Ты ж видишь, их головы заполнены не чем иным, как размышлениями. Требуется множество упрашиваний, бумаг и целый договор, только чтоб проехать по главной улице. Посмотри на великолепие цитадели. Думаешь, они добились этого, позволяя кому угодно проезжать и выведывать их секреты? Нет, дурачок. Они пускают каждого, кто оказывается на их улицах, на племя и убивают всякого, в ком не находят пользы.

– Ты отправила тех голубей, чтоб уведомить ее о нашем приходе. С дарами.

– Почему они так надолго застряли в Увакадишу?

– Я, префект и О́го – это в подарок.

– Почему они не приехали? – спросила она.

– Возможно, у женщин Увакадишу больше плоти и больше крови. Разве ты не южная женщина?

– Аеси уже на подходе к Долинго.

– Кто-то предал тебя? Что ты на это скажешь, Соголон?

– Тебе бы только шутки шутить.

– А тебе бы только предавать.

– Было два Долинго. Точно так же, как был Малакал до Малакала. В старом Долинго не знали ни Королевы, ни Короля, имелся у них Большой Совет – из одних мужчин. Зачем целое царство отдавать в руки всего одному мужчине, говорил им народ, как они уверяли (что было ложью: народ они никогда ни о чем не спрашивали). Мужчины же те рассуждают: «Зачем ввергать наше будущее в длань одного человека? Рано ли, поздно ли, если отдать власть в руку одного, то он сожмет руку в кулак. Забудьте про Короля с Королевой, создадим Совет из наших разумнейших мужчин». Скоро разумнейшие мужчины слушают одних только разумнейших мужчин и вскоре обращаются в глупцов. Вскоре все, начиная с того, где дерьмо убирать, и кончая тем, на кого войной идти, обсуждалось этим Советом до того долго, что дерьмо плыло по улицам и они едва не потерпели поражение в войне с четырьмя сестрами на юге. Десять и еще два мужчины, и когда они добиваются согласия, никто уже не смеет видеть за пределами их высокомерия. Когда же нет у них согласия, они сражаются и сражаются, а народ с голоду пухнет да мрет, они ж всегда до того высокомерны, что считают это свидетельством их мудрости. И народ Долинго осознал истину. Зверь с десятью и еще двумя головами не становится в десять и еще два раза мудрее. Он – чудище, облаивающее самое себя. Так что долингонцы убили десять и еще одного, а последнего сделали Королем.

– Они все еще боятся Великого потопа, какой никак не разразится, – сказал я.

– Нынче они вызывают зависть девяти миров. Всякий король желает союза с ними, каждый король желает их завоевать. Но вот первый мудрый указ Короля? Долинго не вступает ни в какую войну, у него нет врагов, все равно каких. Они торгуют и с праведными, и с нечестивыми.

– В истории твоей ни прелести, ни краткости.

– Я убеждаю Амаду, что никто из вас ему не нужен. Любые пять-шесть воинов да ищейка. Ты единственный, кто мне нужен, но даже ты – дурачок. Каждый из вас в отдельности – болван. Потратить столько времени на грызню и ругань, как голодные гиены, и ни один из вас не удосужился собственное дерьмо отыскать, не то что мальца. Хочешь знать, что для меня Конгор? Конгор – это там, где мужчина учит меня, в чем его истинная польза. И даже последнее, для чего он годится, свеча исполняет лучше.

– И все ж ты помогаешь отыскать мальчика, что станет мужчиной, – заметил я.

– А ты знаешь, что я делаю? Известно тебе, что я делаю? Я величайшую месть творю. Я погублю вас всех до единого. Всех до единого. Я у всякого смертного одра была. У всякого несчастья. У каждого поветрия дурного настроения. У каждого смертельного поворота. И я смеюсь. И если нож входил всего наполовину, я всаживала его глубже. Или странствовала по воздуху, одурманивая твой разум. И я все еще живу. Я погублю тебя, и твоего сына, и сына твоего сына. И я буду жить. Я… я… – Она умолкла и стала оглядывать темницу, будто впервые ее видела.

– Куда бы только что ни ушла, может, возвращайся-ка, – сказал я.

– Что за день, ко…

– Когда мужчина говорит тебе, что делать надо. У тебя что, уже духу не хватает этого сделать?

– Мы о тебе говорим. Ты говоришь о ком угодно, только не обо мне. Взгляни на все, тобой сделанное. Содружество разлетелось еще до того, как мы вместе в долине собрались. Вы втроем ускакали в Темноземье, и пришлось идти за вами следом, потому как ты – мужик, а мужик никогда не слушает. Мы целую луну по времени потеряли.

– Значит, ты нас продала.

– Значит, я убрала тебя с дороги.

– А все ж глянь на меня и глянь на себя. У одного из нас нюх есть, а у другой в этом все еще нужда имеется, – сказал я.

– Из нас один в цепях, а другая нет.

– Ты так и не научилась просить о помощи.

– Королева использует тебя с префектом и О́го получше всяких наложниц.

– Уж не подарит ли она каждому по дворцу, куда никогда ни ногой?

– Меня всю жизнь мужчины уверяют, что то была бы жизнь выше всех жизней. Тут появляется Королева Долинго и возглашает: «Только этим тебе и быть предстоит, сколько бы долго ты ни жил». Судя по тому, как мужчина говорит, это должно быть самым большим даром.

– Дар был бы намного больше, если бы этот мужчина сам выбор делал.

– Так ты теперь во всем на женщину похож. Как тебе такое?

– Накажи гриотам песнь сложить про твою победу над мужчиной.

– Мужчиной? Ты всего лишь нюх.

– Нюх, которому ты все еще находишь применение.

– Да, нюх, какой еще может сгодиться. Все остальное в тебе просто мешается. И когда я заполучу мальца, знай, что ты помог вернуть на север естественный порядок вещей. Пусть это питает тебя, раз уж суждено тебе оставшиеся дни своей жизни тут провести.

– Тут, где все противоестественно. А на север насрать дьявольски.

– Ты посмотри на меня получше, мальчик. Потому как раньше ты меня никогда не видел. Не бывал никогда в Конгоре? Не видел никогда, как Семикрылы толпами собираются? Что, по-твоему, у этого Короля на душе? Король на юге слишком торопится обратить свой трон в сральник, так чего бы им собираться толпами? И не одни только наемники в Конгоре. Пехота на границе с Малакалом и Увакадишу была призвана луну назад. Кавалерию Фасиси всю перевели в лагерь. Южный Король – один вид безумия. Северный Король – еще один, куда хуже. Первый собирается нарушить договор и напасть на Увакадишу, поверь моему слову. И этим дело не кончится, потому как на этом ядовитом пути остановиться не дано никому. Потом он собирается захватить все, куда на карте ткнется его палец. Долинго.

– Он может спалить Долинго дотла.

Сологон подступила ко мне поближе, по-прежнему держась подальше от моих цепей, когда я встал.

– Ха. Думаешь, он остановится на Долинго и всех свободных государствах? Что, по-твоему, он намерен учинить с Ку, Гангатомом и Луала-Луалой? Большему королевству понадобится больше рабов. Откуда, по-твоему, он собирается их заполучить? Ему плевать, жирафьи ли у них ноги или нет ног вовсе.

– Ну и ведьма же ты проклятущая!

– Проклятущая ведьма, кто знает: единственное будущее для твоих детишек в том, чтобы Фасиси вернул себе ценности истинного севера. Он уже забирает мужчин и каждого здорового мальчика из Луала-Луалы. Мир слишком долго вращается, сбившись с оси, и все вышло из равновесия. А эта морщинистая сука, что перед тобой? Она все примет и любого покорит, особенно мальчишку ничтожнее следа дерьма каторжника на крепостной стене, если это вернет на трон сестру, наследницу по истинной линии. Истинный север. Будущее севера в зенице ока мальца. И, может быть, тогда боги вернутся. Это будущее громаднее меня, оно громаднее тебя и даже громаднее Фасиси. Я не жду от тебя понимания, ты все еще во сне пребываешь, и от такого сна мужик вроде тебя вовек не пробудится.

– Тогда поищи мою помощь во снах, сука.

– Королеве ее новый осеменитель нравится целеньким, это правда. Но она уже выбрала себе осеменителя, и это не ты. Красавчик-префект отодрал ее славно. Я была там, видела. До того славно, что она даже не понимает, что ему-то мужчина по вкусу. Ему предстоит приятная жизнь, пока в нем семя не выйдет, или силы не убудет, или не постареет, или ей не наскучит – и тогда отправит она его в огненную камеру для другого применения. Но ты-то? Им все равно, какой орган в тебе измочалить, сломать или отрезать, коль скоро это не то самое. Послушай меня, дурачок. У тебя в этом никогда никакой выгоды не было, ты уже знаешь это. Ты ничего не теряешь, и все, чем ты собирался разжиться, лишь малостью денег. Денег меньше, чем я уличным нищим подаю. Теперь тебе есть много что терять. Ты видишь этот народ, он всю жизнь живет, управляя рабами. Думаешь, они не понимают, что с тобой делать?

– Один вопрос. Ведьма Лунной Ночи – так они тебя называют?

– Люди всегда дают женщине имя, когда одно у них уже есть.

– Ты словами бросаешься, как женщина, будто со всяким болтаешь. Будто ты из какого-то сестринства будешь. И все же – скольких сестер ты предала?

– Будущее Фасиси громаднее, чем все, о чем ты говоришь.

– Меня все ж еще одно интересует.

– Что же именно?

– Когда я в конце концов умру от руки долингонцев, сколько рун тебе придется выписывать каждую ночь, чтоб не дать мне явиться к тебе?

Она отступила от меня, скрылась в темноте раньше, чем я разглядел ее лицо. Зато обе руки ее беспомощно болтались по бокам.

– Ты попал в Мелелек. Делай, что тебе говорят, и проживешь долго.

– Ты вполне знаешь меня, чтобы понимать: я никогда не буду делать, как мне велят. К тому времени, как я поубиваю десяток стражей, им придется меня убить. И тогда ты да я, мы в голове твоей пустимся в вечный танец.

Она пошла к решетке, стараясь не глядеть на меня.

– Будущее Фасиси громаднее, чем все, о чем ты говоришь.

– Ты дважды сказала это. В самом деле, Соголон, взяла б ты свою морщинистую…

Соголон вышла за черту тьмы, но не настолько близко, чтоб я мог схватить ее. Она оглянулась, потом опять повернулась ко мне и улыбнулась:

– Малец. Он здесь.

– Выбалтывая желаемое, желания не исполнишь.

– Так он же у тебя в носу. Голова твоя до того вправо уходит, что ты себе скоро шею свернешь. Значит, он на востоке. Скажи мне, где он, и ты окажешься в своей комнате, с едой, какую захочешь. Долинго не место для тебя и мужчин вроде тебя, но тебе вполне могут мальчонку подыскать. Или евнуха какого.

– Я собираюсь убить тебя. По-твоему, мне нужно богами клясться? Етить всех богов. Обделайся все ведьмы, обделайся все колдуны. Я самому себе клянусь. Во что бы то ни стало отыщу тебя и убью. Хоть в этой жизни, хоть в следующей.

– Тогда я умру. Только я живу три сотни, десять и еще пять лет, и никакая смерть меня еще не прибрала. Прежде чем умереть, ты, надеюсь, поймешь. Истинный север превыше чего угодно остального. Всего остального.

Соголон подняла руку, и ветер заколотил дверью напротив нас. Вбежали два стража и встали у решетки. За ними вошла девочка Венин. Смотрела она прямо на меня.

– Твой Король, даже сослав свою сестру в Манту и объявив ей, что там она пребудет остаток своей жизни, все равно каждую луну подсылает к ней убийцу с приказом убить ее. В последний раз мы позволили Бунши забраться в подосланного через рот и сварить его изнутри. Четверых таких я сама убила. Один едва мне горло не перерезал, а один ошибку допустил, решив для начала меня изнасиловать. Я трахнула его кинжалом и распорола ему коу по самую шею. Когда же Король не подсылает убийц, он шлет яд. Фрукты, что убили корову, какой мы их скормили. Рис, что козлу язык напрочь выжег. Вино, что убило служанку, что просто убедиться захотела, что оно не слишком разогрето.

Соголон указала на стражей и произнесла:

– Ты в Мелелеке. Местонахождение мальца – до восхода солнца, иначе телу твоему найдут другое применение.

С тем и ушла, но девчушка осталась. Захотелось спросить, на такое ли явилась она полюбоваться. Только она смотрела на меня не с презрением (уж я-то навидался презрительных лиц!), а с любопытством. Я глазел на нее, она глазела на меня, и я уж было собрался отвернуться, когда стражи отперли решетку.

– Им нужно, чтоб ты чистый был, – сказал один из них.

– И что…

Ведро, его я не видел, пока вода мне прямо в лицо не плеснула. Оба стража захохотали, но девчушка стояла смирно.

– Теперь он чистый, – хмыкнул один из стражей.

Венин повернулась, чтоб уйти.

– Ты уходишь? Великая забава еще только предстоит, ведь так, служивые? Она уходит, служивые, она уходит. Что нам делать?

Один из стражей подошел поближе, потом зашел мне за спину. Я и не подумал оглядываться.

– Благородные господа, мы же в Мелелеке? Что такое Мелелек? – спросил я.

Страж сильно врезал мне сзади по колену, я повалился на пол и завыл. Он двинул меня коленом в спину, толкнул меня на землю, стараясь перевернуть. Второй страж побежал ко мне, чтоб за ноги ухватить, только бежал он чересчур быстро. Я махнул ногой и ударил его точно в яйца. Страж пополам сложился, а тот, что к моей шее подбирался, отпрыгнул: наверное, он до этого никогда не видел, чтоб кто-то сопротивлялся. Слегка растерявшись, он снова дернулся, широко раскрыв глаза, потом взмахнул своей палкой.

Не знаю, долго ли я глаз не мог продрать. Дверь открылась, вошли двое мужчин, оба в черных ризах с капюшонами, что скрывали их лица. Один нес мешок, обхватив его руками светлыми, как пудра. Они шли к решетке, а стражи отступали к стене, пока не уперлись в нее спинами. Двое вошли, и стражи вышли, изо всех сил стараясь не побежать. Вошедшие подошли ко мне и наклонились.

Белые ученики.

Некоторые говорят, что название свое они получили, потому как долго колдовством и хитростями занимались, зелье варили и пары жгли до того, что с кожи своей весь коричневый цвет вытравили. Сам я всегда считал, что название это появилось потому, что непотребства свои они творили из ничего, а пустое ничего, оно белого цвета. Глядя на них, люди ошибочно принимали их за альбиносов, а альбиносов за них. Только кожа альбиноса – прихоть богов. В белом же ученике все безбожно. Оба сдвинули капюшоны, из-под них пучком хвостиков выскользнули космы волос. Волосы у них были такими же белыми, как и кожа, глаза черные, бороды пятнистые и тоже космами. Тощие лица с высокими скулами, толстыми розовыми губами. Тот, что справа стоял, был одноглазым. Он схватил меня за щеки, сжал так, чтоб рот раскрылся. Любое слово, какое я пытался выговорить, какой-то волной исходило из головы и умирало, достигнув рта. Одноглазый сунулся пальцами в одну мою ноздрю, потом в другую, потом взглянул на свой палец и показал его второму, который покачивал головой. Второй провел рукой по моим ушам, пальцы у него были шершавые, как шкура животного. Оба переглянулись и кивнули.

– У меня еще одна дырка осталась не проверена. Не проверите? – спросил я.

Одноглазый взялся за свой мешок. И предупредил:

– Боль, какую вы почувствуете, не будет слабой.

Не успел я хоть что-то произнести, как другой ученик заткнул мне рот каменным шаром. Хотелось сказать, ну не дурни ли вы, пусть и не первые дураки в Долинго. Как мне признаваться в чем-то, если у меня рот забит? И опять я учуял запах мальца, до того сильный, почти как если бы тот прямо за стеной темницы находился, но теперь уходил куда-то. Одноглазый ученый потянул за узел у себя на шее и снял капюшон.

Гадкий Ибеджи[52]. Я слышал об одном, кого нашли у подножья Колдовских гор и кого Сангома сожгла, невзирая на то, что тот был уже мертв. Он и в состоянии смерти потрясал непоколебимую женщину, потому как был тем минги, которого она убила бы, едва увидев. Гадкий Ибеджи никогда не рождался, но он не нерожденная Дуада, что бродит по миру духов, извиваясь в воздухе, как головастик, и порой выскальзывая в этот мир под видом новорожденного. Гадкий Ибеджи был близнецом, кого материнское лоно давило и мяло, пыталось вовсе извести, но не смогло растворить начисто. Гадкий Ибеджи рос на своем озлоблении, как тот бес собственной плоти тела, что прорывается через грудь женщины, убивая ее тем, что насыщает ядом ее кровь и кости. Гадкий Ибеджи знает, что ему никогда не стать любимчиком, а потому он нападает на второго близнеца еще в утробе. Иногда Гадкий Ибеджи умирает при рождении, когда разум еще не развился. Когда же разум уже развился, то у него одна только забота: выжить. Он залезает в кожу близнеца, сосет еду и воду из его плоти. С близнецом он выходит из утробы и так сливается с его кожей, что мать считает и его плотью младенца, неоформившейся, уродливой, будто горелая, и неприятной, иногда мать бросает обоих на вольных землях – умирать. Тельце морщинистое и пухлое, кожа и волосы, один глаз большой, изо рта все время слюна течет, одна рука с когтями, а другая к животу приросла, как пришитая, бесполезные ноги, как плавники, шлепают, тонкий писун тверд, как палец, а из дырки дерьмо лавой извергается. Он ненавидит близнеца, ведь сам близнецом не станет никогда, но близнец ему нужен, потому как сам он есть пищу не может, не может и воду пить, поскольку горла у него нет, а зубы растут повсюду, даже над глазом. Паразит. Толстый, комковатый, как связанные вместе коровьи внутренности, оставляющий за собой слизь, куда ни поползет.

Одна рука Гадкого Ибеджи выпросталась на шее и груди одноглазого ученика. Тот извлек каждый коготок, и из каждой ранки набежало немного крови. Вторая рука высвободилась с пояса ученика, оставив на нем рубец. Я трясся и кричал в кляп, брыкался, силясь оковы скинуть, но единственное, что оставалось свободным, это мой нос – пыхтеть во гневе. Гадкий Ибеджи поднял голову от плеча близнеца, его единственный глаз широко раскрылся. Голова (комок на комке да сбоку комок) с наростами, венами и громадными вздутиями на правой щеке с чем-то маленьким, ходящим туда-сюда, словно палец. Губы его, сжатые в кончиках рта, разошлись, тельце дернулось и обвисло, как замешенная мука под шлепком. Рот его булькал, как у младенца. Гадкий Ибеджи оставил плечо ученика и сполз мне на живот и на грудь, от него разило подмышечным потом и поносом. Второй ученик схватил меня за голову с обеих сторон и крепко зажал ее. Я вырывался, сопротивлялся, трясся, старался кивнуть, пытался кричать, но все, на что был способен, это моргать да дышать. Гадкий Ибеджи пополз по моей груди, тельце его раздувалось, словно шар, дыхание вырывалось с напором, как у рыбы фугу[53]. Он вытянул два длинных костлявых пальца, которые, пройдясь по моим губам, остановились у ноздрей. Глаз Гадкого Ибеджи печально моргнул, а потом он сунул два пальца мне в нос, я закричал и опять закричал, из глаз слезы брызнули. Пальцы, когти скреблись по плоти, протыкали ее насквозь, протыкали кость, вновь прорывались сквозь мясо, двигаясь мимо носа, и между глаз у меня стал огонь разливаться. Пальцы его прошли глаза, пробились через лоб, в висках у меня стучало и тряслось, разум мой пропал во тьме, вернулся и опять во тьме пропал. Лоб у меня горел. Я слышал его когти, царапающие меня, бегающие по мне, словно мыши. Огонь с головы перекинулся мне на спину, расходился по ногам до самых кончиков пальцев, а я трясся, как человек, в чью голову вселились бесы. Тьма накрыла мои глаза и голову, а потом – вспышка.

И Соголон вошла в дверь и прошла в темницу, и стражи открыли ей решетку, и она вошла и склонилась, разглядывая, потом выпрямилась и пошла от меня спиной вперед, кивая, и спиной вперед вышла из камеры, и спиной вперед по ступеням, и страж обратным движением вернулся к решетке и запер ее, и Соголон спиной вперед вышла в дверь, и та закрылась. И она вышла и снова зашла, а Венин стояла в темнице, на меня смотрела, а потом вышла спиной вперед, а я закричал, и связанный малый вознесся из своего падения, обратно на балкон запрыгнул, и сидел на стуле, отвернувшись от балкона, а мы развязали его и пхнули на сухой кустарник, а стена сама собой заделалась, втянув обратно каждую отлетевшую щепку, а мы с Мосси раскатились на полу, и я замахнулся свободной рукой, а он перехватил ее, и он разжал свои ноги, высвободил мои ноги, перестал душить меня сгибом локтя, потом резко подмял меня под себя, удушая одной рукой и придавливая своими ногами мои ноги, и с криком отдернул свой кулак от досок пола, когда я увернулся от его руки и поднялся на ноги, потом я отпрянул, прокрутив назад нанесенный ему удар, и упал на пол, а он убрал протянутую мне руку, но я потянул его вниз, молотя по животу кулаком, а в доме мой дед дерет мою мать на синих простынях, которые она купила для траурных одежд, и слюнявый восторг лезет обратно ему в рот, и он дергается вверх, а не вниз, тащит назад свой отвердевший член, лупит его, пока тот не опал мягоньким, и роняет его в свои седые заросли, а моя мать уже не отворачивается, на него смотрит, а духи сидят в дереве, какое не наше, зато дух, он мой отец, и он бесится на меня, а дед мой и все живое вокруг будто засасывают воздух в противоход дыханию, и молния скачет обратно из наружи вовнутрь, и в обратном движении бегут мимо меня Леопард и малый, имя кого я никак не запомню, и Леопард набрасывается в лесу на этого малого, что обсыпан белой пылью, я знаю его, но не могу никак запомнить его имя, а потом Леопард на меня бросается, а потом мы проходим через огненную дверь в Конгор и еще через одну в Долинго, и старец собирает воедино свою плоть и соки жизни, вскакивает обратно с земли, только я не вижу, куда он девается, а во дворе Басу Фумангуру стоит ночь и тела в урнах, и от жены его ничего не осталось, кроме одежды и костей, и она пополам разрублена, а в урне рядом мальчик вцепился в клок от одежки куклы, а кукла добирается до моего носа, и малец вспышкой озаряет мне лицо, а ноги его пахнут болотным мхом и дерьмом, а запах его уходит прочь, и вот он пропадает и появляется к востоку от Колдовских гор, и запах переваливает через горы, спускается в долину к западной гряде и пропадает, а появляется в портах Лиша, запах мальца пересекает море, а я пытаюсь перестать мысленно следить за ним, потому как знаю: это Гадкий Ибеджи ищет след, – и я вызываю образ своей матери, вызываю образ речной богини, что убивает болезнью, и двух кочевников, каких я, обнаглев, поимел обоих разом в их же шатре, и один на мне сидел, а другой распластался на земле, а я его большим пальцем ноги голубил, только Гадкий Ибеджи это выжигает, лоб мой пылает, и я ору в кляп и моргаю, а нюх мой мальца ловит, а малец пересекает бухту из Лиша в Омороро, и шагают они днями, четвертями луны и лунами мимо земель, мне не ведомых, и через Колдовские горы в Луала-Луалу, и запах его исчезает и появляется на юге за пределами карты, и запах мальца то ли пешком, то ли верхом передвигается, разобрать не могу, исчезает запах и появляется в Нигики, шагом идет, бежит, на лошади скачет и останавливается в городе, я чую, как идет запах прямо, потом сворачивает и долго на одном месте стоит, может, до самой ночи, а потом утром опять уходит, на юг к пещерам или еще куда-то направляется, проходит несколько дней, и запах мальца возникает далеко на западе и продолжает уходить на запад, он уходит к Увакадишу, из Увакадишу он уходит в Долинго, а я заставляю себя думать об отце, нет, о деде, о Леопарде, о цветах золотистом и черном, о реках с морями и озерами, и еще о реках, и о голубой девчушке Дымчушке, и о Жирафленке: останьтесь со мной, останьтесь у меня в голове, растите, сейчас вы должны расти, вы, поди, и выросли уже. Не вы ль к реке бежите? Сейчас скажите что-нибудь, скажите, как жалеете, что я так и не выбрался к вам, но не можете же вы помнить меня, вот и не жалеть ни о чем вам жалко. Воздух жалко память места, какое как запах вам не определить, но вы знаете его потому, что оно переносит вас туда, где вы были кем-то другими. Не уходите, дети… Но Гадкий Ибеджи это выжигает из моей головы, в голове моей кипит, и память уходит навсегда, я чувствую, знаю, что ему нужно выследить мальца, а я за мальцом по следу не иду, и когти его лезут дальше, я царапанья не чувствую, зато слышу его, и у меня пальцы ног горят, они гниют, они отвалятся, а Гадкому нужно найти мальца, он на пути со мной, я способен лишь нюхать, зато он может видеть, а теперь и я вижу: дорога с людьми в длинных одеждах и они говорят. Мужчины в Долинго только тем и занимаются, что говорят, и мы идем через мост, потому что запах его все усиливается и усиливается, и запах сворачивает направо, – и вот Гадкий Ибеджи видит это, и я вижу это, и это небольшой проулок вроде переулка с базаром и переулка с баром, но это переулок, что просто-напросто зады какого-то дома, а я в вагоне, и он везет меня к седьмому древу, которое тут зовут Мелелек, и на пять уровней вниз почти к стволу, но не к стволу, а все вокруг – это переулок и туннель, и никто особо солнца не видит, а запах мальца шагает по широкой дороге, он поворачивает, еще поворачивает и через мост идет и поворачивает направо, потом направо, потом налево и прямо, а потом вниз, и он останавливается где-то. А Гадкий Ибеджи возвращает зрение, и я вижу мальца, и голова моя горит, а белая рука трогает мальца за плечо и указывает пальцем с длинным ногтем, и малец идет к двери того дома и громко стучит в нее: он плачет, он говорит что-то, чего я не слышу, – а чую его запах так, будто он прямо тут: он вопит, что ему страшно, и пожилая женщина открывает дверь, а он в дом не бежит, отступает, будто и ее боится, женщина пробует выглянуть на крыльцо, но он удерживает ее, неожиданно оборачивается, словно кто-то гонится за ним, и бежит мимо женщины в дом, а та потуже затягивает сари на плече, оборачивается, потом закрывает дверь, – и разум мой померк. И когда я открываю глаза, они, как кажется, по-прежнему закрыты. Открываются и опять закрываются помимо моей воли. Гадкий Ибеджи крабом сползает с меня и залезает на плечо к одноглазому. Те же два белых ученых склонились оба надо мной, наблюдая, одноглазый хмурит бровь, второй свою выгибает. Потом они у решетки темницы. Потом опять у меня над головой. Потом выходят в дверь. Они доложат Соголон. Она поищет и найдет мальца. Я все еще видел его и дом, куда он вбежал, зараза Гадкого Ибеджи все еще во мне. Мои губы увлажнила кровь, капавшая из носа. Эта Королева предаст ее. Голова была чересчур тяжела, чтобы дать этой мысли хоть какой-то ход, внутри головы по-прежнему горело, и я подумал, что из носа моего не кровь течет, а вытекает то, что у меня внутри головы и что от жара обратилось в жижу. Локти меня подвели, и я опрокинулся назад, но когда голова моя ударилась об пол, то ощущение было такое, словно я в воду бултыхнулся и утонул.

И я тонул, и тонул, и жар уходил у меня из головы, и люди все входили и уходили, они шептали мне и кричали, словно были они все предками, что пришли собраться на ветвях большого дерева в палисаднике. Только голова не приходила в себя. Что-то бухало, снова бухало, а потом вопила память или видение, потом кричало и билось о мой череп. Битье пробудило меня убедиться, что я не спал. Что-то врезалось в дверь и упало на землю. А потом буханье так бабахнуло, что на двери след кулака остался, будто кто-то по тесту вдарил. Еще удар – и дверь слетела с петель, ударившись в решетку. Я вскочил прыжком и упал. Ворвался Уныл-О́го в своих перчатках, в руке он держал за шею на весу одного из стражей. Отшвырнул его в сторону. За ним вошли Венин и Мосси с чем-то блестящим, отчего голове моей больно стало. Все, что они говорили, прыгало вокруг моей башки и улетучивалось прежде, чем я понимал сказанное. О́го схватил замок на решетке моей темницы и сорвал его. Венин вошла с палицей почти в половину ее роста, и в безумном бреду моем она взмахнула ею, будто тростинкой, и обрушила на замок соседней со мной клетки. В темнице было до того темно, что я и не знал, что тут и других узников держат, а почему бы и не держать? От мыслей голову мою трясло, и я склонил ее на руки, обхватившие меня. Мосси. По-моему, он произнес: «Идти сможешь?» Я повел головой, изображая «нет», и никак не мог прекратить тряску, пока Мосси не положил мне руку на лоб и не унял ее.

– Рабы бунтуют, – сообщил он. – МЛума, где мы были, Мупонгоро и другие.

– Долго я тут был? Не могу…

– Три ночи, – ответил он.

Вбежали два стража с мечами. Один сплеча махнул клинком по Венин, та увернулась, а потом крутанула своей палицей и всмятку размозжила ему лицо. Шок испытать я не успел: Уныл-О́го подхватил меня и перебросил себе на левое плечо. Все вокруг двигалось медленно-медленно. Прибежали еще три стража, может, четыре или пять, но на этот раз они наскочили на узников, мужчин и женщин, не из Долинго, у кого кожа не была синей, тела не были тощими и изможденными. Те подбирали оружие, обломки оружия, прутья решетки, которые Уныл-О́го вырвал и раскидал по полу. Голова моя подпрыгивала на спине Уныл-О́го, отчего еще стремительнее шла кругом. Когда он обернулся, я увидел, как узники накатились на стражей, как волна на песок. Сплотившись, с криками побежали они мимо нас из темницы, и все старались протиснуться в маленькую дверь: песок в горлышко песочных часов.

– Малец, я знаю, где он. Я знаю где… – бормотал я.

Не мог понять, куда мы направляемся, пока и мы не проскочили в дверку. Потом солнце пригрело мне спину, и мы остановились. Я парил в воздухе, я оказался на траве, а у меня над головой раздавалось фырканье Буффало. Рядом склонился надо мной Мосси.

– Малец, я знаю, где он.

– Про мальца нам забыть надо, Следопыт. Долинго кровью исходит. Рабы перерезали свои веревочные путы и напали на гвардейцев на третьем и четвертом деревах. Бунт будет лишь разрастаться.

– Малец на пятом древе, – произнес я.

– Мвалиганза, – сказал Уныл-О́го.

– Малец для нас ничто, – изрек Мосси.

– Малец – это все.

Шум волнами накатывал на меня и катил обратно. Буханье, баханье, треск, крики, вопли.

– И ты говоришь это после того, что Соголон с тобой сделала. С нами.

– Безвинен малец или нет, Мосси? – Префект отвел взгляд. – Мосси, я б убил ее за то, что она сделала, но это… это никак не связано с тем, почему она так сделала.

– Дурацкая чушь про божественных деток. Кому возвышаться, кому править. Я из тех земель, что насквозь провоняли предсказаниями о детях-спасителях, и из них ничего не сбылось, кроме войны. Мы не рыцари-дворяне. Мы не князья. Мы охотники, убийцы и наемники. К чему нам заботиться о судьбе королей? Пусть они сами о себе позаботятся.

– Когда короли падут, они падут нам на головы.

Мосси пальцами ухватил меня за подбородок. Я отпихнул его руку.

– Это кто сейчас в голове твоей поселился? Ты вроде нее? – сказал он, указывая на Венин.

– Него.

– Как тебе угодно. Следопыт помогает ведьме…

– Мы не помогаем ей, – заговорил я. – Скажу тебе правду: если увижу, как кто-то убить ее собрался, буду стоять и смотреть. А после убью его непременно. И я… я… пусть мне дела нет до правомочных королей с королевами или до того, что нечестиво на севере, а что справедливо, я все равно верну сына его матери.

Солнце глумилось надо мной. Дым поднялся из башни на втором древе, и барабаны забили, предостерегая. Ни один вагон не двигался: рабы перестали двигать их. Некоторые зависли на полпути, сидевшие в них кричали и вопили. Каждый звук заставлял Уныл-О́го вздрагивать, он дергался то влево, то вправо, то опять влево, сжимая кулаки так сильно, что стяжки с треском лопались. Грохот поднял Буффало на ноги, бык фырчал, убеждая нас: пора уходить. Когда я поднялся, отталкивая пытавшегося помочь мне Мосси, подошла Венин, по-прежнему прижимая к себе палицу, как игрушку.

– Я уйду. Мы с Соголон дело не закончили.

– Венин? – вырвалось у Мосси.

– Это еще кто? – бросила Венин.

– Что? Ты, кто ж еще. Венин – ты ею была с той поры, как я узнал тебя. Кем же еще и быть тебе, как не ею?

– Это не она, – сказал я.

Он, кто в ее теле был, глянул на меня. И взгляд его говорил: «Ты уже давно так думаешь».

– Да, только уверенности не было. Ты один из духов. Чтоб сдержать их, Соголон руны чертила, но ты вырвался от нее.

– Мое имя Джекву, белый страж короля Батуты. Кто правит в Омороро.

– Батута? Он умер больше сотни лет назад. Ты… Неважно. Оставь старуху кровососам. Они с ней одна шайка, – сказал Мосси.

– Разве все духи хотят того же, что хочешь ты? – спросил я.

– Отомстить Ведьме Ночной Луны? Да. Некоторые желают большего. Не все из нас погибли от ее руки, но на ней ответственность за все гибели наши. Она исторгла меня из моего тела, усмиряя одного злого духа, а теперь считает, что меня усмирила.

Голос по-прежнему был Венин, но (я с таким уже сталкивался) владел он им по-своему. Голос остается, зато тон, высота, подбираемые слова – все до того другое, что даже звучание походит на другой голос. Голос Венин стал грубее. Он звучал рокочуще, как голос мужчины, что давно затерялся в прошлом.

– А где Венин?

– Венин. Девочка она. Пропала. В это тело ей не вернуться никогда. Считайте ее мертвой. Это не так, но – сойдет. Сейчас она делает, что я делал: бродит по потустороннему миру, пока не вспомнит, как она в такое место попала. А потом станет Соголон разыскивать, как и все мы.

– Она едва на лошади усидеть могла, а он палицей лихо орудует. А ты? Ты едва на ногах держишься, – говорил Мосси.

В конце дороги из-за поворота донеслись резкие крики. Благородные господа и благородные дамы Долинго быстренько шагали, считая, что этого достаточно. Оглядываясь, убыстряя шаг, господа и дамы впереди, еще не видя позади себя людей, побежали, и бегущая толпа человек из двадцати, может, больше, кого-то сталкивая с дороги, кого-то с ног сбивая, кого-то топча, неслась на нас. Позади них грохотало. Мосси, Уныл-О́го и Венин заняли свои места вокруг меня, мы взяли наше оружие на изготовку. Вопящие дворяне обтекали нас двумя потоками. Позади них с дубинами, палками, кольями, с мечами и копьями бежали рабы, и они, даром что шатались, словно зомби, нагоняли. Человек восемьдесят, если не больше, гнались за благородными. Наконечник копья пробил спину какой-то дворянки, вышел у нее из живота, и она упала на землю. От нас бунтовщики, обегая, держались подальше, кроме одного, кто подбежал слишком близко и кого надвое развалил удар башмака Уныл-О́го, и еще одного, кто напоролся на меч Мосси, и еще двоих, чьи головы попали под ходившую кругами палицу Венин. Остальные пробегали мимо нас и скоро захлестнули дворян. Полетели клочья. С Уныл-О́го впереди мы побежали от них туда, откуда все они появились, и одного боевого клича Уныл-О́го хватало, чтобы отставшие бунтовщики убегали с нашей дороги.

Все вагоны были остановлены, многие с запертыми в них людьми, но площадка спустила нас вниз: до этих рабов зараза свободы еще не добралась. Когда мы на земле выбирались с площадки (я все еще шатался и спотыкался, а Мосси все еще поддерживал меня рукой), на Мунгунге грохнул взрыв и взметнулось пламя. Пламя вцепилось в тросы, подбежало по ним к одному вагону и окутало его огнем. Люди внутри него (кое-кто из них уже загорелся) стали прыгать. У подножья Мунгунга дверь высотой в три человеческих роста и шириной в десять больших шагов слетела с петель и грохнулась, подняв столбы пыли. Выбегавшие голые рабы (некоторые с палками, прутьями и кусками металла) сбавляли шаг, заплетаясь ногами, все щурились, моргали и поднимали руки, закрываясь от света. Обрезанные веревки вокруг шей и конечностей, в руках – все, что сумели подобрать. Отличить мужчин от женщин я не мог. Гвардейцы и хозяева до того отвыкли от всякого сопротивления, что разучились сражаться. Рабы бегали между нами и мимо нас, их было очень много, одни тащили целые тела своих хозяев, другие несли руки, ноги, головы.

Рабы все еще бегали, когда сверху упали изысканно одетые тела. У балконов наверху свалились тросы, и рабы сталкивали хозяев вниз. Благородные тела падали на тела рабов. И те и другие гибли. А сверху на них валились еще и еще. На Мвалиганзе площадка подняла нас на восьмой этаж. Вокруг, казалось, все было тихо, будто бы ничего еще досюда не добралось. Я ехал на быке, хотя и лежал на нем, держась за рога, чтобы не свалиться.

– Этаж этот, – сказал я.

– Насколько ты уверен? – спросил Мосси.

– Сюда мой нос нас и ведет.

Но я не сказал «глаза». Когда Гадкий Ибеджи своими когтями мне в нос забирался, я сумел заметить блок, где жила та пожилая женщина: потертые стены, на которых из-под серого пробивалось оранжевое и маленькие оконца под самой крышей. Все, включая Буффало, шли за мной, и дворяне с рабами отпрыгивали в сторону, давая нам пройти. Повернув направо, мы побежали по мосту до сухой дороги. Мальцов запах у меня прямо в носу стоял. Но с ним вместе и знакомый мне запах умершего живого – вполне отчетливо, что меня передернуло от ужаса и все сделалось до того отвратительно, что я подумал, будто меня тошнит. Только назвать этот запах я не мог. Порой запах не пробуждает память, лишь напоминает, что я должен его помнить.

Небольшая кучка рабов и заключенных бежала мимо, таща за собой тела дворян, голые, синие, мертвые. Они задержались у двери, какую я никогда не видел и все же сразу узнал. Дверь той пожилой женщины болталась раскрытая настежь. В дверях лежали два мертвых гвардейца Долинго, шеи у них были изогнуты так, как шеи никогда не сгибаются. Прямо у двери ступени, что вели с первого на другой этаж, откуда неслись крики, грохот, звяканье металла о металл, чирканье металла о стену, удары металла по телу. Я рванулся к двери и навзничь упал на руки Мосси. Он не спрашивал, я не возражал, когда он на руках отнес меня в сторонку, поближе к окну, и посадил на пол.

Потом он, Уныл-О́го и Венин-с-Джекву побежали мимо меня по лестнице, когда еще два солдата шлепнулись на пол, мертвые еще до того, как поломались их кости. Мужские голоса выкрикивали команды, а я, глядя вверх, видел, как просторен был этаж. Надо мной мерцал факел. Гром разразился в комнате, и все дрогнуло. Опять громыхнуло, будто гроза вплотную подобралась. Треснул потолок, посыпалась пыль. Я сидел на кухонном полу. Уже приготовленная еда тоже располагалась на полу, жир застывал в горшке, и пальмовое масло в кувшинчиках возле стены. Я заставил себя подняться и потянулся за факелом. Мертвые гвардейцы висели по всему этажу, мертвецы свешивались с него. Капала кровь. Мальчик с руками, прижатыми к бокам, вылетел через балкон и носился в воздухе. Висел себе там, глаза широко раскрытые, но ничего не видящие, мухи облепили тучей, расползаясь по всему телу. Я поднял факел: по всему лицу мальчика, по всем рукам, по животу, по ногам, по всей коже проклюнулись большие, с семечку, отверстия. Кожа мальчика походила на осиное гнездо, красные клопики, покрытые кровью, копошились и выползали наружу. Мухи вылетали у него изо рта и ушей, жирные личинки расползались снизу по всей коже и шлепались на землю, мухи бешено трещали крылышками и летели обратно к мальчику. Вскоре мушиная туча приняла форму мальчишеского тела. Туча свернулась в шар, и мальчик упал, тестом шлепнувшись об пол. Туча кружила, сжимаясь все плотнее и плотнее, спускалась все ниже и ниже, пока не зависла прямо над полом шагах в шести от меня. Клопики, личинки и куколки наползали друг на друга, сталкивались, сцеплялись, образуя нечто с двумя конечностями, потом с тремя, потом четырьмя с головой.

Адзе с горящими огнем глазами, черной кожей, пропадавшей из виду в темной комнате, горбатый, длиннорукий, скреб по полу длинными когтистыми пальцами. Затопав своими копытами, он подошел ко мне, я отступил назад и махнул перед ним факелом, отчего он аж взвизгнул от смеха. Он все приближался, я отступил и опрокинул кувшин с маслом. Масло потекло по полу, Адзе завопил, попятился и отпрыгнул назад, врезался в клопов и взлетел обратно наверх. Я слышал, как заорал О́го, что-то грохнулось, с треском разлетелись деревяшки. Мосси метнулся к балкону, размахивая одним мечом, резко крутанулся, снес голову гвардейцу, одержимому молнией. Опять скакнул в комнату и ринулся обратно в схватку.

Все еще держа в руке факел, я подхватил еще один кувшин, полный пальмового масла, и стал подниматься. Пять шагов наверх отдались в моей голове, пол подо мною поплыл, и я оперся о стену. Ниже меня лежал мужчина с дырой в груди, что прошла насквозь до спины. На верхних ступенях я поставил кувшин, тряхнул головой, проясняя ее, и глянул прямо в желтые глаза и вытянутое худое лицо, краснокожее с белыми полосками на лбу. Уши торчком вверх, на руках и плечах волосы зеленые, как трава, белые полосы по груди сверху донизу. Стоял, возвышаясь надо мной в половину человеческого роста, и улыбался, зубы у него были остроконечными, слегка загнутыми, как у большой рыбы. В правой руке демон держал берцовую кость, какой придал форму кинжала. Он раз за разом гоготал что-то, потом рванул ко мне, однако два проблеска света – и из живота его полилась черная кровь. Мосси отпрыгнул назад, держа в руках два широко разведенных меча. Резко скрестил руки – и левый меч пронзил демону спину, а правый вошел ему в шею до половины. Демон упал и скатился по ступеням.

– «Элоко, Элоко», – все твердил он. Думаю, зовут его Элоко. Звали, – сказал Мосси. – Следопыт, оставайся внизу.

– Они вниз сходят.

Мосси опять бросился в бой. Комната была школой. Потому-то они и выбрали ее, потому так легко было мальцу одурачить кого угодно, кто к двери подошел. И все ж никакого следа детей не было видно. В другом конце комнаты, возле окна, Венин-с-Джекву с улыбкой поджидали двух нападавших элоко: один с пола, другой с потолка. Элоко раскачивался на висящей лозе, собираясь напасть, но Венин-с-Джекву подняли палицу и встречным ударом направили конец ее троллю в грудь. Тот взмахнул длинным костяным ножом, но Венин-с-Джекву увернулись и саданули элоко рукоятью палицы прямо в нос. Второй, что сзади, махнул ножом и полоснул им бойца в девичьем теле по бедру. Венин-с-Джекву вскрикнули и упали, только падение было уловкой: падая вниз, они врезали палицей снизу прямо второму троллю в лицо. Третий элоко подобрался со спины. Я закричал, но крикнул я: «Джекву!» И тот подался влево, хотя элоко подбирался справа. Совсем уж вплотную подобрался, когда Венин-с-Джекву перестали раскручивать палицу и направили ее вниз так, что на развороте она ударила вверх – прямо между ног тролля. Элоко заверещал и упал на колени. Венин-с-Джекву бахнули ему по башке, еще и еще раз, пока головы уже не осталось. Опять грянул гром, и известка посыпалась с потолка.

– Твоя нога, – сказал я, указывая на текущую кровь.

– Ты кого этим убить собрался?

Я глянул на факел и масло. Венин-с-Джекву убежал. Я последовал за ним: сил прибавилось, разум меньше буянил, однако меня все еще шатало. Адзе свешивался с потолочной балки горбуном, однако за Уныл-О́го он полетел роем. Нападая, облепил левую руку и плечо Уныл-О́го. Тот множество смахнул, множество подавил, только Адзе состоял из несчетных клопов. Некоторые принялись вгрызаться Уныл-О́го в плечо и возле локтя, и тот закричал. Я бросил кувшин, и тот разбился у О́го на груди, расплескав масло повсюду. Уныл-О́го возмущенно глянул на меня.

– Втирай в руку… масло… втирай его.

Букашки впились ему в кожу. Уныл-О́го подхватил стекавшее по животу масло и натер им грудь, руку и шею. Клопы тут же обратно повыскакивали из отверстий побольше, на раны похожих, и все посыпались на пол. Остальной рой, обезумев, взлетел, клопы, толкаясь, плотно сбивались в одну форму, а форма эта спускалась все ниже и ниже, пока не оказалась на полу и вновь не обратилась в Адзе с одной ногой и половинкой головы, а в голове копошились, будто черви, клопики и личинки. Я и глазом моргнуть не успел, а Венин-с-Джекву уже вбил остаток головы в красный мясистый сгусток на полу.

– Где Соголон? Малец?

Уныл-О́го здоровой рукой указал на другую комнату. Венин-Джекву бросился туда, разя по пути палицей гвардейцев, в чьих телах билась молния. До двери он добежал, как раз когда ударил гром, отбросив его от дверного проема и сбив меня с равновесия. Чуть поодаль Мосси выбирался из кучи рухнувших полок и глиняных горшков.

Ипундулу. Ноги его не касались земли, висел он спиной ко мне. Белые пряди в волосах, длинные перья на затылке, что торчали, как ножи, и доходили ему до самой спины. Белые крылья с черными перьями по краям и шириной во всю комнату. Тело белое, неоперенное, худое, но мускулистое. Черные птичьи ноги парили над глиняным полом. Ипундулу. Правая рука его поднята, когти сжимали шею Соголон. Была ли она жива, я не разобрал, но кровь капала под нею на пол. Молния затрещала и пробежала по всей его коже. Ипундулу выхватил из плеча нож и метнул его в Мосси, тот отпрыгнул, поднял мечи и не сводил глаз с него. Соголон, у которой губы побелели, с трудом приоткрыла один глаз и посмотрела на меня. За спиной у меня по полу катался Венин-с-Джекву, силясь встать на ноги. Молния перескочила с кожи Ипундулу на лицо Соголон, и та застонала сквозь стиснутые зубы. Мосси соображал, как удар нанести. Может, кто-то мне рассказывал, может, сам догадался, но я бросил факел прямо в птицу-молнию. Факел ударил в спину под лопатку, и все тело Ипундулу охватило пламя. Он бросил Соголон, истошно закаркал вороном, завертелся, задергался, попытался взлететь, потому как пламя пожирало оперение и кожу весьма быстро и очень жадно. Ипундулу взбежал на стену и побежал по ней, обдирая кожу и надрываясь карканьем – шар ревущего огня, что набирал силу от перьев, от кожи, от жира. В комнате завоняло дымом и горелым мясом.

Ипундулу упал на пол. Мосси подбежал к Соголон. Птица-молния не умер. Я не слышал, как он хрипел, телу его вернулся облик человеческий, кожа почернела там, где обуглилась, и покраснела там, где лопнула, обнажив мясо.

– Она жива, – сообщил Мосси. И протопал к Ипундулу, что лежал на полу, дергаясь и хрипя. – И он тоже жив, – произнес он, ткнув клинком Индупулу под подбородок.

Что-то заставило меня пробежать взглядом по переполненным полкам – тарелки, горшки, чаши с сушеной рыбой – и заглянуть под стул. И из-под стула мой взгляд получил ответ в упор. Широко раскрытые, яркие в полутьме глаза уставились на меня, уставившегося на него. Внутренний голос подсказал: «Вот он. Вот он, малец». Волосы буйные, кокетливо вьющиеся, ведь какими же еще быть волосам у мальчика, у кого не было матери, чтоб их расчесывать и стричь? Он испуганно дрожал, и поначалу я думал, что это из-за тех, у кого он находился, ведь какой ребенок не боится чудовищ? Только малец, должно быть, наведывался в десятки домов, повидал десятки убийств: вполне хватало, чтобы считать убийство женщины с пожиранием ее и убийство ребенка с пожиранием его детской игрой. Коль скоро всю свою жизнь прожил с чудовищами, что для тебя чудовищно? Он не сводил глаз с меня, я – с него.

– Мосси.

– Может, тебе следовало бы пропустить Долинго, – сказал префект Ипундулу.

– Мосси.

– Следопыт.

– Малец.

Мосси обернулся взглянуть. Ипундулу попытался приподняться на локтях, но Мосси вжал свой меч ему в шею.

– Как его зовут? – спросил Мосси.

– Совсем никак.

– Тогда как нам его называть? Малец?

Сзади подошли Венин-с-Джекву и Уныл-О́го. Соголон все еще лежала на полу.

– Если она скоро не очнется, все ее духи прознают, что она слаба, – сказал я.

– Что с этим будем делать? – обратился к нам Мосси.

– Убьем его, – прозвучал у меня за спиной голос Венин. – Убьем его, берем ведьму, берем ма…

Он вломился в окно, выворотив часть стены, та разлетелась, камни попали Уныл-О́го в голову и в шею. Прямо за мной его длинные черные крылья смахнули Венин-с-Джекву, и тот отлетел, врезавшись в стену.

Запах, я узнал этот запах. Я круто развернулся, а он крылом сбил меня с ног и, вновь махнув им, ударил прямо по лицу. Когда он оказался в комнате, Мосси напал на него с обоими мечами. Меч Мосси пробил ему крыло и застрял в нем. Он выбил второй меч из рук Мосси и напал на него.

Захлопал своими черными крыльями летучей мыши, поднимая тело в воздух, поджал обе ноги и ударил ими Мосси в грудь. Мосси врезался в стену, а он врезался в него. Вонзил свой когтистый палец Мосси в голову и стал рвать ее от начала лба вниз, располосовал бровь и спускался еще ниже.

– Сасабонсам! – вскрикнул я. Он пах, как и брат его.

Отшвырнув Мосси прочь, он повернулся ко мне.

Голова моя все еще работала медленнее, чем ноги. Он набросился на меня как раз тогда, когда завозилась Соголон и вызвала ветер, порыв которого сбил монстра с ног и пригнул меня к земле. Сасабонсам боролся с ветром, и Соголон теряла силу. Он пошатывался, но подобрался вполне близко, чтобы вцепиться когтями в ее поднятые руки. Я попробовал встать, но упал на одно колено. Мосси все еще лежал на земле. Не знаю, где был Венин-с-Джекву. И к тому времени, как Уныл-О́го поднялся и вполне припомнил, как был разъярен, чтобы протопать в комнату, Сасабонсам ухватил ногу Ипундулу своей лапой с железными когтями, что змеей обвилась вокруг ноги, подхватил другой рукой выползшего из-под стула мальца, бросился бегом к окну, высадил раму, стекло и кусок стены. Один из гвардейцев с метавшейся внутри него молнией бросился за новым хозяином и рухнул вниз там, где Сасабонсам просто полетел. Шатаясь, я подошел вслед за Уныл-О́го и увидел расправившего крылья летучей мыши Сасабонсама в небе: дважды высоту терял от тяжести Ипундулу, потом замахал сильнее и поднялся ввысь.

Так вот. Уныл-О́го, Венин-с-Джекву, Мосси и я стояли в комнате, окружая Соголон. Она попыталась встать, отшатываясь от всех нас. Снаружи улицы захламили перевернутые телеги, искромсанные тела, сломанные палки и дубины. Дым от двух бунтующих древ полосками возносился в небо. Дальше, не очень в отдалении, громыхала битва. И что за битва? Долингонская гвардия не годилась ни для какой битвы, того меньше – для войны. Над древом Королевы недвижимо стоял дворец. Все тросы к нему и от него были, по-видимому, обрублены. Мысленным взором я видел: Королева, как ребенок, забралась с ногами на трон, повелевает своим придворным верить ее слову, что бунт будет мигом подавлен, а его участники схвачены, а те орут, вопят и криком возносят хвалы богам.

Мы шагнули к Соголон, и она, не зная, что делать, дергалась туда-сюда, потом отскочила от нас подальше. Взмахнула левой рукой, но тут же опустила: от замаха стала кровоточить грудь. Она по-прежнему отшатывалась от нас, глаза ее в один миг раскрывались широко и тут же, стоило веку моргнуть, туманились, едва не сонными становились, потом разом пробуждались. Она обратилась к Мосси:

– Консорт, она собиралась обращаться с тобой, как тебе по нраву. Держи ее утробу полной, и ей будет все равно.

– Пока ей не надоест и она не отправит его в ствол, – сказал я.

– Красавцев она лелеет нежнее, чем Король своих любовниц. Такова правда.

– Не та правда, о какой ты мне поведала. Ни по словам, ни по смыслу, даже не в рифму.

Мы сдвинулись плотнее. Уныл-О́го сжал левую руку в кулак, правая его рука, вся в крови, висела плетью. Венин-с-Джекву наложили повязку на рану на ноге и выхватили кинжал, Мосси, у кого пол-лица было залито кровью, выставил два своих меча. Соголон повернулась ко мне, тому, у кого оружия не было:

– Я могла бы ураган из себя выпустить и сдуть всех вон в то окно.

– Тогда бы ты слишком ослабела, чтобы остановить у себя кровотечение и других, кто до тебя добирается. Вот вроде того, кто в Венин, – сказал я.

Она отошла и прижалась к стене.

– Все вы чересчур глупы. Ни один из вас не готов. По-вашему, я собиралась вверить судьбу севера всем вам? Никакого умения, никаких мозгов, никакого плана – все вы сюда за монетой подались, никого из вас не заботит судьба той самой земли, на какой вы срете. Что за блаженство, что за дар быть такими невеждами или глупцами!

– Никому из тут присутствующих, Соголон, умения не занимать. Или мозгов. Просто у тебя были другие планы, – сказал Мосси.

– Я говорила вам, всем вам говорила: не ходите через Темноземье. Перестаньте заходить в комнату вперед яйцами, а заходите головой вперед. Или отступитесь и позвольте вас вести. По-вашему, я собиралась доверить мальца кому-то вроде вас?

– И где ж твой малец, Соголон? Неужто ты так плотно угнездила его на груди, что мы его и не видим? – усмехнулся Мосси.

– Ни умения, ни мозгов, ни плана… и все ж, если б не мы, быть бы тебе мертвой, – заметил я.

– Богиня потока и потопа, услышь свою дочь. Богиня потока и потопа.

– Соголон, – одернул я.

– Богиня потока и потопа.

– Все еще взываешь к этой осклизлой суке? – подали голос Венин-с-Джекву. – Бунши. Ты взываешь к своей богине?

– Не говорите о Бунши, – оборвала Соголон.

– Все думаешь, что ты распоряжаться должна? – противились Венин-с-Джекву. – Она сотню лет не меняется, эта Ведьма Лунной Ночи. Скажу тебе правду. Женщина на Манте все еще зовет тебя пророком, иначе сестры поняли бы в конце концов, что ты просто воровка.

– Нам надо спасти мальца, тебе известно, куда они направляются, – заговорила со мной Соголон.

Венин-с-Джекву с повязкой на ноге, почти полностью пропитавшейся кровью, принялся медленно, подобно льву, обходить ведьму по кругу, говоря на ходу:

– Так что же эта Ведьма Лунной Ночи расскажет вам о себе? Ведь единственная, кто рассказывает сказки про Соголон, это Соголон. Она говорит вам, что происходит от воинов Уватанги к югу от Миту? Или что она речная жрица в Увакадишу? Что была тело-хранительницей и советницей сестры Короля, когда была простой водоноской, что прошлась по многим головам, чтоб пробиться в ее покои? Только посмотрите – она опять в деле. Спасает мальца королевской сестры. Она говорит вам, что никто ее об этом не просил? Она отправилась на поиски мальчика, с тем чтобы не быть больше посмешищем на Манте. И каким посмешищем! Ведьме Лунной Ночи с сотней рун и всего одним заклинанием наконец-то довелось показать себя. Может, позже она вам расскажет. Послушайте меня, вот что я вам скажу. Лунной ведьме наверняка три сотни и еще десять и еще пять лет, я вам правду говорю. Я с ней познакомился, когда ей всего двести было. Она рассказывает вам, как ей удается жить так долго? Нет? Такое она держит у себя в тощей груди. Двести лет назад я по-прежнему был рыцарем и была у меня всего одна дырка, а не две. Знаете, кто я был? Был я тем, кто сшиб ее с лошади, когда она позабыла нарисовать руну такой силы, какой хватило бы повязать меня.

Соголон по-прежнему смотрела на меня.

– А ее богинька, вы встречались с ней? Являлась небось недавно, чтоб слизью сползти по стенке? Если она богиня, то я божественный слоновый змей. Эта мелочь, дженгу, речная русалка, уверяющая, что сражалась с омолузу, когда убить ее можно одной водой морской. Ее богиня – бесенок.

– Ни один из вас не достоин жить, ни единый из вас, – произнесла Соголон, все еще глядя на меня.

– А это уж нам с богами решать меж собой, а не с тобой, воровка тел, – осадил ее Венин-с-Джекву.

– Ты всегда был неблагодарным, вонючим куском собачьего дерьма, Джекву. Убийца и насильник женщин. Почему, как думаешь, я дала тебе такое тело? Однажды все тобой содеянное случится с тобой.

– У тела этого хозяйка есть, – заметил я.

– Каждый день, еще солнце не взошло, она убегает, чтобы вернуться в буш и дать зогбану съесть себя, – отозвалась Соголон. – Куда бы мы ее ни увезли и чему бы мы ее ни учили. Уж куда больше пользы от тела ее так будет, чем ей представлялось.

– Тебе попросту хотелось, чтоб я перестал тебя с лошади сшибать, – сказал Венин-с-Джекву. – Так, как ты сама долго, очень долго вышибала людей из их тел.

– Как? – спросил Мосси.

– Меня не спрашивай, ее спроси.

– Время бежит и проходит, а малец по-прежнему у них. Тебе известно, Следопыт, куда они идут. – Соголон повела головой, оглядывая всех нас, обращаясь ко всем и не убеждая никого.

– Она не старалась убить нас, – подал голос Уныл-О́го.

– Говори за себя, – буркнул Венин-с-Джекву.

– Мы согласились спасти мальца, – произнес Мосси и подошел ко мне.

– Вы ее не знаете. Я знаю ее две сотни лет, и больше всего ее занимали козни, как приспособить человека к своей пользе. Ведь не спрашивала же она ни разу, в чем ваша польза? Я ни с кем из вас ни на что не соглашался, – выпалил Венин-с-Джекву.

– Может, и нет. Только мы идем спасать мальца, и очень может быть, что нам понадобится обманчивая Ведьма Лунной Ночи.

– От дохлой ведьмы лунной не будет вам никакой пользы.

– Как и от дохлой девчонки, что попытается пробиться через нас троих, чтобы прикончить ведьму.

Теперь уже Венин-с-Джекву метали взгляды от лица к лицу. Подцепив ногой меч павшего гвардейца, перебросили себе в руку. Ухватили за рукоять, радуясь ощущению, какое давала крепость оружия, улыбка заиграла на губах.

– Я мужчина! – выкрикнул он. – Мое имя…

– Джекву. Знаю я твое имя. Знаю, что ты, должно быть, грозный воин, сразивший многих. Помоги нам спасти этого ребенка, и это принесет тебе денег, – сказал я.

– Деньги помогут мне член отрастить?

– Такая уж чересчур хваленая штука – член, – хмыкнул Мосси. Не знаю, пытался ли он вызвать у бывших в комнате улыбку. На груди Соголон, прямо против сердца, краснело пятно. Ипундулу старался вскрыть ей грудь и вырвать сердце, но она предпочла, чтоб мы увидели, как она наземь повалится, прежде чем хоть кому-то рассказать об этом.

– Позаботься о своем сердце, – сказал я ей.

– Сердце мое чисто, – последовал ответ.

– Оно только что из груди не вываливается.

– Его никак глубоко не ранить.

– Похоже, и ничем, – вздохнул Мосси.

У комля древа поджидал Буффало с двумя лошадьми. Все, о чем мне хотелось спросить на словах, кажется, удалось передать взглядом, и бык кивнул, фыркнул и указал на лошадей. Джекву вскочил в седло первым.

– Соголон поедет с тобой, – сказал я.

– Я верхом ни с кем не поеду, – возразил он и поскакал галопом прочь.

Сзади подошел ко мне Мосси и спросил:

– Он далеко ускачет?

– До того как поймет, что пути не знает? Не очень далеко.

– Соголон.

– Может устроиться на спине Буффало.

– Как тебе угодно.

Я подхватил кусок рубахи Мосси и отер ему лицо. Кровь перестала литься.

– Всего лишь царапина, – сказал он.

– Царапина от монстра с железными когтями.

– Ты назвал его как-то.

– Дай-ка мне это, – попросил я и взял один из его мечей. Проделал дырку в низу рубахи и оторвал длинную полоску ткани. Обернул ею голову Мосси, завязав на затылке. – Сасабонсам.

– Такого не было среди имен, какие я запомнил в доме старца.

– Не было. Сасабонсам жил с братом своим. Они убивали людей, нападая с верхушек высоких деревьев. Брат его был пожирателем плоти, а он кровососом.

– На свете полно деревьев. Почему же он странствует с этой шайкой?

– Я убил его брата.

Два момента. У Сасабонсама в крыле меч застрял. Он нес на себе и мальца, и Ипундулу, а тот, должно быть, одного с ним веса.

На земле казалось, что между двумя горящими деревами расстояние в сотни и сотни шагов, что так и было. Мы уже отъезжать собрались, когда отряд пеших гвардейцев Королевы, человек десять и еще девять, может, больше, выстроился перед нами и потребовал остановиться.

– Ее Сиятельное Превосходительство сказала, что никому не позволяла удаляться.

– У Ее Сиятельного есть заботы куда важнее, чем те, что удалятся от ее сиятельной задницы, – сказал Мосси и поехал прямо сквозь строй.

Гвардейцы отскочили с дороги, когда Буффало забил передним копытом о землю.

– Стыд берет уезжать. Этот бунт… Мне видеть его в радость, – вздохнул Мосси.

– Пока рабы не поймут, что лучше уж известная им неволя, чем свобода, какая им неведома.

Мосси в ответ:

– Напомни мне затеять эту свару с тобой в другой раз.

Скакали мы всю ночь. Миновали место, где старец жил, но от дома его один только запах остался. Не уцелело ничего, даже щебня от потрескавшейся грязи и битого кирпича. По правде, это заставило меня поволноваться: а был ли дом, был ли человек – или только видения обоих. Поскольку заметил только я, то и не говорил ничего: мы проскакали мимо ничего в неясной дымке. Джекву старался держаться с нами, скача впереди, но трижды был вынужден возвращаться. Даже у меня путь не сохранился в памяти, другое дело Мосси: тот мчался сквозь ночь. Я только за бока его держался. Соголон пробовала сидеть на быке прямо, и Буффало бежал почти вровень с лошадями, но два раза она едва не падала. Мы ехали через владенье Мэйуанских ведьм, но лишь одна пробилась из-под земли взглянуть на нас, а взглянув, тут же нырнула под землю, как под воду.

Прежде чем солнце прогнало ночь, запах мальца исчез из моего носа. Я вздрогнул. Сасабонсам пролетел до самого прохода и прошел в него. Я знал. Мосси сказал что-то про мой лоб, отталкивая его со своей шеи, и мне пришлось назад откинуться. Он сбавил ход лошади до рыси, когда мы выехали на земляную дорогу. Дверь затрещала, воздух вокруг нее всколыхнулся, послышалось жужжание, но дверь становилась меньше. В желтом свете дня мне видна была дорога на Конгор.

– Когда они придут…

– Двери сами по себе не открываются, Соголон, – сказал я. – Они уже прошли через нее. Мы слишком опоздали.

Соголон скатилась с Буффало и упала. Пыталась закричать, но вышел один кашель.

– Это ты устроил, – выговорила она, тыкая в меня пальцем. – Ты всегда был не годен, всегда не готов – ничто в сравнении с ними. Вам никому дела нет. Никому из вас не понять, что весь мир утратит. В первый раз за два года вы заставили их бежать.

– Как, старушка? – заговорил Мосси. – Будучи проданными в рабство? Это ты подстроила. Мы могли бы все Долинго взять и спасти мальца. Вместо этого потеряли время, тебя спасая. Свободный проход через мою больную задницу! Ты всю судьбу наших поисков вверила Королеве, кого больше заботила случка со мной, чем роль слушательницы в разговорах с тобой. Это все ты устроила.

Проход суживался, еще хватало место пройти человеку, но ни О́го, ни быку.

– Понадобятся дни, чтобы в Конгор попасть, – проворчала Соголон.

– Тогда тебе лучше палку срезать и – шагай, – посоветовал Мосси.

– Мы дальше не пойдем.

– Барышник даст денег вдвое. Я обещаю.

– Барышник или сестра Короля? Или, может, речная дженгу, кого ты за богиню выдаешь? – спросил я.

– Речь только о мальце. Ты до того болван, что не понимаешь? Это было только ради мальца.

– У меня такое чувство, ведьма, что только ради тебя. Ты знай себе болтаешь, что мы бесполезны, когда польза – это именно то, к чему ты нас приспосабливала. И девчушка эта, бедняжка Венин, ее ты лишила ее же собственного тела, потому как Джекву, или как его там, принес бы бо́льшую пользу. Вся эта неудача целиком на тебе, – заявил Мосси.

Джекву спрыгнул с лошади и подошел к проходу. Не думаю, чтоб он когда видывал такое.

– Что я вижу через эту дыру?

– Путь на Миту, – сказала Соголон.

– Я поеду им.

– Все может оказаться совсем тебе не по нраву, – предупредил я.

– Джекву никогда не видел десяти и еще девяти дверей, зато Венин видела.

– Ты это про что?

– Следопыт, про то, что хоть душа и новая, но тело может сгореть, – пояснил Мосси.

– Я поеду им, – сказал Джекву.

Соголон все время не сводила с прохода глаз. И поковыляла прямо к нему. Я знал, что она думала об этом. Мол, за три сотни и еще десять и еще пять лет приходилось выживать и способом похуже, к тому же у кого было бы время на старушечьи сказки, какие никто не мог бы когда-нибудь подтвердить?

– Что ж, вам всем, по всему судя, боги улыбаются, – заговорил Джекву. – Может, отправлюсь я на север и упрошу тех шутов-извращенцев в Кампаре приделать мне один из их деревянных членов.

– Да будет судьба благосклонна к тебе, – произнес Мосси, и Джекву кивнул.

Он направился к двери. Соголон уступила ему дорогу.

Мосси ухватил меня за плечо и спросил:

– Куда теперь? – Я не знал, что ему сказать или как высказать, что, куда бы ни пришлось, я надеюсь, что буду с ним вместе. – У меня в этом мальце никакой прибыли, но я все равно пойду, куда ты пойдешь.

– Даже если в Конгор?

– Что ж, потешиться я не прочь.

– Люди убить тебя хотят – это потеха?

– Я и над худшим смеялся.

Я обратился к Уныл-О́го:

– Великий О́го, ты теперь куда?

– Кого заботит проклятый великан? – заворчала Соголон. – Все вы ноете, будто мелкие сучки, из-за того, что старуха вас по уму обставила. А разве не для того все вы созданы? И вам этого не унюхать, не пощупать и не поиметь, так что для вас это ничего не значит. Ничто не так громадно, как вы сами.

– Соголон, ты без удержу оплакиваешь смерть морали, какой у тебя никогда не было, – сказал я.

– Я тебе все сказала. Любые деньги, какие хочешь. Твой собственный вес серебра. Когда малец окажется на троне в Фасиси, ты будешь всю свою золотую пыль слугам оставлять. Ты говоришь, что сделал бы это ради мальца, если не для меня. Ради того, чтобы малец увидел свою мать. Тебе по нраву видеть, как женщина на колени становится? Хочешь, чтоб груди мои в грязи вывалялись?

– Не унижайся, женщина.

– Я превыше чести или бесчестия. Слова, они всего лишь слова. Малец – это все. Будущее королевства – это… малец, он станет…

Дверь ужалась примерно до половины моего роста и повисла над землей. Рука Джекву просунулась в нее, охваченная огнем, ухватила Соголон за горло платья и потащила ее прямо в дверь. Ноги ее вспыхнули еще раньше, чем Джекву затащил ее всю, но это было быстро, быстрее, чем богу мигнуть. Мы с Мосси бросились к двери, но проход был уже меньше наших голов. Соголон пронзительно вопила отсюда туда, вопила, видя то, что лишь воображение могло подсказать нам, что происходило с нею, пока дверь сама собою не закрылась.

Двадцать

Сильный ветер дул в паруса и гнал дау вперед. Я от нее быстрее хода не видел никогда, не считая штормов, сказал капитан, но заявил, что благодарить за это надо не богинь реки и ветра. Какую надо, он уверенно сказать не мог, даром что ответ был очевиден всякому, кто спускался в трюм. Мы погрузились на дау до Конгора день назад, и вот почему это имело смысл. Пройти через Долинго мы не могли, ведь никто слыхом не слыхал, разросся ли бунт или солдаты Королевы подавили его. Горы Долинго вздымались выше Малакала, и на преодоление их ушло бы пять ночей плюс еще четыре на проход через Миту, прежде чем мы достигли бы Конгора. Зато на лодке по реке управиться можно было за три ночи и полдня. Последний раз, когда я ходил на дау, лодка была меньше десяти и еще шести шагов в длину, недотягивала до семи шагов в ширину и несла пятерых. Эта же лодка была длиной в половину соргового поля и больше двадцати шагов в ширину, у нее было два паруса, один такой же широкий, как и судно, и такой же высокий, а второй в половину его размера, оба по форме походили на акульи плавники. Под главной палубой находились еще три, все трюмы были пусты, отчего дау шла быстрее, зато и опрокинуться ей было легче. Судно для перевозки рабов.

– Вот это судно, ты видел когда что-то подобное? – спросил Мосси, когда я показал дау, пришвартованную на реке.

Полдня пешком вывели нас на поляну и на реку, что текла с дальнего юга Долинго, огибала королевство слева, вилась вокруг Миту и разделялась, окружая Конгор. На другой стороне реки великаны-деревья и густой туман скрывали Мверу.

– Я такие видел, – ответил я, имея в виду судно.

Все мы устали, даже Буффало с О́го. Все мы недомогали, и в первую ночь пальцы у О́го до того свело, что он выронил три кружки с пивом, пытаясь поднять их. Я не помнил, что ударило меня в спину, потому как болела она так, что, когда я погрузился в речную воду, завопила каждая рана, царапина и ссадина. Мосси тоже недомогал, да еще и старался хромоту свою скрыть, но всякий раз морщился, наступая на левую ногу. Накануне ночью рана у него на лбу вновь открылась, и кровь стекала до середины лица. Я отрезал еще кусок рубахи, истолок дикий кустарник в мазь и смазал ею его рану. Мосси схватил меня за руку, проклиная жгучую боль, потом ослабил хватку и уронил руку к моему поясу. Я перевязал ему лоб.

– Тогда ты знаешь, почему она стоит тут, на окраинах Долинго.

– Мосси, Долинго покупает рабов, а не продает их.

– Что же означает то, что судно пустое? Не после того, чего не миновать в цитадели. – Я повернулся к нему, глядя в сторону на Буффало, что храпел при виде реки. – Посмотри, как высоко стоит оно на воде. Оно порожнее.

– Я работорговцам не верю. Мы за одну ночь можем обратиться из пассажиров в груз.

– И как работорговцу проделать это с такими, как мы? Нам перебраться в Конгор надо, а это судно пойдет либо в Конгор, либо в Миту, откуда все равно ближе, чем отсюда.

Я кликнул капитана, толстяка-работорговца, кто лысую голову свою выкрасил в синий цвет, и спросил, не откажется ли он от компании нескольких странников. Вся команда стояла у левого борта, разглядывая нас, оборванных, всех покрытых синяками, шишками и пылью, зато при всем оружии, какое мы захватили из Долинго. Мосси был прав: капитан оглядывал нас, не отставали от него и все тридцать матросов команды. Однако Уныл-О́го никогда не снимал своих перчаток, и один вид его вынудил капитана не взять с нас платы. Только, потребовал он, отведите эту корову в загон к остальной бессловесной твари, и О́го пришлось ухватить Буффало за рог, чтоб не дать тому броситься в атаку. Буффало устроился в свободном стойле рядом с двумя свиньями, каким не помешало бы быть пожирнее.

На второй палубе имелись окошки, и О́го расположился там, он насупился, когда выяснилось, что мы можем составить ему компанию. У него кошмары ночью случаются, и он хочет, чтоб никто не знал о том, объяснил я Мосси, когда тот выказал недовольство. Капитан рассказал мне, что продал свой груз тощему синему дворянину, кто все время подбородком указывал, всего за две ночи до того, как в Долинго разошелся вовсю бог безвластия.

Судну предстояло причалить в Конгоре. Никто из команды внизу не спал. Один матрос, лица которого я не разглядел, говорил что-то про духов рабов, бешеных из-за гибели на судне, потому как они все еще были к нему прикованы цепями и не могли спуститься в загробный мир. Призраки, мастера на злобу и страсть, все дни и ночи проводили, раздумывая о тех, кто им напакостил, и мысли свои оттачивали острее ножей. Так что с нами они ссориться не стали бы. А если б пожелали, чтоб кто-то выслушал, как несправедлива оказалась к ним судьба, так я от мертвых и не такого наслушался.

Я сошел вниз на первую палубу, трап был до того крут, что, когда я донизу добрался, ступеньки позади меня во тьме пропали. В темноте не очень-то было видно, но нюх вел меня туда, где улегся Мосси: благовоние мирры с его кожи пропало для всех, кроме меня. Он скатал обрывки старых парусов в подушку и уложил ее прямо к переборке, чтоб ему реку было слышно. Я лег спать рядом с ним, вот только было мне совсем не до сна. Я повернулся на бок, лицом к нему, и глядел на него до того долго, что даже вздрогнул, когда понял, что и он на меня смотрит – глаза в глаза. Я и шевельнуться не успел, как он дотронулся до моего лица. Казалось, он и не моргал вовсе, и глаза его слишком ярко светились в темноте, почти серебром отливали. И ладонь его моего лица не покидала. Погладив меня по щеке, перешел на лоб, по одной брови прошелся, потом по другой, опять к щеке вернулся, словно слепая женщина лицо распознавала. Потом его большой палец лег мне на губы, потом на подбородок, остальные же пальцы мою шею оглаживали. И, лежа там, я уже позабыл, когда глаза закрыл. Потом почувствовал на губах его губы. Такие поцелуи не приняты среди ку, и их вовсе нет среди гангатомов. И никто в Конгоре или Малакале не способен на такие нежности языком. Его поцелуй вызвал во мне желание следующего. А потом протолкнул свой язык мне в рот, и глаза у меня сами собой распахнулись. Но он опять проделал это, и мой язык проделал то же в ответ. Когда рука его уловила меня, я был уже на взводе. От этого меня опять дрожь пробила, и ладонь моя огладила его чело. Он поморщился, потом расплылся в улыбке. В ночной тьме тело Мосси виделось серебристо-серым. Он сел, стянул рубаху через голову. Я лишь смотрел на него, на его израненную грудь, усеянную багровыми пятнышками. Хотелось дотронуться, но я боялся, что опять станет морщиться. Мосси оседлал меня и уперся в руки – тут я зашипел. Больно. Он проговорил что-то про нас, мол, бедные мы пораненные старички, кому дела нет устраивать… Остального я не слышал, потому как он припал ко мне и всосал мой правый сосок. Я застонал до того громко, что ждал, что кто-нибудь из матросов наверху руганью или шепотом поведает, мол, что-то у этой парочки на подходе. Колени Мосси давили мне на побитые ребра, отчего дышалось мне тяжко. Я погладил его по груди, и он жадно ловил ртом воздух и со стоном отпускал его обратно. Я боялся причинить ему боль, но он убрал мою руку и отвел ее на пол. Дунул мне в пупок и спустился ниже, мне меж ног, где искусно творил невообразимое. Я молил его перестать невнятнейшим шепотом. Он опять забрался на меня. Доски палубы, неумело настланные и прогибавшиеся, скрипели при каждом рывке. Я выпустил все сквозь сжатые зубы и ухватил его за задницу. Забрался сверху. Он отвел мою левую ягодицу, хватанув за свежую рану, и я закричал. Засмеявшись, втянул меня глубже в себя, а губы мои сошлись с его. Обоим не удалось удержаться от вскриков, потом оба решили: обделайся все боги, а мы сдерживаться не будем.

Утром, когда я пробудился, на меня смотрел какой-то мальчишка. Не было у меня никакого удивления: я ожидал и мальчишку, и других вроде него. Мальчишка вздернул брови, любопытствуя, и зацарапал по обручу на шее. Мосси кашлянул, перепугав мальчишку, и тот исчез среди деревяшек.

– Тебе и раньше уже доводилось детишек спасать, – сказал Мосси.

– Не видел, что ты проснулся.

– Ты другой, когда думаешь, что на тебя никто не смотрит. Я всегда считал, что человеком тебя делает то, сколько места ты занимаешь. Я сижу тут, меч мой там, бурдюк с водой – там, рубаха – там, стул – чуть подальше, и ноги я расставляю широко потому, что… ну, мне так нравится. А вот ты… ты становишься меньше. Я все гадал, не из-за твоего ли это глаза.

– Какого из них?

– Дурак, – обиделся Мосси.

Он сидел напротив меня, откинувшись на деревянные доски. Я потирал его волосатые ноги.

– Я говорю вот об этом, – заговорил он. – У моего отца были разные глаза. Оба серыми были, пока враг его еще с детских лет ударом не превратил один в карий.

– Чем же твой отец отплатил своему врагу?

– Нынче он зовет его Султаном, Вашим Преосвященством.

Я рассмеялся.

– Есть дети, что очень многое значат для тебя. Я раздумывал о таком, о детях, но… ладно. К чему думать о полете, если тебе никогда не стать птицей? Нас, на востоке, странные страсти обуревают. Мой отец… мой отец есть мой отец, точно так же, как и тот, что был до него. Не то чтобы я… ведь я не был первым… даже не первым, кто имя его носил… а кроме того, жену мне подобрали из благородного рода еще до моего рождения, ибо таков порядок вещей. Суть не в том, что я сделал, суть в том, что Пророк позволяет мужчинам отыскать себя, а он был до того беден, что он… я… Меня отправили куда подальше с наказом никогда не возвращаться к их берегам – иначе смерть.

– Жена? И ребенок?

– Четверо. Их мой отец забрал и отдал на воспитание моей сестре. Пятого моего лучше держать подальше от их памяти.

«Етить всех богов, – подумал я. – Етить всех богов».

– Потом я сбился с курса. Может, так боги подстроили. Есть дети, о каких ты думаешь.

– А ты нет?

– Ночи не проходит.

– Потому, должно быть, распутные женки и избавляются от нас, стоит нам спустить. Печален разговор о детях.

Мосси улыбнулся.

– Ты знаешь про минги? – спросил я.

– Нет.

– В некоторых речных племенах и даже кое-где в больших городах вроде Конгора убивают новорожденных, какие недостойны жить. Детей, рожденных слабенькими, или без рук без ног, или у кого верхние зубы вырастают прежде нижних, или обладающих необычными способностями или телами. Пять из таких детей со странными телами мы спасли, но они возвращаются ко мне во снах…

– Мы?

– Сейчас это неважно. Эти пятеро возвращаются ко мне в снах и мечтаниях, я пытался повидать их, но они живут в племени, какое враг моему племени.

– Как это?

– Я отдал их врагу моего племени.

– Ничто из того, что ты говоришь, Следопыт, не заканчивается так, как, мне думается, должно бы кончиться.

– После того как мое племя собралось убить меня за спасение детей-минги.

– А-а. Ты и народ этот… Ни единая из ваших рек не течет прямо. К примеру, наши поиски этого мальца. Между нами и мальчишкой нет никакой прямой линии, одни ручейки, ведущие к ручейкам, впадающим в ручейки, и иногда (скажи мне, если я вру) ты настолько теряешься в ручейке, что малец пропадает, а с ним и причина искать его. Пропадает, как тот мальчишка, что исчез на дау.

– Ты видел его?

– Истина не зависит от того, верю ли я в нее, ведь так?

– Вот она, истина: случается, я забываю, за кем мы идем. О деньгах я даже не думаю.

– Что же тогда тебя толкает? Не воссоединение матери с ребенком? Ты так сказал несколько дней назад. – Мосси перелез через меня, и полосы света полосами легли на его кожу. Он угнездился головой у меня на коленях.

– Такой, значит, у тебя вопрос?

– Да, такой, значит, у меня вопрос.

– Тебе зачем?

– Ты знаешь зачем.

Я глянул на него:

– Чем дальше я иду…

– И что?

– …тем больше чувствую, что возвращаться мне некуда, – закончил я.

– После скольких же многих лун такое тебе в голову пришло?

– Префект, у вестей, вроде этой, всего один путь: они приходят слишком поздно.

– Расскажи мне про свой глаз.

– Он от волка.

– Тех шакалов ты волками зовешь? Возможно, ты какому-то шакалу спор проиграл. Это ж не розыгрыш, верно? Какой вопрос тебе желательно услышать первым: как или зачем?

– Гиена-оборотень в ее женском обличье засосала глаз из черепа, потом откусила его.

– Мне следовало бы начать с «зачем». И после прошлой ночи, – вздохнул Мосси.

– Что о прошлой ночи?

– Ты… Ничего.

– Прошлая ночь не залог чего-то еще, – сказал я.

– Да, залогом она не была.

– Может, поговорим о чем-нибудь еще?

– Мы сейчас ни о чем и не говорим. Кроме твоего глаза.

– Банда одна вырвала мне глаз.

– Банда гиен, ты сказал.

– Истина не зависит от того, веришь ли ты ей, префект. Я странствовал в тех диких местах между Песчаным морем и Джубой несколько месяцев, сколько точно – не помню, но помню, как хотелось умереть. Только не раньше, чем убью того, кто в ответе.

Вот тебе краткий рассказ про волчий глаз. После того как этот человек предал меня стае гиен, я не мог его отыскать. После того я принялся бродяжить и бродяжил, наполненный по самую маковку ненавистью, только нигде не находил ей выхода. Вернулся к Песочному морю, к землям, где пчелы величиной с птиц, где скорпионы, что жалом своим крюкастым жизнь из тебя тащат, и сидел в песчаной яме, пока грифы приземлялись и ходили кругами. А потом пришла ко мне Сангома, ее красное платье развевалось, хотя не дул никакой ветер, а вокруг ее головы кружили пчелы. Их жужжание я услышал еще до того, как ее увидел, а когда увидел ее, то произнес: «Это, должно быть, видение от лихорадки, безумие от перегрева на солнце, ведь она давно умерла».

«Ожидала я, что мальчик с нюхом без нюха останется, но чтобы мальчик острый на язык уже ворочать им не мог, такого я не думала», – покачала она головой. А зверек трусил с нею рядом.

«Ты шакала привела?» – спросил я.

«Не оскорбляй волчицу».

Сангома взяла в ладони мое лицо, крепко, но не жестко, и произнесла слова, каких я не понимал. Зачерпнула ладонью пригоршню песка, поплевала на него и месила, пока песчинки плотно не слиплись. Потом сорвала с меня повязку, меня аж передернуло. Потом велела: «Закрой здоровый глаз». Залепила песком глазницу, и волчица подошла поближе. Волчица зарычала, а она взвыла и еще немного повыла. Я расслышал что-то вроде удара ножом и опять волчье ворчанье. Потом – ничего. Голос Сангомы: «Сосчитай до десяти и еще одного, прежде чем открыть их». Я стал считать, но она перебила меня, предупредив: «Волчица вернется за ним, когда ты почти уйдешь к праотцам. Поищи ее».

Так вот одолжила она мне волчий глаз. Я думал, буду видеть далеко и полностью, людей различать в темноте. И я могу. Только я цвета теряю, когда закрываю другой глаз. Придет день, эта волчица вернется и потребует глаз обратно. Я даже смеяться не мог.

– Я смог бы, – сказал Мосси.

– Да поимей себя ты тысячу раз.

– Еще несколько раз до того, как мы причалим, меня вполне устроят. Может, ты даже превратишься в нечто вроде любимого.

Даже если он шутил, меня это раздражало. В особенности если он шутил, это раздражало меня.

– Расскажи мне еще про ведьм. Почему они тебе так ненавистны? – спросил он.

– Кто сказал, что ведьмы мне ненавистны?

– Твой собственный рот.

– Много лет назад я свалился больной в Пурпурном городе. Больной, почти при смерти: заклятье, за какое один муж шаману заплатил, чтоб тот на меня наслал. Одна ведьма нашла меня и пообещала избавить от заклятья, если я ей услужу кое-чем.

– Но ты ж ведьм терпеть не можешь.

– Тихо. Она не была ведьмой, по ее словам, просто женщиной, у кого ребенок без мужа, а этот город очень дико судит в таких делах. По ее словам, ребенка у нее забрали и отдали его богатой, но бесплодной женщине. «Ты излечишь меня?» – я спросил, и она ответила: «Я дам тебе свободу от нужды», – что, на мой слух, не было одним и тем же. Но я доверился своему нюху и нашел ее ребенка, забрал ночью девочку у той женщины, никого не потревожив. Потом, не знаю, как оно случилось, только очнулся я на следующее утро в луже черной рвоты на полу.

– Тогда почему ж…

– Тихо. Девочка на самом деле была ее ребенком. Но какой-то вился вокруг нее запашок. Спустя два дня отследил ее в Фасиси. Поджидала она кого-то другого. Кого-то, кто готов был купить две детские руки и печень, какие она выложила на стол. Заклинанья ведьм на меня не действуют, но она попробовала, принялась было ворожить, но не успела: я врезал ей топориком по лбу, а потом и голову отсек напрочь.

– И с тех пор ты ведьм ненавидишь.

– О-о, ненавидеть их я стал задолго до этого. Скорее, впрочем, самого себя ненавижу, что поверил одной. Люди под конец всегда к естеству своему возвращаются. Это как смола с дерева: как далеко ее ни тяни, она все обратно упирается.

– Может, в тебе сидит ненависть к женщинам.

– Ты-то с чего такое говоришь?

– Ни разу не слышал, чтоб ты хоть об одной доброе слово сказал. В твоем мире, похоже, они все – ведьмы.

– Тебе мир мой неведом.

– Того, что ведаю, хватает. Наверное, ненависти ты ни к одной не испытываешь, даже к своей матери. Только скажи, что я вру, когда говорю, что от Соголон ты всегда ожидал худшего. И от всякой другой женщины, какая тебе попадалась.

– Когда это ты видел, чтоб я говорил такое? Зачем сейчас говоришь мне это?

– Не знаю. Тебе в меня не забраться, не жди, что и я твое нутро вызнаю. Подумаешь над этим?

– Нечего мне думать…

– Етить всех богов, Следопыт.

– Ладно, буду думать о том, почему Мосси считает, что я ненавижу женщин. Что-то еще, прежде чем я на палубу выйду?

– Есть у меня еще одно.

Причалили мы через день и еще половинку, после полудня. Рана у Мосси на лбу, похоже, зарубцевалась, никого из нас боли не мучили, хотя все мы были сплошь в царапинах, даже Буффало. Большую часть дня я провел в каюте для рабов: то я имел Мосси, то Мосси имел меня, то я ласкал Мосси, то Мосси ласкал меня, – и я разглядывал сверху лица на палубе, чтоб понять, не собирается ли кто высказать мне кое-что. Но, моряки, они везде моряки – то ли они не понимали, то ли им все равно было, даже когда Мосси переставал хватать меня за руки, чтоб крики свои заглушить. В остальное время Мосси много чего мне подбросил, над чем подумать стоило, и все оно сводилось опять к моей матери, о ком я никогда и думать не собирался. Или к Леопарду, кого уже немало лун у меня и в мыслях не было, или к тому, что Мосси сказал про нутряную мою ненависть ко всем женщинам. Мысль эта была сурова и лжива, потому как никак не мог я не сталкиваться с ведьмами.

– Может, ты к себе худшее притягиваешь.

– Ты – худшее? – раздраженно спросил я.

– Надеюсь, нет. Только, думаю, твоя мать, или, скорее, мать, о какой ты мне рассказывал, кого, возможно, на самом деле не существует, или если она существует, то не та, о какой ты говоришь. Ты бурчишь, как отцы на моей родине, что винят дочь в совершенном над нею насилии, говоря: «Что ли, ног у тебя нет, чтоб убежать? Рта у тебя нет, чтоб кричать?» Ты, как и они, считаешь, что пострадать от зверства или избежать его – это дело выбора или намерений, когда это дело силы.

– Ты говоришь, что я должен признавать силу?

– Я говорю, что ты должен понимать свою мать.

В ночь перед тем, как мы причалили, он сказал: «Следопыт, ты во всякое время пылкий любовник», – но я не думаю, чтоб то похвала была, а он все расспрашивал и расспрашивал меня о делах давно минувших, делах сгинувших, про то, что было потом. Если по этой причине, то да, малость поднадоел мне префект и его расспросы. Утром команда безо всяких вопросов заделала дыру, какую наш О́го пробил в переборке. Он объяснил, что ему ночью кошмар привиделся.

В полдень на улицах Конгора народу ни души: идеальное время проскользнуть в город и исчезнуть в каком-нибудь переулке. Держись в сторонке от улиц, где жили Торобе, или Ньюмбе, или Галлинкобе-Матьюбе, и можно отстроить дом где угодно, где тебе по карману, где обмануть удастся или наследство получить, или затребовать, а это значит, что коль скоро конгорцы дома будут сидеть, то весь город будет выглядеть так, словно все они за стенами прячутся. Даже стражи, обычно обходящие караулом городские пределы, не стоят по берегу. Мы с Мосси выменяли на ракушки каури у двух матросов судна их одежду, один из них, потрясенный, признался, мол, они людей убивали за меньшее. Мы облачились в просоленную морем робу матросов: длинные рубахи с капюшоном и штаны, как у выходцев с востока.

Больше семи ночей прошло, как мы видели город в последний раз. Может, больше, но я не помню. Никакой громкой музыки, никаких следов маскарада Бингингун не осталось, кроме клочков соломы, тряпок, палок, красных и зеленых реек, раскиданных по улице и никому не нужных.

Я поискал О́го, чтоб тот глянул на нас с префектом свежим взглядом, но ничего не увидел. Коли на то пошло, О́го наболтал больше, чем почти за целую луну, обо всем, от того, какое небо приятное, до того, как исключительно приятен Буффало, так что я едва не сказал ему, что любящий поболтать О́го привлек бы к нам внимание. Думает ли Мосси о том же, гадал я, пока он держался позади нас, а потом я поймал его взгляд, что скользил и вверх и вниз, и назад, и по сторонам, а кроме того, обшаривал каждый перекресток, при этом рука его никогда не покидала рукояти меча. Я сбавил шаг и пошел рядом с ним.

– Комендантское Войско?

– На улице-то торгашей? Они платили нам хорошо, чтоб мы никогда не забредали сюда.

– Тогда кто?

– Кто угодно.

– Что за враг ожидает нас, Мосси?

– Мне не по себе не от врагов на земле. А от голубей в небе.

– Понимаю. И у меня тут друзей нет. Я…

Пришлось замереть прямо там, на ходу, прямо посреди дороги. Я схватился за нос и оперся о стену. Столько много за раз, что, будь я постарше, так слегка умом бы тронулся, а так мне хлестало по мозгам со всех сторон, толкало и вперед, и назад, и по кругу разом: мой нюх кружил мне голову.

– Следопыт?

Я способен шагать по земле с сотней не знакомых мне запахов. Способен зайти в место, где много знакомых мне запахов, если я знаю, что в этом месте они будут, и решу, за каким ароматом последует мой разум. Но вот шесть, да даже и четыре наваливаются на меня нежданно, и я почти с ума схожу. Так много лет прошло с тех пор, когда такое случалось со мной. Помню малого, что обучал меня сосредоточиваться на одном, малого, кого мне пришлось убить. И вот все они налетели на меня, все, какие я помню, только не про все помнилось, что они в Конгоре пребывают.

– Ты мальца учуял, – сказал Мосси, хватая меня за руку.

– Падать не собираюсь.

– Но ты чуешь мальца.

– Не только этого мальца.

– А это хорошо или нет?

– Одним богам известно. Нюх этот – проклятье, а никакое не благо. Много бродит по этому городу, больше, чем когда я был тут в последний раз.

– Следопыт, изъясняйся проще.

– Етить всех богов, я что, на безумца похож?

– Спокойно. Спокойно.

– То же самое проклятущий котяра когда-то говорил.

Мосси схватил меня и притянул вплотную к своему лицу:

– Твоя вспыльчивость только хуже делает.

О́го с Буффало шагали дальше, не замечая, что мы остановились. Мосси тронул меня за щеку, и я отстранился.

– Никто нас не видит, – сказал он.

– А кроме того, позволяет тебе кое о чем другом поволноваться.

Мосси улыбнулся.

– По-моему, за нами кто-то следит. Далеко еще до улиц Ньембе?

– Недалеко, на север, потом на запад отсюда. Только этих двоих не спрячешь, – сказал он, указывая на Буффало с О́го. – Нам бы у берега держаться. Мы идем к мальцу? – спросил префект.

– Теперь их всего трое, и Ипундулу ранен. Мамки-ведьмы нет, чтоб ускорить исцеление.

– Советуешь ждать?

– Нет.

– Тогда о чем ты говоришь?

– Мосси.

– Следопыт.

– Тихо. Я говорю: пока мы охотимся за людьми, люди охотятся за нами. Вполне возможно, Аеси все еще в Конгоре. И у меня такое чувство, что он смотрит за нами, просто дожидаясь, когда мы сами к нему в лапы попадем. И другие, другие, кто по нашему следу идет.

– Мой меч будет готов, когда они найдут нас.

– Нет. Мы найдем их.

Сумерки настали раньше, чем мы прошмыгнули опустевшими переулками, выбираясь на запад. Прошлись по дорожке, до того узкой, что пройти можно было только по одному, Мосси метнулся вперед и вернулся с окровавленным мечом. Он не объяснял, я не спрашивал. Мы продолжали идти на север, потом на восток, от улицы к улице, пока не дошли до квартала Ньембе и той улицы-змеи, что вела к дому старого владельца дома.

– В последний раз, когда я был на этой улице, она была набита Семикрылами, – сказал я.

Префект указал на флаг с ястребом-перепелятником, что по-прежнему развевался на той же башне, в трех сотнях шагов от нас:

– Все еще реет, однако. И знаки Короля Фасиси повсюду.

Мы подошли к двери, подозрительно распахнутой.

– Тут, прямо на этой стене, есть отметина, мне знакомая, – сказал я.

– Я думал, ты прежде предупредишь о том, где нассано.

Мосси отпрыгнул, а я с места не двинулся, хотя жалел, что без топорика. Он вышел откуда-то из недр дома, побежал по узкому коридору, ведшему к выходу, и прыгнул прямо на меня, сбив с ног на землю. Буффало зафырчал, О́го побежал ко мне, а Мосси обнажил оба свои меча.

– Не надо, – произнес я. – Он…

Леопард лизнул меня в лоб. Потерся головой о мою правую щеку, поднырнул под подбородком и лизнул в левую. Потерся носом о мой нос, сошелся со мной лоб в лоб. Пока я садился, он урчал и мурлыкал. Потом обратился в человека.

– От львов нахватался, жалкое подобие леопарда, – кольнул его я.

– Стоит ли нам разбираться в мерзостях, от каких ты набрался, волк? Потому как мерзости это. Скоро я услышу, что ты целоваться с языком начал.

Фыркнул на этот раз я, а не бык.

– Ты со своим собачьим глазом да я со своими кошачьими глазами – подходящая парочка, а, Следопыт?

Леопард вскочил на ноги и притянул меня к себе. Мосси все еще держал мечи обнаженными, зато О́го подошел прямо к Леопарду и взял его на руки со словами:

– Ты мне больше всех других кошек нравишься.

– А ты, Уныл-О́го, сколько кошек знаешь?

– Всего одну.

Леопард коснулся его лица.

– Эй, Буффало, тебя по сей день еще на мясо не пустили?

Буффало ударил в землю копытами, и Леопард засмеялся. Уныл-О́го спустил его с рук.

– Кто это с мечами на изготовку? Враг?

– Сказать правду, Леопард, я сам наполовину подумал, а не достать ли и мне кинжал?

– Почему?

– Почему? Леоп… Мальчишка этот с тобой?

– Само собой, со мной… Ой, постой. Да, да, да. Я бы на себя тоже с ножом полез, это правда. Я тебе одну историю рассказать должен. Задницу, что дерешь, поневоле полюбишь. А сколько всего ты мне рассказать должен? Перво-наперво, кто этот добрый человек, что никак меч свой не уберет?

– Мосси. Он когда-то в комендантском Войске был начальник.

– Я Мосси.

– Это он только что сказал. Я порядком повидал начальников, только такими начальственными они не были. Как ты оказался среди этих… как мне вас называть, нас называть?

– Долгая история. Но сейчас я тоже веду поиск мальца. С ним, – сказал Мосси.

– Про мальца, значит, ты ему рассказал, – глянул на меня Леопард.

– Ему все известно.

– Не все, – возразил Мосси.

– Етить всех богов, префект!

Леопард посмотрел на него, посмотрел на меня и расплылся в озорной ухмылке. Чтоб он тысячу раз поносом изошел за такие штуки.

– Где Соголон?

– Это очень длинная история. Длиннее твоей. Мне надо пару слов сказать владельцу дома. В Долинго есть человек, похожий на него как две капли воды.

– Что завело вас в Долинго? Увы, когда мы пришли, нас одни пауки встретили, дом был пуст. В каждой комнате, на каждом окне, даже ни единого росточка не осталось. Входите, милый О́го и префект, как бы тебя ни звали.

– Мосси.

– Да, именно так. Буффало, наши овощи в комнатах – лучшее, что есть на этой дрянной земле. Обойди дом, пусть тебе их в окно дадут.

Тут впервые за много времени я услышал, как бык издал тот звук, что, поклясться готов, был смехом.

– Мосси, ты на фехтовальщика похож, – заметил Леопард.

– Так и есть. И что?

– Ничего, просто у меня есть два меча, какие зверю на четырех лапах без пользы. Отличные клинки, на юге кованы. Принадлежали человеку, кому я голову срубил.

– А ты или вот он, вы хоть одного человека когда-нибудь целым оставляете?

Леопард посмотрел на меня, посмотрел на Мосси и рассмеялся. Потом крепко хлопнул Мосси по спине и подтолкнул его, бросив: «Они там все». Вообразить не могу, чтоб Мосси это понравилось, по крайности, понравилось так же, как и мне увидеть такое.

– Следопыт, она тоже тут.

– Кто?

Он кивнул, предлагая следовать за ним. И сказал:

– Завтра ночью мы мальца возьмем.

Когда мы вошли, Фумели, кого я давно не видел, бросился к нам, но быстренько убавил прыть, когда Леопард сердито заворчал.

– Попозже непременно порасспрошу об этом, – сказал я.

– Мы сделаем, как всегда, Следопыт. Сразимся: рассказ против рассказа. Уверен, я опять выиграю.

– Моего рассказа ты еще не слышал.

Он повернулся ко мне лицом. Усы торчали у него под носом, а волосы вроде еще больше отросли и взлохматились. Я тосковал по этому человеку до того, что до сих пор сердце мое дергалось при малейшем его движении. От того, как обернулся с озорной ухмылкой. От того, как пахом ерзал по ткани, ненавидя одежду не меньше моего.

– Твоему рассказу с моим не сравниться, это я тебе обещаю, – произнес он.

Леопард повел меня вверх по лестнице. Мы подошли к комнате, какой я раньше не видел, когда до меня долетел запах реки. Не снаружи, а одним из пяти-шести запахов, какие я знал, но не жаловал. Один – из комнаты, остальные держались вблизи, но не тут.

– Я чую мальца, – сказал я, – неподалеку отсюда. Нам надо брать его сейчас же, пока они не успели снова в путь тронуться.

– Человек один в один со мной мыслит. Я уже три раза это предлагал. Но мне говорят, мол, слишком их много, чтобы на них охотиться, и целая армия охотится за мной, так что мы должны ночью действовать.

Тот голос был мне не знаком.

– Тут Следопыт пришел. Он вам расскажет, что случается, когда планы бросаются на произвол судьбы.

Этот голос был мне известен. Я вошел и прежде обратился к новому голосу. Она лежала на подушках и коврах с кружкой в руке: крепкий напиток из кофейных зерен Фасиси. На голове шляпа кверху широкая, как корона, только из красной ткани, а не из золота. Вуаль, может, из шелка, закатана вверх, чтобы лицо ее открыть. Два больших диска в ушах, круговой узор из красного, потом белого, потом красного, потом снова белого. Длинное платье на ней тоже красное, с рукавами, что обнажают плечи, но скрывают руки. Спереди большой синий узор в виде двух наконечников стрел, нацеленных друг на друга. Я едва не произнес: «Вот не знал, что монашки так одеваются», – только язык мой и без того навлек на меня достаточно бед. Две прислужницы, что стояли за ней, были одеты в такие же коричневые платья, какое обожала носить Соголон.

– Ты тот, кого Следопытом зовут, – произнесла Сестра короля.

– Так меня называют, Ваше Преосвященство.

– Я уже много лет и рядом со святостью не стою и напрочь далека от совершенства. Братец мой позаботился об этом. А Соголон больше с тобой нет. Она погибла?

– Она получила то, что ей причиталось, – сказал я.

– Соголон была мастерицей планы строить. Сообщи нам подробности.

– Она пошла в дверь, куда не должна была входить, и дверь, наверное, спалила ее до смерти.

– Ужасная смерть, насколько я в них разбираюсь. Силой одолевай скорбь – вот что я тебе пожелаю.

– Я не скорблю по ней. Она продала нас в рабство в обмен на безопасный проход через Долинго. А еще она отняла тело у девочки и отдала его духу мужчины, чье тело украла давным-давно.

– Ты ничего в этом не понимаешь! – воскликнула Бунши. Я все ждал, когда она заговорит. Вот, вознеслась из лужи на полу справа от Сестры короля.

– Кто знает, водяная ведьма? Возможно, он отомстил ей, утащив за собой через одну из десяти и еще девяти дверей. Слышал я, что нельзя возвращаться к двери, пока не пройдешь все десять и еще девять. Она подтвердила, что это правда, если у тебя все еще сомнения остаются, – сказал я.

– А ты ему позволил.

– Бунши, это произошло так быстро. Быстрее, чем мысль о помощи явилась бы.

– Надо было мне тебя утопить.

– Ты когда узнала, что она план изменила? Разве с тобой она не делилась? Ты врунья или дурочка?

– С вашего позволения, – обратилась Бунши к Сестре короля, но та повела головой: нет.

– В какой-то момент она решила, что все мы не годимся для спасения вашего драгоценного мальца. Даром что мы, негодные, сами освободились и ее спасли от монстра по прозванию Ипундулу, – рассказал я.

– Она…

– Сделала ошибку, что стоила ей этого ребенка? Точно, именно это она и сделала.

– Соголон лишь старалась служить своей госпоже, – обратилась Бунши к Сестре короля, но та уже ко мне повернулась.

– Следопыт? Как твое настоящее имя? – спросила Сестра короля.

– Следопыт.

– Следопыт. Я тебя понимаю. Этот ребенок не несет тебе никакой выгоды.

– Он будущее королевства, как я слышал.

Она поднялась:

– Что еще ты слышал?

– Слишком многое и почти ничего стоящего.

Она засмеялась и произнесла:

– Сила, хитрость, отвага – где были наделенные этим мужчины, когда мы нуждались в них? Где та женщина, кому ты рану нанес и бросил?

– Она сама себя поранила.

– Тогда она должна быть женщиной, у кого силы и средств больше, чем у меня. У меня каждый шрам на теле от ран, какие нанес кто-то другой. Что это за женщина?

– Его мать, – встрял Леопард. В тот миг я готов был убить его.

– Его мать. У нас с нею много общего.

– Вы обе бросили собственных детей?

– Возможно, жизни нас обеих загубили мужчины, только чтоб дать нашим детям вырасти, виня нас в том. Вы уж простите мне эти слова: я тоже росла в обители монашек через дорогу от борделя. Только подумайте, я, Сестра короля, скрываюсь со старухами, потому как он подсылал убийц в ту самую крепость, куда заточил меня. Семикрылы, они ушли, чтобы присоединиться к королевской армии в Фасиси. Оттуда они сначала вторгнутся в Луала-Луалу и Гангатом с Ку и силой обратят в рабство каждого мужчину, каждую женщину, каждого ребенка. Не обратят, а уже обратили. Луала-Луала уже покорена. Оружие войны не создается само по себе.

– Почет вам от королей. Только вы стоите тут и пытаетесь заставить обычных мужчин и женщин заботиться о судьбах принцев и королей, как будто то, что происходит с вами, меняет хоть что-то из происходящего с нами, – сказал я.

– Леопард поведал мне, что у вас дети есть где-то в Гангатоме.

– Не считайте, что я хоть в какой-то коу пробыл настолько долго, чтоб успеть зачать ребенка.

– Это тот самый язычок, о каком вы меня предупреждали? – вопросила она, глядя сразу на Бунши с Леопардом. Леопард кивнул. Она села обратно в кресло. – До чего ж, должно быть, милой была ваша семейка, если потеря сына ничего для тебя не значит.

– Не моего…

– Следопыт, – оборвал меня Леопард, качая головой.

– Взгляд меняется, Ваше Преосвященство, когда сам теряешь детей. Тогда только о том и думаешь, что о горестях родителей, – выговорил я.

Она засмеялась.

– Неужели я кажусь тебе спокойной, Следопыт? Неужели ты думаешь, вот кто одержим Итуту? Как может быть Сестра короля такой спокойной, когда ее сына захватили монстры и люди? Может быть, это лишь самое последнее осквернение. Может быть, я устала. Может быть, каждый вечер я ванну принимаю, только бы утопить в воде стенания да слезы смыть. Или, может, обделайся ты тысячу раз, раздумывая, будто хоть что-то из этого твое дело. Слух уже добрался до нескольких старейшин, что не только у меня ребенок есть, но и что ребенок от законного союза с принцем. Они знают, что я непременно отправлюсь в Фасиси и непременно потребую признать мое право на наследование от старейшин, от двора, от предков и богов. Мой братец даже считает, будто он извел всех южных гриотов, но у меня их четыре. Четверо с рассказом о подлинной истории, четверо, в чьих сказаниях не усомнится ни один человек.

– Зачем устраивать все это, чтобы посадить на трон другого человека? Мальчика.

– Мальчика, обученного его матерью. Не мужчинами, какие только на то и способны, чтобы вырастить еще одного в точности себе подобного. Армия моего братца отправилась маршем на север, в речные земли, два дня назад. У тебя есть там родственники?

– Нет.

– Гангатом всего лишь за рекой. И что он сделает с детьми, что еще чересчур юны, чтобы быть рабами? Ты слышал когда-нибудь про белых учеников?

Я все силы собрал, чтобы не замедлить с ответом, и все ж слишком задержался.

– Нет.

– Богов своих благодари, что пути ваши ни разу не пересеклись, – молвила она, но посмотрела на меня, высоко выгнув одну бровь, а говоря, тянула слова. – Белые – это потому, что кожа их бунтует против их злодейства, ведь есть мера подлости, какую способна кожа вынести. Белые – как одно чистейшее зло. Детишки, каких они берут и скрещивают со зверями и бесами. Двое на меня саму напали, у одного крылья были, как у летучей мыши, большущие, как тот флаг. Когда солдаты мои убили его стрелами, он оказался всего лишь мальчиком, а крылья уже стали частью его кожи и скелета, по ним даже кровь бегала. Они и другое всякое творят: трех девочек в одну обращают, пришивают язык к языку мальчика, чтоб он охотился, как крокодил, и наделяют его птичьим зрением. Знаешь, почему они маленьких берут? Подумай, Следопыт. Обрати мужчину в убийцу, и он сможет обратно обратиться или тебя убить. Вырасти малыша убийцей, и все, что ему надо будет, это убивать. Жить ради крови станет – и никаких раскаяний, никаких мук совести. Они берут детей и обращаются с ними, как с растениями, используя всякие уловки белой науки, того хуже, если уже появились на свет одаренными. Нынче они работают на братца моего и эту суку в Долинго.

– Соголон говорила, что вы союзники. Сестры сообща.

– Я никогда не была сестрой ни единой женщине. Соголон, это она с ней знается. Зналась.

– Значит, я иду в Гангатом.

– Ты знаешь кое-кого, да? Детей, наделенных даром.

– Я иду в Гангатом, – повторил я.

– Вот как? Никто не уведомил меня, что ты явился с собственной армией. Со своими наемниками, может? Может, с двумя лазутчиками? Есть колдун, что скроет твое приближение? Как ты их спасешь? И с чего это тебе заботиться, что стрясется с любым ребенком? Леопард говорит мне, что они даже минги. Скажи мне правду, что одна голубая и совсем без кожи, у одного ноги, как у страуса, а еще один и вовсе без ног? Многие мужчины, что маршируют, верят в житье по-старому. Им одна дорога: в палаты белых учеников, – если только раньше не убьют. Никчемные и бесполезные.

– Способны они на кое-что побольше, чем бесполезный дерьмовый король на бесполезном троне-сральнике. И я убью любого, кто тронет их.

– Но тебя нет с ними, и их нет у тебя. Как такое отцовство действует? Так нет же, ты считаешь возможным меня судить.

Мне нечего было сказать ей. Она направилась в мою сторону, но прошла к окну.

– Соголон сгорела до смерти, ты сказал?

– Да, ее множество духов преследовали.

– Это так. Некоторые из них ее собственные порождения. Мертвые дети. Мне все больше в тягость мертвые дети, Следопыт, дети, кому незачем умирать. Ты говорил о выгодах. Не понимаю, как предоставить тебе хоть какую. Только прямо сейчас двое держат моего ребенка из-за ошибки, какую вот этот допустил и какую Соголон отчаянно пыталась исправить. Мне не нужен в деле мужчина, и мне не нужен мужчина, верящий в королей и богов, ничуть не больше, чем человек, считающий, что он станет срать золотыми самородками. Мне просто нужен кто-то, кто, сказавши: «Я обязательно верну тебе сына», вернет мне его.

– Я по-прежнему делаю это за деньги.

– Иного я и не ждала.

– Почему вы с самого начала не рассказали правду?

– Что такое правда?

– Это ваш ответ? Я больше интереса проявил бы, если б ваш речной бесенок расказала бы нам все.

– Для интереса тебе нужно больше, чем ты уже услышал?

– То, что я слышал, и то, что я видел, – две разные вещи.

– Я полагала, что ты доверяешь своему нюху. У тебя и у твоей компании такой вид, будто вам все еще нужно раны залечивать.

– Со мной и моей компанией все в полном порядке.

– И тем не менее. Отправляйся забрать моего мальчика завтра ночью.

– У меня есть для тебя кое-что, – сказал Леопард.

Я взял комнату на последнем этаже, но с видом на улицу-змею. Ковры на полу, пролитый цибетиновый мускус, какое-то блюдо вместо подушки под голову на ночь, чего я не видывал с тех пор, как покинул отчий дом. Дедов дом. Леопард кинул мне топорик, и я поймал его на лету. Котяра кивнул, явно довольный. Второй висел на ремнях, какие я перекинул через плечо.

– Я еще кое-что принес, – сказал он и протянул мне кувшин, от которого пахло древесной смолой.

– Черная охра на масле из семян ши, тебе в самый раз будет. Можешь смешаться с темнотой и тенями без того, чтоб тряпки терли тебе соски и сраку до чесотки. Пойдем со мной.

Выйдя из дома, мы подошли к реке и пошагали вдоль берега.

– Что-то переменилось между тобой и этим Фумели, – заметил я.

– Да?

– Или, может, я. Ты крысишься на него больше, а меня это заботит меньше.

Он повернулся ко мне лицом и снова пошел спиной вперед.

– Следопыт, ты должен мне рассказать. Насколько я был вредным?

– Как пес шелудивый, у кого последнюю еду стянули. Ты странный был, Леопард. Сегодня весельчак, кто заставлял меня смеяться, как никто другой. А назавтра ничего так не желал, как мне нагадить, за шею кусал.

– Этого быть не могло, Следопыт. Даже в самые худшие времена не мог я…

– Взгляни на эти рубцы, – сказал я и показал. – Это от твоих зубов. Недовольство ты проявлял неистово.

– Ладно, ладно. Дорогой Следопыт, теперь мне так жаль. Я не был самим собой.

– Тогда кем же ты был?

– Я обещал тебе странную сказку. Фумели… Как я смеюсь, когда думаю об этом. Но этот, этот мальчик, етить всех богов. Слушай же теперь.

Мы шли себе по берегу, оба укрылись под капюшоны и одеяния преданных богам. Одежда старого домовладельца.

– Фумели, он считал, что я должен принадлежать ему – и никому больше. Особенно тебе, Следопыт. Почему-то тебя как друга он опасался больше любого другого в качестве любовника. Но и сам он тоже перепугался. Вот и напустил на меня необыкновенное колдовство. Такое зелье, что заставило бы меня считать самого себя во всякое время принадлежащим ему. Babacoop.

– «Шепот дьявола»? Отрава, до того гадкая, что ее ни в каком вине не скрыть. И ни в каком пиве тоже. Как это ему удавалось ее через рот твой пропустить, Леопард?

– А он не через рот пропускал.

– Даже в виде паров эта отрава нос опаляет.

– Нос тоже ни при чем. Следопыт, ну как мне тебе об этом рассказать? Фумели так делал: окунал палец в «шепот дьявола», а потом… после этого еще часы песочные перевернуть не успеешь, как он мог вертеть мною, как ему угодно, а я это исполнял, мог уговорить меня поверить чему угодно – и я верил, велеть мне ненавидеть что угодно – и я это ненавидел. И так несколько дней, потом я ничего не помнил, а как доходило до очередной случки, он опять засаживал мне в дыру очередную порцию «шепота дьявола».

– Когда же ты поймал его на этом?

– Он еще один палец добавил. – Я расхохотался. – Тут я схватил его. Увидел его руки и спросил: это еще что? Честно признаюсь тебе, Следопыт, бил я его смертным боем, пока он мне во всем не признался, а когда признался, я его и вовсе чуть до смерти не забил.

Я хохотал до того, что в корчах на песок свалился. Никак остановиться не мог. Лицо его увижу – хохочу, ногу увижу – хохочу, увижу, как он задницу почесывает, – и хохочу. Хохотал до тех пор, пока не услышал, как хохот мой ко мне с реки обратно доносится. Леопард тоже смеялся, но не так громко. Даже заметил:

– Кончай, Следопыт, вот уж точно, нет тут ничего смешного.

– Еще как смешно-то, Леопард, еще как, – возразил я и принялся снова хохотать. Дохохотался до икоты. Спросил: – Слышал поговорку: Hunum hagu ba bakon tsuliya bane?

– Я такого языка не знаю.

– «Левая рука заднице не в новинку». – Я опять зашелся в хохоте. – Постой. Но почему он все еще с тобой?

– Следопыт, зверю-леопарду по-прежнему не дано носить собственный лук. И вот она, правда: он куда лучше владеет им, чем я когда-то владел, а я был стрелок отменный. Вскоре, когда в себя пришел, принялся хлестать его по ягодицам, пока он не рассказал, куда все вы направляетесь. Так что поскакали мы обратно в Конгор, где я и ждал в этом доме. Бунши обнаружила нас, когда в Нимбе въехали, и привела сюда. Впрочем, не появись вы тут, я бы, наверное, уехал.

– Твоя отравленная задница могла бы целую луну меня смешить.

– Хохочи. Не жалей меня. Нынче только то и не дает мне прибить его, что лук носить будет некому. Следопыт, я должен еще что-то показать тебе, хотя, может, тебе этого видеть и не захочется.

Мы ушли с берега и пошли по незнакомому мне проулку. На улице по-прежнему людей было немного, хотя полдень давно миновал.

– У меня все еще остались вопросы про твою Королеву, – сказал я.

– Мою Королеву? Бунши тайком пронесла ее в город в масляной бадье. И думать не моги, что раз она тут тайно, так и приказы не раздает. Я-то думал, что эта водяная ведьма ни перед кем отчета не держит.

Я встал:

– Я скучал по тебе, Леопард.

Он взял мою руку у запястья. И произнес:

– Много чего тебе пережить довелось.

– Много.

– Мальца разыскивал? – спросил Леопард. – Я – нет. Какое там! Фумели меня совсем себе подчинил. А ему на мальца было вовсе плевать. Мы жили на последнем этаже какого-то брошенного дома в самом Конгоре, когда я разобрался с его дьявольскими нашептываниями. Он всегда был готов засадить мне, стоило мне в смятение впасть. Дело так было. Я говорю: «Боги праведные, где это мы?» А он в ответ: «Не помнишь разве? Ну-ка поимей-ка меня еще разок».

– Да станет это уроком для всех, кого член за собой ведет.

– Или палец другого мужика.

Мы расхохотались довольно громко: люди на нас оглядывались.

– А Сестра короля?

– Что с ней?

– Она рассказала мне, что ты на пути в Конгор – и с недобрыми вестями. Но малец-то тут. Это было всего несколько дней назад, Следопыт.

– Я тебя веду туда, где тебе не понравится. Но мы должны сходить до того, как мальца возьмем.

Я кивнул ему, как бы говоря: я тебе верю. Еще и такое дело: когда все запахи сходятся воедино, даже известные мне, я теряю след, кто какой оставляет, еще легче, чем когда запахи разведены подальше друг от друга. Но на этой узенькой улочке, пока мы шли мимо стоявших порознь домов, пока не пришли к одному, с окнами на конец дороги, один запах затмевал все остальные.

Кат.

Я потянулся к своему топорику, но Леопард тронул меня за руку и покачал головой. Он постучал в дверь три раза. Кто-то отомкнул пять запоров. Дверь отворялась медленно, будто пришедшие внушали дереву подозрение. Мы зашли в дом раньше, чем я увидел ее. Нсака Не Вампи. Увидев меня, она кивнула. Я стоял в ожидании сметливого ее замечания, но на лице охотницы отсутствовало всякое выражение, кроме усталости. Волосы спутанные и грязные, длинное черное платье измазано грязью и пеплом, губы пересохли и потрескались. По виду судя, Нсака Не Вампи давно не ела и не обращала на это внимания. Она пошла по коридору, и мы – следом.

– Идем нынче ночью? – спросила она.

– Через ночь, – ответил Леопард.

Она открыла дверь, тут же на стену и на мое лицо метнулся голубой свет. Сначала молния, с треском скакнувшая со всех его пальцев до мозгов и вниз по ногам до самых пальцев, до кончика его члена. Все вокруг него было усыпано собачьими и крысиными костями, кучками нетронутой и гниющей еды, измазано кровью и дерьмом. На нем самом кожа по-прежнему отслаивалась, шелушилась, что стало его приметой.

Найка.

В одном углу кучей были навалены крысы. Он увидел Нсаку Не Вампи и сплюнул. Найка вскочил на ноги и бросился к ней, цепь на его ногах звякала, пока он бежал все расстояние, что цепь позволяла. Остановила она его всего в каком-то пальце от охотницы.

– Я и отсюда чую запах твоей сучьей коу, – выговорил Найка.

– Ешь свою еду. Крысы знают, что ты их всех пожрешь, и больше не покажутся.

– Знаешь, что я есть собираюсь? Я буду себе голень грызть, кожу сдеру, мясо сдеру, кость вырву, пока эти кандалы не спадут, и уж тогда я до тебя доберусь, грудь тебе напрочь разорву, чтоб он почуял тебя и явился за мной, а я скажу: «Хозяин, смотри, что я приготовил тебе». И он вот что сделает. Будет напиваться тобой, а я смотреть буду. А после я напьюсь им.

– У тебя есть когти, как у него? Зубы? Всего-то и есть у тебя ногти грязные – к стыду твоей матери, – сказала она.

– Ногти вцепятся в твое сыпью крытое лицо и выцарапают твои ведьмины глаза. И после я… я… прошу, прошу – избавьте меня от кандалов. Они режутся, от них чесотка, прошу вас всем, что есть в богах, прошу. Сладость моя, прошу. Я ничто. У меня ничего нет… я да, да, да-да-да-да дадада!

Повернувшись к стене у себя за спиной, Найка бегом пустился прямо в угол. Я слышал, как он ударился головой о стену. И упал на землю. Нсака Не Вампи отвела взгляд. Плакала, что ли, хотел бы я знать. Молния вновь прошила его, он затрясся, как в припадке. Мы смотрели, пока это не прошло и он перестал биться головою об пол. Перестал ловить ртом воздух и задышал ровно. Только тогда, все еще лежа на полу, взглянул он на Леопарда и на меня.

– Я тебя знаю. Я твое лицо целовал, – выговорил он.

Я ничего не сказал. Думал, зачем Леопард привел меня сюда. Ему это в голову пришло или ей. Что, увидев его, я избавлюсь от ненависти. Это не вся правда. Ненависть осталась, только прежде ненавидел я его и ради него: это как любить. Теперь же ненависть стала какой-то жалостливой, обращенной к презренному созданию, какое мне по-прежнему хотелось убить – вроде как набрел на почти мертвое животное, пожирающее собственное дерьмо, или насильника женщин, забитого почти до смерти. Я шагнул к нему, и Нсака Не Вампи достала нож. Я остановился.

– Ты не слышишь? Не слышишь зова его? Сладкий голос его, сколько же в нем боли! Как много боли! Агония. О, как он страдает! – верещал Найка.

Нсака Не Вампи, посмотрев на Леопарда, сказала:

– Он это уже много ночей говорит.

– Вампир ранен, – заметил я.

– Следопыт? – вскинулся Леопард.

– Я бросил в него горящий факел, он и загорелся. Пламенем объялся, Найка.

– Ты хотел убить его, да, хотел, только мой владыка, он не умрет. Никому не убить его, вот посмотришь, а он убьет вас, всех вас, даже тебя, женщина, вы все увидите. Он…

Молния опять с треском прошила его.

– Кат единственное, что его успокаивает, – сказала охотница.

– Тебе следовало бы убить его, – бросил я и пошел к выходу.

– Я помню твои губы! – орал Найка мне вослед.

Я почти до двери дошел, когда чья-то рука ухватила меня за запястье и потянула обратно. Нсака Не Вампи, за нею следовал Леопард.

– Никто его не убьет, – зло прорычала она.

– Он уже мертв.

– Нет. Нет. Ты все врешь. Врешь, потому как между вами великая ненависть.

– Между нами нет ненависти. Есть только моя ненависть к нему. Только сейчас у меня даже ненависти нет, одна печаль.

– Жалость ему без пользы.

– Не к нему, он мне противен. Жалею я себя. Теперь, когда он мертв, я не смогу его убить.

– Он не мертв!

– Он мертв по всему, что делает мертвого мертвым. Молния в нем – вот и все, что избавляет его от вони.

– По-твоему, ты можешь рассказать мне, каково ему.

– Само собой. Была женщина. Та, за какой все вы следовали в своей великолепной коляске? Расскажи-ка нам, женщина. Не она ли завела всех вас в ловушку? Тут одна странность есть. Насколько я наслышан, Ипундулу обращает в основном детей и женщин, так почему же он Найку обратил вместо того, чтоб убить?

– Он обращал солдат и стражников, – сказала охотница.

– А Найка не то и не другое.

Нсака Не Вампи села возле двери. Меня злило, что она думала, будто я останусь и стану слушать ее рассказ.

– Да, как легко это представляется. Как мы ехали, какими гордыми были, когда оставили позади себя тебя и глупцов, что были с тобой. Что за глупцы, в особенности та старуха. Ехать в Конгор – зачем? Зачем, когда его молниевые рабы бегут на север? Я радовалась, когда мы уехали, радовалась, что увезла его от тебя.

– Это то, чем он стал? Молниевым рабом? Ты зачем сюда привел меня, Леопард?

Леопард смотрел на меня, смущенный, и ничего не говорил.

– Вот вам правда, – сказал я. – Я годами думал об этом. Годами. О его погибели. Ненавидел его так сильно, что убить был готов всякого, кто погубил бы его раньше меня. Ныне у меня нет ничего.

– Он говорил, что ты завел его в стаю гиен, но он сбежал.

– Он много чего наговорил, этот Найка. Что он рассказывал про мой глаз? Что я вырвал его у дохлой собаки и запихнул себе в лицо? Бедняга Найка, мог бы гриотом быть, только с историей мухлевал бы.

– Как же ты его ненавидишь!

– Ненавижу? Такое чувство у меня было, когда я найти его не мог. Я охотился за его сестрой и матерью. Убил бы их обеих. Обеих их разыскал. Ты меня слышишь, Найка? Я разыскал их. С матерью даже поговорил. Мне бы убить их, но я не убил, ты знаешь почему? Не потому, что мать рассказала мне обо всем, в чем упустила его.

– Я все сделаю, чтобы вернуть его обратно, – сказала Нсака Не Вампи.

– Ведьма Ипундулу мертва. Возврата нет.

– А что, если мы его убьем, Ипундулу? Ты сказал, что он ранен и ослаб. Если мы убьем его, Найка вернется ко мне.

– Никто никогда не убивал ни одного Ипундулу, как же, разрази нас гром тысячу раз, хоть одна душа узнает?

– Что, если мы его убьем?

– Что, если мне все равно? Что, если я сна не лишусь из-за смерти твоего мужика? Что, если чувствую я глубокую печаль, такую глубокую печаль, что сам не прибил его? Что, если тысячу раз насрать на это твое «мы»?

– Следопыт.

– Нет, Леопард.

– Это для тебя вроде приятной щекотки. Радость доставляет.

– Что доставляет мне радость?

– Видеть, как низко он пал.

– Ты так думаешь, не скажешь, что нет? Его я презираю, и даже глухой бог слышит, что нет у меня любви к тебе. Только – нет, это для меня не вроде приятной щекотки. Как я и сказал, мне отвратительно это. Он даже не стоит моего топора.

– Я обязательно верну его обратно.

– Так возвращай его обратно, чтоб я смог убить действительно мужчину, а не вот это, что тут перед нами.

– Следопыт, она идет с нами. Она пойдет за птицей-молнией, когда мы возьмем ребенка, – упорствовал Леопард.

– Леопард, тебе известно, кто такой птица-молния. Еще один, кто странствует с мальцом. Мы убили его брата. Мы с тобой. Помнишь того пожирателя плоти в буше, в заколдованном лесу, когда мы жили у Сангомы, ты помнишь? Того, кто меня подвесил на то дерево со всеми теми телами? Мы тогда еще мальчишками были.

– Босам.

– Асанбосам.

– Помню. Вонючий, гад. И место то вонючее. Брата его мы так и не нашли.

– Никогда и не искали.

– Об заклад побьюсь, он сдохнет от стрелы, как и брат его.

– Мы вчетвером не сумели его убить.

– Может, твои четверо…

– Не гадай о том, чего не знаешь, котяра.

– Вас обоих послушать… Болтаете, словно я пропала отсюда, – подала голос Нсака Не Вампи. – Я пойду с вами за мальцом, и я убью Ипундулу. И я обязательно верну своего Найку. Кем бы он ни был для вас, для меня он совсем другое – вот и все, что я скажу.

– Сколько раз он тебе душу рвал? Четыре? Шесть?

– Я сожалею обо всем, что он вам устроил. Только мне он ничего такого не устраивал.

– Это ты уже говорила. Только тем, чем он сейчас для тебя стал, он когда-то и для меня был. – Она смотрела на меня, а я на нее смотрел. Оба понимая друг друга.

– Если после всего этого он все же будет нужен тебе, если мы будем нужны тебе, мы будем ждать, – выговорила она.

Потом мы услышали глухой удар: Найка опять в стену ударился, – и Нсака Не Вампи вздохнула.

– Подожди меня на улице, – попросил я Леопарда.

Она закрыла глаза и снова вздохнула, когда он еще раз в стену бахнулся. Я представил себе, сколько же сил ушло у нее на борьбу с Найкой, чтобы так вымотаться.

– Он и меня когда-то заставил предаться любви с ним, – сказал я. – Никто так не старается вызвать в тебе любовь к нему, и никто так не старается отделаться от тебя, когда своего добьется.

– Я женщина сама по себе и сама себе посочувствую.

– Найка никому не нужен. Таким, каким стал.

– Таким он стал из-за меня.

– Значит, долг его оплачен.

– Ты сказал, что он предал тебя. Он был первый мужчина, кто не предал меня.

– Откуда тебе знать?

– Оттуда, что он все еще жив, в отличие от всех других мужчин, меня предавших. Один, было дело, каждую ночь меня будто в аренду сдавал как свою рабыню другим мужикам, чтоб тешились, как им захочется. Мне было десять и еще четыре года. Когда он со своими сыновьями сам меня не насиловал. Однажды ночью они продали меня Найке. Он вложил мне в руку нож и приставил его к своему горлу со словами: делай что пожелаешь этой ночью. Мне казалось, что он на заморском языке говорит. Вот и пошла я к хозяину в комнату и перерезала ему глотку, потом пошла в комнату его сыновей и убила их всех. Какой ужас, судачили горожане, потерять отца и всех своих сводных братьев. Это он всему городу внушил, что он их убил и ночью сбежал.

– Соголон что-то похожее рассказывала.

– Что, по-твоему, делает сестер Манты сестрами?

– Ты была…

– Да.

– Ты не любовь к нему проявляешь. Ты долг возвращаешь.

– Я находила девочек, кого моя судьба ждала, и спасала их от мужиков, кто толкал их на это. Потом я забирала их на Манту. Вот у них я в долгу. Найке же я всегда говорила, что ничего ему не должна.

– Почему ты не убил ее? – спросил Леопард, когда я вышел на улицу.

– Кого?

– Мать Найки. Почему?

– Вместо того чтобы убивать ее, я рассказал ей про его смерть. Не спеша. Во всех подробностях, вплоть до того, какие звуки издавались, когда ему в три удара шею оттяпали. «Оставьте меня – вы оба», – сказала она.

На обратном пути к дому старого лорда Леопард заметил:

– Глаза твои все так же не ведают, когда губы твои лгут.

– Что?

– Да только что. Все это представление про мать Найки. Ты совсем не поэтому ее не убил.

– В самом деле, Леопард, расскажи-ка мне.

– Она была матерью.

– И!

– Ты все еще сочувствуешь таким.

– Такая и у меня была.

– Нет, у тебя не было.

– Ты теперь лучше меня знаешь?

– Ты сам только что сказал: была.

– Ты зачем меня туда привел?

– Нсака Не Вампи просила Сестру короля. Следопыт, по-моему, она полагалась на твою жалость.

– Она ее не просила.

– А ты думал, попросит?

– Она хочет, чтобы плод в одно время и на ветке висел, и у нее во рту сладостью исходил.

– Умей прощать, Следопыт.

– Мне все равно. Мне безразличны Нсака Не Вампи эта Королева, и, сколько бы лун ни прошло, мне безразличен этот малец.

– Етить всех богов, Следопыт, что ж тебя заботит?

– Когда мы отправимся в Гангатом?

– Отправимся обязательно.

– Наши дети к тебе имеют такое же отношение, как и ко мне. Как ты можешь допускать, чтоб они сидели там?

– Наши дети? А-а, стало быть, ты считаешь, что можешь судить меня? До того как Сестра короля рассказала тебе про белых ученых, когда ты видел их в последний раз? Словом перемолвился? Хотя бы думал о них?

– Думаю я о них больше, чем тебе известно.

– В последний раз, когда мы разговаривали, ты не говорил ничего подобного. Впрочем, что хорошего в твоем думании? Твое думание ни одного ребенка не приближает.

– Так что ж теперь?

Мы повернули на ту же дорогу, что и прежде, пошли по улицам. Двое на конях, похожие на стражников, проезжали мимо. Мы бросились в дверной проем. Старуха в дверях глянула на меня и насупилась, будто бы я был именно тем, кого она и ждала. Леопард по виду меньше всего напоминал леопарда, даже усы пропали. Кивком он дал знать, что мы можем идти.

– Завтра ночью мы возьмем этого мальца раз и навсегда. Послезавтра мы отправляется в речные земли и забираем наших детей. Еще через день… кто, етить всех богов, знает? – говорил Леопард.

– Я этих белых учеников видел, Леопард. Видел, как они работают. Им плевать на боль других. Это даже не злоба: они попросту слепы к ней. Они просто пресыщены самомнением от своего нечестивого умения. Не от того, в чем смысл его, а от того, насколько новым оно покажется. Я видел их в Долинго.

– У Сестры короля все еще есть солдаты, все еще есть люди, кто верит в ее дело. Дадим ей помочь нам.

Я встал как вкопанный.

– Мы забыли кое-кого. Аеси. Его люди, должно быть, следили за нами на пути в Конгор. Двери – он знает о них, даже если ими и не пользуется.

– Разумеется, дверь. Я ничего не помню.

– Двери. Десять и еще девять дверей, и кровососы пользовались ими не год и не два. Потому и запах мальца в один миг мог быть прямо рядом со мной, а уже в следующий – за полгода пути.

– Он, Аеси этот, за тобой в эту дверь прошел?

– Я только что сказал – нет.

– Почему?

– Не знаю.

– Значит, этот гиенин сучий сын либо охотился за вами в Миту или Долинго, либо, может, дурашка со своим войском нашел, что искал, такого и боги не высрали бы в Мверу. Никого от Короля в Конгоре нет, Следопыт, ни королевского каравана, ни батальона. Городской глашатай возгласил, что Король отбывает в день, когда мы приехали.

– Ты простил малого? – спросил я.

– В нашем разговоре погода меняется резко.

– Ты хочешь, чтоб я вернулся к тому, как белые ученики режут и сшивают наших детей?

– Нет.

– Так Фумели с нами нет?

– Разве ж он посмел бы пойти куда-то еще? – Он засмеялся.

– Нам надо было другой дорогой пойти, – сказал я.

– Ты недоверчив, как Бунши.

– На Бунши я ни в чем не похож.

– Не будем о ней. Мне хочется узнать, что было в Долинго. И об этом префекте, что пленил твой взор.

– Ты хочешь знать, есть ли у меня с этим префектом отношения?

– «Отношения»? Ты только глянь на себя и на то, как ты выражаешься. Этот малый из тебя всю грубость выколотил. Великолепнейший трахаль… или он что-то большее?

– Такой разговор тебе удовольствие доставляет, Леопард, а не мне.

– Етить всех богов, Следопыт! «Такой разговор тебе удовольствие доставляет». Тебе он очень нравился, когда я рассказывал, как мужики путешествуют мне в задницу и обратно. Я все тебе рассказал, а ты мне не рассказал ничего. Префект этот, мне лучше приглядеть за ним. Он занял какое-то место в тебе. Ты и не замечал даже, пока я этого не сказал.

– Хватит болтать об этом, не то я уйду.

– Теперь нам всего одного не хватает: бабы для О́го, какую не разорвет от одного взгляда на его…

– Леопард, смотри, а то уйду.

– Это не мешало тебе думать о детях? Говори правду.

– Все, я ухожу.

– Не вини себя.

– Теперь ты меня обвиняешь.

– Нет, признаюсь. У меня те же чувства. Вспомни, они были моими детьми еще до того, как хотя бы запах учуяли твоего прихода. Я защищал их от буша еще до того, как ты хотя бы узнал, что ты – ку. Хочу тебе еще одно показать.

– Етить всех богов живые и мертвые – что?

– Мальца.

Леопард повел меня почти к концу квартала Галлинкобе-Матьюбе, где число домов и постоялых дворов заметно поубавилось. Мимо рабских лачуг и жилищ свободных людей, туда, где люди занимались разного рода ремеслами. Никто не забредал в ту часть улицы, кроме жаждущих послать что-нибудь в могилу тайн или купить что-то, что можно купить только в Малангике. «Я чую запах колдовства на этой улице», – сказал я Леопарду. Мы вышли на улицу, наполовину затопленную водой. Стояли тут большие дома дворян, кого наводнения потеснили на север, в квартал Таробе. Большинство этих домов были давно разграблены или рухнули в болотистую грязь. Но один дом все еще стоял: на треть под водой, со сломанными башенками на крыше, с выбитыми черными окнами, с обваливающимися боковыми стенами, в окружении погибших деревьев. Двери на фронтоне не было: так и казалось, что это приглашение к набегу, пока Леопард не пояснил, что это как раз то, что нужно. Любой нищий, до того дурной, что стал бы искать убежища в доме с дырой в дверном проеме, пропал бы, не оставив ни слуху ни духу. Мы стояли за какими-то мертвыми деревьями в ста шагах от дома. В одном из темных окон на мгновение вспыхнул голубой свет.

– Вот этим мы займемся, – сказал Леопард. – Но сначала расскажи мне о Долинго.

Следующая ночь наступила быстро, а вот ветер на реке покрывать рябью воду не спешил. Я все гадал, что за чернившую кожу мазь дал мне Леопард, какая в воде не смывалась. Не было ни луны, ни огня, лишь свет в домах в сотнях шагов. Позади меня широкая река, впереди – дом. Я скользнул под воду: будто во тьму нырнул. Рука наткнулась на заднюю стену, что вымокла до того, что от нее куски грязи можно было отдирать. Ощупью двинулся вниз, пока ладони не скользнули в скрытую водой дыру шириной в размах моих рук. Одним богам было известно, почему это здание все еще стояло. Внутри вода была холоднее, воняла сильнее, всякого гнилья в ней плавало настолько больше, что я радовался тому, что ничего не видел, но руки держал вытянутыми вперед: уж лучше руками тронуть какую-нибудь гадость, чем лицом. Вскоре, перестав грести, я медленно стал всплывать, сначала один лоб вышел на поверхность, потом нос. Мимо меня проплывали деревяшки и всякое другое, что я нюхом чуял, а учуяв, покрепче сжимал губы. Прямо на меня, едва не задев по лицу, плыло то, в чем я распознал тельце мальчика, у какого не было ничего ниже пояса. Я отплыл, уступив ему дорогу, и что-то снизу царапнуло меня по правому бедру. Я до того крепко зубы стиснул, что едва язык не прикусил. Дом был объят глухой тишиной. Надо мной (я знал, что она там, но видеть не видел) нависала тростниковая крыша. Лестница справа от меня вела на другой этаж, но ступени, сложенные из земли с глиной, смыло водой. Вверху сверкнул голубой огонек. Ипундулу. Голубым осветило три окна почти на полпути от крыши: два маленьких и одно большое, можно пролезть. Я уже мог встать на твердом полу, но пригибался, не поднимаясь выше шеи. Неподалеку о стену бились мужские ноги с ягодицами – и ничего больше. Тела на дереве вернулись ко мне вместе с их вонью и гнилью. Сасабонсам не дожрал их, вот и плавали они передо мной в воде. Считалось, что он кровосос, а не пожиратель плоти. Почувствовав позыв к рвоте, я зажал рот рукой. Леопард снаружи должен был спуститься с крыши и пролезть в среднее окно. Я старался расслышать его, но он воистину был кошкой.

Кто-то хныкал возле входной двери. Я ушел поглубже под воду. Женщина опять захныкала и вошла в воду, держа в руке факел, тот высветил воду и стены, но отбрасывал слишком большую тень. У входа вода стояла не так высоко, как в остальной комнате, какую перекосило, будто она вот-вот в реку сползет. То был купеческий дом, предположил я, и в этой комнате, наверное, столовая находилась, она была шире любой комнаты, в какой мне доводилось жить. Нюх мой распознал Сасабонсама, а также Ипундулу, зато запах мальца пропал. Надо мной, у самого потолка, захлопали крылья. Ипундулу опять осветил помещение, и я увидел, как Сасабонсам, широко расправив крылья, замедлял свое падение, вытянув ноги, готовые схватить женщину. Это, скорее всего, убило бы ее, если бы его когти впились глубоко. Он еще раз махнул крыльями, и женщина повернулась к двери, будто услышала что-то, но подумала, что звуки доносились снаружи. Она подняла факел, но не посмотрела вверх. Я видел, как он опять махнул крыльями, неуклюже снижаясь, считая, что движение его незаметно.

Он спустился, оказавшись спиной к окну, а Леопард тем временем, уцепившись ногами за торчавшую из стены башенку, скользнул головой вниз и вместе со своим луком оказался в оконном проеме. Выпустил первую стрелу и выхватил вторую, выстрелил второй, выхватил третью и третью выпустил: все они вжиг-вжиг-вжиг Сасабонсаму в спину. С вороньим карканьем тот махнул крыльями, шмякнулся о стену и шлепнулся в воду. Выскочил, а тут и я выскочил, с силой метнул один из своих топориков ему в спину. Монстр развернулся – не чувствуя ни ран, ни боли, просто злость. Женщина, Нсака Не Вампи, поднесла факел поближе ко рту и выдула струю пламени, скакнувшего ему на волосья. Сасабонсам завопил, криком закричал, распахнул свои крылья и правым сшиб часть лестницы, а левым стену расколол. Леопард выпрыгнул в окно, меча стрелы из лука в воду, и я чуть не заорал, смотри, мол, я-то тут. Приземлился он на мыски на верхней ступеньке и попал прямо под мах Сасабонсамова крыла, его швырнуло на какую-то кучу, что затрещала, словно сухой хворост. Я доплыл до лестницы и вспрыгнул на ступеньку, та обвалилась подо мной. Я опять вспрыгнул, а Нсака Не Вампи тем временем плыла ко мне. Сасабонсам, пытаясь вырвать стрелы из спины, схватил ее за волосы и потащил по воде. Нсака Не Вампи, держа в каждой руке по кинжалу, всадила один ему в правое бедро, но монстр перехватил ее левую руку и рванул ее назад, силясь оторвать ее напрочь. Охотница закричала. Я выхватил свой второй топорик, собираясь прыгнуть на него с лестницы, когда вбежал Уныл-О́го и ударил Сасабонсама прямо в висок. Тот отшатнулся и выпустил Нсаку Не Вампи. Сасабонсам завыл, но увернулся от второго удара Уныл-О́го. Брат его брал хитростью, он же был бойцом. Попытался развернуть свое широкое крыло и смахнуть им Уныл-О́го, но тот ударом пробил в нем дыру и рывком высвободил руку. Сасабонсам заорал. Казалось, он навзничь завалился, однако вскочил и ударил Уныл-О́го обеими ногами прямо в грудь. Тот отлетел, ноги у него заплелись, и он упал в воду. Сасабонсам прыгнул за ним. Выскочил Мосси (откуда – не знаю), принялся крепить в воде копье, накренив его так, чтоб Сасабонсам сел на него: копье пронзило ему бок. Уныл-О́го вскочил на ноги и принялся сыпать ударами в воду.

– Малец! – воскликнул Мосси.

Он дошел по воде до лестницы и втянул его на нее. Нсака Не Вампи прошла мимо меня, но я знал, что она не старается спасти мальца. Мосси обнажил оба своих меча и направился за мной. На верхнюю площадку лестницы выходили две комнаты. У входа в одну из них стояла Нсака Не Вампи с ножами на изготовку в обеих руках, пока справа не сверкнул голубой свет. Я оказался у двери первым. Ипундулу лежал на полу, обгоревший, черный, наполовину обратившийся в человека, но по всей длине его рук пробивались пучки: все, что оставалось от его крыльев. Его передернуло, когда он меня увидел, он развел руки: на груди его лежал малец. Он сильно оттолкнул мальца, и тот поковылял в угол, где и укрылся. И Нсака Не Вампи, и Мосси обошли меня и стояли, рассматривая Ипундулу. Нсака уже кричала, что убьет его за то, что заразил он Найку болезнью демонов. Мосси выставил оба меча, но и назад поглядывал, прислушиваясь к продолжавшемуся сражению Уныл-О́го с Сасабонсамом, на помощь ему уже должны были прийти люди Сестры короля. Я глянул на мальца. Я готов был любым богом поклясться, что до того, как Ипундулу оттолкнул его, малец сосал сосок на груди птицы-молнии, напиваясь от него, словно материнскую грудь сосал. Может, мальчик, слишком рано отлученный от своей матери, все еще тосковал по груди, или, может, Ипундулу проделывал с ребенком непристойные штуки, или зрение мое творило ложь во тьме.

Ипундулу, лежа на полу, брызгал слюной изо рта, пузыри пускал, стонал и дрожал, будто его лихорадка била. Следя за ним и следя за тем, как Мосси с Нсакой Не Вампи приближались к нему, я что-то почувствовал. Не жалость, но что-то. Внизу визгливо заорал Сасабонсам, и все мы обернулись. Ипундулу вскочил и побежал к окну. Он хромал, но все еще был куда сильнее, чем я думал, судя по его дрожанию и плевкам. Раньше, чем Мосси, обернувшись, бросился ему вдогонку, первый кинжал Нсаки Не Вампи вонзился сзади в шею птицы-молнии, пробив ее насквозь. Ипундулу пал на колени, но не повалился всем телом на землю. Подбежавший Мосси взмахнул мечом и отсек ему голову.

В углу плакал малец. Я подошел, соображая, что сказать ему, что-нибудь ласковое, вроде: «Маленький, все кончено, твои мучения» – или: «Держись, мы отвезем тебя к твоей маме» – или: «Успокойся, ты еще такой маленький, а я тебе настоящую пику дам, чтоб ты уснул и проснулся в собственной постели в первый раз за свою все еще короткую жизнь». И вот что видел. Изо рта его рвалась ребячья печаль, плач, что переходил в кашель и обратно в плач. Из глаз его – ничего. Со щек, со лба – ничего. Даже губы его едва шевелились в неразборчивом бормотанье. Смотрел он на меня с тем же пустым лицом. Нсака Не Вампи подхватила его под руки и вскинула вверх. Устроила его у себя на плече и вышла.

Подошел Мосси, спросил, в порядке ли я, но я не ответил ему. Стоял как пришибленный, пока он не ухватил меня за плечо и сказал: «Мы уходим».

Уныл-О́го с Сасабонсамом все еще сражались. Я сбежал по ступенькам, крикнул Леопарду и перебросил ему свой топорик. Сасабонсам поднял взгляд прямо на меня.

– Узнаю запах, – выговорил он.

Леопард схватил Уныл-О́го за пояс, подтянулся и вскочил ему на спину, свесился с его плеча и прыгнул сзади к голове зверюги. Когда Леопард прыгнул, Сасабонсам повернулся ко мне, Леопард взмахнул у него над головой топориком и ударил сбоку, врезавшись лезвием в мякоть лица, из рубленой раны в воздух брызнула кровь со слюной. Сасабонсам заревел и схватился за лицо. Уныл-О́го ударом ноги сбил его в воду, не дожидаясь, когда зверюга начнет сопротивляться, ухватил его за левую ногу, вздернул и бахнул об стену. Сасабонсам пробил ее и вывалился наружу. Прежде чем он упал в воду, две стрелы, выпущенные Фумели, впились ему в ногу. Здоровым крылом зверь всколыхнул воду громадной волной, какая сбила Фумели с ног и смыла его. Сасабонсам повернулся, чтобы подняться, и налетел прямо на Буффало, тот взял его на рога и зашвырнул на сотню шагов в реку. Он оставался под водой, будто утонул, или сильное течение унесло его. Но потом Сасабонсам выскочил из воды, замахал крыльями, зарыдал и поднял себя над рекой. Он делал взмах за взмахом, всякий раз вопя во всю глотку, и наконец полетел, раз сорвался вниз, раз в реку упал, летел низко, но – улетал. Мы с того места уходили тихо, осторожно, хотя здание так и не рухнуло. Запах мальца опять пропал, но я посмотрел на плечо Нсаки Не Вампи – он там приткнулся.

Когда вернулись в дом и взбирались по лестнице на шестой этаж (Нсака Не Вампи с мальцом и Мосси шли впереди меня), Леопард спросил меня про Соголон.

– У меня нет добрых слов о ней, – буркнул я. Но, прежде чем я в комнату вошел, кто-то произнес:

– Приберегите эти слова для меня.

Посреди шестого этажа на полу лежала Сестра короля, изо всех сил стараясь подняться, словно кто-то всякий раз толчком укладывал ее обратно. Бунши плотно закрыла глаза под зажатым в руке кинжалом: зеленое и почти светящееся лезвие поглаживало ей шею, а другая рука крепко обхватывала ее поперек груди, притягивая к державшему.

Аеси.

Двадцать один

– Теперь немного правды, надеюсь, вы воспримете ее. Когда вы прорывались через Мэйуанских ведьм, я готов был поставить на вашу смерть. Но посмотрите. Вы живы. Так или иначе, – заговорил Аеси.

Снаружи черный шквал обратился в птиц. Одна сотня, две сотни, три сотни и еще одна. Птицы, похожие на голубей, похожие на грифов, похожие на воронов, уселись на подоконник, косили глазом в окно. Еще черные крылья мелькали мимо окон, и мне было слышно, как садились птицы на крышу, на башенки, на выступы и на землю. Снаружи топот марширующих ног стал ближе, только в городе не должно было быть ни одного солдата или наемника. Сестра короля, поднявшись, села, но на меня не смотрела.

– Вы знали, что они появились до сотворения мира? Даже боги, когда пришли, то увидели их – и даже боги не отваживались. Все отпрыски появлялись по воле матери, а не от соития с отцом. Когда мир был всего лишь хлябью, шестерка ведьм была единой, и она кружила вокруг мира, пока ртом не хватала себя за хвост.

– Один знакомый мне шпион называл вас богом, – сказал я.

– Да будет с ним мое благословение, хотя я и не очень-то бог.

– Он был не очень-то шпионом.

Бунши никак не могла обратиться в воду и выскользнуть из его рук. Она не смогла бы обратиться и в руках Уныл-О́го, но в том колдовства и духу не было. Он стоял позади меня, Уныл-О́го, крепко стискивая свои металлические кулаки так, что железо скрежетало по железу: им владел зуд очередной драки. Мосси попытался извлечь мечи, но Аеси еще сильнее вжал лезвие в шею Бунши.

– Вы переоцениваете ее ценность для нас, – произнес я.

– Возможно. Только я и не рассчитываю на ее страх. Так что, если вы не станете умолять меня сохранить ей жизнь, я позволю ей молить вас.

Малец, прикорнув головой к плечу Нсаки Не Вампи, казалось, спал, но, когда она повернулась, глаза его были открытыми, а взгляд их пристальным.

– Попеле, – произнес Аеси, шепча Бунши так, как делают люди, кому нужно, чтобы их слышали. – Твоя жизнь за ребенка. Думаю, как раз ты должна молить об этом. Ведь эти отважные мужчины и женщины плюс один болван жаждут войны и не станут слушать меня. Попеле, тебе же тысяча и больше лет, позволим ли мы им увидеть, что и ты тоже можешь умереть? Их слух глохнет при звуках моего голоса, а этот кинжал такой прожорливый.

Аеси взглянул на меня:

– Так было тогда, когда я мог позволить себе использовать ищейку. Много раз, во многих местах. Особенно такого, кто столь преуспел в убийствах.

– Я не убийца.

– И тем не менее твой путь от Малакала до Долинго и Конгора выстлан трупами. Известно ли тебе, кто я?

– Однажды ты пытался убить меня во сне, – напомнил я.

– Ты уверен, что именно со мной встречался в своих снах? Ты все еще жив.

– Ты – другие четыре лапы Короля-Паука.

Аеси издал смешок.

– Да, я слышал, что так вы за глаза зовете своего Короля. Король, он сам по себе, весь, целиком. Я тут ни при чем.

– Никогда не встречал короля, кто бы сам думал, – подал голос Мосси.

– Ты родом не из этих земель.

– Не из этих.

– Разумеется, Свет с востока. Люди, верящие в одного бога, а все остальное – это либо раб этого бога, либо злой дух. Каждое верование является в паре, что приводит к богу двуликому. Мстительному и безумному в деяниях своих и обрушивающему ярость свою на женский пол. Ваш бог – самый глупый из всех богов. Нет у него никакой искусности в мыслях, никакого мастерства в свершениях. Слышал я, что вы считаете людей, постоянно наведывающихся к предкам, безумными.

– Или одержимыми.

– Что за край! Одержимость вы зовете дурной, духов вы зовете злыми, а любовь? Любовь, какой вы зовете ее в душе, заставляет человека вынудить вас уйти. Я принюхался к вам и уловил запашок Следопыта. Больше, чем запашок, смердит просто. Что подумает ваш отец?

– Я собственной головой живу, – ответил Мосси.

– Да вы король, должно быть. Что до него, этой мушки, вашего маленького короля, того, кто слюни пускает на плече этой женщины, хотя ему уже шестой год минул. Следопыт, утверждают, что у тебя нюх есть. Запах дерьма, какой мы чуем, он не от него исходит?

– В этой комнате есть большой кусок черного дерьма – тут никаких сомнений нет, – сказал я.

– Если уж ты собрался рассказать им, кто ты такой, так расскажи, кто ты, – заговорила Сестра короля. Она по-прежнему сидела на полу, по-прежнему выглядела слабой, будто из нее все соки выжали. Наконец, она посмотрела на нас. – Это Аеси, те самые четыре дополнительные лапы Короля-Паука. Расскажи им о своем пророчестве. Расскажи им о том, как вдруг появился ты в наших душах и умах человеком, кто был в них всегда, зато не было ни единой женщины и ни единого мужчины, кто бы помнил, когда ты впервые появился.

– Я хочу самого лучшего для Короля, – смиренно произнес Аеси.

– Ты хочешь того, что лучше всего для тебя. Ведь теперь это то же самое, что и желания Короля. Меж тем никто не обращает внимания, что сегодня ты тот же, что был и двадцать лет назад, и даже еще раньше. Назовись своим именем, колдун. Чародей и нечестивый кудесник. Ты то, что ты есть. Ничего не строишь, все рушишь, все истребляешь. Знаете, чем он занимается? Дожидается, пока все засыпают, потом скачет по воздуху или носится под землей. Он забирается в пещеры на шабаши ведьм и насилует младенцев, принесенных в жертву матерями. Рожает с сестрой детей от сестры и брата, только все они умирают. Человечину ест. Я видела тебя, Аеси. Видела тебя и диким вепрем, и крокодилом, и голубем, и грифом, и вороном. Твое зло скоро самое себя пожрет.

Поодаль, так, что ей было не достать, лежал ковровый мешок, завязанный у горловины, из которой торчала резная деревяшка. Фуунгу[54]. Амулет, как и нкиси, для защиты от колдовства. Сестра короля попыталась ухватить его, но голова ее припечаталась к земле, а амулет откатился еще дальше.

– Я хочу того, что будет лучшим для Короля, – повторил Аеси.

– Тебе стоило бы желать лучшего для королевства. Это не одно и то же, – сказал я.

– Посмотрите на себя, благородные господа с дамами и одним болваном. Ни одному из вас дела нет до происходящего в этой комнате. Одни из вас были ранены, другие погибли, но этот малец не значит для вас ничего превыше денег. Честно скажу, я недоумевал, как это можно было рискнуть собой ради ребенка, кто не твой собственный, но таковы уж деньги в эти времена. Однако теперь я прощаюсь со всеми вами, поскольку это – семейный спор.

Сестра короля рассмеялась:

– Семейный? Ты посмел причислить самого себя к семье? Неужели в какой-то пещере ты женился на одной из недотеп, моих кузин? Не собираешься ли ты посвятить их в свой грандиозный план, королевский подлиза? Палач богов. О-о, зацепило! Бог-Мясник. Палач богов. Соголон знала. Она рассказала моей служанке. Сказала: я иду в храм в Увакадишу. Я иду к ступеням Манты. Я иду на север, на восток, на запад и не чувствую присутствия богов. Ни одного. Только это ведь очередной твой фокус, не так ли, Бог-Мясник? Никому не ведомо, что ими утрачено, потому как никто не помнит, чем они владели. Уже настала ночь, когда ты остановишь Короля точно так же, как ты останавливал богов? Так? Так?

Хлопанье огромных крыльев – мы услышали его.

– Оставьте ребенка и уходите. Не мешкайте с тем, чтобы уложить его поудобнее. Просто бросьте его и уходите, – говорил Аеси.

И впился взглядом в Нсаку Не Вампи.

– Он ваш Король, – заявила Сестра короля.

Ничто не предстало их взорам. Но это ничто схватило Сестру короля и шлепнуло ее по щекам слева направо. Леопард бросился к ней, но ничто отшвырнуло его. Котяра покатился и остановился как раз рядом со мной. Вновь присел, готовясь к прыжку, но я, нагнувшись, положил ему руку на затылок. Ничто подняло Сестру короля и рывком усадило ее в кресло.

– Король? Вот уж Король так Король. Вы лицо его видели? Знаете, что за вкус у него во рту? Он еще гадостнее, чем дерьмо фехтовальщика. Это ваш Король? Будем звать его Кхози, нашим львом? Осеним его королевскую голову кафунда? А щиколотку его украсим тремя медными кольцами? Мы должны будем созвать исполнителей песен мунди и матуумба и все барабаны. Позовем и ксилофон? Созовем вождей всех земель к нему на поклон в красной грязи? Не вырвать ли мне клок волос из своей головы и не воткнуть ли их в его лысину? А тебе-то какое до этого дело, речная нимфа? Это ложная королева отыскивала вас? Или вы искали ложную королеву? Она говорила вам, как славно будет, когда Король вернется к славной материнской линии? О, мама, я колочу по своему щелевому барабану[55], чтобы он поведал тайну моей большой вагины – nkooku maama, kangwaana phenya mbuta[56]. Вы поверили плохому оракулу, Сестра короля. Ваша ngaanga ngoombu[57] обманывала вас. Забивала вам голову нечестивым золотом. Вам бы предсказателя с лозой призвать. Вместо этого вы окружили себя женщинами, каких даже женщины забыли. Взгляните на него, того, кого вам прочат в Короли. Он еще ниже, чем вот это.

Аеси указал зеленым кинжалом на меня.

– Мой мальчик станет Королем, – заявила Сестра короля.

– У севера уже есть Король. Вы сами-то видели своего сына? Откуда вам, вы ведь своего сына никогда и не знали. Обратите сейчас же на него свой взор. Если демон в обличье зверя обнажал свой сосок, дитя тут же хватался за него и сосал. Вы, Следопыт и тот бледнокожий, вы обещали доставить мальца, и вы его доставили. Что вам надо? Денег? Ракушек каури того же веса, что и ваши тела? Эта женщина с ее мелкой речной нимфой обманывали вас – сколько раз? Хотя бы сейчас скажите здесь правду. Вы верите всяким их историям? Нет. Иначе ты, по крайней мере, попытался бы метнуть тот топорик. Кинжал у ее горла – если бы предстояло мне убить ее прямо сейчас, вы бы даже и глазом не моргнули. Соголон знала: нельзя доверять людям, кому нечего терять. Жаль, что постигла ее такая смерть. Жалею, что видел это.

Я расслышал снаружи топот марша, марша, что высадил двери и зашел в дом. Мосси тоже это услышал. Он глянул на меня, и я кивнул, надеясь, что это выразило то, чего я не знал.

– Оставьте ребенка здесь, потом ступайте, обещаю: когда встречу вас в следующий раз, то встреча будет за доло, за супом, и на ней будет весело, – сказал Аеси.

– Мне с трудом верится, что вы способны хоть на какое-то веселье, – заметил Мосси.

– С большим удовольствием поболтал бы с вами еще о вашей вере в вашего одного бога. Сам я встречался с таким множеством богов.

– Встречался и убивал их, палач богов, – бросила Сестра короля.

Аеси засмеялся:

– Ваш друг Следопыт говорил, что он не верит в верование – я это тоже учел. Думаете, он верит в палача богов? Для этого ему пришлось бы сначала поверить в богов. Ты заметил, Следопыт, что никто больше не поклоняется? Мне известно, что ты не веришь в богов, зато ты знаешь многих, кто верит. Разве не заметил ты, что все больше и больше люди от земли похожи на тебя – и женщины тоже? Ты имел дела с колдунами и шаманами, но когда в последний раз ты видел пожертвование? Принесение в жертву? Святилище? Женщин, собравшихся для восхваления? Етить всех богов, говоришь ты. Я слышал тебя. И – да, пусть обделаются, нынче век королей. Ты не веришь в верование. Я придаю верование казни. Мы одно и то же.

– Я скажу своей матери, что у нее еще один сын. Она посмеется, – сказал я.

– Если ей не помешает член твоего деда у нее во рту.

Кровь ударила мне в голову так, что та покраснела. Я выхватил свой топорик из рук Леопарда, и тот зарычал.

– Тебе, значит, грустно должно быть, раз Соголон мертва и некому видеть тебя насквозь, – сказал я.

– Соголон? Что хорошего во взгляде старой ведьмы лунной ночи, если на нее устремлены сотни взглядов рассерженных духов? Ты не спал в ту ночь, когда ехал в Конгор, так что кто-то, должно быть, предупредил тебя, что я являюсь во снах.

– Я не спал.

– Знаю. Но ты, что у него за спиной, ты спал глубже глухого ребенка.

Он указал пальцем на О́го. Уныл-О́го посмотрел на нас, на руки свои, глянул в окно, опять на себя, будто он услышал что-то, но только не слова.

– Джунгли сновидений любого О́го столь пространны, столь щедры, в них столько открытых возможностей. Порой он был слеп для меня, странствующего в его голове, когда во сне открывал один глаз. Порою во сне он сражался со мною. Не он ли ударом пробил дыру на том судне? Порой из его рта исходило то, что я говорил ему во сне, и иногда люди прислушивались. Разве не так, дорогой О́го? Жаль, что вот эти твои друзья не так много делились с тобой, как мне хотелось бы, не то я бы знал ваши планы в Долинго. Может быть, они не доверяли великану?

Уныл-О́го зарычал, выискивая глазами вокруг, о ком бы мог говорить Аеси.

– И чего я не насмотрелся твоими глазами. Чего не наслушался твоими ушами. Твои друзья, они бы, возможно, посмеялись над тобой. Прошла ли хотя бы луна со времени, когда я говорил твоими устами? Ты не упомнишь. Я говорил, и ты говорил, и тот старец был на крыше и слышал тебя. Меня. Я был тем, кого он слышал, но ты, милый О́го, ты был тем, кто схватил его, сдавил ему горло так, чтоб он крикнуть не смог, и ты своими милыми руками скинул его с крыши.

Я понял, что Уныл-О́го станет выискивать, кто смотрит на него. Я не смотрел. Уныл-О́го так стиснул кулаки, что я слышал, как гнулось железо. Леопард не обернулся. Обернулся Мосси. И сказал:

– Он отец лжи, Уныл-О́го.

– Лжи? Что значит еще одна смерть для О́го? По крайности, он не убил ту девочку-рабыню зогбану, разрешая ей посидеть на своем маленьком О́го. Только она много раз сидела на нем во время его дневных сновидений. Какой же шум устраивала она в джунглях твоих сновидений! Из-за нее я сам дважды семя извергал. А уж этот О́го, тот просто своим извержением едва крышу не пробил. Только какой сон был более буйным: тот, где ты засаживал ей, или тот, где называл ее женой? Думаешь, что ты сделаешь половинку О́го? Я был там. Я был там, когда…

– Не слушай, Уныл-О́го, – предупредил Мосси.

– Не перебивай! Вот ты рассуждал, сможет ли она когда-нибудь полюбить О́го, ты что, первый, кто возомнил себе больше, чем животным?

– Он старается раздразнить тебя, Уныл-О́го, – говорил Мосси. – Он не стал бы выводить тебя из себя, если бы не задумал что-то.

Уныл-О́го зарычал. Я повернулся к нему лицом, однако взгляд мой упал на мальца на плече Нсаки Не Вампи, рот его был широко разинут, будто он собирался укусить ее, но он его тут же закрыл, заметив, что я смотрю на него. Глаза его, широко раскрытые, были черны, черны почти до синевы.

– Раздразнить? – усмехнулся Аеси. – Если бы я хотел раздразнить его, разве не назвал бы его половинкой великана?

Уныл-О́го заревел. Резко развернувшись, я увидел, как он ударил в стену. Сжав кулаки, он потопал в сторону Аеси, но как раз тогда на него, выскочив из тени, навалилась тьма, обхватила так крепко, что он закричал, и вытолкала из комнаты. Леопард прыгнул к Сестре короля и впился клыками в ничто, все еще сидевшее на ее плече. Красная струя ударила ему в пасть. Ничто завопило.

– И в самом деле, етить всех богов, – ругнулся Аеси и полоснул Бунши по горлу. Она упала.

Мосси, выхватив оба меча, бросился к нему. Я метнул топорик. Хлестнул порыв ветра и отшвырнул Мосси к стене, а топорик мой развернул обратно, нацелив мне в лицо, но железо не могло коснуться меня, а потому топор пролетел мимо. Нсака Не Вампи побежала с ребенком к выходу, а Сестра короля взвыла. Аеси повернулся догонять Нсаку Не Вампи, но быстро встал и поймал левой рукой стрелу, отведя ее от лица. Правой рукой он поймал еще одну. Руки его оказались заняты, и третья и четвертая стрелы ударили ему точно в лоб. Я видел Фумели, малый стоял с натянутым луком и двумя стрелами, зажатыми в пальцах. Аеси упал навзничь на пол, две стрелы древками вздетых над строем знамен качались у него в голове. Ничто утратило колдовскую силу и сдохло, став токолоше[58]. Птицы, хлопая крыльями и крича, улетели с окна.

– Мы должны уходить, – обратился Леопард к Сестре короля.

Схватил ее за руку и потащил из комнаты. Мне было слышно, как Уныл-О́го бился с невидимыми монстрами, сокрушая одну стену, а потом другую. Я смотрел на лежавшего Аеси, а думал не о нем, а об омолузу, какие нападали всегда сверху, но не сзади. И побежал к Уныл-О́го. Гибель Аеси раскрыла его невидимые чары. Все черное и смолистое, но не омолузу. Красные глаза, но не как у Сасабонсама. Затенения, какие все же можно было сломать, как шею, какой только что хрустнул Уныл-О́го. Я бросился в темноту, прорубаясь топориком сквозь тени, но было полное впечатление, будто я кромсаю плоть и рублю кости. Два затенения набросились на меня, одно ударило меня ногой в грудь, а другое старалось свалить подножкой с ног. Я выхватил нож и вонзил его туда, где полагалось бы быть его яйцам. Он пискнул. Или она. Я взмахнул топориком и ударил в пол, отрубая ему один за другим пальцы на ногах, потом опять вскочил. Затенения бегали вверх и вниз по О́го, приводя его в такую ярость, что он хватал ладонями тьму, правой рукой раскалывал голову, левой шею ломал, а ногами так двоих утоптал, что дыру в полу пробил. Я выкатился из тени, вытянувшаяся рука ухватила меня за ногу. Я эту руку отрубил.

– Уныл-О́го!

Затенения облепили его всего. Стоило ему одно оторвать, как являлось другое. Они взбирались на него, ползали по нему, укутав во тьму так, что видна оставалась одна его голова. Он посмотрел на меня: брови вздернуты, взгляд потерянный. Я не сводил с него глаз, старался поддержать хотя бы взглядом. Поднял и сжал в руке свой топорик, но он медленно закрыл глаза, открыл их и опять посмотрел на меня. Понять его взгляда я не смог. Потом затенение наползло ему на лицо.

– Уныл-О́го, – позвал я.

Он затопал и топал до тех пор, пока не пробил в полу широкую дыру и, облепленный со всех сторон затенениями, не полетел вниз. Я услышал один удар об пол, потом еще один, и еще один, и еще один, и еще один. Потом – ничего. Я подошел к дыре и заглянул вниз, но увидел лишь одну дыру за другой, а за ней еще и еще, а потом – тьма.

На последних ступеньках лестницы, перед дверью, я разглядывал кучу из земли, кирпичей, пыли и черных теней. Что-то слабо поблескивало в ней: его железная перчатка. Уныл-О́го. Для него было бы невыносимо жить, зная, что он так по-дикарски убил старца, даже если то и не был он. Не он, по правде. Я стоял, смотрел, ждал, не надеялся, но все равно ждал, но ничего не шевельнулось. Я понимал: если б шевельнулось, то это было бы что-то из черного. И быстро.

Вбежал Мосси, крича что-то про людей и птиц. Я не слышал его. Вглядывался в темноту, ожидая. Мосси тронул меня за щеку и повернул мою голову к себе лицом.

– Нам надо идти, – сказал он.

Снаружи, в двух сотнях шагов, стояли люди из города и смотрели на нас. Нсака Не Вампи и Сестра короля сели на лошадей, Леопард с Фумели вместе устроились на одной. Сестра короля уложила мальца перед собой и одной рукой держала его, а другой – поводья. Люди отошли назад. Птицы сбивались в стаю, закрывая небо, потом разлетались, потом опять слетались.

– Леопард, взгляни. Они что, одержимые? – спросил я.

– Не знаю. Аеси мертв.

– Не вижу никакого оружия, – сказал Мосси.

– К тому же этих лошадей мы украли, – признался Леопард.

Мосси вскочил на свою лошадь и меня затащил. Толпа зашумела и побежала на нас. Сестра короля, не дожидаясь, ускакала галопом. Нсака Не Вампи, скача мимо, обернулась и крикнула нам:

– Скачите! Идиоты!

Мы тронулись, когда из толпы полетели камни. Я потерял запах мальца, хотя своими глазами видел Сестру короля.

– Мы куда? – спросил Мосси.

– В Мверу, – ответил я.

Мы уже порядочно отъехали, а толпа все гналась за нами до самой разграничивающей дороги, потом мы повернули на запад, потом на юг, вдоль Галлункубе-Матьюбе, что опять привело нас на запад, пока мы не разглядели доки и берег. Мы скакали дальше на юг и не останавливались, пока лошади не пересекли канал и не вывезли нас из города. В высоте за нами следом летела стая птиц. Они летели за нами, даже когда мы ехали лесом или по пастбищам, а небо стало менять расцветку дня. Вскоре мы уже больше не различали Конгора. Несколько птиц камнем падали прямо нам на головы. Голуби. Нсака Не Вампи завопила, и Сестра короля крикнула: «Вперед!» Нсака Не Вампи повела ее через рощицу, деревья которой защищали нас от птиц, но те вновь принялись за свои пируэты, как только мы выехали из рощицы.

Впереди нас двигалось что-то белое, то ли облака, то ли пыль. Сестра короля поскакала прямо туда, и мы за нею. Птицы еще раз ринулись на нас. Один голубь влетел прямо Мосси на голову. Тот крикнул мне, мол, достань, и я схватил птицу и отшвырнул ее в сторону. Фумели отбивался от птиц своим луком, пока Леопард гнал вовсю за двумя женщинами. Мимо нас промчался Буффало. Мы гнали до того неистово, что только в тумане (белое оказалось туманом) я заметил, что птицы больше не преследуют нас. Никак не мог определить, что за запах витал в воздухе. Не вонь, но и не благовоние. Может, вроде того, когда облака тучны проливным дождем и их опаляют молнии. Мы скакали, пока не встали рядом с Сестрой короля: нам повезло, поскольку она остановилась в шаге от отвесного обрыва скалы. Мосси толчками заставил меня спешиться. Внизу под нами, но все же в отдалении, раскинулись те самые земли – в ожидании любого дурака, решившего ступить на них.

– Соголон сказала: везите его в Мверу, – заговорила Сестра короля. – Там он будет защищен от всякой магии и белой учености. По крайней мере, в этом ей можно доверять.

Произнесла она это так, что я не понял: она сообщала или спрашивала. Обернувшись, увидел, что она смотрит на меня.

– Доверяй богам, – сказал я.

Она же указала на ведшую вниз тропу, засмеялась и тронулась, не высказав ничего, похожего на признательность. Мальца я не чуял, даже когда смотрел на него. Когда они отъехали подальше, запах его наконец-то дошел до меня, потом опять пропал. Не улетучился постепенно, а разом пропал. Нсака Не Вампи повернулась ко мне, кивнула и поскакала обратно в Конгор.

– Леопард! – окликнул я.

– Знаю.

– К чему она прискачет обратно? При том, что Ипундулу мертв?

– Я не знаю, Следопыт. Как бы то ни было, оно окажется тем, что ей нужно… Так-то вот, Следопыт.

– Да?

– Десять и еще девять дверей. Карта была? Ты ее видел?

– Мы оба ее видели, – встрял Мосси.

– Отсюда по пути в Гангатом нам пришлось бы перебираться через реку, чтоб в Миту попасть, объехать кругом Темноземье, продраться через протяженные тропические заросли и следовать на запад по рекам-двойняшкам. Это, по меньшей мере, десять и еще восемь дней, не считая пиратов, воинов Ку и того, что армия и наемники этого Короля уже разоряют речную развилку, – сказал я.

– А как же двери? – спросил Леопард.

– Нам придется на парусах идти против течения в Нигики.

– У вас есть желание идти обратно мимо Долинго? – произнес Мосси довольно громко, но явно обращаясь ко мне одному.

– Шесть дней до Нигики, если мы пойдем по реке. Воспользуемся дверью в Нигики – и мы в Колдовских горах, в трех днях пути от Гангатома.

– Итого девять дней, – посчитал Леопард.

– Но Нигики – это Южное Королевство, Следопыт. Схватят нас там как миленьких и казнят нас как шпионов еще до того, как до двери доберемся.

– Не схватят, если тихонько двигаться будем.

– Тихо? Это вчетвером-то?

– Из Темноземья в Конгор, из Конгора в Долинго – мы двигаться можем только в одну сторону, – сказал я.

Леопард кивнул.

– Осторожнее, – предупредил я всех. – Скользнем туда, как воры, выскользнем оттуда раньше, чем кто-то, даже и ночь, опомнится.

– К реке, – воззвал Леопард. Фумели ударил лошади по бокам, и они унеслись. Я оглянулся посмотреть на Мверу. В темноте, при густо-синем небе виделись одни только тени. Горы, взмывавшиеся ввысь, слишком гладкие и отчетливые. Или башни, или что-то, оставленное по себе великанами, что играли в злодейские игры еще до человека.

– Уныл-О́го, – говорил я Мосси. – Я любил этого великана, пусть он и бесился, когда кто-нибудь называл его так. Если бы я заснул (если ты мне позволил), то как раз я и сбросил бы того старца с крыши. Ты знаешь, как больно ему было убивать? Как-то ночью он рассказал мне о всех своих убийствах. О всех до единого, ведь память была его проклятьем. Мы просидели до самого утра. Большинство этих убийств ему в вину не припишешь: работа палача – это все же лишь работа, не хуже работы того, кто каждый год налоги повышает.

Навернулись они, слезы-то. Мне слышен был собственный рев, и трясло от стыда. Что это мне на ум пришло? Мосси стоял рядом – молчаливо, ожидающе. Он обнял меня рукой за плечи, пока я не успокоился.

– Бедный О́го. Он был единственным…

– Единственным? – Я попытался улыбнуться.

Мосси мягко сжал мне шею, и я прижался к его руке. Он утер мне щеку и припал лбом к моему лбу. Поцеловал меня в губы, и я пустился отыскивать его язык своим.

– Все твои царапины опять открылись, – сказал я.

– Ты еще скажешь, что я урод.

– Эти дети… Я им не нужен окажусь.

– Может, да, а может, нет.

– Етить всех богов, Мосси.

– Зато никогда ты не будешь им нужен больше, – сказал он, садясь на лошадь и помогая мне усесться у него за спиной. Лошадь пошла рысью, потом перешла на полный галоп. Мне хотелось оглянуться, но я сдержался. Смотреть вперед тоже не хотелось, так что я положил голову на спину Мосси. Воссиявший сзади свет высветил все впереди, словно он из Мверу исходил, хотя это просто новый день возвестил о себе.

5. А вот и хвалебная песнь-орики

O nifs osupa. Idi ti o n bikita nipa awsn iraws.

Двадцать два

И это все, и все это правда, великий Инквизитор. Тебе сказание было нужно, ведь так? С того момента, как свет забрезжил, по тот, когда последний лучик угас, и такое сказанье я тебе поведал. Надо-то было тебе показание, а вот в самом деле хотелось тебе как раз историю послушать, ведь правда же? Ты теперь заговорил, как люди, о каких я слышал, люди, приходящие с запада, они услышат про невольничье мясо и спрашивают: «Это правда?» Когда мы выясним это, не станем больше искать? Это истина, как ты зовешь ее, истина во всей полноте? Что ж это за истина, если всегда она то расползается, то усыхает? Истина, она совсем иная. И сейчас ты опять спросишь меня про Миту. Не понимаю, кого ты надеешься там отыскать. Кто ты такой, как смеешь говорить, будто то, что было у меня там, не было семьей? Ты, кто пытался создать семью с десятилетней?

А-а, тебе и сказать нечего. Дальше ты меня с места не столкнешь.

Да, как ты и говоришь, я провел в Миту четыре года и пять лун. Четыре года после того, когда оставили мальца в Мверу. Я был там, когда бывшее слухом о войне обратилось в войну настоящую. Что творилось там, об этом ты богов спрашивай. Спроси их, почему ваш юг не победил в той войне, зато и север не победил.

Малец этот мертв. Тут больше и вызнавать нечего. А то – спроси мальца.

А-а, тебе уже не о чем расспрашивать? На том мы и расстаемся?

Это что там такое? Кто в комнату входит?

Нет, этого человека я не знаю. Никогда не видел его ни со спины, ни с лица.

Не спрашивай, узнаю ли я тебя. Я тебя не знаю.

А ты, Инквизитор, ты дай ему присесть. Да вижу я, вижу, что он гриот. По-твоему, он что, кору продавать принес? С чего бы это время настало для хвалебной песни?

Это гриот с песней обо мне.

Нет обо мне песен.

Да, мне известно, что я говорил раньше, я и был тем, кто это говорил. То похвальба была: кто я такой, чтоб про меня хоть в какой песне пелось? Какой гриот сложит песню прежде, чем ему заплатить? Прекрасно, пусть себе поет, мне все равно. Знать не знаю ничего, что он запоет. Так что – пой.

Бог Грома, загадочный брат,

языком одаренный и даром дать коре звучать.

Это я говорю, Икиде, сын Акеде,

Я, гриот, кто жил на дереве, что зовут баобаб.

Я шагал много дней и много ночей, всю землю прошел,

И нашел дерево рядом с рекой.

И, взбираясь на дерево, слышал я попугая, ворона и бабуина,

слышал я, как дети смеются, кричат, дерутся, заставляя шикать богов,

и там, на самой верхушке, на тряпке мужчина лежал.

Что за мужчина?

Не похож он на тех, кто в Веме-Виту, Омороро и даже в Миру живет.

И спросил он,

не красоту ли ты ищешь?

Я ответил, что, по-моему, отыскал ее.

И, представь, засмеялся мужчина, сказав:

в Миту женщины считали, что я уродлив,

кричат, бывало, когда приводил я детей на рынок,

вы гляньте на это семейство уродов,

гляньте на этих несчастных зверят,

а тот khita, ngoombu, haamba, как конь, волосами, оброс.

А я говорю: прекрасные умницы щедрые,

груди ваши туги, широки и улыбки,

я не зомби какой, просто очень похож на белую глину,

тут их смех разобрал, да такой,

что налили мне пива доро, волосами моими играли,

и, скажу тебе, ничто из того не несло никакой мне обиды.

И сказал я ему:

Дерево это, ты живешь в нем?

Нет тут «ты», говорит он, только «мы», и странный мы дом.

Оставайся с нами сколько захочешь.

Когда я забрался через дупло и место сыскал, где сидеть,

увидел, как пришел он и мясо с охоты принес.

Кто, спрашиваю, этот человек такой мрачный и с глазом волка?

Кто наслал на него такое проклятье?

Да только дети, и малыши, и большие, и та, что воздуха легче,

бегом по дереву вниз и на него всей оравой,

и дела им нет, что бранится он так, что сове страшно станет.

Бегом – и прыг на него, одна на голову села, другие

висят на руке.

И думаю я: у этих малышек большие чувства к нему,

а у него вся мрачность с лица враз пропала.

И Волчий Глаз полез на верхушку, вот замер, увидев меня,

и дальше полез.

А когда на верхушку залез, другого мужчину увидел,

и губы их в поцелуе слились, и рты приоткрылись, я знаю.

И тот, с волчьим глазом, обычно он говорил:

Стареет уж ночь, почему вы не спите?

Солнце в небе, почему не встаете?

Еда готова,

вы когда собираетесь есть?

Боги ль меня проклинают и делают мамой?

Нет, Бог милостью своей тебя мне в жены дал,

говорит тот, кого Мосси звали,

и дети смеялись, а Волчий Глаз скалился,

скалился, и скалился, и все обернулось смехом.

Я был там, я видел это.

И я видел, как гоняли они детей:

марш пошли,

марш сейчас же на речку,

и там оставайтесь,

пока солнце не тронется вниз.

А когда дети все убежали, они решили, что я тоже ушел,

ибо Мосси перешел на родной язык Волчьего Глаза.

Se geyi ye do bo, – говорит.

Se geyi ye do bo

Предадимся друг с другом любви,

И вот уж вдвоем они, обнявшись крепко, целуют губы,

потом целуют язык,

потом шею целуют, сосок и пупок и

ниже.

И один был женщиной, а один был мужчиной,

и оба женщиной были, и оба мужчиной,

и ни один не был ни той, ни другим.

И Волчий Глаз головой на коленях у Мосси лежит.

И Мосси гладит Волчьему Глазу грудь.

Так и лежат в покое, друг на друга глядя.

Глаза в глаза, как в души, друг другу глядят,

Лица спокойны, души в покое.

Может, видят оба один с другом сон.

Однажды Волчий Глаз сзывает детишек всех вместе,

Ребятня, говорит, приходите с реки

и все сами себя назовите,

не шакал же растил вас и не гиена.

И каждый ребенок свое мне имя сказал,

Только все имена их я совсем позабыл.

Вот что Волчий Глаз говорит.

Мосси, он говорит, я из племени Ку,

а ку-мужчина может быть лишь только мужчиной,

а Мосси ему: какой же ты не мужчина,

за что ж я хватаюсь у тебя между ног?

Так шутит Мосси, а Волчьему Глазу совсем не до шуток.

Он говорит:

я все бегал, все прятался, я все искал

что-то, что, сам не знаю, только знаю, что это ищу.

Я не знаю, но всякий ку это находит,

только кровь между нами, меж мною и ку,

и мне нельзя никак возвратиться.

Вот и наведался он в Гангатом.

А вождь Гангатома сказал: никто так долго не ждет.

Я жду, всю свою жизнь жду, Волчий Глаз говорит.

Волчий Глаз тянет вверх рубаху и говорит:

Посмотри на меня, посмотри, где она, женщина,

И, когда я отрежу ее, то стану мужчиной.

А Мосси тут страх охватил, ведь он полагает, что именно это

любить заставляет его.

Но Волчий Глаз говорит: все, что меж нами,

восточный ты человек, оно не внизу, а вот тут,

и на сердце себе руку кладет.

А вождь говорит:

то, чего просишь ты, не старо,

то, чего ты просишь, ново.

Ты – ку,

и нет у тебя отца.

Этим гнев богов на себя ты навлек.

Говорит Волчий Глаз:

Обряд становленья мужчиной,

Он богам всем в хвалу, так

кто ж из богов стал бы злиться?

И вот гангатомы для Волчьего Глаза

корову подкалывают и кровью ее наполняют

чашу, и Волчий Глаз ее выпивает, а следом вторую

и рукою губы утер.

Следующий день настает,

Когда по быкам ему прыгать.

Поставили их, два десятка могучих,

И прибавили десять, раз так долго он ждал, чтоб мужчиною стать.

Тебе по спинам быков придется бежать и упасть нельзя,

ведь, коль упадешь, засмеются боги.

И вот, Волчий Глаз,

Голый и умащенный маслом.

На первого быка он взлетает,

потом, славя богов, бежит

по одной спине быка на другую – одна, другая, третья, четвертая,

пятая, шестая, седьмая и больше.

Он должен по быкам пробежать шесть раз,

три вперед и три обратно.

И ему удалось это и не упасть,

И люди радостно его ободряют.

Говорит старейшина: все эти луны ты провел в промежутке,

и нет в том стыда,

но посредине – значит нигде.

А есть старейшины, что ворчат: мол,

не прошелон энкипаата[59];

не странствовал он в течение четырех лун,

как полагается мальчику, прежде чем стать взрослым,

где, скажите, на нем знак большого льва, им убитого?

А вождь говорит: посмотрите вы на него,

увидите и знак, что льва он убил, и все остальное.

Притихли старейшины, хоть некоторые еще и ворчат.

А вождь говорит: не странствовал ты в течение четырех лун,

зато на четыре ночи останешься

на воздухе свежем, с коровами вместе, в траве будешь спать и на земле стоять.

Четыре ночи будешь жить с коровами.

Четыре ночи прошли. И на пятое утро

пришли за ним старейшины, а также мужчины,

из ведра обмыли его водой, топор в ведро положив,

чтоб была вода холодна.

А теперь, как обычай велит, мужчины говорят,

Здоровенному мужику, что в кожу мальчика влез,

Стать мужчиной пора, но выгляньте, он же дурак.

Как обычай велит, мужчины опять говорят,

гляньте на малышовую фитюльку его, она для мужских дел не готова еще.

Не совладать ему с женскою коу, уж лучше б муравейник он ей ковырял.

Как обычай велит, мужчины толкуют.

Не потому ли есть муж у тебя, а жены нет?

Что ли ты за жену?

Держись, Волчий Глаз. Гнев есть слабость.

Вот и резчик уж тут, сделать дело готов

своим острым ножом,

а у Волчьего Глаза матери нет,

так жена вождя ему матерью будет.

Шкуру бычью она ему шлет,

чтобы сесть ему было на что

и богов не срамить.

Повели его, да, его повели

мимо загона для скота,

мимо домов великого старца

вверх на холмик с хижиной на вершине,

и он говорит:

Выбей нож – и убьем мы тебя.

Убежишь от ножа – от тебя отречемся.

Великий резчик, он мел берет и линию чертит

от чела до носа.

Великий резчик, он берет молоко и Волчьего Глаза им поливает.

Великий резчик, он за мертвое взялся и тянет, и тянет,

Говоря: Разок резануть!

Выбей нож – и убьем мы тебя.

Убежишь от ножа – от тебя отречемся.

Разок резануть! – говорит.

А Волчий Глаз хватает резчика за руку

и так говорит: «Нет». Слушайте, он говорит: «Нет».

Мужчине в горах и женщинам в речке

слышен шепот, что громом исходит,

и все стихли вокруг.

Говорит Волчий Глаз: смысл дней моих

Только в том, чтоб отсечь эту женщину напрочь.

Отсеки ее от меня,

от матери моей отсеки,

отсеки ее ото всех, кто ходит и мир этот носит.

И он смотрит на мужское начало свое

в венце из начала женского на конце

и говорит:

Что-то в этом не так,

и нет в этом воли богов,

а если нет в том воли богов,

тогда да будет воля моя.

Взгляд на Мосси он переводит, роняя слова:

Ты говоришь, чтоб вырезал я все женское напрочь

у всех, от матери моей, до любого пришлого в дом,

а ведь как раз я от матери и оторвался,

и это я, что сейчас собираюсь себя самого отсечь.

и с этим он встает,

и с этим нож в сторонку кладет,

и прочь идет,

и все люди молчат, ведь всю лютость свою он с собою несет.

Только Мосси опять покоя ему не дает.

Вскоре, как вернулись они к баобабу,

так ему говорит:

Перестань думать, что настал для тебя покой,

ты знаешь, про что я.

А Волчий Глаз говорит, что не знает. А потому перестань.

А Мосси в ответ: зачем же просишь, чтоб я перестал, раз сам не знаешь.

И вот так Следопыта Мосси изводил,

и изводил, и изводил, и ух, как извел!

Взмахнул рукой Следопыт, чтоб Мосси ударить,

А тот говорит: никто никогда нежнее тебя не любил,

Но меня рукой только тронь, и увидишь, как я руку эту срублю

и тебе же в рот запихаю.

Прекрасно, Следопыт говорит, я, понятно, уйду,

лишь бы ты перестал токовать какаду-попугаем.

И настал день, как собрался он уходить,

пошатнулся, споткнулся, упал и сказал:

идемте со мной, не то в буше я упаду-пропаду.

И Мосси пошел, и дети пошли,

И даже я тоже пошел,

ведь сказал Следопыт мне: не делай вид, будто

ты не с нами в доме живешь.

Вот так Следопыт

со всеми близкими

отправился к матери своей.

Как мы, должно быть, смотрелись в Джубе!

Только не о том сказанье.

Десять раз Следопыт спотыкался, пока мы дошли до ворот.

А Мосси держал его вдесятеро крепче,

так что до двери они добрались,

и девушка дверь им открыла.

Как на него похожа – это мы с Мосси подумали,

а она ни слова нам не сказала, а в дом их впустила

и отпрыгнула в сторону, когда Колобок

покатился, а Жирафленку нагнуться пришлось.

А в синей комнате

сидит мать

На вид стара и слаба, да глаза у нее молодые.

«Когда же он умер?» – спросил Следопыт.

«Когда полагалось бы смерть встретить деду», – она говорит.

И он смотрит на нее, словно ему есть что сказать,

и губы дрожат у него, словно ему есть что сказать,

и Мосси начинает из комнаты нас выгонять,

словно ему есть что сказать.

Но Следопыт шатнулся опять и теперь уж упал.

И склонилась она и коснулась его щеки.

«Один твой глаз не от меня пошел», – она говорит.

И вырвался изо рта его вой.

А выл он для матери,

А выл он для матери,

А ночь пришла вместо дня,

А день пришел вместо ночи,

А он все выл.

Слушайте же меня,

я пробыл там десять и еще девять лун.

В день, когда уходил я, плакали дети,

И Мосси ходил, низко понурив голову.

И даже Волчий Глаз спросил:

Зачем, скажи, ты свой дом покидаешь?

Никогда, ни единого раза

не знал я в странствиях скуки,

Но такие, как я, мы вроде зверей,

нужно нам на воле бродить,

иначе – умрем.

Слушайте же меня.

За день до дня, как мне уходить,

Черный леопард к дереву подошел…

– Останови его, – прошу. – Сейчас же останови. Останови его, не то я не я буду, если нынче же ночью не сыщу, как прикончить себя. И тогда не узнать тебе ничего про то, чем все закончилось.

Расскажу, расскажу я тебе, что случится дальше.

Я все-все тебе расскажу.

6. Волк-Смерть

Mun be kini wuyi a lo bwa.

Двадцать три

Хочу, чтоб знали: как раз ты заставил меня сделать это. Хочу увидеть, как это написано на языке, какой я понимаю. Покажи мне. Слова больше не скажу, пока не покажешь. Как ты это напишешь? Точно передашь, как я сказал, или просто по-протокольному, мол, заключенный сказал то-то и то-то? Хватит болтать о правде: я по горло сыт твоей правдой, но, как раньше заметил, тебе хочется историю послушать. Я их много тебе рассказал, однако непременно поведаю тебе и последнюю. Потом можешь поговорить с ней и отправить нас на костер.

В этой истории я вижу ее. Она шла, словно за ней кто по следу шел.

Ты почему меня останавливаешь?

Ты что, гриота не слышал?

Леопард наведался ко мне и соблазнил разговором о приключениях. Само собой, он весь из себя хитрый был – он же леопард. И я пошел вместе с ним искать пропавшего глупого толстяка, кто продавал золото и соль, а еще пах куриным пометом. Только он не пропал. Етить всех богов, Инквизитор, тебе какую историю хотелось бы услышать? Нет, обе их я тебе не расскажу. Посмотри на меня.

И не подумаю рассказывать тебе их обе.

Так вот.

Шла она, как ходят люди, какие считают, что за ними следят. Глядела вперед, когда доходила до начала каждой улицы, оглядывалась, когда доходила до ее конца. Легко скользила от тени к тени, пока шла по все еще тихой улице. В воздухе плыл дурман горелого опиума, под ногами разливались лужи нечистот. Она спотыкалась и крепко прижимала свою ношу, готовая скорее упасть, чем выпустить ее из рук. Небо в этом месте скрывал потолок, кое-где поднимавшийся на сотню шагов, с пробуравленными в нем дырами, что пропускали белый свет солнца и серебристый свет луны. Она остановилась под факелом у двери, нагнулась, опять выпрямилась и стала, как краб, боком двигаться к углу, спиной вытирая стену.

Малангика. Город-тоннель где-то западнее Кровавого Болота, но к востоку от Увакадишу, сотнях в трех шагов под землей и величиной с треть Фасиси. Сотни лет назад, еще до того, как люди стали летописи писать, первые люди с поверхности поссорились с богами небесными из-за дождя, и боги земные отдали им это место, чтоб спрятались они от гнева небесного. Люди зарылись вглубь и вширь, появились пещеры, что вмещали дома в три, четыре и даже пять этажей. Колонны из срубленных деревьев и камней так держали туннели, что тем никогда было не обрушиться, хотя в двух местах дважды обвалы и произошли. По всей длине тоннелей строители буравили дыры наверх, впуская солнечный и лунный свет освещать улицы, вроде фонарей в Джубе. Люди на Малангике были поистине первыми, кто раскрыл секреты металлов, как некоторые говорят. Только обуревало их самомнение и жадность, и стали они первыми кузнечными королями. Они и умирали, держась за свое железо и серебро. Были и другие, в чем-то другом более искусные и знавшие другие виды ремесел, те уходили еще глубже под землю. Только люди в этом городе вскоре вымерли, а сам город был позабыт и заброшен. И лишь на заброшенном месте мог подняться новый город, город никем не замечаемый, город, ставший торжищем. Местом, где торговали тем, что не могло быть продано на поверхности, даже ночью. Тайный рынок ведьм.

Рынок очищался от лишнего. Кто-то сплел такую сильную магию, какая любого заставляла забыть про эту улицу. Большинство проулков составляли зады постоялых дворов, в каких никто не останавливался, таверн, где никого не осталось, да торговцы всякой мыслимой всячиной. Но в этом проулке тьма нависала низко. Она прошла много шагов, прежде чем остановилась, оглядываясь, когда два призрака оторвались от стены и подошли к ней. Еще один поднялся с земли, шатаясь, будто пьяный. Быстрым движением она выхватила амулет, висевший у нее меж грудей. Призраки, пискнув, отскочили, тот, что с земли, улегся обратно. По всему проулку шла она, выставив амулет, и вокруг что-то жалостливо вопило, невнятно бормотало и шипело. Одолевавший нечисть голод был огромен, но еще больше был страх перед висевшим на женской шее нкиси. Пробившись сквозь туман, в конце проулка она вжалась в свежеобмазанную стену справа, потом повернула за угол – прямо на мой клинок.

Ее передернуло. Я ухватил ее за руку, рывком заломил ее за спину, прижал нож к горлу. Она попробовала закричать, но я посильнее налег на нож. Тогда она принялась шептать то, что мне было известно. Я прошептал кое-что в ответ, и она умолкла.

– На мне защита Сангомы, – сказал я.

– Ты сюда забрался, чтобы ограбить бедную женщину? Ты это место выбрал?

– Что ты в руках несешь, девонька? – спросил я.

Она и впрямь походила на девочку: худющая, щеки от голода ввалились. Рука ее, какую я все еще держал, походила на обтянутую кожей кость, какую я одним движением сломать мог.

– Проклят будешь, если вынудишь меня уронить это.

– Так что тебе ронять-то?

– Отлепи взгляд от моей груди, а не то забирай мой кошелек и проваливай.

– Деньги мне не нужны. Говори, что несешь, а не то я это ножом пырну.

Она дернулась, но я понял, что у нее за ноша, еще до того, как в нос мне ударил запах засохшего срыгнутого молока, и до того, как в тряпье забулькало.

– За сколько каури можно купить младенца на Малангике?

– Думаешь, я продаю своего малыша? Это какая ж ведьма продаст своего младенца?

– Не знаю. Зато знаю, какая ведьма купит такого.

– Отпусти меня, а не то закричу.

– Женский вопль в этих-то тоннелях? Да на каждой улице. Рассказывай, откуда у тебя ребенок.

– Ты глухой? Говорю же…

Я посильнее заломил ее руку, почти до самой шеи загнул, и она вскрикнула и опять вскрикнула, стараясь не уронить ребенка. Я немного отпустил ее руку.

– Чтоб ты обратно к матери своей в коу заполз!

– Чей младенец?

– Что?

– Кто мать этого ребенка?

Она таращилась на меня, брови хмурила, выдумывая, чтобы такое сказать, что обратило бы в ложь лепетанье просыпавшегося младенца, недовольного шершавым тряпьем, в какое его завернули.

– Мой. Мой он. Мой собственный ребенок.

– Даже шлюха не потащит своего ребенка на Малангику, если только не собирается продать его. Какому-ниб…

– Я не шлюха.

Я отпустил ее. Она повернулась, собираясь убежать от меня, и я достал из-за спины один из своих топориков.

– Попробуй побеги, и эта штука раскроит тебе башку прежде, чем ты пятьдесят шагов сделаешь. – Она глянула на меня и потерла руку. – Я одного мужика ищу. Особенного мужика, особенного даже для Малангики, – сказал я.

– Я ни с каким мужиком не путаюсь.

– Сама только что сказала, что младенец этот твой, так что с каким-то мужиком ты точно путалась. Малыш есть хочет.

– Тебя не касается.

– Он же голодный. Так покорми его.

Она откинула тряпку с головы младенца. Я учуял его срыгивания и высохшую мочу. Никакой мази, никакого масла, никаких шелков – ничего, что понежило бы драгоценную младенческую попку. Я кивнул и топориком указал ей на грудь. Она стянула платье, обнажив правую грудь – тощую и сухую – над личиком младенца. Сунула грудь ему в ротик, и он стал сосать, да так затягивал, что женщина морщилась. Малыш выплюнул ее грудь и зашелся в крике.

– Молока-то у тебя нет, – сказал я.

– Он не голодный. Ты-то что знаешь про то, как дите растить?

– Я шестерых вырастил, – ответил я. – Как ты кормить его собиралась?

– Если бы не ты, я б давно уже дома была.

– Дома? Ближайшее селение отсюда в трех днях на своих двоих. Ты умеешь летать? Ребенок к тому времени уж с голоду бы помер.

Она порылась у себя в одежде, достала кошелек и попыталась открыть его двумя руками, по-прежнему продолжая держать ребенка.

– Гляди сюда, сучкодрал, или кто ты там. Бери деньги и вали, купи себе девку, можешь убить ее и печень у ней съесть. Оставь меня в покое, меня и моего ребенка.

– Слушай меня. Я бы сказал, мол, расти своего малыша среди людей более достойных, только ребенок этот не твой.

– Отстань от меня! – заорала она и раскрыла кошелек. – Вон, смотри. Забирай все.

Протянула кошелек, но потом швырнула его. Я махнул топориком, отбил его, и он, ударившись о стену, упал на землю. Из него поползли маленькие змейки, разрастаясь в больших. Она побежала, но я догнал ее, схватил за волосы, и она закричала. Выронила младенца. Сильно толкнув ее, я, пока она, заплетясь ногами, падала, подобрал ребенка. Она покачала головой и занюнила, а я тем временем извлек младенца из грязных тряпок. Тельце его, темное, как чай, размечено белой глиной. Черта вокруг шеи. Черта на каждом сгибе ручек и ножек. Крестик на пупке, круги вокруг сосочков и коленей.

– Что за ночь готовила ты себе? Ты не ведьма – пока, но это сделало бы тебя ведьмой, может, даже и сильной, а не чьим-то там подмастерьем.

– Чтоб тебя скорпион в зад ужалил, – бросила она, садясь.

– В умении разделывать ребенка у тебя никакого опыта, так что он нарисовал, где резать. Тот мужик, что продал тебе младенца.

– Все слова твои по ветру летят.

Малыш ерзал у меня на руках.

– Мужики на Малангике торгуют всякой нечестивостью, для какой и слов не подберешь. Женщины этим тоже занимаются. Только младенца, живого, нетронутого, отыскать нелегко. Это тебе не ублюдок и не подкидыш. Только самый чистый младенец мог бы наделить тебя самым могущественным ведьмачеством, вот ты и купила себе чистейшего младенца. Украденного у какого-нибудь дворянина. Да и купить – штука нелегкая в трех днях от ближайшего города. Так что ты, должно быть, расплатилась с ним чем-то из ряда вон ценным. Не золотом и не каури. Ты отдала ему чью-то другую жизнь. А поскольку купцам подавай лишь то, что в цене, жизнь та должна бы быть ценной для тебя. Сын? Нет, дочка. Тут, на рынке, детки-невесты стоят побольше новорожденного.

– Да чтоб поимели тебя тыщу ра…

– За тыщу я давно уже перешел. Где хозяин, что продал тебе этого младенца?

По-прежнему сидя на земле, она скорчила мне рожу, даром, что правой рукой лоб свой потирала. Я наступил ей на левую руку, и она завопила.

– Если я еще раз спрошу, то после того, как эту лапу тебе оттяпаю.

– Ты недоносок гулящей северной волчицы. Отрубить руку беззащитной женщине!

– Ты только что защищалась змеиным колдовством. Какая из его ручек на амулет пошла бы, левая или правая?

– Больно много ты знаешь про ведьм и колдунов. Ты, должно, и есть настоящая ведьма.

– Или, может, я убиваю ведьм. За деньги – да. Деньги всегда могут пригодиться. Только на самом деле – для забавы. Торговец, где он?

– Козел, он же каждую ночь место меняет. Никакому слону не запомнить дорогу туда, ни одному ворону его не сыскать.

– Так ты ж дитя нынче ночью купила. – Я надавил ей на руку посильнее, и она опять завопила.

– На Полночной улице! Ступай до конца, поверни направо прямо у мертвого дерева, потом вниз на три пролета ступеней, в самую тьму. Тьма такая, что ничего не видать, только ощупью. Он в доме колдуна, где сердце антилопы гниет на двери.

Я снял ногу с ее руки, она обхватила ее, втихомолку ругая меня.

– Ничего у тебя с этим не выйдет. Ты до него еще с двумя встретишься.

– Прям благотворительность: предупреждаешь меня.

– Предупреждение тебя не спасет. Я тебе не за просто так говорю: не ходи.

Я погладил животик младенца: голодный. У кого-то из этих торгашей, продавцов, колдунов или ведьм, должно бы быть козье молоко. Бахнуть бы в ближайшую дверь, спросить козьего или коровьевого молока и рубить руки, пока какая-нибудь рука не вынесет мне его.

– Слышь, охотник, – заговорила она. Все еще сидя на земле, ведьма принялась задирать юбку. – Какой тебе от младенца толк? Какая польза от него матери? Тебе их никогда не отыскать, а они тебя никогда не разыщут. Пусти дите в дело. Подумай, добрый охотник, что я смогу дать тебе, когда в полную силу войду. Хочешь монет? Хочешь, чтобы наилучшие купцы, лишь взглянув на тебя, отдавали бы тебе свои лучшие шелка и своих самых зрелых дочерей? Я смогу это устроить. Отдай мне этого малютку. Он такая прелесть. Я нюхом чую пользу, какую он принесет. Нюхом чую.

Она встала и протянула руки за ребенком.

– А вот что я тебе дам. Дам тебе досчитать до десяти, прежде чем брошу топорик и расколю тебе голову с затылка, как орех.

Молодая ведьма ругнулась, рожу скорчила, как курильщик, у которого ты опиум забрал. Пустилась было бежать, но быстро развернулась и криком потребовала своего младенца.

– Раз, – произнес я.

– Два.

Она рванула бегом.

– Три.

Я махнул топориком, посылая его, крутящийся, ей вослед. Она пробежала мимо четырех дверей, прежде чем услышала догоняющий шум. Обернулась, и топорик ударил ей в лицо. Она разом распласталась спиною на земле. Я подошел и вырвал топор из ее головы.

Миновав два проулка, я вышел на третий, где витал аромат. Аромат был нереальный, да и проулок – тоже. Улица для грешных, но глупых, улица, манившая людей войти в двери, из каких им обратно не выйти никогда. В общем, постучал в третью дверь у себя на пути, ту, из какой аромат доносился. Дверь открыла пожилая женщина, и я сказал, мол, чую, у вас молоко есть, и мне оно нужно. Она выпростала грудь, сильно сдавила ее и сказала: «Пей столько молока, сколько высосешь, огарочек». Прошел еще десять шагов, толстяк в белой агбаде открыл дверь на стук моего топорика. «Молока», – сказал я. Внутри не было внутреннего убранства, дом, у какого и крыши не было. Козы с овцами бегали по двору, мекая, бекая, жуя и какая, и я не стал спрашивать, зачем они ему. Я положил ребенка на стол.

– За ребенком вернусь обязательно, – сказал я.

– Чей голос в этом доме поведал, что ты можешь оставить его?

– Поите его козьим молоком.

– Ты мне мальчика-младенца оставляешь? Немало ведьм приходят, и немало ведьм ищут шкурку младенца. Что помешает мне пополнить мой кошель?

Толстяк потянулся к ребенку. Я отрубил ему руку. Он закричал, стал ругаться, завывать и орать на языке, какого я не знал. Я взял его руку.

– Руку я тебе верну через три оборота песочных часов. Если дитя пропадет, я использую твою собственную руку, чтобы найти тебя, и порублю тебя на кусочки. По кусочку в день.

Полночная улица звалась так потому, что у начала ее стоял знак, помеченный: ПОЛНОЧЬ. Именно так всякий входящий и видел бы меня. На мне не было ничего, кроме белой глины от шеи до лодыжек, моих рук и ног. Еще помочи для топориков и ножны для ножей. Вокруг глаз моих до того черно было, что слабакам показалось бы, что на них скелет идет. Я обратился в ничто.

Десять и еще пять шагов, и воздух стал прохладнее и тяжелее. Из этого странного воздуха я вышел, потом опять пошел вперед, пока не почувствовал на лице капли кислой росы. Шепот заклинания выскользнул из моего рта, после чего я выждал. И еще выждал. За спиной что-то шустро побежало, я мигом выхватил ножи и, обернувшись, увидел убегавших крыс. Так что я подождал подольше. И уже начал было шагать дальше, когда надо мной в воздухе затрещало, заискрилось, потом вспыхнуло пламя, заметалось по кругу в размах моих рук – и погасло. В воздухе убавилось тяжести и кислоты, но дорога по виду была та же самая. Не одна из десяти и еще девяти дверей, а просто дверь. Семь ступеней до входа, пол исчез. Попытался отпрыгнуть назад, но упал, закрутился и воткнул ножи в землю рядом с собой. Под ногами – только воздух. Упаду и полечу, может, до центра мира или в яму с острыми кольями или змеями на дне. Подтянувшись, я поднялся, назад отбежал, рванул к краю, пролетел над площадкой и шлепнулся боком, вонзая в землю ножи, чтобы не упасть снова.

Тропа уткнулась в заросли кустов. Я повернул направо мимо мертвого дерева, о каком говорила ведьма, и вышел на обрывистый утес, на этот раз с вырытыми в земле ступенями – три пролета вниз. В самом низу еще одна тропа вела к двери вырубленного в скале жилища с двумя окнами сверху, желтыми от мерцающего света. Принюхиваясь в поисках кислого воздуха, заметил, что все еще сжимаю в руках по ножу. Убрал их в ножны и достал топорик. Дверь никто не запирал. Никому не полагалось забредать так далеко. Я зашел в дом, по меньшей мере в пять раз больший, чем он казался снаружи, вроде громадных залов, устроенных людьми внутри баобаба. На всех стенах на полках поблескивали корешки книг, на столах лежали свитки и бумаги. В стеклянных банках плавало все, что можно было извлечь из человеческого тела. В большем сосуде с желтой жидкостью хранился младенец с пуповиной, извивавшейся змеей. Справа одна на другой стояли клетки с птицами всех цветов. Не все из них были птицами: некоторые походили на ящериц с крыльями, а у одной была голова сурикаты.

Посреди комнаты стоял человек ростом с мальчика, но старый, к глазам его была прикреплена толстая полоска стекла, отчего глаза казались большими, величиной с ладонь. Я пробирался вперед, расшвыривая ногами листки бумаги, покрытые дерьмом, порой свежим. Что-то заверещало смехом надо мной, и, подняв взгляд, я увидел качавшихся на свисавшей с потолка веревке и сцепившихся хвостами двух сумасшедших обезьян. Лицом похожие на человека, только зеленые, как гниль. Два белых глаза навыкате, правый маленький, левый побольше. Без одежды, зато обрывки ткани свисали у них по всему телу. Носы расплющены, как у горилл или шимпанзе, улыбки обнажали длинные острые зубы. Одна обезьяна была поменьше другой.

Та, что поменьше, самец оказался – спрыгнул на пол раньше, чем я свой второй топорик достал. И скакнул мне на грудь. Я оттолкнул его от своего лица, когда он попытался откусить мне нос. Обе обезьяны выли: ИИЫЫЫЫЫЫЫЫЫЫЫЫ. Мужичок выбежал в другую комнату. Обезьяний самец махал хвостом, стараясь хлестнуть меня, но я схватил его одной рукой за горло, а другой держал топорик так, чтоб хлестнул он прямо по лезвию. Самец завизжал, отцепился и заревел во всю пасть. Я выхватил второй топорик и рубанул обоими по его телу, но обезьяна побольше (тоже самец) выхватила и утащила его за хвост. Самец покрупнее швырнул в меня банкой, я уклонился, и та разбилась о стену. Крупный шлепнул того, что поменьше, чтоб орать перестал. Я перебегал от полки к полке, а вокруг меня со звоном разлетались стеклянные банки. Потом – тишина.

Около моей ноги валялась чья-то мокрая рука. Я схватил ее и швырнул вправо от себя. Банка за банкой бахнулись в стену. Подхватив топорики, я прыгнул, метнул первый. Крупный самец увернулся от первого, но налетел на второй, и тот срубил ему полчерепушки. Он рухнул на полку и утащил ее за собой на пол. Тот, что поменьше, подобрал свой хвост и проскочил в темную щель между двумя полками. Я расшвыривал книги со свитками, пока не разглядел рукояти своего топорика. Молотил сумасшедшую обезьяну по голове обоими топорами, пока кусочки мяса не полетели мне в лицо.

В комнате сразу за моей спиной она и была, дверь, на какой в треснувшей чаше ифа висело гниющее сердце антилопы.

В самой комнате за столом сидели тот мужичок, женщина и ребенок. Таких странных причесок, что у женщины, что у ребенка, я не видел ни в одной земле, в каких побывал: веточки торчали из их голов, что рога у оленя, а сухой навоз скреплял волосы с веточками. Мужчина поднял взгляд.

– На тебе нет ничего, кроме белого. По кому у тебя траур? – произнес он. Заметил, что я разглядываю его жену. – Она хороша для чекса-секса, но, боги сущие, не умеет готовить. Говна не сварит. Я уж и не знаю, смогу ли хоть чем-то из этого угостить тебя. Слишком уж долго это готовить, скажу тебе. Слышишь меня, женщина, нельзя готовить слишком долго! Мигни три раза, и перченый послед готов. Хочешь кусочек, дружок? Он только-только вышел из женщины с Буджу-Буджу. Ее не заботило, что она предков с ума сведет оттого, что не погребла его.

– Послед вышел вместе с ребенком? – спросил я.

Мужичок насупился, потом заулыбался:

– Чужестранцы, они приходят к врачу с кучей шуток. Не так ли, жена?

Жена посмотрела на него, потом на меня, но ничего не сказала. Мальчик отрезал ножом кусок последа и отправил его в рот.

– Так ты, значит, тут, – выговорил мужичок.

– «Ты» – это кто? Ты двоих своих послал встречать меня.

– Они всех встречают. А раз уж ты стоял там, так они…

– В жмурики подались.

Я убрал топорики и вытащил ножи. Семейство продолжало есть, старательно делая вид, будто я ушел, но то и дело поглядывали в мою сторону, особенно женщина.

– Ты младенцами торгуешь?

– Я на многое сделки заключаю – и всегда с душой честного человека.

– Душа честного человека, видать, и довела тебя до Малангики.

– Чего тебе надо?

– Ты когда снова в своей шкуре окажешься?

– Ты все так же болтаешь одни только глупости.

– Я ищу кое-кого, кто на Малангике дела делает.

– На Малангике все дела делают.

– Только то, что он покупает, очень немногие из вас продают.

– Так ступай и проверь этих немногих.

– Уже. Четверых до тебя, к одному после тебя наведаюсь. Пока мертвяков четверо.

Старичок примолк, но лишь на мгновение. Женщина с ребенком продолжали есть. Лицо его было обращено к жене, но глазами он следил за мной.

– Не на глазах моих жены с сыном, – произнес он.

– Жены с сыном? Это жена, а это сын?

– Да, не надо…

Я метнул оба ножа: один попал женщине в шею, другой воткнулся мальчику в висок. Оба задрожали и затряслись, а потом упали головами на стол. Старичок закричал. Вскочил, подбежал к мальчику и обхватил его голову. Цветок на той голове увял, и что-то черное, густое медленно потекло у парня изо рта. Старичок завыл, заорал, зарычал вовсю.

– Я ищу того, кто на Малангике дела делает.

– О боги, гляньте!

«Теперь ты детей убиваешь», – произнес знакомый мне голос.

– То, что он покупает, продаешь, как известно, ты, – сказал я старичку.

«Sakut vuwong fa’at ba», – ответил я на прозвучавшее в мыслях.

– О боги, горе мне! Горе мне! – кричал старичок.

– Торгаш, когда б хоть какой-то бог глянул, что бы сказал он про тебя и твою гадостную семью?

«Были голоса, ты слышал, как они говорят: мы были гадостной семьей», – нашептал знакомый мне голос.

– Они были единственными для меня. Единственными были!

– Их белая наука сотворила. Обоих. Вырастишь еще одного. Или двух. Может, у тебя даже в следующий раз получится пара, умеющая говорить. Как райский попугай.

– Я призову людей с черным сердцем. Велю им поймать и убить тебя!

– Mun be kini wuyi a lo bwa[60], старик. Я принес слезы горя в дом смерти. Знаешь, чего мне хочется?

Я подошел поближе. Лицо женщины вблизи выглядело грубее, как и мальчишечье. Не гладкое, а испещренное морщинками и рубцами, как перекрученная лоза.

– Ни она, ни он не из плоти, – сказал я.

– Они были единственными у меня.

Я вытащил топорик.

– Ты говоришь так, будто жалеешь, что не с ними вместе. Мне устроить, чтоб вы вместе оказались? Прямо…

– Стой, – произнес он.

Он плакался богам. Возможно, он и на самом деле любил эту женщину. Этого мальчика. Но не настолько, чтобы воссоединиться с ними.

– Не всякий человек так красив на лицо, как ты. Не всякому дано найти любовь и преданность. Не каждый человек может сказать, что боги благословили его. Есть люди, кого даже боги считают уродами, кому даже боги говорят: оставь надежду для всего рода своего. Она улыбалась мне! Мальчик улыбался мне! Как смеешь ты судить человека за отказ умереть от одиночества. Боги небесные, судите этого человека. Судите содеянное им.

– Нет никаких небес. Можешь покликать богов под землей, – сказал я.

Он заключил сына в объятья и держал, утешая, будто мальчик плакал.

– Бедный торгаш, говоришь, ты так и не дождался поцелуя красивой женщины.

Он взглянул на меня: глаза полны слез, губы трясутся, все в нем говорит о горе.

– Не потому ль ты не переставал убивать их? – сказал я. Горе ушло с его лица, мужичок вернулся на свое место. – И мужчин тоже? Ты выслеживал их. Нет, крови на твоих руках нет. Слишком ты труслив, чтоб самому носить домой собственную добычу, значит, ты других посылал. Те доводили людей до бесчувствия зельем, потому как тебе жертвы нужны были целенькими, чтоб никакого яда в них не было, потому как от яда сердце пятнами исходит. Потом одних ты убивал и продавал их тайным поборникам всяких магий и белой науки. Других ты живыми держал, потому как нога живого мужчины или печень живой женщины на рынке стоят впятеро больше. Может, даже вдесятеро. А как насчет младенца, которого ты только что сторговал молодой ведьме?

– Чего ты хочешь?

– Я ищу человека, что приходит к тебе за сердцами. Сердцами женщин. Ты иногда подсовываешь ему сердца мужчин, думая, что он никогда не узнает. Он знает.

– Какое у тебя с ним дело?

– Не твоего ума дело.

– Я торгую золотым песком, изделиями мастеров речных земель и фруктами с севера. Ничем таким я не торгую.

– Верю тебе. Ты на Малангике живешь потому, что тут тебе плата за жилье подходит. Сколько она составляет: одно сердце каждые девять дней или два?

– Ступай, и пусть десять демонов поимеют тебя.

– На Малангике каждая живая душа на мой зад зарится.

Он вновь уселся во главе стола.

– Оставь меня. Дай похоронить моих жену и ребенка.

– В земле? Разве ты не намерен их посеять? – Я стоял рядом с ним. – Ты знаешь того, о ком я говорю. Тебе известно, что он не человек. Кожа белая, как каолиновая глина, так же, как и плащ его с черной каймой. Ты разок его видел и подумал еще: «Вот те на! У него плащ, как из перьев». Ты подумал, что он красавец. Все они красавцы. Скажи мне, где он обитает.

– Говорю тебе – катись отсю…

Я прижал его руку своей и отрубил ему палец. Он заорал. Слезы ручьями полились у него по щекам. Я взял его за глотку:

– Пойми кое-что, мужичок. Внутри у тебя страх сидит, я знаю. И ты должен бояться птицы-молнии. Он зверюга великих страданий и явится за твоим сердцем, а не то обратит тебя в такое, что ты вовеки покоя знать не будешь.

Я встал и его поднял так, что его глаза оказались почти вровень с моими.

– Только знай вот что. Я стану обрубать тебе пальцы, руки, ноги по кусочку, пока ты не останешься вовсе без пальцев, рук и ног. Потом я взрежу кожу тебе вокруг макушки и сдеру с тебя скальп. Потом я тебе член ленточками порежу так, что он станет похож на юбку из травы. Я пойду вон туда, возьму факел и каждую ранку тебе прижгу, чтобы ты живым был. Потом я подожгу твоих дерево-сына и лозу-жену, чтоб ты никогда уже не смог вырастить их вновь. И то будет всего лишь началом. Ты понимаешь, мужичок? Не сыграть ли нам в другую игру?

– Я… я никогда не трогаю живое, никогда не дотрагиваюсь до них, никогда, никогда, только до только что умерших, – сказал он. Я схватил его руку, истекающую кровью из обрубка пальца. – Дорога слепых шакалов! – заорал он. – Дорога слепых шакалов. До того места, где все тоннели обрушились и где в камнях всякие твари живут. На запад отсюда.

– Какие-нибудь колдовские штуки по дороге, вроде той ямы, в какую ты хотел, чтоб я угодил?

– Нет.

– Один колдун говорил мне, что нет человека, кому был бы нужен правый средний палец.

– Нет! – заорал он и так же продолжал выкрикивать слова во всю глотку. – Нет никакого колдовства на дороге, ни одного моего. Зачем оно ему? Ни один человек не ходит той дорогой, если только не собрался с жизнью расстаться. Даже ведьма ни одна не пойдет, даже призрак собаки не пробежит. Даже память там не живет.

– Значит, там я его и отыщу и…

Пока я стоял в этой комнате и в покоях за дверью (а я достаточно долго там пробыл), то успел запомнить все запахи. Но когда уходить повернулся, новый запах долетел до меня. Как всегда, я не знал, что он такое, только то, что он не из остальных. Аромат, душок живого. Я бросил руку торговца и подошел к стене слева, отбрасывая бутылки с оплывшими свечками в горлышке. Торгаш уверял, что ничего, кроме стены, там нет, и я, обернувшись, увидел, как собирает он в ладонь свои пальцы. У стены запах стал сильнее. Моча, но свежая: совсем недавно поссал кто-то. В ней я различал запахи коварных ископаемых, слабых ядов. Я зашептал в стену.

– Нет там ничего, кроме земли, из какой это жилье вырезано. Ничего там нет, говорю же.

Пламя заискрило по верху стены и разошлось по обоим краям, спустилось по бокам вниз, соединилось в самом внизу, образовав горящий прямоугольник, что исчез, открывая проход в комнату. Комнату такую же большую, как и та, в какой мы находились, с пятью висящими по стенам лампами. На полу четыре циновки. На циновках четыре тела: одно без рук и ног, одно, вспоротое от шеи до паха, с торчащими наружу ребрами, одно целое тело, но недвижимое, и еще одно, мужское, с закрытыми глазами, связанное веревками по рукам и ногам, с нарисованным на груди каолиновой глиной знаком креста. Малец пописал ему на живот и на грудь.

– Это больные. Попробуй найди знахарку на Малангике, попробуй.

– Ты выращиваешь их.

– Неправда! Я…

– Торгаш, ты горло драл, обращаясь к богам, орал и выл, как монашка, тайком ублажающая себя пальцем, и все ж на двери твоей треснувшая чаша ифа. Боги не только убрались отсюда, ты еще жаждешь, чтоб они вовек не возвращались.

– Это безумие! Мала…

Топорик мой рубанул по его шее, кровь залила стену, голова его упала и повисла на клочке кожи. Мужичок повалился на спину.

«Ты убил детей», – произнес знакомый мне голос.

– Мольбой убийство не остановить, если кто решил убить, – сказал я.

Ни живой, ни иной какой души не было на дороге слепых шакалов. Два духа, было дело, подходили ко мне, отыскивая свои тела, только ничто уже не могло вселить в меня страх. В меня уже ничто не вселялось, даже скорбь. Даже безразличие. Те два духа оба пробежали сквозь меня и передернулись. Посмотрели на меня, вскрикнули и пропали. Правильно сделали, что вскрикнули. Я бы и мертвого убил.

Вход был до того мал, что я на карачках прополз внутрь, пока вновь не оказался в широком месте, таком же высоком, как и прежнее, только все вокруг было в пыли, битых кирпичах, треснувших стенах, в поломанных деревяшках, гниющей плоти, застарелой крови и в высохшем дерьме. Из этого было сложено сиденье вроде трона. На нем он и сидел, развалясь, разглядывая два лучика света, падавшие ему на ноги и на лицо. Белые крылья с черной опушкой на кончиках были распростерты и лениво повисли, глаза были едва открыты. Небольшая молния скакнула с его груди и пропала. Ипундулу, птица-молния, выглядел так, будто ему и дела не было до того, чтоб быть Ипундулу. Я наступил на что-то хрупкое, хрустнувшее у меня под ногой. Сброшенная кожа.

– Приветствую, Найка, – сказал я.

Двадцать четыре

– Ты последнее звено в этой цепи, Найка. Тот, кого Ипундулу предпочел обратить, а не убить. Честь такую он оказывает тем, кого рабами делает, и тем, кого ебет… Так ты из каких?

– Ипундулу может стать только мужчина, ни одна женщина не может быть Ипундулу.

– И лишь тело, в жилах которого бьется кровь-молния, может быть Ипундулу.

– Я тебе сказал. Ипундулу может быть только мужчина. Ни одной женщине не стать Ипундулу.

– Я тебя не про то спрашивал.

– Последний мужчина, чьей крови он напьется, но самого не убьет, и станет следующим Ипундулу, если только мать-ведьма не воспрепятствует, а у него нет матери.

– Это-то мне известно. Хитришь ты и неумело, и неискусно, Найка.

– Он готов был снасильничать и убить мою женщину. Уже за горло ее держал, уже когтями в грудь ей вцепился. Я упросил его взять меня вместо нее. Упросил меня взять. – Найка отвернулся.

– Тот Найка, какого я знал, сам скормил бы ему свою женщину по кусочкам, – сказал я.

– Тот Найка, какого ты знал. Я не знаю этого Найку. И тебя не знаю.

– Я…

– Следопыт. Да, имя твое мне известно. Даже колдуны и бесы его знают. Шепчут даже: «Остерегайся Следопыта. Он из рыжего черным сделался». Знаешь, что они этим сказать хотят? Кругом тебя одни напасти. Смотрю на тебя и вижу человека еще чернее меня.

– Все люди чернее тебя.

– Я еще и смерть вижу.

– До чего ж глубоко ты нынче мыслить стал, Найка, как взялся женские сердца жрать.

Он засмеялся, глядя на меня, будто только что увидел. Потом опять его разобрал смех: захихикал эдак, как сумасшедший, или то были хиканьки того, кто насмотрелся на все безумие мира.

– И все же в этой комнате я один, у кого сердце есть, – выговорил он.

Слова его меня не расстроили, но как раз тогда я и припомнил того себя, кого это больно задело бы. Спросил Найку, как он дошел до такого, и вот что он мне рассказал.

Что они с Нсакой Не Вампи отделились не из-за меня, потому как со мной бы он разобрался, ведь такая лютая ненависть живет лишь там, где под нею таится такая же лютая любовь. Они отправились своим путем, потому как он не верил женщине-рыбе и презирал Ведьму Лунной Ночи, чьими стараниями сестры выжили Нсаку Не Вампи из гвардии Сестры короля.

– Ты когда-нибудь компас видел, Следопыт? – спросил Найка. – Люди Света с востока носят их, одни большущие, со стул, а другие до того малы, что в кармане умещаются. Она, та женщина-молния, бежать бросилась и бежала бы до конца веревки, а та ее так назад рванула бы, что шею бы враз сломала. Тогда Нсака выстрелила в нее ядовитой стрелой, но та ее не убила, лишь бег замедлила. И вот что с нами произошло. Женщина-молния бежала все время на северо-запад, ну и мы двинулись на северо-запад. Попалась нам избушка. Разве не так во всех сказках-страшилках говорится, мол, набрели мы на дом, в каком никто не живет? Я это я: разбежался и вышиб дверь. Первое, что я увидел, – ребенок. Второе, что увидел, – разряд молнии, ударившей мне в грудь и огнем вошедшей в каждую пору у меня на коже. От этого удара я вылетел вон из избушки. Тут Нсака подскочила и пустила в избушку две стрелы, одна из них сразила какого-то краснокожего с травой вместо волос. Другой набросился на нее со стороны, ухватился за лук, но она врезала ему в пах, и он с воем покатился по земле. Но клоп этот, что весь из насекомых, этот клоп превратился в облако насекомых, облепил ее всю, спину ей через тунику изжалил, я видел, как букашки зарывались ей в кожу, будто домой забирались, видел, как моя Нсака с криками повалилась на спину, чтобы избавиться от насекомых, а те кусали и жалили ее, кровь из нее сосали, и я поднялся, а Ипундулу опять молнией ударил, только ударил в нее, не в меня, и от удара огонь разлился по ее телу, но огонь не только по Нсаке разошелся, он и клопа подпалил, тот заверещал, обгорев, всех своих букашек обратно в себя вернул. Адзе, вампир клоповный, бросился в избушку, наскочил на птицу, и они принялись драться, валя друг друга с ног, а малышок на них любовался. И Ипундулу полностью обратился в птицу, отшвырнул клопиный рой и еще раз ударил в него молнией – и Адзе улетел. Я услышал, что другие на подходе, и вбежал в избушку, когда Ипундулу отвлекся на клопа, вонзил ему меч в спину и пригнулся, когда он крылом по кругу маханул. Он рассмеялся, можешь себе представить? Извлек из себя меч и пустил его в ход против меня! Я успел вовремя схватить меч Нсаки, чтобы отразить выпад, и сам рубанул, но Ипундулу отбил мой натиск. Я упал на четвереньки и рывком попытался его ноги схватить, но он подпрыгнул, захлопал крыльями, взлетел и головой пробил крышу избушки. Вновь спрыгнул вниз, обрушил мне на голову комья грязи, ударил меня в лоб, и я упал на одно колено. А он – надо мной. Только я сумел табуретку ухватить и защититься от его удара, сам ударил из-под низу и пронзил ему бок. От этого он зашатался. Я дернул обратно меч и вновь ударил, нацелив его ему в сердце, но он удар отбил и ногой двинул мне в грудь, я покатился по полу и растянулся лицом в землю. Лежал, не двигаясь, а он, сказавши: «Эх ты, я-то ожидал от тебя большей прыти», повернулся ко мне спиной. Я выхватил нож… Следопыт, ты помнишь, как здорово я с ножами обращался? Разве не я научил тебя орудовать ими? И тут эта женщина-молния подбежала к нему под бочок, он ее по голове гладит, а она, право слово, урчит и под руку его, как кошка, лезет, а потом он схватил обеими руками и шею ей свернул. Я на коленях стоял, вытащил два ножа, и тут… Этого, Следопыт, я никогда не забуду… малышок закричал ему. Слов не было, но он предупреждал его. Скажу тебе правду: ничего не помню, кроме молнии.

Очнувшись, увидел двух бесов с травой вместо волос. Они рвали на Нсаке одежду и разводили ей ноги, а Ипундулу стоял с членом на изготовку. Не знаю, почему он послушался, когда я умолял его меня вместо нее взять. Может, я показался ему послаще. Я был слишком слаб, и двое держали меня. Как он залез на меня, Следопыт!.. Ни влаги, ни слюны – тараном продирался, пока у меня рвалось и кровь пошла, так он мою же собственную кровь на смазку употребил. Потом зубами впился в меня, пока кровью не напился: все пил и пил, и другие тоже пили, а потом засосал мою ранку на шее и молнию испустил, что прошлась по всем моим кровяным протокам. И все это ее заставляли смотреть. Заставлять малого им нужды не было.

Ты когда-нибудь чувствовал, как огонь тебя изнутри сжигает? А потом все белым и пустым сделалось, как в самый жаркий полдень. Скажу тебе правду: ничего больше в памяти не осталось до самого того момента, как я очнулся, уже став Ипундулу, в Конгоре. Что-то приходит, вроде как крыс ел, и звяканье цепей. Смотрел на свои руки и видел белое, у ног своих птицу видел, а спина все чесалась и чесалась, пока я не разглядел, что на крыльях сижу. И Нсака моя. Боги милостивые, моя Нсака! Она была в комнате со мной, может быть, видела меня, когда я оборотнем делался. Таков коварный путь богов. И как должна была она любить меня, чтоб просто… просто… без борьбы… Милостивые коварные боги. Когда я вспомнил, что я – это я, то увидел ее на полу: шея разорвана и огромная кровавая рана на месте, где было у нее сердце. Милостивые коварные, злобные боги. Я каждый день о ней думаю, Следопыт. Из-за меня много душ загублено. Множество душ. Но до чего ж глубоко скорбит мое сердце об этой!

– В самом деле.

– Я убил свою…

– Единственную.

– Да как ты…

– Нынче ночью эти слова звучат часто.

– У меня душа не лежит к убийствам, – сказал он. Подтянул ноги к груди и обхватил их руками. Я хлопнул в ладоши. Пока он рассказывал, я на полу сидел, но поднялся и хлопнул.

– Вместо этого ты других подряжаешь убивать. Ты забываешь, что привело меня к тебе. Сбереги сердце для следующей глупышки, у какой ты вырвал ее собственное сердце, Ипундулу. Ты как был, так и остался убийцей и трусом. А еще лжецом.

Красивое лицо его опять скисло.

– Хмм. Если бы явился убить меня, так давно б уж швырнул свой факел. Чего ж ты желаешь?

– С ним был один такой – с крыльями летучей мыши?

– Крыльями летучей мыши?

– Как у летучей мыши. У него ноги такие же, как руки, с железными когтями. Огромный.

– Нет, такого никого не было. Я правду говорю.

– Знаю. Если б он был среди них, он бы тебя живым не выпустил.

– Что тебе нужно, старый дружище? Мы ведь старые друзья, нет?

– Существо с крыльями летучей мыши люди называют Сасабонсамом. Мальца, кого ты малышком зовешь, пять лет назад мы вернули его матери. Сасабонсам с мальцом опять вместе.

– Он выкрал мальчишку.

– Так его мать утверждает.

– А ты нет.

– Нет, и ты только что сказал почему.

– В самом деле. Малец он странный. Я бы подумал даже, что он пытался убежать к тем, кто явился его спасти.

– Вместо этого он предупредил тех, кто его похитил. Он не похож на мальчишку таких лет.

– Ну уж это напыщенно, Следопыт. На тебя не похоже.

– Откуда тебе знать, на что я похож, если, как ты утверждаешь, ты все забыл? – Я подошел к его неуклюжему трону и сел поближе, лицом к нему. – Там, где у вас не вышло спасти мальца, у нас получилось. И даже все мы смогли лишь ранить Сасабонсама, а не остановить его. Что-то было с этим мальцом не так. Запах его то сильным был, то вдруг пропадал, будто тот убегал за сотни дней пути, а потом вдруг оказывался прямо у меня под носом.

История такая. Мы проследили их до Долинго. Когда нашли, то я застал момент, когда Ипундулу отталкивал мальца от своей груди. Малютка сосал его сиську. Представляешь, о чем я подумал? Я подумал о маленьком мальчике и его матери, о том маленьком мальчике, кто никогда не перестает тянуться к материнскому молоку. Разве что когда у его матери нет коу. А потом я подумал о том, что ж это за нечестивость такая, какая ж то гадость насиловать ребенка до того долго, что тот воспринимает это как дело естественное. А потом я докумекал, как оно есть. Никакого насилия. Вампирья кровь. Его опиум.

– Были женщины и мальчики, что приходили ко мне, будто я их опиум. Некоторые бегом бежали из такого далека и до того долго, что ног лишались. Только никто не нашел меня на Малангике. Мальцу это нужно больше объятий его матери.

– Сасабонсам отправился за ним в Мверу.

– Ни один человек не покинул Мверу. Зачем бы кому-то даже заходить туда?

– Он не человек. Не важно. Думаю, малец пошел по своей охоте.

– Может, ему предлагалось нечто получше, чем игрушки или сиськи. – Найка засмеялся. – Следопыт, я тебя помню. Ты по-прежнему врешь, говоря лишь полуправду. Так, глупого малышка, тобой найденного, вновь крадет демон с крыльями, как у летучей мыши. Никто не поручает тебе искать его. Никто тебе не платит. И солнце есть солнце, а луна есть луна, невзирая на то, найдешь ты его или нет.

– Ты только что сказал, что не знаешь меня.

– Ничего он для тебя не значит – и этот летучий мужик тоже.

– Он забрал у меня кое-что.

– Кто? А ты у него что-то заберешь?

– Нет. Его я точно убью. И всех на него похожих. И всех, кто помогает ему. И всех, кто уже помог ему. И всех, кто стоит на пути между мной и им. Даже мальца этого.

– Все равно игрой попахивает. Ты хочешь, чтоб я помог тебе найти его.

– Нет, я хочу помочь ему найти тебя.

Так вот, вернулся я за младенцем, и мы втроем покинули Малангику. Вышли наверх, пройдя по тоннелю от конца дороги слепых шакалов. На поверхности война шла не больше, чем до того, как я спустился. Ипундулу не взял ничего, лишь завернулся поплотнее в свои крылья, приняв вид странного господина из низших богов, носящего плотную агбаду. К тому времени солнце ушло, окрасив небо оранжевым заревом, но все остальное покрывала тьма.

– Не хочешь дать мне ребенка, какого ты несешь с собой? – спросил Найка.

– Только тронь его, и я этот факел тебе прямо в рожу брошу.

– Всего только стараюсь помочь.

– От усилий у тебя аж глаза из черепа вон лезут.

Тоннель привел в небольшой городок, где я оставил малютку с полным бурдюком козьего молока на крыльце дома известной повитухи. Сразу за городком, севернее Кровавого болота, начинались дикие земли. Я зашагал, но Найка стоял как вкопанный.

– Стоит выйти из Малангики, как малец тебя почувствует и бегом прибежит, – сказал я.

– Как и всякая женщина-молния и кровная рабыня, – ответил он. Он сожалел, что не способен обожать такую преданность, только они не ему были преданы. – Они преданы вкусу моей крови. Сказать правду, я полагал, что наверху ждущих тебя будет больше. Великан, думал, явится. Ведьма Лунной Ночи, возможно. Почти наверняка – Леопард. Где он?

– Не сторож я Леопарду, – буркнул я.

– Но где он? У вас с котярой великая любовь была. Неужто не знаешь, где он?

– Нет.

– Вы не разговариваете друг с другом?

– Ты мне мать или, может, бабка?

– Вопрос был проще некуда.

– Хочешь знать про Леопарда, иди и спроси Леопарда.

– Сердце твое больше не размякнет, когда ты в следующий раз его увидишь?

– Когда я в следующий раз его увижу, я убью его.

– Етить всех богов, Следопыт. Ты всех поубивать намерен?

– Я весь мир изничтожу.

– Большая задачка. Побольше, чем убить слона или буффало.

– Скучаешь по тому, чтоб человеком быть?

– Скучаю ли я по горячей крови в своих жилах и по коже, что не цвета всего нечестивого? Нет, милый Следопыт. Обожаю, просыпаясь, благодарить богов, что я теперь демон. Если б я когда заснуть мог.

– Вот смотрю я на тебя и думаю: для человека вроде тебя такое обличье было единственным будущим. Как, по-твоему, чем мальца вскармливали все эти годы, как не твоей кровью?

– Кровь – это опиум или лекарство его, а не пища.

– Теперь, когда мы на поверхности, он примется искать тебя.

– А что, если ему до нас год добираться?

– У него крылья есть.

– Почему ты не чуешь его?

Мы шли все время вдоль затухавших солнечных лучей, а значит, на север. Ночь должна бы пасть до того, как мы дойдем до Кровавого болота.

– Почему ты не вынюхиваешь его?

– Мы держим путь на север. В отличие от Ипундулу… тебя… от бывшего тебя, Сасабонсам не выносит города и городки и никогда не останавливается в них. Он своего обличья не скрывает, как Ипун… как ты. Он куда охотнее спрячется там, где странники ходят, и будет хватать их одного за другим. Как они с братом делали. До того, как я брата убил. Леопард убил брата. Леопард убил брата, а он учуял на нем мой запах, вот и думает, что это я был.

– Как Леопард убил его?

– Спасая меня.

– Почему ж ты тогда винишь Леопарда?

– Виню я его вовсе не за это.

– Что ж тогда…

– Тихо, Найка.

– Твои слова…

– Подавись ты своими мыслями о моих словах! Только этим и занимаешься, всю дорогу этим занимаешься. Спрашиваешь и спрашиваешь, чтоб вызнавать и вызнавать. А когда, наконец, вызнаешь о ком-то все, что можно узнать, пускаешь в ход свои знания, чтоб предать. Помочь себе ты не в силах, ведь такова твоя природа, как пожирать луну, пока молода, – природа крокодила.

– Где великан?

– Погиб. Он не был великаном, он был О́го.

Мы дошли до края Кровавого болота. Об этих топких землях я слышал чудовищные россказни: про насекомых размеров с воронов, змей с телом шире стволов деревьев, про растения, жадные до мяса, крови и костей. Даже жар обретал форму на манер безумной нимфы, выбравшейся, чтобы отравлять. Но ни одна живность к нам и близко не подошла: чуяли в двух существах недоброе. Даже тогда, когда болотная жижа дошла нам до пояса. Мы шли, пока жижа не спала нам до колен, потом до щиколоток, пока мы не ступили на землю и жесткую траву. Повсюду вокруг нас толстенные лианы и тоненькие стволы извивались и переплетались, склонялись и обвивали друг друга, образуя плотную стену под стать тем, какие окружали гангатомские жилища.

Запах долетел до меня прежде, чем мы дошли до этого. Открытая саванна с редкими деревьями и малотравьем, зато просто несет смертной вонью. Застарелой смертной вонью: то, что гнило, начало гнить семь дней назад. Еще не увидев, я наступил на тлен, и он просел под моей ногой. Рука. В двух шагах от нее шлем, все еще надетый на голову. Шагах в десяти грифы хлопали крыльями, вырывая внутренности, а над ними – целая стая таких же, но уже наевшихся, улетала прочь. Поле боя. Все, что осталось от войны. Я поднял взгляд: птицы были повсюду, куда взгляд доставал. Они кружили над телами, садились, приискивая еще что-нибудь, склевывали мясо с людей, а люди пеклись в металлических доспехах, люди, до того раздутые, что лопались, головы людей лежали так, что казалось, будто тела их по шею в землю ушли, а глаза их выклевали птицы. Слишком много их было, чтоб почуять кого-то одного. Я продолжал шагать, приглядываясь к цветам севера или юга. Впереди нас торчали одни только копья да мечи. Найка шел следом и тоже приглядывался.

– Думаешь, какой-нибудь солдат изо всех сил восемь дней выжить старался, чтоб ты смог у него сердце вырвать? – спросил я.

Найка ничего не ответил. Мы все шли и шли, пока в саванне перестали попадаться тела и части тел, а птицы остались позади. Вскоре вокруг не стало и деревьев, и мы оказались на краю Икоши, соляных равнин, раскинувшихся на два с половиной дня скачки по одной только грязи, растрескавшейся, как треснутая глина, да серебру на манер лунного. Он шагал навстречу нам, будто из ниоткуда явился и пошел. Крылья Найки распахнулись, но он, увидев, что я ничего не предпринимаю, сложил их.

– Следопыт, напоминаю: это ты подал мысль, чтоб я с тобой пошел.

– Мысль эта не моя.

– По сути, мысль эта мне принадлежит, – сказал он, подходя.

Именно так и сказал, в точности так, как я и знал, что он скажет. Охота на нас велась в течение двух лун и еще девяти дней. Он стоял, подбоченясь, и поглядывал, будто мамаша, готовая отругать нас.

Аеси.

Найка поджег сухой хворост молнией. Пламя занялось мигом, и он отскочил. Я вернулся из болотной чащобы с молодым бородавочником. Тушу я вспорол, чтоб на вертел насадить, сердце вырезал и бросил Найке. Он в такой час себя не посрамил бы. Не стал бы есть его под нашими с Аеси взглядами, но ни он, ни я не отвернулись. Найка зашипел, уселся на землю и впился в сердце. Кровь струей ударила ему в рот и в нос.

Вот глядел я на них двоих: обоих я когда-то пытался убить, у обоих, как известно, крылья, у одного белые, а у другого черные. Куда ж, гадал я, подевался тот я, кто враз бы топорики выхватил, чтоб прикончить их на месте.

– Рискованная это штука, на юге оказаться. Вражеская территория в разгар войны… У вас все планы такие безумные? – заговорил Аеси.

– Ты не должен был приходить, – сказал я.

– Какой у него план? – вылетело из сплошь красного от крови рта Найки.

Я отрезал кусочки обжаренного мяса и подал их обоим. Оба, отказываясь, повели головами. Найка вякнул что-то про вкус горелого мяса, теперь ему противный, что заставило меня вспомнить о Леопарде, а мне не хотелось вспоминать Леопарда.

– Мы отыскиваем мальца и его монстра, – сказал Аеси.

– Он мне уже рассказал об этом, – заметил Найка.

– Мальца я разыскиваю, – уточнил Аеси. – Он ищет монстра. Монстр напал на караван к северу отсюда, один человек уверял, что он ногами порвал корову надвое и улетел с обеими половинками. Малец сидел у него на плечах, словно ребенок у своего отца. Они улетели в тропический лес, что на пути отсюда к Красному озеру.

– Ты разве уже не с Северным Королем? Память меня чаще подводит, чем выручает, но я помню, что когда-то нам полагалось отыскать этого мальчишку и спасти его от тебя. Теперь же оба вы ищете мальца, чтобы убить его?

– Все меняется, – сказал я прежде, чем Аеси успел рот раскрыть и куснуть мясо борова. Я сверлил его взглядом.

– Они таки спасли его. Разве нет, Следопыт? – заговорил Аеси. – Спасли мальца от шайки вампиров и повезли его и мать его в Мверу. Три года спустя ты… Мне рассказать эту историю?

– Я никому рот не затыкаю, – сказал я.

Аеси рассмеялся. Он закутался в свое черное одеяние, сел на груду сухих веток и мха.

– Помнишь, Следопыт, как ты прятался от меня? И прятался от меня ты в джунглях сновидений. Я нашел замену – О́го. Бедняга. Могуч, но простоват.

– Не смей никогда говорить о нем.

Аеси склонил голову:

– Прошу прощения. – Потом обратился к Найке: – Следопыт знал, что спать ему нельзя, ведь я бродил по джунглям сновидений, выискивая его. Но много лет спустя – надобно годы считать? – однажды ночью он нашел меня. «Малец, – сказал он, – я отдам его тебе, если поможешь мне найти того, кого я ищу». Сказал еще до того, как успел меня поприветствовать. «И если поможешь убить его», – добавил. Странно было то (и я тогда подумал об этом), что сон Следопыта исходил из Мверу.

– Ни один человек не может покинуть Мверу, – сказал Найка.

– А вот мальчик может, – возразил Аеси. – В пророчествах сказано, что мальчик, что выйдет из этих земель, черной тучей нависнет над Королем. Только у кого есть время на пророчества?

– У кого есть время на что угодно из этого? – сказал я, вырезал из туши борова два куска мяса и завернул их в лист. – Сасабонсам напал на караван, что шел на север. Нам тоже следует на север двинуть по тропе Баканга и перестать рассказывать глупые сказки у гребаного костра, будто мы пацанва.

– Сасабонсам не бродяга, Следопыт. Он в тропический лес путь держит. Он дом себе устроит…

– Мы странствуем вместе, как же так получается, что твои сведения всякий раз отличаются от моих? Он тропу выберет, чтоб убивать всякого болвана, кто решится пойти по ней. Этот, с крыльями, не похож на своего братца. Он не ждет, когда еда к нему пожалует, он ее отыскивает. Идет туда, где ему будет видно идущих людей, и он отправится туда, где они беззащитны.

– И все ж он на пути к лесу.

– Вы оба глупцы, – не выдержал Найка. – Оба твердите по половинке одного и того же. Он направится к тропическому лесу с мальцом. Но по пути он будет кормиться и подбирать тела.

– Аеси забывает рассказать тебе, что мы не единственные, кто разыскивает мальца, – сказал я. – Никто из нас в отдыхе не нуждается, так что – уходим.

– Где север, Следопыт?

– По другую сторону моей дерьмом набитой задницы, – сказал я.

– Ночь тобой уже сыта по горло, – хмыкнул Аеси.

– Жаль, что ночь не постарается и…

– Хватит.

– Мансун становится настоящим врагом, когда до войны доходит, – изрек Аеси.

Солнце прыгало, путаясь в корявых ветках, и больно било в глаза. Я закрыл их и тер, пока зуд не почувствовал.

– Наш Король желает, чтоб война эта окончилась до дождей. Сезон дождей приходит с наводнениями, приходит с болезнями. Ему нужна победа, и нужна – поскорее.

– Мне он не король, – буркнул Найка.

Я сел и расслышал шум реки. Должно быть, меня оттащили к краю соляной равнины, потому как, перекатившись, я увидел просторный луг. Трава высокая и желтая, она жаждала сезона дождей, о каком Аеси говорил. Вдалеке жирафы, кивая и раскачивая головами, ощипывали листву с высоких деревьев. Сквозь буш, шурша, пробирались казарка, кот и лиса. Над головой стайка песчаных куропаток подзывала семейство в воду. Я чуял льва и скот, еще помет газели. Нога задела за что-то твердое, режущее.

– Вулканическое стекло. В этих краях оно не водится, – сказал я.

– Должно быть, его оставил человек, что до тебя тут был. Или, может, ты считаешь, что ты первый?

– Что вы со мной сделали?

Аеси повернулся ко мне:

– У тебя мозг огнем горел. Мог бы всего тебя спалить.

– Еще раз так сделаешь – убью.

– Попробуй. Помнишь, как много лун назад, еще в Конгоре, я гнался за тобой по той торговой улице? Ум каждого на улице был в моей власти, кроме твоего и… этого… твоего…

– Я помню.

– Твой ум был мне близок из-за Сангомы. Ты же чувствовал это, разве нет? Ее заклятье из тебя уходит. Ты утратил его, когда выбирался из Мверу.

– Я до сих пор могу двери открывать.

– Есть двери и двери.

– Я и с тех пор от мечей не прятался.

– Потому как ты козлик, что выискивает мясника.

– Почему ж ты с Мосси не совладал?

– Забава. Но прошлой ночью тебе следовало успокоиться, пока ты пользы своей не утратил.

Сказать правду, я чувствовал боль в каждой мышце, в каждом суставе. За ночь до этого никакой боли не было, когда в крови у меня гнев засел. Зато теперь даже ноги в коленях согнуть было больно.

– Но ты прав, Следопыт. Мы теряем время. И у меня на тебя всего семь дней, потом я должен буду спасать Короля от него самого.

Тропа Баканга. Не дорога и даже не путь наезженный, а так, тропа, до того утоптанная колесами, копытами и ногами, что растения на ней расти перестали. По обе стороны лес свистящих колючек издавал призрачную музыку, качая стволы с ветками тоньше моей руки. Тропа шла то по грязи, то по потрескавшейся земле, то по камням, но она тянулась до горизонта и шла дальше. По обеим сторонам желтая трава с пятнами зелени, мелкие деревца округлые, как луна, и деревья повыше с широкой развесистой кроной и плоской верхушкой. Я слышал от Найки, что самые большие и самые толстые боги слишком долго восседали на этих деревьях, потому и верхушки у них такие плоские. Повернувшись, я глянул назад, увидел его беседующим с Аеси и понял, что он ничего не говорил. Я помнил его по другим временам. Тропа эта временами бывала полна животных и шумна, но никто ни на кого не набрасывался, никто никому не мешал. Ни жирафы с ближнего болота, ни зебра, ни антилопа, ни лев, что охотился на зебру и антилопу. Никакого слоновьего грохотанья. Даже никакого шипящего змеиного предостережения.

– В этом месте нет никаких тварей, – сказал я.

– Что-то спугнуло их, – предположил Аеси.

– Вот, значит, и договорились, что он из них, из тварей.

Мы продолжали путь.

– Я раньше уже видывал его таким, – сказал Найка Аеси, говорил он только с ним, но хотел, чтобы и я слышал. – Странные странности запомнились.

Аеси промолчал, а Найка всегда считал молчание знаком, мол, говори дальше. Он рассказывал ему, что Следопыта ничто не заботит, что он никого не любит, зато когда он глубоко ошибается, то все в нем и все, что за этим всем, жаждет одного лишь истребления.

– Раз я видел его таким. И даже не видел, а слышал. Потребность отомстить в нем живым огнем пылала.

– Кто был тот человек, что заставил его искать отмщения? – спросил Аеси.

Я Найку знаю. Знаю, что он остановился, повернулся к собеседнику лицом и, глядя глаза в глаза, выговорил: «Я». Произнес едва ли не с гордостью. Но опять-таки вслед за самыми гнусными гадостями, какие Найка произносил либо делал, всегда звучал голос, каким он, казалось, целовал тебя – много раз и нежно.

– Он убьет этого Сасабонсама – вы его так называете? Убьет его из одного только недовольства. Что эта тварь натворила?

Я ждал, что ответит Аеси, но он промолчал. Солнечный свет скрылся от нас, но стоял все еще день, во всяком случае, близкий к вечеру.

В небе скапливались облака, серые и густые, даром что до сезона дождей еще целая луна оставалась. Еще до глубоких сумерек мы подошли к селению племени, никому из нас не ведомого. Ограда по обе стороны тропы, сделанная из связанных вместе древесных стволов, тянулась на три сотни шагов. Десять и еще восемь хижин, потом еще две, каких я спервоначалу не заметил. Большая часть по левую сторону тропы, всего пять справа, но ничем не отличаются. Хижины сложены из глины с ветками с одним окошком для обзора, некоторые – с двумя. Плотные тростниковые крыши удерживаются лианами. Племя расположило жилища группками по пять-шесть хижин. Возле некоторых хижин виднелись разбросанные тыквы, следы ног и тонкие струйки дыма от впопыхах затушенного огня.

– Где люди-то? – недоумевал Найка.

– Возможно, они крылья твои увидали, – поддел Аеси.

– Или твои волосы, – не остался в долгу Найка.

– Может, вам лучше в буш на время удалиться пособачиться друг с другом? – спросил я.

Аеси буркнул что-то на мой счет, мол, забываю о месте своем в этой ловчей компании, мол, он, советник королей и лордов, мог бы бросить меня и вновь заняться своим настоящим делом: «Так что не забывай, неблагодарный волк, что это я спас тебя, вытащив из Мверу, потому как ни одному человеку не удавалось, забредя в Мверу, выйти оттуда».

– Они здесь, – сказал я.

– Кто? – спросил Найка.

– Люди. Никто не покинет селение без своей коровы.

Посреди одной группки хижин лежали, лениво жуя, коровы, а козы прыгали на пни деревьев и рассыпанные дрова. Подойдя к первой хижине слева от себя, я толкнул дверь. Внутри темень и никакого движения. Подошел к следующей, тоже оказавшейся пустой. Внутри третьей не было ничего, кроме тряпья, сухой травы на земляном полу, глиняных кувшинов с водой и свежего коровьего навоза у восточной стены, еще не высохшего. Когда я вышел, Найка собрался что-то спросить, но я поднял руку и вернулся обратно в хижину. Схватил за край большого ковра и откинул его. Маленькие девочки сдавленно вскрикнули: ладони матери зажали им рты. Дети ее лежали на полу, скорчившись, как нерожденные младенцы. Одна девочка плакала, глаза матери были на мокром месте, но она не хлюпала, вторая же дочь, сердито насупившись, не сводила с меня глаз. Такая маленькая, а такая храбрая, драться готовая. «Не бойтесь нас», – выговаривал я на восьми языках, пока мамаша услышала достаточно слов, чтобы подняться и сесть. Дочка вырвалась от нее, подбежала прямо ко мне и ударила ногой по голени. Другой раз я осадил бы ее, рассмеялся, по волосам бы погладил, но в этот я позволил ей пинать себя по голени и по икрам, пока не ухватил ее за волосья и не пхнул обратно. Заплетаясь ногами, она ткнулась в свою мать.

«Я выхожу», – сказал я, но мать пошла за мной.

Аеси одолжил Найке свой плащ. В этом селении, должно быть, слышали про Ипундулу, или он предположил, что людей охватывает ужас при виде любого человека с крыльями. Из своих хижин вышли еще мужчины и женщины. Один старик лопотал что-то едва разборчивое, что-то про того, кто ночью является. Но они услышали, как по дороге идут странные люди и среди них мужчина, белый, как каолиновая глина, вот они и попрятались. Прятаться они уже давно стали. «Ужас, говорят старики, раньше днем являлся, а теперь он ночью приходит», – говорил старик. Он походил на старейшину, очень напоминал Аеси, только был повыше, намного худее, носил серьги, сделанные из бус, а на затылке каску из глины в виде черепа. Храбрец, на счету которого было много убитых, он теперь жил в страхе. Глаза его двумя прорезями виднелись на лице, изборожденном морщинами.

Он подошел к нам троим и сел на табурет возле хижины. Остальные сельчане подступали к нам неспешно и боязливо, вскрикивая при нашем малейшем движении. Теперь уже многие вышли из своих жилищ. Мужчины, побольше женщин, еще больше детей, мужчины обнажены по пояс с коротким куском ткани на бедрах, женщины одеты в кожу, сплошь расшитую бусинками от шеи до колен, из-под которой в обе стороны торчали соски грудей, а дети ходили с бусами, повязанными на талии, а то и вовсе безо всего. По женщинам и детям больше всего было заметно, как пусты взгляды людей, изнуренных страхом, одна только сердитая маленькая девочка из той хижины смотрела на меня так, словно убила бы, если б смогла.

Люди выходили и выходили из хижин – все так же оглядываясь, все так же робко, все так же разглядывая нас с головы до ног, но не видя в Найке ничего, что отличало б его от остальных. Аеси поговорил со стариком, потом заговорил с нами:

– Он говорит, они оставляют коров на виду, и он забирает корову, иногда козу. Порой он ест их здесь, оставляя недоеденное грифам. Один раз мальчика, тот никогда свою мать не слушался. Этот мальчишка, что себя мужчиной считал, потому как скоро ему предстояло в буш идти, взял да и убежал за ограду – зачем, одним богам известно. Мальчика Сасабонсам унес, но ногу его левую оставил. Но две ночи назад…

– Что две ночи назад? – спросил я.

Аеси опять поговорил со стариком. Кое-что из того, что говорил старик, я вполне смог понять и до того, как Аеси, глядя на меня, заговорил:

– В ту ночь он проломил стену дома, там, на той стороне, ворвался туда и забрал двух мальчиков у женщины, а та в крик: «Моей вины ни в чем нет, кроме выкидыша. Эти мальчишки единственное, что боги даровали мне, а он собирается унести их!» – и мужчины, прежде слабые, собрали кое-какую силу в руках и ногах, выскочили и стали бросаться в него булыжниками и осколками скал и попали ему в голову, а он старался крыльями отбиться от камней, комков земли и дерьма, и все равно летел и все равно нес двух мальчишек, но не удержал и выпустил одного.

– Спроси, не отбивался ли кто из них от этой твари.

Аеси несколько мгновений смотрел на меня, будто оценивая, не нравилось ему такое: кто-то велит ему, что делать надо. Вперед вышли двое мужчин, один с бусами вокруг головы, другой с глиняной нашлепкой в виде черепа, выкрашенной в желтый цвет.

– От него, как от мертвеца, воняет, – сказал тот, что с бусами. – Вроде как крепкая такая вонь от сгнившего мяса.

– Черные волосы, на гориллу похож, но не горилла. Черные крылья, как у летучей мыши, но не летучая мышь. И уши, как у лошади.

– И ноги, как руки, и хватают, как руки, только большие, с его голову, и явился он с небес и на небеса же старался вернуться.

– На этой тропе много летающих тварей, – сказал я.

– Может, летят они над Белым озером из Темноземья, – шепнул мне Найка.

Хотелось сказать ему, а не пошел бы он куда-нибудь на мрачную улицу, где мужики в дыры стен суют и называют их сестрами, чтоб не казались слова его такими глупыми.

– Солнечная королева только домой вернулась, – сообщил тот, что с желтым черепом. – Солнечная королева только уехала, когда он первый раз явился, десять ночей назад. Он летит вниз, мы сначала крылья слышим, а потом тень, какая последний свет скрывает. Баба какая-то вверх взглянула и заголосила, он попробовал схватить ее, а она на землю упала, тут все забегали, завопили, заорали, и мы по своим хижинам разбежались, кроме старика одного, он слишком медлил, спина горбатая у него болела, а тварь эта схватил его ножными руками и лицо ему откусил, но потом выплюнул, будто кровь ядом была, а он погнался за женщиной, какая последней до своего жилья добежала, я сам видел это, я в кустах прятался, схватил он ее за ногу, пока она в хижину забежать не успела, и улетел с ней, больше мы ее и не видели. И с той поры он через каждые две ночи является.

Мы это, мы уйти пытались, только коровы идут медленно, и мы медленно, а он отыскивает нас на тропе, убивает всех и кровь выпивает. Каждого мужчину, женщину и скотину пополам рвет. Иногда голову сжирает.

– Спроси его, когда он приходил в последний раз, – сказал я.

– Две ночи назад, – ответил старик.

– Нам нужно установить, где малец, – сказал Аеси.

– Мальца мы уже нашли. Я ждал, когда он отыщет Найку. Но его мы нашли.

– Никто из нас о мальце слова не сказал, – заметил Аеси.

– Порядочные люди говорят обо мне, будто меня тут и нет. Желаете бросить меня на самом виду, чтобы ваш малец нашел меня? – влез в разговор Найка.

– Нам делать этого не придется. Когда Сасабонсам явится нынче ночью, он принесет мальца. Малец настаивать на том будет, пока его ничем не успокоить, – сказал я.

– Мне этот план не нравится, – заявил Аеси.

– Никакого плана и нет.

– Это-то мне и не нравится.

– В прошлый раз шестеро нас понадобилось, чтоб одолеть его, и убить его мы не смогли. Спроси, какое у них оружие.

– Я предлагаю: мы позволяем произойти тому, что произойдет, и следом за ним пойдем к его логову, – сказал Аеси.

– До логова его, может, два дня пешком шагать.

– Он слишком умен, чтоб мальцом рисковать.

– Я убью эту тварь нынче ночью, не то етить всех богов.

– Позволите мне кое-что сказать? – подал голос Найка.

– Нет! – отрезали мы оба.

– Спроси их, какое у них есть оружие.

Четыре топора, десять факелов, два ножа, один кнут, пять копий и кучка камней. Скажу правду: эти люди, бросившие охоту ради полеводства, были глупцами, забыв – эта земля по-прежнему полна жестоких тварей. Мужчины, что принесли оружие, бросили его у наших ног, а потом разбрелись по своим хижинам, как безумные муравьи. Меня такое не удивило: все люди трусы, а люди, что в кучи сгрудились, лишь добавляют страху перед страхом страха. Тьма поглотила небо, крокодил съел половину луны. Мы спрятались у ограды возле северной оконечности селения. Аеси низко сгорбился, в руках он держал палку, какой раньше я у него не видел, глаза его были закрыты.

– Как думаешь, он духов вызывает? – спросил Найка.

– Говори громче, вампир. Не думаю, что он тебя слышит.

– Вампир? Твои слова такие грубые. Я не похож на того, за кем мы охотимся.

– У тебя колдуны есть, кто охотится за тебя. Давай не будем опять спор затевать.

– Ночь была бы признательна, если бы вы оба умолкли, – произнес Аеси.

Но Найке хотелось поговорить. Это у него всегдашнее: только дай бесконечно потрепаться. Трепался он, чтобы скрыть за потоком слов то, что он тогда же замышлял.

– Сегодня я ни одного человека не убил, – сказал я.

– Ты много раз говорил за те много лет, что я тебя знаю: «Я охотник, а не убийца».

– Если б не Сасабонсам, я б всех мужиков тут поубивал за такую слабость и слюнтяйство.

– Осторожней, Следопыт, – предостерег Найка. – Рядом с тобой вампир, и… кем бы этот Аеси ни был, а из тебя все равно злопыхательством так и полыхает. Даже если ты и впрямь шутишь, то в прежние времена у тебя смешнее получалось.

– Когда это? До или после того, как ты меня предал?

– Этого нет в моей памяти.

– Память у тебя знатная. Ни разу про мой глаз не спросил.

– И это из-за меня?

Я пристально глянул на него, но отвел взгляд, осознав, что, всматриваясь в него, заставляю себя лишь вглядываться в самого себя. И рассказал ему, откуда у меня волчий глаз.

– А я думал, что кто-то дал тебе в глаз, и он таким и остался, – сказал Найка. – Но вижу, что я и в этом виноват.

Он отвернулся. Я не мог ничего сообразить, что делать с раскаянием Найки, кроме как дать ему этим раскаянием по морде. Как же жалел я, что нет у меня кулаков Уныл-О́го, чтоб снести ему башку начисто! Об О́го я уже много долгих лун не вспоминал. Найка вновь рот раскрыл, да Аеси закрыл его.

– Слушайте, – шепнул он.

Тьму прорезали звуки: вот шаркнуло, вот запрыгало, побежало, через ограду перевалило, треща ветками. И на нас пошло. Никакого хлопанья никакими крыльями. Никакого хиханья-хаханья или шипения ребенка, не сумевшего не выдать себя. Один тараном врезал мне в грудь и сбил с ног. Потом еще один. Упершись мне в грудь коленом, глянул вверх, быстро втянул носом воздух и повернулся посмотреть на остальных, что устроили кучу-малу с Найкой и Аеси, вскрикивая, похрюкивая, повизгивая и цапаясь. Люди-молнии, мужчины и женщины. Я со счету сбился: и однорукие, и одноногие, и безногие, и такие, что вовсе без туловища ниже пояса. Все они набрасывались на Найку. Пара покрупнее, оба мужчины, пинками убрали Аеси с дороги. Найка вопил. Люди-молнии, мужчины и женщины, искали Ипундулу и прибегали к нему: он был их единственным желанием и целью, их тоска по нему была вечной. Я видел, как бежали они к своему владыке, безрассудные и голодные, но никогда не видел, что происходило, когда они наконец-то находили его.

– Они жрут меня! – вскричал Найка.

Он захлопал крыльями и выпустил молнию, какая сразила нескольких из них, но они всосали молнию, подкормились ею и сделались еще безумнее. Я вытащил оба топорика. Аеси знай себе виски сжимал да потирал их руками, но ничего не происходило. Люди-молнии муравейным холмиком выросли на Найке. Я сделал несколько шагов назад, разбежался, прыгнул, заскочил на спину одного и дождем осыпал его спину ударами. Левой, правой, левой, правой, левой. Пнул одного ногой и снес ему топориком полчерепа. Одна женщина-молния обвила рукой шею Найки, и я рубал ее по плечу, пока рука не отлетела. Они не хотели отпускать, а я не собирался останавливаться.

Невесть откуда взявшаяся нога пнула меня в грудь. Я пролетел по воздуху и плюхнулся на живот. Двое вскочили, бросаясь на меня. У меня оставался один топорик, и я выхватил нож. Один прыгнул на меня, я увернулся, и он растянулся на земле. С ножом в руке я перекатился обратно и вонзил нож ему в грудь. Вторая подбежала ко мне, но я крутанулся на земле и отрубил ей ногу. Она упала, и я снес ей полголовы. Люди-молнии по-прежнему наседали на Найку. Аеси выхватил из кучи двоих и отшвырнул их прочь, словно то были мелкие булыжники. Найке удавалось пока отбиваться от них, но самому нападать на них не получалось. Я опять подбежал к куче тел, вытащил одного за ногу и ударил ножом в шею. Еще один, кого я потащил, лягнул меня в живот, и я повалился на землю, воя от боли. Тут уж я обезумел. Аеси схватил еще одного. Я поднялся с топориком и нашел второй. Того, кто полз по груди Найки, чтобы присосаться к его шее, я рубанул прямо по затылку. Внутри всех их полыхали молнии, но они даже не отворачивались от него. Я замолотил топориком ему по голове и оттолкнул ногой подобравшуюся к Найке женщину. Она откатилась и тут же бегом побежала обратно. Я присел, взмахнул топориком и врубил его прямо над сердцем, когда она набежала на меня, а вторым рубанул ее по лбу. Я прорубался сквозь них, пока не добрался до Найки, всего искусанного и истекающего черной кровью. Последний, ребенок, запрыгнул Найке на голову и скрежетал на меня зубами. Молния высветила его глаза. Я воткнул нож прямо ему в горло, и дитя-молния свалился Найке на колени.

– Он же мальчик был.

– Он был ничем, – сказал я.

– Что-то тут не так, – проговорил Аеси.

Я вскочил как раз перед тем, как в селении закричала какая-то женщина.

– Сзади!

Аеси унесся первым, я побежал за ним следом, перепрыгивая через тела, некоторые все еще искрились молниями. Мы бежали мимо скрытых во тьме хижин. Найка пытался лететь, но получалось у него лишь подпрыгивать. Сасабонсама мы увидели, добежав до границы селения: он улетал, ухватив когтистыми лапами женщину. Та по-прежнему кричала. Я запустил в него топориком, тот ударил в крыло, но проскочил насквозь. Тварь даже не обернулась.

– Найка! – крикнул я.

Найка махнул крыльями, громыхнул гром, и ударила молния, только прошла она мимо, сбоку и ниже, не попала прямо в тварь. Сасабонсам махал крыльями и улетал, а женщина все еще сопротивлялась. Она боролась, пока он не ударил ее по голове другой ногой. Вот только в этой безлесой саванне спрятаться твари было некуда. В грязи блеснул мой топорик.

– Он на север летит, – заметил Аеси.

Стая птиц, которую я не разглядел вдали, метнулась в сторону и полетела прямо на Сасабонсама. Птицы наскакивали на него по двое, по трое, он пытался отбиваться от них рукой и крыльями. Всего я не видел, но одна птица подлетела к его морде и, как показалось, долбанула в нее клювом. За первой подлетели и другие. Глаза у Аеси были закрыты. Птицы кидались на морду и руки Сасабонсама, и тот принялся бешено размахивать руками. Бросил женщину, но с такой высоты, что когда она упала на землю, то уже не двигалась. Сасабонсам развернулся и прихлопнул такое множество птиц, что они разлетелись по всему небу. Аеси раскрыл глаза, и оставшиеся птицы полетели прочь.

– Нам его ни за что не поймать, – выговорил Найка.

– Но мы знаем, куда он направляется, – сказал Аеси.

Я знай себе бежал, перепрыгивая через кустики, прорубаясь сквозь буш, следуя за тварью в небе, а когда не видел его, то бежал на запах. Тогда-то я с удивлением и подумал, отчего это всесильный Аеси не снабдил нас лошадьми. Сам он даже не бежал. Мог я обратить свою ярость против него, только было б то пустой тратой времени. Я продолжал бежать. Навстречу мне вышла река. Сасабонсам перелетел через нее на другую сторону. Река была шириной шагов в пятьдесят-шестьдесят, прикинул я, лунный свет устраивал на ней дикие пляски, а значит, река была свое-нравна и, наверное, глубока. Эта часть реки была мне неведома. Сасабонсам улетал прочь. Меня он даже не видел и не слышал.

– Сасабонсам!

Он даже ухом не повел. Я вцепился в оба топорика так, будто это они вызывали во мне злобу. Тварь заставила меня погрузиться в мрачные размышления, что от сделанного не было ему ни радости, ни хотя бы гордости – ничего. Совсем ничего. Что враг мой даже не знал, что я разыскиваю его, что, даже когда запах мой, как и лицо мое, у него под носом были, он не отличал меня от любого другого олуха, швыряющегося топориком. Ничего, совсем ничего. Я заорал ему вслед. Убрал топорики и бросился в реку. Пальцем ноги ударился об острый камень, но не обратил внимания. Ступал по камням и не обращал внимания. Потом земля пропала из-под ног, я ушел под воду, захлебнулся и закашлялся. Высунул голову из воды, но ноги не доставали до дна. А потом словно какой-то дух пнул меня, только то вода была, холодная, тащившая меня на середину реки, а потом топившая меня, издеваясь над моими усилиями плыть, крутя меня колесом головой вниз, таща меня туда, куда не добирался лунный свет, и чем больше я сопротивлялся, тем сильнее тянула вода, а я и не думал прекращать бороться, и не думал, что устал, не думал, что вода стала холоднее и чернее. И я вытянул руку, думая, что она в воздухе окажется, но слишком уж я глубоко погрузился – и тонул, тонул, тонул.

А потом чья-то рука ухватила мою и потащила меня вверх. Найка. Лететь пытался и сбивался, прыгая, потом падая в воду. Потом опять пробовал взлететь, вытаскивая меня, но сумел только меня по плечи вытащить и с течением бороться. Так и протащил меня до берега реки, где поджидал Аеси.

– Река едва тебя не унесла, – сказал Аеси.

– Тварь улетает, – сказал я, хватая ртом воздух.

– Возможно, его обидела твоя раздраженность.

– Тварь улетает, – сказал я. Перевел дыхание, вытащил топорики и зашагал.

– Никакой признательности Ипу…

– Он уходит.

Я пустился бегом.

Река смыла весь пепел с моей кожи, и я сделался черен, как небо. По-прежнему тянулась саванна, по-прежнему осушенная кустиками и поющими колючками, сошедшимися близко друг к другу, но места этого я не узнавал. Сасабонсам два раза хлопнул крыльями, только слышалось это далеко-далеко, будто то не хлопанье было, а эхо. Впереди шагах в трехстах поднялись высокие деревья. Найка кричал что-то, но я не расслышал. Вновь хлопанье. По звуку судя, от деревьев донеслось, вот туда я и побежал. Споткнулся о камень и упал, но злость одолела боль, я поднялся и продолжил бег. Почва стала влажной. Я бежал через высыхающий пруд, по траве, царапавшей мне колени, мимо колючих кустиков, разбросанных, будто наросты по коже, я через них перепрыгивал, в них же и попадался. Никакого хлопанья больше слышно не было, хотя ухо я держал востро и вскоре расслышал его поближе. Даже нюх мой не потребовался. Деревья делали обычное для деревьев дело: торчали на пути. Никакой дорожки, одни гигантские колючки да нетронуто дикий буш, обходя который я непременно налетал на колючки.

Всадники на лошадях. С сотню, прикинул я. Всматривался в лошадей, стараясь понять, откуда они. На голове воинский доспех до самого конца длинной морды. Круп укрыт теплой тканью, но не так длинно, как у лошадей из Джубы. Хвосты длинные. Седло поверх нескольких слоев плотной ткани, а в уголках ткани северные узоры, каких я много лет уже не видел. Может, половина лошадей были вороными, остальные гнедыми и белыми. Мне бы следовало воинов рассмотреть. Толстое одеяние, чтоб от копья защитить, и пики с двумя зубцами. Мужчины – все, кроме одной.

– Назови себя, – потребовала она, увидев меня. Я ничего не отвечал.

Семеро всадников окружили меня, опустив пики. Обычно я про мечи или пики даже не думал, но иногда бывало по-другому. Тут вся обстановка вокруг них и меня была другой.

– Назови себя, – повторила она. Я не шевельнулся.

В лунном свете все они были сплошь в перьях и в блеске. Доспехи серебрились в темном сиянии, перья на головных уборах топорщились, как у встретившихся птиц. Темные их руки наставили пики на меня. Они не могли разобрать в ночи, кто я такой. Я не мог разобрать, кто они такие.

– Следопыт, – сказал я.

– Он не говорит на нашем языке, – произнес другой всадник.

– Ничего особенного в языке Фасиси, – сказал я.

– Тогда как же твое имя?

– Я Следопыт, – сказал я.

– Больше я спрашивать не стану.

– Так и не спрашивай. Сказал же: мое имя Следопыт. Твое имя не Глухая?

Она направила лошадь вперед и кольнула меня пикой. Я отскочил назад. Лица ее мне не было видно, один только блестящий боевой шлем. Она засмеялась. Опять кольнула меня. Я схватился за топорик. Пришло ощущение, будто паника ушла от меня на день назад, потом она встала сразу у меня за спиной, потом в голове моей оказалась, и я плотно зажмурил глаза.

– Может, тебя зовут Бессмертным, раз, похоже, нет у тебя страха, что я убью тебя.

– Поступай, как долг требует. Если я хоть одного из вас прихвачу с собой, смерть уже будет достойной.

– Ни у кого из нас нет отвращения к смерти, охотник.

– А у кого-то из вас есть отвращение к разговору?

– Для человека, по виду судя, из речного народа у тебя неплохо язык подвешен.

– Жаль, что не знаю я стихов бунтарей Фасиси.

– Бунтарей?

– Ни одна армия Фасиси не добралась до южной границы Увакадишу, иначе быть бы вам всем мертвецами на поле боя. В армейских рядах Фасиси никакие женщины не состоят. И уж никакой фасисийский гвардеец не смог бы забраться так далеко на юг, где нет никакой войны. Вы родом из Фасиси, но Квашу Дара не верны. Гвардия Сестры короля.

– Много ж ты о нас знаешь.

– Я знаю, что это все, что знать надлежит.

Пики придвинулись ближе.

– Я не из тех, кто готов невежей выглядеть перед лицом семидесяти и еще одной пики, – произнесла всадница. Указала на меня: – Проклятое самодовольство мужское! Вы ругаетесь, вы серете, вы воете, вы женщин бьете. Только все, что вы и вправду делаете, это место занимаете. Как и всегда, мужчины сами себе помочь не способны. Потому-то и должны ноги растопыривать, когда садятся.

Мужчины засмеялись, все, кто услышал эту никчемную шутку.

– Как же крепко должно быть мужское братство, если они только о том и думают, как мужики ноги растопыривают.

Она насупилась, мне видно было это даже в темноте. Мужчины заворчали:

– Наша Королева…

– Она не Королева. Она Сестра короля.

Предводительница воинов опять засмеялась. Пробурчала что-то, вроде как я то ли смерти ищу, то ли думаю, что умереть не смогу.

– Он заодно и этому тебя научил, тот, кто в твоих рядах скачет? Тебе на пользу пошло бы держать его впереди себя, он ведь предпочитает убивать сзади, – сказал я.

Он выехал на лошади вперед, пока не встал рядом с предводительницей. С таким же, как и у всех, кожаным шлемом на голове, что укрощал его буйные кудри, он казался не только странным верхом на лошади, но, похоже, и понимал это. Так пес выглядел бы верхом на корове.

– Как делишки, Следопыт?

– Ты как и не уезжал никуда, Леопард.

– Мне поведали, у тебя нюх есть.

– В этих доспехах ты хуже них воняешь.

Он затянул уздечку сильнее, чем требовалось, и лошадь дернула головой. Усы его, какие редко было видно, когда он был в человеческом облике, светились в ночи. Леопард снял шлем. Никто пикой не шевельнул. Мне было о чем расспросить его. Как человек, кого никогда не интересовала служба, оказался на долгосрочной службе. Как уговорили или принудили его носить такие доспехи и одежду, какая наверняка жала, натирала, раздражала и заставляла чесаться. И не был ли частью сделки уговор, что он никогда больше не станет обращаться в подлинную свою натуру. Только ничего этого я не спросил.

– Как же здорово ты изменился, – заметил он. Я промолчал. – Волосы буйнее моих, как у пророка, кого никто не слушает. Тощ, как ведьмина клюка. Никакой раскраски ку?

– Ее в реке смыло. Многое приключилось со мной, Леопард.

– Я знаю, Следопыт.

– А ты все такой же. Наверное, потому, что с тобой никогда ничего не случается. Даже того, что ты затеваешь.

– Куда направляешься, Следопыт?

– Идем туда, откуда вы прибыли. А откуда мы пришли, туда вы направляетесь.

Леопард пристально смотрел на меня. Предводительница покашляла.

– Позволь со всей ясностью заявить, что я старался тебе помочь, – сказал он.

– «Позволь со всей ясностью заявить»? Откуда ты такого понабрался? Помощь твоя хуже проклятья, – сказал я.

Леопард все пялился на меня. Ему известно было, кого я разыскивал. Или он был дурак. Или считал дураком меня.

– Довольно. Вы двое препираетесь, как люди, что были любовниками когда-то. Ты набрел на нас, странник. Иди себе и… А эти двое кто?

Позади меня, по меньшей мере в сотне шагов, показались Найка и Аеси. Аеси прикрыл волосы капюшоном. Найка плотно обернул крылья вокруг себя.

Воительница продолжила:

– Ты со своими уходи. И без того задержал нас.

Она тронула лошадь.

– Нет, – заговорил Леопард. – Я знаю его. Вам нельзя его отпускать.

– Он не тот, кого мы ищем.

– Так ведь если Следопыт тут, значит, он уже отыскал его.

– Этот мужчина. Он просто знакомый тебе мужчина. Похоже, знакомы тебе многие, – сказала она.

Я надеялся, что она улыбалась во тьме. В самом деле надеялся на это.

– Глупая, как тебе не знать, кто это такой? Тем более после того, как он свое имя назвал? Это тот, кто оскорбил твою Королеву. Тот, кто явился убить ее сына, но тот уже пропал. Тот, кто…

– Я знаю, кто он. – Потом уже мне: – Следопыт, ты идешь с нами.

– Никуда я ни с кем из вас не пойду.

– Ты второй мужчина, кто считает, будто я выбор предлагаю. Взять его!

Три воина спешились и шагнули ко мне. Я держал оба топорика в руках и крепко сжимал рукоятки. Только что я перерезал горло ребенку, женщине голову развалил надвое, так что тут готов был убить кого угодно. Только, думая так, я смотрел прямо на Леопарда. Трое подошли ко мне и встали. Опустили пики и стали приближаться. Я еще учуять не успел, а страх перед металлом уже засел во мне. Не мог я стоять, вытянувшись во весь рост, подобно идиоту в шторм, кого ни разу шквалом не било. Вот и глянул я влево-вправо, решая, от кого от первого уходить. Поднял взгляд и увидел, что Леопард следит за мной.

– Следопыт? – произнес он.

– У меня что, все оглохли нынче ночью? Взять его!

Воины не двигались с места. Они тряслись, силились заставить свои рты заговорить, свои бедра повернуться, сказать, что хотели исполнить все по ее желанию, но не смогли. Найка с Аеси подошли ко мне сзади.

– А кто эти двое?

– Уверен, у них рты имеются. Спроси их, – сказал я.

Каждый державший пику вздернул ее вверх. Предводительница потрясенно оглянулась и напугала свою лошадь. Усиленно гладила ее по щеке, пытаясь успокоить.

– Кто из… – заговорил было Леопард, но слова его пропали.

Подошедший Аеси встал рядом со мной. Обеими руками откинул он капюшон.

– Убейте его! Убейте его! – заорал Леопард.

Предводительница взвизгнула:

– Кто это?

Глаза у Аеси побелели. Все лошади до единой принялись прыгать и брыкаться, взвивались в воздух, сбрасывая всадников и лягая любого, кого достать могли. Один воин получил удар по голове. Те, кто держался в седлах, орали со страху, когда лошади с разбегу ударялись друг с другом и нападали на пеших. Три лошади убежали, потоптав копытами двух человек.

– Это все он! Это по его воле! – орал Леопард предводительнице.

Та ухватила Леопарда за руку, и оба они свалились с лошадей. Большинство лошадей убежали. Кое-кто из воинов побежал за ними, но остановились, потом повернулись, выхватили мечи и напали друг на друга. Вскоре каждый сражался с кем-то еще. Один убивал другого, вонзая тому меч в грудь. Один воин пал от меча в спину. Леопард ударил предводительницу и сбил ее с ног. Сам же, поднявшись, с ревом двинулся на Аеси. Аеси, пока тот приближался, глаз с него не спускал. Дотронулся до виска. Старался разум свой на котяру настроить, но Леопард обратился в зверя и напал. Прыгнул на Аеси, но прямо на него помчались лошади, отсекая его и сбивая наземь. Найка распростер крылья, прошел сквозь сражающихся и остановился возле воина, лежавшего на земле и истекавшего кровью от смертельной раны. Уверен, убеждал его, как ему горестно. И что времени он не терял. Ударил воина прямо в грудь и вырвал его сердце. То же самое проделал он еще с двумя ранеными солдатами, прежде чем все они – и живые, и почти мертвые – не погрузились в сон. Все, кроме предводительницы, что получила колотую рану в плечо. Аеси, подойдя, склонился к ней. Воительница отшатнулась, попыталась ударить его, да только рука ее застыла в воздухе.

– Когда ваши братья проснутся утром, они увидят, что здесь произошло. Узнают, что брат поднял меч на брата и погубил многих, – произнес Аеси.

– Ты живое зло во плоти. Слышала про тебя. Ты себя против женщин и мужчин настроил. Нечестивая половинка Короля-Паука.

– Разве ты не знаешь, храбрая воительница? Обе половинки нечестивые. А теперь – спи.

– Я убью…

– Спи.

Она откинулась спиной на землю.

– И приятного тебе путешествия по джунглям сновидений. Это будет последний сладостный сон изо всех, какие ты еще увидишь.

Он выпрямился. «Не зевай, я зову трех лошадей», – бросил он мне.

Была одна дверь в Кровавом болоте, но она вывела бы нас в Луала-Луала, слишком далеко на север. Поначалу я думал, что Аеси не знает ничего про десять и еще девять дверей, однако он лишь избегал пользоваться ими. Вот что я заподозрил: проход через такую дверь ослаблял его, точно так же, как ослаблял он Ведьму Лунной Ночи. Великое множество неподходящих духов и бесов, что поджидали его в проеме каждой такой двери, набрасывались на него в том единственном месте, где он становился таким же, как и все они, полностью духом безо всякого тела, кого можно было схватить, утащить, с кем можно было сразиться, а то и убить. Размышлял я так: есть то, чего нам не видно, многих рук, наверное, хватающих его со всех сторон, вожделения мщения, циркулирующего в них так же, как когда бегала кровь.

– Следопыт! Ты куда пропал? Я тебя три раза звал, – сказал Найка.

Он уже уселся на лошадь. Та, по всему судя, волновалась, встревоженная чем-то неестественным на своей спине. Взбрыкнула, стараясь сбросить его, но Найка ухватился за лошадиную шею. Аеси повернулся к лошади, и та успокоилась.

Мы ехали в темноте: ночной путь на север, потом на запад, вдоль поросших травами земель, пока не добрались до тропического леса. Не было у него, у этого леса, названия, и я не помнил его по карте. Аеси ехал впереди быстрым галопом в нескольких скачках перед нами, и сам не знаю почему я так подумал, но было похоже, будто он ускакать старается. Или добраться до них первым. Когда он пришел ко мне в Мверу, я сказал ему, мол, можешь взять себе мальца, делать что угодно, хоть распластать его надвое ножом для обрезания – мне все равно, только помоги мне убить крылатую тварь. Только мальца я убью. Не то я весь мир поубиваю. Люди, с кем сталкиваюсь, всю дорогу говорят, что мы воюем. Мы на войне. Стало быть, пусть будут убийства, пусть будет смерть. Пусть все мы сойдем в загробный мир, и пусть все боги смерти судачат про истинную справедливость. Золотистая трава в ночи становится серебристой.

Лошадиные копыта выбивали гром из земли. Впереди нас лежала еще более глубокая тьма, непроглядная темень, похожая на горы. Нам видно было ее на равнине, но все равно добираться до нее пришлось до самого рассвета. Скача сквозь темень, думая о нечисти, чуя ее, даже о ней не думая, я не видел Леопарда, пока он не отстал далеко и изо всех сил понукал лошадь, стараясь догнать меня. Я только что не прильнул к своей лошади, пустив ее полным аллюром. Теперь, когда нюх мой чуял его запах, я ощущал, как подбирается он все ближе и ближе. Он рявкал на свою лошадь, пугая ее, пока мы не поскакали на корпус лошади друг от друга, на полкорпуса, голова в голову. Он прыгнул со своей лошади прямо на меня и выбил меня. Я, падая, перевернулся и приземлился сверху него. Все равно мы ударились о траву и, крепко сцепившись, покатились, покатились, покатились, перевернувшись несколько раз. Наконец, мертвый муравейник остановил нас, и Леопард слетел с меня. Упал он на спину и вскочил прямо под мой нож, прижатый к его горлу. Он дернулся назад, и я вжал нож ему глубже в шею. Он взметнул руку, я поднажал, пошла кровь. В лунном сумраке лицо его виделось четко, глаза были широко раскрыты: от потрясения? да; от сожаления? наверное, – почти не мигали, будто умоляли меня сделать что-то. А то и не было ничего этого, что бесило меня. Я не видел его немало лун, ведь я мозги себе спалил мыслями о том, что сделаю с ним, если наши тропки опять сойдутся. Только бы мне на нем оказаться, только бы одолеть его, только был бы при мне топорик или нож. Вроде ножа у его горла. Никакому богу не счесть, какое множество раз я думал об этом. Я мог бы вырезать свою ненависть из него, насколько только вонзенного ножа хватило б.

«Скажи что-нибудь, Леопард», – думал я. Слышь, Следопыт, это так-то мы теперь найдем себе забаву, ты и я… чтоб я тебя зарезал и ты заткнулся бы? Но он лишь смотрел на меня во все глаза.

– Давай, – произнес Найка Ипундулу. – Давай, мрачный волк. Добей его. Какого б покоя ты ни искал, тебе не обрести его никогда. И покою никогда тебя не отыскать, так что давай. Забудь про покой. Ищи мщения. Продырявь прореху шириной в сотню лет. Сделай это, Следопыт. Сделай. Разве не он причина твоих бед?

Леопард смотрел на меня, в глазах его стояла влага. Он попытался что-то сказать, но прозвучало это лишь набором звуков, вроде нытья, хотя был он слишком смел, чтобы ныть. Мне до жути хотелось продырявить что-нибудь. И тут под ним, нарастая, разом загремело что-то. Почва рассыпалась в прах, и его затянуло под землю. Отпрыгнув, я выкрикнул его имя. Он с силой вытолкнул руку из земли и бился, бился, но земля поглотила его. Я поднял взгляд как раз тогда, когда Аеси накинул капюшон на голову.

Двадцать пять

– Ты убил его!

Я выхватил топорик.

– Сучий потрох, ты убил его, – сказал я.

– Следопыт, до чего ж ты вымотался. В течение скольких лун ты представлял, как убьешь этого зверя. В джунглях сновидений горло ему располосовал. К дереву привязал и сжег его. Тыкал всем, чем только можно, во все части его тела. Ты нож к его шее приставлял. Называл его причиной всех своих несчастий. А вот сейчас вопишь, когда, наконец, добился того, чего желал.

– Никогда я такого не желал.

– А тебе и не надо было.

– Ступай опять ко мне в голову, и ты…

– И я – что?

– Освободишь его.

– Нет. Это тебе не надо было.

– Ты знаешь: я убью тебя.

– Ты знаешь: у тебя не получится.

– Ты знаешь: я попробую.

Мы стояли на месте. Я побежал обратно туда, где лежал Леопард. Земля вспучилась холмиком новой могилы. Я уже готов был отрывать его голыми руками, когда позади раздался посвист: порыв холодного ветра, похожий на дымок. Он метнулся в холмик и проделал в нем дыру шириной с мой кулак.

– Теперь он дышит, – сказал Аеси. – Он не умрет.

– Вытащи его.

– Ты бы лучше подумал, Следопыт, чего тебе хочется в эти последние дни. Любви или мести. Того и другого тебе не получить. Дадим ему самому выбраться. Займет это у него сколько-то дней, но сил ему точно хватит. И хватит беситься от ярости. Идем, Следопыт. Сасабонсам днем спит.

Они с Найкой сели на лошадей. Холмик был чересчур недвижим. Я отошел, но все еще посматривал. Показалось, что я слышу его, но то были создания утренней зари. Мы ускакали.

Утренние боги укротили дневной свет. Лес был уже на виду, но все же не близко. Лошади устали, я чувствовал это. Не стал кричать Аеси, чтоб остановился, хотя он и перешел на рысь. Сасабонсам, должно быть, отправился спать. Я подъехал к Аеси.

– Лошадям бы передохнуть, – сказал.

– Они нам не понадобятся, когда до леса доберемся.

– Не в том дело. – Я остановил свою лошадь и спешился. Найка с Аеси переглянулись. Найка кивнул.

Не знаю, как долго я спал, но теплое солнце разбудило меня. Не полдень, но после. Пока садились на лошадей и отъезжали, никто из нас не разговаривал. При ровном беге лошадей мы добрались бы до леса еще засветло. День был жарким, воздух влажным, а мы наехали еще на одно поле брани, след какого-то давнего сражения, с разбросанными повсюду черепами и костями, а также частями доспехов, не взятых в качестве трофеев. Черепа с костями привели к кургану высотой с двухэтажный дом в сотнях, может, двух шагах справа от нас. Курган из древков копий, другого поломанного оружия, щитов, погнутых и треснувших, и костей, дочиста обглоданных от мяса и сухожилий. Аеси остановился и натянул поводья.

Он разглядывал курган. Я ни о чем его не спрашивал, Найка тоже. Из-за кургана копий появилось убранство головы, а потом и сама голова. Кто-то шагал к вершине. Лицо в маске из белой глины скрывало лицо, кроме глаз, носа и губ, голова женщины была убрана сушеными фруктами или семенами наряду с костями, клыками и длинными свесившимися до самых плеч перьями. Ее груди и живот покрывала белая глина с полосками, как у зебры, а бедра – юбка из порезанной кожи.

– Встретимся у опушки леса, – произнес Аеси и направил лошадь к женщине. Найка прошипел проклятье, какое не могло бы слететь с моих губ. Женщина повернулась и пошла обратно, откуда пришла. Я отъехал и через какое-то время услышал скакавшего за мной Найку.

Мы уже какое-то время ехали по лесу, прежде чем кто-то из нас заметил. От травы и поваленных деревьев буш был слишком густым для лошадей, так что мы пошли на своих двоих.

– Нам ждать Аеси? – спросил Найка, но я, не обращая на него внимания, продолжал идти.

Чем-то этот лес напоминал мне о Темноземье. И не тем, что деревья пробивались к небу, не тем, что растения, пучки трав и папоротники свисали со стволов, подобно цветам. И не тем, что туман стоял такой густой, что казался легкой моросью. Молчание – вот что возвращало меня в тот лес. Тишина – вот что меня беспокоило. Некоторые лианы веревками свисали прямо перед нами. Некоторые загибались обратно и змеями обвивали ветви. Некоторые и в самом деле были змеями. Темнота еще не наступила, зато ни единый солнечный луч не пробивался сквозь эту листву. Только это было не Темноземье, ведь в Темноземье полно было призраков зверья, слышалось воркованье, карканье, повизгивание и выкрики. Тут – никакого рычания, никакого рева.

– Вот дерьмо! – воскликнул Найка. Я оглянулся и увидел, как он соскребает с ноги червей. – Черви распознают гниль, когда та на них наступает, – вздохнул он.

Я перебрался через поваленное дерево, ствол которого был высотой с меня, и продолжал шагать. Дерево осталось далеко позади, когда я заметил, что Найка за мной не идет.

– Найка!

По другую сторону лежавшего ствола его тоже не было.

– Найка!

Запах его был повсюду, вот только дорожки к нему не открывалось. Найка стал воздухом: он повсюду, но – ничто. Я обернулся и успел заметить лишь две широко расставленные ноги, и не успел я разглядеть чего-нибудь между ними, как какая-то белая слякоть влепилась мне в лицо.

Он тянул ее с моей головы, с лица, с глаз, что-то и в рот мне попало, на шелк похожее и совсем безвкусное. Я видел, как шелк с моих глаз опутывал меня, крепкий и блестящий, хотя сквозь него виднелась моя кожа. Бабочка, обернутая в кокон. Руки, ноги – я ничем шевельнуть не мог, как ни старался брыкнуть, топнуть, отодрать или вывернуться. Я был накрепко прилеплен к какой-то слабой ветке, сгибавшейся подо мной. Мелькнула мысль об Асанбосаме, бескрылом братце Сасабонсама, скакавшем вверх-вниз по своему дереву, ветви которого были увешаны гниющими женщинами и мужчинами. Вот только тут ничего не гнило. Я счел это за добрый знак, пока не услышал его над собой и не понял, что жрать свое мясо он предпочитает свежим. Он откусил голову маленькой обезьянке, и хвост той безжизненно сник. Разглядел он, что я смотрю на него, лишь когда в пасти исчезло все, кроме хвоста, его он засосал себе в рот со слюнявым чмоканьем.

– Чпок-чпок-чпок – только это и могут. Я-то, я-то даже голодный не был. Знаю эту милашку-мартышку, вот мамочка-кипунджи[61] явится искать деточку-кипунджи, я и ее слопаю. Шкодники, такие шкодники эти кипунджи, такая от них сумятица, летают в поисках плодов и такой бардак в моем дому устраивают, да, устраивают, еще как устраивают, всю листву засрали, срут и еще как срут, а моя мамулечка скажет, она сказала бы, мамулечка ничего не скажет, померла она… о, зато говорит она: держи дом в чистоте, не то негодной женщине захочется тебя, вот что она говорит, киппи-ло-ло, вот так она говорит.

Он принялся спускаться по стволу дерева, перебирая руками-ногами, как паук, до того опустившись, что терся пузом о кору. Поначалу я подумал: ни один из гоммидов никак не мог быть такой громадиной. Плечи, как у худого мужчины, со всеми мышцами, а вот в плече рука длинная, как ветвь дерева, да и предплечья вытянулись подлиннее, так что вся его рука была длиннее всего меня. Ноги были такими же длинными, как и руки. Вот так и спускался он ко мне: вытянет до конца правую руку и впивается когтями в кору, поднимет правую ногу, перегнет ее над спиной, над плечами и головой и хватается за ствол. Потом в ход идут левая рука с левой ногой, а пузо трется по стволу. Спускался он прямо над моей головой, спускался задом наперед, поднимаясь до пояса и крутясь телом, почти полный поворот делая, и дотягивался до ближайшей крепкой ветки – сначала левой рукой, потом правой, а потом левой ногой и правой, все еще перекрученный в поясе так, что сразу под талией оказывались его ягодицы, а не пах. Выворачивал, только что не ломая, одну руку и вытягивал спину. Уселся на ветке передо мной, колени его спустились ниже моей головы, а руки почти земли касались. А между ног у него свисал поросший волосами мешок крайней плоти, как у собаки, из него-то и вылетела слизь, какой он мне в лицо залепил. Слизь ударила в ствол дерева напротив и обратилась в шелк. Он переполз на тот ствол и выстрелил шелковой нитью обратно в ветку. Потом, ползая по обеим нитям, руками и пальцами ног соткал нечто вполне прочное, чтоб сидеть можно было. И уселся. Кожа серая, вся шрамами и отметинами покрыта, как речная развилка, до того тонкая, что на конечностях видны были все его кровотоки. Лысая голова с пучком волос на макушке, белые глаза без зрачков, зубы желтые, острые, изо рта торчат.

– Выбери историю и подари ее мне, идет? Выбери историю и подари ее мне.

– Я таких чудищ, как ты, не знаю.

Он рыгнул и захихикал, как зашипел. Глянул на меня и оборвал смех.

– Выбери историю и… – Он запрокинул обе ноги за плечи, и его волосяной мешок выстрелил шелковой слизью в вышину деревьев. Схватил паутину руками и стащил ее вниз, маму-мартышку. Она верещала: «чпок-чпок», – а он держал ее на весу прямо перед своей мордой. Морда к морде – и мама-мартышка зашлась в визге от страха. Она была меньше моей руки. Чудище разинуло пасть и откусило ей голову. Потом сжевало остальное тело и, причмокивая, засосало хвост. Снова глянуло на меня и облизало губы.

– Выбери историю и подари ее мне, идет? Выбери историю и подари ее мне.

– Слышал я, что вы, такие, как ты, как раз и раздаривают истории. И враки. И небылицы.

– Такие, как я. Как я? Нет никого, как я. Нет-нет-нет-нет. Историю я получу. Своих у меня больше нет. Выбери историю и подари ее мне подкормиться, идет? А то я чем-то другим подкормлюсь.

– Это ты проказник и выдумщик. Ты один из Нан Си?[62] А это одна из твоих проказ?

Он всем телом ринулся ко мне, вцепившись пальцами ног в ствол, хватаясь руками за ветки, пах его оказался прямо перед моим лицом. Он склонил голову до того низко, что я подумал, что чудище вот-вот облизывать себя начнет, но взгляд его был уставлен точно на меня.

– Вот что тебе желательно, я понимаю. Убивать или умирать – смерть все едина. Тебе и то, и то в радость, тебе и того, и того хочется. Я сумею тебе это дать. Только кто такой Нан Си?

– А ты кто?

– Признайся, что ты разглядел мою бледность, охотник. Я похож на того, с кем ты пришел.

– Ты его убил?

– Он бросил тебя.

– Не впервой.

– Он не знает, что ты пропал. В этом лесу полно колдовских штучек.

– Так в каждом лесу.

– Знай, что я не из лесных, и я не из Нан Си. Не тот, нет, не тот. Я был человеком широчайших познаний в науке и математике.

– Белая ученость и черная арифметика. Ты был белым учеником. А теперь ты – был.

Он закивал, слишком отчаянно и слишком долго.

– Ты чем пуляешь?

– Тем, что уже было на уме. Превыше шамана и превыше пророка. Превыше провидца. Даже превыше богов! Истинная мудрость, она никогда не наружу, она внутри, всегда была внутри. Внутри всегда.

– А теперь ты чудище, пожирающее мартышек и их матерей и ткущее паутину из своей спермы.

– В тебе был страх. И он пропал, пропал, пропал. А я так по сказке изголодался. Ни одна из этих тварей не говорит. Ни в одной волшебства нет.

– Я разыскиваю летучую тварь и его мальца.

– Летучую тварь? Убей его, а? Только убей его медленно, а? Ты что с ними сделаешь?

– Он мимо тебя ходит.

– Ни одна тварь тут не ходит.

– Это лес, а Сасабонсам располагается на отдых в лесу.

– Это лес жизни, а он обитает среди мертвечины мира сего.

– Так ты знаешь его.

– Никогда не говорил, что не знаю.

Он сорвал что-то у меня над головой и сунул себе в рот.

– Я их встречу. В поле или на болоте. Или в Песочном море. Или здесь.

Я попробовал вытащить руки, но шелк стянул их еще туже. Я орал на этого белого ученика. Я дергался вперед, стараясь стряхнуть мой кокон с дерева, но он не поддавался. Чудище с улыбкой смотрело на мои старания. Даже ухмылялось, когда я дергался. Я опять осыпал его руганью.

– Дай мне убить его, его и мальца, и я вернусь, чтоб ты убил меня. Размозжи мне башку и высоси мой мозг. Разрежь меня и покажи, что ты станешь есть самым первым. Делай, что пожелаешь. Я клянусь.

Он вернулся на ветку.

– Камиквайё – так некоторые меня зовут.

– Где ты занимаешься белой ученостью?

– Занимаюсь? Занятия – это для учеников.

– Белые ученики Долинго залезают людям в головы, вызывая в них противоестественные желания.

– Долингонцы мясники. Мясная лавка удел их всех. Мясная лавка! Я не был ни ученым, ни колдуном. Я был художником. Самым выдающимся студентом, выпущенным из университета Увакадишу – даже мудрейшим прорицателям, преподавателям и мастерам было не под силу учить меня, потому как мудростью я превосходил их всех. «Ты, Камиквайё, – говорили они, – должен посвятить остаток дней своих жизни разума». Это они так говорили, я своими ушами слышал. Сходи во Дворец Мудрости Увакадишу. Я изучал пауков, чтобы выведать тайну их превосходной паутины. Ты – мелкий умишко, гангатом, наверное, а значит, тебе не под силу думать как ученому, но подумай о паутине, подумай, как далеко она растягивается, прежде чем порваться. Представь это, представь это, сейчас представь. Я говорил всем им: «Представьте себе веревку, какая липнет к человеку, как паутина липнет к мухе. Представьте себе доспехи мягкие, как хлопок, но способные остановить копье и даже стрелу. Представьте мост через реку, озеро, болото. Представьте себе это и еще многое, если мы могли бы создавать паутину, как паук». Слушай же, человек речного племени. Этот ученый не сумел изготовить паутину. Я скрещивал такое множество пауков, выдавливал их животики, пробовал это на язык, чтобы по вкусу разложить на составные части, только все равно это ускользало от меня, как какая-нибудь слизь. Ускользала прочь! Но я работал день и ночь и всю ночь напролет, пока не получил снадобье, я изготовил клей, похожий на живицу из дерева, и я взял палку и растянул снадобье, как длинную нить от плевка, и она засохла, она охладилась, она отвердела. И я созвал своих братьев и сказал: «Вот! Я изготовил паутину». И они были ошарашены. И говорили, мол, братец, мы не видели ничего подобного во всей науке и математике. А потом она треснула, потом она порвалась, и они смеялись… как же они смеялись!.. а один сказал, что нитка на полу порвалась, а я умом повредился, и они засмеялись еще пуще, и стыдили меня, и разошлись по своим комнатам спать и толковать о снадобьях, от каких женщина забывала бы, что ее насиловали.

Говорю тебе воистину: было мне не до печали, было мне не до горя. Наука эта травила меня, вот и собрал все свои пузырьки и выпил отраву. Уснуть и никогда не просыпаться. А потом я проснулся. Очнулся от лихорадки во мне, какая никак не стихала. Очнулся и увидел, что сплю на потолке, а не в кровати на полу. Протер глаза и увидел у лица своего длинные серые руки чудища какого-то. Я закричал, только крик мой прозвучал диким визгом, и я упал на пол. Руки мои такие длинные, ноги мои такие длинные, лицо мое… о, мое лицо!.. ведь я тебе еще больше правды расскажу: я был самым красивым среди ученых, да, был, мужчины подбирались ко мне с предложениями неприличнее тех, какие делали они своим любовницам. «Красавчик, – говорили они, – предложи свою дыру, от мозгов твоих нет проку». Я плакал, рыдал, выл, пока из чувств во мне не оставалось ничего. И ничего, ничто, оно было лучше всего. Мне полюбилось ничто. А уже днем я обожал свое ничто. Я ползал по потолку. Я ел пищу, сидя на стене, – и не падал. Мне показалось, что я изойду мочой или спермой, но потянулось из меня что-то сладковатое и липкое, и я мог свисать со стены!

Братья мои, они не понимали. У всех моих братьев, у них у всех нервы сдали, сами они не достигли ничего, потому что ничем не рисковали. Один кричал: «Демон!» – и швырял в меня пузырьками, и даже я не знал, что способен нагнуться так низко, что в воздухе оставались одни мои локти да колени. Я наплел паутины вокруг его лица, так что он уже и дышать не мог. Ты это слушай, слушай, потому как еще раз я этого не скажу. Я убил первого прежде, чем он тревогу поднял. Остальные, те в соседней комнате собрались заниматься наукой на деревенских девках, так что поднялся я во внутренние покои, неся в одной руке драгоценное масло, а в другой горящий факел. И я прошел по потолку и ногой толкнул дверь, а один из них спросил снизу: «Камиквайё, это что за безумие? Слезай с потолка». А я придумывал, что бы такое напоследок сказать, что-нибудь умное и дерзкое, что-нибудь, после чего можно бы злобно рассмеяться. Слов, увы, не нашел, а потому разбил вдребезги кувшин с маслом, а потом бросил вниз факел. А потом дверь запер. Да, запер. Как они завыли, о, как они завыли! Их вой доставлял мне удовольствие. Я бросился в буш, к великому лесу, где волен был размышлять и о великом, и о малом, вот только кто бы мне там стал великие сказки рассказывать?

Он указал на меня и ухмыльнулся:

– Охотник, старина, ты извлек из меня историю. Теперь тебе сказку рассказывать. Меня тошнить начинает в компании людей, а все ж мне так одиноко. Даже это говорит тебе, насколько я одинок, ведь ни один одинокий человек в том не признается. Я знаю, это правда, я знаю это. Выбери историю и подари ее мне, идет? Выбери историю и подари ее мне.

Я взглянул на него: ногами сучит, глаза широко раскрыты, впалые щеки расправились от улыбки. Его можно было бы за альбиноса принять или за взрослого минги, не стань его кожа из белой бледно-серой, как у белых учеников.

– Дашь мне свободу, если я тебе историю расскажу?

– Только если она доставит мне великую радость. Или ввергнет в великую печаль.

– О-о, это должно тебя тронуть. Иначе откусывай мне голову и жри меня в пять приемов, – сказал я.

Он удивленно воззрился на меня. По-моему, сказал что-то про то, что не знал, что обезьяна мне сродни, но дырка его паутинная исходила шелком.

– Нет. Я человек и брат. Разве я не человек? – Глаза его покраснели, дыханье сделалось зловонным. – Что за человек ест других людей? Я что, не человек? Разве я не брат? Я не человек? – Голос его делался все громче и громче, на визг переходил.

– Ты собрат. Ты мне собрат.

– Тогда как мое имя?

– Ками… Ками… Ками… Кола.

Вот тут он сделался больше всего на человека похож. Я ничего не мог прочесть на его лице. Чудища никак не способны спрятать лицо за другим лицом, зато люди способны.

– Выбери историю и отдай мне.

– Историю желаешь? Дам я тебе историю. Жила-была королева, и были у нее мужчины и женщины, что кланялись ей как королеве. Но никакой королевой она не была, а только сестрой Кваша Дара, Короля Севера. Он сослал ее на Манту, скрытую крепость на горе западнее Фасиси, нарушив волю отца, желавшего, чтобы она оставалась при дворе. Только тот отец до этого нарушил волю своего отца, поскольку в каждом поколении самую старшую сестру отправляли на Манту, прежде чем она могла бы оспорить правомерность линии наследования престола. Только это еще не история.

Сестра этого Короля, что считала себя королевой, ее Лиссисоло звали. Она с несколькими мужчинами составила заговор против Короля, и Кваш Дара наказал ее. Убил ее мужа, принца-консорта, и ее детей. Ее он убить не мог, ведь великим проклятьем стало бы для кровной родни убийство родной крови, пусть крови и дурной. Вот и сбагрил он ее в скрытую крепость, где должна она была пробыть монашкой всю оставшуюся жизнь, только эта самая Сестра короля, она интриги плела. Эта самая Сестра короля, она козни строила. Эта самая Сестра короля еще пуще в интриги пустилась. Нашла она одного из сотен безземельных принцев в Калиндаре и тайно взяла его в мужья, с тем чтобы родить ребенка, кто не был бы незаконнорожденным. Она спрятала ребенка, чтоб спасти его от гнева Короля, а тот и вправду разгневался, когда его лазутчик доложил ему о браке и о рождении. И порешил он убить этого ребенка. Только это еще не история.

Эта самая Сестра короля, она потеряла ребенка, или его украли, вот и наняла меня и других ребенка отыскать. И мы нашли его – в плену у кровососов и мужика с руками, как ноги, крыльями, как у летучей мыши, и дыханием, похожим на вонь от застарелого мертвеца, каких с удовольствием пожирал его братец, потому как сам руконог предпочитает кровь. И даже когда мы (а нас было несколько человек) вернули ребенка, было в нем что-то такое, в этом ребенке, запашок, какой и чуешь, и не чуешь. Только слуги Короля охоту вели на этого ребенка и королевскую сестру, вот и отправились мы с ними в Мверу, где, по пророчеству, было безопасно, хотя другое пророчество гласило: ни одному человеку из Мверу не уйти. Только это еще не история.

Скажу тебе правду. Что-то в этом мальце нарушило бы покой богов или кого угодно, кто желал бы своей душе всегда пребывать в покое. Я был единственным, кто замечал, но ничего не говорил. Вот и оставался он в Мверу со своей матерью и с личной гвардией из женщин и бунтарей-пехотинцев, стоявших на страже за пределами тех земель, потому как никто из попавших в Мверу не возвращается. И так случилось, что один демон, какого мы не убили, тот, что с крыльями летучей мыши, тот, кого прозывали Сасабонсамом, явился за мальцом и похитил его, так, во всяком случае, утверждали и все еще будут утверждать. Демон улетел с мальцом, кто и не пискнул ни разу, хотя пищать он ой как умел, ни разу не крикнул, хотя на многое покрикивал, никакой-никакой тревоги не поднимал, хотя мать его все время поджидала незваного гостя. Того, кто прыгнул, не пихнешь. И эта тварь крылатая с мальцом, уж они-то позабавились на славу. На славу, значит, мерзко и отвратительно, слава такая разъярила бы самого нижайшего из богов и самую нечестивую из ведьм. И вот однажды оказались они у дерева, где… набрели они на место, где жила любовь. «Малец был с ним», – написал кто-то кровью на песке. Прекрасная рука вывела на песке кровью. Только это не история.

Потому как мужчина, что жил в доме любви, наткнулся на послание, какое кровью написал тот, кто был уже мертв. И не было у него слов, зато преисполнился он горем и гневом, ведь были они мертвы. Все они были мертвы. От некоторых всего половинки тел остались. Некоторые съедены наполовину, у некоторых вся кровь высосана, и все высосано, пустые лежат. И мужчина тот, он в крик заплакал, и мужчина тот, он взвыл, и мужчина тот, он проклял молчание богов, а после и их самих тоже проклял. И тот мужчина, он похоронил их, не смог только похоронить ту, что духами создана была, потому как хотя убить ее им не удалось, от вида побоища она с ума сошла и побрела до самого Песочного моря, и в стонах ее слышалась песня духов. И мужчина тот, он в великом горе девять раз на колени падал – глубоко было его смятение и величественна была его печаль. И тот мужчина, в ком горе не раз и не два сменялось горем, дал этому горю осесть, затвердеть и обратиться в ярость, какая осела, отвердела и обратилась в волю. Ведь ему известно было, с кем малец приходил или кто приходил с мальцом. Знал он: то была тварь, брата которой убил Леопард, хотя месть свою эта тварь обратила на него. Сказал он другу своему: «Все эти смерти на твоих руках». И он наточил топорики свои, и лезвия ножей своих омочил в гадючьей слюне, и отправился в Мверу, потому как оттуда приходил малец, туда он и обратно вернется. Вот она, правда: мужчина тот не очень долго раздумывал, ведь было ему все еще не до раздумий. А вот правда поглубже. Должен он был убить и мальца, и всех, кто опекал его, и летучую мышь, и любого, кто встанет у него на пути. Не ведал он ничего про повадки летучих мышей, но знал о повадках мальчишек, а все мальчишки держат путь домой, к своим матерям.

Мужчина тот загнал одну лошадь в грязь, другую в пески, еще одну в буш и еще одну – прямо в Мверу. Ночь покрывала все те земли, а по границе их стояла пехота. Кто знает, сколько солдат от сытости лени предались, а сколько спали? Он пошел прямо на них, скакал сквозь них с факелом в руке, сшибал котлы и одного солдата затоптал, а они метали копья, да все мимо, стрелы искали, да сильно сморила их усталость или пьянство, вот и постреляли друг друга, а когда немногие вполне протрезвели, чтоб схватить копье, лук или дубины, то увидели, куда всадник направился, и остановились. «Ведь ежели смерть так уж ему мила, нам ли останавливать его», – изрек, должно быть, кто-то из солдат.

И во что облачен был тот мужчина помимо ярости и печали? Он гнал лошадь по суровой земле Мверу, что была то песка легче, то грязи гуще, мимо ручьев, в каких сварилась бы человечья плоть и от каких серой несло. Мимо полей, где ничего не росло и где под ногами трещали и ломались старые человечьи кости. По одной из тех земель, где солнце не восходит никогда. Доскакал до озера из черного, коричневого и серого, обгрызенного у берега, и поехал вокруг него, поскольку знал, что за создание обитает в нем. Хотелось ему крикнуть озеру, что он одолеет любого монстра, какой явится задержать его, но поехал вокруг.

Десять безымянных туннелей Мверу. Похожие на десять перевернутых погребальных урн для богов. Лошадь остановилась у одного высотой в четыре сотни шагов над еще четырьмя сотнями, а то и выше, выше поля сражений, выше ширины озера, до того высокого, что крыша скрывалась в тени и тумане. Да и шириной с целое поле. У входа в туннель его лошадь муравьем казалась, а он и того меньше. У самого дальнего туннеля был самый широкий вход, рядом с ним туннель самый высокий, зато вход в него был меньше, чем в два человеческих роста. А рядом туннель такой же высоты, вход в какой в землю врос, так что можно было въехать в него верхом на лошади. А рядом находился туннель немногим выше лошади. И так дальше. Но каждый туннель вздымался намного выше входа и больше походил на перевернутую урну, они казались гигантскими червями, что в сон впали или подрублены были. На стенах у основания туннелей виднелась медь или ржавчина, выделанная божественными кузнецами или еще кем-то. Или железо, или бронза, какие огонь свел воедино мастерством, известным одним лишь богам. На внешних стенах туннелей – плиты металла, проржавевшего или сияющего, от земли до неба.

Визг. Птицы хвостатые, с толстыми лапами и толстокожими крыльями. Мхом и коричневой травой заросли потолки каждого туннеля, соединяя их воедино. Сорняки скрывали, что они такое. Все становилось коричневым. Он с лошадью проехали до середины туннеля, до света в конце, какой не был светом, ведь в Мверу света нет, есть только то, что свечение испускает.

И в конце этого туннеля широкие равнины, усыпанные оспинами идеально круглых дыр с лужицами воды, что пахла, похоже, серой, а на подступах к пустыне – дворец, похожий на большую рыбу. Вблизи он выглядел, как вытащенный на сушу корабль, сделанный из одних только парусов – пятидесяти и еще сотни, даже больше. Парус на парусе, белые и грязные, коричневые и красные, будто кровью забрызганные. Две лестницы двумя болтающимися языками скатывались от двух дверей. Никаких часовых, никакой стражи, никаких признаков магии или учености.

У порога двери он отбросил факел и вынул оба топорика. В передней, высокой, в пять человеческих ростов, зато шириной всего в человека с распростертыми руками, свободно плавали шары – голубые, желтые, зеленые и светящиеся изнутри, как светлячки. Двое мужчин, синие, как долингонцы, подошли к нему с обеих сторон, говоря: «Чем мы можем помочь тебе, друг?» В то же время оба медленно тянули из ножен мечи. Отпрыгнув, он обрушил обе руки на левого стража, еще и еще раз рубанул его по лицу. Потом тяпнул его разок по шее. Правый страж пошел в атаку, и он отпрыгнул с пути его первого удара, крутанулся на земле и рубанул стража по колену. Страж упал на то же колено и взвыл, а тот мужчина тяпнул его в висок, по шее, в левый глаз, потом пинком сбил с ног. Пошел дальше, затем побежал. Выскочили еще люди, и он прыгал, скакал, падал, тяпал, рубил и всех уложил. Увернулся от одного меча и двинул его владельцу локтем в лицо, ухватил его за шею и дважды впечатал в стену. Продолжал бежать. Страж без доспехов, но с мечом в руках с криком побежал прямо на него. Он отбил меч одним топориком, упал на колени и тяпнул стража по голени. Страж бросил меч, он подхватил его и вонзил в стража.

Мимо его головы пролетела стрела. Он схватил почти обезглавленного стража и рывком прикрылся им от второй стрелы. На бегу чувствовал каждую стрелу, пронзавшую тело стража, пока не приблизился настолько, что можно было метнуть первый топорик, какой попал лучнику прямо между носом и лбом. Он взял у лучника меч с ремнем. Бежал, пока не выбежал из передней в большой зал, где не было ничего, кроме светящихся шаров. К нему приблизился великан, он по-думал об О́го, кто был ему большим другом, кто был человеком, а не великаном, человеком непреходящей печали, и он завыл в ярости, с разбега запрыгнул великану на спину и рубил, рубил его по голове и по шее, пока не осталось ни головы, ни шеи, и великан упал.

– Сестра короля!

Ни звука в зале, кроме его эха, безумно заскакавшего по стенам и потолку, а потом пропавшего.

– Ты всех убьешь? – сказала она.

– Я весь свет изничтожу, – сказал он.

– Великан был танцором и нянчился с детьми. Никому в этом мире он ничего худого не сделал.

– Он был в этом мире. Этого достаточно. Где он?

– Где – кто?

Он схватил копье и бросил его туда, откуда, как ему казалось, исходил голос. Копье ударилось в дерево. Шары засияли ярче. Она восседала на черном троне, украшенном каури, несколько рук над троном держали копье. По бокам стояли две стражницы с мечами, рядом с ними почтительно склонились еще две с копьями. Два слоновьих бивня служили подставкой для ног, позади резные колонны высотой с деревья. Голову украшала повязка из плотной материи, обернутая несколько раз так, что походила на пламенный цветок. Переливающееся платье ниспадало от груди до ног, грудь украшала золотая пластина, как будто носившая ее была одной из королев-воительниц.

– Как же тяжко оказаться в изгнании в этом месте безо всякой жизни, – сказал он.

Она пристально глянула на него, потом рассмеялась, что взбесило его. Он вовсе не остроумничал.

– Мне помнится, ты был таким рыжим, даже в темноте. Рыжая охра, как у речной женщины, – произнесла она.

– Где твой сын?

– И как ловок ты был с топориком. А еще Леопард, что странствовал с тобой.

– Где твой малец?

– Бунши, это она говорила: «Они найдут твоего мальчика, особенно тот, кого зовут Следопытом. Утверждают, что у него нюх есть».

– Утверждают, что и у тебя коу имеется. Где твой паскудный мальчишка?

– Что тебе до моего мальчишки?

– У меня дело к твоему сыну.

– У моего сына нет никаких дел с людьми, кого я не знаю.

Он почуял, как крадется тот в темноте, стараясь двигаться в тени, двигаться тихонько. Подходит справа. Тот мужчина даже не повернулся, просто метнул топорик, и страж упал в темноте. Взвизгнул и упал.

– Сзывай их. Пошли за каждым стражем. Я прямо тут гору трупов сложу.

– Что тебе нужно от моего мальчика?

– Сзывай всех. Зови своих стражей, своих убийц, зови своих великих мужей, зови своих лучших женщин, сзывай своих тварей. Смотри, как устрою я озеро крови перед самым твоим троном.

– Что ты хочешь от моего мальчика?

– Я добьюсь справедливости.

– Ты добьешься отмщения.

– Я добьюсь того, чему сам имя дам.

Он шагнул к трону, и две стражницы слетели на него с веревок. Первая, с мечом, пролетела мимо, зато вторая, с дубиной, сбила его с ног. Он упал на спину и заскользил по гладкому полу. Подбежал к мечу мертвого стража, схватил его как раз перед тем, как вторая охранница опять обрушила на него дубину. Замахнулась она крепко, но не сумела быстро остановить его разворот. Он пнул ее в спину, и она упала. Он напал, но она вздернула дубину вверх и ткнула ею ему в грудь. Он упал на спину, а она вскочила на ноги. Он попытался защититься мечом, но охранница топнула ему по руке. Он лягнул ее в коу, и она, тяжело осев на колени, рухнула ему на грудь, дух из него вышибла. Охранница ударила его в лицо кулаком, затянутым в жесткую кожу, и еще раз ударила, и еще ударила – и вырубила его.

Слушай же. Очнулся он в чем-то похожем на клетку, что висела над полом. То и была клетка. Помещение же темное, красное, не тронный зал.

– Он требовал, чтоб я ему грудь дала. Вот поиздевались бы в сказаниях, если б хоть один гриот жил в этих краях! Ты скажешь, что ж это за земля такая, где ни одного гриота нет. Заметь, невзирая на то, что ему уже больше шести лет было и был он мальчиком, кому скоро мужчиной стать предстояло. Он к груди моей припал еще раньше, чем в лицо мне взглянул.

Мужчина повернулся в сторону, откуда приходил голос. Пять факелов висели в ряд на стене справа от него, но не освещали ничего. Внизу – темень и тень, возможно, трон, только ему не было ничего видно над двумя тонкими стойками, вырезанными в виде птиц.

– Дай мужчине свободу рук, и он обшарит ими тебя всю. Дай мальчику… В общем, он от нее не откажется. А что сказали бы боги о женщине, что отказала своему ребенку в еде? Ее мальчику? Да, они были слепы и глухи, но какой бог все равно не осудит мать за то, как она взращивает будущего Короля? Взгляни на меня: разве могло бы молоко быть в этих сиськах?

Она примолкла, будто ответа ждала.

– И все ж, даже зрелые, все вы, мужчины, должны грудь сосать. И мой драгоценный сын. Припадает к груди, как на войну является. Надо ли мне рассказывать тебе, что он едва мне соски не откусил? Левый, потом правый? Кожу содрал, плоть прокусил, а все знай себе сосет. Ну, я же женщина. Я кричу на него, а он не перестает, глаза закрыл, как вы, мужчины, закрываете, когда время извергнуть подступает. Мальчик мой, пришлось мне за горло его взять да придушить, пока не отпустил. Мальчик мой, а он смотрел на меня и улыбался. Улыбался. А зубы красные от моей крови. С тех пор я ему служанку посылала. Та оказалась не глупа на голову. Сама резалась каждую ночь, чтоб он пососать мог. Что в этом странного? Мы странные? Ты же ку. Вы же режете корове горло, чтоб крови напиться, что в таком странного?

Тот мужчина ничего не ответил. Ухватился за прутья клетки.

– Все твои мысли – у тебя на лице. Смотришь на меня – сплошь презрение, сплошь осуждение. А знаешь ли ты, что значит ребенка иметь? На что ради этого готовы?

– Не знаю я. Наверное, бросить его, чтоб убили. Нет, продали. Нет, чтоб его украли и взрастили вампиры. И может, чтоб всегда был под рукой, чтоб кто-то попросил кого-то малышку отыскать, и притом вранье на вранье лепить, чтоб никто даже не догадался, что у тебя сын есть. Не это ли смахивает на то, что значит ребенка иметь?

– Замолчи.

– Ты, должно быть, прекраснейшая из матерей.

– Я не позволю тебе и приблизиться к нему.

– Ты дала ему уйти, или ты опять потеряла его, прекрасная мать?

– Ты, похоже, считаешь, что сын мой в пороке погряз.

– Сын твой и есть порок. Бес…

– Ничего ты не знаешь. Бесами рождаются. О том все гриоты поют.

– Нет у тебя ни одного гриота. А бесов творят. Ты творишь их. Ты творишь их, оставляя любому, кто в мыслях склонен…

– Ты смеешь знать, что творится у меня в голове? Ты судишь меня, Королеву? Кто ты такой, чтоб учить меня, как мне обходиться с моим ребенком? У тебя их ни одного нет. Ни единого.

– Ни единого.

– Что?

– Ни единого.

И тот мужчина рассказал ей такую историю:

«Имен у них не было, потому как гангатомы никогда не дают детям имена, для них все это очень уж странно. Что вовсе не значит, что гангатомов странное очень уж волнует. Только если одного звали, скажем, Жирафленок, то всем в селении известно было, кого они зовут. У меня не так, как у тебя, ни один из детей не был моей крови. Но я был похож на тебя: позволил другим растить их и твердил, что это для их же собственного блага, когда благом это было – для меня. Кто-то сказал, что Король Севера обращал речные племена в рабство и гнал рабов на войну, вот мы и отправились за ними, потому как война та же лихорадка – заражает всех. Мы забрали их из Гангатома, но некоторые идти с нами не хотели. Я сказал детям: «Пойдемте», – и двое из них ответили: «Нет», – потом трое, потом четверо, ведь почему должны они были уходить с человеком, кого не знали, и еще с одним, кто им не нравился? А тот, кто мне напарником был, он сказал: «Смотрите-ка», и показал им монету, а потом закрыл ладони, а когда раскрыл их, то монета исчезла, он опять кулаки сжал и спросил, в какой руке монета, и Жирафленок указал на левую, тогда он разжал левый кулак, и оттуда вылетела бабочка. Скажу тебе правду: они за ним пошли, а не за мной. Так что все мы за ним шли до земли Миту, там мы и жили на дереве баобаб. И мы сказали детям: «Вам нужны имена, ведь Жирафленок и Дымчушка – это не имена, просто люди зовут вас так». Один за другим они перестали на меня сердиться, Дымчушка – последней. Разумеется, альбиносу, еще мальчику, но ростом со взрослого мужчину, мы дали имя Камангу. Жирафленка, кто всегда был высоченный, нарекли Нигули, потому как он вовсе не был похож на жирафа. Совсем не пятнистый, да и длинными были у него ноги, а не шея. Косу – так нарекли мы мальчика без ног. Он катался повсюду, как колобок, но всегда попадал в грязь, или в дерьмо, или в траву, или (и тогда вопль его раздавался) на колючку натыкался. Сперва мы сросшимся близнецам единое имя дали, так они принялись честить нас, будто две старые вдовушки. «У вас с ним все общее, а все равно имена разные», – говорили они нам с Мосси. Так что того, кто пошумней, мы назвали Лоембе, а того, кто потише, но тоже громкого, назвали Нканга. И Дымчушка. Тот, кто моим был, сказал: «Кто-то из них должен носить имя из мест, откуда я родом. Кто-то должен напоминать мне обо мне». Вот и дали мы Дымчушке имя Хамсин, в честь ветра, что дует пятьдесят дней. Ты говоришь мне о детях… какое имя было у твоего мальчика, кроме как малец? Ты когда-нибудь именем его нарекала?»

– Заткни пасть.

– Ты, королева среди матерей…

– Молчи! – Она заерзала на сиденье, но оставалась в темноте. – И не подумаю сидеть здесь, выслушивая суждения мужчины. Невесть что плетущего про моего мальчика. Не гнев ли привел тебя сюда? Уж точно не мудрость. Как играть станем? Мне привести сюда сына прямо сейчас, а тебе нож дать? Любовь, она слепа, разве не так? Мне больно от твоих утрат. Но ты с тем же успехом мог бы поведать мне о гибели звезд. Моего сына здесь нет. Как быстро отказываешься ты понимать, что и он тоже жертва. Что я, проснувшись, услышала, что мой сын пропал. Похищен. Что мой сын так много лет и лун не живет ни своей волей, ни моей. Откуда бы ему о чем-то еще знать?

– Некий бес с трех мужиков ростом и с крыльями шириной с каноэ проскользнул в твой дворец незамеченным.

– Убрать его, – велела она стражам.

Ткань упала на клетку, и вокруг него все стало черно. Клетка упала на землю, и тот мужчина больно ударился о прутья. В темноте его держали дольше всего – кто разберет, сколько ночей? Потом ткань с клетки сняли, он оказался в другом помещении с дырой в крыше, через которую уходил в небо красный дым. Сестра Короля стояла у другого кресла, не похожего на ее трон, но с высокой спинкой.

– Мое родильное кресло показывает мое прошлое. Знаешь, что я вижу? Он родился ножками вперед. Я приняла бы это за знамение, если б верила в знамения. Что Соголон говорила о тебе? Утверждают, что у него нюх есть. Может, это и не она рассказала мне. Тебе хочется найти моего сына. Мне бы тоже этого хотелось, но не с той же целью, что и тебе. Мой сын – тоже жертва, даже если и отправился в Мверу по своей воле, почему ты не можешь этого понять?

Он не сказал ей: «Потому, что я видел твоего мальчика. Видел, как он выглядит, когда считает, что никто его не видит».

– Моя йируволо[63] говорила, что мне следует верить: ты найдешь моего мальчика. Может, даже и спасешь его от летучей мыши. По-моему, она дура, но все же… мне нечем закончить то, что я собиралась сказать.

Она кивнула на Следопыта, и одна из ее водонош подошла к нему с куском ткани, зелено-белым. Оторванным невесть от чего.

– Говорят, у тебя нюх, – сказала Сестра короля.

Она указала на него, и водоноша подбежала к клетке, бросила тряпку и сразу отбежала прочь. Он подобрал тряпицу.

– Это скажет тебе, куда он направляется? – спросила она.

Он сжал ткань, но нюхать не стал, держал подальше от носа и подловил Сестру короля: та, смотря во все глаза, ждала. Он отшвырнул тряпку. Клетку снова накрыли.

Когда он проснулся в тронном зале, то понял, что проспал не день и не два. Что его, должно быть, окурили колдовскими пара́ми или усыпили с помощью магии. В зале было светлее, чем прежде, но все равно сумрачно. Она сидела на троне, те же женщины стояли сзади нее, стража по обеим стенам, и какая-то старуха с белым лицом шла к нему. Руки ему оставили свободными, зато надели медный ошейник, что тер шею, как древесная кора. Позади него стояли два стража, они придвинулись ближе, когда он попытался шаг сделать.

– Я еще раз делаю тебе предложение, Следопыт. Найди моего мальчика. Разве не понимаешь, что его надо спасти? Не понимаешь, что винить его нельзя ни в чем?

– Всего несколько дней прошло, как ты говорила: «Я не позволю тебе приблизиться к нему», – напомнил он.

– Да, приблизиться. Кажется, Следопыт единственный человек, кто знает, как близко подобраться к моему сыну.

– Это не ответ.

– Возможно, я взываю к тому самому сердцу, какое жаждет мщения. Взываю тоже от сердца.

– Нет. У тебя мужчин не осталось. Сейчас ты просишь человека, что поклялся убить его.

– Когда ты клялся? Кому? Должно быть, это одно из ваших мужских словес, вроде того, когда вы говорите, это лучше всего, но это мое любимое. Никогда не верила ни в клятвы, ни мужчинам, кто дает их. Мне нужно твое слово, что, если я освобожу тебя, ты найдешь моего сына и вернешь его мне. Убей монстра, если должен.

– У тебя солдаты-пехотинцы есть. Почему бы их не послать?

– Посылала. Потому и прошу тебя. Могла бы тебе и приказать. Я же твоя Королева.

– Никакая ты не Королева.

– Здесь я Королева. И когда ветер в этих землях переменится, я буду матерью Короля.

– Короля, какого ты теряла дважды.

– Так найди его мне. Как унять мне твою печаль? Я не в силах. Но я знавала утраты.

– Разве?

– Разумеется.

– Тогда душе моей узнать это приятно. Теперь скажи мне, что я не единственный, кто вернулся домой отыскивать твоего сына, у кого половины головы недостает. Или только руку какого-то еще сына. Или его, дражайшего, с дырой там, где когда-то были у него грудь и живот. Или, может, свисающего с…

– Надо ли нам сравнивать любимых, умерщвленных, и детей, погубленных зверски? Вот тут ты и посуди, лучше ли ты меня?

– Твоему ребенку просто больно сделали.

– Моих других детей умертвил мой братец.

– Будем сравнивать с тем, чтоб ты победительницей вышла?

– Я никогда не говорила, что это состязание.

– Тогда перестань стараться победить.

Он промолчал.

– Ты готов найти твоего Короля?

Он помолчал. Выжидал. Понимал: ей хочется, чтоб он подождал, помолчал, подумал, даже поборолся с самим собой мысленно, а потом пришел к решению.

– Да, – сказал.

Старуха подняла на него взгляд, склонила голову набок, будто так можно определить, правду ли говорит человек. И изрекла:

– Он лжет. Сомнений нет, он убьет его.

Он ударил локтем в нос стоявшего сзади стража, оттолкнул его, схватил и выхватил из ножен его меч и глубоко вонзил меч в живот его обладателя. Не глядя, пригнулся, зная, что другой страж постарается ударить ему по шее. Меч этого стража просвистел у него над головой. Он извернулся и снизу рубанул его по икре. Страж упал, и тот мужчина поразил его мечом в грудь, а потом забрал и выпавший из руки второго стража меч. Появились, будто из стены выскочили, другие стражи. Первыми двое подступили, и он с двумя мечами в руках стал Мосси с востока, о ком не ведал ни сном ни духом с тех пор, как Мосси оставил на земле надпись своей кровью. Мосси не пришел к нему нынче: просто Следопыт представил себе его стоящим на камнях и орудующим двумя мечами. Он ударил ногой первого стража по яйцам, запрыгнул на него, когда тот упал, и с лету напал на двух других стражей, отбил левым мечом их копья, правым мечом пропорол одному живот и рубанул другого по плечу. Вдруг бах! – из спины его брызнула кровь, а нанесший рану страж готовился рубануть еще раз. От второго удара этого стража он увернулся. Страж опять замахнулся, но замешкался: ясно стало, что отдан приказ не убивать. Мешкал страж слишком долго: меч Следопыта пронзил его насквозь.

Его окружили. Он бросился на воинов – те отступили. Ошейник туго сдавил ему горло, словно бы рука, туже затягивающая петлю. Оба меча выпали из его рук. Он закашлялся – и не мог кашлянуть, зарычал – и рыкнуть был не в силах. Туже, туже: лицо распухло от приливавшей крови, голова того и гляди расколется. И глаза лопнут. Испуг. Не испуг. Потрясение. «Вид делаешь, словно ты не знал. Гадкий мужик, ты должен был знать. Заклинание Сангомы пропадает в тебе. Ты уже не будешь властвовать над металлами». Ни ветерка не попадало в нос, ни дуновения не вылетало. Он упал на одно колено. Стражи расступились. Он поднял голову, слезы ослепляли его, а старуха вытянула правую руку и сжала ее в кулак. Она не улыбалась, зато выглядела как женщина, что радовалась пришедшей в голову мысли. Он попробовал снова кашлянуть: старуху он едва различал. Пошарил рукой по полу и нашел меч. Ухватил его в горсть, поднял, словно копье, сильно и быстро метнул. Копье ударило старухе точно в сердце. У той глаза на лоб вылезли. Она разинула рот, и из него полилась черная кровь. Старуха упала, а ошейник, сломавшись, свалился с его шеи. Страж ударил его по затылку.

– Понюхай это, – велела Сестра короля Следопыту, когда тот очнулся. Кто знает, что это было за помещение, только был он снова в клетке, а у ног его лежал тот же клочок ткани.

– Это от него. Любимая его простыня. Он заставлял прислугу стирать ее каждую четверть луны, на самом-то деле когда-то она разноцветной была. Могу предложить тебе новую сделку. Найди и верни его обратно, поступай как угодно с другим. Если сможешь убраться из Мверу. Заходят сюда многие, но еще ни один не смог выйти.

– Колдовство?

– Что за ведьма захотела бы, чтоб человек остался? Но ты можешь попробовать уйти. Понюхай тряпку.

Он схватил кусок ткани, поднес к носу и глубоко вдохнул. Запах заполнил ему голову, и он понял, что к чему, еще до того, как нюх его в полет полетел за тем, что запах издавало, и влетел в сестру королевскую да прямо меж ног ей уткнулся.

– Взгляни на себя. Хотел узнать, куда сын мой направляется, а я тебе указала, откуда он на свет появился. – Она громко засмеялась и смеялась долго, а смех ее по всему пустому залу прокатывался. – Ты. Это ты-то собираешься весь мир изничтожить? – произнесла она и оставила его.

В ту ночь Следопыт, не ведая сна, шагал по джунглям сновидений. Мимо деревьев низеньких, как кустики, и кустов, высоченных, как слоны, шел он и искал его. Вышел к пруду с застывшей водой, где, казалось, жизни не было вовсе. Сперва он увидел самого себя. Потом увидел облака, потом горы, потом тропу и убегающих слонов, потом антилоп, потом гепардов, а за ними еще одну дорогу, что вела к городской стене, а над стеной башня, он из башни выглянул, а потом уставился прямо на него: глаза в глаза – тот, кого он разыскивал. Этот человек (в диковинку ли вообще было ему слышать зов Следопыта?), он заранее знал ответ на незаданный вопрос.

«Ты знаешь, что я могу тебя убить в твоем же сне», – сказал он.

«Зато ты удивляешься, с чего это я позвал тебя, злейшего из врагов своих, – ответил Следопыт. – Не лги мне. Ни один человек не в силах выйти из Мверу, но ты никакой не человек».

Тот с улыбкой произнес:

«Верно, из Мверу не уйдешь без того, чтобы либо погибнуть, либо с ума сойти, так положено богиней, какая мстит мне. Вот если только найдется тот, против кого бессильно волшебство и кто выведет тебя. Только что я получу за это?»

«Тебе нужна голова этого мальца. Только я один могу отыскать его», – сказал Следопыт.

То была ложь, потому как он потерял все следы запаха мальца, а позже еще и узнает, что у мальца больше не было запаха: воистину никакого вовсе, – но оставалась сделка между ним и Аеси.

«Скажи мне, где ты будешь во дворце, когда узнаешь», – попросил Аеси.

Но не он пришел за ним, на самом деле одна и еще половина луны понадобились, чтобы исполнить это, и север уже давно метнул первые копья в юг. Увакадишу и Калиндар.

Вот что произошло. Следопыт проснулся от звука падающих тел. В его клетушку зашел страж и молча кивнул, мол, давай за мной. Оба они переступили через мертвых охранников и пошли дальше. По коридору, мимо прихожей, по ступеням вниз, по ступеням вверх и еще раз вниз. Еще по одному коридору – мимо множества мертвых стражей, спящих стражей и поваленных стражей. Этот, молчавший страж указал на лошадь, что ожидала у подножья большой лестницы, ведшей из дворца, и Следопыт, что обернулся сказать неведомо что, лишь увидел его широко раскрытые, но ничего не видящие глаза. Потом страж упал. Следопыт сбежал по ступеням, остановился на середине, чтоб подобрать меч убитого охранника, потом сел на лошадь и поскакал прочь – мимо курящихся серой озер, через туннель, прямо на край Мверу. Лошадь припала до передних копыт и сбросила его, но, даже слетая с лошади, он сумел удержаться за уздечку. Лошадь повернулась и вскачь умчалась обратно.

Следопыт продолжал идти и через некоторое время разглядел в темноте фигуру под капюшоном. Он сел, скрестив ноги, и наполнил себя воздухом, как проделывала Соголон, оторвался от земли и поплыл по воздуху. При приближении Следопыта человек в капюшоне поднял руку, веля остановиться. Он указал вправо, и Следопыт пошел направо, а когда сделал десять и еще пять шагов, из земли прямо перед ним вырвался огонь. Он отскочил. Тот, что в капюшоне, поманил Следопыта сделать десять шагов вперед и дал знак остановиться. Земля под ним треснула, раскололась и с громким грохотом широко разошлась в судорогах, как при землетрясении. Провожатый опустился на обе ноги, теребя в правой руке что-то липкое. Швырнул это – чье-то сердце – в расщелину, и расщелина, издав хриплое шипенье и кашель, закрылась. Потом взмахом руки подозвал Следопыта. Бросил еще что-то, и оно заискрилось в воздухе, будто молния. Искра за искрой, за ней еще искра, а потом бум! – и Следопыта сбило с ног.

«Вставай и беги, – произнес провожатый. – Больше мне никого из них не сдержать».

Обернувшись, Следопыт увидел приближавшееся облако пыли. Всадники.

«Беги!» – заорал провожатый.

Следопыт припустил (всадники настигали его сзади) туда, где стоял тот, в капюшоне, и оба они встали рядом. Следопыт дрожал, глядя на надвигавшихся прямо на них всадников. Он видел, как спокоен стоявший рядом, и это спокойствие понемногу передавалось ему, хотя все в нем так и рвалось заорать: «Нас затопчут, етить всех богов, почему мы не бежим?» Уже ощущалось дыхание одного из всадников, когда тот въехал в стену, какой не было. Один за другим люди и лошади врезались в стену, помногу за раз, некоторые из лошадей сломали себе шеи и ноги, кто-то из всадников взлетел в небо и шмякнулся об стену, какие-то лошади резко встали, сбросив своих седоков.

Следопыт ухватился за Аеси, а тот, проходя мимо, потащил его за собой.

– Вот это и есть история, какую я выбрал и подарил тебе, – сказал я.

– Так ведь, так это ж… так… это ж никакая не история. Даже и не половинка ее. Твоя история всего наполовину прелестна. Мне что, убить только половинку тебя? И кто такой человек, кто вовсе и не человек? Кто он? Мне нужно его имя, и я получу его!

– Ты разве не знаешь? Его зовут Аеси.

Белый человек весь посинел. Челюсть у него отпала, он обхватил себя за плечи, будто продрог.

– Палач богов?!

Я не отрешился ото сна. И все же я был там, но находился в другом лесу, совсем не том, в каком я шагал прежде. Я несколько раз моргнул – но лес так и оставался другим. Ни живой души, никакого шевеленья. Ни одного запаха жизни: ни нового цветка, ни недавнего дождя, ни свежего помета, – паук пропал, как подзабытая мысль. У ног моих куча чего-то бледно-серого и белого, вполне тонкого, чтобы просвечивало, как сброшенная кожа. Рядом, прячась в траве, два моих топорика и черная перевязь, чтоб их носить. Я сунул палец в щель, какую проделал в коже, и поднял перевязь, а с ним и перо Найки. Стоило перышку коснуться моего носа, как мне открылся весь его путь.

Позади меня, шагах, может, в тридцати, потом направо, потом поворот, потом вниз, возможно, по склону холма, потом на ту сторону, потом опять вверх, наверное, холмик небольшой, но все ж покрытый лесом, потом туда, откуда он еще не ушел. Или то все еще могло быть своего рода джунглями сновидений. Раз в Малакале я услышал, как пьяный мужик в баре говорил: коль заплутал ты во сне и понять не можешь, спишь ты или не спишь, глянь на руки свои, потому как во сне у тебя всегда окажется четыре пальца. Мои руки показывали пять.

Схватив свои вещи, я побежал. Шагов сорок по мокрой траве и грязи, сквозь папоротники, что жалили мне икры, потом вправо, почти в дерево и, проскальзывая среди них влево, вправо и влево, перепрыгнул через труп какого-то зверя, потом медленнее, потому как лес стал слишком густым, чтоб бежать, на каждом шагу попадались кусты или дерево, потом поворот, похожий на речку, потом вниз по холму, пока я вначале не учуял речку, а потом и услышал водопад, ниспадавший по камням. И перелез через скалу, поднимаясь медленно, но все равно оступился и порезал икру об острый край скалы так, что кровь пошла. Только кто остановится, чтоб на кровь любоваться? Я спустился к реке и побрел по воде, смывая кровь, и много времени спустя выбрался на берег, что поднимался все выше и выше, а потом вынул топорик и стал прорубаться сквозь кустарниковую чащобу: все это время запах Найки становился сильнее и сильнее. И я рубил и продирался сквозь толстые и мокрые листья и ветви, стегавшие меня по спине, пока не вышел даже не на поляну, а просто к нескольким высоченным, выше башен, деревьям, между которыми хватало свободного места. Он был близко, до того близко, что я смотрел у себя над головой, ожидая, что Сасабонсам уже подвесил его высоко. Или что они с Сасабонсамом станут заодно, как вампир с вампиром, и оба уже примериваются, как затащить меня на одно из этих деревьев и разодрать пополам. Вообще-то я ждал, что зреет такое в глубине того, что заменяло Найке душу.

Я шагал. Слышал свои же шаги по кустам. Какой-то мужик шагал впереди меня, впереди на несколько шагов, и я раздумывал, как это не заметил его раньше. Шел он совсем не спеша, в походке ничего особого, просто брел. Волосы длинные, вьющиеся, когда запахнул свой плащ поплотнее, то показались руки, светлые, как сам песок. Сердце у меня отчего-то екнуло. Подбежал к нему поближе и встал, сам не знаю почему. Совсем рядом влажные волосы, острый срез от нижней челюсти до подбородка, борода рыжая, скулы высокие – всего этого мне хватило, чтоб подумать: «Он это», и не хватило, чтобы сказать: «Нет, не может этого быть». Плащ скрывал его ноги, но я узнавал широкую походку: мыски ног уходили в почву раньше пяток, даже в сапогах. Я ждал его запаха, но не донесся никакой. Плащ упал и сложился в кустах. Сперва я увидел его лодыжки, зеленые от травы и коричневые от грязи. Потом икры, всегда такие толстые и сильные, так не похожие на икры любого из мужчин в этих краях. А его бедра сзади, его ягодицы, всегда такие гладкие и белые, будто и не лежал он никогда голым под солнцем на вершине баобаба, как какая-нибудь обезьяна. Над ягодицами его деревья и небо. Ниже плеч его деревья и небо. Над его ягодицами дыра, пустота, все выедено от живота до спины, осталась лишь брешь, большущая, как целый мир. Капала кровь, падали кровавые кусочки, а он все равно шагал.

Зато я не мог. Никогда не были мои ноги так слабы, и я упал на колени, тяжело и медленно дыша, ожидая, когда в душу мою вселится Итуту. Не вселилось. В голове не осталось ничего, кроме желания прильнуть к нему, обнять руками голову, потому как отовсюду налетали мухи, и плакать, и рыдать навзрыд, и кричать, кричать, кричать, обращаясь к деревьям и небу. И читать то, что написал он собственной кровью на песке:

«Малец, малец был с ним».

«Красавец мой, – кричал, плача, я, – как мог я опоздать! Я должен был прийти раньше, чем покинешь ты этот мир, обратить душу твою в нкиси и носить у себя на шее, так, чтобы мог я гладить ее и чувствовать тебя». Какой-то мистик с нкиси в форме пса сказал: «Один страдающий дух хотел бы переговорить с тобой, Волчий Глаз», – только мне слова были не нужны. Я назвал его по имени, и оно воющим стоном сошло с губ.

Этот Мосси шел себе и шел в чащу кустов. Это я понимаю. Наверняка приходит время, когда в горе не остается ничего, кроме дурноты, меня же с годами мутит от дурноты. Я бесился и ревел во все горло, а запахи и той твари, и того вампира оба вошли в меня, и я поднялся, вынул оба своих топорика и побежал, крича в ничто и прорубаясь сквозь ничто. Бежал от чего-то нового, должно быть, это главная ведьма старается нанизать на иголку с ниткой за смертью смерть и сшить их воедино. Мой отец, кого я не знаю, и мой неотомщенный брат. И Мосси, и еще так много кто. Не главная ведьма, а бог загробного мира рассказывает мне о неправедно умерших, что я должен исправить, как будто это из-за меня они мертвые. Как Следопыту, что не живет ни ради кого, надзирать за таким множеством мертвых? Надо ли его винить за них за всех? Голова у меня с головою в разлад пошла, я спотыкаться стал. Леопард, вот кому надлежало бы тут быть – прямо сейчас, – чтоб вонзил я ему нож в самое сердце. Нога зацепилась за поваленное дерево, и я упал.

Когда взглянул вверх, то увидел ноги. Висевшие высоко надо мной, даже если бы я на ногах стоял. Болтающиеся ноги, белые, как каолиновый порошок, и с черными ступнями. Ребра, выпирающие из узкой груди, и подтеки черной крови, засохшей на животе. Два черных пятна там, где когда-то были соски, и кровь, что текла из них и засохла. Следы укусов по всей груди, на шее и левой щеке. Кто-то выискивал местечко понежнее, чтобы укусить. Подбородок уперся в грудь, руки разведены в стороны и привязаны лианами. Шире обычного распростертые крылья застряли в ветках и листве.

– Найка, – прошептал я.

Найка не шевельнулся. Я громче позвал его по имени. Хихиканье донеслось из кустов внизу. Я глянул в заросли, а заросли глянули на меня. Взгляд такой же, как и раньше, глаза, выпученные невесть почему – ни от восторга, ни от злобы, ни от озабоченности, ни даже от любопытства. Просто выпученные. Стал старше. Ростом повыше. Мне было заметно это лишь по глазам да по его худой, костлявой щеке. По мне, лучше бы он смеялся. По мне, лучше б он сказал: «Гляди на меня. Я твой злыдень». Или скулил бы, взывая: «Посмотри на меня, на истинную жертву твою». Он же вместо этого глядел. Наши взгляды встретились, и в его глазах я увидел мертвые глаза Мосси, глядящие в вечность и не видящие ничего. Он метнулся со своего места на травке за миг до того, как мой топорик ударил бы ему в морду. Я вломился прямо в кусты, думая, что звериный рык вылетает из чьего-то еще, а не моего рта. Ломился сквозь ветки, продирался сквозь листья, забираясь в темень кустов. Ничего. Кусающий титьки кровосос-вурдалак все еще хихикал, как младенец. Ушел.

Вверху застонал Найка. Я вышел из кустов и нарвался прямо на руку-ногу Сасабонсама, бьющую мне в лицо.

Ударился о землю головой и спиной. Перекатился на колени и опять вскочил на ноги. Он махал крыльями, но те то и дело бились о деревья, тогда он опустился ногами на землю и глянул на меня. Сасабонсам. Я с его морды глаз не сводил. Эти большие белые глаза, шакальи уши, острые нижние зубы, что торчали из пасти, как кабаньи клыки. Все его тело густо заросло черной шерстью, за исключением бледной груди и розовых сосков, на шее ожерелье из слоновой кости, внизу набедренная повязка, от какой меня смех разобрал. Он прорычал:

– Твой запах, я его помню. По нему и шел.

– Тише.

– Выискивал его.

– Молчи.

– Там тебя не нашел. Вот и съел. Малыши, вкус у них странный какой-то.

Я бросился на него, уклоняясь от его удара крылом. Потом подкатился к его левой ноге и рубанул ее обоими топориками. Он передернулся и пронзительно закаркал по-вороньи. «Вечно ты по пальцам ног бьешь», – прозвучал во мне голос, похожий на мой собственный. Топорик едва тронул его. Он попытался схватить меня рукой, но я увернулся, запрыгнул ему на колено и, спрыгивая, махнул ему топориком по морде. Обушок ударил его по скуле, и он сердито рыкнул, потом сильно врезал мне. Рука его проскочила мимо, зато когти оставили на моей груди четыре царапины. Я упал на одно колено, и он пинком отшвырнул меня. Спина моя влипла в ствол дерева, дыхание оборвалось.

В глазах круги пошли. И все пропало. Подбородок упал на грудь, и я увидел свои соски и живот. Голова сделалась тяжелой, глаза еле двигались. Найка стонал и подтягивался на руках. Подбородок мой опять уткнулся в грудь. Взгляд уперся прямо в кулаки Сасабонсама.

– Шесть их за тебя одного. Глянь, какая тебе цена, – проговорил он.

Он еще что-то говорил, но у меня из правого уха кровь потекла, и слух пропал. Бил он мне в лицо, но я пригнулся, и удар пришелся в ствол дерева. Взвыв, он смазал меня по щеке. Я сплюнул кровь себе на ноги, а ноги мои не двигались.

– «Где мои поторики?» – один малыш приговаривал.

Сасабонсам схватил меня за горло.

– Маленький такой шарик, малышок, он пробовал укатиться. Хочешь знать, как далеко сумел? Это он и говорил: «Отец мой вернется и убьет тебя. Зарубит тебя двумя своими поториками».

– Косу.

– Отцом он звал тебя. Отец? Ты же шаром не катаешься. Нет у тебя сейчас никаких поториков. Ты погляди на себя.

– Косу. Ко…

Он опять ударил меня. Я выплюнул два зуба. Длинными пальцами он обхватил мою голову и потащил меня вверх.

Топорики, он говорил, что отец придет и зарубит тварь топориками.

– Ни разу не пискнул. Я его много раз кусал, пока съел.

– Косу.

Сквозь его толстые вонючие пальцы мне видны были лишь проблески света. Когти его царапали мне шею.

– Я уж до позвоночника его на спине добрался, а он все не плакал. Потом он умер. И я прокусил ему затылок и засо…

– Етить всех богов.

Он бросил меня, и покой снизошел на меня, пока я летел, потом все оборвалось, когда я упал на кучу веток и листьев. Он схватил меня за коленку, но я ударом ноги отбросил его. Хихикая, он снова схватил меня за ногу и, продолжая хихикать, потащил из кучи веток. Спиной и головой я ударился о землю, а потом стал двигаться: он потащил меня.

– Ты дурак, и она дура. Она, та в золотом и красном, она только и делает, что сидит. Видел я ее в окно. Только я мальца знаю. Прихожу за ним куда надо, и он за мной идет. Он даже зовет меня, это белый его учит, как звать. Мне малец всегда был без надобности, раз я ему не нужен, ему тот, с молнией, нужен, а зовет он меня, и я прихожу его забирать, а скоро ночь, и я улетаю с ним, а он говорит, мол, слышал я, как мать моя говорила про волка и его щенят, как старается она сделать его своим солдатом, а они живут на обезьяньем хлебном дереве, а я говорю, мол, как раз этот и убил моего брата, слышал я, он говорил это, а малец говорит, мол, полетели, я у тебя на спине, я тебе покажу, а он меня заберет.

Я выдавливал из себя: «Тише», – только слово замирало, еще с губ не слетев. Не знаю, куда он меня тащил, у меня вся спина была ободрана об траву, землю, о камни в воде, потом голова моя ушла под воду, когда он потащил меня по реке, затылком стукнулся я о камень и погрузился во тьму. Когда очнулся, то по-прежнему лежал под водой, кашлял, задыхался, пока он снова не вытащил меня на траву под деревья.

– Беленький тот, красавчик, тот, когда я его давил, пока не увидел, как кровь у него под кожей течет, прелесть просто, он – боец, он боец получше тебя. Научился у того, с двумя мечами. Вдвоем они, я дверь выламываю, а они вдвоем с дерева соскользнули, говорят, мол, сразимся с тобой. И ведь скакнули на меня и ударили, и тот, с двумя мечами, бросил один меч белокоженькому, и он на меня пошел, мальчик этот, он скакнул, и мальчик этот, он меня по башке вдарил: больно, – а взрослый меня в бок прям вот сюда мечом ударил, прям вот сюда, и меч мне в грудную клетку уперся прям вот тут, я двинул его кулаком, и он упал, так белокоженький подбежал ко мне, пригнулся, прежде чем я смог крылом его сшибить, ухватил меня за крыло и проткнул его насквозь, видишь, вон там до сих пор еще дырка, это ее белокоженький проделал, и я схватил его вот этой ногой, схватил его другой ногой да зашвырнул вверх на дерево, он об ветку треснулся и затих. Да-да. А тот, что шарик, он подкатился ко мне сзади и сбил меня с обеих моих ног. И я упал, а он смеялся, так я схватил его, прежде чем он удрать успел, и куснул его, кусок мяса вырвал, сладенькое мясо, сладенькое, сладенькое мясцо, и я еще куснул, а тот волосатый закричал. Он посадил кой-кого из них на лошадь и ударил лошадь. И они ускакали, а он на меня напал, злой такой, а мне злые нравятся, а он все дерется, дерется и дерется, и колет, и рубит, и до глаз моих добирается, меч-то я перехватил, так этот белокоженький свой вонзил мне прямо в зад, и тут я взъярился, да уж.

Он вытащил меня из светлой травы в темную, и надо мной тоже темно было. Я опять пнул его в руку, а он вздернул меня вверх да и шмякнул опять об траву. Кровь опять потекла у меня из уха.

– Схватил я белокоженького и всмятку его, всмятку, всмятку, всмятку, всмятку его, пока из него все соки не вышли. А тот, длинноволосый, он как рыкнет, как рыкнет, как пес все равно, зато дрался он как воин, он с двумя мечами лучше был, чем ты с одним топором. Стой, не дрыгайся, дай я и тебя тоже всмятку, говорю я ему, а он и так делает, и так, будто муха, и рубит меня по спине – кожу рассек! Кожу мне никто не рассекал, уж много лун не приходилось мне собственную кровь видеть, потом он в воздухе через голову прыгает, лучше, чем ты, и всаживает меч мне в пузо, а сам смотрит на меня, а я стою и притворяюсь, чтоб он смотрел на меня, потому как у многих такое понятие, будто там, внизу, что-то есть, а внизу там нет ничего, одно мясо. Вот этой рукой я сшиб его.

Он бросил меня, чтоб руку свою показать.

– И этой рукой меч вытащил. Я мечом хорошо не умею, так он за ножом полез, ну я и проткнул ему грудь, будто пальцем в грязь ткнул. Меч выхватил, махнул и горло ему перерезал. А потом подлетел к нему и поначалу самое вкусненькое съел. А-а, живот, потом такое рыжее, а-а, жирное, как у борова. Так понимают, будто брату моему мясо нравится, а мне нравится кровь, только я что угодно сожру.

Я жалел, что голоса у меня не было, чтоб умолять его перестать, жалел, что у него ушей не было, чтобы услышать.

– Потом я за других взялся, за убежавших, да, взялся. Как им далеко упрыгать, если я быстрее лошади? Этот, двухголовый.

– Их двое было, сукин ты сын. Двое.

– Другая голова, он плакать стал, брата жалеть. Знаешь, что я тому страусу сказал?

– Нигули. Его имя Нигули.

– Странный на вкус. Ты их чем-то необычным кормишь? Он плакал. Я говорю, мол, плачь, мальчик, плачь. Ты не тот, за кем я пришел, это его надо бы съесть вместо тебя.

– Нет.

– Соврал. Враки. Враки. Я соврал. Я б сперва тебя съел, а потом их. Они тебя Отцом звали?

– Я был…

– Ты ни одного не породил. Ты ни одного и не берег. Раскрыл загон настежь и волка впустил.

– Это Леопард. Леопард убил твоего брата.

Он опять схватил меня за горло.

– Та, призрачная, я ее никак схватить не мог. Она что пыль по ветру, – сказал Сасабонсам.

Он бросил меня на землю. Тьма навалилась на меня ясным днем. Желание убить, желание умереть, в голове твоей они одного цвета, а дверь к одному, ведет к другому. Хотелось сказать, что не будет этой твари радости от того, что он убьет меня, что прошел я эти земли с севера до самого юга, через два воевавших королевства пешком прошел, через стрелы прошел и через огонь, через гибельные умыслы людские – и ни о чем не заботился, так что убей меня сейчас, убей меня, отправь на тот свет, убей меня быстро или убивай меня от пальцев ног до пальцев рук, от колен и выше – мне все равно будет наплевать. Вместо этого я выговорил:

– Ты ни единого гриота не знаешь.

Уши Сасабонсама в голову вжались, он брови сдвинул. И ко мне потопал. Встал надо мной, и я у него меж ног оказался. Он крылья расправил. Морду свою нагнул так, что она прямо перед моим лицом оказалась: его глаз против моего глаза. Гнилое мясо застряло меж его зубов.

– Я знаю, каков маленький мальчик на вкус, – сказал он.

Я вынул два своих ножа и воткнул ему их в оба глаза. Кровь из его глаз почти ослепила мои. Он взревел, как десять львов, навзничь упал на свое правое крыло и сломал его в кости. Заревел еще громче, забился по кругу, пока не ухватился за оба ножа и не выдернул их, вопя при каждом рывке. Побежал – прямо в дерево, упал на спину, вскочил и опять побежал – в другое дерево. Я подобрал палку и швырнул ее позади него. Он вздрогнул, развернулся и побежал, ударившись еще об одно дерево. Сасабонсам пробовал взмахнуть крыльями, но взмахнуть получалось одним левым крылом. Правое поднималось, но оно было сломано и не действовало. Пока он тыкался в деревья, я поискал вокруг ножи. Тварь опять взревела, топала по земле, рвала когтями траву и землю, отыскивая меня, подходя с комьями грязи, листьев и травы, тяжело дыша, ревя и вскрикивая. Потом он дотронулся до глаз и завыл.

Я нашел один нож. Взглянул на его шею. И на бледную грудь с розовыми сосками. Видел, как сильно пугается он всего. Видел, как оперся он на правое крыло и опять сломал его.

Сасабонсам повалился на спину.

Я поднялся и едва не упал на одно колено. Снова поднялся и, хромая, побрел прочь.

Обратно через кусты, вниз по склону холма и через речку. Сасабонсам все еще выл, вопил и орал. Потом он затих.

Я много лун тому назад доискался бы, отчего любая судьба была мне безразлична. Мне было все равно. Найка все еще висел на дереве, все еще старался освободиться. Я нашел один топорик в кустах под его деревом, а в нескольких шагах и другой. Расслышал я его раньше, чем увидел: карабкался, добираясь до Найки, к сладостному месту крови попить. Малец. Я метнул топорик, но от боли в ногах промахнулся всего на расстоянии вытянутой руки от мальцова личика. Он торопливо вскарабкался обратно на дерево. Я бросил второй топорик вправо от Найки и перерубил лианы, что стягивали ему руку. Рывком он освободил ее. Я думал, он скажет что-нибудь. Думал, что не было ничего такого, что он сказать мог, что мне было б небезразлично услышать. Я упал на одно колено. Потом он выкрикнул мое имя, и я услышал хлопанье крыльев.

Обернувшись, увидел Сасабонсама, тот размахивал руками в воздухе и скреб землю, принюхиваясь. Меня вынюхивал так же, как я вынюхивал всех. Я попятился назад и перепрыгнул через упавшую ветку.

А потом был сплошной гром и молнии: один удар, потом три, и все били в Сасабонсама, но не в точку, а просто громыхали и били, расходясь по всему его телу, заскакивая в рот и в уши, огнем, жижей и дымом выходя из глаз и рта, и еще что-то вырывалось у него изо рта, не крик, не визг, не вопль. Вой. Шерсть и кожа на нем загорелись, он зашатался, на колено припал, а молнии все били в него, и гром на него обрушивался, и пал Сасабонсам, и тело его сгорело в громадном пламени, какое так же быстро и угасло.

Найка упал с дерева. Говорил мне что-то, только я не слушал. Подхватил свой топорик, подошел к обгоревшему скелету Сасабонсама и взмахнул им возле его шеи. Размахнулся и рубанул, размахнулся и рубанул, и рубал до тех пор, пока топор через шкуру не пробился, через кости и в землю не вошел. Рухнул на колени и не замечал, что ору, пока Найка меня за плечо не тронул. Я оттолкнул его, едва топориком в него не запустил.

– Убери от меня свои гадкие руки, – сказал я.

Он попятился, воздев руки в воздух.

– Я жизнь тебе спас, – выговорил Найка.

– Ты же ее и забрал. Не велика ценность, но ты забрал ее.

Неподалеку от Сасабонсама вырыл я руками в земле ямку, положил в нее ожерелье из зубов моих детишек, потом опять ямку засыпал. Неспешно похлопал землю, выравнивая ее, и все не мог уйти, все не мог перестать похлопывать и выравнивать, пока не стало чудиться, будто создаю я что-то прекрасное.

– Я так и не схоронил Нсаку. Когда проснулся и увидел ее мертвой, понял, что надо удирать. Потому что обращен я был, понимаешь? Потому что я обращен был.

– Нет. Потому что ты трус, – сказал я.

– Потому что я проспал очень долго, а когда проснулся, кожа у меня стала белой и крылья появились.

– Потому что ты трус бесхребетный, кто только на обман способен. По мне, так она одна только и сражалась. Как ты избавился от этого?

– Моей памяти?

– Твоей вины, – сказал я.

Он рассмеялся:

– Хочешь услышать мое покаяние в том, что предал тебя.

– Я ничего не хочу слушать.

– Просто ты вопрос задал.

– Ты на него ответил. Нет у тебя никакого покаяния, чтоб избавляться. Не человек ты, я понял это еще до того, как на сброшенную тобой кожу наткнулся. Ты действовал, будто тебя чесотка одолела, только в том, чтобы шкуру сбрасывать, нет для тебя ничего нового.

– Верно, даже в облике человеческом я был ближе к змее или к ящерице, даже к птице.

– Почему ты предал меня?

– Значит, все ж таки ищешь раскаяния.

– Етить всех богов на твое раскаяние. Мне свидетельство нужно.

– Свидетельство? Свидетельством это станет, когда до тебя, дружище, дойдет, что я был околдован самим гонором этого. Тебе хочется чего-то большего? Причины? Того, как убеждал я себя, что это справедливо? Наверное, денег или каури? Правда же была в том, что я наелся своим тщеславием досыта. Тебе помнится время, когда я предал тебя? А ты вспомни, как много раз я тебя не предавал. Бултунджи выслеживали меня десять и еще три луны. И в те десять и еще три луны я думал не о себе, а о тебе.

– Теперь похвал желаешь?

– Ничего я не желаю.

Он принялся выбираться из кустов, теперь всех синих в ночном свете. С наступлением темноты кожа его и оперение стали светиться. Я не знал, куда он направляется, и вслушивался в звучание реки, но ничего не слышал.

– Когда Аеси освободил меня, то поведал мне о новом веке, – сказал я. – О том, как грядет еще бо́льшая война, чем та, что ведется тут, война, какая уничтожит все. И в самом сердце этой войны – этот малец. Это омерзительное, извращенное созданье.

– И ты позволяешь ему жить, – сказал Найка.

– Я не знал.

– Мальцу, что привел Сасабонсама к твоему дому, чтоб убить…

– Я сказал: я не знал.

Мы прошли еще несколько шагов.

– Никак не могу от этого избавиться, – признался он.

– От чего?

– Твоей вины.

– Зови мальца, чтобы я смог убить его, – сказал я.

– Как его зовут? Я понятия не имею.

– Зови его просто мальчиком, а то трескани молнией из своих сосков, или из зада, или еще из какого места.

Найка громко рассмеялся. И сказал, что звать мальца ему незачем, он и так знает, где тот. Мы шли через кусты и под деревьями, пока не вышли на опушку, ведшую к озеру. Мне думалось, что то было Белое озеро, но уверенности не было. Похоже на Белое озеро, а если разобраться, то скорее пруд – не очень широкий, зато очень глубокий. Смотрели они на нас так, словно ожидали нашего появления. Леопард, малец и женщина на кургане перед ними, державшая факел, с лицом и грудью, скрытыми под белой глиной, в головном уборе из перьев и камней. Соголон.

Увидеть ее на другой стороне озера не было для меня дивом. Как и то, что я не узнавал ее прежде, наверное, потому, что женщины в этих краях, старея, все делаются на одно лицо. Наверное, она и под глину спряталась, чтоб скрыть ужасные шрамы от ожогов, но оттуда, где мы стояли, я различал нос, губы, даже уши. Раздумывая, как удалось ей выжить, я в то же время не удивлялся тому, что – удалось. Меж тем Леопард, белый от пыли, стоял в нескольких шагах позади нее, а между ними – малец. Малец смотрел на них и на меня. Увидев Найку, он повернулся, собираясь бежать, но Соголон схватила его за густые волосы и притянула обратно.

– Рыжий волк, – произнесла она. – Нет, уже не рыжий. Волк.

Я промолчал. Взглянул на Леопарда. Тот опять в доспехах, как человек, повязанный не собственным делом. Даже не наемник, просто солдат. Убеждал себя, что знать не хочу, что у него в душе творится, что ее захватило и что заставило его, кто не жил ни ради кого на свете, отправиться воевать ради прихотей королей. И их матерей. Взгляни на себя, кого мы когда-то называли бесшабашным и говорили это с любовью и завистью. Как же низко ты пал, стыда ниже, голову вон ниже плеч повесил, будто доспехи тебя горбатят. Малец все еще отбивался, стараясь вырваться от Соголон, и тогда она его шлепнула. Он же устроил то, что я уже видел: взвизгнул, потом занюнил, при том, что лицо его не выражало никаких чувств. Теперь он стал больше, ростом почти с Соголон, только в тупости его просвета заметно не было. Худенький с виду, как мальчишки, что расти растут, но мужчинами не становятся. Гладкий, в одной набедренной повязке, с длинными руками-ногами. Не выглядел он никаким королем или будущим королем. Стоял с высунутым языком, уставившись на Найку. Я сжал в руке топорик.

– Edjirim ebib ekuum eching otamangang na ane-iban, – произнесла она. – «Как падет темнота, обнимаешь и врага».

– Ты перевела для меня или для него?

– Ты изменил тому, за что так долго сражался? – спросила Соголон.

– Взгляни на себя, Ведьма Лунной Ночи. Тебе даже трех сотен лет не дашь. Но, с другой стороны, gunnugun ki ku lewe. Как это ты уцелела, пройдя обратно в дверь?

– Ты изменяешь тому, за что долго боролся, – повторилась она.

– Ты это мне говоришь или Леопарду? – спросил я.

Он посмотрел мне прямо в глаза. Соголон с мальцом стояли на краю воды, и даже в дымке я различал их отражения. Малец гляделся мальцом, факел высвечивал из тьмы его большую голову. Соголон же выглядела тенью. Никакой белой глины, чернее и темнее повсюду, даже на голове, на какой не видно было ни перьев, ни волос.

– Эй, Леопард, неужто ни одного не осталось? Ни одного, кого б тебе не хватало?

Он ничего не сказал, только меч свой потащил. Я глаз не сводил с черной фигуры в воде с факелом в руке. Вода, темно-синяя с наступлением ночи, была спокойна и тиха. Я видел в отражениях, как Леопард побежал на ребенка. Я поднял взгляд как раз, когда он замахнулся мечом на голову мальца. Соголон даже не повернулась, но в мгновение ока хлестнул порыв ветра, сбил Леопарда с ног, подбросил его в воздух и шмякнул о дерево. А сразу за ним летел подхваченный ветром меч, какой молнией ударил Леопарду в грудь. Голова его безжизненно повисла.

Я заорал Леопарду и швырнул топориком в Ведьму Лунной Ночи. Тот прорубился сквозь ветер, и ведьма уклонилась от лезвия, но ручка ударила ей по лицу, и все ее тело замерцало. Белая глина исчезла, потом появилась, потом исчезла, потом опять появилась, потом пропала. Мы с Найкой бегом бросились вокруг этого большого пруда. Соголон была выгоревшей скорлупой, сплошь черная кожа и пальцы, сплавленные вместе, дыры на месте глаз и рта – до того, как появилась белая глина, а с ней и кожа, и убор ее головной с перьями, к чарам ее опять вернулась сила. Ведьма все еще удерживала мальца. Леопард был недвижим.

Малец принялся смеяться: слегка хохотнул, потом загоготал громко, до того громко, что эхо запрыгало по воде. Соголон шлепнула его, но малец продолжал смеяться. Она опять шлепнула его, но он поймал ее руку зубами и больно куснул. Она оттолкнула его, но он не отпускал. Она еще раз шлепнула его, но он все равно не отпускал. Он кусал до того больно, что Соголон уже не могла совладать с ветром, и ее небольшая буря стихла до ветерка, а потом и вовсе улеглась.

Земля дрожала, грохоча, будто треснуть собиралась. Из озера поднялась волна и обрушилась на берег, захлестнув и сбив с ног Соголон с мальцом. Соголон замахала руками, чтоб вновь поднять ветер, но земля разверзлась и поглотила ее по самую шею, а потом сдвинулась вокруг нее. Она вопила и ругалась, старалась двинуться, но не могла.

А вот на берегу и Аеси оказался, словно бы никогда оттуда и не уходил. Аеси стоял перед мальцом, разглядывая его, как разглядывают белого жирафа или красного льва. Любопытства больше, чем всего другого. Малец взирал на него точно так же.

– Как мог кто-то подумать, что ты мог бы стать Королем? – произнес Аеси.

Малец зашипел. Он пригнулся от Аеси, как присмиревшая змея, корчась и извиваясь, будто по земле перекатывался.

– Я уничтожила тебя, – заявила Соголон Аеси.

– Ты задержала меня, – бросил в ответ Аеси, проходя мимо ведьмы и хватая мальца за ухо.

– Перестань! Ты же знаешь, что он истинный король, – прикрикнула она.

– Истинный? Вам желательно матриархат вернуть, так? Линию наследования королей от Сестры короля, а не от Короля? Ты, Ведьма Лунной Ночи, кому, как ты утверждаешь, триста лет, ты знать ничего не знаешь об этой линии, какую поклялась защищать, это великое зло во всех землях и во всех мирах ты собираешься исправить?

– У тебя только и есть, что красивые разговоры да ложь.

– Ложь – это считать, что это отвратительное существо способно быть королем. Он едва говорить может.

– Он рассказал Сасабонсаму, где я жил, – сказал я, поднимая свой топорик.

– Скулит да воет, как пес в буше. Сосет кровь из материнской груди, а ведь он даже не вампир, а подражание ему, – говорил Аеси. – И все же я чувствую жалость к этому ребенку. Ничто из этого не творилось по его выбору.

– Тогда и смерть будет не его выбором, – сказал я.

– Нет! – закричала Соголон.

– У тебя, – заговорил Аеси, – одна задача. И ты справилась с ней хорошо, Соголон. Вот оно, бесчестье. Взгляни на то, чем ты пожертвовала. Взгляни на свое обуглившееся лицо, на свою обгоревшую кожу, на все свои пальцы, ставшие одним плавником. Все – ради этого мальца. Все во имя мифа сестринской линии наследования. Тебе Сестра короля рассказала историю того, что у нас творилось? Что эти самые сестры, чтоб зачать королей, сношались со своими отцами? Что всякая мать короля была ему же и сестрой? Что как раз из-за того безумные короли Юга всегда безумны. Даже самые дикие из зверей не делают такого. Вот тот порядок, какой женщина по имени Соголон желает восстановить. Ты, кому три сотни лет.

– Нет в тебе ничего, кроме зла.

– А в тебе нет ничего, кроме глупенькой простоты. Этого последнего безумного короля, Соголон, мы зовем самым безумным за то, что он начал войну, какую ему не выиграть, потому что ему хочется править всеми королевствами. Может, он и безумный, но он не дурак. Угроза, ведьма, грядет не с юга, или севера, или даже с востока, а с запада. Угроза огня и болезней, смерти и гнили идет из-за моря – все великие старейшины, шаманы и йируволо различали это. Я различал это третьим глазом: люди красные, как кровь, и белые, как песок. И только одно королевство, объединенное королевство, способно на противостояние – и лунам, и годам, и векам штурма. И только один сильный король, не безумный и не уродливый кровосос с матерью, сходящей с ума по власти, поскольку ни тот, ни другой не способны ни завоевывать, ни править, ни всем королевством управлять. Эта самая королева из Мверу, знает ли она, почему Акумова династия пресекла эту линию наследования? Он всю ночь говорил это. Угроза надвигалась, дурное поветрие. И этот малец, это маленькое отвратительное существо, он должен быть уничтожен. Нет у тебя ничего, кроме жизни, прожитой во лжи.

– Лжи, лжи, лжи, – пролопотал малец и захихикал.

Мы все посмотрели на него. До сих пор я никогда не слышал, чтоб он говорил. Он все еще корчился и сгибался, касаясь пальцев на ногах, извивался на земле, ухо его Аеси отпустил.

– Он умрет сегодня ночью, – сказал Аеси.

– Он умрет от моего топорика, – сказал я.

– Нет, – сказала Соголон.

– Лжи, лжи, лжи-ха-ха-ха, – вновь залопотал малец.

– Лжи, лжи, лжи-ха-ха-ха, – повторил Найка.

Я и забыл о нем. Он приблизился к ребенку, и оба они раз за разом повторяли это, пока голоса их не слились воедино. Найка остановился прямо перед ребенком.

Тот бросился к нему и прыгнул в его объятья. Найка подхватил его, обвил руками. Малец прильнул к его груди, успокаиваясь, тыкаясь носом, как ягненок. Потом Найка поморщился, и я понял, что малец впился в него зубами. Кровь малец сосал, как грудное молоко. Найка обнял его. Он захлопал крыльями, пока ноги его не оторвались от земли. Поднимался все выше и выше, на этот раз не срываясь и не падая, не проседая от тяжести или своей слабости. Найка вновь захлопал крыльями, и удар молнии, ослепительно-белый и ярче солнца, расколов небо, сразил их обоих. Земля вздрогнула от удара, слишком громкого, чтобы кто-то расслышал вопли мальца. Ударила молния и застыла, вонзившись в них обоих: Найка крепко прижимал к себе мальца, а тот брыкался и вопил, пока длинная молния не заискрилась, вызвав пламя, какое охватило их, мгновенно взметнулось и погасло, не оставив ничего, кроме маленьких тлеющих угольков, пропавших в черной тьме.

– У-у, проклятые короли, у-у, проклятые короли! – завыла Соголон. Выла она до того долго, что когда, наконец, вой ослабел, то перешел в нытье. Я чуял запах сгоревшей плоти и ждал, когда снизойдет на меня хоть что-то: не покой, не удовлетворение, не ощущение праведности отмщения, но что-то, мне не ведомое. Но я знал: я жду его, но я понимал – оно не придет.

Леопард закашлялся.

– Леопард!

Я бросился к нему, и он закивал головой, будто пьяница. Я понимал, что он истек кровью. Вытащил меч у него из груди, и он схватил ртом воздух. Он упал с дерева, я подхватил его, и оба мы свалились на землю. Я прижал ладонь к его груди. Ему всегда хотелось умереть леопардом, только я и представить себе не мог, как бы он сейчас обратился. Он схватил мою ладонь и прижал ее к лицу.

– Беда твоя в том, что никак не получалось у тебя быть кем-то получше плохого лучника. Из-за это у нас и такие гадкие судьбы, у тебя и у меня, – выговорил он. Я держал его голову и гладил по затылку и шее, как кошку бы гладил, надеясь, что от этого станет легче. Он все же пытался обратиться, я чувствовал это под его кожей. Лоб у него утолщался, усы и зубы выросли, глаза засверкали в темноте, только на большее его не хватило.

– Давай телами обменяемся в наших следующих жизнях, – сказал я.

– Тебе отвратительно сырое мясо, и для тебя всегда был невыносим даже палец в твоей заднице, – выговорил он и засмеялся, но смех обернулся кашлем. Кашель сотряс его тело, и из раны на груди у меня меж пальцев стала сочиться кровь. – Никак не надо было приходить к тебе. Никак нельзя было забирать тебя с твоего дерева, – произнес он, кашляя.

– Ты пришел ко мне, потому как знал, что я пойду. Вот она, правда. Я любил, и я скучал – и то и другое разом, два правителя в одном доме. Я с ума сходил.

– Я заставил тебя уйти. Помнишь, что я сказал? Nkita ghara igbo uja a guo ya aha ozo.

– Если волк не станет выть, люди наделят его другим именем.

– Я соврал. Говорилось, если пес не станет лаять.

Я рассмеялся, и он тоже пытался.

– Я ушел, потому что хотел этого.

– Так я знал, что ты уйдешь. В Фасиси, когда спросили: «Как вы отыщете этого человека? Он… уже лун двадцать, как мертв», – я сказал… я сказал… – Он закашлялся. – Я сказал, мол, знаю я одну ищейку, он перед хорошей охотой никогда не устоит. Говорит, что ради денег работает, только работа и есть его плата, хотя он того и не признает ни за что.

– Не должен был я уходить, – сказал я.

– Да, не должен был. Что за жизни мы вели? Раскаяние в том, чего нам делать не следовало, сожаление о том, что следовало бы. Я тоскую по жизни леопарда, Следопыт. Тоскую, что так и не изведал должного.

– А нынче ты умираешь.

– Леопарды не ведают о смерти. Никогда не думают о ней, потому как тут и думать-то не о чем. Зачем мы делаем это, Следопыт? Зачем мы думаем ни о чем?

– Не знаю. Потому как должны же мы во что-то верить.

– У меня знакомый был, он говорил, что не верит в верование.

У него вырвался смех с кашлем вместе.

– А у меня был знакомый, кто говорил, что никто не любит никого.

– Оба они всего лишь дураки. Лишь ду…

Голова его откинулась мне на руки. Не оставляй их в покое, котяра. Задай им в загробном мире забаву и посрами их властителей, думал я, но вслух не говорил. Он был первым человеком, о ком я мог бы сказать, что любил его, хотя он не стал первым, кому я сказал это.

Подумалось, перестану ли я когда вспоминать об этих годах, и я понял: не перестану, потому как постараюсь добраться до смысла, или до сказания доискаться, или даже до причины всего, как, я слышал, поступали в великих сказаниях. Россказни про тщеславие и благие цели, когда мы только то и делали, что старались отыскать какого-то мальчишку по причине, оказавшейся лживой для оказавшихся лживыми людей.

Может, вот так и заканчиваются все сказания, те, где есть правдивые женщины и мужчины, где настоящие тела падают от ранений и смерти и где проливается настоящая кровь. И, может, как раз поэтому великие истории, какие рассказываем мы, совсем другие. Ведь мы рассказываем истории, чтобы жить, а таким историям цель нужна, так что такие истории обязательно становятся враньем. Ведь у подлинной истории в конце нет ничего, кроме пустых утрат.

Соголон плевалась в земле.

– Глаза б мои никогда твоей рожи не видели б, – сказал я.

– Я б тоже хотела, чтоб твой глаз меня никогда не видел.

Я поднял меч Леопарда. Мог бы прямо там опустить его ей на голову, развалить ей череп надвое, как арбуз разрезать.

– Хочешь убить меня. Лучше поспеши и исполни. Ведь я живу добро…

– Етить всех богов и ты со своими речами, Соголон. Твоя королева не смогла даже имени твоего вспомнить, когда я сказал ей о твоей смерти. И потом, если я убью тебя, кто известит Сестру короля, что ее змееныш мертв? Как быть теперь с нашим содружеством, ведьма? Леопард должен был увидеть: та, что погубила его, спускается в мир иной за ним сразу следом. Боги посмеялись бы, верно?

– Никаких богов нет. Этот Аеси не говорил тебе? Даже сейчас голова твоя до того тупа, что ты не видишь, что воистину творится вокруг.

– Правда и ты никогда не жили под одной крышей. Мы в конце этого сказания, ты и я.

– Он палач богов!

– Эка новость! Только уже конец этой истории, Ведьма Лунной Ночи. Потолкуй про эту новость с любым голодным зверюгой, что раскроет пасть над твоей рожей. – У Соголон дернулся кадык. – Выживать всегда было единственным твоим умением, – напомнил я.

– Мальчик-волк, дай мне попить. Дай попить!

Я смотрел на ее голову, что черным камнем лежала на земле, перекатывалась по ней, силилась оторваться от нее. Я искал свой топор и никак не мог найти его. А ножи мои давно пропали. Пропажа их наталкивала меня на мысль утратить и все остальное. Отрешиться от всего. Я снял со спины кожаные ножны для топориков, стянул ремень и переступил через снятые рубаху и набедренную повязку. Я пошагал на север, держа путь на звезду справа от луны. Он пришел и мигом ушел, словно вдруг передумал. Аеси. Он появился так, будто всегда был тут, и ушел так, будто его никогда и не было. Гиены не дадут останкам Леопарда пропасть. Так повелось в буше, и это было бы тем, чего ему хотелось.

Может, в такое время люди с головами посметливее и сердцами побольше, чем мои, смотрят, как крокодил пожирает луну, как вращается этот мир вокруг богов небесных, особенно ушедшего бога солнца, не обращая внимания на то, чем занимаются мужчины и женщины в своих землях. И, может, исходит от этого какая-то мудрость или что-то очень с нею созвучное. Только мне хотелось лишь одного: шагать – не куда-нибудь, не откуда-нибудь, а просто прочь. Позади себя слышал:

– Дай мне попить! Дай мне попить!

Соголон продолжала причитать.

Я продолжал шагать. За много дней я прошагал по странам, и по влажным землям, и по сухим землям, пока не оказался в Омороро, месте пребывании вашего безумного Короля. Там меня заточили в темницу как бродягу, приняли меня за вора, пытали меня как изменника, а когда Сестра короля прослышала, что чадо ее мертво, меня арестовали как убийцу.

А теперь посмотри на меня и на себя в городе-государстве Нигики, где никому из нас быть не хочется, да только никому из нас и идти некуда.

Знаю, что ты слышал ее показания. Так что же говорит могучая Соголон?

Говорит ли она, мол, не верьте ни единому слову, вылетающему изо рта Следопыта? Ни про мальца, ни про поиски, ни про Конгор, ни про Долинго, ни про то, кто умер, а кого спасли, ни про десять и еще девять дверей, ни про его так называемого друга Леопарда, ни про его так называемого милого с востока по имени Мосси (и было ли это хотя бы его именем, и были ли они хотя бы любовниками?). Или про его драгоценных детишек-минги, каких он не порождал. Не говорила ли она: «Не верьте ни единому слову, слетающему с уст этого Волчьего Глаза?»

Скажи мне.

Благодарности

Писатели никогда не создают выдающихся историй. Мы их находим. Так что спасибо всем и каждому, кто позволил мне вслушаться и за словами обнаружить целые миры. За громаднейшую поддержку, руководство, щедрость и порою слепую веру хотел бы поблагодарить мою кудесницу и литературного агента Эллен Левин; моего столь же чудесного редактора Джейка Моррисси; писателя, исследователя, сподвижника, большого друга и прекрасного человека Джеффа Беннетта; Джинн Диллинг Мартин, Клэр Макгиннис, Джофри Клоске и всех сотрудников «Риверхед»; Марту Каня-Форстнер, Киару Кент и всех остальных в «Даблдэй Канада»; Саймона Проссера из «Хэмиш Гамильтон»; отделение английского языка в Макалестер-Колледж; Роберта Маклина; всех, кто вел неустанную, а порой и неблагодарную исследовательскую и научную работу по африканской истории и мифологии, в том числе и крутых библиотекарей из Тимбукту; участника Фейсбук под ником Fab 5 Freddy за его пост, искрившийся миллионом идей; а еще Пабло Камачо за его совершенно сногсшибательную обложку. Моей матери разрешается прочесть в этой книге почти все, кроме двух страничек.

Об авторе

МАРЛОН ДЖЕЙМС родился в Портморе на Ямайке в 1970 году. Мать работала инспектором полиции, отец же ушел из полиции и открыл собственную адвокатскую практику. С самого детства Джеймс обожал книги и комиксы, сам писал пьесы и иллюстрировал их. В школе выпускал самиздатовский околомузыкальный журнал.

Он окончил Университет Вест-Индии. Работал копирайтером, графическим дизайнером и фотографом в Кингстоне. Подвергся экзорцизму – сеансу изгнания демонов. Получив должность преподавателя в колледже Макалестер, переехал в США. Феноменальный успех пришел с публикацией третьего романа – «Краткой истории семи убийств», который в 2015 году завоевал Букеровскую премию и был переведен на 21 язык. Книга посвящена противостоянию разных политических систем и бандитских группировок Ямайки, закончившемуся покушением на рэгги-музыканта Боба Марли в 1976 году.

Джеймс также является автором двух других романов – «Дьявол Джона Кроу» и «Книга Ночной женщины». В них содержатся элементы афро-карибской мистики, но сам Марлон Джеймс всю жизнь мечтал написать «чистокровную» фэнтези. Этим романом для него стал «Черный леопард, рыжий волк». Книгу прекрасно встретили как критики и собратья-писатели, так и любители фантастики. Сейчас он работает над продолжением «Черного леопарда» – вторым романом «Трилогии Темной Звезды».

Примечания

1

В южноафриканской мифологии ипундулу (молния) принимает образ черно-белой птицы размером с человека, которая крыльями и когтями вызывает сверкающий разряд и гром. Этот вампир с ненасытным аппетитом к крови часто служит или водит знакомство с ведьмами и нападает на их врагов (здесь и далее – прим. перев.).

2

Парфюмерное средство, приготовленное из выделений желез зверьков семейства виверровых, особенно южноафриканской циветы.

3

Гриоты составляли отдельную социальную касту профессиональных певцов, музыкантов и сказочников (зачастую бродячих) у западноафриканских народов. Раньше им не разрешалось иметь собственность, их делом было ходить от селения к селению, веселя народ песнями и сказками. Они не только рассказывали о древности, в их обязанности входило сообщение новостей, а нередко слухов и сплетен. Во время песен и рассказов гриоты аккомпанировали себе игрой на музыкальных инструментах, чаще всего на коре и маленьких барабанах, которые африканские сказители привязывали к запястьям.

4

Большое лиственное дерево, живущее до 500 лет, которому на западном побережье тропической Африки приписывают сверхъестественные свойства.

5

Аллюзия на описание манеры вести бой одного из лучших бойцов в истории мирового бокса Мухаммеда Али (Кассиуса Клея), который «порхал, как бабочка, и жалил, как пчела».

6

Итуту – в верованиях йоруба оккультное воплощение «спокойной силы», «величавой сдержанности». Это эстетическое представление нашло выражение в скульптуре (выражения лиц) и других видах искусства. Привнесенное из Африки в США, оно обрело там среди последователей эстетики йоруба особую важность и ценность как выражение «крутости».

7

В Африке бушем называют равнины, поросшие кустарником; дикую, необжитую местность.

8

Баво (архаичное название, совр. – бао) – одна из многочисленных настольных игр в семействе «манкала», распространенных по всему миру (особенно в Африке, Центральной Азии, в некоторых областях Юго-Восточной Азии и Центральной Америки) и часто называемых играми в зерна. Играют в них два игрока на доске с лунками. Доска может быть изготовлена из дерева или любого другого материала. Мастера игры в баво (их называют бингва) пользуются большим уважением среди соплеменников.

9

Каури – ракушки морских моллюсков, получившие название в честь богини Каури (символизируют порождающее начало матери-богини). Во многих частях Африки каури использовались в качестве денег или жребия при гадании. Они по сей день ценятся во многих странах мира.

10

Около 6,1 метра.

11

Колебас – сосуд, изготовленный из высушенного и выдолбленного плода колебасового дерева или тыквы-горлянки.

12

Сделанные из дерева, коры и кожи маски, изображающие человеческие или обезьяньи лица (как правило, искаженные) в стиле, характерном для проживающего в Западной Африке народа хемба.

13

Особые маски для ритуала обращения мальчика в мужчину, отличаются отсутствием вырезанной из дерева лицевой части, обилием перьев и использованием коры тыквенных деревьев, травы и бамбука.

14

Минги – в традиционной вере ряда племен в Южной Эфиопии взрослые и дети с физическими аномалиями ритуально нечисты. Считается, что они оказывают дурное влияние на других, поэтому дети, родившиеся уродцами и инвалидами, традиционно уничтожались без обычного захоронения.

15

Тяжелый кованый меч с серповидным концом клинка, когда-то применявшийся, в частности, западноафриканскими палачами племени нгулу для отсечения головы.

16

Персонаж западноафриканской мифологии, вампир, способный принимать облик не только зверя, но и любого человека. Вечно голодный, пожирает все, что попадется, в том числе животных и людей.

17

В мифологии зулу толокоша не столько злой, сколько озорной, живущий в воде дух-карлик, которого злые люди призывают чинить неприятности другим.

18

Возможно, «прототипом» послужил рынок ведьм в боливийском городище (на кладбище) Серро-Кумбре в Ла-Пасе. На нем знахарки-ведьмы торгуют зельями, сушеными лягушками, лекарственными растениями, используемыми в ритуалах.

19

Нкиси – в африканских верованиях это духи или объекты, в которых селятся духи.

20

Шога – на языке суахили означает (одно из значений) мужчину-гомосексуалиста или мужчину, у которого в характере, реакциях и суждениях много женского.

21

Тарабу (точнее – таараба) – самая популярная музыка на побережье Восточной Африки. Она широко известна как свадебная музыка суахили, поскольку музыканты таараба и музыка являются неотъемлемой частью брачных празднеств.

22

Африканские музыкальные инструменты: кора – это 21-струнная лютня, на которой играют, как на арфе, джембе – ударный барабан в форме кубка; «говорящий» барабан используют и для передачи сообщений на расстояние.

23

Тваса (укутваса) – период посвящения, которому подвергаются, чтобы стать сангомой. Родившаяся сангомой, противоведьмой, нуждается в обучении, обретении навыков и знакомств, чтобы полностью овладеть своими способностями.

24

Асо-оке – плотная ткань ручного плетения, какую издавна ткали в народности йоруба (Западная Нигерия). Обычно сплетенная мужчинами, ткань используется для изготовления мужских платьев агбада, женских верхних накидок иро и мужских шляп фила.

25

Марула – плодовое дерево с широкой кроной, достигающее в высоту 20 метров. Распространено в лесистых районах Южной и Западной Африки. До сих пор в ходу легенда, что слоны пьянеют, поедая плоды марулы.

26

Семейство опаснейших жалящих муравьев, обладающих сильным жалом и ядом, некоторые могут стать смертельно опасными для людей, страдающих от аллергии.

27

Система гадания Ифы, в которой используется обширный корпус текстов и математических формул, практикуется среди общин йоруба в Нигерии и африканских диаспор в Северной и Южной Америке. Ифа, или Орунмиле, рассматривается йоруба как божество мудрости и интеллектуального развития. С 2008 года гадания Ифы входят в репрезентативный список нематериального культурного наследия человечества.

28

Kampara – деревня, деревенский (эсперанто).

29

Кентская ткань — традиционная ткань ряда западноафриканских племен, особенно в Гане. Кенте готовится из переплетающихся полосок шелковой и хлопчатобумажной ткани, составляющих единый геометрический узор. Считалась королевской и сакральной тканью, которую носили только по особо важным случаям и из которой шили одеяния царей. Со временем использование кенте стало более распространенным. Однако значение ткани как торжественной сохранилось, и она высоко ценится.

30

Речь, видимо, идет об онхоцеркозе, речной слепоте, тяжелом инфекционном заболевании, особенно распространенном в странах Африки к югу от Сахары.

31

Растущий в Кении и Эфиопии кустарник, листья которого до сих пор жуют потомки выходцев из Африки в разных частях света.

32

Агбада – одно из названий парадного одеяния в виде свободного халата с большими рукавами, который носят мужчины в Западной и Северной Африке.

33

Силы духов.

34

Галабея – национальная одежда народов Северной и Центральной Африки, длинная мужская рубаха без ворота с широкими рукавами. Более дорогие делаются из тонкого сукна, у бедняков – из самой дешевой ткани.

35

Меч такуба в ходу у туарегов и других кочевников Северной Африки. Носится чаще всего в деревянных или кожаных ножнах.

36

Наемники, отличавшиеся особо отчаянной яростью в бою (по древнему названию скандинавских воинов).

37

Цветущее вечнозеленое южноафриканское дерево куртисия, или ассегайя. Последнее название получило от слова ассегай, означающее копье у зулусов. Древесина дерева традиционно шла на изготовление особых копий (ассегаев), которыми зулусы владели с поражающим (в прямом смысле) мастерством.

38

Унгулу на языке банту (Конго) значит стервятник, название африканского грифа.

39

У африканской народности тукулёр (Сенегал) галлинкобе назывались слуги-рабы, потомки рабов и рабы, получившие свободу, матьюбе звались рабы.

40

Угали – вид африканской кукурузной муки.

41

Используется лунно-звездный календарь Борана, в этот день Сириус (Обора Дикка) находился в звездной группе Баса, одной из шести звездных групп календаря.

42

Одно- или двухмачтовая лодка для плавания в прибрежных водах.

43

Мужское одеяние, распространенное на Малайском архипелаге (соронг) и островах Тихого океана: кусок ткани (зачастую сшитый), обернутый по поясу на манер юбки.

44

Представление о том, что стоит за этим словом-именем, дает название книги Джона Холмса Макдауэлла «Так мудрые были нашими старейшинами: мифические рассказы о Камсе» (Лексингтонский ун-т, 1994). Камса — один из индуистских высших богов, опасавшийся смерти от руки своего родственника-потомка, каковым оказался Кришна.

45

Чаша ифа (ажери-ифа) – сосуд для хранения священных пальмовых орехов, используемых для предсказаний в обрядах народности йоруба. Обычно изысканно резная, предмет высокой художественной ценности.

46

Мверу – крупное пресноводное озеро в бассейне реки Конго. Вокруг много болот.

47

Эве (самоназвание: эвегбе) – народ, населяющий юго-восточные районы Ганы, южные районы Того и Бенина.

48

Длинный балахон с капюшоном, традиционное одеяние в странах Северной Африки.

49

Два роговых стержня в основании коры для переноски и постановки инструмента на пол.

50

Металлические пластинки, соединенные кольцами-гремушками, которые вставляются в держатель струн коры для изменения звучания.

51

Дрёма (написание совпадает с «песочный человек») – персонаж сказок, который сыплет детям песок в глаза, чтобы они засыпали.

52

Один из мистической пары близнецов в верованиях йоруба, чье существование имеет отношение к двойственности сущего (Дуада).

53

У рыбы фугу, также известной как рыба-выдуватель, медленный, несколько неуклюжий стиль плавания, что делает ее легкой добычей для хищников. Для спасения фугу использует свои высокоэластичные желудки, которые быстро заполняются огромным количеством воды, превращая рыбку в практически несъедобный шарик, в несколько раз превышающий ее нормальный размер. У некоторых видов еще и шипы на коже растут, что делает их еще менее привлекательными.

54

Фуунгу (или пунгу) – деревянные статуэтки (зачастую раскрашенные), искусство резьбы которых особенно развито у западноафриканской народности йака.

55

Щелевой барабан – примитивный ударный инструмент, полое бревно или ствол бамбука с продольной щелью (порой не одной), по которому бьют колотушкой.

56

Моя мама, раз она меня искала (суахили).

57

Прорицательница тайн (суахили).

58

Токолоше (или хили) – водяной дух, похожий на карлика, в мифологии зулу. Считается озорным и злым духом, который может стать невидимым, если напьется воды. Злые ведьмы, колдуны и люди призывают токолоше делать гадости другим.

59

У племени масаев мальчик становится воином, затем взрослым, затем старейшиной после совершения трех обрядов: энкипаата (обрезание: первый этап к состоянию моран, взрослого), эвното (через восемь лет: переход к взрослой жизни) и ольшешерр (конец жизни как моран и переход в старейшины).

60

Вы должны сделать это (зулу, суахили).

61

Кипунджи – обитающий в Восточной Африке вид приматов из семейства мартышковых.

62

Возможно, образ трикстера-паука Ананси, навеянный карибскими сказками в собрании гвианского дипломата и писателя Одина Ишмаэля «Волшебный горшок» (The Magic Pot: Nansi Stories from the Caribbean).

63

Колдунья-предсказательница (?).

Content

Марлон Джеймс
Черный Леопард, Рыжий Волк

В этом повествовании упоминаются

1. Собака, Кот, Волк и Лис

2. Малакин

3. Одно дитя шестерых больше

4. Белая Ученость и Черная Арифметика

5. А вот и хвалебная песнь-орики

6. Волк-Смерть

Благодарности

Об авторе

Примечания