Михаил Николаевич Щукин

Морок

Сборник

Морок

Роман

– Где лебеди?

– А лебеди ушли.

– Где вороны?

– А вороны остались.

Марина Цветаева

Я видел: ворон в небесах

Летал с холмом земли в когтях.

Юрий Кузнецов

1

Полуторамиллионный город, огрузлый от тяжести кирпича и железа, лежал на самой средине великой низменности и прогибал под собой землю. Тесный, замаянный суетой и давкой, не радый самому себе, он встречал очередную весну и ничего нового от нее не ожидал.

Весна в тот год явилась раньше обычных сроков и схожа была в своей торопливости с преждевременными родами. Дитя, не доношенное в утробе, оказалось капризным и хилым: по два-три раза на день менялась погода, солнце совсем не выглядывало, но снег таял быстро, и улицы хлюпали серой жижей. Над городом, не развеиваясь, круглыми сутками висел грязный полог, сотканный из копоти, дыма и земных испарений. По вечерам он густел, полностью закрывал небо, и горожане давным-давно не видели звезд.

Ночами вздыбливались ветра, просекали влажной остудой каменные коридоры улиц, гулко хлопали дверями пустых подъездов, гремели на крышах железом и шифером, срывали старое, ненужное барахло с балконов, роняли его на землю с громом и дребезжаньем.

Невидимая сила, приплясывая и взвизгивая, владела городом до рассвета.

В такие ночи чаще случались самоубийства, и блазнилось, что это ветра выдувают из камня души отчаявшихся, вздымают их, прорывая грязный полог, и уносят туда, где еще высилось небо и светили на нем, как прежде, теплые звезды.

Наступало утро. Город просыпался в судорогах от ночных видений, ошалело, со стоном, вскакивал и обреченно бросался в новый день, как бросаются с крутого яра, когда не имеется иного выхода.

Новые дни не запаздывали, не спешили явиться раньше срока, а приходили вовремя, как заведено в природе от самого первого века.

2

Стоял февраль високосного года.

Когда подоспело последнее, двадцать девятое число месяца, в городе появился странный человек: бос, худ и очень высокого роста – рваные, с обремканными штанинами брюки едва закрывали колени. Костлявые ступни ног были завернуты внутрь и обрызганы грязью. В разлете серой рубахи качался на впалой груди железный крест грубой ковки, приклепанный к толстой и ржавой цепи. Цепь при ходьбе глухо звякала. Ветер рвал, заносил на правую сторону длинную бороду, заиндевелую сединой. Человек клонился вперед, налегая грудью на ветер, тяжело загребал ногами и шел, уперев взгляд в землю. Вскидывал иногда лохматую голову, диковато озирался вокруг, широко распахивая глаза с красными прожилками на белках, что-то непонятно и быстро шептал, ломая в судороге синюшные губы.

Прохожие шарахались. Человек, будто спохватываясь, опускал голову и двигался дальше, не останавливаясь ни на минуту.

Миновал центральную улицу и оказался в торговом районе. Здесь он остановился. Уставил глаза вверх и долго оглядывался. Лихорадочно ощупывал длинными пальцами кованый крест, словно хотел еще и еще раз удостовериться – на месте ли? Над человеком, на стенах высотных домов, разноцветьем переливалась мигающая реклама. Сумерки, наползающие издали, власти над электричеством не имели, было светло и обнаженно. За стеклянной перегородкой витрин виделась внутренность магазинов, и там, в бездонной утробе, на прилавках и в корзинах, в тележках и прямо на полу грудами лежали товары. Вздымались пирамиды консервных банок с яркими наклейками, пестрела всевозможная одежда, жиром исходили наискосок рассеченные рулоны колбас, на зеленом сукне, подсвеченные красными лампочками, горели колье, броши, кольца и перстни с драгоценными камнями. Кажется все, что могут сделать человеческие руки, – все было здесь, за прозрачными и холодными стеклами витрин. Скоро, ловко суетились продавцы и прохаживались редкие покупатели.

А на самом верху, по краешку крыш высотных домов, над магазинным изобилием, над сверкающей, разноцветной рекламой, бесконечно струилась электронная строчка: «Бергов, Бергов, Бергов…»

Человек вытянул руку, наткнулся на влажное стекло витрины и отшатнулся. Широко оскалил волосатый рот и захохотал. Резко оборвал смех, развернулся и пошел, не оглядываясь, образуя в людской толчее свободное пространство. Он миновал, далеко обойдя, муниципальный совет, центральную площадь, ресторан «Свобода» и скоро оказался у входа в городской парк.

– По плодам их узнаете их… по плодам… – приговаривал он, успевая на скором ходу дотронуться до черных и мокрых тополиных стволов. Срывал крутобокие сырые почки, разминал их в пальцах и шевелил ноздрями, вдыхая дурманный запах будущих молодых листьев.

Старые тополя раздвинулись, и на фоне мутного полога затеплились в узком проеме маковки православного храма. На стеклах высоких и узких окон, забранных витыми железными решетками, струились густые отблески горящих свечей. Сверкал в полумраке золоченый крест над куполом, и звезды, разбросанные по синей кровле, как по небу, напоминали о вечном мироздании, которое не подчинялось людским переменам.

В храме только что закончилась вечерняя служба. Люди, выходя из него, подолгу целовали стопы Спасителя на привратной иконе, опускались с высокой паперти, оборачивались и крестились, кланялись в пояс, словно оттягивали ту минуту, когда надо будет выйти из церковной ограды. Многие из них были в старой военной форме: в кирзовых сапогах, в бушлатах без погон, в шинелях, в галифе и в шапках-ушанках с белесыми пятнами от вырванных с мясом кокард. Эти люди в военном, а среди них мелькали мужчины и женщины, доходные старики и старухи, совсем юные мальчики и девочки, едва они только оказывались за церковной оградой, как сразу же исчезали. Казалось, что они бесследно растворяются в сумерках.

Человек долго всматривался в лица проходящих мимо, вспоминал что-то, быстро ощупывал пальцами крест, и вдруг озаренно, громко выкрикнул:

– Лишенцы!

Какой-то хромой старик шарахнулся в сторону, уронил с головы шапку, но подбирать ее не стал, а быстро-быстро заковылял прочь. Из-за деревьев, из полумрака, донеслось:

– Юродивый!

– Так, – отозвался человек и кивнул: – Юродивый.

Он переступил босыми ногами на талом, хлюпающем снегу и прикрыл горящие, изможденные до красных прожилок глаза. Борода у него намокла, ветер больше не задирал ее на плечо, и она лежала на груди чернено-серебряным клином, закрывая крест и ржавую цепь. Ноги подрагивали, длинные руки неподвижно висели, а тонкие, костистые пальцы беспрерывно шевелились, словно пытались нащупать в сыром воздухе опору и за нее ухватиться.

Вдруг Юродивый вздрогнул и выструнился во весь рост. Дернулся в сторону ворот и остался стоять на месте. Навстречу ему, из ворот, вышла девушка, закутанная до самых глаз темным платком. Шла она торопливо и, боясь оскользнуться, по-детски растопыривала тонкие руки. Ее худенькая фигурка под старым синим пальто трепетно вздрагивала от напряжения.

Юродивый перекрестился, громко хрустнул суставами и опустился на колени, прямо на истоптанный снег.

– Стой, не проходи. – Он перехватил ладонь девушки и прижал ее к своим синюшным губам. – Стой, не беги. Я знаю твой путь.

Девушка не испугалась, не отдернула руку, она лишь наклонилась и поцеловала Юродивого в голову, в мокрые, нахолодалые волосы.

– Поднимись, – сказала она. Голос был усталый и тихий, как у много пожившего человека. – Встань. Я недостойна, чтобы преклонять предо мной колени.

– Достойна. Ты еще не знаешь о своей будущей судьбе. Не беги ее и высоту не роняй, не опускай высоту до земли. Она – там… – Юродивый поднял над головой пальцы, сложенные в троеперстие, и указал на небо. – Не обмани тех, кто надеется на тебя, кто ждет спасения.

– На меня? Но я… я недостойна даже надежды.

– Достойна. Я тебе говорю.

– Кто вы? Откуда?

– Издалека. А имя одно мне – Юродивый. Я вижу. Тебя и продолженье твое. Помни мои слова. А теперь иди, иди и не оглядывайся.

Девушка пошла, но скоро замедлила шаги и едва не остановилась, желая, видимо, обернуться. Не обернулась.

Юродивый, не поднимаясь с колен, истово перекрестил ее в тот момент, когда она уже истаивала в сумраке.

3

В тот вечер члены муниципального совета отмечали рождение нового закона. Он состоял всего из двух пунктов: первый – отменяется смертная казнь, второй – разрешается эвтаназия.

Закон вступал в силу с завтрашнего дня.

Ресторан «Свобода» пыхал искрящимися огнями, расцвечивался ими изнутри и снаружи, напоминая издали огромный подсвечник, искусно отлитый из стекла и розового бетона. Венчала его блестящая металлическая игла. Она упруго взметывалась и уходила вверх, подпирая своим острием дымно-копотный полог. Выше металлической иглы в городе не стояло ни мачты, ни вышки, ни строения. Хозяин «Свободы» Бергов так и задумывал, когда закладывал ресторан. Но после, когда уже стройку закончили, неожиданно обнаружилось, что именно в этом месте, на центральной площади города, происходит игра света и, как следствие, обман зрения: церковные маковки казались выше иглы. На самом же деле – замеряли специально – игла поднималась на двадцать метров выше, чем крест. По этой причине Бергов намечал на будущий год новое строительство: основание иглы расширить, а острие вздернуть метров на пятьдесят. Тогда не будет никакой игры света, никакого обмана зрения, а будет так, как требуется: игла на своей высоте, храм – на своей.

Пока же все оставалось по-прежнему. Парили, чуть золотясь в сумерках, кресты и маковки, а ниже их светила огнями верхушка «Свободы». Влажные отблески соскальзывали на асфальт, на стекла и капоты машин, выстроенных в ровную линию на краешке площади. В центре площади, на мраморном постаменте, высилась чугунная плита, а на ней, выбитая в металле, – «Декларация свободного и демократического города». Она гласила:

«Отныне и навсегда!

1 – Человек рождается свободным, и свободу у него не может отнять никто.

2 – Человек может занять любую ступень нашей градации. Может стать:

– лишенцем, не обремененным никакими заботами; о нем заботится общество;

– твердозаданцем, не обремененным мыслями об устройстве жизни и дела;

– активистом, обремененным мыслями об устройстве жизни и дела;

– прорабом, обремененным интеллектуальной работой по устройству жизни общества.

3 – Все люди, живущие в городе, – граждане.

4 – Над гражданами не может быть никакого насилия.

5 – Все важные решения принимаются только путем демократического голосования.

6 – Смертная казнь – отменяется. Каждый гражданин имеет право попросить об эвтаназии».

Последний параграф выбили на плите сегодня утром, буквы еще не успели покрыть краской, и голый металл, обрызганный влажной моросью, поблескивал. Влага густела, и время от времени на мраморный постамент падали крупные капли.

Вечер в «Свободе» шел своим ходом. Гости, сидевшие в праздничном зале, хлопали в ладоши и требовали, чтобы хозяин вечера сказал слово. Бергов поднялся, и над столом залегла тишина. Тонкое лицо отливало прозрачной бледностью, по-женски большие, карие глаза блестели, и бокал в руке подрагивал – Бергов волновался. Говорил о выстраданной и полной наконец-то демократии, о милосердии к ближним и о том, что человек отныне свободен полностью – даже вопрос жизни и смерти решает сам, сообразуясь лишь с собственными желаниями.

– Наш двуглавый идеал – свобода и демократия! К нему мы стремились, и мы его достигли! – Так закончил Бергов и поднес к вздрагивающим губам краешек бокала.

Гости после этого поднялись и направились, не ожидая приглашения, к широкой лестнице.

– Бергов – особый человек! – наперебой говорили дамы, спускаясь по лестнице к проходу. – Таких людей – единицы. А в нашем городе он один!

На последних ступеньках лестницы гости замолкали и бесшумно входили под своды просторного перехода. На полу лежал черный ковер с длинным ворсом и глушил звуки шагов. Тишина абсолютная. На стенах перехода и на потолке располагались круги, ромбы и квадраты, выложенные из бесцветного стекла, с едва заметной, глубоко спрятанной внутрь подсветкой.

Холодные геометрические фигуры хранили в себе тайну, многим неподвластную, и чем дальше двигались люди, тем сильнее охватывало их волнение и хотелось поскорее миновать коридор.

Коридор выводил в совершенно круглый зал. Посредине его, круглая же, возвышалась эстрада, и на ней стоял огромный мужик с лохматой гривой совершенно седых волос. Руки – широкие, с длинными толстыми пальцами. В руках он держал балалайку, и она казалась игрушечной. Даже боязно было: вот вскинет он ее, ударит по струнам, и она развалится.

Гости вошли, встали вдоль круглой стены кругом. Мужик тряхнул гривой, медленно поднял хрупкий свой инструмент и безвольно уронил правую руку, наклонясь набок. Кровь прилила, и на могучей кисти набухли толстые жилы, готовые лопнуть в любой момент от внутреннего напора. Чуть заметно качнул мужик балалайку, и рука взлетела, пальцы ударили по струнам, и три тонкие, вздрагивающие проволочки отозвались многоголосым оркестром, повели сильный и плавный напев, который заполнил собою весь зал, не оставив и кусочка свободного пространства. Похожий на природную стихию, над которой человек зачастую не властен, напев всех подчинял себе. Но, властвуя над людьми, стоящими в зале, он не мог властвовать над самим залом. Не мог раздвинуть стены и рвануть, уносясь в поднебесье, на волю. И от этого, от невозможности вырваться, он становился еще яростней и пронзительней.

Волосы у мужика растрепались, падали на лицо, залитое потом, но он ничего не чуял, вынимая из балалайки последний и невозможный, казалось, всплеск. Губы изломались в надсаде, на них взбугрилась розовая пена. На пальцах он обил и оборвал ногти, из-под струн брызгала кровь. Он медленно приседал от напряжения, брюки на ногах натянулись, и сквозь материю проступили окаменевшие мышцы. Казалось – еще немного, и он вытолкнет напев в поднебесье, облегченно крикнет и рухнет во весь рост на эстраду. И вырвал балалаечник из инструмента последний всплеск, но звуки ударились в потолок и вернулись обратно. Мужик тут же, на глазах, съежился, пьяно шагнул к краю эстрады и сел. Разбитые пальцы выпустили балалайку, и она безголосо стукнулась о паркет.

И снова зиял перед гостями длинный коридор, похожий на первый, уже пройденный, до последней мелочи. Тот же черный ковер, те же геометрические фигуры. Коридор вывел в зал, наполненный мягким светом, и здесь, в замкнутом четырехугольном пространстве, люди могли разойтись и сесть там, где им глянулось. Никто не разговаривал, каждый оставался наедине с самим собой и волен был думать что угодно. Но все думали – так получалось – об одном: последний всплеск, исторгнутый мужиком из балалайки, так и не преодолел потолка.

Зашипели старинные часы, и маятник отбил шесть медных ударов.

Гулкий звон еще не растаял, а люди поднялись, покидая зал, и скоро оказались там, откуда после ужина вышли, замкнув, таким образом, ровный круг.

Ни в коридорах, ни в круглом зале, где играл балалаечник, Бергова не было. Такой установился порядок. Хозяин лишь провожал гостей до последних ступенек и затем встречал на выходе.

4

Его темный костюм и серая, в цвет глаз, рубашка, наглухо застегнутая на металлические пуговицы, резко подчеркивали бледное лицо без единой кровинки. Двигался Бергов замедленно, несуетно, говорил негромко, но голос звучал жестко и неуступчиво. Запросто к такому человеку не подойдешь, и гости не подходили. Бергов обычно сам выбирал собеседников. Но для Лели, жены председателя муниципального совета Полуэктова, условности ничего не значили. Совсем еще молоденькая, по-девчоночьи капризная, она привыкла потакать своим прихотям. Заступила дорогу хозяину и уцепилась двумя пальчиками за рукав костюма.

– Я хочу, чтобы вы ответили мне на два вопроса…

На вечер Леля явилась одна – сам Полуэктов из-за простуды приехать не смог, – и свобода кружила ей голову, возбуждала женское кокетство и придавала смелости. Леля чувствовала на себе завистливые взгляды дам и чуть подрагивала голыми плечами, сама не замечая этого; цепко держалась двумя пальчиками за рукав Бергова.

– Всего два вопроса, – играла она тонким голосом.

– Для вас можно и три. Но не больше. – Бергов взял ее под локоть, и Леля ощутила, что ладонь у него совершенно холодная. Ледяная ладонь. Стало не по себе. Но дамы ревниво смотрели, и Леля скорее согласилась бы умереть, чем прекратить игру, которая доставляла ей великое удовольствие. Выпалила она, как всегда, не задумываясь, первое, что пришло на язык:

– Почему закон приняли только сейчас? Почему его не приняли раньше?

Бергов смотрел на Лелю, как на избалованного ребенка смотрят иногда взрослые. Понимают, что чадо избаловано, сознают, что надо бы его приструнить, но строгости не хватает. Остается лишь одно – снисходительно улыбнуться.

– Всему свой час. Чтобы принять демократические законы, требуется демократическое общество. И мы занимались его созданием. Помните, сколько поднялось шуму и визгу, когда мы провели градацию? А это оказался самый главный шаг к свободе. Во-первых, мы вычленили из общества всех неспособных, не умеющих работать. Это, как вам известно, лишенцы. Но мы проявили истинное милосердие и заботимся о них. У лишенцев есть жилье, еда, одежда…

Слушать умные слова о политике Леле совсем не хотелось, и она ругала себя за свой дурацкий вопрос. Но теперь уже ничего не оставалось, как слушать и кивать головой. Ждать удобного момента. Бергов, однако, говорил размеренно, без передышки, не оставляя возможности вклиниться в речь:

– Следующая ступень – твердозаданцы. Люди, которые производительно трудятся лишь в том случае, когда ими руководят. Это лишь исполнители, к самостоятельной деятельности они неспособны. Дальше идут активисты. Они самостоятельно мыслят, способны наладить дело и отвечать за него. И, наконец, прорабы – производители интеллектуальных работ. Мозг общества, его элита. Именно такая градация дает полную свободу, потому что, согласно такому расчленению, мы создали выборную систему: лишенцы, как люди несамостоятельные, не голосуют, десять твердозаданцев обладают одним голосом, активисты – один к одному и прорабы – один к десяти голосам. Когда система пришла в движение, она и породила принятие разумных законов. Все очень просто – разумные люди принимают разумные законы. И по нашим законам каждый человек свободен. Поэтому у нас нет репрессивного аппарата, нет армии, полиции. От общества мы изолируем только больных людей, но это уже дело медицины, врачей и санитаров.

– А кто будет выше прорабов? Я бы вас поставила, вы… – Леля наморщила носик, подыскивая сравнение, но Бергов, которому она стала уже надоедать, остановил ее и предложил выпить кофе.

– Ваш второй вопрос, – говорил он уже за столиком, – непозволительно наивен для членов нашего круга, и только ваша красота извиняет его.

Это звучало как выговор. Но Леля, не отягощенная лишними мыслями, не поняла. Уловила лишь, что ее красоту заметили, и, воодушевленная, зачирикала о погоде. Жаловалась, что в городе на улицах слякоть, сырость, а так хочется куда-нибудь на природу.

– Говорят, что в вашей деревне изумительно чистый снег, говорят, вы все оставили там в первозданном виде: дома, огороды…

«Насколько она красива, настолько и глупа, – без раздражения думал Бергов. – Сейчас попросит, чтобы ее пригласили в деревню. Бедный Полуэктов, лучше бы ты оставался старым холостяком».

– Мне так хочется посмотреть, – пела Леля.

– Это не составит труда. – Бергов потянул паузу и добавил, заранее предугадывая разочарование баловницы: – Сегодня приглашаю всех гостей.

Леля сразу осеклась и замолчала. Бергов поднялся из-за стола.

Следом за ним поднялись гости.

Услышав приглашение, все решили ехать и быстро вышли на улицу, под стеклянный навес парадного входа.

Дверцы автомашин, выстроенных в линейку, неслышно открылись, и на краешке площади плотной цепью выросли молодые ребята, одетые в одинаковые, но разного цвета костюмы. То ли от единого покроя одежды, то ли от безучастно-равнодушного выражения на лицах ребята походили друг на друга, как близнецы, и лишь цепкий, наметанный взгляд мог уловить различия: оружие каждый из них держал наособинку – один за поясом, другие в специальных карманах пиджаков, у третьих к брючным ремням пристегивалась кобура. Профессионалы, они имели свои почерки.

Мода на личную охрану появилась в городе недавно и доставляла на первых порах, как всякая новая мода, большое удовольствие, особенно дамам. Они опекали, холили своих мальчиков, сами заказывали для них костюмы, но больше всего любили ходить на тренировки к охранникам, чем вызывали недовольство мужей. Там они вздрагивали от криков и ударов, затыкали уши от выстрелов, но глаз никогда не закрывали и досиживали обычно до последнего свистка тренера.

Сейчас каждая из дам выискивала в плотной цепи своих мальчиков и ревниво сравнивала их с другими.

Гости уже стояли под стеклянным навесом, когда из глубины площади возник Юродивый. Он далеко обогнул мраморный постамент с чугунной плитой «Декларации», приблизился к нарядным людям и вскинул над головой худую длинную руку, словно приказал молчать.

Все замолкли.

Стало слышно, как опускается на стеклянный навес холодная морось.

Юродивый, озаренный от головы до ног ярким светом, стоял во весь рост и вздрагивал. Цепь на груди отзывалась глухим звяканьем. Люди попятились. Леля ойкнула и тут же придавила губы ладошкой. Руки ребят-охранников дернулись, чтобы выхватить оружие. Но Юродивый опередил. Повернулся и просек взглядом. Ребята замерли. Остались стоять, не шелохнувшись.

– Слушайте! Вы! – крикнул Юродивый. Еще выше вскинул руку и ступил на полшага вперед. Люди вновь отшатнулись. – Про вас сказано!..Связывают бремена тяжелые и неудобоносимые и возлагают на плечи людям, а сами не хотят и перстом двинуть их; все же дела делают с тем, чтобы видели их люди: расширяют хранилища свои и увеличивают воскрилия одежд своих: также любят предвозлежания на пиршествах и председания в синагогах и приветствия в народных собраниях, чтобы люди звали их: учитель! учитель! А вы не называйтесь учителями, ибо один у вас учитель – Христос! Вы! Запомните! Если худая память у вас, я приду и повторю, днем явлюсь к вам и ночью, во сне и в яви! Запоминайте!

Люди онемело слушали странную речь, мало что в ней понимая. Но таким холодом, такой глубиной дышали на них слова, что становилось не по себе. Хотелось съежиться, исчезнуть, чтобы не видеть ничего и не слышать.

Юродивый постоял, покачиваясь, уронил руку и притушил ярые глаза. Тронулся с места и побрел, загребая ногами, клонясь вперед. Когда он проходил мимо окаменевших охранников, качнулся к одному из них, Павлу Емелину, охраннику Лели, что-то быстро сказал ему на ухо. Тот дернулся, ошалело захлопал глазами, а Юродивый, не оглядываясь, пересек площадь и скрылся в парке, в сумраке меж тополей.

5

Девушка, которую встретил Юродивый возле храма, шла быстро, то и дело оскальзывалась на мокром тротуаре, испуганно взмахивала руками, похожая издали на птицу, которая пыталась взлететь. За верхушками тополей остался храм. Теплые маковки охолодали, а скоро и совсем загинули в темь. Но тихое потрескивание свечей, колебание тоненьких огоньков, их алые отблески на золоте иконостаса и сладкое, до слез, умиротворение, которое снисходило из самой середины просторного купола, – все это девушка уносила с собой. Там, в храме, среди многих людей она была равной. И равными признавала всех, кто стоял рядом, готовая поделиться своим умиротворением, зная, что пойдет оно на благо и утешение. Когда грязная старуха в рваном бушлате придвинулась к девушке и опустилась на колени, а после молитвы не смогла разогнуться и встать, девушка помогла ей подняться. После поцеловала в морщинистую щеку, усыпанную мелкими раскрытыми чирьями, ощутила на губах влагу гноя и губ не вытерла. Сделала это, не задумываясь, потому что ей хотелось так сделать. Старуха отмахнула со лба давно не мытую серо-белесую прядь, заткнула ее под ушанку и подняла влажные блеклые глаза, которые давно устали смотреть на белый свет. Но в эту минуту они ожили, чуть засияли потерянной и забытой голубизной.

– Спаси тя Христос, дочка. – Закрыла лицо широкими, изработанными руками и тихо, без единого звука, заплакала.

Слезы незнакомой старухи, понимала девушка, сродни слезам ее собственным, потому что об одном они – об успокоении болящей души.

А еще девушка повторяла, уйдя из храма, слова проповеди, услышанные сегодня, и слова легко поднимались из памяти, звучали, в отличие от скорых шагов, несуетно и внятно, как произносил их отец Иоанн:

– Можно нарядиться в любые одежды, можно слова выучить и обмануть словами, но вот любовью, направленной не на себя, а на ближнего, никогда не овладеешь с хитрыми помыслами, если нет к ней зова в душе твоей…

«Господи, помоги, чтобы зов тот не умер у меня в душе, у меня, Соломеи Русановой», – беззвучно, одними губами выдохнула девушка, остановившись на площадке перед старым цирком, где был теперь публичный дом.

Круглую, вогнутую крышу здания застилали когда-то блестящим железом, но то ли от времени, то ли от копоти оно заржавело и стало черным. Поэтому казалось, что крыша смыкается с серым пологом, а само здание становится тоньше и всасывается туда же, в воздушную накипь большого города. Над входом горел розовый свет, и надо было через него перейти, перешагнуть через железный порог, до блеска вышорканный сотнями ног, встретить всегда заспанный взгляд вышибалы Дюймовочки, стерпеть вольное похлопывание его ручищи и подниматься по лестнице вверх, в свой номер, уже не Соломеей Русановой, а проституткой по кличке Руська.

Дверь, заделанная толстым непроницаемым стеклом, открылась легко, от одного касания, и так же легко, сама собою, закрылась.

Дюймовочка, загородив чуть не весь коридор широким, бугристым задом, опирался локтями на стойку и хрюкал, глядя на экран телевизора. Смеяться он не умел, и смеющимся, как все люди, его никогда не видели. Голова у него была квадратной, лицо – ярко-красным, словно с него содрали кожу, глаза едва-едва проблескивали из узких щелок. Дюймовочка всегда выглядел заспанным, и выражение лица у него не менялось, а определить хорошее настроение или смех удавалось по хрюканью. Округлая мясистая грудь вздрагивала, и из глубины, как отрыжка, проникали частые, булькающие звуки.

Соломея боялась вышибалы, старалась не попадать ему лишний раз на глаза и сегодня, притираясь к стене, хотела проскочить неслышно. Но Дюймовочка заметил ее и, не оборачиваясь, шлепнул ручищей ниже спины.

– Нагулялась, Руська?! Давай шевелись, заждались тебя тама.

А по лестнице, стукая каблуками, как подкованная лошадь, уже спускалась Элеонора, хозяйка дома, и Дюймовочка, заслышав стук, нехотя оторвался от телевизора.

– Руська! – не останавливаясь, на ходу, командовала хозяйка. – Наверх! Через час придут, тебя уже спрашивали. Где шляешься? Я плачу за работу, а не за гулянье. В лишенки захотела? Оформлю!

В один миг Соломея порхнула в свой номер. Скинула пальто, шляпу, придерживаясь рукой за стенку, по очереди поболтала ногами, сбрасывая сапожки. Ее било мелкой дрожью, и она никак не могла понять – отчего? То ли от промозглой сырости, от холода, то ли от угрозы хозяйки, которая впустую, для шума, никогда не грозила. Нет, все-таки, наверное, от холода. Соломея переоделась в теплое платье, сунула сапоги под батарею и выпрямилась, растерянно оглядывая свой номер, будто попала сюда впервые.

Номер к приходу клиента готовили заранее, и на столе уже стояло вино, лежали яблоки в вазе, а рядом с вымытой, чистой пепельницей – сигареты и зажигалка. В углу, справа от стола, раскинулся двухспальный диван, широкий, как взлетная полоса. Застеленный желтым, блестящим покрывалом, он казался еще больше, и Соломея всегда боялась его пугающего размера, а крахмальная простыня, пододеяльник и наволочка подушки ей всегда казались черными. Самые свежие, самые чистые, а в ее глазах – все равно черные.

И вот сейчас, когда она глянула на диван и увидела отогнутый угол покрывала, то не поверила самой себе и подошла ближе. Тряхнула головой, закрыла глаза и снова открыла. Нет, не поблазнилось. Наклонилась, потрогала простыню рукой, а она – белая. Белая, как первый и чистый снег, которого Соломея уже давно не видела.

Что же это такое?

Опустившись на стул рядом с диваном, ладонь с угла простыни не убрала, держала ее, прижимая к мягкой материи, боялась, что вот отнимет руку и цвет переменится.

Господи!

Горят и потрескивают свечи, сладкий запах топленого воска идет от них, и лики со всех икон вглядываются в твою душу печально и строго, словно спрашивают о самом главном. В какой угол храма ни отойди, куда ни встань, очи всегда проследуют за тобой и всегда будут смотреть на тебя. Но нет желания скрыться от них, лучше так: подойти совсем близко, опуститься на колени и предстать перед ними, ничего в себе не утаивая. Вот я, здесь, вся, до капли.

Господи!

Старуха в рваном бушлате беспомощно охает, пытаясь подняться с колен, а мелкие гнойные чирьи на ее щеках – как знак страдания. Но гной телесный в душу не проникает.

Господи!

Крест, которым осенил на прощанье Юродивый, до сих пор раскаленно горит на спине, и на него, этот крест, надо будет ложиться, подставляя себя вздрагивающему и пыхтящему куску мяса, который навалится сверху, ерзать и шоркаться по огромному дивану, сдирая с кожи горящий след…

Медленно, как бывает во сне, когда тело плохо подчиняется разуму, Соломея стянула обессиленную ладонь с простыни, и простыня цвета не изменила.

Господи!

Поднялась, обошла свой номер, снова придвинулась к дивану, уперлась коленями в его мягкий бок. Зажмурилась до летучих цветных пятен в глазах, постояла так, покачиваясь от напряжения, и распахнула глаза. Простыня была белой. Еще раз дотронулась до нее ладонью и отрешенно, будто не о самой себе, подумала, что больше на этот диван она никогда не ляжет. А если ее положат, то она будет мертвая.

Застукали в коридоре каблуки хозяйки, дверь широко открылась. Элеонора, сразу приметив, что Руська еще не готова, даже не причесалась, мерзавка, сразу же и закричала, как она обычно кричала на всех в доме: сначала мужичьим басом, после голос тончал, взлетал выше, и вот уже хозяйка взвизгивала, как придавленная собачонка:

– Руська! Я тебя все-таки оформлю! Держать не буду! Полчаса осталось, а ты… ты глянь на себя, чучело! В лишенки захотела? Оформлю!

Пуще огня боялась Соломея этой угрозы. Но – до сегодняшнего вечера. Сегодня угроза нисколько не испугала. Разве бушлат и галифе лишенки самое страшное?

– Погоди-ка, красавка, – Элеонора пригасила визг и заговорила вкрадчивым шепотом. Шагнула через порог в номер, внося запах дорогих духов, цепко ухватила Соломею пальцами за подбородок. – Опять ладаном воняешь? Ты что, Руська, изобрести хочешь? Тебя спрашиваю! Отвечай! Может, «не согреши» выучила? Поздно, красавка, поздно. И должок за тобой, если не забыла. Ты здорова? На медкомиссию тебя отвести? Полечить? А?

Каждый вопрос Элеонора забивала в Соломею, как гвоздь, по самую шляпку. Ни вытащить, ни пошевелить даже. Намертво.

Долг за проституткой Руськой числился большой, выплаты хозяйка могла потребовать в любую минуту. Тогда – прямая дорога на первый этаж дома, куда спроваживали обычно самых пьяных и извращенных клиентов. Если должница упиралась, вызывали медицинскую комиссию. Приезжали два доктора, всегда одни и те же, ставили мудреный диагноз, и беднягу опускали на лечение в подвал, где хозяйничал Дюймовочка. Через неделю-другую должница появлялась в своем номере, согласная на все.

Порядки дома Соломея хорошо знала.

Но сегодня страшнее медицинской комиссии, даже страшнее Дюймовочки, оказалось иное – диван и простыня на нем, которая изменила цвет.

Элеонора держала Соломею за подбородок, сверху вниз заглядывала в глаза, а чудилось, что в самую душу. Никому еще не удавалось обмануть хозяйку, которая умела смотреть не только в самое нутро человека, но видела еще на два метра под землю и на два года вперед.

Оправдываться Соломея не стала. Молчком отвела глаза. Хозяйка больше ни о чем не спросила. Отняла длинные пальцы от подбородка Соломеи, быстро-быстро пошевелила ими один о другой, словно пыль стряхивала, и вышла, неслышно прикрыв за собой дверь. Каблуки не застучали, как обычно – с ходу, с лету и на всю мощь, они лишь тихо отозвались негромкими звуками, а скоро и совсем потеряли голос. Тихо стало в номере и в коридоре.

Соломея села за стол, придвинула зеркало и долго вглядывалась, не узнавая саму себя. Что-то неуловимо изменилось в ее облике, хотя лицо оставалось прежним. Что же? Она ближе придвинулась к зеркалу, вгляделась пристальней и поняла – от лица шел свет. Зыбкий, едва-едва различимый, но он струился и озарял номер.

«Это знак, – подумала Соломея. – Знак. Только к чему он, знак? К горю?»

Развернула зеркало и поставила его так, что стекло прижалось к стене.

«Конечно, к горю».

Ей захотелось позвать кого-нибудь, услышать голос, и она подошла к окну. За окном поднимался ветер, набирал силу и ухал.

«Павел! – позвала Соломея. – Павел, слышишь?!»

На вогнутой крыше бывшего цирка звякнули ржавые листы железа.

6

Отец Иоанн погасил последние свечи, тихо вышел из храма и запер его на ночь. Оглядел пустую церковную ограду, заметил мусор и тряпки, валявшиеся у входа, подумал, что завтра с утра надо их будет обязательно убрать. Лучше бы, конечно, сегодня, но сильно уж устал за день. Ломило спину, и голова была тяжелой, в глазах скопилась резкая боль, и лишний раз даже боязно было пошевелиться.

В последние годы молиться в храм приходили в основном лишенцы, денег у них никогда не имелось, и жертва стала совсем мизерной. Отказались служить, ушли дьячок и псаломщик, распался церковный совет, и отец Иоанн не заметил, как остался один. Но роптать он не умел и, смиренно принимая случившееся, перебрался на житье в маленькую сторожку, которая ютилась в самом конце церковной ограды. Там он поселился. Служба требовала многих забот, и он хлопотал с утра до вечера, не зная отдыха. Ему помогали доброхоты из старых лишенцев. Всякий раз, заканчивая день, отец Иоанн благодарил их и благодарил Бога, что порядок, заведенный в храме со дня освящения, не нарушился и люди молились, причащались и приходили на исповедь.

Дверь в сторожку оказалась открытой, и отец Иоанн сразу определил, что кто-то к нему пришел. Не удивился, так как приходили к нему часто. Прикрыл за собой дверь, включил свет и огляделся добрыми подслеповатыми глазами. На корточках возле печки, разжигая сырые поленья, сидел Юродивый. Пол под его босыми ногами был мокрым, а рубаха на спине парила. Увидев отца Иоанна, Юродивый во весь рост поднялся, задел головой потолок и тут же склонился.

– Благослови, батюшка…

Отец Иоанн благословил его, подал руку, и Юродивый осторожно прикоснулся к ней шершавыми, обветренными губами.

– Батюшка, я сказать хочу…

– Подожди, что же ты так, сразу. Попьем чаю, повечеряем, а уж после и рассказывать станешь.

– Печку я растоплю, мигом. Дрова, батюшка, у тебя сырые.

– Не успел осенью навес сколотить, не дошли руки, вот они и мокнут.

– Не расстраивайтесь, изладим.

Отец Иоанн внимательно вглядывался в Юродивого, и лицо его становилось печальным. Он знал, что явился этот гость не случайно. Юродивый всегда появлялся накануне больших событий, когда овладевала людьми черная сила, сбивала их в толпы и бросала на разрушение. В страшные дни, когда, казалось, уже ничто не может остановить людское безумие, Юродивый выходил навстречу и говорил вечные слова. Его не всегда слушали, а каждое появление заканчивалось тем, что люди его убивали. Но он воскресал и приходил снова, правда, с каждым разом становясь старше и изможденней. Отец Иоанн видел Юродивого впервые, но, по преданию тех, кто служил в храме раньше, все знал о нем, и поэтому, вглядываясь сейчас в неожиданного пришельца, внутренне готовился к испытаниям. Они уже стояли на пороге.

Сырые дрова все-таки разгорелись. Огонь загудел в печке, и скоро живое тепло наполнило охолодавшую за день сторожку. Закипел на плите чайник, и от его булькающих звуков, от капель, с треском разлетающихся по раскаленному железу, стало совсем уютно, как бывает только в старом, давно обжитом жилище.

Отец Иоанн и Юродивый помолились, принялись за скудную трапезу: пили чай с черным хлебом и сахаром вприкуску. За окном сторожки буйствовал ветер, и слышалось, как надсадно шумят, сопротивляясь ему, голые тополя. Чаевничали молча. Слушали гул за окнами и не торопились начинать разговор, собираясь с мыслями.

От тепла и чая Юродивый вспотел, то и дело передергивался, выгоняя из себя озноб. Ярые глаза утишились, светили мягко. Он как бы весь разомлел, оттаял и поглядывал на отца Иоанна, на скромное убранство сторожки с благодарностью.

Поужинав, они сели на лавку, и отец Иоанн тихо спросил:

– Какую весть ты принес? Говори…

Юродивый потер руки и переплел длинные пальцы. Так же тихо ответил:

– Нерадостную. Горе совсем близко. Люди забыли слова Спасителя.

– И ты пойдешь их напоминать?

– Я уже пошел. Я напоминаю. Сегодня говорил возле «Свободы».

– Что же, видно, надо смириться и принять испытание.

Больше они ни о чем не говорили. Да им и не требовались пространные разговоры, потому что они понимали друг друга без слов.

Юродивый разобрал постель и заботливо уложил отца Иоанна. Сам же вышел на улицу и, прихлопнув за собой дверь, долго стоял, прислушиваясь к ночному городу, в котором властвовал ветер. Доносились гудки машин, слышался недалекий шум поезда, и звякала-стукала жестяная пластина, гонимая ветром по улице. Над всей этой суетой измаянного города, уходящего в тяжкий сон, горели кресты и купола храма. Юродивый подошел к нему вплотную, прислонился щекой к теплому, старому камню. Он помнил его, и камень его помнил.

– Все повторяется, все повторяется… – шептал Юродивый и невольно закрывал глаза, будто уходил в забытье. Но это не было забытьем, это была явь прошлой жизни, которая иногда разворачивалась перед ним.

…Тогда он еще не носил этого имени – Юродивый. Его звали Володей, а в семье – Володенькой.

– Володенька, Володенька, – упрашивала мать, хватая его за жесткий рукав гимназической шинели, – не отходи от меня, никуда не отходи… Слышишь?

– Ну что ты, мамочка, я же рядом. Не беспокойся, я его усыплю.

Он подошел к молодой женщине, сидящей у церковной стены с ребенком на руках. Ребенок уже охрип от крика, бессильно икал. На маленьком лбу надулись голубые жилы. Володя взял его из усталых рук женщины, покачал, тихонько дуя ему в лицо, и ребенок уснул.

– Спасибо вам, – сказала женщина, пытаясь улыбнуться искусанными в кровь губами. – У него зубки режутся, а я совсем обессилела. Когда же кончится этот кошмар? Вы знаете, когда он кончится?

– Не знаю, – честно сказал Володя и вернулся к матери.

По куполу храма свинцовой строчкой прошла пулеметная очередь, и на людей посыпались куски штукатурки и краски. Невидимый далекий пулеметчик опустил прицел, взял ниже, и вторая очередь, со звоном разнося стекла, ударила в узкие окна. Пули рикошетом уходили от крепких стен, и люди перед ними оказались беззащитными. Мама ахнула и навалилась на плечо Володи. Он схватил ее, попытался поднять и ощутил под ладонями горячую влагу – кровь… Опустил на пол, хотел перевязать рану и начал уже снимать шинель, чтобы разорвать нижнюю рубашку, но тут же и понял – поздно…

Он дернулся, еще шире распахивая шинель, бросился к дверям храма. Последнее, что успел увидеть здесь, – лобик ребенка, которого он только что усыпил. Лобик был залит кровью.

На улице стрельба, крик, топот конских копыт. Стукали по мерзлой мостовой колеса пушек. Шальные пули впечатались в главный колокол храма, и тогда долгий, негромкий звон срывался на землю. Стылый ветер разносил полы шинели, трепал волосы на голове, но Володя не замечал ничего и бежал, раскидывая руки, кричал, срывая голос, одно только слово:

– Остановитесь!

Его никто не слышал.

Тогда он стал бросаться к солдатам, хватал их за шинели, за ремни винтовок, кавалеристов – за стремена.

– Остановитесь!

Его отталкивали, материли и бежали, скакали, шли дальше.

Володя увидел офицера с биноклем на груди и бросился к нему.

– Остановитесь!

Ухватился за холодную портупею на белом овчинном полушубке, потянул на себя. Он хотел одного – чтобы прекратили стрелять и убивать людей. Но офицер понял его по-своему, посчитал, что на него напали. Наотмашь ударил Володю рукояткой нагана в переносицу, а когда тот разжал пальцы и упал, выстрелил, целя в голову, но в горячке дернул спуск резко и попал в плечо.

Обливаясь кровью, сплевывая ее, соленую, на снег, Володя поднялся, пошел в развевающейся шинели и со вздыбленными волосами вдоль улицы, пытаясь кричать, но с мокрых кровяных губ срывалось только неясное шипенье.

А навстречу ему, поднимаясь на пригорок, цепью бежали другие солдаты, и над их головами тоже стоял русский крик «ура!». Чувствуя, что силы его на исходе, Володя вскинул вверх руки, и в нем, из самой глубины, прорезался дикий крик:

– Остановитесь!

Молодой солдат, встряхивая русыми кудрями, набежал на него. Володя попытался заступить ему дорогу, удержать, но солдат качнулся в сторону, отдергивая на себя винтовку, а затем с глухим выдохом послал ее, падая всем телом, вперед. Холодный трехгранный штык с хрустом продырявил Володину грудь насквозь…

Юродивый приложил руку к груди, на том самом месте, где когда-то пробил ее штык, и она под ладонью больно заныла.

Над головой в это время послышался странный звук, будто скребли по железу напильником.

– Ну вот, – сказал Юродивый, – и она следом за мной явилась, не замешкалась.

Из низкого серого полога выпала клювастая птица, кувыркнулась через голову в воздухе, и крылья у нее стали на глазах расти. Ширились, вытягивались, наливались чернотой, и каждое крыло, распушенное ветром, простиралось едва ли не над половиной города. Птица замерла, вскинула клюв, лязгнула им с визгом, словно сорвавшись с цепи, стала чертить круги над домами, опускаясь ниже и ниже, едва не задевая телеантенны. Тоненькими, хилыми ручейками из домов потек свет. Он тек из тех домов, где еще молились, где еще помнили слова, которые произносил Юродивый. Возникал в серой мути, вздрагивал, тянулся вверх, но птица успевала перехватывать его, и он бесследно втягивался в черноту крыл. Птица становилась еще чернее, стремительней кружилась над городом, всасывая в себя остатний свет.

Юродивый опустился на колени и стал молиться. Вся сила, какая была у него в душе, вкладывалась в молитву. Здесь, под стеной храма, под его защитой, Юродивый пытался остановить разгул страшной птицы, видеть которую и слышать суждено было ему одному. Это противоборство повторялось всякий раз, когда он приходил в город.

Птица дернулась, замедлила свои метанья, лязгнула клювом и свечой ушла в низкий полог.

Юродивый молился еще долго и поднялся с земли без сил. Глянул еще раз на опустевшее небо и вернулся в сторожку.

7

Ветер бил в лоб, во всю свою силу. За стеклами машины проскальзывал тугой свист. Мелькали слева и справа фонарные столбы, грязные бордюры, железные решетки моста. Серая грязь из-под колес плюхала веером.

Лед на реке сорвало, ветер гонял по ней белесые буруны, и она текла, рассекая город на две равные части, взъерошенная и беспокойная. Отражаясь, болтались на воде желтые огни. Набережная была пустынна.

Машина неслась на предельной скорости. Стрелка спидометра дергалась у крайних отметок. Минуты за полторы, не больше, остался позади длинный мост. Дорога влетела в тоннель и выскочила из него на перекрестке центральной улицы. Павел разжал затекшие пальцы, намертво притиснутые к рулю, и плавно затормозил, гася сумасшедший разбег. Перевел дух.

Светофор впереди выкинул красный свет, и мимо поползли, тяжело урча, оранжевые автобусы. Они тащились на малой скорости, четко соблюдали дистанцию и наползали один за другим с такой равномерностью, что конца им, казалось, уже никогда не будет. Павел ерзал на сиденье, ругался и ждал. Объехать нельзя, проскочить в промежуток между автобусами, рискуя свернуть шею, он не решался. Постукивал по колену ребром ладони и торопил водителей: «Скорей, ну, скорей, гробовозы!»

Водители его не слышали, и автобусы, в которых ехали на работу, в третью смену, твердозаданцы, тягучего ритма не нарушали; ползли и ползли, как ползают по осени сонные мухи, прихваченные первым морозом. Салоны изнутри освещались, и оранжевые робы пассажиров, мужчин и женщин, сливались в единые, неделимые пятна. Робы свои твердозаданцы натягивали еще дома, собираясь на смену, и снимали их тоже дома, но уже после смены. Задумывалось это для того, чтобы никто из них в рабочее время не мог выйти в город. Время же на дорогу от дома до сборного пункта, куда приходили автобусы, указывалось – плюс-минус пять минут – в особом пропуске. Два года Павлу довелось ездить в оранжевых автобусах, и он до сих пор помнил, как шуршат о спинки кожаных сидений жесткие робы. Шуршания не затихают, не становятся громче, а сцепляются в один усыпляющий звук, и он обволакивает, как вата. Люди в автобусах почти всегда спят. Если бы водители захотели и договорились между собой увезти твердозаданцев не к проходным заводов, а куда-нибудь в совершенно иное место, они увезли бы, а пассажиры наверняка бы и не заметили.

Ползли и ползли автобусы. Сколько их? Пятьсот? Тысяча? Павел никогда не считал и количества их не знал. А сегодня, вздрагивая от нетерпения и досады, начал считать: «Один, два, три…» На четвертом десятке сбился и плюнул. Закрыл глаза.

И тут же поднялся во весь рост Юродивый, качнулся к нему и хрипло выдохнул: «Спеши, Павел, спеши, она может погибнуть!» Хриплый шепот прозвучал так явственно, что Павел вскинулся и огляделся. Нет, сиденья пусты, и он в машине один. «Послышалось». Но шепот прозвучал еще раз, у самого уха, даже горячее дыхание коснулось лица. Павел выскочил из машины. Ветер пронзил его влажным холодом, завернул полы куртки наподобие крыльев и, гикая, устремился дальше, с напором втягиваясь в тоннель, чтобы проскочить его и на мосту, на реке, загулять во всю мощь. А сверху, от истока центральной улицы, накатывались с режущим свистом новые порывы, бесновались, сжатые с двух сторон каменными коробками, вскрикивали от злобы и так настырно, упруго толкали в грудь, словно хотели уронить в снежную кашу и закатить под автобусы.

Они, оранжевые, ползли и ползли.

Павел наглухо, до самого горла, задернул замок на куртке, и полы ее перестали хлопать. Повернулся спиной к ветру. Чтобы почуять хоть какую-то под собой опору, навалился на грязный капот машины, вытянул вперед вздрагивающие руки. Сердце через куртку упруго билось в железо. По спине, по голове, по вытянутым рукам и забрызганному капоту скользнули неуловимые отблески все того же цвета, единого для твердозаданцев.

А с неба, просачиваясь через полог, текла, не зная устали, мелкая морось.

«Жди, Соломея, жди. Приду», – шептал Павел. Зов его взлетал, обретая силу, и Павел стремился за ним вслед. Ветер сжалился и новым, особенно сильным, порывом сдернул Павла с капота, подкинул его, распростертого, вверх и понес, поддерживая на упругой спине. Над центральной улицей, до самого конца ее, над торговым районом, над старым парком – туда, где виднелись церковные маковки. Павел летел, раскинув руки, захлебывался встречным воздухом и торопил: «Скорей, скорей!» Стихия послушно отозвалась, прогнула спину и поставила его на землю у нижней ступеньки паперти. Он огляделся, а вокруг – лето. Оно набирало силу, и жара звенела, как колокол. В церкви славили Троицу. Молодые березки у входа источали сладкий, вянущий запах. Из распахнутых дверей слышалось стройное пение. Павел слыхом не слыхивал, что значит Троица, пение звучало для него впервые, и в храме он не бывал за свою жизнь еще ни разу. Но Леле в тот день потребовались свечи, и обязательно церковные. Ударил ей в голову очередной бзик, и она решила накладывать на лицо маски из топленого воска. Вот и оказался Павел у распахнутых дверей храма, помедлил, прислушиваясь к торжественным голосам, и шагнул через порог. Рука поднялась помимо его воли и сдернула с головы кепку. Он не успел удивиться, сразу забыл про кепку, потому что увидел среди зеленых кителей лишенцев девушку в белом платье и таком же белом платочке. Пошел на эту белизну, сам еще не зная зачем. Приблизился едва не вплотную. В первую секунду увидел лишь одни глаза. Зрачки их были такими большими, что голубоватые белки лишь каплями светились по краям. Глаза поблескивали и таили в своей глубине мольбу. Она не касалась земных забот, суть ее заключалась не в жилье и одежде, она взывала к чему-то совсем иному, чего рукой не возьмешь и не потрогаешь.

Это иное, никогда в жизни Павлу неведомое, поразило его больше всего. Еще ближе придвинулся к девушке, дотронулся до белого платья и тут же отдернул руку, боясь, что она ощутит прикосновение. Но девушка не заметила, она смотрела и сама тянулась туда же, куда направляла взгляд. А там, поверх склоненных людских голов, сияла икона, и взирала с нее женщина с младенцем на руках; взирала на всех сразу и на каждого в отдельности. Та мольба, какая светилась в глазах девушки, в глазах на иконе сияла еще зримей, с великой мукой. Совпадение было столь велико, а для Павла так неожиданно, что он в растерянности попятился и до конца службы простоял у дверей. А когда служба закончилась, пошел следом за девушкой в белом платье, и она привела его к публичному дому. Сняла белый платок, сложила его и сгорбилась. Ее будто пригнули к земле и толкнули через железный порог в глубину бывшего цирка.

Она – проститутка?

Он не поверил.

В тот же вечер пришел в публичный дом и оказался у Руськи в номере.

И все равно не поверил.

А чудес не бывает. Ветер взметывает и переносит людей в желанное место и в прожитую жизнь только в мечтаниях. Потому и лежал Павел, ничком привалившись к капоту, впитывал через куртку железный холод, а мимо – проклятые! – тащились автобусы, шлепая в выбоинах колесами, светясь надоевшей своей оранжевостью. Но ведь когда-то же они проедут?!

Проедут, проедут, успокаивал себя Павел, немного уже осталось. Сейчас, скоро. Последний мигнет габаритами, красный на светофоре сменился зеленым и – рука не подведет, хватка есть, и вытащит он Соломею, чего бы ни стоило.

«Спеши, Павел, спеши…» – зашептал над ухом Юродивый, и шепот его на этот раз прозвучал торопливей и требовательней, подталкивал сесть за руль и погнать машину в промежуток между автобусами. Но Павел сдержался.

Юродивый встал перед глазами, как в яви: поблескивала мокрая борода, позвякивала цепь, и неистово горели глаза. Он вселял страх. Недаром же Леля так его испугалась.

– Это же чудовище! Самое настоящее! – вскрикивала она в машине, когда ехали от «Свободы» домой. Хватала Павла за руку и вонзала ему глубоко в кожу острые ноготки. – Откуда он взялся? Что он тебе говорил? Ну?

Павел подумал, что Леля точно такой же человек, как и он, как Соломея, как сотни других, она должна его понять. Он передал слова Юродивого и рассказал, что за ними кроется. Рассказал без утайки, как увидел Соломею в церкви, как нашел ее после в публичном доме и как до сих пор не верит, что она проститутка. Еще поведал, что у Соломеи большой долг и угроза, о которой шепнул Юродивый, наверняка связана с этим долгом.

– Ты любишь ее? – удивилась Леля.

– У меня никого нет, кроме Соломеи. Я всю жизнь жил один и ничего не боялся. А теперь боюсь – за нее.

Леля разжала пальцы, и на руке Павла остались глубокие вмятины – ровно пять. Он подумал, что она хочет поправить прическу, но Леля закрыла лицо ладонями, и он услышал, что она всхлипывает. И то, что Леля плакала, было удивительней появления Юродивого. Павел молчал, боясь потревожить ее неосторожным движением. А Леля по-девчоночьи швыркнула носом, ладонями вытирала слезы и размазывала по щекам черную тушь с ресниц.

«Все мы люди, – говорил самому себе Павел. – Мы все одинаковы, хоть и поделили нас. И потому, что мы люди, горе одного аукается в другом».

Леля обернулась и снова ухватила его за руку.

– Я вам помогу, дам денег, – заторопилась она. – Вы уплатите долг, и будете жить у нас. Я скажу мужу – он согласится. А сейчас… сейчас бери машину и езжай к ней. Выручай, как хочешь, – я все улажу.

Павел лежал на холодном капоте, ждал, когда проползет последний автобус, и готовился к худшему, что могло с ним и с Соломеей случиться. Может, сегодня… может, завтра. Сроки неведомы. Но что бы ни случилось, он никогда больше не даст воли до сих пор неизжитой детской привычке: мечтать, уповая на лучшее. В этом городе, в этой жизни надеяться на людей нельзя.

Он ничего не рассказывал Леле, а она, в свою очередь, не сострадала до слез и не обещала помощи.

Все по-иному случилось. Как в жизни.

Едва отъехали от «Свободы», как Леля раздернула Павлу ширинку на брюках, и узкие, холодные пальцы вцепились в мужскую плоть. Только Лелина аккуратно причесанная головка могла придумать столь необычное наказание для охранников. И пока она разрывала ногтями кожу, полагалось молчать и делать вид, что ничего не происходит. Говорила только она, ничуть не меняя щебечущего голоса:

– Мой охранник, которого я содержу, оказался тряпкой. Хуже тряпки. Зачем я его держу, зачем плачу деньги? Кто ответит, а?

Ноготки тверды и остры, словно растут не на пальцах, а на железных крючьях. Пошевелиться нельзя. Сиди и терпи, если дорого тебе место охранника.

Павел сидел и терпел.

Подъехали к дому. На прощанье Леля велела явиться завтра для разговора. Ничего хорошего разговор этот не обещал. Павел спустился к машине, поморщился от боли и сказал только одно слово:

– Хватит!

Крутнул на площадке машину и погнал ее, рискуя разбиться, в ночь, в полную неизвестность. Да и что теперь могло быть наперед известным, если за самовольный уход – Павел знал, его предупреждали заранее! – охраннику полагалось одно наказание: он исчезал. Навсегда. А куда – об этом никто не ведал и не спрашивал.

Последний автобус плюнул гарью из выхлопной трубы и прокатил мимо. Ну, поехали…

8

Соломея очнулась, как после смерти. Не знала, где она находится, и не понимала, что с нею произошло. Нависал прямо над головой бесцветный потолок. Ни пятнышка, ни трещинки на нем не проскальзывало, и весь он – цельный, словно стальная плита. Пошевелиться, глянуть по сторонам Соломея не могла – тяжесть набрякла на руках и ногах, придавила к жесткому ложу. Память отказывалась служить, и вместо недавних событий зиял провал, подернутый зыбкой и реденькой пеленой. Через нее, как через мутное стекло, маячил Дюймовочка, а дальше… дальше – пусто. Соломея пыталась разложить события по порядку: вот ушла хозяйка, вот она осталась одна в номере, прижалась к окну и звала Павла, а за окном поднимался ветер и звякали листы железа… На этом звуке сила памяти иссякала.

Сейчас Соломея находилась в неведомой ей власти. Той самой, которая принесла сюда, бросила на жесткое ложе и придавила тело непосильной тяжестью. Даже головы не могла повернуть, чуя на лбу горячий обруч. Кожа под ним нестерпимо болела.

Запахов не слышалось, потолок сиял чистой бесцветностью, и ни единого, даже слабого звука не промелькивало. Что же это за пустота, которая обступила со всех сторон? И не есть ли она продолжение зияющего провала в памяти? Соломея вздохнула и перестала мучить себя, покорно соглашаясь на все немыслимое, что может свершиться. Бог определит час и минуту, непонятное разрешится ясностью, оживет, если суждено, память, а любые мучения Соломея готова принять и вытерпеть. Она сама выбирала дорогу, в спину никто не тыкал, не говорил: иди! Значит, и надеяться должна на себя, на свою силу, терпеть и ждать.

Кожа под обручем горела сильней, в саму кость проникал жар, и казалось, что голова усыхает, становится размером с махонький кулачок. Съеживалась и память. Скоро вся жизнь Соломеи, дальняя и ближняя, подернулась пеленой. Остались несколько дней и несколько вечеров. Но они оказались до того ярки и зримы, что Соломея почуяла запах ладана, услышала стройное, вверх поднимающееся пение и смирный шепот молодой листвы на деревьях – ощутила на себе всю благость Троицы. Богородица в тот день, которой она всегда истово молилась, испрашивая заступничества, Богородица с особой печалью и лаской взирала на нее. В тот же день, после службы, когда возвращалась Соломея из храма, ей чудилось, до самого железного порога бывшего цирка, что кто-то идет следом и глядит на нее с удивлением. Взглядов людских, особенно когда глядели мужчины, Соломея боялась – они мазали ее грязью. Но этот взгляд отвращения не вызывал. Она даже походку свою утихомирила.

Вечером того же дня, со страхом поглядывая на черную простыню, Соломея вздрагивала от звуков в коридоре и молилась, чтобы подольше отодвинулась та минута, когда распахнется дверь и нарисуется на пороге клиент. Все они были для нее на одно лицо, и она никогда их не различала, хотя иные и говорили, что приходят уже не впервой. Ей же всегда казалось, что в номер приходит один и тот же и мучит ее до утра.

Как ни молила, как ни оттягивала тягостную минуту, дверь распахнулась вовремя, и клиент замешкался на пороге, прежде чем шагнуть в номер. Странно, но Соломея не услышала, как он прошел по коридору, а, увидев, едва не вскрикнула. Клиент приблизился к ней вплотную, и она ощутила, как и по дороге из храма, что на нее глядят с удивлением.

Дальше началось непонятное. Клиент посадил ее на стул, сам сел на пол, подогнув ноги, и быстро, как на бегу, сказал:

– Павел. А у тебя какое имя, только настоящее?

И она, сбитая с толку, назвалась настоящим именем.

Павел просидел перед ней всю ночь. Ни о чем больше не спрашивал, ничего не рассказывал. Сидел, молчал и смотрел. И все. А Соломея, ожидая какой-нибудь выходки, неотрывно следила за ним, не позволяя себе расслабиться. Но шла от Павла невидимая волна, обволакивала теплом, опасности в себе не таила, и Соломея успокоилась. Не заметила, как задремала. Проснулась под утро, на диване, заботливо укрытая одеялом. Сразу вскинулась – где Павел? Именно Павел, а не клиент, – так уж ей подумалось. А он поднялся с пола, пригладил коротко остриженные волосы и шагнул к двери.

– Кто ты? – вдогонку, в спину уже, крикнула Соломея.

Он обернулся.

– Я же сказал – Павел. Я еще приду. Морковку тебе принесу.

«Морковку? Зачем?» Но спросить не успела, дверь за ним уже закрылась.

Он пришел через несколько дней, и принес молодую морковку с зеленым хвостом ботвы. Сам очистил ее ножом, сам вымыл под краном и подал Соломее.

– Ешь. Первая, она самая сладкая.

Соломея хрустела морковкой, а он сидел и смотрел. Так смотрят обычно дети, когда открывают в мире раньше им неизвестное. Под утро Соломея снова проснулась на диване и увидела Павла на прежнем месте. Она хотела его расспросить, узнать что-нибудь о его жизни, но он по-звериному вскинул руку и не дал раскрыть рта.

– Не спрашивай. Про меня знать не надо, а про тебя я все знаю.

Больше она его ни о чем не спрашивала.

Павел надолго пропадал, вновь появлялся, приносил яблоко или морковку и просил, чтобы она ела при нем. В иной вечер заказывал вино в номер, тихо и не спеша напивался, ложился на пол, подолгу смотрел в потолок открытыми глазами. Пьяный просил об одном – положи на лоб руку.

Она опускалась на колени, осторожно прислоняла к потному лбу свою сухую ладонь и неслышно плакала. Ладонью ощущала, как бьется в Павле и не находит выхода острая боль… Догадывалась, как он устал жить с этой болью, и плакала еще безутешней от бессилия, что ничем не может помочь. Она могла лишь на короткое время утишить боль, и когда это удавалось, Павел сразу же засыпал, испуганно вздрагивая во сне.

Где он, Павел? Слышит ли ее? А если слышит, придет ли?

Она хотела вслух произнести его имя и нарушить тупое безмолвие, но язык разбух, едва помещаясь во рту, и сухо царапал нёбо.

Имя не произносилось.

Зато возник слева, на уровне плеча, вкрадчивый, скребущийся звук, и неожиданно резко царапнул металл. Следом застукали каблуки, пахнуло дорогими духами, и Соломея догадалась, что это Элеонора. Скосила глаза, но вместо Элеоноры над ней возникло красное лицо Дюймовочки. Нос его шевелился, рыжие волосы на голове вздрагивали. Дюймовочка выставил острый, кривой палец и стал водить им над Соломеей. Она невольно следила за пальцем, и глазные щели Дюймовочки раскрывались шире и шире.

– Жива-а-а-я… – ошарашенно протянул он. – Хозяйка, глянь, живая она! Да как же! Доза-то на быка была! Жива-а-а-я.

Ощутимей нанесло дорогими духами, зашуршала материя, и над Соломеей согнулась Элеонора. Она тоже была удивлена.

– Руська, ты меня слышишь?

Соломея не отозвалась – она забыла свою кличку. Ждала, что ее назовут настоящим именем. Элеонора не назвала. Спросила еще раз.

– Слышит она, хозяйка, слышит. Вон, гляделками шевелит. Надо же – доза-то на быка была!

– Еще раз перепутаешь – выкину! Мне трупы не нужны. Понял?

Дюймовочка кивал головой, и у него на шее складывались кольца жира.

– Не трогай ее. Вызови медкомиссию, пусть в чувство приводят. Разговаривать завтра буду, сама.

Устукали каблуки Элеоноры, прошаркал следом за ней Дюймовочка. Клацнул металл, и скребущийся звук истончился на нет, уступая место глухой тишине.

«Доза… медкомиссия, живая… он так удивился, что я живая, значит, я должна была умереть? Но меня никто не убивал. Доза, доза…» Реденькая пелена заколебалась над провалом памяти, дернулась и разом сгинула, обнажая все, что произошло с Соломеей.

Она стояла у окна, когда в дверь ее номера раздался стук. Стучали сердито, громко, как стучит, возвращаясь домой, подгулявший хозяин. Это был клиент. По виду и по ухваткам – активист. Долго и нудно хвастался своим магазином, обещал подарки, если, конечно, останется доволен, и что-то еще говорил – Соломея не слушала.

Пришлепывая губами, активист пил вино, закусывал, и даже когда пил и закусывал, пытался говорить, но получалось одно урчанье, как у голодного кота, припавшего к куску мяса.

И Соломея решилась.

Вздрагивая, расстегнула ворот платья, поймала негнущимися пальцами серебряную цепочку на шее, но цепочка крутилась каждым мелким кольцом и не давалась, словно знала, что готовят ее и серебряный крестик, который она держала, на откуп. Клиент по-своему понял движение Соломеи. Пошлепал губами, уркнул и сердито выговорил:

– Погоди, застегнись. Я сам люблю. И не расстегивать буду, а рвать. Страсть у меня – рвать. За платье плачу.

Соломея сжала наконец-то в руке вертучую цепочку и стянула ее, больно царапая и задирая волосы. Вытянула перед собой руки. Крестик крутнулся и замер. Соломея упала на колени перед клиентом – крестик даже не шелохнулся. Она подняла голову и взмолилась:

– Возьмите, больше ничего нет. За вашу плату, а я не могу, не могу! Что вам стоит! Родименький, возьмите!

С нижней губы клиента стекала по подбородку темно-красная, капля вина, оставляя за собой извилистый, мокрый след. Клиент ничего не понимал. А когда до него дошло и осенило, он заорал и стал отпихивать каблуком протянутые ладони Соломеи. Попытался пнуть и промахнулся.

– Сука! Издеваешься?! Убью! Я что, не мужик?! Брезгуешь?! Задавлю!

Отзываясь на крик, в номер влетела Элеонора. Следом ввалился, запаленно дыша, Дюймовочка. Все трое кричали, а Соломея, не поднимаясь с колен, ползала по полу, безмолвно протягивала руки, накрепко зажимая в них серебряную цепочку. Но руки ее натыкались на мокрый ботинок клиента.

Элеонора хлестнула Соломею по щеке, и Соломея, заваливаясь набок, услышала визг хозяйки:

– Медкомиссию!

Появились два бородатых человека в белых халатах. Щупали пульс, оттягивали веки, заставляли открывать рот. Соломея безропотно подчинилась. Она заранее соглашалась на все, потому что догадывалась – дивана сегодня удалось миновать. Бородатые переглянулись между собой, переглянулись с Элеонорой, и тут же, на краешке стола, один из них быстро написал что-то на желтой бумажке и передал бумажку хозяйке.

Дюймовочка сгреб Соломею, натянул ей на голову тряпку и потащил куда-то, торопливо шаркая ботинками по полу. Тащил вниз по ступенькам. Их было много, и казалось, что спуск никогда не кончится. Дюймовочка пыхтел, но передышки себе не давал, встряхивал время от времени Соломею и удобней перехватывал ее широкой ручищей. Все-таки спуск кончился. Шаркающие шаги Дюймовочки стали короче и осторожней – он двигался, нащупывая дорогу, в темноте. Сквозь тряпку просочился затхлый, сырой запах, какой властвует обычно в глубоких подвалах. Дюймовочка остановился и забренчал ключами.

Он ее куда-то внес, бросил, как бросают мешок с песком, и предупредил:

– Не шевелись.

Рывком задрал подол платья. Соломея охнула и дернулась от боли в бедре, когда в мякоть ей глубоко вошла металлическая игла. «Укол сделал. Зачем?» Это было последнее, что она успела подумать, быстро уплывая и тихо кружась, как кружится лодка без гребца, подхваченная быстрым течением.

– Дьявол! Дозу перепутал! Сдохнет, сучка! – уже на плаву, в круженье, догнал крик Дюймовочки, но Соломея не поняла его. Слова слышала, но смысл их не доходил.

«Почему же не умерла я? А если осталась жива, значит, моя жизнь еще нужна для чего-то. Для чего?»

Потолок вздрогнул и зашевелился. На глазах стал выгибаться, а середина набухла и вздувалась крутым пузырем. По бокам и на макушке пузыря зазмеились трещины. От них родился, падая вниз, нарастающий шорох. Достиг крайней, верхней отметки и разразился громом. Сверкнула, полоснув по глазам, молния, обдала искрящейся вспышкой, и прямые снопы света, нисходящие с немыслимой высоты, отвесно пролились на Соломею. Она очнулась, словно во второй раз. Тихий свет струился не от солнца; чистый, тончайше-прозрачный, он дарил благодать и восторг, рождая умиленные слезы, и хотелось жалеть и любить все сущее, что было, есть и еще пребудет.

В свете, обласканный им, возник юноша в голубых одеждах и властно повел рукой в сторону Соломеи. С треском лопнуло что-то, и Соломея поднялась со своего ложа в полной силе и свежести. На голом топчане, обитом сверху голубым пластиком, валялись матерчатые ремни, рассеченные, словно бритвой, по самой середине. Это они держали и давили тело. На свету, струящемуся сверху, ремни исчезли. Исчезал голый топчан, и медленно, сама по себе, отворялась дверь, обитая белым листом железа, почти незаметная на белой стене маленькой комнатки. Все здесь сверкало белым, но свет сверху указывал, что белизна – фальшивая.

«Ты хочешь знать – для чего тебе оставлена жизнь? – негромко заговорил юноша, возвышаясь над Соломеей в своих голубых одеждах. – Я отвечу. Жизнь тебе дана для страдания, а страдания твои – для людей. На мне голубые одежды – это знак благой вести. И я говорю весть: ты избрана для страдания и для спасения. Одень свой крест. Он у тебя в руках. И живи».

Все исчезло.

Потолок нависал по-прежнему, на месте стоял топчан, поблескивали гладкие стены, а матерчатые ремни, пусто провисая в воздухе, были застегнуты на толстые пряжки из белой пластмассы.

Но в правой ладони Соломея зажимала серебряный крестик и тоненькую цепочку. В распахнутую дверь несло запахом сырого подвала.

Соломея повернулась к двери, а из темноты, навстречу ей, выскочил Павел. Стрельнул глазами по комнате и осторожно промокнул рукавом куртки разбитые губы.

Сплюнул на белый пол кровяную слюну, невнятно выговорил:

– Успел…

9

Двенадцать корпусов, построенных для лишенцев на окраине города, связывались между собой одним переходом. К переходу примыкали поочередно пищеблок, отстойник, распределитель, санзона и накопитель. Последние постройки, кроме пищеблока, возводились позднее корпусов, в срочном порядке. Не могли архитекторы заранее угадать, что лишенцы побегут из своих ячеек, полностью обустроенных для нормальной жизни: тепло, свет, постель, унитаз и даже телевизор. Кормили их, как на убой. Круглыми сутками урчали на пищеблоке котлы, успевая три раза за сутки выдать похлебку и кашу.

И все-таки лишенцы сбегали.

Стоило санитарам отлучиться хоть на минуту, как они выскальзывали из ячеек; неслышными тенями пробирались к выходу и на улице, глотнув грязного воздуха, неслись во всю прыть в ближний лесок. Разбредались оттуда кто куда: на городскую свалку, в церковь, залезали на чердаки, опускались в подвалы и канализационные колодцы. На побегушников раз в сутки устраивались наезды. Санитары отлавливали их, садили в зеленые фургоны и доставляли обратно в лагерь.

В городе лишенцы напоминали тараканов. Вот только что маячили они своими бушлатами защитного цвета, мельтешили, передвигались туда-сюда, но стоило появиться фургону, как они брызгали в разные стороны и забивались каждый в свою щель. Со временем санитары научились угадывать их повадки, быстро находили потаенные уголки, выковыривали оттуда лишенцев, и зеленые фургоны возвращались из наездов набитыми под завязку. С натугой одолевали крутой подъем, плевали в сырой воздух ошметьями сажи из выхлопных труб и подкатывали, впритык, к приемникам-накопителям. Выскакивали из кабин проворные санитары в белых халатах, забегали через служебный вход в накопитель и уже оттуда, изнутри, открывали задние двери и заученно выкрикивали блеклыми голосами одну и ту же фразу:

– Граждан лишенцев просят на выход!

Добровольно никто не выходил.

Тогда санитары поднимались по трапу в фургон, осторожно брали лишенцев под руки и выводили. Скоро пустые фургоны снова гудели моторами, направляясь в гараж. На этом их служба заканчивалась.

До следующей ночи и нового наезда.

У персонала лишенческого лагеря начиналась долгая и суетная работа. Сегодня она выдалась по-особому торопливой и немного нервозной: спозаранку, как всегда без предупреждения, прибыл с ревизией председатель муниципального совета Полуэктов. Он еще не избавился от простуды, то и дело сморкался в клетчатый носовой платок, широко разевал рот и брызгал на воспаленные гланды аэрозолью. Настроение – хуже некуда. Донимали болезнь и тревога: вчера в городе появился странный бородач с крестом и цепью на шее, в последние дни резко подскочило число побегушников. Неясное, глухое брожение ощущал Полуэктов. Сейчас, проходя по длинному коридору накопителя, пристальней вглядывался в лишенцев. Грязные, изжульканные, от многих дурно пованивало. Нормальным человеческим умом никак не понималось: зачем убегали? «Азиатчина, – морщился Полуэктов, перемогая свербенье в носу и едва сдерживаясь, чтобы не чихнуть. – Как волки. Сколько ни корми, все равно смотрят в лес».

Двое санитаров возились в углу с молодым парнем. Пытались что-то у него отобрать, а парень валился на пол и подсовывал зажатые руки под живот. Изловчившись, перевернули его и разомкнули руки. Парень, оказывается, не хотел отдавать маленькую кофейную чашку, разрисованную на боках розовыми цветками.

– Может быть инфекция, – пояснил начальник лишенческого лагеря, тучный и краснощекий здоровяк, – а он тащит всякую дрянь…

Парень, не поднимаясь с пола, вытянул перед собой пустые ладони, посмотрел на них и поднял глаза на Полуэктова. В глазах светилась злая тоска. Полуэктов отвернулся. Заторопился дальше по коридору.

Лица, старые и молодые, злые, веселые, равнодушные, заспанные, мелькали мимо. И не отставал дурной запах. Полуэктов прибавил шагу.

В конце коридора, в большой прямоугольной комнате, он присел за полированный стол рядом с начальником лагеря и его помощниками. Санитары по одному стали заводить побегушников.

Ровным, спокойным голосом – кричать на лишенцев, а тем более бить их никому не позволялось – начальник лагеря задавал всем одинаковые вопросы:

– Имя, фамилия?

– Номер ячейки?

– Когда ушли из лагеря, где обнаружены?

– Есть ли жалобы на персонал?

И короткая команда – в санзону.

Побегушников там же, в накопителе, раздевали до нижнего белья и уводили на помывку. Шапки, бушлаты, галифе, сапоги – все без разбору валили в специальные вагонетки. Крышки на вагонетках герметически закрывались, и лишенческая одежда отправлялась в прожарку. Для того, чтобы хозяева не перепутали ее, на каждой вещи рисовался хлоркой номер ячейки.

Как ни крепился начальник лагеря, как ни сдерживал свою натуру, а все-таки и ему изменило терпение, когда санитары подвели совсем ветхую старушонку. До того она была маленькой, сгорбленной, что не нашлось для нее подходящего размера, и одежда болталась, словно на проволоке. Длиннющий нос загибался над верхней губой и походил на клюв. Старушонка кивала головой и напоминала неведомую растрепанную птицу, клюющую на дороге зерна.

– Ну а ты-то, ты-то, старая, куда? Куда, спрашивается, побежала? Горшок у тебя есть? Телевизор есть? Каша есть? Может, обидели тебя?

Старушонка быстро закивала головой, и потрепанная, у огня подпаленная ушанка наехала ей на самые глаза, уперлась в ребристую переносицу.

– Есть, есть, гражданин начальник… – зашлепал из-под ушанки задышливый голос. – Все у меня есть, и не обижают. Грех жаловаться.

– А куда побежала? Зачем?

– Не знаю, гражданин начальник, не знаю. Сидела в своей ячейке, и так тоскливо стало, так тоскливо, как в гроб положили. Я собралась и пошла. Пошла-а и пошла-а…

– А-а-а… – в сердцах передразнил ее начальник. Но тут же глянул на Полуэктова и осекся. Коротко скомандовал: – В санзону!

Старушонка засеменила к ближней вагонетке. Согласно тыкала клювастым носом в воздухе и на ходу стягивала с головы ушанку.

Полуэктов не удержался, чихнул. Ругнулся молчком, поминая недобрым словом погоду, простуду и надоевших ему лишенцев. В носу засвербило, на глазах навернулись слезы, и он, закрывшись платком, недовольно спросил:

– Много еще там?

– Штук сто осталось. Может, перерыв?

– Нет, давай до конца.

Начальник махнул рукой, и санитары ввели нового побегушника.

– Еще один экземпляр! Уникум! Сто двадцать шесть уходов! Плюс сегодня. Получается сто двадцать семь. Вот, полюбуйтесь. Каждую ночь ловим. А где подружка? Санитар, веди, веди ее.

Полуэктов высморкался и поднял слезящиеся глаза.

Перед ним стоял мужик лет сорока с большущим, кудрявым чубом, который буйно вываливался из-под ушанки, сдвинутой на самый затылок. Стоял мужик вольно, отставив ногу, и ухмылялся, показывая ровные белые зубы. Санитар, легонько подпихивая в спину, завел в комнату женщину. На ней, как и на других лишенцах, была та же безликая военная форма, но все, кто сидел за столом, сразу увидели – женщина. Мощные груди оттопыривали бушлат, и полы его на бедрах не сходились. Галифе, казалось, вот-вот лопнет на тугих икрах и выбросит из швов гнилые нитки. Ушанка у женщины, как и у мужа, тоже сидела на затылке, и на чистом высоком лбу вились веселенькие кудряшки. Женщина тоже улыбалась, и у нее поблескивали такие же ровные белые зубы.

Полуэктов забыл про насморк. В нем поднималась злость к жизнерадостной паре. Если к старушонке он испытывал лишь легкое раздражение и брезгливость, то эти – злили. Одним своим видом.

– А вы за какой нуждой бегаете? – спросил он, опередив начальника лагеря.

Женщина тряхнула кудряшками и коротко рассыпала звонкий смешок:

– А вам не понять, гражданин хороший. Мы песню петь бегаем.

– Какую еще песню?

– Хорошую.

– Ну, пойте, – неожиданно, сам себе удивляясь, предложил Полуэктов.

– Да не поется нам здесь, – пояснил мужик, улыбаясь все шире. – Слова забываем. Захочешь петь, а тут, – постучал растопыренной пятерней по чубу, – тут, как ветром выдуло.

Полуэктов едва сдержался, чтобы не закричать и не затопать ногами, может быть, даже ударить мужика, чтобы он не смеялся, но – нельзя. Он еще раз ругнулся молчком, повернулся к начальнику лагеря.

– Пойдем. Пусть без тебя заканчивают.

Начальник лагеря провожал его до машины и делился своими мыслями:

– Нужны какие-то меры. Прирост побегушников на каждый месяц – полторы сотни. А что будет летом, когда ночуй хоть под кустом, хоть под лавкой.

– Будем думать, – пообещал Полуэктов. Хотя, если честно, он не знал, что ему думать. Не виделось выхода. Запереть ячейки? Но это нарушение гражданских прав. А к чему приведут массовые побеги? Тем не менее еще раз пообещал: – Будем думать.

В машине, навалившись на мягкую и удобную спинку сиденья, он незаметно для себя задремал и проснулся уже в центре города, недалеко от храма. С храмом связывалось какое-то неотложное дело, но он никак не мог его вспомнить. Что же, что же…

Визг тормозных колодок больно толкнулся в уши, и Полуэктов, по инерции, полетел вперед, ударился лбом о шею шофера, ободрал нос о спинку сиденья. Испуганно вскинулся, не понимая, что случилось.

Перед машиной, вплотную к капоту, стоял Юродивый, вскинув над головой руку. Смотрел через лобовое стекло прямо в глаза Полуэктову, и тот, пытаясь укрыться от них, уползал в дальний угол сиденья, до отказа вжимался в мягкую обивку. Но укрыться было невозможно – неистовый взгляд горящих глаз проникал в самое нутро и лишал воли, отшибая разум.

Юродивый подался вперед, вытягиваясь длинным туловищем над капотом, но руки не опускал, и она, вздернутая вверх, казалось, вот-вот упадет и прихлопнет широкой ладонью машину, а в ней – Полуэктова и шофера, расплющит – такая в ней чудилась сила.

Полуэктов зажмурился, но тут же вздернулся от голоса Юродивого и распахнул глаза.

– Ты! Слушай! Сказано так! Фарисей слепой! Очисти прежде внутренность чаши и блюда, чтобы чиста была и внешность их. Горе вам, книжники и фарисеи, лицемеры, что уподобляетесь окрашенным гробам, которые снаружи кажутся красивыми, а внутри полны костей мертвых и всякой нечистоты; так и вы по наружности кажетесь людям праведными, а внутри исполнены лицемерия и беззакония! Запомни!

Каждое слово, сказанное Юродивым, гремело в машине, словно усиленное в десятки раз. Полуэктов вздрогнул, хотел шевельнуться, чтобы освободиться от тяжести, но тело ему не подчинилось. Он продолжал сидеть обмякший, скукоженный, не в силах даже двинуть пальцем.

Юродивый медленно опустил руку, отшагнул в сторону, освобождая машине дорогу.

И растворился, будто его не было.

10

В своем кабинете Полуэктов мало-помалу пришел в себя. Отдышался, утихомирил дрожащие руки, и лишь после этого вернулась к нему способность о чем-то думать. «Наваждение, гипноз… – думал он… – Меня словно парализовало. И слова… Почему от них такой страх?»

Страх не проходил и сейчас, в ушах еще звучал голос Юродивого. Пытаясь избавиться от страха и от голоса, Полуэктов включил музыку, подошел к окну и раздернул легкие занавески. Мокрый и серый город лежал перед ним. На левом берегу реки высились частоколом трубы, густо дымили, и грязный полог набухал, ниже опускаясь к земле. Сыпала морось, и стекла снаружи плакали. Мутно, сыро, тоскливо…

В дверях замаячил помощник Суханов, но Полуэктов махнул рукой – уйди. Тот бесшумно вышел. Полуэктов снова остался один на один с городом, который отсюда, с высоты шестого этажа муниципального совета, виделся как на ладони. Тусклый, невзрачный, похожий на погоду, какая в нем правила. И город, и погода, и недавнее посещение лишенческого лагеря, а больше всего – внезапное появление Юродивого перед машиной, его гремящие слова – все, все, что окружало, представилось Полуэктову таким мерзким, что он не удержался и плюнул себе под ноги, прямо на ковер. Была бы возможность – плюнул бы на весь город и на всю землю, по которой ходил. Мама когда-то так и сделала. Мама… А ведь права оказалась, права. Полуэктов ближе придвинулся к окну, отыскал в мутной дымке плоскую крышу железнодорожного вокзала. Там, на первом пути, стоял тогда поезд. Сколько прошло времени? Полуэктову было лет шесть, не больше. И он еще не осознавал, что происходит с ним и куда они уезжают с матерью и почему отец остается на перроне и не заходит в вагон. Отец плакал, мать же оставалась суровой и неприступной. Она подождала, когда носильщики занесут чемоданы в купе, затолкнула в тамбур сына, поднялась на подножку и неожиданно обернулась назад. Ни до, ни после Полуэктов не видел на ее лице столько ненависти. Она нагнулась и плюнула на перрон, на то самое место, где только что стояла, плюнула с такой силой и таким большим сгустком слюны, что белесые брызги отлетели отцу под ноги.

Отец оставался, не решаясь порвать с этой землей, а мать уезжала. Навсегда.

– Ни я, ни сын – ни ногой на эту вонючую землю! Ни ногой! Будь она проклята вместе со своими идиотами!

Как сейчас Полуэктов понимал мать! «Ни я, ни сын…» А вот тут мать ошиблась. Сын по доброй своей воле снова оказался на этой земле, чтоб ей и всем ее жителям…

«Стоп-стоп-стоп… – одернул себя Полуэктов. – Спокойно, не мальчик. Спокойно, спокойно… И за работу».

Он скинул пиджак, закатал рукава рубашки и сел на свое место, готовясь к долгому дню. Выключил музыку и позвал Суханова. Тот вошел сразу же, словно стоял, дожидаясь, за дверью. Гладенькая прическа, волосок прилизан к волоску, губы поджаты, глаза ничего не выражают, кроме одного – спокойной готовности ответить на любой вопрос. В руках Суханов держал папку.

Невозмутимый вид помощника успокоил Полуэктова. Все идет так, как надо, своим чередом. Даже если разверзнется небо и посыпятся камни, Суханов все равно явится для доклада и на костюме его не будет ни единой складки, ни соринки, ни пылинки, а на черных, до блеска надраенных туфлях все так же будет отражаться люстра.

– Так, что день прошедший нам предложил? Только главное. Остальное прочитаю сам.

Суханов раскрыл папку, помедлил, видимо, выбирая, с чего начать.

– Ну? – поторопил его Полуэктов.

– Вчера ночью из публичного дома сбежала проститутка. Кличка – Руська. Стаж пять лет. Имеет долг перед хозяйкой дома, накануне обследована медкомиссией, признана больной и помещена в медицинскую комнату. Местонахождение неизвестно.

– Суха-а-нов, я вас не узнаю. Что, самое важное в городе – это исчезновение проститутки?

Суханов замолчал, плотнее поджал тонкие губы. Полуэктов хорошо знал своего помощника и поэтому отрывисто скомандовал:

– Договаривай!

– Видите ли…

– Договаривай! Ясно и четко!

– Видите ли, она сбежала не сама. Ей помогли. Служителя заведения обнаружили избитым и связанным. Сделал это Павел Емелин. Уроженец деревни Березовка, двадцати четырех лет, профессионал. Стаж с двадцати лет. Вот. – Суханов достал из папки фотографию, положил ее на стол и, отойдя на прежнее место, договорил главное: – Емелин – охранник вашей жены.

Широкоскулый, чуть узкоглазый парень смотрел с фотографии прямо на Полуэктова. Взгляд настороженный, исподлобья, какой бывает у зверей, посаженных в клетку. «Ты знаешь, я без ума от этого мальчика, – сразу же зазвучал в памяти голос Лели. – В нем есть что-то первобытное, такое вот – э-эх!» Она растопыривала тонкие пальцы с накрашенными ноготками и делала вид, что хочет кого-то задушить. Глядя на жену, Полуэктов покатывался со смеху. Сейчас не до смеха. Слишком уж многое знает парень. Знает такое, что никому не должно быть известным. Ч-черт! Полуэктов постучал пальцем по фотографии, по лбу бывшего охранника. Жаль, конечно, Павел Емелин, жаль…

– Суханов, даю не больше суток. Он должен исчезнуть. Что еще?

– Со вчерашнего дня в городе появился странный человек. Ходит босой, в одной рубахе, на шее железная цепь и крест. Подходит к людям, произносит евангельские тексты. Задержать не удается, на людей тут же нападает обморочное состояние.

– Это мне уже знакомо.

– Не понял, – насторожился Суханов.

– Только что он появлялся перед моей машиной, произнес, как вы изволили сказать, евангельский текст и исчез. Ладно, остальное давай сюда. Свободен. Подожди, не могу вспомнить – чего там с церковью?

– Проповедь отца Иоанна.

– А, да, да! Текст, лучше магнитофонную запись. Сейчас же.

Суханов вышел, неслышно ступая черными туфлями по ковру. Он все делал без единого звука, и Полуэктов всегда удивлялся этой способностью своего помощника, который напоминал в иные минуты исполнительного робота. А при чем здесь Суханов? Черт! Никак не удается привести себя в порядок. Разве об этом нужно сейчас думать?

Полуэктов раскрыл папку, полистал ослепительно белые листы мягкой бумаги, но читать суточную информацию не стал. Ему и устных новостей хватало за глаза. Охранник, охранник… Емелин выполнял поручения, о которых не знала даже Леля. А вот кто о них может узнать завтра? Одни вопросы и все без ответа.

Он глянул в окно. Там, за окном, лежал внизу серый город; и в нем начинала скапливаться и бродить неведомая пока сила. Полуэктов чуял ее, она на него давила. И еще он догадывался, смутно пока и неясно, что все случившееся исходит от этой силы: побегушники из лишенческого лагеря, исчезновение охранника и проститутки, пугающие речи Юродивого… Все между собой каким-то образом связано.

«Надо звонить Бергову. Хотя он сам, наверное, знает лучше меня. Все равно надо звонить, прямо сейчас». При мысли о Бергове он сразу подтянул живот – привычка вошла в кровь, избавиться от нее было уже невозможно. Полуэктов не боялся Бергова, чувство, которое он испытывал к нему, нельзя назвать страхом. Скорее так – благоговение. Лишь для непосвященных являлся Бергов владельцем нескольких магазинов и ресторана «Свобода», а для посвященных, в том числе и для Полуэктова, это была вершина, такая вершина, макушки которой никогда не видно, потому что скрыта она облаками. Туда, на макушку, Полуэктов доступа не имел.

В дверях появился Суханов и доложил:

– Я поставил кассету. Можете включать. Проповедь записана вчера, а произносит он ее каждую неделю. Текст примерно один и тот же.

Полуэктов помедлил, набираясь решимости, и боязливо включил запись. Еще не зная, что он услышит, сразу насторожился и, ни капли не сомневаясь, уверился, что проповедь примыкает к неизвестной ему силе, которая бродит где-то в глубине города.

Сухой протяжный шорох послышался из динамика. В шорох вплетались вздохи, кашель, шарканье ног, вдруг они разом исчезли, оборвались, и сильный, чистый голос воззвал: «Братие и сестры!»

Полуэктов выскочил из-за стола и подбежал, сам не зная зачем, к окну. Смотрел на город, на серые крыши, на частокол труб, исходящих дымом, а позади, за спиной, властвовал в кабинете голос отца Иоанна. Стоять спиной было удобней, потому что повернуться лицом к динамику, встречь голосу, Полуэктов боялся.

– Братие и сестры! – взывал отец Иоанн. – Не приходили еще на нашу землю столь тяжкие времена, какие наступили сегодня. Не голодом и не войной страшны они, а коварством и ложью. Сатана принял ангельское обличие, нарядился в белые фальшивые одежды и смущает, ворует христианские души. Запутались многие, не в силах отличить истину от козней лукавого. Велико испытание, когда уста говорящего помазаны медом, а в зеве скрыто ядовитое жало. Но самое страшное, когда уверится человек, что поклоняется истине Божией, а на самом деле поклоняется он замыслам сатанинским. Так чем же оборониться, что взять за светоч, чтобы не заблудиться в потемках, сохранить душу свою в чистоте и твердости? Надо любить! Любить так, как любил Христос. Надо отыскать силы, чтобы отречься от себя самого во благо ближнего, пойти к нему и обнадежить, даже если он сам потерял в себя веру. Надо опуститься в жизненные трущобы ко всем отверженным и лишенным надежды, протянуть им руку и спасти. Тяжкая эта любовь, непосильная, почти невозможно любить так, забывая себя, но только такая любовь разделяет истину от лукавства, в какие бы одежды оно ни рядилось, только в такой любви можно найти спасение. Будем молиться, чтобы укрепились мы в ней, чтобы помогла она всем нам вместе и каждому в отдельности. Такая любовь неподдельна. Можно нарядиться в любые одежды, можно слова выучить и обмануть словами, но вот любовью истинной никогда не овладеешь с хитрыми помыслами, если нет к ней зова в душе…

Полуэктов вздрагивал и не оборачивался. Едва дождался, когда закончится проповедь и пусто зашипит динамик. Пол, пошатываясь, уплывал из-под ног. Не-е-ет, это страшней Юродивого и грозит… сразу и не скажешь, не прикинешь мысленно всю угрозу.

«Надо звонить Бергову. Срочно». Он кинулся к телефону.

Но Бергов его опередил – позвонил сам.

– Знаешь, что происходит на лесобирже? Плохо, что не знаешь. Очень плохо! Едем туда. Ждать буду на мосту. Быстро!

По спине Полуэктова рассыпались студеные мурашки. Он хорошо знал Бергова и редко слышал, чтобы тот повышал голос. Сейчас Бергов почти кричал: «Быстро!» Дело, видимо, нешуточное, если железное спокойствие дает сбои.

– Суханов! Что на лесобирже? Почему я не знаю?

Помощник неслышно подошел к столу, ловко раскрыл папку и протянул белый лист с ровными строчками машинописи. Читал Полуэктов уже на ходу, спускаясь к машине. «На лесобирже наблюдаются среди твердозаданцев недовольство и усиленное брожение, суть которых: а) нежелание носить оранжевые рабочие куртки; б) требование самостоятельно приезжать и уезжать с работы; в) отмена пропусков, а также…» Дочитывать не стал, смял лист и сунул в карман плаща.

11

На лесобирже пылали костры.

Они взметывались в самых разных местах, там и тут, но в беспорядочном разнобое виделся особый смысл: огонь приплясывал рядом со штабелями теса, пиленого бруса из цельного кедра, уже уложенного в вагоны и приготовленного к отправке. Дунь ветерок покрепче, вытяни до штабелей и вагонов жаркие языки – десятки гектаров лесобиржи взорвутся, как порох, вздыбятся над землей испепеляющим столбом.

Вот уж воистину – с огнем играли.

У костров, подкидывая в них палки, щепу и доски, суетились и шумели твердозаданцы. Большая толпа, смахивающая на гудящий пчелиный рой, сбилась у центрального въезда. Здесь твердозаданцы поснимали робы, скидали их, как попало, и большая, как конус, оранжевая гора поднялась посреди грязной, разбитой дороги. Крутился с канистрой маленький, вертлявый мужичок и поливал робы бензином. Опустошив канистру, он лихо размахнулся и запулил ее в сторону. Прошлепал ладонями, как в пляске, по своим карманам, отыскивая спички, и не нашел. Ему тут же протянули с разных сторон несколько коробков. Бензин глухо пыхнул, над робами заклубился дым, и скоро далеко вокруг завоняло паленым. Мужичок подпрыгивал, притопывал, что-то кричал, широко разевая рот.

Хозяин лесобиржи, грузный старик Трепович, онемело глядел на все, что творилось, и плакал. Обвислые щеки тряслись, с верхней губы капали слезы. Увидев машины и вышедших из них Бергова и Полуэктова, увидев два микроавтобуса с санитарами, Трепович всхлипнул громче, совсем уж по-бабьи, с подвывом, и мелкой, старческой трусцой побежал навстречу. Полы дорогого пальто распахивались, с них мелко сыпались опилки, так густо, словно из самого хозяина. Он подбежал к Бергову, раскрыл рот, желая что-то сказать, но выдавить из себя не смог ни слова – голос заклинило.

Бергов дернул головой, и к нему тут же подскочил санитар.

– Вытри его и дай чего-нибудь понюхать. Приведи в чувство.

Санитар заботливо, как отца родного, обнял Треповича, повел его к микроавтобусу. Тот покорно перебирал заплетающимися ногами, а сам все изворачивал шею, оглядывался на Бергова. В глазах светилась мольба. Бергов же стоял неподвижно, молча, и смотрел, не отрываясь, на пылающие костры. Будто не чуял опасности, будто не понимал, что для пожара хватит одной искры. А они взлетали и разлетались далеко, густо, грозя в любую минуту родить сплошной огонь по всей лесобирже.

Твердозаданцы взметывали костры все выше, подживляли их новым и новым топливом. Кричали громче, и до Полуэктова с Берговым доносились отдельные слова:

– Не хотим! Сымай! Надоело!

И еще – злой мат.

Иные перебегали от костра к костру, присоединялись к толпе у центрального въезда, которая разбухала на глазах. Вертлявый мужичок, только что суетившийся с канистрой, притащил длинную жердь и тыкал ею в костер, шевеля горящие робы. Жар ему пыхал в лицо, мужичок бросал жердь, пригоршнями цапал грязный снег, елозил им по узенькому, сморщенному лицу. Фыркал, отплевываясь, и снова хватался за жердь. Было в мужичке, в его дерганой суетливости, неистовое желание – сжечь, скорей, прямо сейчас, дотла.

Полуэктов, наблюдая за мужичком, тревожился все сильнее. Молчание Бергова его уже пугало.

– Может, вызвать еще санитаров и разогнать? – робко предложил он, заглядывая Бергову в глаза. – Спалят ведь…

– Ни в коем случае, – отозвался Бергов. – Никакого насилия. Ты что, забыл, где живешь?

И снова, как ни в чем не бывало, холодно глядел на лесобиржу.

Санитар подвел Треповича. Тот немного пришел в себя, перестал плакать, обвислые щеки уже не тряслись, и только красные воспаленные глаза часто-часто помаргивали.

– Умоляю! – Он сложил на груди руки, заморгал еще чаще. – Умоляю вас! Пообещайте им! Пообещайте снять робы, и пусть ездят, как хотят! Если сгорит – я лишенец! Понимаете?! Лишенец! Экспортные вагоны, кедр… Пообещайте!

Бергов молчал. Он словно не видел и не слышал Треповича. Вдруг его женские глаза блеснули, и тонкая ладонь в черной перчатке стремительно рассекла воздух.

– Трепович, сейчас вы пойдете к ним и будете разговаривать. О чем угодно, хоть о погоде. Если час с лишним протянешь, можешь надеяться на благополучный исход. Не сумеешь – увы… Санитар, сюда! – Бергов, что-то для себя решив, распоряжался круто и скоро. – В гараже «Свободы» два фургона. Загрузить и пригнать. Времени даю час.

Санитар испарился. Трепович переминался и никак не мог стронуться с места. Моргал глазами и готов был по новой заплакать.

– Идите, Трепович, от вас зависит. – Бергов взял его за рукав и развернул лицом к лесобирже, кострам и твердозаданцам. Легонько толкнул в спину. – Идите…

Трепович вжал маленькую голову в плечи и осторожно пошел. Но пламя разгорающихся костров, видно, подстегнуло, и он побежал на прямых, негнущихся ногах, встряхиваясь одряблым телом.

Завидев хозяина, толпа у центрального въезда сбилась плотнее и качнулась ему навстречу. Все тот же вертлявый мужичок оказался впереди всех. Притопывал, приплясывал, крутил непокрытой головой, беспрестанно оглядывался назад, как бы проверяя – стоят ли за ним товарищи, не разбежались? Толпа росла. Трепович остановился неподалеку от мужичка, быстро заговорил. Толпа ответила ему плотным гулом. Полуэктов глянул на Бергова, он всерьез беспокоился – как бы не помяли старого Треповича.

– Ничего, ему полезно, – отозвался Бергов. – А то зажирел, как боров. А эти еще не дозрели, я чувствую. Тебе не кажется, что есть какая-то закономерность последних событий? Да? Полуэктов, ты меня начинаешь радовать. Я тоже думаю об этой закономерности. Завтра мы с утра встретимся еще раз и поговорим. Нужен диагноз и верный способ лечения. Все остальное – химера. Ах, как старается! Ты посмотри – прелесть! Какие жесты!

Трепович говорил, размахивая руками, а на него, как молодой петушок, наскакивал мужичок, оказавшийся впереди всех и без устали тыкавший указательным пальцем в сторону костра, где горели робы. Трепович суетливо стянул с себя пальто, рысцой подбежал к костру, и пальто, взмахнув черными полами, полетело в огонь. Толпа отозвалась гомоном. Трепович вернулся к мужичку и опять заговорил. Он уже покачивался на вздрагивающих ногах, держался, по всему было видно, из последних сил.

Два фургона подошли через пятьдесят минут.

Бергов указал санитару на ровную площадку, где обычно выстраивались машины, ожидающие погрузки, и фургоны выкатились на ее середину. Полуэктов с Берговым не успели моргнуть, а на площадке уже стояли рядами раскладные столики, от одного края до другого, и на них выставлялись бутылки, вываливалась еда.

– Кажется, старику повезло. Полуэктов, иди и скажи ему – пусть беседу переносит сюда.

Но догадливый Трепович сам понял, что ему нужно делать. Ухватил норовистого мужичка за рукав и потащил к площадке. Тот охотно двинулся за ним, подпрыгивая при каждом шаге. Следом, на секунду качнувшись в раздумье, потекла толпа. Она по-прежнему гомонила, но гомон звучал мирно, покладисто. Скоро на площадке было уже не протолкнуться, а возле костров не осталось ни одного человека.

Бергов и Полуэктов отошли к машинам и оттуда, на расстоянии, наблюдали за кишащим муравейником твердозаданцев. Трепович потерялся из вида, будто утонул среди говорливого народа, шумно выпивающего и жующего.

Звякали, мелькали стаканы, запрокидывались головы, ходили вверх-вниз кадыки на шеях, шевелились и причмокивали масляные губы, мычали рты, набитые до отказа, – стадо, самое настоящее стадо, пригнанное на водопой и кормежку. Отдельные лица не различались – нечто, огромное, многорукое, многоротое, многоногое, шевелилось, жевало и пило на площадке.

Полуэктову нестерпимо захотелось вымыть лицо и руки.

Выбрался из толпы Трепович. Он был без костюма, в одной рубашке. Едва доковылял до машины Бергова и свалился кулем на заднее сиденье. Рубашка на животе расстегнулась и обнажила старчески дряблое серое тело.

– Обошлось! – выдохнул он с хриплой натугой. – Спасибо, сам бы я не догадался. Костры только…

– Санитары потушат, – успокоил Бергов. – А вам, Трепович, пора уже знать, что кроме всех властей есть еще власть живота, самая главная. Тот, кто ее использует, в прогаре никогда не остается. А теперь ждите финала. И всех, до единого, на медкомиссию! Еще раз, Трепович, запомните – надо уметь управлять стадом, а если не умеете – сложите полномочия пастуха. Ваша слабость разлагает стадо, она придает ему уверенности.

Сквозь толпу просочился мужичок, который все время маячил отдельно, и потянулся к машинам, выделывая негнущимися ногами мудреные кренделя. Болтался на нем блестящий пиджак Треповича. Рукава завернуты, полы – ниже колен. До машин мужичок не добрался, рухнул на полдороге лицом в грязь, взмахнув, как на прощанье, обеими руками.

– Самый вонючий, – кивнул на него Трепович. – Я, говорит, буду ходить в робе, если ты сам – и это он мне! – если ты сам такую же оденешь. Обещал нарядиться. – Трепович нервно хохотнул. – Даже костюм за ненадобностью отдал. А за урок вам спасибо. Урок я запомню.

На площадке между тем вразнобой кричали, не слушая друг друга, хватались за грудки, и каждый пытался доказать что-то свое. Звонко раскалывались пустые бутылки, падая на железобетонные плиты, звякали металлические тарелки, и в воздухе явственно, даже на расстоянии, витал сивушный запах. Вот уже и первый угорелый пополз на четвереньках в сторону. Отполз и, не поднимаясь с колен, стал надсадно блевать, со стоном выворачивая нутро.

Санитары бегали по лесобирже и тушили костры.

К вечеру, когда все твердозаданцы перепились, передрались и переблевались, когда большая их часть попадала, где попало, и уснула, санитары приступили к погрузке. Зеленые фургоны, вызванные из лишенческого лагеря, набили под самую завязку, и живой груз отвезли в больницы – на медкомиссию.

В совет Полуэктов вернулся в сумерках. Поднялся на шестой этаж, в свой кабинет, и первым делом спросил у Суханова:

– Есть новости об охраннике? Нашли?

Новостей о Павле Емелине и проститутке не поступало. Где скрывается эта пара – неизвестно.

12

Над городской свалкой лениво переливались рваные хлопья дыма. Тяжелая влага придавливала их к земле, к мусорным кучам. В дыму, как привидения, бродили лишенцы, разгребали длинными палками тряпье, гниль, отбросы. Искали съестное. Звякали пустые консервные банки, шлепали полиэтиленовые пакеты, шуршали бумажные мешки. Все это было магазинным, домашним, тем самым, чего никогда не было в лагере. Глоток какого-нибудь прокислого сока из смятой бутылочки казался слаще сладкого.

Слышался надсадный, нутряной кашель – от едучего дыма. Когда в редком лесочке мигали фары и накатывал гул очередного мусоросборщика, лишенцы бегом спешили на этот звук. Набрасывались на свежую кучу, облепляли ее со всех сторон, как муравьи. Сопели, отпихивали друг друга локтями, хрипло дышали и ругались. Частенько дрались. Осатанело, до крови, иногда – до смерти.

В лагере в это время вываливались котлы невостребованной похлебки и каши.

Сумерки падали стремительно, свалка чернела, и лишенцы быстро разбредались в разные стороны, опасаясь ночного наезда.

Редкие фонари светили блекло и мутно.

«Пора и нам». Павел распахнул куртку, нащупал за поясом охолодалую рукоятку пистолета и тихонько тронул Соломею за узкое, боязливо напряженное плечо. Она подняла голову, и он разглядел в сумраке низкой дощатой будки, что ее большие распахнутые глаза поблескивают. Они всегда так поблескивали, когда она молча и без слез плакала.

– Не надо, не плачь, – легонько встряхнул ее и прижал к себе. – Плачем не поможешь. Пойдем, пока время есть. Скоро наезд начнется.

Накрыл ее полой куртки и осторожно вывел из будки. Ржавые петли визгнули. Впереди чернела свалка. Кое-где еще шевелились на ней едва различимые фигуры. Павел быстро, по-звериному оглянулся и чутко, сторожа каждый свой шаг, повел Соломею, безошибочно находя между мусорных куч твердо натоптанную тропинку. Павел и Соломея так тесно прижимались друг к другу, что могло показаться, даже с близкого расстояния, что крадется один человек. Навстречу никто не попадался. Конечно, надо было потянуть время, пересидеть в будке и дождаться, когда свалка опустеет совсем. Но сил ждать уже не было. Всю ночь они пробирались сюда, на окраину города, день просидели в ненадежном укрытии, и остаться там, хотя бы еще на час-полтора, вздрагивая и опасаясь собственного дыхания, не хватало терпения.

Невдалеке послышался глухой говор. Павел откачнулся с тропинки под укрытие мусорной кучи, крепче прижал к себе Соломею. Бубнили, перебивая друг друга, два голоса – мужской и женский. Затихли. Донеслось бульканье и звяк стекла. Снова тишина. И уж совсем нежданно-негаданно, прямо-таки громом посреди ясного неба, зазвучал баян. Чьи-то пальцы выщупывали забытую мелодию. Нашли, утвердились в верном напеве, и баянные мехи развернулись во всю мощь. Женский голос вывел первые слова, и ритм этого голоса был схож со сноровистой походкой еще не усталого путника:

Ни кола, ни двора,

Зипун – весь пожиток…

Эх, живи – не тужи,

Умрешь – не убыток.

Мужской голос выдержал краткий миг и незаметно подпер, поддержал напев, поднял его, а женский, почуяв поддержку, взвился еще выше:

Богачу-дураку

И с казной не спится;

Бобыль гол, как сокол,

Поет-веселится.

Летела старая песня над мусорной свалкой. Струился над ней уже не такой вонючий дым, светлее, словно скинув коросту, светили фонари, мрачные кучи в потемках казались не такими мрачными, и от ближнего леска наносило запахом талого снега, сырой осиновой коры – все-таки, хоть и ранняя, прежде времени, но стояла весна. И несла с собой вечные, весенние запахи и звуки.

Рожь стоит по бокам,

Отдает поклоны…

Эх, присвистни, бобыль!

Слушай, лес зеленый!

Уж ты сыт ли, не сыт —

В печаль не вдавайся;

Причешись, распахнись,

Шути – улыбайся.

Во всю моченьку старались неизвестные певцы. Так обычно стараются люди, которые не ждут награды или похвалы, а поют – потому, что поется. Просит душа, требует, сердешная, выпустить голос на волю и вскинуть его в поднебесье. А душе, если она не скукожилась, разве откажешь?!

– Слушай сюда, – зашептал Павел. – Вот деньги. Положи на баян, ничего не говори и уходи сразу. Я их знаю, я расскажу. Иди, не бойся.

Соломея зажала в потной ладони деньги, неохотно оторвалась от Павла и, сделав несколько спотыкающихся шагов, оглянулась.

– Мне нельзя, понимаешь. Я все расскажу… – Павел придвинулся, провожая ее. Ободренная близким его присутствием, Соломея пересилила страх и пошла, огибая мусорную кучу, вплотную подвигаясь к тому месту, откуда уходила, свечой поднимаясь ввысь, песня:

Поживем да умрем —

Будет голь пригрета…

Разумей, кто умен, —

Песенка допета!

Сидели они, мужчина и женщина, на старых разбитых ящиках, друг против друга. Это была та самая пара побегушников, которая утром сегодня стояла перед Полуэктовым и начальником лагеря. Свет фонаря едва доставал до певцов, и лица их проступали неясно, как на плохой фотографии. Мужчина играл, запрокинув голову, уставясь в низкий и грязный полог. Бушлат был распахнут, и явственней, четче, чем лицо, виделся треугольник белой казенной рубахи. Женщина пела, сложив крест-накрест руки на высокой груди. Длинные волосы, выпущенные из-под ушанки на волю, будто обваливались в пустоту.

Спотыкаясь, Соломея подошла совсем близко, и женщина увидела ее. Не могла не увидеть. Но она даже не шелохнулась, раскачиваясь в такт песне. Чтобы положить деньги на баян, как велел Павел, требовалось сделать еще пару шагов, но Соломея не решилась. Опустила смятые бумажки на разостланную газету, на которой стояли бутылка и стакан.

Надо было уходить.

Но что-то удерживало Соломею на месте. И она, не шелохнувшись, смотрела на поющую пару, которая не обращала на нее никакого внимания. Больше того. Ей хотелось присесть рядом с поющими на такой же замузганный ящик и самой запеть. Откинув голову, вытолкнув из себя страх, свободно и вольно, как поет человек, который ничего и никого не боится. Все, что случилось с Соломеей за эти непомерно длинные сутки, все, что она пережила, отозвалось таким неистовым желанием воли, что она обо всем забыла. Но позади, за кучей, нетерпеливо кашлянул Павел, и она медленно попятилась, ожидая, что кто-нибудь из двоих все-таки обернется, окликнет или хотя бы чуть пристальней поглядит на нее. Для поющих важнее песни ничего в мире не было. И не могло быть. И никогда не будет. Так Соломея чувствовала.

Павел осторожно ухватил ее за плечи, повернул к себе и накрыл полой куртки.

– Отдала? Как они?

– Поют…

– Пусть поют. А я уж думал, и не встречу их больше. Ладно, пошли.

По тропинке они выбрались на окраину свалки. Долго перелезали через толстые трубы. Железо парило, горячее, оно жгло ладони и колени. Трубы замыкались в отдельные системы, и когда казалось, что уже выбрались из хитрого лабиринта, как тут же, через десять-пятнадцать шагов возникал другой. Соломея совсем обессилела. Потеряла туфель, разыскивать его в темноте не стали, и теперь ногу, почти голую, в одном капроне, то опаливало жаром трубы, то студило режущим земляным холодом. Большущий пиджак, который Павел сдернул с Дюймовочки, когда они уходили из бывшего цирка, то и дело распахивался, легонькое платье нисколько не грело, и Соломея дрожала, едва сдерживая чаканье зубов. Павел же не давал передыху, цепко ухватив за руку, тащил ее, спотыкаясь в темноте, и время от времени успокаивал: «Скоро, скоро уже, потерпи…»

Наконец-то трубные лабиринты кончились. По правую руку выступили приземистые, без единого огонька, здания, обнесенные сплошной оградой. Тонкие железные прутья с остро заточенными концами высоко торчали над землей. Павел резко свернул к ним.

– Стой здесь. Я сейчас.

Соломея прислонилась к ограде. Ноги ее не держали, и она, шурша пиджаком по железным прутьям, сползла на землю, легла, свернувшись калачиком, прямо в стылую мокреть. Ей стало все безразлично. Единственное, что еще удерживало от полного отупения, так это песня. Она осталась, звучала в памяти и так ладно, дружно складывалась на два голоса, что от нее невозможно было избавиться. С трудом размыкая негнущиеся губы, Соломея зашептала: «Уж ты сыт ли, не сыт – в печаль не вдавайся…» Задремывая, плавно опускаясь в обессиленное забытье, она увидела узкую дорогу, поросшую травой между зелеными колеями, белый березняк по обе стороны и широкие солнечные полосы, лежащие на траве и на коленях. Под босыми ногами – тепло. Саму себя увидела Соломея на этой заброшенной дороге. Но видение тут же заслонилось электрическим неживым светом, и она оказалась в нем голой, ничем и никем не защищенная. Вокруг же толпились клиенты – все на одно лицо – тянули руки, хватали ее, и от пальцев, ладоней, слюнявых губ оставались слякотные пятна. Они покрывали ее от макушки до пяток. Ни единого просвета на теле. Кольцо клиентов смыкалось тесней…

– Вставай, что же ты, прямо на земле, простынешь… – Голос Павла доходил туго, и Соломея не отозвалась. Тогда он взял ее на руки и понес, прижимая к себе, как носят и прижимают маленьких ребятишек.

Недалеко от железной ограды виднелся распахнутый люк, уводящий в неизвестную глубину. Из его раскрытого зева несло запахом нечистот. Павел опустил Соломею на землю, пошлепал по щекам, приводя в чувство, и когда увидел, что она без поддержки стоит на ногах, нырнул в люк.

– Спускайся, я держу.

Безропотно подчиняясь, Соломея стала спускаться следом. Душил нестерпимый вонючий запах, и от удушья она окончательно очнулась. Зажала рот, притиснулась к скользкой стене. Сверху тюкали, гулко отдаваясь в тесном пространстве, тяжелые капли. Чавкала под ногами густая жижа. Павел потащил Соломею по узкому тоннелю; снова они перелазили через мокрые трубы, брели по воде и по грязи. Постепенно, загибаясь в сторону, тоннель становился суше, вонючий запах редел, и скоро замигала впереди подслеповатая лампочка. Она висела над узкой деревянной дверью. Павел с трудом, упираясь ногой в косяк, оттащил дверь и первым ступил в сумрак. Сухо щелкнул выключателем, и яркий свет заполнил узкую комнатку. В ней стояла раскладушка, стол и три стула. Пол был завален мусором. С шорохом разбегались по стенам напуганные тараканы. Перешагнув порог, Соломея увидела в углу газовую плиту и рядом с ней – медный, ржавый кран водопровода. Из крана в лужицу на полу медленно капала коричневая вода.

– Раздевайся, здесь тепло.

Соломея не шевелилась. Тогда Павел расторопно стал ее обихаживать: вытер ей ноги, достал из-под раскладушки свитер, натянул его поверх платья, уложил и закутал в толстое шершавое одеяло.

– Павел, а эти двое – они кто? А мы – где? Это чья комната?

– Спи. Я расскажу, спи пока.

13

Во сне Соломея выплыла из подвальной комнаты, с городской окраины, из времени, в котором находилась, и оказалась там, где ей больше всего хотелось оказаться. Босые ноги ступали по траве, дорога плавно выгибалась между берез, в иных местах подкатывалась вплотную к белым стволам, и тогда скользили по лицу прохладные сережки и зазубренные листья, спокойно свисающие в безветрии с нижних веток. Солнечные полосы пересекали дорогу, зажигали на траве росу. Соломея ступала неторопко, сдерживая шаги, и опасалась, когда видела впереди новый изгиб дороги, что там, за изгибом, дорога оборвется. Но дорога не обрывалась, стремилась вперед и манила следом за собой в новую, недоступную раньше даль, осиянную солнцем.

Соломея могла идти без устали, но что-то ее все сильней сдерживало и не давало полного хода. Долго не могла понять – что? Остановилась и огляделась. Впереди, сзади, по бокам – пусто. Значит, то, что мешало, связано с ней самой? Она опустила глаза и увидела свое тело, залапанное глазами, руками и губами клиентов. Поняла, что идти дальше – вот такой, с прошлыми следами, – ей нельзя, хотела вернуться к началу дороги, но возврата быть не могло, и она проснулась.

Павел сидел на полу, калачиком свернув ноги, и дремал. Скуластое лицо его было напряженным, злым даже в дреме. Он сразу вскинулся, едва Соломея на него глянула. Глубокая морщина, залегшая меж бровей, чуть разгладилась.

Соломея уперлась локтем в изголовье раскладушки и подняла голову. Прижалась щекой, теплой после сна, к раскрытой ладони.

Долго, пристально смотрели Павел и Соломея друг на друга, заново узнавая и сознавая самих себя на пороге глухой неизвестности. Тишина в комнате нарушалась одним-единственным звуком – прерывистым стуком ручных часов Павла. Скорые секунды, не знающие задержки, соскальзывали в тишину и бессильно таяли. А наверху, в полуторамиллионном городе, искали, сбиваясь с ног, двух человек, и им обоим, если найдут, грозило полное исчезновение. Ни могил, ни памяти среди других людей, ничего не останется тогда от жизней охранника и проститутки. И они это оба знали. Но угроза не пугала, о ней даже мало думалось, потому что главное сейчас заключалось в другом – смотреть и видеть перед собой родное лицо. Единственное, среди миллиона с половиной чужих лиц.

– Павел, – позвала Соломея, – ты знаешь, я сон видела и саму себя. У меня тело грязное. Мне вымыться надо. Помой меня.

Павел не удивился, согласно кивнул, словно сам видел сон Соломеи, и знал, что ее тревожит. Вытащил из деревянного шкафчика мыло, исшорканную вехотку, спустил ржавую воду, дождался, когда струя станет светлой, и наполнил ведро. Зажег на газовой плите огонь. Двигался по-хозяйски несуетно, и Соломея, наблюдая за ним, испытывала чувство облегчающей защищенности. Он здесь, рядом, а она – за его спиной. Чувство это так будоражило, что хотелось удержать его навсегда.

Вода в ведре нагревалась. Соломея сняла одежду и прошла, зябко ступая по полу босыми ногами, к крану. Наготы своей не стыдилась, а тело, ждущее чистоты, она без опаски доверяла Павлу, уверенная, что он все сделает так, как нужно, как должно быть. Мыл ее Павел, как маленького ребенка. Соломея, чувствуя на себе его руки и теплую воду, уловила: тяжесть, бывшая в ней, давившая душу, уходила. Скатывалась вместе с водой и пеной на пол. На смену же приходило иное, совсем, казалось, забытое и невозвратное – душевная легкость и чистота самой себя.

Павел вытер ее, обрядил в мужскую рубаху, уложил на раскладушку и укрыл одеялом, плотно подоткнув его со всех сторон. Сам сел на пол, и глаза, его и Соломеи, снова оказались на одном уровне. Чистая, легкая, Соломея показалась самой себе маленькой девочкой и, благодарная за это, улыбнулась Павлу. Попросила:

– Ты расскажи мне – где мы? И про этих, которые пели. Вообще, говори что-нибудь, а я буду слушать.

– Я до охранника твердозаданцем был, на шарикоподшипниковом, а они там работали. Петро и Фрося их зовут. В одном цехе вкалывали, а я мальчишка, глупый, вот они и держали меня за сына. Петро и Фрося… – Павел хотел что-то добавить, но сам же и оборвал себя резким взмахом руки. – А комната… ее мой знакомый тут соорудил. Он знает и я, больше никто. Ты лучше спи, а говорить после будем, времени хватит.

Соломея поняла, что Павел от нее что-то скрывает, не договаривает до конца, но расспрашивать не стала. А он, без голоса, одними губами:

– Спи, спи…

Соломея закрыла глаза и уснула.

И снова оказалась на лесной дороге, на том месте, откуда она хотела вернуться, когда пробудилась. Теперь она уже не шла, а бежала, по-ребячьи подпрыгивая от избытка сил. Спешила, с любопытством заглядывая за каждый новый поворот, – а там что? а там? А там лежали солнечные полосы, и горела на траве роса. «Но где-то ведь дорога кончается, – думала Соломея, – куда-то она должна меня вывести!»

Соломея умерила бег, пошла шагом и больше не заглядывала за повороты, а смотрела себе под ноги и не сразу заметила, что дорога кончилась. Уперлась в густой березняк и кончилась. Соломея постояла, раздумывая, и двинулась прямиком. Скоро и березняк кончился. Перед глазами открылось поле, и посредине его высилась крутая гора с едва заметной тропинкой между низких кустов. Заглядевшись на гору, Соломея запнулась. Под ногами серел большой деревянный крест. Дерево старое, обмытое дождями и обдутое ветром, основание – в трещинах. Крест, видно, лежал на этом месте давно, и в основании проросли из широких трещин тонкие былинки. Соломея нагнулась, дотронулась рукой до былинок и до самого креста. Дерево оказалось теплым, а былинки – мягкими.

– Зачем он здесь?

И во второй раз проснулась.

Открыла глаза и вскинулась на раскладушке – Павла в комнате не было.

14

Глубокая ниша, вырытая возле горячей трубы, круто уходила вниз. На самом дне, застеленном листами картона и тряпками, лежали двое. Места им, чтобы вытянуться в полный рост, не хватало, и они лежали, свернувшись, подтянув к животам колени. Рядом пищали, шуршали мыши, затевая возню, и не давали уснуть. Приходилось отгибать угол картонного листа, быстро-быстро стучать по нему казанками, и мыши, пугаясь резкого звука, брызгали по укромным углам, замирали там, набираясь смелости, чутко внимали людским голосам:

– Петь, а Петь, слышь…

– Ну.

– А ты у меня хороший, правда, хороший…

– Не может быть…

– Мо-о-жет… Раз ты есть, значит, и быть может.

– Помолчи, болтало.

– Молчу, молчу. Петь, а Петь, слышь…

– Ну.

– А ты баян надежно упрятал? Не найдут?

– Искальщики не выросли.

– Петь, а Петь, слышь…

– Оглох я, на два уха!

– Ты не серчай, ты же хороший. Давай лучше поцелуемся.

– Еще чего.

– Петь, а Петь, слышь…

Ответа нет.

– Петь, а Петь… скажи, как ты меня любишь.

– Как санитара. Да замолчишь или нет, в конце концов! Ефросинья!

– А я туточки.

– Спи, холера!

– Сплю, сплю. Петь, а Петь, ну что мы с тобой в ячее не выспимся?! Загребут, не дай бог, в наезд, и выспимся. Полезли наверх, в лес заберемся подальше, там звезды видно…

– Да мать-перемать! Ноги не вытянешь, баба наговориться не может, труба бок жгет, а тут еще падалью с мышами воняет! Во, жизнь горбатая! Пошли!

– Пошли, пошли, Петь, я всегда готовая.

Петро, чертыхаясь, сгреб из-под себя тряпки в угол, пригнул голову и полез из тесной ниши наружу. Фрося, не отставая от него, скреблась следом. В горловине, на самом выходе, ниша становилась совсем узкой, и Петру пришлось немало поизвиваться, пока он не протиснул широкие плечи. Земля осыпалась, сухо шуршала и падала вниз, на Фросю. Та от пыли чихала со всхлипами и безропотно ожидала, когда Петро подаст руку. Фросе было тяжелей выбираться, и она, чтобы уменьшить объемы, стянула сначала бушлат и подала его, а после, крепко ухватившись за руку Петра, покарабкалась и сама, тараня и соскребая грудью целые земляные пласты.

– Тише, Петь, тише, – подавала она голос, – богатство мое не раздави, сам заскучаешь.

– Ты лезь, шевелись, как живая! – недовольно бурчал Петр, вытягивая свою подругу на белый свет.

Белого света, впрочем, не было.

Редкие фонари на свалке погасли, мусорные горы и кучи мрачно темнели, а над ними с воем носился ветер. Ровно и сильно шумел верхушками недалекий лес. К нему и подались Петро с Фросей, быстро угадывая в темноте знакомую им дорогу. Шли они, как всегда ходили по земле, след в след, он – впереди, она – сзади, и еще не бывало случая, чтобы Фрося отстала от Петра хоть на пять шагов.

В лесу казалось тише и, как ни странно, светлее. От берез. Они стояли подбористо, одна к одной, и кора на них вызрела такой белой, что от нее шло свечение. Снежный наст просел, тропинка, утоптанная на зиму, обледенела, и идти по ней – сущее мученье. Ноги то и дело соскальзывали, проваливались, а в широкие голенища сапог засыпался острый, зернистый снег. Фрося ухватила Петра за хлястик бушлата и поспешала, успевая время от времени поднимать голову вверх. Она искала звезды. Но над землей низко стелился грязный полог, и плоть его была непроницаема.

Тропинка вывела их на махонькую полянку. Посредине полянки чернело старое кострище. Снег здесь вытаял до земли, и она смешалась с углями и пеплом, накрытая сверху влажной моросью. Петро наломал сухих веток, разгреб кострище, и скоро под его широкими ладонями несмело затеплился трепетный огонек. Быстро набирая силу, хватаясь за ветки, безбоязненно вскидывался вверх, словно хотел достать и лизнуть острым языком темный полог.

С огнем стало веселее. Ближе к костру подошли березы, оберегая его и людей от ветра, горько и сладко пахло дымом и вольной волей. Где-то далеко, будто ее и не существовало вовсе, осталась ячейка под номером одна тысяча семьсот двадцать три, а вместе с ней наезды, зеленые фургоны и санитары – все это кануло и забылось, как забывается поутру сон ночи.

Петро и Фрося сидели рядышком, истово прижимались друг к дружке, протягивали к огню ладони, и меж пальцев у них просачивался розовый свет.

– Петь, а Петь, слышь… Я знаешь, чего подумала. Вот взять бы время остановить, а…

– Как ты его остановишь, оно же не машина, время.

– Ну, все равно. Вот взять и представить. Оно остановилось, а мы в нем остались. И сидим тут у костра. Там оно идет где-то, а здесь замерло. И мы в нем, навсегда. Хорошо-о-о…

– Вечно тебе, Ефросинья, блажь в голову приползет. Время оно на то и время, чтобы идти.

– Нет, Петь, не блажь, я верю: остановишь время и в нем можно жизнь прожить. Дли-и-нную, длинную. – Она протяжно вздохнула и запрокинула голову, надеясь отыскать звезду, но взгляд ее наткнулся на полог, а на него смотреть не хотелось. – Петь, а баян далеко? Давай сходим. Споем, а?

– И всю жизнь вот так. Ни посидеть с тобой, ни помолчать! Только говори да бегай. Пошли!

– Пошли, пошли, Петь, я готовая.

И вскочила на ноги, как солдатик, готовая и впрямь на все, что угодно, лишь бы маячила впереди широкая спина, да был бы поближе хлястик бушлата, за который, обессилев, всегда можно уцепиться.

По той же самой тропинке вернулись они на свалку. Петро разгреб крайнюю кучу мусора, вытащил из нее корпус старого холодильника, а из холодильника достал баян, замотанный в большой лоскут целлофана.

У костра, подбросив в него новых веток, Петро осторожно снял целлофан с баяна, рукавом протер инструмент, закинул ремень на плечо и долго, неподвижно сидел, прислушиваясь к той мелодии, которая всегда рождалась и звучала поначалу в нем самом. Фрося замерла рядышком, не торопила его и не лезла с разговорами. Ожидая, вновь запрокинула голову в небо и вдруг закричала:

– Петь, гляди! Гляди, гляди скорей! Да не туда. На палец мой! Гляди! Звезда!

Петро поднял глаза.

На землю, пробив темный полог, крутой дугой скользила звезда. Медленно, словно нарочно затягивая свой полет, чтобы ее успели увидеть и разглядеть. Прорезала черноту, раскраивала ее и падала, не в силах преодолеть земное притяжение. Петро увидел звезду в последний момент, когда она беззвучно скользнула между березовых верхушек и растаяла у самой земли, сгорев до капли, оставив после себя блескучий, скользящий свет в удивленных глазах.

– Загадала! Успела я, загадала! Слышь, Петь, чтобы время остановилось! Вот сейчас остановится. Не веришь? А ты поверь! Гляди на меня и верь.

Фрося теснее придвинулась к нему, заглядывала в глаза, и Петро, отзываясь ей, тоже потянулся, вплотную, ощутил горячее дыхание и влажный холодок отзывчивых губ. Поверил, неожиданно для себя, что время и впрямь остановилось. Где-то там, в ином мире, скользили, не ведая задержек, часы и дни, годы, а здесь все горел костер, стояли, оберегая от ветра, березы, и в глазах блестел свет падающей звезды.

И так сла-а-а-дко было жить!

Так сладко, что не жаль было и умереть.

Петро тронул лады, и баян запел, вплетаясь в остановившееся время. Вольно запел, широко, расплескивая голос по-над землей, как река, выхлестнувшая из берегов в половодье.

Ни кола, ни двора,

Зипун – весь пожиток…

В пологе остался огромный проран, и в нем засветился искрящийся пылью Млечный Путь. Туда, вверх, вознеслись вместе с баяном, с песней, Петро и Фрося. В поднебесье, под самым куполом звездного неба, они плыли спокойно и вольно, устремляясь в запредельную даль. Дрожащие звезды, большие и малые, светились под рукой, и до них можно было дотронуться, почуять ладонями живую теплоту. Дышалось на полную глубину груди и верилось, что полет никогда не оборвется, как никогда не кончится песня.

Поживем да умрем —

Будет голь пригрета…

Разумей, кто умен, —

Песенка допета!

Вместе с последними словами оборвался полет, и пришлось вернуться на землю.

А на земле, неожиданно вынырнув из-за крайних берез, появились три санитара в белых халатах и равнодушно, со скукой на лицах, принялись за работу: отобрали баян, бросили инструмент на землю и потащили хозяина по скользкой тропинке к зеленому фургону. Фрося успела замотать инструмент в целлофан, сунула его под березу и, догнав Петра, уцепилась за хлястик бушлата.

15

В фургоне побегушники маялись на ногах, тесно прижимаясь друг к другу. На ухабах фургон потряхивало, на поворотах заносило вправо-влево, и всякий раз слитная людская масса наваливалась то в одну, то в другую сторону, шарахалась вперед или, наоборот, отшатывалась назад. Хуже всего приходилось тем, кто стоял у самых бортов. Их прямо-таки прижулькивали к железу. Кто-то громко портил воздух, и плавала в фургоне густая вонь, смешанная с запахом пота и грязной одежды.

В кромешной темноте побегушники вскрикивали, кряхтели, по-матерному ругались и растопыривали локти, пытаясь создать вокруг себя хотя бы чутошное пространство. Молодой бабий голос безутешно скулил и время от времени вскрикивал: «Мамочки! Мамочки!» А другой голос, мужской, ехидный, эхом отзывался: «Папочки! Папочки!»

Так и ехали: шум, ругань, вонь, плачь и резкие вскрики:

– Мамочки!

– Папочки!

Петра и Фросю санитары взяли последними, в фургон буквально втиснули, и Петро долго, упорно вошкался, пока не уперся обеими руками в борт и не взял под свою защиту Фросю. Он отжимал тех, кто давил ему на спину, но когда фургон дергался, руки у него не выдерживали и сгибались, он наваливался на Фросю, и она терпеливо принимала его на мощную грудь, только чаще дышала.

– Петь, – шептала она, – слышь, Петь, а баян-то я успела замотать, под березу сунула. Ох, боязно, как бы не подобрали.

– За день не подберут. А ночью ноги в руки – только нас и видели. Фу-у-у, кажись, приехали…

Фургон затормозил и остановился. Сдавленная масса побегушников качнулась туда-сюда и замерла. Открылись двери, и Фрося едва не вывалилась наружу.

– Граждан лишенцев просят на выход!

Петро схватил Фросю за плечи, прижал к себе. За него самого уцепились руки других побегушников и потянули в глубь железного кузова. За всю историю лагеря еще не было случая, чтобы кто-то из лишенцев отозвался на голос санитара и вышел добровольно. Сколько бы народу в фургоне ни было, крайних всегда удерживали, чтобы они не вывалились.

Петра и Фросю санитары так и вытащили – в обнимку.

В накопителе – многолюднее, чем обычно. В распределителе, не успевая справляться с наплывом побегушников, обычных вопросов не задавали, только поторапливали раздеваться и требовательно выкрикивали:

– В санзону! В санзону!

Санзона делилась на две равные части – мужскую и женскую. Тут Петро и Фрося расстались. В отделениях, мужском и женском, порядок один и тот же: побегушники снимали с себя нижнее белье, вставали по шесть человек в кабинки, и санитары окатывали их из шлангов дезинфицирующим раствором. После купания кожа на теле съеживалась, а от побегушников еще несколько дней разило химическим запахом.

Под ногами хлюпало, клубился густой пар, лампочки, замазанные им, светили тускло, и все вокруг виделось как в тумане – блекло, расплывчато. Раздеваясь, стягивали через голову казенную нижнюю рубаху, Фрося унюхала запах дыма и сначала не поняла – откуда? Но тут ее осенило: это же руки костром пахнут! Прижала к лицу ладони, зажмурила глаза и увидела на короткое мгновение падающую звезду, светящиеся березы, услышала голос баяна… И теперь вставать под шланг, принимать на себя вонючую струю, а после пахнуть неизвестно чем? Ну, уж нет! Фрося скомкала рубашку, бросила ее в вагонетку и зыркнула по сторонам. В углу стоял большой таз с водой. «Вотушки вам, фигушки!» – шепнула Фрося, выжидая удобный момент. Едва санитары отвернулись, она быстренько, одним махом, скользнула в угол и всю воду из таза – на себя. Сама мокрая, а ладони сухие. И спокойно, мимо помывочной кабинки, мимо санитара со шлангом – на выход.

А на выходе – новость. Оказывается, выдают только нижнее белье. Бушлаты, галифе, сапоги и ушанки выдадут неизвестно когда, потому что ремонтируют тепловую камеру.

– Врут все, – сказала низенькая рябая бабенка, натягивая на себя рубаху, – боятся, что удерем, вот и не выдают.

«Конечно, врут, – подумала Фрося. – А как нам быть с Петей? Как баян выручить? В одной рубахе не побежишь. А, может, только нам, бабам, не выдают?»

Она скоренько намахнула рубаху и бегом по длинному и узкому коридору в свою ячейку. Справа и слева – сплошные двери, а на них – номера из белой жести. Налево – нечетные. Тысяча семьсот девятнадцать, тысяча семьсот двадцать один, а вот и он – будь он проклят! – тысяча семьсот двадцать три.

Петро уже сидел в ячейке. В рубахе и в кальсонах.

– И вам не дали?

Он только руками развел.

Фрося примостилась рядом с ним на кровати и понурилась. Что же они без баяна-то делать будут? Вдруг его найдет кто, заберет себе или ненароком сломает? Без баяна и жизнь не в жизнь станет.

– А может, и ничего, а, Петь, обойдется?

– Обойдется. Где другой баян возьмем? Их теперь не делают. Ладно, раньше время не помрем, видно будет. Я сплю. И ты ко мне с разговорами, Ефросинья, не лезь. Отдыхаю.

Петро лег на кровать и отвернулся к стенке. Фрося знала, что спать он не будет, а будет лежать и думать о чем-то своем. Трогать его в такие минуты, приставать с разговорами не полагалось. Фрося прикусила язык и оглядела ячейку, надеясь найти в ней, на пяти квадратных метрах, хоть какие-то изменения. Но изменений не было. Та же полопавшаяся побелка на потолке, та же густая зелень на стенах и тот же щелястый, рассохшийся пол. И еще: стол, застеленный клеенкой, на столе две чашки, две тарелки, две вилки, две ложки и две кружки. Два стула, кровать; в углу, рядом с дверью, унитаз и слева над ним – телевизор, вделанный прямо в стену таким образом, что наружу выходил лишь экран. Включить или выключить телевизор, прибавить или убавить громкость – нельзя. Сиди и смотри. Хорошо, что включают его только вечером, а до вечера времени еще много.

Фрося зажмурилась и закрыла лицо ладонями, которые до сих пор хранили запах костра. Вдохнула раз, другой и неожиданно для себя самой всхлипнула.

– Ты чего? – Петр мгновенно крутнулся на кровати и схватил ее за руку. – Ты чего, плачешь?

– Да нет, нет, я, Петь… Тоскливо, Петь, устала я…

– Гляди у меня, Ефросинья! Ты расклеишься, и мне тогда упору не будет. Это ты ходишь только у меня за спиной, а живем-то наоборот – я за тобой. Они как думают – записали в лишенцы, и нет человека, одна шкурка осталась? А вот они не видали? – сложил фигу и сунул ее в сторону телевизора. – Пока мы бегаем, пока нам здесь не живется – мы люди. А как поглянется нам здесь – хана. Тогда уж мы точно – никто станем. Потому и надо подпирать друг дружку. Ясно? И ты, Ефросинья, брось расклеиваться. Ясно?

– Ясно, Петь, ясно, да я и не шибко, так что-то. Давай книжку нашу почитаем.

– Давай, – легко согласился Петро, довольный, что слово он свое сказал по-мужски твердо, а Ефросинья поняла его и послушалась. – Тащи книжку, так и быть, почитаем.

Старую книжку они нашли на свалке, там же, где и баян, с великими хитростями протащили ее в ячейку и прятали под крайней у стены половицей. Книжка, когда нашли ее, была без корочек, грязная, рваная, но Фрося тщательно вычистила каждый листок, расправила и сложила по порядку. Держали книжку завернутой в клеенку, на тот случай, если вдруг потекут батареи или приключится какая другая напасть. Все, что написано в книжке, Фрося давно выучила наизусть, от первой строчки до последней, но любила, чтобы Петро еще и еще раз читал ей вслух.

Лежала книжка на месте, целехонькая и невредимая. Фрося осторожно вытащила ее, развернула клеенку, погладила лохматый обрез и подала Петру единственную в ячейке неказенную вещь.

– Петь, а ты в конце почитай, где про смерть их. Она вышивает, а он зовет ее.

– В конце так в конце, как пожелаете. – Петро полистал страницы, нашел нужное место и откашлялся. – Слушай. Значит, так. Вот отсюда начнем. «Когда приспело время благочестивого преставления их, умолили они Бога, чтобы в одно время умереть им. И завещали, чтобы их обоих положили в одну гробницу, и велели сделать из одного камня два гроба, имеющих меж собой тонкую перегородку. В одно время приняли монашество и облачились в иноческие одежды. И назван был в иноческом чину блаженный князь Петр Давидом, а преподобная Феврония в иноческом чину была названа Ефросинией. В то время, когда преподобная и преблаженная Феврония, нареченная Ефросинией, вышивала лики святых на воздухе для соборного храма пречистой Богородицы, преподобный и блаженный князь Петр, нареченный Давидом, послал к ней сказать: „О, сестра Ефросиния! Пришло время кончины, но жду тебя, чтобы отойти к Богу“. Она же ответила: „Подожди, господин, пока дошью воздух во святую церковь“. Он во второй раз послал сказать: „Недолго могу ждать тебя“. И в третий раз послал сказать: „Ужо умираю и не могу больше ждать!“ Она же в это время заканчивала вышивание того святого воздуха: только у одного святого мантию еще не докончила, а лицо уже вышила; и остановилась, и воткнула иглу свою в воздух, и замотала вокруг нее нитку, которой вышивала. И послала сказать блаженному Петру, нареченному Давидом, что умирает вместе с ним. И, помолившись, отдали они оба свои святые души в руки Божии в двадцать пятый день месяца июня».

– В двадцать пятый день месяца июня, – повторила Фрося. – Петь, а, Петь, ты вперед меня не умирай, я без тебя жить не умею.

– Не то запела, Ефросинья! Слышишь?! Не то!

– Молчу, молчу, Петь.

За дверью резко и так громко, что впору поднимать мертвых, зазвонил звонок. Он извещал, что привезли обед. Фрося замотала книжку в клеенку и сунула ее на прежнее место, под половицу.

Обед лишенцам привозили в большой тачке, в двух объемистых котлах. В одном – каша, в другом – похлебка. Здесь же, на простыне с чернильным штампом лагеря, лежал хлеб, нарезанный большими кусками. Тачку подкатывали к дверям ячеек, лишенцы протягивали чашки и тарелки, хмурый санитар наливал похлебку, накладывал кашу и катил тачку дальше, вполголоса матерясь, неизвестно на кого.

Колеса у тачки были не смазаны и взвизгивали.

После обеда Петро и Фрося спали, пока их не разбудил телевизор. Включали его в девятнадцать тридцать, и вещал он до глубокой ночи.

Возникла на экране под быструю музыку металлическая игла ресторана «Свобода», тут же уменьшилась, отлетела в левый угол экрана и замерла там – эмблемой. Диктор, бодренький мальчик со сладкой улыбкой, перебирая на столе листки, рассказывал о новостях и каждую информацию начинал словами: «В нашем свободном, демократическом городе…»

– Ой, беда-то… – вздохнула Фрося и, сострадая заранее, погладила Петра по плечу. А тот уже вздрагивал губами, густо краснел, и глаза у него наливались слезами. Соскочил с кровати, упал на колени перед унитазом и обхватил его руками.

– В нашем свободном, демократическом городе…

Нутряной толчок передернул Петра, и он судорожно икнул.

– В нашем свободном…

Еще толчок, и Петр начал блевать. Его выворачивало наизнанку.

– В нашем…

Отплевывался липкой, тягучей слюной и, не успевая перевести дыхания, снова выгибал колесом спину, едва не ныряя в унитаз головой.

– …демократическом…

И одновременно – обессиленное, беспомощное иканье. Желудок был уже пуст, а спазмы все еще душили и вздергивали Петра, он уже только по-рыбьи разевал рот да смаргивал крупные слезы.

Фрося стояла с кружкой воды наготове и страдала, пожалуй, не меньше Петра, переживая вместе с ним его странную и необъяснимую болезнь: как только включали телевизор и появлялся на экране диктор, так Петро сразу начинал блевать. Без удержу. Со стоном.

Еле-еле справился он с нутряной икотой, глотнул воды, перевел дух и вытер глаза. Долго полоскал рот, потом спустил в унитазе воду и рухнул пластом на кровать. Сунул голову под подушку.

– Чтоб у тебя шары лопнули! – крикнула Фрося диктору. – Чтоб они у тебя повылазили!

Не удержалась и плюнула прямо в бодренькое личико. Диктор нисколько не смутился, хотя плевок и сползал со лба на подбородок, сладенько улыбнулся им:

– В нашем свободном, демократическом городе…

– Завтра, завтра же удерем! Одежду достанем и удерем! – глухо, неразборчиво бормотал из-под подушки Петро.

Программа, которую показывали лишенцам, составлялась для них специально, и смотреть ее требовалось обязательно, потому что, согласно положению, никто не может лишиться духовного, информационного и эстетического развития. Санитары три с половиной часа дежурили в коридоре и выходить из ячеек никому не позволяли.

Новости кончились. Начался сексуальный час.

– Дорогие граждане лишенцы! – нараспев, с интимной доверительностью, зазвучал за экраном женский голос. – Мы рады снова приветствовать вас и от всей души желаем вам полного и глубокого удовлетворения ваших потребностей. Начнем мы, как и всегда, с разминки. Помните, что главное – настроиться на телесное удовольствие. Забудьте обо всем, приготовьтесь и смотрите на экран.

На экране – огромная кровать, на которую можно было загнать грузовик. На краешке невинными голубками сидели парень и совсем молоденькая девчушка. Их яркие цветные одежды резали глаза блескучими переливами. Сначала парень и девчушка лишь искоса поглядывали друг на друга, затем протянули руки, сцепили пальцы.

– Сегодня, – пояснил женский голос, – сближение партнеров происходит в замедленном ритме, как бы в полусне, со сдерживаемой страстью.

Парень и девушка, закатив глаза, неторопливо раздевались. Он раздевал ее, она – его. Яркие одежды неслышно шлепались на пол, сразу теряли блескучие краски, становились серыми тряпками. Наконец-то партнеры остались голыми и легли в кровать.

Петро не вынимал головы из-под подушки, а Фрося, повернувшись к экрану спиной, быстро шептала, как заклинание, давно заученные слова, навсегда осевшие в памяти: «Радуйся, Петр, ибо дана тебе была от Бога сила убить летающего свирепого змея! Радуйся, Феврония, ибо в женской твоей голове мудрость святых мужей заключалась! Радуйся, Петр, ибо, струпья и язвы нося на теле своем, мужественно все мучения претерпел! Радуйся, Феврония, ибо, уже в девичестве владела данным тебе от Бога даром исцелять недуги!»

– Партнер-женщина расставляет колени на ширину таза, слегка прогибает спину и упирается на согнутые в локтях руки. Посмотрите. Вот так. Партнер-мужчина тоже встает на колени и подвигается вплотную. Но половой акт не следует начинать сразу, ведь руки у партнера-мужчины свободны, и он должен сначала ими поработать. Особенно эффектны такие вот продольные движения…

Фрося зажала уши и громче, срываясь на крик, стараясь пересилить голос за кадром, продолжала: «Радуйся, прославленный Петр, ибо, ради заповеди Божией не оставлять супруги своей добровольно отрекся от власти. Радуйся, дивная Феврония, ибо по твоему благословению за одну ночь маленькие деревца выросли большими и покрытыми ветвями и листьями! Радуйтесь, честные предводители, ибо в княжении своем со смирением, в молитвах, творя милостыню, не возносясь прожили; за это и Христос осенил вас своей благодатью, так что и после смерти тела ваши неразлучно в одной гробнице лежат, а духом предстоите вы перед владыкой Христом!»

– Сейчас партнеры меняют позицию и продолжают в прежнем, замедленном темпе. Посмотрите…

Фрося не прерывалась ни на минуту: «Радуйтесь, преподобные и преблаженные, ибо и после смерти незримо исцеляете тех, кто с верою к вам приходит! Мы же молим вас, о преблаженные супруги, да помолитесь и вы о нас, с верою чтущих вашу память!»

Противный дребезг и звяк раздался за спиной Фроси. Она обернулась – экран рябил, на нем нельзя было ничего увидеть. Но вот и рябь исчезла, женский голос оборвался, в телевизоре напоследок стеклянно звякнуло, и все замерло. Тихо.

Петро выдернул голову из-под подушки, не веря самому себе, спросил:

– Неужели сдох? – Прислушался. В соседней ячейке телевизор работал. – Сдох! Надо же! Сдох!

16

На бескровном, мнилось, мертвом лице Бергова поблескивали и жили одни глаза. Полуэктов, чтобы не смотреть в них, не оборачивался. Глядел в чистый лист бумаги, который лежал перед ним на столе. Бергов стоял за спиной и говорил так равномерно, так уверенно-жестко, словно читал по книге или заранее выучил слова наизусть. Его ясная, безжалостная мысль доходила до Полуэктова безо всяких усилий во всей своей обнаженности.

– События, которые случились в городе, связаны между собой в закономерную цепь, – Бергов говорил, а Полуэктов почему-то ниже и ниже опускал голову. – Юродивый, охранник, проститутка, проповеди попа, количество побегушников, а самое главное – вчерашний случай на лесобирже. Кстати, все в больнице?

– Все. Сам проверял.

– Так вот. Согласись, что в нашем свободном городе при абсолютной свободе личности такие вещи выламываются из нормального течения жизни. Что же происходит? А происходит вот что… Формулирую: вспышка атавизма. Да, да, вспышка атавизма прошлых общественных отношений. Тех самых, которые мы сломали. Вспышка в самом начале. Если мы сейчас, завтра-послезавтра, ее не потушим, начнется азиатское горлопанство, всеобщая суматоха и бесконечная болтовня о потусторонних идеалах. О том, чего нельзя взять в руки и пощупать. А наша свобода – она реальна, видима. Еще раз повторяю – вспышка атавизма. Как лечить? Самые лучшие лекарства, увы, горькие. Поэтому выбираем их. Первое. Ужесточить содержание лишенцев. Хватит им бегать. Выявить всех твердозаданцев, склонных к атавизму, и изолировать в больницы. До единого. Медицинские препараты и лечение. Если во время лечения больные станут просить эвтаназии – не препятствовать. В рамках закона. Всех, у кого в больнице помутится разум – в дурдом. Третье. В ближайшие сутки выловить Юродивого. По решению муниципалитета на него выписывается лицензия. Для задержания хороши любые средства. Четвертое. Надо всерьез подумать о попе. Тут, правда, сложности. Церковь неприкосновенна. Значит, требуется найти выход. Пятое. Все служащие санитарных участков должны пройти инструктаж. Такой же инструктаж для служащих в больницах. Это очень важно, чтобы каждый понял личную ответственность. Как это все сделать? В полночь начнем операцию «Вспышка». Будем иметь в виду – атавизма. Для непосвященных – вспышка неизвестного вируса. Симптомы заболевания придумают. Разносчики инфекции, в первую очередь, лишенцы. Ужесточение их содержания – для блага остальных и общего здоровья. Машины санитарного участка, фургоны лишенческого лагеря – в полную готовность. Начинаем сегодня в полночь. Задача ясная?

Задача для Полуэктова была ясной, но он этой ясности испугался.

– А вдруг что-нибудь станет известно? Что о нас подумают в цивилизованных странах?

– Полуэктов, не говори глупостей. В цивилизованных странах только о нас и головы болят! В полночь! И последнее. Составь разговор со своей супругой, узнай точно – какие ее поручения выполнял охранник? К сожалению, не ты им командовал, а она, вот и…

– О чем речь, я не пойму.

– Супруга Леля поможет понять. Только постарайся, чтобы она не врала. Дело очень серьезное, касается меня лично. А теперь, как говорится, – за дело!

Полуэктов еще ниже опустил голову, едва не касаясь белого листа бумаги, лежащего на столе. Поднять глаза и глянуть на Бергова он не насмелился.

17

Электронные часы на левой стене «Свободы» показывали нулевое время: 00.00.

В этот короткий промежуток, когда еще не сменились на табло мигающие цифры, возле всех санитарных участков в городе загудели моторы микроавтобусов. Вспыхнули фары, и проявились на лобовых стеклах белые круги с красными крестами.

В ту же самую секунду тронулся с места головной фургон, и следом за ним, разматываясь на полную длину, поползла с территории лишенческого лагеря извилистая зеленая вереница.

«Вспышка» началась.

Город, заранее разбитый на квадраты, санитары прочесывали тщательно и сноровисто.

Радио и телевидение прервали ночные программы и передавали с трехминутными перерывами сообщения о вспышке вируса.

В темных окнах загорались огни, тревожный шепот шуршал из квартиры в квартиру, и скоро весь полуторамиллионный город не спал, охваченный страхом и неизвестностью. Люди выглядывали из-за штор на улицу, видели проносящиеся на бешеной скорости фургоны и микроавтобусы и сразу начинали прислушиваться к себе, пытаясь понять – нет ли у них признаков вируса. И получалось, так уже человек устроен, что многие у себя эти признаки находили: легкая слабость, сухость во рту, возбужденное состояние.

Только лишенцы-побегушники, даже те, кто услышал о вирусе, по-прежнему ничего не боялись, кроме зеленых фургонов. Разбегались, прятались, забивались в самые потаенные места, но санитары, по-особому настойчивые сегодня, вытаскивали их отовсюду. Обычный распорядок лишенческого лагеря сдвинулся, и побегушников в накопитель принимали посреди ночи.

Твердозаданцев везли в больницы. Там быстро переодевали в казенные пижамы, напичкивали уколами, и они сразу же смаривались в сон. Во сне кричали, подсигивали и выгибались на койках, иные, самые беспокойные, падали на пол, разбивались в кровь, но руки у персонала до них не доходили – слишком уж велик был наплыв.

Город, вдоль и поперек пересеченный лучами фар, простроченный звуками общих моторов, присел, пытаясь врасти в землю, но земля была утрамбована и в себя его не принимала.

По парку, падая грудью на ветер, брел Юродивый. Борода моталась из стороны в сторону, на груди то показывался, то исчезал крест. Цепь звякала. Падали сверху остро обломанные сучья, трещали макушки тополей, но Юродивый даже не пытался оберечься, шел прямо на маковки храма. Он был свято уверен, что никакая стихия над ним не властна.

Миновал парк, пересек пустынную улицу, вдоль которой летал мусор, и пройти ему оставалось совсем немного – рядом, рукой подать, высился храм, облитый от креста и до фундамента ровным светом. Юродивый остановился, втянул глазами в себя свет и пригладил, собрал ладонями воедино раздерганную бороду. В глазах, озаренных сиянием, горел золоченый крест. Вдруг он начал крениться, подламываться у основания, раздался протяжный, стонущий треск, и людской крик – многоголосый, торжествующий – отозвался на этот треск. Юродивый ухватился обеими руками за холодную цепь, потянул ее книзу, сгибаясь и наклоняясь сам, – только не видеть бы, не быть свидетелем, когда крест вывернется из своего основания и загремит по куполу; после соскользнет в воздух и, распростершись всеми четырьмя концами, пытаясь упереться ими в четыре конца неба, рухнет на землю, и звук его падения заглушит все тот же людской ор.

Но прошлая жизнь, внезапно настигнув его, уже не отпускала. Властно утягивала в далекий день ранней весны, когда стояла на дворе точно такая же мокреть, а над городом неслись, царапая крыши, пузатые тучи, готовые в любой момент разродиться то ли дождем, то ли снегом.

Городской храм окружили люди с красными флагами и транспарантами. Они пели песни, которые никогда не звучали возле этих стен. На молодых лицах парней в кожаных кепках и девушек в легких косынках горели глаза, и в них, в глазах, увидел Юродивый, словно в зеркале: разбитые колокола, разрушенные колокольни с проросшими на них кривыми березками, вывернутые из земли останки усопших, обгаженные надгробья и еще увидел над всей этой мерзостью запустения стаи жирных, от сытости блестящих ворон.

Но людям, которые пришли к храму с песнями и флагами, не дано было этого предвидеть. Они не ведали, что творят. Они справляли новый, не ими выдуманный, праздник.

Выносили из храма иконы, бросали их, предварительно ободрав оклады, в высокий, жаром пыхающий костер.

Топорами, со смехом, рушили царские врата, и позолоченная резьба разлеталась горячими искрами.

Веселый парень натянул на себя рясу, схватил паникадило и заполошно бегал по двору, выкрикивая тонким голосом: «Я – Христос! Я – Христос!»

Оплавлялись в огне лики святых, а лица парней и девушек грубели и становились жестче.

Это – внизу.

А вверху, на колокольне, опустили на железные рельсы главный колокол, уперлись руками в круглые бока, растопыренными пальцами – в славянскую вязь, поднатужились и – «давай! давай! пошел! пошел!» Колокол дрогнул, прогибая рельсы, и пополз по ним к краю колокольни, к обрыву. Замер, почуя смертельный обрыв, но молодые руки напряглись, набухли еще не изработанные мускулы, и колокол перевалился макушкой вниз, полетел, кувыркаясь.

Булыжником была выложена церковная ограда. Только звон пошел, когда разнесло в разные стороны медные куски.

А самые отчаянные ребята залезли уже на купол, привязывали к кресту толстые веревки, концы веревок сбрасывали товарищам на землю, и там жадно ухватывались за них руки многих добровольцев.

Будто змеи, вились веревки по голубому куполу, по золотым звездам.

Не ведали, что творят.

Но были и те, кто ведал.

Гладко выбритый человек в кожане стоял в глубине церковной ограды, и на его бескровном, будто мертвом лице не отражалось ни радости, ни злости. Оно было непроницаемо. Подбегали молодые ребята, что-то докладывали, ждали приказаний, и тот отдавал их неслышным голосом. Все, что творилось сейчас в храме, на храме и вокруг, все это было продумано заранее, спланировано и выверено. Теперь свершалось. Человек в кожане следил, чтобы не было отступлений от задуманного.

Он так же, как и Юродивый, прозревал разрушение колокольни, вывернутые могилы, воронье над запустением и еще немощных стариков и старух, хило доживающих свой век среди порухи. Те старики и старухи – нынешние ребята и девушки, они будут брошены и прокляты своими детьми точно так же, как они сами сегодня, весело и беззаботно рушат и бросают в прорву прошлое своих родителей.

Юродивый протолкался среди разгоряченной, орущей толпы, вырвался из ее тесноты и оказался в небольшом круге свободного пространства прямо перед человеком в кожане. Они были одного роста и примерно одних лет. Но разнились, как земля и небо.

У одного – слово и вера.

– Я слышу твои тайные мысли, – говорил Юродивый человеку в кожане. – Ты думаешь, что они неизвестны, что они принадлежат тебе одному и подобным тебе, что больше о них не знает никто. Не надейся, ведь сказано: «Никто, зажигая лампаду, не загораживает ее и не ставит под кровать, а наоборот, ее ставят на подставку, чтобы все, кто заходит, видели свет. Ибо нет ничего тайного, что не стало бы явным, и нет такого секрета, который не вышел бы наружу и не стал бы известным». И еще сказано: «…что сказано в темноте, будет услышано при свете. И все, что прошепчется на ухо в своем доме, будет провозглашено с крыш». Ты же не лампаду возжигаешь – огонь дьявольского замысла. Прячешь, таишь от всех. Не спрячешь…

А у другого – власть и сила.

Не удивился человек в кожане появлению перед ним Юродивого. Ни одна жилка не дрогнула на выбритом лице. Только оледенели глаза и побелели.

– Кто там?! Эй! – позвал он, глядя прямо на Юродивого. Из-за спины вывернулись двое парней. – Задержать и выяснить.

Юродивому завернули руки и потащили из церковной ограды. За воротами он успел обернуться и увидел, как дрогнул и полетел крест.

Полохнула белая молния, похожая на голое дерево, пронзила наискось низкие тучи, и по земле отвесно ударил крупный град. Бил безжалостно, больно, словно хотел умертвить и вколотить в землю. Юродивый дернулся, пытаясь освободиться, желая хотя бы руками прикрыть себя, но парни, подгоняя пинками, потащили его быстрее и скоро всунули в низкий сырой подвал.

Сколько там пробыл, Юродивый не знал. Когда отворили двери, лежала на земле ночь. Какая? Первая или вторая по счету, как посадили его? Он спросил – ему не ответили. Вывели в глухой двор и поставили лицом к каменному забору. Юродивый сразу же повернулся – он хотел видеть, что будут с ним делать.

И увидел.

Человек в кожане светил фонариком в лист бумаги, зажатый в левой руке, и быстро читал написанное. «За контрреволюционную пропаганду…» – едва разобрал Юродивый. И тут его пронзило: «Он торопится, он боится, что я знаю его мысли, боится, чтобы я о них не сказал. Но я скажу…» Он подался вперед, грудью на свет фонарика, и в грудь ему брызнули вразнобой револьверные выстрелы.

Он отшатнулся и ударился спиной о каменную стену.

Удар этот ощутил и сейчас, стоя на пустой улице, насквозь пронизанной ветром.

Но в этот раз ему ударили в спину два прямых и подпрыгивающих луча. Долетел, едва различимый в вое ветра гул двигателя. Вылетел из-за перекрестка микроавтобус, поймал лучами фар и, не выпуская Юродивого из света, прибавил скорость. Обогнал его и резко затормозил, перегородив путь. Пискнула по-щенячьи резина, клацнули, открываясь, двери, и шестеро санитаров белыми горошинами высыпались из железного нутра. Двое сразу оказались за спиной у Юродивого, двое – по бокам, и еще двое придвинулись вплотную, чуть сгибая в коленях напряженные ноги.

– Он, – сказал кто-то из шестерых.

Кольцо сомкнулось плотнее, но Юродивый не испугался и не попытался бежать. Каждое страдание, выпавшее на его долю, укрепляло его в вере, и с каждым появлением в этом городе вера становилась все крепче и охраняла его все надежней. Он обретал над людьми силу.

Поднял над головой костлявую руку с плотно сложенным троеперстием, выпрямил ее и вытянул на всю длину.

Санитары замерли.

Каждый из шестерых мог схватить Юродивого за руку, сделать ему подсечку или ударить в уязвимое место ребром ладони, чтобы он мгновенно потерял сознание от болевого шока; каждый мог его сбить любым приемом на землю – ведь на бородача выдана лицензия. Главное – задержать. Но никто не сделал и малого движения. Только взлетали, хлопая от ветра, полы халатов. У одного санитара сорвало с головы колпак, белый комок завертелся под светом фар, оторвался от земли и скользнул в темноту, растворяясь в ней без остатка.

– Дорогу! – хрипло выдохнул Юродивый, не опуская руки. – Я верую! И вера меня хранит! Дорогу!

Санитары дрогнули и отошли, оставляя Юродивому свободный проход. Он вышагнул, оставляя позади санитаров, широко и вольно перекрестился на храм, сломался в пояснице, падая грудью на ветер, и двинулся, сильнее обычного загребая ступнями, к церковным воротам.

18

Через каждые полчаса Суханов приносил белый листок с информацией, клал его на стол и безмолвно удалялся. Полуэктов мельком пробегал глазами по машинописным строчкам и сердито отталкивал листок в сторону. Об охраннике, проститутке и Юродивом сведений не поступало.

Суханов, неслышно ступая по ковру, появлялся снова, и Полуэктов всякий раз удивленно взглядывал на часы: неужели прошло тридцать минут? Время в ту ночь неслось как настеганное. С такой скоростью, словно его не существовало и вовсе. Полуэктов растворялся в его бешеной скорости и терял ощущение самого себя.

Давным-давно, в детстве, он проснулся однажды в темноте и понял, что он в доме один. Обнаружил это, не вставая с кровати, даже не оглядываясь вокруг. Свое одиночество ощутил. Оно как бы выходило из тела, потерянно бродило по пустым комнатам, тыкаясь в углы и стены, истово желая найти кого-нибудь, но не находило и возвращалось обратно. А через малый отрезок времени вновь выбиралось из тела, скиталось, надеясь наткнуться на живое существо. Напрасно надеялось, потому что родители появились лишь утром и перепугались, увидев, что он не спит.

Тогда, в бессонный остаток ночи, Полуэктов детским своим умом постиг: какая-то часть его существа может отделяться от него самого и уходить туда, куда ей вздумается. «Наверное, это душа покидает меня, – строил догадки Полуэктов, уже став взрослым. – Выходит, я живу это время без души, одной оболочкой?»

Сейчас, когда он сидел в муниципальном совете и следил, как разворачивается в городе «Вспышка», часть его существа находилась далеко отсюда, и там, где она была, голубело небо, светило живое солнце. Старенькая мама подавала на стол, с лица у нее не сходила улыбка. Маме нравилось, что сын ее сердится, требует, чтобы она отдохнула – он о ней заботился, а ей большего и не надо.

Но в то благостное время, на полдороге перехватывая кофейную чашку из вздрагивающих рук мамы, не переставая пенять ей за хлопотливость, в то же самое время Полуэктов не ощущал, что он весь, до капли, находится за столом. Часть его существа бродила в этом городе. Но не в муниципальном совете, а в тихом и глухом дворике деревянного дома, где вытягивались над зеленой травой голенастые пухлоголовые одуванчики. Он, совсем еще маленький, приминал голыми коленями прохладную траву, ползал на четвереньках и сдувал пух с одуванчиков. Одна из пуховинок попала в нос, он безудержно зачихал и заревел. Большие руки подхватили его – а он уже знал, чьи это руки – подбросили вверх и поймали, притиснув к твердой груди. Приникнув к ней, отцовской, чуть пахнущей табаком, он уже ничего не боялся, слезы высохли, и захотелось громко, пронзительно завизжать от радости. Он и завизжал.

Но почему же сейчас, когда Полуэктов в этом городе, почему бродит часть его существа не на глухом дворике, а едва ли не на другом краю света, на тихой веранде, где мама протягивает ему, проливая на скатерть коричневые капли, кофейную чашку. В тот раз она говорила: «Зачем тебе эта вонючая и дикая земля? Я тебя спасала не для того, чтобы ты вновь оказался на ней. Ее никакая власть не спасет, проклятие – в ней самой. Твой отец…» До конца жизни она не могла простить отца за то, что он был связан с этой землей и на ней остался.

Полуэктов не послушался. После смерти мамы вернулся в этот город, но спокойствия и единой цельности самого себя не обрел.

Суханов положил листок с новой информацией. Она, как и другие, начиналась с цифры больных. Цифра была огромной. Полуэктову представились летящие по городу микроавтобусы и фургоны, быстро бегущие санитары, больные, которых напихивали в железные коробки и развозили по больницам. Услышались крики и стоны, плач и ругань, и все в таких больших количествах, судя по цифре, что представить людское скопище зрительно он не мог. Не хватало воображения. А еще слышались ему произнесенные разными голосами просьбы об эвтаназии. Становилось не по себе, и связывалось сострадательное чувство не с тихой верандой, а с глухим двориком.

Выскочил из-за стола, раздернул шторы. Выключил свет в кабинете, припал к окну. Внизу, на прежнем месте, лежал город, упрятывая в каменной утробе полтора миллиона людей. Через день-два их будет меньше.

Полуэктов не слышал, как открылись двери, а когда раздался за спиной голос Бергова, вздрогнул. Быстро обернулся и поймал себя на том, что он рад. Но вида, по привычной своей осторожности, не показал. В это время появился Суханов и положил на стол новый лист. Юродивого обнаружили, но он скрылся в церкви, а на территорию церкви власть муниципального совета не распространялась. Полуэктов хотел вслух прочитать информацию Бергову, но тот опередил:

– Я знаю. Надо хорошенько подумать. Надо сделать так, чтобы за один раз изолировать Юродивого и попа, вообще всю богадельню.

– Как – всю?

– Вот мы и должны придумать.

– Но церковь же…

– Цель ясная, а формы могут быть разные. Это от нас зависит.

– Я… я не могу! – выпалил Полуэктов. Выпалив, будто преодолев барьер, он заговорил о том, что его мучило. Об огромной людской толпе, о глухом дворике деревянного дома, о своей жалости к тем, кого везут сейчас в больницу… Много еще чего говорил, непонятно, раздерганно, а порой казалось, что и бессмысленно. Но рад был, что говорит.

Бергов слушал. Не прерывал, не удивлялся, терпеливо ждал, когда Полуэктов выговорится. Дождался и пошел к двери, взялся за ручку, но в последний момент обернулся. Наотмашь, как молотком, вбил:

– У тебя самого вспышка атавизма! Ты заболел, как последний лишенец! Тебя тоже придется лечить!

Тихо прикрыл за собой дверь, оставив Полуэктова одного.

19

Во второй половине ночи к храму стали проскальзывать люди. Двигались они стремительно и осторожно. Держались темных закоулков, замирали даже при дальнем звуке микроавтобуса или фургона. Освещенную улицу перед храмом одолевали коротким броском и ныряли, как в спасительную заводь, в полумрак церковной ограды. Переводили запаленное дыхание, крестились вздрагивающими руками и облегченно поднимались по ступенькам паперти.

Храм стоял распахнутым настежь для всех, кто искал в нем спасения, кто не поверил, что в городе вспышка вируса. Проснулся в людях истинный атавизм, и они, гонимые страхом, желанием спастись, спешили туда же, куда спешили во все времена их дальние предки – под защиту креста и церкви.

Народу собралось много. Старики, женщины, ребятишки. Перемешались лишенцы, твердозаданцы, маячили даже активисты. Одни безучастно сидели на полу, другие ходили по храму, третьи беспрерывно молились и над всеми над ними, такими разными, звучал успокоительный голос отца Иоанна:

– Дух человеческий не знает градаций. Он един. Бог един для всех нас, потому что все мы – дети Его. Так проникнемся Его любовью и в час тяжелого испытания вспомним, что мы равны перед милостями Его и наказаниями. Не оставим в сердце места ненависти и отдадим свою любовь тем, кто рядом с нами. Поддержим слабых и отчаявшихся, поделимся водой и хлебом, и станем все вместе просить Всевышнего о милости к нам…

Простые, понятные слова отца Иоанна сближали людей, оказавшихся в этот час в храме. Среди них уже не было ни лишенцев, ни твердозаданцев. Отныне в храме находились только люди. Они, движимые состраданием, теснее подвигались друг к другу, делились небогатой едой, успокаивали плачущих ребятишек и, видя в ответ точно такое же участие, невольно задавались простой мыслью: «Да кто же это нас разделил? Как получилось так, что нас разделили?»

Юродивый, отбившись от санитаров, вошел в храм и не понял сначала, что здесь происходит. Многолюдье в столь поздний час его удивило. Но тут он увидел молодую женщину, сидевшую недалеко от входа, и обо всем догадался.

На руках женщины заходился в плаче ребенок. Он выпрастывал из пеленок руки, взмахивал ими, и от крика на лбу у него надувались голубые жилы. И у того ребенка, здесь же, у этих дверей, бились голубенькие жилки под тонкой кожей, а после – кровь… Юродивый перекрестился, отпихиваясь от наваждения прошлого, и только вздохнул: «Идем, как слепые, по кругу и вырваться не можем…»

Осторожно подвинулся к женщине и склонился над ней. Она вскинулась, готовая прикрыть ребенка собственным телом, но Юродивый улыбнулся и чутко перенял малыша на свои руки. Тот перестал кричать, вздохнул умиротворенно и засопел, окунувшись в сон.

– Спасибо вам, – прошептала благодарная женщина, – а то я совсем измучилась. У него зубки режутся, вот он и кричит. Вы не знаете, когда эта «вспышка» кончится?

– Не знаю. Но она кончится. Придет срок, и кончится.

С рук на руки он передал ей ребенка и присел рядом, пристально вглядываясь в лица тех, кто был в храме. Он узнавал их. Это были те же самые лица, которые он уже видел. Ему даже чудилось, что если сильнее напрячь память, то можно увидеть и самого себя – юного Володеньку в расстегнутой гимназической шинели.

Горели свечи, взирали на людей иконописные лики, а отец Иоанн, уставший, изнемогающий, крепился из последних сил и говорил, не переставая, вселяя в людей надежду.

Юродивый, слушая его, прикрыл глаза и хотел молиться, но перед глазами, вопреки желанию, развернулась картина из прошлой жизни и придвинулась вплотную, так близко, как будто в яви.

…Людей к храму гнали тогда под конвоем. Молодые солдаты в шинелях с малиновыми петлицами плотно сжимали юношеские еще губы, придавая лицам суровое выражение, и грозно покачивали винтовками с примкнутыми штыками. Тащились в колонне мужики, женщины, старики и дети. Несли на себе нехитрый скарб, но и тот у них отбирали перед тем, как загнать в храм, который солдаты между собой называли пересылкой. По нескольку дней томились в тесноте люди, дожидаясь, когда подоспеют к речному причалу баржи с пустыми трюмами. Все они, кого вели под конвоем в храм, а из храма загоняли в баржи и сплавляли вниз по реке, все, до единого, не годились для новой жизни и даже представляли для нее угрозу. Поэтому и убирали их подальше с глаз.

Но для Юродивого они оставались людьми, коих следовало жалеть и помогать им в несчастье. Каждый раз, когда загоняли новую партию, он приносил мешок с хлебом и поднимался на паперть. Часовые ощетинивались, передергивали затворы своих винтовок, но Юродивый вздымал правую руку, пронизывал солдат взглядом, и они, растерянно отступая в сторону, всегда его пропускали.

Юродивый входил в храм, опускал на пол мешок и ломал на равные куски хлебные булки. Не было случая, чтобы кому-нибудь не досталось. Уходя, он оставлял им свечи, и люди тайком зажигали их. Храм для них оставался храмом, а с горящими свечами – особенно.

Но нужнее, чем хлеб и свечи, нужен был несчастным сам Юродивый. Нужны были его простые обыденные слова и само появление. Не испугался, не побрезговал – пришел. Значит, еще не всего их лишили, если явилось к ним сострадание.

И в тот вечер, как обычно, Юродивый принес мешок с хлебом, а в кармане брюк лежал десяток свечей, замотанных в бумажку и перевязанных посередке суровой ниткой. Привычно поднялся на паперть и увидел, что рядом с солдатом стоит человек в черной кожаной куртке. Тот самый, который зачитывал ему приговор на глухом дворе, поставив лицом к каменной стенке.

Они узнали друг друга. И поняли, что вновь им не разминуться.

Юродивый пошел напролом.

Солдат дернулся, желая отступить в сторону, но человек в куртке схватил его за рукав и удержал на месте. Сам же быстро расстегнул кобуру из желтой кожи. Юродивый приблизился и различил, что глаза человека в куртке, нормальные карие глаза, стали от ненависти белыми. Даже зрачки растворились. Два пятна. Выпуклые и неподвижные. Но, несмотря на ослепление, они очень хорошо видели мушку нагана. Три раза стрелял человек в куртке, и три пули вошли, одна за одной, чуть пониже соска, там, где сердце. Юродивый рухнул и покатился по ступенькам паперти, глухо стукаясь головой в ребристые уступы. Мешок распахнулся, круглые булки вывалились и посыпались следом, догоняя и обгоняя Юродивого.

«Жалко, хлеб-то в грязь упал, пропадет…» – так подумал он и услышал, как человек в куртке сказал:

– Ну вот, и никакой мистики… А хлеб – коням! Лишенцев мы кормить не обязаны.

Услышал еще Юродивый, теряя сознание, что в храме громко стенали люди.

…Простреленное сердце болело. Юродивый приложил руку к груди, и боль под ладонями немного притихла.

– Вам что, плохо? – участливо спросила женщина, понижая голос до шепота, чтобы не разбудить малыша.

– Нет, ничего. Пройдет, – тоже шепотом ответил ей Юродивый.

Отец Иоанн ходил между тем по храму и для каждого человека находил доброе слово. Не пропустил ни единого. Его подслеповатые глаза, когда он глядел на людей и иконы, становились зоркими и всевидящими. Двигался по храму, а следом за ним растекалось успокоение. Перекрестил младенца на руках женщины, тихо сказал ей:

– Пусть спит. Утро вечера мудренее. А ты не отчаивайся. Бог милостив и не забудет.

Юродивого, наклонившись к нему, отец Иоанн попросил:

– Людям горячего нужно. Растопи печку в сторожке, согрей чаю.

Юродивый поднялся и пошел кипятить чай. Собрал все кружки и стаканы, какие нашлись в небогатом хозяйстве отца Иоанна, и принес сначала их, а следом – чай в двух ведрах. Поставил у входа, заметил, как зашевелились люди, и встревожился: налетят сейчас, устроят толкучку и разольют чай по полу. Но он ошибся и тут же укорил себя, что посмел так думать. Люди подходили степенно, по одному, и чай брали в первую очередь для стариков и детей.

До самого утра Юродивый кипятил и разносил чай, до самого утра отец Иоанн утешал несчастных и до самого утра звучали под высокими сводами тихие, протяжные молитвы.

20

Лампочка мигнула и погасла. Комната окунулась в темень. В темноте зашуршали проворные тараканы. Не виделось – сколько их, но представлялось по плотному шороху, что они покрыли весь пол, кишат и лезут от собственной тесноты вверх по стенам, взбираются на раскладушку, хищно пошевеливая усами, и вот-вот скользнут под одеяло. Соломея захлопнулась с головой и стала подтыкивать одеяло под себя, чтобы ни одной щели не осталось. Сжалась в комок, притихла.

«Где же Павел? Куда он ушел? И лампочка… почему лампочка погасла? Страшно. Может, он меня бросил? Нет, так думать нельзя – стыдно. У него тайна, она мучит его, и он не хочет открыться. Странно, мы все еще боимся довериться до конца. Господи, только бы тараканы не залезли!» Еще подумала, что надо бы подняться и глянуть – заперта дверь или нет. Но тут же передернулась от брезгливости, представив под ногами сухой треск раздавленных тараканов.

Последние события так резко швыряли Соломею из одного состояния в другое, что ей не оставалось времени их осмыслить. Что происходит, куда их несет, куда принесет и главное – ради чего? Ради надежды, ради страданий, ради людей? Но надежда ее покидала, к страданиям она притерпелась, а люди… что ж, люди про нее даже и не узнают, когда она исчезнет. Единственное, что еще поддерживало Соломею, наполняя жизненной силой, так это ощущение чистоты и легкости. «А Павел? Он для меня – кто?» Видела его глаза, лицо, слышала голос, и все, до самой мелочи, ей было дорого. В своей жизни она еще никого из мужчин не любила, даже не знала, что это такое – любить мужчину. «Неужели я его…»

Сжалась сильнее и затаила дыхание.

Тараканий шорох стих. Соломея скорее не услышала, а почуяла, что он стих. Боязливо приподняла одеяло, и в узкую щелку скользнул свет. Лампочка горела, тараканы исчезли.

Соломея вскочила, бросилась к двери. Толкнулась в нее острым плечом, но дверь оказалась снаружи запертой и даже не шелохнулась. Соломея отошла и села на раскладушку. Комната, освещенная лампочкой, предстала во всей своей обнаженности и запустении. Серела в углах и на потолках обвислая паутина, лежали на полу мусор и пыль, обои во многих местах отстали, и грязные, зашмыганные лохмотья напоминали развешенное как попало тряпье. Валялись возле плиты сухие картофельные очистки и битое стекло.

Ничем живым в комнате не пахло.

Соломея наклонилась, провела ладонью по полу и оставила в пыли полукруглый след. «Он придет. Он не может не прийти. А я буду его ждать и буду… – обвела взглядом комнату, – буду готовиться».

Поверив, что Павел вернется, что оставил он ее лишь по крайней надобности, о которой расскажет сам, Соломея успокоилась. Душа утихомирилась.

«Уж ты сыт ли, не сыт – в печаль не вдавайся…» – вспомнились слова из песни, и она пропела их, наполняя безмолвие комнаты живым звуком.

Дверцы деревянного шкафчика – настежь. Что тут? Ага, тряпка, посуда, конечно, грязная, посуду – отдельно; веник, ведро – в самый раз. Веник обмотала тряпкой, сняла паутину в углах и на потолке, комната сразу расширилась во все стороны. Ободрала лохмы обоев, закрыла прорехи старыми газетами. Комната сразу стала уютней и представилась Соломее ее собственной, будто она давно здесь жила, потом отъехала по делам, а вот теперь вернулась. Руки сами все делали. Знали, что взять, куда поставить. Откуда же они знали, если Соломея никогда своего жилья не имела и никогда не убиралась вот так, ожидая другого человека? «Значит… – Не нашла подходящего объяснения и решила: – Правильно. Все, что делаю – правильно. А откуда и зачем, я не знаю. Видно, так угодно».

Из чистой прибранной комнаты незаметно уполз нежилой запах. Соломея ополоснула руки под краном, выпрямилась, разгибая усталую поясницу, но, глянув на комнату, не успокоилась. Не хватало чего-то, и она сразу не поняла – чего именно. Будто кто шепнул на ухо, что уютность в жилье, где обитает женщина, немыслима без мелких безделушек и даже самых простеньких украшений. «Рубахи же старенькие! Точно!» На раскладушке, под матрасом, лежали две старые мужские рубахи. Соломея вырезала из них ровные куски, прилепила их один к другому на стенке, и получился коврик. Цветастый, веселенький. Отошла и полюбовалась.

«Павел придет, он же голодный. Ужин надо». Кинулась к деревянному шкафчику, отыскала три картофелины, целлофановый пакет с макаронами и консервную банку неизвестно с чем – наклейка с нее слетела и потерялась. Расковыряла банку ножом, а там – рыба. Уха будет. Пополз от плиты запах варева. Комната стала совсем жилой.

На столе Соломея расставила тарелки, положила возле них круглые салфетки из газет; кастрюлю, чтобы уха не остыла, обернула в тряпку и наконец-то присела, приготовясь ждать Павла.

Ждать ей пришлось недолго.

За дверью затопали, и дверь открылась. Соломея поднялась, готовая пойти Павлу навстречу, и отшатнулась – в комнату, запнувшись за порог и едва не грохнувшись, влетел Дюймовочка.

«Господи, откуда он?»

Давний, до сих пор неизжитый страх перед этим человеком отбросил Соломею к самой стене. Если бы не стена, отбросил бы еще дальше. Ударилась затылком и выставила перед собой тонкие руки, словно готовилась защищать себя вздрагивающими ладонями. Едва удержалась, чтобы не крикнуть в голос.

Дюймовочка на ногах устоял и дальше не двинулся. По-бычьи угнул голову, глазные щели совсем закрылись. Руки заведены за спину. Соломея чуть отлепилась от стены, готовясь выскользнуть в дверь, и тут увидела Павла. А увидев, поразилась еще больше, чем внезапному появлению Дюймовочки. Да, это Павел, тот же самый, но она не узнавала его. В движениях, во взгляде проскальзывало звериное, и жесткая, злая сила исходила от него. Он захлопнул дверь, ухнул с глухим выдохом и прыгнул от порога, ударил Дюймовочку ногой в спину. Тот рухнул во весь рост на вымытый пол, в кровь разбил губы. Руки у него оказались связанными. Павел, не давая опомниться, вздернул огрузлое, рыхлое тело Дюймовочки, подтащил и прислонил к стене. Той же самой ногой, с размаху, пнул Дюймовочку в грудь. Тот дернулся и уронил голову. Павел наклонился и ударил его снизу двумя руками в подбородок. Клацнули зубы, затылком Дюймовочка грохнулся в стену, и стена загудела. Бил Павел умело, заученно, словно делал привычную работу. «Он умеет так бить! И не первый раз бьет! Неужели это он?» Соломея не могла двинуться с места. Все еще держала перед собой вытянутые руки, но сейчас уже готова была защищаться от Павла.

– Паша – ты?! – никак не желая поверить, крикнула она.

– Я! Я! – дернул плечом, словно стряхивал ненужную тяжесть, присел и запустил пятерню в рыжую шевелюру Дюймовочки. Вздернул ему голову и ударил о стену. – Говори – кто посылал? Кто? Говори!

– Нне… сам… сам пошел…

– Не ври! Кто? Убью, гад! Живым не выйдешь! Кто?

И раз, и другой – об стену. Стена гудела.

– Павел! Остановись! Павел!

– Не лезь! Уйди! Говори, все равно вышибу! Кто?

– Нне…

– Хватит мычать! Кто?

– Паве-ел! – Соломея закричала, как под ножом.

Бросилась к нему, замкнула кольцом тонкие руки на шее. Ее мутило от крови, она не могла видеть Павла таким, каким он сейчас был – по-звериному злой и страшный. Стянула руки изо всех сил, и Павел остановился.

– Пожалела? – оскалил зубы и хохотнул. – Пожале-е-ела! Вижу, что пожалела. А я зверь, зверь, бью до крови! И не жалею. Пусти, я душу из него выну!

– Павел, одумайся! Ты же с ума сошел! – еще крепче сцепила руки и не отпустила, готовая удерживать хоть вечность – только бы не зверел. – Он же человек, разве можно человека…

– А ты, ты – обезьяна? Почему с тобой можно? Отвечай! Почему с тобой можно? Молчишь? Вот и молчи. Нечего тебе сказать. Ладно, пусти, не буду я его гробить. Пусти.

Соломея разжала руки, и он, оттолкнув ее, отошел в угол. Дюймовочка всхлипывал, шлепая губами, из носа, не переставая, сочилась кровь. Соломея набрала воды и стала обмывать ему лицо.

Павел смеялся в углу лающим смехом и сквозь смех говорил:

– Ты бы хоть спросила – откуда он взялся? У люка уже шарился. Приди я пораньше, и хана! Нас бы с тобой на уколы уже везли. А тебе жалко… Как же, родненький человечек, самочинно на тот свет отправлял. Старайся, хорошенько старайся, чище рыло ему умывай. Если о комнате пронюхали, тогда нам с тобой… я и не знаю… А этот молчит. Кто его посылал, а?

– Я сам! Сам искал! – заторопился Дюймовочка. – Хозяйка сказала – не найдешь, оформлю лишенцем. Я и пошел, куда мне деваться.

– Врешь!

– Не вру, честное слово, не вру. Сам! Да я бы и не нашел никогда. У меня и мысли про люк… Прошел бы мимо и не заметил…

– Ладно, не хлюпай. И запомни – если соврал и нас тут накроют, я сначала с тобой разборки наведу, а уж потом как получится… Радуйся пока, вон как за тобой ухаживают.

– Павел… – Соломея хотела сказать, что не узнает его, боится, но Павел не дал договорить, оборвал:

– Знаю, что скажешь! По глазам вижу. Зверя во мне разглядела? А иначе – как? Не-е-ет, мои сказки кончились!

Соломея поняла, что говорить сейчас с ним – пустая трата времени. Павел тоже замолчал, подвинулся к столу, крест-накрест сложил руки и уткнулся в них лбом. Задремывая, предупредил:

– Не вздумай его развязывать. Обоих нас грохнет.

И сразу уснул.

Избитый, с распухшим лиловым носом, Дюймовочка сидел перед Соломеей и смотрел на нее, чуть приоткрыв глазные щелки. Жалкий, совсем не страшный, он просил о помощи.

«Все мы молим и просим о чем-то, надеемся, что нас услышат. Мы же люди, все одинаковые люди. Я тоже просила. Да, меня отпихнули. Значит, и я должна отпихнуть? А если нет? Если я чужую мольбу выполню? Она вернется ко мне благодарностью? Конечно, конечно, вернется! Иначе не может быть! Мы же люди, все люди!»

Блажен, кто верует, у верующих меньше сомнений. Соломея взяла нож и разрезала брючный ремень, которым стянуты были руки Дюймовочки. Павел спал. Дюймовочка прокрался на цыпочках к двери, неслышно открыл ее и перед тем, как выйти, обернулся из-за плеча. Соломея впервые увидела его глаза широко раскрытыми. Они, оказывается, были у него синими.

21

В самый разгул ветра опустился, под свист и гиканье, крепкий морозец. Подковал талый снег жесткой коркой, и она сухо хрустела, обдирая колени и голые ладони. Хорошо, что в суетной спешке Павел успел обрядить Соломею в штаны, свитер и куртку, иначе бы она сейчас, распластанная на земле, замерзла. Сил, чтобы ползти дальше, совсем не оставалось. Хотелось встать и пойти в полный рост. Но едва Соломея замешкалась, едва попыталась приподнять голову, как Павел тут же прижал к земле и шепотом скомандовал:

– Ползи, быстрей ползи.

Пересиливая себя, поползла, неумело упираясь коленями, елозя на твердом, бугристом снегу. Ладони, разодранные в кровь, горели. Загнанно и зло дышал рядом Павел. Куда ползли – Соломея не знала. И что думает Павел, как он собирается ускользнуть от беды – тоже не ведала.

Из люка они выскочили чуть раньше, чем подъехали санитары. Привел их Дюймовочка. Если бы Павел не проснулся, если бы они по-прежнему сидели в комнате… Об этом Соломея старалась не думать. Она думала о другом: «Как же так? Я его спасла, а он вернулся, чтобы меня погубить. Значит, я должна его теперь ненавидеть? А если я начну ненавидеть…» Тут Соломея странным образом, непостижимо, мгновенно, уяснила: она возненавидит Дюймовочку, пожелает ему страшной кары, и тогда в ней исчезнет ощущение чистоты и легкости. «Бог ему судьей будет. Он и спросит». Так она окончательно решила, и стало ей как-то прочней, уверенней, несмотря на опасность, которая ходила рядом.

Слева выгибались крутой дугой пятна ручных фонариков, сдвигались плотнее, и санитары готовились замкнуть круг возле люка. Павел и Соломея успели отползти в сторону, и дуга их не захватила. Круг между тем замкнулся. К люку подкатили два фургона, и четыре луча фар перехлестнулись в темноте. Санитары полезли под землю. Павел и Соломея заползли за высокую бетонную плиту и только здесь, под ее прикрытием, смогли встать на ноги.

– Иди, благодетельница, полюбуйся. Сильно не высовывайся. Видишь? Он тебе чего обещал, когда уходил? Ничего? Странно, что ничего, мог бы отдельный фургон пообещать в благодарность.

Соломея осторожно выглядывала из-за обломанного края плиты и видела в перекрестье лучей Дюймовочку. Он стоял у раскрытого люка, что-то говорил, и его рыжая голова заметно поблескивала под неживым светом.

– Налюбовалась? Да как ты могла его выпустить? – не успокаивался, никак не мог успокоиться Павел. – По-человечески, да? И чистая? Нет, мало тебя мордовали, мало.

Он ругался и скирчигал зубами. Не будь рядом Соломеи, в пару минут навел бы разборки с Дюймовочкой. Отсюда, из-за плиты, без труда можно было просверлить в рыжей голове дырку. И сразу бежать. Пока бы санитары расчухались, его бы и след простыл. Но рядом стояла Соломея, бежать наравне с Павлом она не могла, и оставалось только одно – ругаться.

Санитары, никого не найдя в комнате, развернулись цепью, включили фонарики и пошли в обратную сторону от бетонной плиты, ощупывая землю жиденькими лучами. Выждав, когда они втянулись в лес, Павел вывел Соломею к темному зданию, обнесенному железной решеткой. Руками разгреб под ней мерзлый снег и первым протиснулся в узкий лаз. Таясь, они обошли здание и оказались возле задней глухой стены. По самой ее середине поднималась от земли пожарная лестница, а наверху виднелся вход на чердак, похожий на собачью конуру. Соломея заглядывала вверх и зябко передергивала плечами – вдруг сил не хватит и пальцы разомкнутся? Павел нетерпеливо подталкивал ее, то и дело оглядывался на лес. Там, на востоке, начинало светать и верхушки берез выступали ясней, словно выплывали из сумерек.

Железные перекладины обожгли ободранные ладони холодом. Сама лестница чуть покачивалась, и всякий раз обрывалось дыхание. Но вот и вход на чердак. Стараясь не смотреть вниз, Соломея переползла через высокую доску, прибитую на ребро, и очутилась в узком, темном пространстве. Пахло мышами и пылью. Павел повел ее по проходу, и скоро в сплошной темноте, в углу чердака, они наткнулись на что-то мягкое.

– Все, пришли. – Павел чиркнул зажигалкой и осветил груду старых матрасов. Из рваных дыр торчала грязная вата. – Ложись, я закрою.

У Соломеи подкосились колени, и она легла ничком на ближний матрас. Павел накрыл ее сверху еще двумя матрасами, сам устроился рядом, и она теперь хорошо слышала его прерывистое дыхание.

Неожиданно вспомнилась комната, которую она так старательно прибирала, и Соломея пожалела, что даром пропали труды, а Павел их даже не разглядел и ужина не отведал. Собралась ему сказать об этом, повернулась на спину, чтобы удобней было говорить, но Павел опередил ее:

– Я ночью в город ходил, там суматоха, какой-то вирус… Ладно, это дело десятое, купил документы, у меня в кармане. Пересидим еще маленько и уйдем.

– А куда?

– Думать надо. В городе для нас места нет. – Он помолчал и добавил: – Жаль, что Дюймовочка целый ушел, я бы его все-таки грохнул.

– Павел, как ты…

– Могу! Могу! – закричал он, но тут же спохватился и понизил голос. Однако злого накала в нем не унял. – Ты же могла его выпустить, ты же святая, а я – грешник! Я охранник! Хочешь знать всю правду? Слушай, только хорошо слушай! Я жить хотел по-человечески и в охранники потому пошел. Людей убивать научился. Я чем угодно убить могу: рукой, проволокой, бутылкой – наповал!

– Павел, опомнись! – взмолилась Соломея.

– Нет уж, слушай, знай, почему я прощать не умею. У меня тоже папа с мамой имелись, и дом имелся в деревне. И в один день – прахом! Меня, мальчишку, в город, в твердозаданцы. На вечный страх, что в лишенцах окажусь. Помнишь певцов? Так вот они в лагерь угодили, потому что Фрося под активиста не легла. Махом в бушлаты переодели. А я… – Тут он встал на колени и на коленях продолжал говорить, испытывая сладкое удовольствие, что говорит то, о чем всегда молчал: – Я одно понял – если зазеваешься, затопчут. Сила нужна. В охранники я еще и за силой пошел. Хозяйка, Леля, она знала, что делала, стерва, чтоб ей… Смотры устраивала, норматив не выполнишь – вылетай. А еще, знаешь, что она делала?

– Не знаю, не хочу знать, замолчи!

– Да уж нет, слушай, ты же святая! Она мужиков особых искала, а мы их брали. Везли в эту комнату. Знаешь, что она с ними вытворяла?!

– И ты…

– И я! Доставлял мужиков и все видел – жить хотелось. Терпел. Знаешь, как у нас люди исчезают? Очень просто! Два укола в задницу, и в дурдом! Она каждый год по новой комнате заводила. Старую засыпали, а новую рыли. Эту тоже приказала засыпать, я для себя оставил, на крайний случай. Но я сегодня с ней расплатился, я ей такой подарок подсунул… ей лучше теперь самой повеситься.

– Павел, замолчи!

– Она прораба одного велела затащить, да времени не хватило, а пленка у меня осталась. Вот я ее и подсунул кому следует. Хоть чужими руками, да расплачусь. Да, такой я, такой! Душегуб! Знаешь, сколько жизней на мне?! Я почему за тобой пошел? Увидел, что ты по какому-то другому закону живешь. Первый раз такого человека встретил. Ты можешь простить, а я не прощу, я их душить буду. Всех подряд! Только бы вырваться.

– А если Дюймовочка такой же несчастный, как ты? Значит, ты будешь душить таких же несчастных, как сам?

Павел засопел и ответил с жесткой уверенностью:

– Все равно. Все равно буду.

– Тебе молиться надо. Молиться и прощение вымаливать.

– За что? За то, что меня из дома парнишкой выбросили? Так почему у меня за это прощения не просят? Знаю, что веришь. А я не верю! Не верю! Как же верить, если человека до зверя опускают? Объясни! А, не надо, я сам знаю.

В маленькое, квадратное оконце чердака сочился синий рассвет. От света чердак становился просторней, проступали из темноты самые дальние углы. Павел подошел к оконцу, долго выглядывал что-то, увидел, подозвал Соломею.

– Смотри.

Внизу, во внутреннем дворе здания, на шестиугольной тщательно вычищенной площадке, стояли люди в одинаковых серых халатах и в таких же одинаковых серых беретах. Стояли в шеренгах, по шесть человек в каждой. Показалось, что и лица у них одинаковые. Но нет – разные. Приглядевшись, Соломея различила: одни улыбаются, другие зевают, третьи скалят зубы, а четвертые неподвижны, как замороженные. Люди, стоявшие внизу, были не в своем уме. Сумасшедшие. Они нигде не значились, в городе о них забыли и даже списков на них не составляли – просто пересчитывали общее поголовье. Они и сами себя забыли. Они исчезли.

– Там и мои есть, – сказал Павел и больно стиснул плечо Соломеи. – Мои, понимаешь?

На площадке зычно прозвучала команда. Шеренги дружно повернулись налево и вразнобой зашаркали ногами, обутыми в черные резиновые галоши. Молоденький паренек в последней шеренге, шаркая по асфальту вместе со всеми, беспрестанно оборачивался назад и показывал язык. Язык был длинный и красный, а лицо – изможденное и серое.

– Это – дурдом, – пояснил Павел, и в голосе у него снова зазвучало самоедское удовольствие. – Все шесть этажей под нами – дурдом. И мои там. Ну, скажи, скажи, что ты меня ненавидишь! Ну!

– Я жалею тебя, ты такой же несчастный, как и они.

Павел разжал пальцы на плече Соломеи, оттолкнул ее от себя и лег на матрас, лицом вниз.

22

В замкнутом пространстве лифта, спускаясь на первый этаж, Полуэктов отразился сразу в четырех зеркалах и чувствовал себя так, словно за ним подглядывали. Поворачивался направо, налево, озирался назад и везде видел одно: свое лицо и тревожно бегающие глаза. Глядеть на самого себя не хотелось. Когда лифт замер и дверцы разъехались, Полуэктов выскочил, будто за ним гнались.

Машина Бергова стояла у ступенек муниципалитета, а впереди нее и позади белели два микроавтобуса с красными крестами на лобовых стеклах. Сам Бергов прохаживался по тротуару, не оберегаясь от ветра, и сигарета в его пальцах сорила искрами. Полуэктов дождался, когда он докурит, открыл перед ним дверцу и сам нырнул следом в теплое, уютное нутро машины. Он не знал, куда они и зачем едут, но не расспрашивал, привык, что Бергов заранее ничего не объясняет и не рассказывает.

Ветер к утру стихал. Его порывы и визги теряли силу, он съеживался и нехотя уползал из города, успевая напоследок передернуть с места на место мусор, погреметь бросовой железиной и пошлепать на тумбе наполовину оторванной афишей. В иных местах поблескивали на тротуарах битые стекла, валялись сучья, и неровные сломы их белели обнаженной древесной плотью.

Город медленно, словно с похмелья, приходил в себя.

Яснее виделись в наступающем свете очертания домов, проступала даль улицы, и мелькали по ее краям оранжевые робы твердозаданцев, торопившихся на сборные пункты, где ждали их автобусы, чтобы доставить к проходным за пятнадцать минут до начала смены.

Зашевелился и торговый район. Служащие приводили в порядок витрины, грузовики подвозили со складов товары, открывались двери магазинов, и вот уже кто-то включил, пробуя аппаратуру, громкую музыку. Она послышалась даже здесь, в машине, и отступила, когда завернули за угол, выбираясь на одну из улиц, которая вела на городскую окраину.

Внешне ничто не напоминало о «Вспышке». Микроавтобусы и фургоны исчезли, в подъездах не мелькали белые халаты санитаров. Но что-то незримое пронеслось по городу, и он изменился. Дух подчиненности и послушания чувствовался ощутимей, им, кажется, напоен был даже сырой воздух.

Молча и прямо возвышался на сиденье Бергов. Полуэктов поглядывал сзади на аккуратно причесанный затылок, на кончик тонкой нитки пробора, на длинную, тщательно подбритую шею и ждал разговора. Но время разговора еще не подошло.

Машина следом за микроавтобусом вывернула на самую окраину и завиляла в узком переулке. Проехали переулок, выкатились, вздыбив капот, на кольцевую дорогу, махнули по ней километра два, а дальше поползли, пробиваясь в снежной каше, по лесной дороге. Деревья на обочинах что-то смутно напоминали Полуэктову, но что – он никак не мог уяснить и неосознанно тревожился.

Микроавтобус нырнул в глубокий лог, выкарабкался оттуда, сразу же замигал, показывая левый поворот. Полуэктов вспомнил: лог и сразу налево. Ехали – теперь это было ясно – на заброшенное городское кладбище. Самым коротким путем.

– Неизлечимых болезней нет, – на оборачиваясь заговорил Бергов. – Есть неизлечимые люди. Нам дорог каждый человек, и за каждого мы боремся до последнего. Используем все средства лечения, даже самые радикальные. Не наша вина, если человек не может выздороветь.

Старое кладбище было накрыто просевшим снегом. На толстом насте чернела сажа, а над ней торчали в беспорядке кресты, давно облупленные и потрескавшиеся памятники, похильнувшиеся пирамидки с гнутыми жестяными звездочками и рядом с ними, упорно высовывая из снега макушки, буйно поднималась молодая щетина осинника. Вровень с ней серели сухие ветки бурьяна. Ни единого следа не отпечатывалось на снегу, и о жизни, о том, что она еще есть, напоминал лишь птичий помет, там и сям маячивший на памятниках оплывшими пятнами. «Еще должна быть сосна», – вспомнил Полуэктов и скоро увидел сосну с раздвоенным, изогнутым стволом. К ней вела узкая прочищенная дорога, и в конце дороги стоял трактор, уткнув нож в нагребенный им снежный вал. Возле трактора остановился микроавтобус, замерла машина Бергова. Через стекло боковой дверцы Полуэктов хорошо видел сосну, срытый вокруг ее до черной земли снег, а дальше – криво стоящую пирамидку с обломанным и загнутым на сторону железным штырем. На штыре, как помнилось Полуэктову, раньше крепился небольшой крест.

И там, под крестом, выкрашенным серебрянкой, была могила отца.

Но почему – была? Она есть!

Полуэктов взялся за ручку дверцы, но Бергов его остановил:

– Пока не надо.

Из трактора выскочил санитар в белой фуфайке и подбежал к машине, разматывая за собой длинную серебристую нитку. Она выскальзывала и тянулась из алюминиевого ящика, который санитар держал на отлете левой рукой. Бергов опустил стекло, принял из рук запыхавшегося санитара ящик и, не оборачиваясь, передал его Полуэктову. Спокойно сказал:

– Крайний способ лечения. Иного нет. Требуется нажать на кнопку.

Полуэктов перенял легонький белый ящик, похожий на футляр от электробритвы, увидел на нем жирную красную кнопку. Руки задрожали, серебристая нитка задергалась и заелозила по высокой шее Бергова. Тот отклонился и, по-прежнему, не оборачиваясь, еще раз сказал:

– Иного нет. Иного просто не дано.

Дворик, одуванчики, мягкая трава под голыми коленками, большие сильные руки…

Крест из тонких полосок железа, грубо схваченных сваркой, мерцающая на нем краска…

Штырь, обломленный и согнутый в сторону, макушка кривой пирамидки, торчащая из снега, осыпанного сажей…

Перрон вокзала, мать, плюющая на землю, отец, стоящий здесь же, кричащий, что это его земля…

Мать, кричащая в ответ, что пусть он этой землей подавится…

Алюминиевый ящик в руках и красная кнопка на нем…

И прямая шея Бергова, который упорно не хотел оборачиваться…

Невидимые силы рвали Полуэктова, раздирали его, живого, на две половины. Он колотился в ознобе, руки встряхивались, и в ящике нежно позванивало. Так позванивали в детстве, в весеннее утро, ледяные сосульки. Полуэктов опустил ящик на колени, желая хоть минуту передохнуть, подумать, но тут не выдержал Бергов и обернулся. Полуэктов, чтобы не видеть его лица, наклонился, и в эту секунду невидимая сила, та, которая имела больший напор, подняла руку, отдельно вытолкнула указательный палец и ткнула им в красную кнопку, глубоко утапливая ее. Кнопка щелкнула, и следом за щелчком рванул взрыв.

Разодранное солнце вылетело из мерзлой земли, блеснуло, озаряя кладбище, а следом за ним, подпирая его, лохмато вздыбилось черное облако. Оно несло с собой земляные куски, изогнутые, покореженные листья пирамидки, бренные человечьи останки и сосну, до конца рассеченную надвое, до самого корня; поднималось, готовясь догнать, заглотнуть в себя солнце. Не успело. Солнце оттолкнулось искрящимся светом, вывернулось и отвесно ушло вверх, оставляя после себя режущее в глазах сиянье. Пронзило низкий полог, прожгло в нем голубой круг и вознеслось в запредельную высь.

Лохматое облако долго опадало в воронку, роняя все, что оно вырвало с собой из земли.

И нет на свете пирамидки и обломленного штыря.

Нет в памяти креста из тонких полосок железа.

А мягкую траву, белоголовые одуванчики и весь глухой дворик возле деревянного дома засыпало мерзлыми и дымящимися комьями, поверх которых неслышно легли пепел и сажа.

Но не только дворик они засыпали. Отныне Полуэктов не помнил сильных рук, которые подбрасывали его вверх, не помнил он и других рук, подающих ему чашечку с кофе.

Откинул ящик в сторону, толкнул плечом в дверь и выскочил из машины. Воронка таяла, источая душный, щекочущий ноздри запах. Дымился обломок сосны, а под ним, вдавленная в землю, торчала серая лучевая кость.

Дрогнула под ногами земная твердь и пошла в сторону, словно после второго, неслышного взрыва. Полуэктов качнулся, раздернул в пустоте руки, боясь упасть, а с левой стороны, прямо в ухо, закатился кто-то визгливым хохотом.

23

В город возвращались по той же самой дороге. Микроавтобусы и белая машина Бергова забрызгались грязью, стали похожи на серых жучков, быстро бегущих по плюхающей дороге. Дымный полог опустился в этот день еще ниже, лег на крыши высотных домов; металлическая игла «Свободы» вошла в плотную мякоть до своей середины. Морок стлался по земле. Транспорт двигался с включенными фарами, улицы то и дело оглашались нетерпеливыми гудками.

Полуэктов поглядывал из кабины на серый город, невольно зажмуривался, когда хлюпала на стекло грязь, и думал о том, что Юродивый сейчас прячется в церкви. Закон, конечно, закон, и церковная ограда для муниципального совета неприкосновенна… Но ведь есть, должен же быть выход! Из любого положения должен быть выход. Если хорошенько подумать… Бергов сидел неподвижно, и в его черных волосах по-детски розовела ровная нитка пробора. Бергов ждет. Он хочет услышать какие-то слова.

О том, что произошло на кладбище, Полуэктов не вспомнил. Забыл.

– Если есть вирус, – вслух и раздумчиво заговорил он, желая показать Бергову, что он здесь и сосредоточенно думает, – значит, существуют и носители этого вируса…

Бергов шевельнулся на переднем сиденье и вполоборота повернул голову.

– Дальше, я слушаю.

– Кто является носителем? В первую очередь Юродивый, во вторую очередь все лишенцы. В целях сохранения общего здоровья горожан требуется изолировать лишенцев в лагере. Запереть, чтобы ни один не выбрался. Дальше. Вирус принес Юродивый. Он скрывается сейчас в церкви и находится под защитой попа Иоанна. А муниципальный совет не может нарушить закон…

– Яснее.

– Все, что я сказал, надо немедленно довести до населения. А там – посмотрим… Кто же пожелает добровольно заражаться вирусом?

– Недурно. Полуэктов, вы меня порадовали. Честное слово, порадовали. Любая заварушка хороша тем, что жар в ней можно загребать чужими руками. Чем больше и шумней заварушка, тем больше жару. Думаю, что мы его загребем. Откладывать ничего нельзя, сведения довести прямо сейчас.

Микроавтобус, а следом за ним и машина Бергова подкатили к муниципальному совету. Мраморные ступеньки были накрыты моросью и влажно поблескивали. На таких ступеньках, неожиданно подумалось Полуэктову, очень просто поскользнуться и расшибить голову. Но уж он-то не расшибет. Он осторожно ходит и всегда смотрит под ноги.

И тут он увидел, что наверху, у стеклянных дверей, стоит Леля. Она тоже увидела микроавтобус и машину, помахала рукой и, стукая по мрамору каблучками, безбоязненно поскакала вниз. Она сияла и торопилась сказать какую-то новость. Щеки ее были розовыми, глаза блестели, и Полуэктов, как всегда, засмотрелся на свою жену.

– К слову сказать, Полуэктов, ты не забыл разговор о твоей супруге?

– Помню.

– Прекрасно. На всякий случай, для напоминания, возьми эту кассету, и вместе послушайте.

Полуэктов машинально взял магнитофонную кассету, протянутую Берговым, и вышел, не попрощавшись, из машины. Леля налетела на него, обхватила руками за шею и повисла, подогнув ноги в коленках. Она всегда так прыгала на него, и Полуэктову это всегда нравилось.

– Ты знаешь, – защебетала на ухо ему Леля. – Я придумала устраивать у нас точно такие же вечера, как у Бергова в «Свободе». Но хозяином на них будешь ты. Я хочу, чтобы ты стал выше прораба, как Бергов. А? Как я придумала?

Полуэктов не ответил. Взял ее за руку и повел по ступенькам к лифту. В лифте Леля не переставала говорить о вечере и клялась, что она его обязательно устроит, как только кончится дурацкая вспышка вируса.

– Я уже все продумала, весь ритуал. Сначала…

Кассета плотно вжималась в потную ладонь Полуэктова. И чем плотнее она вжималась, тем дальше отдалялось лицо Лели, уплывало из замкнутого пространства лифта, будто испарялось. Вот оно окончательно уплыло, исчезло, и Полуэктов увидел перед собой пустоту. Дернул головой, стряхивая наваждение, и Леля снова заулыбалась перед ним, защебетала о вечере. Но за летучее мгновение ее отсутствия Полуэктов неожиданно уверился, что это не его жена, а чужая женщина. Случайно заскочила в лифт, что-то говорит, пыхая румяными щеками, – зачем? Вообще – кто она такая? Стиснутая в ладони кассета прожигала кожу. Хотелось скорее включить ее, узнать – что там?

Он даже не снял плащ, остановился в приемной Суханова, который сунулся с докладом, и пропустил Лелю вперед себя в кабинет. Сразу же включил магнитофон.

– Что там у тебя записано? Новая музыка? – спросила Леля, усаживаясь за стол и закуривая. – Ты же известный меломан. Хорошо бы у нас на вечере придумать что-нибудь такое, как у Бергова балалаечник. Надо найти кого-то…

Леля не договорила, осеклась и уронила сигарету на стол. Она услышала свой голос:

– Емелин, ты прекрасно знаешь, что деньги я плачу только за дело. Мужики, которых ты поставляешь, мне надоели. Тебе известна наша градация и известно, что наверху находятся прорабы. Но над ними есть еще люди, еще выше. И одного из таких людей ты должен мне доставить. Его зовут Бергов.

– Но у него же страшная охрана! Отборные санитары!

– Я еще раз повторяю – деньги я плачу за дело. Сегодня вечер в «Свободе», и когда Бергов будет провожать гостей, приглядись к нему, подумай. Если мне удастся вытащить его в деревню – запоминай, где что находится. Главное – он должен быть в моей комнате. Один. Ну и ты, естественно.

Магнитофонная пленка осеклась. Сигарета, до половины изойдя пеплом, расплавила на столе полировку. Воняло горелым. Извилистый дымок поднимался вверх и на полдороге к потолку исчезал.

Полуэктов выключил магнитофон, взял со стола сигарету и затушил ее в пепельнице. Леля вскочила, села и заплакала.

– Езжай домой, – оборвал ее Полуэктов. – Я приеду вечером, и мы поговорим.

– Но я же, я… это не так…

– Езжай домой. Мне некогда. Говорить будем вечером. Суханов!

Суханов безмолвно замаячил на пороге.

– Проводи ее.

Леля вышла, и Полуэктов забыл ее лицо. Оно бесследно ушло из его памяти, словно короткий сон, который, как ни старайся, наутро не можешь вспомнить. Полуэктов и не старался вспомнить. Он думал сейчас совсем об ином.

Юродивый, церковь, отец Иоанн – вот что занимало сейчас Полуэктова. Он принимал решения, отдавал приказания Суханову, и тот беззвучной молнией метался из кабинета в приемную и обратно. Крутились телефонные диски, вскрикивали телефонные звонки, и паутина распоряжений все шире и шире расходилась от муниципального совета по всему городу.

Уже через полчаса все знали, что разносчиками вируса являются Юродивый и лишенцы. Суханов докладывал, что на улицах собираются возбужденные толпы. Люди грозятся сами расправиться с Юродивым. Что ж, когда возбуждение достигнет предела, толпа всегда становится слепой. И нужно только умело вести ее. Новый приказ – и сотня санитаров срочно переоделась в робы твердозаданцев, примкнула к толпам и повела их к храму. Орущие волны все ближе подкатывали к церковной ограде.

На заводах между тем срочно готовили людей и технику, чтобы обнести лишенческий лагерь железным забором.

Ни одна мелочь не исчезала из вида Полуэктова, он угадывал на несколько часов вперед и знал, что угадывает верно. Отныне ему дана была такая способность. Руки его стали неимоверно, немыслимо длинными, он доставал ими до любой точки города, поворачивая события так, как ему требовалось. Сила его и власть почти не знали предела.

– Суханов, машину!

В машине Полуэктов повторял, как бы заучивая, слова, которые должны произнестись завтра: «Остановить толпы председатель муниципального совета не мог. Он в это время занимался несчастными больными. Люди сами оберегли себя, да и как можно их осуждать, ведь они хотят жить здоровыми и свободными». На город Полуэктов не смотрел. Сырость и слякоть снова раздражали его. Он закрыл глаза и открыл их, когда шофер затормозил у больницы.

Шестиэтажная белая коробка напоминала внутри развороченный муравейник. Кругом теснота, сновали санитары и врачи, палаты были забиты, в коридорах раскладушки стояли впритык, на них корчились, кричали, плакали больные, и каменные стены едва выдерживали людской гул, который упорно давил на них, желая найти брешь и вырваться. Но стены были крепкими, окна наглухо заделаны, а двери – на запорах, и возле дверей дежурили санитары. Ни один звук не проникал из больницы наружу.

Главный врач встретил Полуэктова у входа и сразу повел к себе в кабинет. Стал докладывать:

– К утру количество поступающих больных заметно уменьшилось. Почти девяносто процентов контингента неизлечимо. У многих сильные мучения, начались судороги. Резко возросли просьбы об эвтаназии.

Главный врач достал из сейфа шесть объемистых папок и положил их на стол перед Полуэктовым. Тот безо всякого интереса перевернул несколько листков, на которых типографским способом было отпечатано: «Я, гражданин (фамилия вписывалась от руки), согласно нашему демократическому закону и желая избавиться от мучений, прошу об эвтаназии». Мелькали фамилии. Иванов, Петров, Сидоров… Все просьбы подписывались собственноручно.

– Неизлечимых больных, – продолжал докладывать главный врач, – мы транспортируем в дурдом. В освободившиеся палаты принимаем новых инфицированных. Думаю, что в ближайшее время площади мы разгрузим и еще какое-то количество примем.

– Какое-то количество примем… – повторил Полуэктов. Покачал головой и добавил: – У меня несчастье. Жена заболела вирусом. Направьте к ней санитаров.

– Позвольте… – Главный врач засуетился, снял с головы белый колпак и смял его в кулаке. – Ваша жена?

– Да. Моя жена тоже подвержена болезням. Пошлите санитаров.

– Но охрана?!

– Охранникам я напишу записку.

24

«Спаси, Господи, и помилуй старцы и юныя, нищие, и сироты и вдовицы, и сущие в болезнях и печалях, бедах же и скорбях, обстоянниих и плененных, темницах же и заточениях, изряднее же в гонениих. Тебе ради и веры православныя от язык безбожных, от отступник и еретиков сущие рабы Твоя, и помяни я, посети, укрепи, утеши, и вскоре силою твоею ослабу, свободу и избаву им подаждь…» – выводил отец Иоанн мягким, бархатным голосом, вкладывая в слова молитвы, как всегда это делал, душевную силу; они возносились вверх, оставляли после себя невидимый теплый след. Тепло молитвы обогревало храм и людей, приютившихся в нем. Делилось на всех поровну, не давая упасть духом и оставляя надежду на добрый исход. Отец Иоанн молился за всех жителей города, но особенно за тех, кто был сейчас в храме и жаждал спасения. Только словом мог он утешить несчастных к полудню.

К этому времени приели все съестное, кончился чай, в сторожке отключили воду и кран пусто шипел. Догорели до основания свечи, а запаса их не оказалось. Лица людей за ночь осунулись, тревожно поблескивали глаза, и голосов, кроме голоса отца Иоанна, почти не слышалось. Малые ребятишки, проникшись тревогой взрослых, даже не плакали. Тревога эта дышала в двери храма своей неизвестностью, и от того, что она неведома, становилось не по себе.

Чувствовал опасность и отец Иоанн. За долгую свою жизнь он научился угадывать ее заранее и редко когда обманывался. Наступивший день таил угрозу, и он готовился к ней, чтобы встретить ее с твердым сердцем. Одно ему было хорошо ведомо: что бы ни случилось, он не бросит несчастных людей, сбежавшихся в храм. Разделит с ними любую участь.

Больше всего мучила неизвестность. Что творится за стенами храма, никто не знал.

А там, уже на подходе, росли на глазах, сбивались все теснее и голосили все громче людские толпы. Они набухали, как чирьи, вдавливались в края улицы и растекались вдоль по ней, вскидывая многоголосый хор. Мелькали активисты и твердозаданцы, санитары, натянувшие на себя оранжевые робы; не было только лишенцев и прорабов. Все, кто стремился по улице к храму, были охвачены страхом, опасаясь заболеть вирусом, и желали за этот страх расплатиться прямо сейчас. Удержать толпу уже ничто не могло, она текла, как бешеная река, прорвавшая запруду.

Появились откуда-то железные крючья и деревянные шесты. «Чтобы не заразиться, руками за больных нельзя браться…» – прошелестела услужливая подсказка. Люди, которые ухватили шесты и крючья, оказались впереди всех. Они выставили свои орудия наперевес, будто ощетинились, и двинулись к храму. Многосотенный крик толкал их в спины, и они едва не срывались на бег. Скорей, скорей… Если бы кто-то замешкался в эти минуты или попытался остановиться, его бы просто смяли и растоптали – слитная, спрессованная толпа катилась густой и вязкой массой, остановить, задержать не было никакой возможности.

В храме еще звучала молитва отца Иоанна.

Юродивый, прикорнув у стены, опускался в легкую дрему. Его покачивало, баюкало, уносило полого вверх, и вдруг он, словно чьи-то добрые руки разжались и выронили, упал и очнулся. Вскинул глаза под своды храма, но сводов не увидел. Увидел совсем иное, будто перенесли его за короткое время полудремы в другое место.

Он увидел «Свободу», проник взглядом через ее стену и оказался в комнате, где сидел человек в наглухо застегнутой рубашке с металлическими пуговицами и листал разложенные перед ним бумаги. Там, в бумагах, были свидетельства прошлых жизней Юродивого. Он сразу догадался об этом, да и не могло быть по-иному: едва лишь человек перевертывал новый лист, как у Юродивого тут же начинала болеть какая-нибудь старая рана. По очереди, одна за другой. В той последовательности, в какой он их получал. Боль от неслышного шуршания бумаги вспыхивала нестерпимо.

Человек за столом показался знакомым. Юродивый вгляделся пристальней и узнал. Этот, в пиджаке и рубашке, с мертвенно-бледным лицом, походил, как две капли, на другого – в кожаной куртке. На того, который стрелял в Юродивого. Близнецы? Братья? Отец и сын? Дед и внук? Юродивый не знал. Напрягался, тянулся взглядом, пытаясь постичь – да кто же он? Человек неожиданно оторвался от бумаг, поднял голову и позвал Юродивого: «Иди сюда, я жду… Придешь и узнаешь. Иди…»

Последнее слово «иди», произнесенное почти ласково, вернуло Юродивого в прошлое, в этот же город, на центральную площадь, на которой еще не было тогда ни «Свободы», ни мраморного постамента с чугунной плитой «Декларации…» На месте ресторана стоял памятник Вождю. На каменной руке скульптуры, указующей в будущее, висели две петли. Они опускались до самого асфальта. Толстые белые веревки, свитые из мягких ниток, пообремкались и загрязнились от долгой работы, но были еще надежны, слегка пружинили, когда в петли затягивали очередной груз и вздергивали на самую верхотуру, под сень каменной руки. Груз был живым. Упираясь пятками в серый гранит, люди болтались вниз головой по пять минут каждый.

Когда очередную пару вздергивали наверх, площадь, от края и до края затопленная народом, разом стихала, а затем начинала громко кричать и хлопать в ладоши, заглушая юного паренька, который стоял здесь же, на постаменте, и зачитывал приговор, прижимая к самым губам мегафон. Приговор для всех был один и тот же: «За сопротивление демократическим переменам, за маниакальное нежелание менять свои взгляды, такой-то, по волеизъявлению масс, приговаривается к гражданской казни». Зачитав приговор, паренек всегда что-нибудь добавлял от себя.

– Пусть у них прояснеет в глазах и в мозгах! – кричал он, вздымая мегафон вверх, как сигнальную трубу. – Мы не диктаторы и противников своих не уничтожаем физически. Мы за гражданскую казнь, но она у нас символическая!

Толпа на площади отвечала согласным гулом. Вокруг постамента суетились такие же юные пареньки и быстро, сноровисто, будто всю жизнь только этим и занимались, вершили казнь. Через каждые пять минут подвешенных опускали, освобождали из петель, и подводили новую пару приговоренных. Те покорно, стараясь не глядеть по сторонам, ложились на асфальт, лицом вниз, ждали, когда им затянут ноги петлей. Оказываясь в воздухе, они беспомощно размахивали руками, а некоторые от страха вскрикивали, и толпа, отзываясь на их крики, шумела громче, совсем заглушая голос паренька с мегафоном.

Через пять минут подвешенных опускали вниз, они поднимались с асфальта и беспомощно тыкались в густую толпу, стараясь затеряться и раствориться в ней. Но толпа их отторгала, смыкалась еще плотнее и не пускала в себя. Отныне горело на казненных невидимое клеймо, а они, еще не сознавая этого, считали себя прежними и хотели быть вместе со всеми. Но дорога теперь им указывалась совсем другая – в обход площади, по краешку, в глухой и тупиковый переулок.

Стояла жара. Толпа взмокла, пропиталась потом, качался над ней тяжелый запах. Юродивый едва пробился через распаренную людскую массу, выбрался к самому постаменту и увидел, что там, за постаментом, тянется длиннющая очередь мужчин и женщин, ожидающих гражданской казни. Их охраняли все те же вездесущие пареньки. Он подошел еще ближе и увидел в самом начале очереди седую старуху. Вгляделся и беззвучно ахнул – он узнал ее. Мгновенно предстала в памяти девчушка в красной косынке. Девчушка весело бежала по церковной ограде и тащила к жарко пылающему костру икону. Запнувшись, упала в мокрый снег, но тут же резво вскочила и, подбежав к самому огню, зашвырнула икону в середину костра. И запела, перебирая ногами от молодой, еще не растраченной силы, которая ходила в ней ходуном. А может, это не она? Может, ошибся? Нет, она. Юродивый запомнил ее тогда, почему-то выделив в сумятице лиц, мелькавших в церковной ограде в тот день, когда с храма свернули крест.

Сейчас седая, сгорбленная старуха стояла в ожидании казни.

А рядом с ней, держась за руку, подпрыгивала на одной ножке девочка, наверное, уже праправнучка, и спрашивала:

– Зачем дядю подвесили? Ему же больно! Ба, зачем дядю подвесили?

Старуха не отвечала. Наклонялась и ощупывала свободной рукой подол юбки, обмотанный веревочкой, проверяла – надежно ли?

«Они, все, как слепые лошади, ходят по одному и тому же кругу. Время от времени им меняют хомуты, а они думают, что начинают новую жизнь и напрочь забывают о старой. А самое главное – начинают верить, что такой порядок заведен от века…»

Юродивый с треском оторвал подошвы от мягкого, расплавленного асфальта и пошел прямо на паренька с мегафоном. Поднял руку над головой и закричал, пытаясь перекрыть гул толпы:

– Стойте! Вы же вешаете самих себя! Этому конца не будет! Завтра вас самих начнут казнить!

В передних рядах толпы смолк шум. Пареньки, затягивающие петли на ногах очередной пары, замешкались и приостановили свою работу. Все смотрели на странного человека, босого, бородатого, появившегося здесь неизвестно откуда. Юродивый же, пользуясь заминкой, взобрался на постамент, перевел дух, готовясь говорить дальше, но за его спиной скользнул шепот: «Провокация… Не допускать…» Подскочил паренек с мегафоном и позвал:

– Иди, иди сюда… – Сам спрыгнул с другой стороны постамента и оттуда, снизу, призывно махнул рукой: – Ну, иди же!

Юродивый, сам не зная почему, не успев подумать, подчинился. Спрыгнул. Пошел следом за пареньком. А тот неожиданно крутнулся, снова заскочил на постамент и оставил Юродивого одного на свободном пятачке. Рядом, на краю площади, стояли машины. Одна из них загудела и рванула без разгону на высокой скорости. Юродивый только и успел увидеть – огромный белый капот, который заслонил половину неба. Бампером Юродивому переломило ногу, он рухнул, и тут накрыла его аспидная чернота колес…

Юродивый отпрянул, ударился затылком о стену. Простреленное сердце бухало в ребра, по лбу катился пот, дыхание срывалось, как у загнанного. Кто-то ласково тронул за плечо. Юродивый повернулся. Перед ним стоял, подслеповато щурясь, отец Иоанн.

– Что с тобой? – спросил он.

– Привиделось. – Юродивый перекрестился, пытаясь избавиться от наваждения, но человек, листающий бумаги, так и стоял перед глазами.

– Тяжелая минута для нас настала, – говорил отец Иоанн, наклоняясь к самому уху Юродивого. – Пришел человек и сказал, что к храму идут обманутые. Несчастные, они надеются уберечь себя, погубив других. Грех, если в храме прольется кровь. Надо спасать людей, уводи их отсюда всех.

– Куда? – тихо спросил Юродивый. – Путь один – только в город.

– Да, путь один, но пройти его можно по-разному. За сторожкой есть старые ворота. Через них и выведешь людей в переулок. Подождите там, пока толпа не войдет в ограду. А как войдет, пусть они все присоединяются к толпе, в ней пусть и прячутся. Может, кто уцелеет. А здесь их перебьют до единого. Толпа озверела, ее не остановить.

– А ты, батюшка?

– Я останусь. Пусть они на мне сорвут свое зло.

– Но это же смерть! Надо всем уходить!

– Мне нельзя. Нет мне из храма дороги. И не понуждай меня делать то, чего я не желаю. Уводи людей.

Юродивый больше не прекословил. Он понял, что пришло тяжкое испытание, и увернуться от него никому не удастся. Суд грянул, и надо держать ответ.

Отец Иоанн вышел на середину храма и объявил людям, чтобы они уходили.

– Я буду за вас молиться. Да сохранит вас Бог.

Поднялась суматоха. Одни бросились к дверям, другие попадали на колени, третьи хватали отца Иоанна за полы рясы, кричали: «Не оставь!»

– Стойте! – Юродивый поднялся во весь рост. – Вы же люди! Будьте как люди! Вернитесь! Выйдем все вместе. Если суждено спастись, спасемся все!

Люди остановились. Шум стих. И в напряженной тишине началось неясное движение. Некоторые вдруг начали раздеваться. Юродивый сначала испугался – что с ними? – но тут же и успокоился. Одеждой делились с лишенцами, чтобы уберечь их. Делились последним, у кого была возможность. Сами оставались полураздетыми. Здесь, в храме, градаций не существовало. Отец Иоанн, глядя, как делят по-братски куртки и плащи, платки и шапки, заплакал. Нет, не зря он служил в храме и свой долг выполнил. Если в такой час люди не кинулись каждый себя поодиночке спасать, значит, он что-то сумел вложить в их души.

Храм постепенно пустел. Там и сям валялась военная одежда лишенцев. Юродивый, всех выпроводив, подошел к отцу Иоанну. Поцеловал у него руку и склонил голову.

– Благослови, батюшка. Я его видел. И знаю, где он.

– Кто?

– Кто все это придумал. Я его отыщу. Благослови, батюшка.

Отец Иоанн твердой рукой перекрестил его и проводил до дверей.

От пустоты и безмолвия под высокими сводами стало гулко. Нерушимо и свято, как было сотню и две сотни лет назад. Отец Иоанн опустился на колени и стал молиться.

А толпа между тем уже подкатила к храму. Возле ворот случилась заминка. Передние, с крючьями и шестами, разом протиснуться не могли, сзади на них напирали, и живая пробка закупорила вход. Тогда самые нетерпеливые полезли через каменную ограду, и она сразу скрылась под кишащими телами. Гул стоял такой слитный, что стая голубей сорвалась с колокольни и бесшумно скользнула в сторону, быстро взмахивая крыльями. Но никто этого не заметил, потому что никто не поднимал глаза вверх.

В считаные минуты толпа затопила ограду до самых краев, вплотную придвинулась к паперти и замерла перед ней, не в силах переступить невидимую черту. Заревели еще громче, подстегивая самих себя неистовым криком; задние надавили на передних, и передние, чтобы не упасть и не быть задавленными, заскочили на ступеньки, а, заскочив, не остановились, потому что миновали невидимую черту. Ломанулись в двери, сшибли их с петель и бросили с грохотом под ноги.

Отец Иоанн, стоящий на коленях, обернулся на стук и гром, невольно перекрестился, увидя перед собой разъятые в крике рты и вытаращенные глаза. Их было так много и все они в злобе своей были так похожи, что сливались в одно огромное лицо, и на нем – звериный оскал. Отец Иоанн поднялся, выпрямился, но сказать ничего не успел. Длинным крюком его ударили по плечу и сбили на пол. Этим же крюком зацепили за рясу и, разрывая, поволокли к выходу. Ослепленный неожиданной болью, отец Иоанн попытался встать на ноги, но в горло воткнули острый конец деревянного шеста, и он захлебнулся кровью. «Бедные, как же их ослепили! Несчастные…» Отца Иоанна вытащили на паперть, следом за ним протянулась извилистая кровяная дорожка. Люди же, увидя кровь, озверели вкрай. Забыв про вирус, забыв, что можно заразиться, они сомкнулись над поверженным телом. Из-под ног доносился тупой хряск. Отец Иоанн уже не шевелился, а его топтали и топтали, будто желали вколотить в каменные ступени паперти. Сверкнула запоздалая мысль: «Неужели они моей смерти не ужаснутся? Ведь она не облегчит им жизнь!» И окончательно теряя сознание, уходя из этого мира, он смиренно попросил: «Господи, прими меня…»

Насытившись, толпа откачнулась от убитого и снова замерла в нерешительности – куда дальше?

Тут же взвился визгливый крик:

– Лишенцев бить!

Разламываясь на куски, толпа стала растекаться по городу. Прокатывалась, словно клубы черного огня, по улицам и переулкам, выжигала ненавистных ей в эту минуту. Лишенцы, уцелевшие от вчерашнего наезда и успевшие сбежать из лагеря сегодня утром, скрыться не успевали. Их настигали повсюду, и они только по-заячьи вскрикивали, замертво сваливаясь под шестами и крючьями.

Санитары собирали изуродованные трупы в фургоны и отвозили их в морг.

Люди, вышедшие из храма, спаслись. Юродивый заставил их переждать в переулке, а после растолкал, и они незаметно присоединились к толпе, а там уж потихоньку и разошлись. Последней уходила женщина с ребенком, и Юродивый взглядывал то и дело на лобик младенца. Все чудилось ему – вот случится какая-то напасть, и лобик зальется красным. Но малыш, не зная, что происходит вокруг, счастливый в своем неведении, крепко спал. Плямкал пухлыми губами и во сне улыбался. Женщина, крепко прижимая его к груди, обернулась к Юродивому.

– Вы знаете… – Она замешкалась и вдруг решительно выговорила: – Дайте я вас поцелую.

И прикоснулась к его щеке теплыми губами.

– Мы теперь будем другими, – уходя, сказала женщина. – Даром ничего не пропало – вы это знайте.

Юродивый сам довел женщину до края переулка и увидел, как она благополучно скользнула в толпу.

«Ну вот, теперь я сам пойду. Даром ничего не пропадает – это правда. Придет время, и мои семена прорастут». Вернулся к потайным воротам и вышел через них к церковной сторожке. В ограде не было уже ни единого человека. Мокрый снег перемесили сотнями ног, перемешали его с землей, изжулькали, и стал он похож на грязную кашу, которая залила все пространство от каменной ограды до нижней ступеньки паперти. Валялся сломанный деревянный шест, какие-то тряпки, черные перчатки и черный лаковый туфель, видно, с ноги активиста. На паперти растеклось неровное кровяное пятно и в нем, намокнув и потемнев еще сильнее, – оторванный рукав рясы. Самого отца Иоанна санитары уже увезли.

Юродивый поднялся на паперть, обогнул кровяное пятно и вошел в храм. Пол здесь был изгваздан до невозможности, многие иконы остались без окладов – содрали под шумок, а в царские врата кто-то всадил, в обе половинки, по толстому железному крюку и тут же справил нужду. Юродивый прижался спиной к стене, опустился на корточки и зажмурился, чтобы ничего не видеть. «Все это уже было. Как получилось, что сызнова пошли по старому кругу?» И сам же себе ответил: «Потому и случилось, что смогли обмануть и отречься заставили от любви и памяти».

Тут он снова увидел человека, перебирающего бумаги, и у него заболели все старые раны. Человек же, глядя на него, снова позвал: «Иди, я жду…» Юродивый понял: этот, в пиджаке и рубашке, застегнутой на металлические пуговицы, доканчивал, доводил до ума все то, что начинал когда-то человек в кожаной куртке. И этот, новый, был сильней и хитрей прежнего, потому что постигнул такое, что до него постигнуть не удалось никому. И еще: постигнув, он готовил что-то совсем неведомое, непостижимое обычным разумом.

«Иди, я жду… Придешь и узнаешь».

Юродивый поднялся, вышел из храма и тяжелой рысью, шлепая босыми ногами по мокрому асфальту, побежал в центр города.

Он не боялся, что его настигнут и убьют. Верил, что не могут убить, пока он не исполнит своего долга. А оно заключалось в том, что он должен был узнать – какое еще наваждение готовится для людей? Узнать и предостеречь их.

Он миновал парк, площадь, выбрался к чугунной плите «Декларации» и, отмахнувшись от нее крестом, вошел под стеклянный навес «Свободы». На чистых мраморных ступеньках оставались после него мокрые следы. Санитары, дежурившие в зале, кинулись к Юродивому, но он властным жестом отмел их в сторону. Вбежал под своды гулкого коридора, выскочил в пустой зал, оглянулся растерянно и – дальше, дальше… «Остановить, остановить, пока весь город не сошел с ума. Я остановлю его. Моих сил должно хватить, он не может устоять передо мной. Остановить…» Путался в лабиринтах, утыкался в глухие стены, возвращался назад и снова упрямо бросался в поиск. Никакая угроза не заставила бы его сейчас вернуться назад. Чуял – где-то здесь, близко.

25

«Вспышка» догорала.

Озарив город и смахнув жаром намеченное, она теперь подчищала остатки. В воздухе несло невидимый пепел. Он оседал на крыши, проникал в каждую квартиру, в каждую лишенческую ячейку, осыпал головы уцелевших людей, и хотя был невесом, и для глаз неразличим, тяжело давил, заставляя горбиться, и окрашивал серую жизнь в черное. Его запах, запах затухающего, но полностью еще не догоревшего пожара, ощущал даже Бергов, сидевший в своем кабинете в «Свободе». Уже зная о том, что случилось в церкви, и радуясь этому, он никакой тяжести не испытывал и никакой черноты вокруг не замечал. Думал о том, что к завтрашнему дню «Вспышка» должна быть завершена полностью. Не сомневался, что завершится она благополучно. Полуэктов, молодец, работал, как настоящий мастер.

«Закончится „Вспышка“, – думал Бергов, – и сразу же, без раскачки, внедряем трудовую повинность для лишенцев и вводим новое деление – трудармейцы. Переоборудовать корпуса, ввести карантин и – широкую дорогу удачному эксперименту. Полуэктову в ближайшие дни показать результаты, пусть полюбуется. Теперь он способен на многое… Все-таки теория моя не знает осечек. Власть принадлежит только тем, кто умеет отрекаться, мало того – отрывать от себя ненужное, даже если оно приросло, с кровью, оставляя для себя только одно божество – саму власть. Все остальное должно приноситься божеству в жертву. Ничего, присущего обычному человеку, властитель – если он истинный властитель – не имеет. Лишь в этом случае дается возможность всегда оставаться целым и побеждать. При любой погоде».

Думая так, Бергов имел в виду и еще одну особенность: для истинной власти требуется принести в жертву и едва ли не самое главное – отказаться от внешней славы. Той самой, когда хвалят тебя, превозносят на всех перекрестках, запихивают на пьедестал и выбивают на этом пьедестале твое имя. Этот отказ стоил Бергову великих трудов, но он преодолел соблазн и остался в тени. А на пьедестал пусть запихивают Полуэктова, пусть его же потом и сбрасывают, а он, Бергов, будет обладать истинной властью и нового кандидата на пьедестал всегда подыщет. Именно этим – опять же властью! – отречение и окупалось.

– Для качественного строительства требуются идеальные камни. Поэтому все шершавинки и зазубринки требуется убирать подчистую. – Бергов, по давней привычке рассуждать с самим собой, произнес это вслух, и ему понравилось, что главную суть удалось сжать в одной фразе. Повторил еще раз: – Убирать подчистую.

Последние слова накрыл телефонный звонок. Бергов поднял трубку и услышал тревожный голос Полуэктова:

– Юродивый каким-то образом уцелел. Сейчас вышел из церкви, и остановить его никто не может. Санитары даже боятся приблизиться, какое-то наваждение. Судя по всему, он идет к «Свободе».

– Слушай, Полуэктов, а ты бы мог его остановить? Как думаешь?

В трубке – молчание, затем, в нерешительности, голос:

– Не знаю… Боюсь, что нет. Просто я не успею. За вас беспокоюсь.

– Спасибо за беспокойство. Приятно, что о тебе беспокоятся. Значит, он двигается к «Свободе»? Ну и хорошо. О Юродивом можешь не вспоминать. Его уже почти нет.

– Я ничего не понимаю!

– Что же тут непонятного? Его уже почти нет. Забудь про него и занимайся своими делами. Сегодня ночью все лишенцы должны быть изолированы.

Бергов положил трубку и усмехнулся, представив удивленное лицо Полуэктова. «Засомневался – остановит или нет? Значит, шероховатости в кирпичике еще остались».

Он вернулся к столу, на котором разложены были старые, пожелтевшие листки, исписанные то красными, то фиолетовыми чернилами, а то и химическим карандашом. Бумага от времени высохла и хрустела в пальцах. Чернила и след химического карандаша едва различались, иные буквы выцвели и исчезли, но Бергов, перечитывая написанное в третий раз, все хорошо разбирал, до последнего слова.

«Н-ское ГубЧК. Донесение.

Во время антирелигиозного митинга возле бывшей церкви имела место попытка устроить проведение контрреволюционной пропаганды, которая сводилась к тому, чтобы сорвать митинг. Осуществить это действие пытался некий гражданин, называвший себя Юродивым. Настоящую фамилию установить не удалось. Подвергнутый аресту, Юродивый сознался, что целью своей имел дискредитацию и срыв митинга, а в более широком масштабе – всех начинаний нашей власти. Учитывая особую опасность данного гражданина, коллегия Н-ской ГубЧК приговорила его к расстрелу. Приговор приведен в исполнение».

Дата.

Подпись.

– А все-таки грубая работа. – Бергов отложил хрустящий листок в сторону. – Очень грубая. Арест, расстрел, коллегия, приговор – сколько мороки. Так, дальше…

«Н-ское управление НКВД. Донесение.

Во время содержания в пересыльной тюрьме лиц, пораженных в правах с конфискацией имущества и высылкой в необжитые районы, имела место вражеская агитация часовых, а также проникновение к вышеуказанным лицам. Часовые грубо нарушали правила несения караульной службы, что наглядно говорит о низкой политико-воспитательной работе. Проникал и вел пропаганду гражданин, именующий себя Юродивым (очевидно, кличка). При очередной попытке проникновения, которая была сорвана нашим сотрудником, оказал сопротивление и был убит в перестрелке».

Дата. Неразборчивая подпись.

«Н-ская чрезвычайная комиссия по завершению великих перемен. Заявление для демократической печати.

Особая коллегия чрезвычайной комиссии доводит до сведения населения, что слухи об имевшем место якобы убийстве нашими сотрудниками некоего святого, появившегося на площади во время гражданской казни над противниками перемен, не имеют под собой никакой почвы. Человек, именовавший себя Юродивым, таковым на самом деле не является. Это обычный уголовник, которого пытались использовать для защиты агонизирующего режима. Когда наши сотрудники предложили ему покинуть площадь, он стал оказывать сопротивление, вырвался и выбежал на приезжую часть магистрали, где и был сбит проходящим автомобилем. Сейчас нашими сотрудниками проводится выяснение личности этого гражданина.

Считаем своим долгом заявить, что слухи о мнимом убийстве – это попытка бросить тень на побеждающую демократию. Мы, работники чрезвычайной комиссии, призванные ее защищать, предупреждаем: распространение таких слухов будет сурово пресекаться».

– Вот, уже не так грубо. Чуть аккуратней, но еще слабовато. – Бергов отодвинул от себя бумаги, наклонился и нащупал под столешницей кнопку, прислонил к ней указательный палец и замер в ожидании. – Итак, гражданин Юродивый. Воскресает неизвестно по какой причине, появляется неизвестно откуда и напоминает людям о том, о чем они благополучно забыли. А верно ведь – разносчик инфекции атавизма. Точнее не скажешь. Но убивать и делать из него страдальца – глупо. Пусть живет, пусть будет настоящим юродивым или дурачком, хотя это одно и то же, да кем угодно… Его воскрешает страдание, насилие, убийство, а зачем, нужно ли столько хлопот?

Еще в самом начале, прочитав старинные донесения, Бергов понял, что Юродивый обязательно придет к нему. Не может не прийти. Оставалась самая малость – ждать. Бергов уже начинал томиться и даже звал Юродивого – скорей. Сам он приготовился к встрече и заранее знал, чем она кончится. Уж на самого-то себя Бергов надеялся, на него не нападет столбняк, и никакого наваждения не будет. И это еще раз убеждало: отречение, о котором недавно размышлял, обеспечивает власть не только над людьми, но и над самим собой.

В очередном коридоре, спотыкаясь босыми ногами о мохнатый ковер, Юродивый наткнулся на узкую дверь, обитую белым пластиком, и понял – нашел. Фальшиво-белый цвет указал ему – здесь. С размаху толкнулся в нее, и дверь легко отскочила. Бергов, не убирая пальца с кнопки, встал из-за стола. Юродивый шел к нему, и глаза Бергова начинали белеть от ненависти: этот человек знал, догадывался о его тайне и поэтому был самым главным врагом. Зрачки растворялись, и скоро лишь два мутных пятна светили на лице Бергова, а само лицо, всегда спокойное, дергалось в нервной судороге.

Юродивый вскинул руку, собираясь сказать заранее припасенные слова, но не успел. Он не подозревал, что на Бергова сила его духа не подействует, ведь она действовала лишь на тех, кто еще не все положил к подножию божества, имя которому – власть. Белые глаза Бергова вильнули в сторону, сам он наклонился вбок, как бы уворачиваясь от взгляда Юродивого, и судорожно нажал кнопку. До отказа. Капсула, встроенная под столешницей, выплюнула заранее заряженную ампулу со снотворным. Наклоняясь вперед, делая последний шаг, Юродивый услышал, как хлестнул резкий звук, похожий на удар бича, и грудью, под левый сосок, там, где сердце, поймал обжигающий штырь. Мгновенная немощь разлилась по телу. Юродивый подломился в коленях и послушно вытянулся на полу, лицом вниз. Выскользнул из-под рубахи кованый крест и глухо стукнулся о белый мрамор.

Влетели в кабинет запыхавшиеся санитары.

– Ну вот, – сказал им Бергов, – и никакой мистики. Отвезите в дурдом.

Периметр лишенческого лагеря озарялся в темноте вспышками сварочных аппаратов. Искрили электроды, плавя железо, на оранжевых робах твердозаданцев и на серых стенах корпусов вздрагивали мгновенные синеватые отблески, бритвенно режущие по глазам.

Ухали пневматические молоты, загоняли в стылую землю черные швеллеры, к которым тут же приваривали звенья железной ограды. Техники нагнали вдосталь, решеток и швеллеров – в избытке. Твердозаданцы суетились, как угорелые. К полуночи лагерь полностью огородили, и теперь из него оставалось только два выхода: один, широкий, для машин, и другой, узкий, для людей. На оба выхода твердозаданцы навесили металлические ворота.

Начальник лагеря обходил в это время ячейку за ячейкой и зачитывал вслух постановление муниципального совета, в котором говорилось:

«В целях сохранения здоровья населения и по его многочисленным просьбам, учитывая, что сбежавшие из лагеря лишенцы являются разносчиками вируса, решено возвести вокруг места проживания граждан лишенцев ограждение. Предупредить персонально каждого гражданина лишенца, что самовольное преодоление ограждения связано с угрозой для жизни. С данным постановлением ознакомлен, и подписываюсь…»

Прочитав, начальник лагеря раскрывал толстую тетрадь, и каждый лишенец ставил свою подпись. Многие из них, напуганные убийствами в городе, торопились еще и устно заверить начальника, что больше они из лагеря – ни ногой. Тот улыбался, хвалил за послушание и переходил в следующую ячейку. «Надо было давно эту „Вспышку“ провернуть. Вирус, конечно, для дураков, я понимаю. Но гениально. Надо же – сутки с небольшим, и порядок. До чего же послушные стали, глядеть любо-дорого». От этих мыслей начальник лагеря веселел и торопился закончить обход, чтобы скорее вернуться в свой кабинет, принять ванну и досыта выспаться. Ткнул очередную дверь и поперхнулся – перед ним стояли в нижнем белье Петро и Фрося. Узнал он их сразу, да и как не узнать, если от одного вида милой пары больная печень вздувалась, как с перепоя. Помедлил, оглядывая их, прочитал постановление и положил тетрадь на стол.

– Распишитесь. Теперь, надеюсь, вы никуда не побежите?

Петро почесал лохматый затылок, расстегнул ворот рубахи и другой рукой почесал волосатую грудь. Прищурился.

– А если не распишусь? Мне что? Без каши оставят?

– Думаю, в твоих интересах расписаться, а…

– А раз в моих, то и не буду подписываться. Не буду!

Начальник слегка ошалел. Один-единственный на весь лагерь отыскался! Да что за люди! Все наперекосяк! Сунулся к Фросе и подал ей авторучку.

– Ты же умней его, распишись.

Фрося повертела в руках авторучку, положила ее на стол, на два шага отступила и по-девичьи потупила глазки:

– Да вы что, гражданин начальник, я же баба, как я умней своего мужика могу быть. Я глупей его. Он-то хозяин, а я… Не-е-т, не буду, не подписуюсь.

«Чего я перед ними бисер рассыпаю? Пусть тешатся. Два отказа – это даже закономерно, исключения должны быть». А вслух он сказал:

– Все-таки лазить через забор не советую – смертельно.

Он вышел, прикрыл за собой дверь, а Фрося не удержалась и вслед ему показала язык.

– Брось, – пристыдил ее Петро. – Дурочка, что ли, язык показывать. Ну-ка, приберись.

Фрося, как всегда, послушалась его и скромно потупилась. Но тут же и вскинулась, уцепилась за рукав мужниной рубахи.

– Петь, а если правда – смертельная угроза? Как мы выберемся?

– Врут. Напугать хотят. Какая угроза, если им вывеска, чтоб чинно-благородно, дороже всего. Втихую уморить – они могут. А чтоб наруже, на виду, – не, им это не надо. А ты уши развесила. Одежда, одежда нам требуется!

Без одежды им было тоскливо. Петро задыхался, не мог больше оставаться в четырех стенах. Корпуса, переход между ними, накопитель, распределитель, зеленые фургоны, санитары – все представлялось одной сплошной стеной, которая отделяла их с Фросей от берез и баяна, от песни, без которой он не хотел жить. Иная жизнь, та, какой он жил в ячейке, становилась такой ненавистной, что в сегодняшнем отчаянье он мог бы поменять ее на что угодно.

– Слышь, Петь! – Фрося подпрыгнула и шлепнула от радости в ладоши. – Я ж, дура, забыла! Есть одежда, куда всю рухлядь стаскивают. Мы же осенью прятались там, вспомнил?!

Золотая баба Ефросинья! Всегда она вовремя поспеет, когда уже и надежды не маячит. Осенью они и впрямь прятались от санитаров в подсобке, а там, среди поломанных столов и стульев, валялась совсем уж изорванная одежда. Ну да им не до красоты, лишь бы тепло.

Не мешкая, Петро открыл двери ячейки и выглянул. Коридор пуст. Значит, дело за немногим: в один дух промчаться по коридору до запасного пожарного выхода, дальше – вниз, в подвал, и сразу направо – подсобка. Дверь в ней никогда не запирали – кому нужна рухлядь? – и потому войти и выйти можно без всякой трудности. Сложнее, правда, выбраться из корпуса. Ну, да не впервой. Петро оглянулся, чтобы позвать Фросю, но она уже стояла за плечом, готовая, как всегда, идти хоть на край света.

– Бегом, не отставай, – шепнул он и кинулся со всех ног по коридору. Не оглядывался, твердо уверенный, что Фрося не отстанет. Добежал до запасного выхода, метнулся за выступ. Полдела сделано. Перевел дух, и… сердце у Петра ухнуло, и во рту стало сухо – Фроси не было. Выглянул из-за уступа – пусто в коридоре. Где? И тут увидел в другом конце санитара. Тот шел прямо к запасному выходу. А, была не была! Петро спустился в подвал, забрался в подсобку, выбрал из груды тряпья одежду, себе и Фросе, но сапог не оказалось. «Уйдем и босые, тряпками ноги обмотаем, а там разживемся». Петро поднялся на свой этаж. Коридор оказался пустым. Но едва только Петро побежал, как снова вылупился, будто из-под земли, санитар – будь ты неладен! Петро с ходу залетел в ближнюю чужую ячейку, благо, ни крючков, ни замков на дверях ячеек не полагалось. За порогом замер и прислушался.

– Эй, парень, заблудился? Или глаза застило?

На кровати сидел старик, и белая голова его напоминала одуванчик. Широкие сморщенные ладони, покойно лежащие на коленях, темнели той несмываемой темнотой, какая всегда бывает у мастеровых людей, имеющих дело с землей или с железом.

– Тебя спрашиваю. Оглох, что ли? Не туда, говорю, заедренился.

– Туда, туда, дед. Молчи сиди. Время надо переждать.

– Никак бежать собрался? А бумагу седни носили, подписывал? Смертная угроза, сказывают, через забор перелазить. Да и куда бежать собрался? Давят, говорят, нашего брата в городе.

– Дед, сказал тебе – молчи. Сейчас уйду.

– Дак я тебя спрашиваю – бежать собрался?

– Бежать, бежать! Чего еще?

– Дак и все. А сапоги где? Босиком полетишь?

– С сапогами туго, дед. Не выдали.

– Надо, так забери. Вон под кроватью валяются. И мои, и старухи-покойницы. Я-то уж свое отбегал. Забери, если нужда есть.

– Заберу, дед, только погодить надо.

– Погожу, мне не к спеху.

Дед поморгал белесыми ресницами и закрыл глаза. Свесил на грудь голову, и под электрической лампочкой засветилась сквозь реденькие волосы лысина, розовая, как у ребенка. Пальцы перебирали материю кальсон на коленях и вздрагивали. Петро не удержался, заглянул под кровать. Там в углу валялись в пыли две пары сапог.

– Живе-е-м!

Старик очнулся и вздернул голову. Раздумчиво, нараспев, сказал:

– Кто живет, а кому и помирать пришло время. Нонче сапоги заберешь или как?

– Нонче, дед, только погоди маленько.

Петро осторожно, на два пальца приоткрыл дверь. Санитаров не маячило. Он вышел в коридор, глянул, запоминая, на жестяной номер ячейки – две тысячи девятьсот пятьдесят восемь… – и побежал.

В свою ячейку влетел, едва не сбив Фросю. Она стояла, прижимая к груди книгу, завернутую в целлофан, глаза у нее остановились, и сама она будто одеревенела. Петро тряхнул ее за плечо.

– Ты чего, а? Чего отстала?

– Тише, Петь, тише, – приложила палец к губам. – Слышишь? Я уж за тобой кинулась и услышала. Вот и вернулась. Не хотят они здесь оставаться, вот и позвали, чтобы я с собой забрала.

– Кто, кто – они?

– Тише. Слышишь? Зовут нас, Петр и Феврония. Это их голоса, слышишь…

Петр замер и различил уходящие, затихающие голоса. Один из них был мужской, а другой женский. Они так истончились, что слова различить невозможно, но имена Петра и Февронии он успел уловить.

– Поняли, что я книжку беру, что одних не оставлю здесь, и успокоились.

– А что они говорили?

– Да то же самое, что и в книжке, только душевней. «Мы же молим о вас, о преблаженные супруги, да помолитесь и о нас, с верою чтущих вашу память!» А теперь, Петь, пошли, теперь я спокойная.

Прижимая книгу к высокой груди, Фрося вышла в коридор следом за Петром, не отставая на этот раз ни на один шаг.

Старик в две тысячи девятьсот пятьдесят восьмой ячейке дремал по-прежнему, уронив на грудь голову и подставив под свет лампочки розовую лысину. Кривые изработанные пальцы, не зная усталости, перебирали на коленях тонкую материю казенных кальсон. Старик услышал шаги и встрепенулся.

– О-ого! Губа у тя, парень, не дура, экую красавицу ухватил! А петь, красавица, можешь? Вот и ладно, что можешь. Когда выберетесь, для меня спойте. Чуешь, парень, обязательно спойте. Я хоть порадуюсь. Скоро помирать надо, а я уж годов двадцать доброй песни не слыхивал. Не забудьте, спойте, уважьте старика.

– Далеко мы будем, дед, не услышишь, – ответил ему Петро.

– Услышу, я чуткий. Вы только спойте на воле. Для меня, Федора Ивановича Конюхова. Я услышу, обрадуюсь, а боле мне и не требуется ничего.

– Споем, дед, обязательно, – заверил Петро.

– Вот и добро. Сапоги-то забери, они мне без надобности. Отходил я свое.

Старик успокоенно склонил голову и задремал. Тихо улыбался в дреме, как умеют улыбаться только грудные дети и глубокие старики. Петро и Фрося не стали его тревожить, обулись и вышли из ячейки. А дальше: бегом по коридору до запасного выхода, вниз по лестнице, на первом этаже открыли окно и спрыгнули по очереди в просевший сугроб.

На крыше каждого корпуса стоял прожектор, и широкие полосы света лежали почти на всей территории лагеря. Только на стыках полос оставались узкие коридоры темноты. В один из таких коридоров и нырнул Петро, пригнулся и скорым шагом направился к железной ограде. Фрося поспевала следом, прижимая книгу к груди, не желая выпустить ее из рук хотя бы на секунду. Голоса, услышанные ею в ячейке, и сейчас звучали рядом, а может, Фросе только казалось… Но так ли уж важно – в яви они звучали или в памяти, главное – слышались. А впереди уже маячили, светились березы, набирала силу на взлете родная песня.

Ни кола, ни двора,

Зипун – весь пожиток…

Старик услышит ее и обрадуется. Оказывается, она не только им с Петром нужна, но еще и другим, тому же самому старику, которого утешит на жизненном закате.

Петро шел напролом. Время, проведенное в ячейке, бездействие и сдавленность со всех сторон четырьмя стенами настолько ему обрыдли, что он мог сейчас не только железную ограду перелезть, но и каменную стену прошибить лбом. Он шел победителем и чувствовал себя победителем. Даже обряженный в рваную форму, обутый в стариковские тесные сапоги, не имеющий за железным забором ни кола, ни двора, ни куска, даже если настигнут его сегодня-завтра санитары, даже если запрячут в ячейку, даже… да что бы ни случилось – он все равно победитель.

Конец темного коридора упирался в железный забор. Петро хватил раскрытым ртом вольного воздуха и упруго шагнул к решетке. В высоту она была метра два, и он сразу прикинул, как перетащить Фросю: сначала залезет сам, поможет ей взобраться, потом спрыгнет и примет на руки. Фрося хотела уцепиться ему за хлястик бушлата, но хлястик на чужом бушлате давно оторвался, и она лишь царапнула пальцами по истертой материи. Споткнулась и отстала ровно на один шаг. Петро ухватился голыми руками за холодное железо, готовясь оседлать макушку забора, и ослеп от разрыва искр, полохнувших ему в лицо. Летучий огонь зазмеился по одежде, и Петро обуглился в считаные секунды, не успев даже крикнуть. Фрося зажмурилась от резкого света, услышала сухой треск и шорох, учуяла запах паленого тряпья и горелого мяса.

– Петь, слышь! – шепнула она. – Хлястика не оказалось, я и не уцепилась. Ты не думай, я туточки, с тобой рядышком.

Одной рукой крепче притиснула книжку, засунутую под бушлат, а другой, сделав последний шаг, ухватилась за железную решетку. Вспыхнули искры…

Обугленные, Петро и Фрося лежали друг подле друга, а забор искрил и искрил.

Высоко над землей, над крышами корпусов, возник странный, протяжный звук, быстро окреп, и это оказался голос баяна. Он уверенно повел мелодию, и она полетела над лишенческим лагерем, скоро подперли ее и подняли еще выше два голоса – мужской и женский. Петра и Фроси.

В две тысячи девятьсот пятьдесят восьмой ячейке проснулся Федор Иванович Конюхов, услышал песню и уронил старческую слезу, вспомнив свою молодость и прожитую жизнь.

– Так, ребятки, так, – приговаривал он, смаргивая слезы. – Так, ребятки, так…

Поживем да умрем —

Будет голь пригрета…

Разумен, кто умен, —

Песенка допета!

26

На невидимых крыльях песня долетела до городской окраины, до серой шестиэтажки, где был дурдом и где лежали под старыми матрасами Соломея и Павел. Они сразу узнали голоса певцов и удивились, потому что песня звучала совсем рядом, словно из ближнего угла чердака. Когда она затихла и сошла на нет, они долго еще ждали, что она зазвучит снова – так не хотелось с ней расставаться.

Не дождались.

Осталось после песни ощутимое тепло, и оно согрело душу и тело.

Павлу вспомнилось, как Петро и Фрося, совсем еще молодые, уезжали в лишенческий лагерь. Зеленый фургон подкатил прямо к проходной цеха, два санитара принесли в раздевалку бушлаты, сапоги, белье и шапки. Твердозаданцы шарахались от санитаров в разные стороны, а заодно шарахались от Петра и Фроси. Словно от своей судьбы, которая в любой момент могла повернуться к ним шершавым боком. Павел тоже боялся санитаров, боялся попасть в лишенцы, но страх свой пересилил и в последнюю минуту, когда Петро и Фрося, уже переодетые, направились к выходу, подошел к ним. Не нашелся тогда, что сказать, промолчал, и они ему ничего не сказали, обняли и поцеловали по-родительски. Павел проводил их до самого фургона, а когда железные двери с лязгом закрылись, вернулся в цех, забился в темный угол и долго плакал навзрыд. Наплакался, и по старой детской привычке ему тогда представилось: он – каким образом, не мог придумать, да и неважно – он станет активистом, выстроит свой дом, заберет Петра и Фросю из лагеря, поселит у себя, и они будут ему как отец и мать. Будущая жизнь виделась простой и ясной. Круглый стол в большой комнате, на столе – белая скатерть, а за столом – они, в полном сборе. Павел рассказывает, что познакомился с девушкой и хочет жениться. Петро и Фрося расспрашивают его о невесте, наказывают, чтобы он привел ее познакомиться. Далеко-далеко улетали мечтания будущей жизни.

И ни одно не сбылось.

Активистом Павел не стал, Петра и Фросю не разыскивал, а когда случайно встретил на свалке, не решился подойти и заговорить – боялся оставлять лишние следы. Служба охранника давно приучила жить настороже.

Сейчас, вспоминая того парнишку, плачущего в темном углу цеха, Павел ему завидовал: нет еще грехов за душой, не служил охранником, не захлебывался от ненависти ни к самому себе, ни к другим людям.

Растревоженный песней, вспоминая прошлое, плотнее вжимался в матрас, вслушивался в дыхание Соломеи и видел перед собой ее глаза. Они отражали его, как зеркало. И жалели. Лучше бы ненавидели, лучше бы презирали – ему бы стало легче. Но они его жалели, и он мучился.

– Соломея, – позвал Павел, желая услышать ее голос. – Спишь? Нет? А о чем ты думаешь?

Она шевельнулась под матрасом, поворачиваясь на спину, и шепотом отозвалась:

– Я, Паша, жалею, что ты комнату не разглядел и ужина не отведал. Я ведь комнату убрала, ужин сварила. Такая хорошая уха получилась. А видишь, как вышло…

У Павла с языка едва не слетело: не выпустила бы Дюймовочку, спали бы сейчас в тепле и ужина бы отведали, но он сдержался, переборол себя и, странное дело, улыбнулся. Начал вдруг рассказывать:

– Знаешь, у нас вечером в деревне вся семья за стол садилась. Мать тарелки расставит, откроет кастрюлю, а из нее пар валит – высоко поднимается. Я все удивлялся – куда он потом девается? Вот только что шел и – нету.

– У вас большая семья была?

– Такая же, как у вас.

– Как… как у нас? Ты откуда знаешь?

– Да вот узнал. Я про тебя, Соломея, все знаю. Как ты отца пошла выручать, чтобы его в лишенцы не записали, а начальник тебя… И как ты мать с двумя сестренками тянула, а когда заболели они и спасать их надо было, решилась ты свою жизнь ради них положить. Сама в бывшем цирке оказалась, а родные загинули. Понять не могу – как ты можешь еще прощать после этого?

– И ты простишь. А как ты про меня узнал? Когда в первый раз пришел?

– Нет, после этого. Я раньше думал: если вокруг все люди дрянь, то и я… Оправдание у меня имелось. А тебя встретил, и мозги в обратную сторону повернулись. Ты же, как укор. Если бы в Бога верил, я бы на тебя молился, может, и мне бы какое облегченье досталось.

– А ты поверь и молись. Бог силы даст.

– Не-е-т, поздно мне молиться. Я, Соломея, такое видел! Если и Бог видел, то как же допустил?

– Да потому и допустил, что люди от него отшатнулись, дьявол ими правит, а не Бог!

– Ну, не знаю, кто… Только молиться не буду, у меня душа обгорела, как головешка, а на головешке зеленых листьев не бывает. Оборвалась моя молитва…

Он осекся и замолчал, стиснул зубами вонючую, грязную матрасовку, задавливая в себе крик. Ему хотелось кричать на весь белый свет, рушить этот мир, в котором он натыкался на одни колючки, но возможности даже для простого крика у него не было, и Павел, пытаясь уцепиться хоть за какую-то малость, которая дала бы успокоение, неожиданно стал рассказывать о себе. Не о себе-охраннике, как недавно кричал, а о себе-мальчике, в начале жизни. Прошлое проступило так зримо, что он протянул руку в темноте, надеясь дотронуться до верхней ступеньки крыльца, где торчал в середине широкой плахи крупный сучок. В жару сучок плавился, и на нем вызревали крупные капли смолы. Прижмешь ладонь к каплям, она приклеится, потянешь на себя – смола трещит и ладони щекотно. Потом еще долго носишь на коже смолевой запах. Однажды, в летний день, Павел сидел на крыльце, прижимал ладонь к расплавленному сучку, в глаза ему светило блескучее солнце, он щурился и не сразу увидел, что в ограду вошел отец. Навстречу отцу выбежала из дома мать, в голос запричитала. Отец гладил ее по плечу, повторял, не переставая, два слова: «Продали, мать, продали, мать…»

Павел не понимал, что продали, не понимал, почему плачет мать, а отец от нее отворачивается. Ему захотелось обрадовать родителей, и он закричал: «Смотрите, у меня рука приклеилась!» Но родители только глянули на него и ничего не сказали.

Так и осталось в памяти: блескучее солнце, липкая смола, запах ее на ладони, а еще: высокое над головой небо и там, в небе, коршун. Раскинув серые крылья, не шевеля ими, коршун чертил плавные круги над домом и стягивал их все уже и уже.

Ночью родители собирали вещи, складывали их в мешки, а утром приехала машина, и мешки погрузили в кузов. Семья вышла на крыльцо, мать поцеловала верхнюю ступеньку и заставила детей, чтобы они тоже поцеловали. Павел вытянул шею и прикоснулся губами к сосновому сучку, прохладному в утренний час.

В кузове машины, уже на выезде из деревни, Павел оглянулся назад, увидел зеленую крышу своего дома, старый тополь над крышей и на стволе тополя – новый скворечник, который они смастерили с отцом по весне. Он тогда и подумать не мог, что видит все это в последний раз. Дом у них и всю домашность продали за неуплату долгов местному активисту.

– А дальше? – поторопила его Соломея. – Дальше что?

– Дальше? Отец с матерью в лишенцах, сестры пошли по рукам, а меня впихнули на завод, твердозаданцем.

По крыше шестиэтажки бухал ветер, шевелил шифер. Во все чердачные щели дули сквозняки, и морозило даже под двумя матрасами. Павел перебрался к Соломее и натянул, теперь уже на двоих, еще несколько матрасов. Образовалось подобие узкой норы, воняющей старьем и пылью. Укрываясь от холода, Павел с Соломеей залезли глубоко в нору и прижались, согревая себя своими телами. От двух дыханий в норе стало теплее. В кольце сильных рук Павла Соломее легко дышалось, и она еще уверенней, чем раньше, думала, что человека можно спасти только добром. Чем тяжелее страдания, тем сильней добро, если оно, конечно, выживет. И еще она не верила, что у Павла вместо души головешка. Если бы все сгорело, он бы Соломею не спас.

Придвинулась к нему ближе, прижалась лбом к щеке, обметанной жесткой щетиной. Отзываясь на ласку, он теснее замкнул руки и показался Соломее, несмотря на всю свою силу, малым ребенком, который приник к матери и ищет у нее защиты.

Они ничего не видели и не слышали, плыли-неслись в великом пространстве, отыскивая по наитию ту жизнь, которая суждена им была от рождения, но не сбылась. А была им суждена жизнь простая и светлая.

Ветер под крышей дурдома стих. Перестали стучать листы шифера, и умерли сквозняки. Навалилось тепло, с земли сошел грязный снег, и деревья стрельнули в синий воздух парными листьями, вылетевшими из пузатых почек. Весна, пыхая бражным духом, пошла-поехала по округе, на глазах преображая ее. Небо стало высоким, окоем откатился в немыслимую даль, и зеленая крыша дома засияла под солнцем, как новенькая.

Чинно стоял возле дома народ, укрываясь в тени тополя, поглядывая на дорогу, на сверток улицы, откуда должна была показаться машина с молодыми. Носилась сломя голову горластая ребятня, и взрослые на них то и дело строжились. Но вот долетел торжествующий крик: «Е-е-едут!», и сами взрослые тоже зашумели, задвигались, норовя подойти поближе, чтобы разглядеть молодых. Особенно – невесту. Как-никак, а не своя, не деревенская, из города привезенная. Соломея вышла из машины, разом почуяла на себе любопытные взгляды, зарумянилась от смущения и обрадовалась, когда легкий ветерок закрыл ей лицо фатой. Павел взял ее под руку, свидетельница поправила фату, и Соломея подняла глаза. Навстречу ей улыбались нарядные бабы, мужики с папиросами, стоящие чуть в отдалении, одобрительно кивали, а младшие сестренки Павла, похожие как две капли воды, таращили восхищенные глазенки и уже любили Соломею без памяти на долгие годы вперед.

Подошли молодые к крыльцу, увидели на верхней ступеньке сучок и понимающе переглянулись – детское воспоминание Павла стало для них общим. Мать, встречая молодых, держала полотенце с хлебом-солью, и руки у нее подрагивали, а солонка покачивалась и грозила упасть. Но устояла. Отец, наряженный в новый пиджак и голубую рубашку, тихонечко улыбался, щурил глаза и переступал с ноги на ногу, не зная, куда девать себя и свои руки. То он их за спину закладывал, то вытягивал по швам, то по привычке совал ладони в брючные карманы и тут же сконфуженно выдергивал.

Отведали молодые хлеб-соль, поцеловались с родителями и – в избу, на почетное место в переднем углу. Следом за ними – гости. Степенно и молчаливо, до первой рюмки, расселись за длинным столом, разобрали тарелки-вилки-ложки, выслушали добрые слова, благословляя молодых на долгий путь, желая им добра да счастья и – покатилась с прискоком шумная деревенская свадьба.

– Го-о-рько!

Вспыхивала Соломея, заливалась алой краской, несмело поднималась из-за стола. Павел целовал ее, и губы у него были теплыми.

– Го-о-рько!

Две гармошки не давали гостям передыху, и широкие половицы в доме прогибались от пляски, а от стен в горнице отскакивала побелка.

– Го-о-рько!

Не успела Соломея и глазом моргнуть, а ловкий малый добрался под столом до переднего угла и сдернул с ноги туфель. Тут же гармошка заиграла, молодых в круг зовут, а у невесты одна нога – босая. Малый в другом конце из-под стола вылез, винегрет с ушей, с головы смахнул, оскалился, как дурак на Пасху, и выкупа потребовал. Деваться некуда: прозевал жених – раскошеливайся!

– Го-о-рько!

Набросали мусору по всей избе, заставили невесту пол подметать. Метет Соломея, а под веник ей и вокруг, становясь на ребро и раскатываясь в разные стороны, мелочь сыпется. Щедро кидают гости, пригоршнями – знай наших! Мы еще не такое могем!

– Требую слова! Слова требую! – кричал какой-то пьяненький дедок и стучал по стакану вилкой, устанавливая тишину. Но нет никакой возможности установить ее, и дедок, перекинув поочередно ноги через скамейку, выбрался из-за стола, доковылял до молодых и сказал:

– По добру живите, чтоб…

А что – чтоб, дед и сам не придумал, только всхлипнул, жалея, что жизнь оказалась шибко скорой на ногу.

– Го-о-рько!

Наконец-то молодые остались вдвоем, в маленькой боковушке, где им постелили. Весенняя ночь плотно прижала темноту к окнам, укрыла двоих от всех остальных людей и благословила.

– А-а-х, горько, Паша…

27

– В деревню! Слышишь?! В деревню! Уйдем в деревню!

Павел раскидал матрасы и вскочил на ноги. Даже в темноте у него блестели глаза. Приплясывал, размахивая руками. Схватил Соломею, поднял ее и, подбрасывая, тетешкая, словно ребенка, выкрикивал без умолку:

– В деревню! В деревню! Как я раньше-то не допер!

– В какую деревню? Объясни!

– Мою, в нашу деревню! В деревню уйдем!

Он плюхнулся на матрасы, усадил Соломею себе на колени и засмеялся. Впервые за все время, сколько его Соломея знала. Смех звучал так радостно, заразительно, что она и сама не удержалась, отозвалась заливисто, толком не понимая, по какой причине ей так хорошо хохочется. Они забыли об осторожности, забыли, что находятся на чердаке дурдома, что в любую минуту их могут накрыть, и они навсегда исчезнут. Смеялись. До слез.

– Я уснул уже! Понимаешь… Уснул и дом свой вижу, крыльцо, крышу. Мы с тобой в деревню уйдем, документы есть, деньги у меня есть. Купим наш дом и будем жить. Меня не узнают, я же парнишкой уехал. Бороду отращу. А тебя вообще не знают. И будем жить! Жи-и-ть будем! И пропади все пропадом!

Соломея сразу поверила, что они доберутся до деревни и устроятся в ней. Ожила, ощутила в себе новые силы, как уставший путник, увидевший в непроглядной темени теплый огонек жилья. Представила дом, зеленую крышу и высокий тополь над ней. Но этого показалось мало, и она стала спрашивать Павла: «А что там еще есть в доме? А вокруг дома?» Павел рассказывал о доме и об усадьбе. Начинал с ограды. Летом она зарастает травой, и пересекают ее две узких тропинки, одна – от крыльца к калитке, другая – к колодцу. За колодцем – садик с малиной, смородиной и тремя высокими кустами рябины. Ягоду с рябиновых кустов полностью никогда не обирали, оставляли в зиму, на прокорм птицам. И сколько же было радости, когда в солнечный день, оживляя белое безмолвие, на ветках горели гроздья рябины, рядом с ними горели алыми грудками снегири, а внизу, на нетронутом снегу, горели упавшие ягоды.

На задах дома, полого спускаясь к речке, лежал огород. Ближе к колодцу вскапывали грядки, за ними садили картошку, а в самом низу огорода, на сыром месте, росла капуста. Кочаны к осени вызревали большие, тугие, как каменные валуны.

– А цветы есть? – спрашивала Соломея.

– Цветы? Да нет, специально не садили…

– Я цветы посажу под окнами. Чтобы летом окно открыл – и цветы. Хорошо?

Он радостно разрешал ей все, что угодно.

Наверное, они долго бы еще говорили и планировали будущую жизнь, если бы не донесся снизу, как напоминание о жизни реальной, машинный гул, нарушивший тишину чердака. Он подкатывал ближе, становился громче и, подкатив к самой шестиэтажке, оглушив ее от подвалов до крыши, постепенно затих. Лязгнули железные двери, послышалось шарканье многих ног, и донеслись зычные голоса. Звучали они отрывисто, резко и смахивали на железное лязганье, будто все еще продолжали хлопать автомобильные двери. Павел поднялся с матраса, подошел к окошку. Внизу, у въезда в дурдом, толпились люди, привезенные в зеленых фургонах. Санитары подавали им команды и приказывали построиться в шеренги по шесть человек.

– Павел, что там?

– Пополнение привезли. Слышишь, как торопятся бедолаг запихнуть? Бегом, бегом… А выхода отсюда нет, их даже не хоронят, в анатомку отвозят, врачам на практику. А ты – мол-и-сь…

Замолчал, прислушиваясь к голосам, доносящимся снизу. Они скоро стихли. Лязгнули двери, машинный гул набрал обороты и неторопко пополз, удаляясь в ту сторону, откуда накатил. Павел отвернулся от окна, хотел уже вернуться на свое место, но тут подскочил к въезду, подвывая мотором, юркий микроавтобус, и санитары, ловко распахнув двери, вытащили за руки за ноги рослого, бородатого человека. Положили его на асфальт и закурили, видно, дожидаясь, когда им подадут каталку.

«Странно, а почему его привезли отдельно?» – Павел вгляделся в человека, распростертого на асфальте под электрическим светом, и узнал Юродивого. Тот лежал неподвижно, запрокинув голову, словно смотрел на небо. Серая рубаха до самого подола разорвалась, разъехалась, и голое тело казалось в свете фонаря желтым, а кованый крест на груди – черным.

– Соломея, иди сюда. Скорей иди, смотри. Видишь? Это он мне сказал про тебя. У «Свободы» подошел и сказал.

– Я его тоже знаю, – отозвалась Соломея. – Он меня в тот вечер у храма встретил. Странно так говорил, я почти ничего не поняла, а сейчас, кажется, начинаю понимать. Только он ошибся, наверно…

– Ошибся? Почему?

– Он во мне ошибся. Он подумал, что я какая-то особенная… А я… Ой, гляди, куда они его?

Санитары, затушив окурки, подняли Юродивого, подтащили к крыльцу и положили на нижней ступеньке.

– Павел, выручить бы его… Жалко ведь…

– Ты что, смеешься? Нам тут враз головенки открутят, пикнуть не успеем.

– Но ведь жалко, Паша! Жалко!

– Да пойми ты – его уже нет. Нету его! В природе нету! Из больницы привезли, уже наколотого! Одно тело осталось! Тело, и все! Он завтра очнется и сам себя не вспомнит. Это ты понимаешь?!

Соломея замолчала и снова приникла к окошку. Ее сухие глаза поблескивали, и она молча, без слез, плакала. От жалости к Юродивому, от своей беспомощности и от того, что весь этот мир, с его санитарами, фургонами, лишенцами, твердозаданцами и собственными мытарствами в нем представлялся ей каменной, ровной стеной, замкнутой в круг, и вырваться через нее, пробиться – не было никакой возможности. Но если и так, пусть даже так, неужели нельзя ничем помочь запертым в стенах? А, может, просто надо захотеть и если уж не помочь, то хотя бы облегчить страдания тех, кто маялся в этом мире, лишенный последнего – разума?

А чем и как – облегчить?

Соломея не знала.

Но, движимая жалостью, подчиняясь ей и больше уже ни о чем другом не думая, отошла от окна. Павел стоял к ней спиной и не видел, как в темноте, прямо по матрасам, Соломея направилась к мутному выходу с чердака, перелезла через высокую, на ребро прибитую доску, и стала спускаться вниз по шаткой железной лестнице. Тонкие поручни наледенели от ночного холода и жгли ладони. Сама лестница покачивалась, а в спину Соломее тычками бил ветер. Повиснув на последней перекладине, Соломея не достала до земли. Когда залезали сюда, ее подсаживал Павел, а сейчас она была одна и боялась разжать ладони, будто висела над пропастью. «Если ничем не могу помочь, то и не надо туда идти. Ведь он даже не услышит меня… Значит, вернуться?» Не знала ответа, но чей-то неслышный голос подсказывал, что нужно идти. Соломея разжала пальцы.

Она упала на землю и ободрала колени. Поднялась, задавливая в себе стон, и обойдя здание, осторожно выглянула из-за угла. Санитары, ругаясь, оставили Юродивого одного, а сами вошли через плотные двери в дурдом, наверное, искать коляску – тащить Юродивого на руках им было лень. Соломея, забыв об опасности и о страхе, подбежала к Юродивому и склонилась над ним. Фонари качались от ветра, электрический свет ползал по земле, и показалось, что все вокруг зыбко, лишено упора и все качается.

Павел, увидя ее с чердака, выругался. Ну, зачем, зачем? Ведь дело кончено, человека нет, и помочь ему нельзя ничем. Нельзя помочь – разве это не ясно? А сама Соломея? Выйдут сейчас санитары… Павел кинулся к выходу, махом спустился с лестницы, подскочил к Соломее, стоящей на коленях перед Юродивым, и схватил ее за ворот куртки, чтобы вздернуть и утащить за угол. Быстрей, как можно быстрей – санитары могли выйти в любую минуту. Он вздернул Соломею и замер, увидя с близкого расстояния лицо Юродивого. Оно было неподвижным, глаза закатились, и сизые белки в красных прожилках отражали скользящий, неживой свет фонарей. Но не это поразило Павла, а то, что Юродивый говорил, не размыкая синюшных, крепко сомкнутых губ.

Он говорил:

– Они самое страшное со мной сотворили, памяти лишили меня. Я теперь никто. Меня нет. Но если вы меня не забудете, я останусь… В этом мире останусь. Спасибо, что пришли проводить. А вы уходите, уходите и живите. Мы все потом соберемся, все наши чаяния соберутся в единое, только уберечь надо. Пока бережется память, хотя бы одним человеком, остается и надежда… Идите и думайте о будущем, о вашей жизни. Надо пережить ночь и не разбиться в потемках, вынести крест, а помощь придет. Уходите, пусть вас ведет надежда…

Юродивый закрыл глаза, вздрогнул и слабо махнул рукой, как бы показывая, куда им следует уходить – туда, за железный забор.

28

Они ушли из города в эту же ночь.

Выбрались через узкий лаз за ограду дурдома, миновали свалку, лес и скоро оказались у железной дороги. Едва поблескивающие рельсы уходили в простор, терялись, растворялись в темноте без остатка.

– Нам главное – до разъезда добраться, – говорил Павел. – А там уж рукой подать.

Шли по шпалам, шаг все время сбивался, и приходилось то семенить, ступая на каждую, то чуть не прыгать через одну. Шли без остановок и передышек. Времени не замечали, потому что, стараясь выполнить наказ Юродивого, говорили о своем доме и своем будущем житье в нем. Соломея видела, как она хозяйничает на кухне, готовит ужин, застилает стол белой скатертью – обязательно белой! – расставляет на нем тарелки и садится у окна, ожидая, когда стукнет калитка и в ограде появится Павел.

А еще… А еще…

И не было конца-края мечтаниям.

Город оставался позади, рельсы прямиком выводили в открытую степь, еще застеленную снегами. Ветер здесь, как ни странно, дул тише, а вскорости, когда прошли еще несколько километров, он затих совсем, свернулся и куда-то исчез. Только вверху, в проводах, остался гудящий, равномерный звук. Время от времени накатывал то сзади, то спереди гром и лязг поезда, вспыхивал сноп света, и тогда Соломея и Павел быстро скатывались под насыпь, в снег, и пережидали, ощущая дрожание под ногами, когда состав пронесется мимо. Затем снова выбирались наверх и пересчитывали ногами бесконечные шпалы.

Один состав, груженный лесом, тащился едва-едва, и Павел, схватив Соломею за руку, потянул следом за собой.

– Подцепимся! Хватайся за скобу и держись!

Выскочили на насыпь. Вагоны, плотно забитые круглым лесом и тесом, катились тяжело и встряхивали землю. От них упруго отскакивал спрессованный воздух. На задних площадках вагонов – железные скобы.

– Хватай! – кричал Павел. – Хватай!

Руки одеревенели и не хотели подчиниться. Тогда Павел ухватил ее за воротник куртки, другой рукой вцепился за скобу и залез, едва не оборвавшись, на площадку. Соломея, потеряв под ногами опору, вскрикнула. Она висела в воздухе. Рядом крутились и равнодушно стукали на стыках колеса, готовые раздавить кого угодно. Соломея снова вскрикнула и тут же оказалась в надежных руках Павла. На площадке.

– Испугалась? Ничего, пройдет. Главное, что забрались. Все ноги не бить. Слышишь, как пахнет?

Соломея, все еще не отойдя от страха, ничего не слышала. Тупое постукивание колес, так напугавшее ее, представилось равнодушным течением жизни, которая может раздавить любого человека и, не сбившись со своего хода, покатить дальше. Соломея сжимала колени, чтобы они не тряслись, зажмуривала глаза, чтобы не видеть землю, проплывающую совсем рядом.

– Смольем же пахнет! – подсказывал ей Павел. – Ты принюхайся. Видно, тес недавно пилили!

Соломея, отзываясь на его голос, открыла глаза. В вагоне, нагруженном по самую макушку, лежал тес, и чистые доски в темноте белели. Ядрено наносило запахом смолы. Соломея пригляделась, и доски еще ярче проступили из темноты, светясь, будто живым светом. Боже, да они же под луной светятся, догадалась Соломея. Подняла голову, увидела на высоком и стылом небе круглую луну. Безмолвно накрывала она невидимыми лучами степь, просевшие и лоснившиеся настом снега, бросала отсветы на рельсы и на длинный состав с лесом. Серый полог, всегда висевший над городом, здесь исчез. Чистое небо высилось над чистой землей. И это небесное постоянство давало надежду, охраняло и защищало перед тупым накатом страшной жизни.

Соломея опустилась на колени, на вздрагивающий настил, и перекрестилась, глядя в озаренную луной степь.

Состав громыхал, набирая ход, мимо проносились снега, летела, не отставая, луна, белел недавно напиленный тес, и пахло смолой. Не до конца, оказывается, порушен мир, если осталось в нем и вечное, неподвластное никаким переменам. После всего пережитого так хотелось жить и надеяться на доброе, что Соломея не смогла удержать мольбу, выпустила ее из себя в подлунный мир и обратила к небесам:

– Господи! Спаситель наш! Оборони нас и защити!

Голос Соломеи обретал силу, глушил железный перестук колес, разлетался на все четыре стороны по-над землей и поднимался вверх. В мире, осиянном луной, оставался лишь он один – голос, молящий о заступничестве. Как же не отозваться на этот голос! Верилось, что все, о чем просит Соломея, обязательно сбудется. Надеялся и Павел. Прижимался спиной к тонкой дощатой переборке вагона, покачивался от железного хода поезда и тихо, про себя, повторял слова, произнесенные Соломеей, которые стали и его словами.

Соломея замолчала, но голос ее не затерялся и не исчез. Гулким эхом он отзывался в пространстве, улетал в небо.

А поезд стучал по просыпающейся земле и с каждой минутой все дальше уносил от города и прошлой жизни, приближая – так верить хотелось! – к близкому уже спасению.

Под утро состав проскочил разъезд. Павел задремал и не сразу это заметил. А когда увидел, вскочил и подтолкнул Соломею к краю площадки. Соломея опять забоялась, намертво вцепилась руками в железные скобы.

– Прыгай! Прыгай! – уговаривал Павел.

– Не могу! – плакала Соломея.

Грохотали под ногами колеса, и земля казалась непостижимо далекой.

– Прыгай!

– Не могу, Паша!

Состав летел. С каждой секундой он все дальше уносил от разъезда. Павел решился. Оторвал Соломеины руки от спасительных скоб, приподнял ее над площадкой и, выждав, когда высокий сугроб подвалил к самым рельсам, бросил ее вниз, едва не вывалившись следом. Но удержал равновесие, затем спружинил ногами и спрыгнул сам. Кубарем полетел в снег. «Где Соломея?» Выбрался из сугроба и подбежал к тому месту, где она лежала. Соломея не шевелилась, Павел осторожно вытянул ее из снега, ладонью вытер лицо.

– Как ты? Живая? Идти можешь?

– Не з-знаю…

– А ну, попробуй.

Соломея пьяно качнулась, сделала несколько шагов.

«Обошлось!» – вздохнул Павел.

На самом деле – обошлось. Соломея лишь оцарапалась и ушибла бок, но это не так страшно – перетерпится.

– До свадьбы заживет, – морщась, она попыталась улыбнуться.

– А я подарок на свадьбу припас. Вот, потрогай, – Павел подставил карман куртки, и Соломея нащупала сквозь ткань твердый прямоугольничек.

– Что это?

– Придет время, узнаешь. Сам покажу. Ну что, поехали?

По шпалам они вернулись к разъезду. Сразу же за старой заброшенной избушкой начинался густой березняк. Было уже светло, морозно. Подстывшая корка снега тихо хрупала под ногами.

– Ой, Паша, ты глянь только! Господи, я уж думала, не увижу!

Павел поднял голову. Над синими верхушками берез поднималось солнце.

29

Юродивый забыл о прошлом. Видения прожитых жизней к нему уже не являлись; он не осознавал себя как отдельного человека, не знал – где он находится и что с ним происходит. Слабеющий мозг хранил лишь одно-единственное – женские глаза, наполненные состраданием. К ним он и тянулся, ничего не замечая и не видя вокруг. Неутомимо кружился по маленькой комнате, где наверху, на потолке, светило широкое застекленное окно.

У окна стояли люди и смотрели на суетящегося Юродивого. Он же их не видел, слепо тыкался в стены, шарил по ним руками, смазывая на ладони известку, бился головой в углы – искал, понуждаемый последним отблеском мысли, двери. Но двери в комнате заменяло окно в потолке. Юродивый кружил до тех пор, пока не обессилел. Задыхаясь, лег на пол, прижался спиной к стене. Голова и борода у него чесались, он ожесточенно скреб лицо и затылок скрюченными пальцами, и на плечах, на спине, даже на полу в комнате густо лежали волосы, словно он линял, как линяют собаки и кошки.

Люди, стоящие у окна, не уходили. Юродивый наконец-то заметил их и, смутно осознавая непонятную связь между собой и этими людьми, задрал голову и закричал, обнажая зубы:

– Она придет и спасет меня! Ей дано будет меня спасти! Глаза, глаза… Холодно! Ступень холодная! Кровь, кровь! О кровь она не замарается. Выстрадала! Вот она! – Вздернул руку и вскочил. – Идет! – Побежал, побежал вдоль стен, ощупывая их ладонями, ничего не нашарил и остановился. – Звезда загорится! Выведет! Бело-бело!

Не останавливаясь, он метался в тесной комнатке и кричал, срывая голос, бессвязно и непонятно, пока не закашлялся. Снова прижался к стене, отхаркался и стал чесать голову. Из-под пальцев сыпались волосы. Взгляд иногда поднимался к окну, натыкался на людей, и Юродивый сразу сжимался, подгибал ноги в коленях, сутулился, будто хотел стать маленьким и спрятаться. Но прятаться в двухметровой комнате было некуда.

Наверху, у стеклянного окна, стояли Полуэктов и Бергов. Они специально приехали, чтобы посмотреть на Юродивого. Смотрели, и им казалось, что сейчас что-то непременно случится и он станет прежним. Но с Юродивым ничего не случилось. Он покричал еще что-то невразумительное, яростно почесал голову и лег на пол, лицом к стене.

Полуэктов и Бергов отошли от окна.

– Твоя супружница рядом. Хочешь посмотреть?

– Нет, – спокойно сказал Полуэктов. – Не хочу. Во сколько сегодня вечер?

– В двадцать часов, как всегда. Я буду рад тебя видеть. Кстати, у меня есть сюрприз. На вечере узнаешь. – Бергов чуть заметно улыбнулся бескровными губами. – И еще один сюрприз будет завтра. Готовься. У нас много дел впереди. Очень много.

Они миновали длинный коридор, где через каждые два метра светило стеклянное окно и где под каждым окном находились безумные. Смеялись, плакали, говорили, молчали, буйствовали, но когда Бергов дошел до середины коридора, они все воспрянули, и невидимая искорка, проскочив по щелям-комнаткам, сбила разные голоса в одно целое.

И оно, единое, запело в несколько сотен глоток с такой силой, что задребезжали окна:

– Боже, прорабов храни…

Бергов продолжал улыбаться. Не сбиваясь с шага, он плавно помахивал руками, словно дирижировал безумным хором.

Полуэктов смотрел себе под ноги и все равно спотыкался на ровном полу.

– А ты знаешь, – заговорил вдруг Бергов. – Меня сейчас осенило! Я тут поинтересовался на досуге и выяснил, оказывается, слово «юродивый» имеет два значения, первое – это когда человек действительно не в своем уме, а второе – когда он сознательно притворяется, что сошел с ума. Вот и получилось, что мы из одного значения переставили его в другое. Никакого насилия. И самое главное – надо его сегодня же выпустить. Ничего странного! Наоборот – закономерно. Объявим, что мы его вылечили, что он сейчас опасности не представляет, и пусть уходит. Такой, какой он сейчас есть, он не опасен. А умрет своей смертью и больше сюда уже не вернется. Ни-ког-да!

Они вышли из дурдома, сели каждый в свою машину и расстались до вечера.

По дороге в муниципальный совет Полуэктов завернул к храму, хотел проверить, как выполнен его приказ – храм он приказал заколотить. Да и что ему оставалось делать, если нет священника и некому нести службу. Еще издали Полуэктов увидел, что приказ выполнен: входные двери крест-накрест перехлестнуты толстыми плахами, узкие окна заколочены в два настила досками потоньше. Твердозаданцы, завершая работу, лазили по куполам, придерживая друг друга за веревки, и обдирали позолоту. Храм, конечно, останется без догляда и вполне может так случиться, что от шальной искры загорится. А это уже непорядок, пожары в городе не нужны.

«Надо приспособить его, чтобы не пустовал. Заселить, и никаких пожаров не случится. Так, видно, и сделаем».

Полуэктов глянул на часы и поторопил шофера – был уже полдень, а до вечера в «Свободе» надо было успеть и решить еще много дел. Все-таки хлопотная это должность – председатель муниципального совета.

30

Новая ночь вползала в город. Врывался под прикрытием темноты свистящий ветер, пронизывая улицы и наполняя сдавленное пространство грохотом. Тротуары быстро пустели. Люди, не желая оставаться в промозглой сырости, втягивались в каменные коробки, но и там, за стенами, не находили уюта и безопасности – блазнилась беда, подступающая к порогу. Но чего бояться? «Вспышку» погасили, вирус никому не угрожал, больные лежали в больницах, лишенцы сидели в лагере, по улицам не проскакивали зеленые фургоны и микроавтобусы, даже страшный Юродивый, теперь уже совсем не страшный, был отпущен, бродил по городу, но никто на него не обращал внимания.

И все-таки люди боялись. Наступающей ночи, завтрашнего дня и всей будущей жизни.

Вовремя без задержек, размоталась кишка оранжевых автобусов, и твердозаданцы, подремывая и шурша жесткими робами, отправились на работу в третью смену. Улицы после автобусов совсем опустели, словно навсегда вымерли.

Юродивый, поворачиваясь спиной к ветру, тащился по центральной площади, шлепая босыми ногами по снежной каше, закрывал лицо ладонями и не ведал, куда идет. Ему просто надо было идти. В нем еще оставался неясный зов, связанный с женскими глазами, и Юродивый кружил по городу, озираясь вокруг ничего не видящими очами. Иногда, словно спохватываясь, бормотал сиплым голосом:

– Осталось немного. Она, а где она? Я дойду… Встанет, а кровью не спасешься… Грядет, грядет… – Вдруг он начинал хохотать и сматывал на указательный палец бороду, обрывал смех и выдирал клочья волос, морщась от боли. Приговаривал: «Так, так, так! И будет, будет, будет!»

Прохожие, когда они еще были на улицах, не шарахались от него, как раньше, а просто проходили мимо, равнодушно скользя по нему взглядами и не сбиваясь с торопливого шага. Им не было никакого дела до странного мужика с растрепанной бородой и крестом на шее. Мало ли чудаков бродит! Да и некогда смотреть по сторонам и различать лица встречных, когда одолели собственные заботы.

Юродивый проходил по городу незамеченным.

Уже в потемках оказался он на центральной площади. Добрел до постамента с чугунной плитой «Декларации…», прижался к холодному и мокрому мрамору, прислонил ухо, словно хотел услышать – что там, внутри камня? Но камень, как и положено, был безмолвен. Юродивый передернулся от озноба и полез на постамент. Руки соскользнули, он оборвался и упал на асфальт. Но тут же вскочил и, сопя от натуги, полез снова. Вскарабкался, придвинулся к чугунной плите и уперся в нее лбом. Пальцы его быстро ощупывали буквы, выбитые на металле, и составленные из них слова. Юродивый присел на корточки, оскалился и занялся бесполезным делом – голыми руками пытался отковырнуть буквы. Злился, видя, что ничего не получается, вскрикивал, когда пальцы соскальзывали, и, в конце концов, отчаявшись, стал бить по чугунной плите кулаком. Раскровянил казанки, отсушил руку и все равно хлестал, не чувствуя боли, по неподатливому железу.

В это время выпала из серого полога клювастая птица. Кувыркнулась через голову и развела над городом черные крылья. Но ручейки света не потекли к ней. Крыши домов непроницаемо чернели, и ни одна из них не озарилась. Птица, распушив крылья, закружила быстрее. Вплотную припадала к крышам, сбивала в иных местах и роняла на землю антенны, взлетала и опять опускалась вниз. Напрасно. Чистого света в городе не осталось. Птица лязгнула клювом, скользнула к центральной площади и сверху, прилизанная ветром, сложив крылья, рухнула, как кирпич, на Юродивого. От удара и внезапной тяжести тот распластался на холодном мраморе, закричал, по-детски пронзительно, и попытался руками прикрыть голову. Елозил, извивался и никак не мог вырваться из цепких когтей. А птица, воткнув когти в его сухие плечи, до кости разрывала живую плоть, долбила клювом по голове и зло урчала от запаха парной крови.

Она хотела добить его насмерть.

И, наверное, добила бы, если бы рука Юродивого случайно не зацепила черные перья на груди птицы. Ухватив, он стал выдирать их, и они, тут же подхваченные ветром, уносились в потемки. Птица ослабила когти, залязгала клювом, пытаясь на лету перехватить перья, но они ускользали. Юродивый вывернулся, перекатился по постаменту и свалился вниз. Ударился об асфальт, вскочил и бросился бежать к парку.

Растрепанный, весь в крови, в рубахе, располосованной на ленты, он уже больше не вскрикивал и не закрывал голову руками; бежал молча, задыхаясь, с хлюпом втягивая в себя сырой воздух. Птица снялась с постамента и полетела следом, пытаясь отсечь ему путь к парку. Но Юродивый опередил ее, успел добежать до старых тополей, укрылся под их голыми ветками, и птица, покружив над парком и полязгав клювом, свечой ушла вверх.

Улетела она не насовсем, а лишь для того, чтобы передохнуть и следующей ночью вернуться, найти Юродивого и доклевать его до смерти. Света, которым она поддерживала свои силы, в городе уже не было, и единственное, чем она могла насытиться, – так это теплая кровь и плоть Юродивого.

Он же ничего этого не ведал и мучился от боли. Перебежал через парк и выбрался к храму. Поглядел на него и не узнал. Вернулся обратно, под защиту деревьев. Под старым тополем лег на землю, нагреб на разбитую голову снега и тихонько завыл дрожащим голосом, как воют брошенные и бездомные щенки.

31

Вечер в «Свободе» был в самом разгаре. Гости хлопали в ладоши и требовали, чтобы Бергов сказал тост. Бергов поднялся и в установившейся тишине проникновенным голосом заговорил:

– Испытание, выпавшее на наш город, мы одолели. Наше общество оказалось мудрее, чем мы думали. Никакого насилия, никаких репрессий, ни единого нарушения права личности. Наш идеал, идеал свободы и демократии, выдержал проверку на прочность. За это и выпьем!

Гости выпили, поднялись, и дамы, направляясь к лестнице, наперебой говорили о том, что самый замечательный человек в городе, конечно, Бергов. Другого такого нет, и не может быть.

Полуэктов пошел вместе со всеми, но Бергов его задержал и отвел в сторонку.

– Сегодня ты совершаешь этот обход в последний раз. Больше тебе не нужно там быть, ты поднимаешься выше. – И Бергов поднял указательный палец, указывая вверх.

Полуэктов, стараясь не выдать радости, наклонил голову. Что ж, все свершилось, и свершилось так, как ему хотелось. Он догнал гостей, уже спустившихся с лестницы, вошел вместе с ними под своды коридора, и черный ковер с длинным ворсом заглушил звук шагов.

В круглой комнате, на круглой эстраде стоял балалаечник. Когда гости рассредоточились у стены и замерли, он вскинул голову, тряхнул белой гривой густых волос и наклонился набок, безвольно бросив правую руку. Набухли и выперли крутые жилы.

Играть балалаечник не начинал. Его диковатый взгляд, упертый в потолок, не двигался. Гости стали нервно переглядываться, а балалаечник все стоял, будто окаменевший. По спине Полуэктова брызнули холодные мурашки. В безмолвии и неподвижности человека, стоящего на эстраде, чудился непонятный, пугающий знак, пугающий особенно сейчас, когда наступил счастливый исход тревожных событий. «Ну, давай, не тяни!» – мысленно поторопил он балалаечника, потому что безмолвие становилось невыносимым. И тот, будто услышав его, шевельнулся. Выпрямился, встряхнул правую руку и поднял инструмент, крепко обжимая сильными пальцами тонкий гриф. Ударил он по струнам с такой силой и напором, что люди впечатались в стену, невидимая сила, идущая с эстрады, придавила их, не давая вздохнуть. Напев клокотал, бил в потолок, грозя разметать бетонные плиты, но плиты были прочны, и ни один звук не проник через них. Балалаечник закусил губу, зажмурился от напряжения, в кровь расхлестал пальцы, и все-таки напев на волю не вырвался: бился у потолка, слабея, теряя напор, и падал на пол.

На полном взлете балалаечник оборвал игру. Переломил балалайку, бросил ее себе под ноги и растоптал до мелких щепок.

– Я не вырвался, но они ушли! Ушли! – закричал он, вскидывая над головой руки и потрясая сжатыми кулаками. Хохотал, по лицу текли слезы. – Ушли-и! Вашей власти нет полной! Ушли-и!

Сошел с эстрады и стал надвигаться на гостей, как гора. Они не выдержали его страшного вида и крика – бросились врассыпную из круглого зала. Полуэктов бежал и оглядывался – боялся, что балалаечник кинется следом. Но тот сделал лишь несколько шагов, качнулся и пластом рухнул на пол.

Навстречу уже бежал Бергов, его на ходу обгоняли санитары. Полуэктов вернулся следом за ними в круглую комнату. Балалаечник бился головой, выгибался огромным телом, и на губах у него пузырилась густая пена. Санитары навалились на него, придавили к полу, и он затих.

– Пойдем, – Бергов тронул Полуэктова за локоть. – Пойдем. Это последняя вспышка. Больше не будет.

«Последняя? – Полуэктов вздрогнул. – О ком же он кричал, что они ушли? Охранник и проститутка? Их ведь до сих пор не нашли. Последняя? Последняя ли?»

32

Вот и свершилось, о чем так истово мечталось.

Расступились-разбежались слепящие белизной березы и открыли выход на высокий бугор, у подошвы которого вольно лежала деревня, принимая на себя первое и поэтому самое сладкое тепло. Нежились под солнцем переулки, по-хозяйски расчищенные от снега, столбики дыма поднимались над печными трубами, вздрагивали и тянулись в небо. Орал, срывая голос от неумения, молоденький и дурашливый петушишко. Вторя ему, посвистывала с ближней ветки пичуга и ясно, почти по-человечески выговаривала: «Жив-жив… жив-жив…»

Павел первым выбрался на бугор, глянул на деревню, разом принимая ее в свои повлажневшие глаза, и тихо, облегченно вздохнул – все, добрели… Сломал леденистую корку наста и полной пригоршней зачерпнул зернистого снега. Утерся им, царапая кожу, и лицо от прилившей крови пыхнуло жаром. Павел засмеялся, упал на спину и вольно раскинул руки. Глаза Соломеи заслонили небо, придвинулись совсем близко, едва не вплотную, и он увидел в ее неподвижных зрачках самого себя. Не нынешнего, а давнего – мальчика, удивленно взиравшего на мир.

– Неужели мы добрались? – беззвучно, одними губами, спросила Соломея. – Неужели сбудется?

– Сбудется!

Сгреб Соломею в охапку, притиснул к себе, и они покатились по твердому насту вниз, под уклон. Шуршал снег, холодил голые ладони, и по-ребячьи захватывало дух, когда виделось поочередно, мгновенно сменяясь: небо, снег, изгородь огорода, макушка тополя и снова – небо и снег… Весь мир крутился радужным колесом.

– Подожди, подожди, – с обессиленным смехом взмолилась Соломея. – Подожди, я сказать хочу.

– Говори! – Павел вскочил, поднял ее на ноги и заботливо отряхнул от снега. – Говори.

– А дом, дом – где?

– Во-о-н, видишь тополь? Правее, правее. Видишь? А рядом – крыша. Наша с тобой крыша. Пошли.

Они спустились к крайнему огороду и взяли вправо, целясь к узкому переулку, который выводил к дому. Над крышей дома вздымался разлапистый тополь. Ствол и ветки чернели, резче подчеркивали синеву неба. Прочно, надежно стоял дом, обещая всем своим видом такую же прочность и надежность в жизни. Серые стены, обмытые дождями и обдутые ветром, притягивали, манили к себе, и хотелось сорваться и бежать бегом.

Подошли к переулку, и Павел оперся о черное прясло.

– Постоим, – сказал он Соломее, – а то меня прямо пересекло. Я уж, грешным делом, и не мечтал сюда…

Договорить Павел не успел.

Оглушительный вой сирены тяжелым колуном расколол тишину. Сирена выла надсадно, без передыху, быстро набирая разгон. Звук ее ввинчивался в уши, грозя продырявить барабанные перепонки. Округа враз потемнела и съежилась. Павел крутнулся на месте, мгновенно оглядываясь, запоздало выругал себя черным словом. Как же он, опытный волк, смог так разнежиться и прямиком угодить в западню! Как мог позабыть, в каком мире живет!

По переулку бежали люди в белых халатах, на колпаках у них горели красные крестики. Такие крестики, знал Павел, нашивали охранники Бергова. Значит, и деревня теперь принадлежит Бергову.

Слева, отсекая отход к лесу, тоже бежали санитары. Расстояние на глазах сокращалось. «Обкладывают, в колечко жмут…» Чем быстрее неслись санитары, тем дальше, в недосягаемость, уплывали дом, крыльцо и высокий разлапистый тополь над крышей. Но Павел не желал, чтобы они для него исчезли, не хотел в этой жизни оставаться без них. Пружиня на твердом снегу ногами, взглядом сторожа санитаров, несущихся во всю прыть, решился – ему надо пробиться к дому. Взойти на крыльцо, нащупать ладонью смолевый сучок. Спастись и выжить сейчас, убежав от дома, – страшнее смерти. Выжив, он никогда не избавится от жажды мстить, а Соломею, которая будет мешать ему, он оттолкнет от себя, он не сможет тогда быть с ней.

Рывком развернул ее, крикнул в самое ухо:

– Уходи! В лес уходи!

Она хотела возразить, сказать, что не может оставить его одного, но Павел подтолкнул ее, показывая пальцем на их же следы – уходи! Подтолкнул так решительно, что Соломея пошла, побежала, оглядываясь назад. Она не думала о своем спасении. Просто доверялась Павлу и, подчиняясь ему, думала, что так будет лучше, безопаснее для него.

Санитары, отсекавшие ей отход к лесу, бросились наперерез. Павел, оставаясь на месте, выдернул из-за пояса пистолет. Как не хотел он сейчас сжимать в ладони рубчатую рукоятку! Именно сейчас и именно здесь – на краю деревни, под ярким солнцем. Но он ее все-таки сжал. Сирена выла. Выстрелов санитары наверняка не услышали, но фонтанчики снега под ногами заставили их остановиться.

Соломея скрылась в лесу.

Павлу стало спокойнее. Он даст ей время уйти, а сам… Про себя он уже все решил.

Круто развернулся и чутким, звериным бегом двинулся санитарам в лоб. С ходу продырявил им полы халатов. «А? – весело бормотал сквозь зубы. – Как? Это вам не лишенцев гонять!» Убыстрял бег и боялся лишь одного, что наст не выдержит и провалится. Но наст держал.

Врассыпную санитары бросились к деревне. Другие, выскочившие из переулка, растерянно замешкались. Опережая их, Павел перемахнул прясло и помчался по огороду. Санитары кинулись за ним следом, и он уводил их за собой, как птица уводит от гнезда охотников.

Сирена надрывалась, не умолкая.

Павел проскочил огород, залетел в ограду ближнего пустого дома. Следующий дом тоже оказался пустым, хотя ограда была расчищена от снега, а на окнах висели пестренькие занавески. В деревне, охраняя ее, пустую, жили одни санитары. Коренной народ давным-давно покинул свои дома и летучей пылью осел в каменных городских коробках. Дорога сюда была заказана прежним жителям, и они видели свою деревню только в тоскливых снах. Все это Павел уразумел на бегу и лихорадочно подумал: «Хоть один, да прорвусь…» Ему казалось, что сотни тоскующих глаз смотрят на него, замерев в ожидании, – прорвется?

«Прорвусь!»

Как гончие собаки, ломились за ним санитары, он на бегу оглянулся, и мелькнула шальная мысль – перестрелять их всех, до единого. Он бы смог, но с ним что-то случилось за несколько дней, что-то перевернулось в его существе и потому, стреляя, отпугивая санитаров, когда они наседали совсем уж настырно, он боялся убить. Не хотел убивать. А те, видимо, выполняя приказ, пытались его взять живьем.

Через ограды, через стайки, по снегу, в обход, Павел прорывался к дому. Чистый воздух входил без задержек в молодые легкие, будоражил, веселил ярую кровь, и она звонко стучала в висках. Приседали изгороди и прясла, подставляя ему самые ловкие и удобные места, чтобы он перепрыгивал без помех. Снег не проваливался и не цеплялся за ноги, а ворота сами распахивались перед ним. Деревня помнила своего сына и пособляла ему, чем могла.

Совсем близко уже виделся тополь, его черные ветки, впечатанные в синеву, калитка и ровная, расчищенная дорожка к ней. Павел рванулся к последней изгороди, которая разделяла его теперь с калиткой, и тут же отпрянул назад. Там, за калиткой, стояли в ограде санитары. Они все-таки зажали колечко.

Он остановился, хватая раскрытым ртом воздух, словно ему ударили под дых. Опустил пистолет и обернулся назад – погоня была уже рядом. Сейчас налетят, сомнут… Железная игла впорется в тело, впрыснет через узенькое отверстие дьявольскую смесь в кровь, и он не то что не увидит, а никогда и не вспомнит ни тополя, ни крыльца, ни дома. Павел закричал, брызгая слюной, заплакал, перекосив лицо в судороге, и через силу, как великую тяжесть, поднял пистолет. После первого выстрела оружие вновь стало легким. Сунув запасную обойму в зубы, не переставая кричать и мутно видя сквозь слезы фигуры санитаров, Павел по-рысьи метался на сжатом пространстве и стрелял, ничего не помня, до тех пор, пока не понял – дорога к дому свободна. Тогда он сунул пистолет за пояс, перелез через последнюю изгородь и, шатаясь, едва волоча ноги, подошел к калитке. Откинув вздрагивающей рукой защелку, ступил в ограду. Перешагнул через убитого санитара и шагнул уже дальше, но взгляд задержался, и Павел, не веря самому себе, наклонился. «Не может быть! Не может такого быть!»

Но было именно так: убитый санитар, как две капли, походил на Павла. Он кинулся к другим, переворачивал их, вглядывался в лица и снова, в каждом новом лице, узнавал самого себя. «Я перебил таких же, как сам». У него не осталось сил даже закричать.

На крыльце лежал снег, на верхней ступеньке – большая проталина, а в ее середине светился смолевый сучок. Павел накрыл его ладонью и уловил кожей едва ощутимое тепло. Вот и дома. Как он надеялся, что, достигнув крыльца, он всех простит, не будет держать ни на кого зла и сам попросит прощения, что душа его, впервые за долгие годы, станет тихой и покойной, а главное – чистой. Не сбылось. Последнее, самое заветное мечтание хрустнуло и преломилось, не оставив никакой надежды, открыв перед глазами черную пустоту.

Маленький мальчик, безгрешный, как ангел, неслышно подступил к Павлу, обдал его легким дыханием и погладил по щетинистой щеке пухлой ладошкой. Отступил и стал удаляться, невесомо покачиваясь в воздухе, растворяясь в солнечном свете.

«Погоди, побудь, дай я тебя разгляжу!»

Но мальчик удалялся, удалялся и исчез…

Совсем исчез…

«Вот и все. Будь жива, Соломея. Слышишь, будь жива, ты еще сможешь жить. А я…»

Не убирая ладони с сучка, Павел сунул другую руку за пояс, ухватил рубчатую рукоять пистолета, сдвинул тугой предохранитель, поймал указательным пальцем послушный спуск. Тело дернулось, обмякло и тихо сползло с крыльца на землю.

33

Вой сирены оборвался, как срезанный.

Соломея услышала под ногами хруп снега и споткнулась. Не удержалась, упала на твердый наст. Дыхание от удара пересекло, и она поняла в короткий миг онемения, что Павла на этом свете уже нет. Он ушел.

Таяли под голыми ладонями леденистые крупинки. Холод пробирался через кожу и доставал до сердца. Оно билось чаще и больно стукало прямо в наст. Соломея впала в короткое забытье, словно провалилась в неизвестную глубину. Но дна не достала и вынырнула обратно. Очнулась и на ноги поднялась совершенно другим человеком. Мир лежал вокруг тот же, он не переменился, но виделся теперь совсем по-иному. Отныне не таил для нее угрозы, отныне она в нем никого и ничего не боялась. Неведомая, раньше незнаемая ей сила подтолкнула и повела по старым следам в деревню. По тем самым, которые еще помнили тяжесть ног Павла. Вот здесь он пробил наст и пригоршней черпал снег, а вот здесь лежал на спине и она наклонялась над ним, тут они катились под уклон, крепко обнявшись, а здесь он поставил ее на ноги и показал дом… Мелькнула перед глазами голубая коробочка, глубоко вдавленная ребром в снег. Соломея подняла ее и открыла. На красном бархате лежали два золотых кольца. «Подарок, Павел о нем говорил. Выпала… Кольца обручальные… Обручение и венчание. Слова-то какие, несбыточные». Золото под солнцем блестело, алая внутренность коробочки светилась.

Дом Соломея узнала сразу. Вошла в распахнутую калитку, увидела простреленных санитаров и сразу поняла, что случилось. Павел лежал на красном, подтаявшем снегу. Руки – вразброс. Так падают обычно на отдых, обессилев после долгой работы. Соломея опустилась перед ним на колени, пригладила ему растрепанные волосы. Она не плакала, не рыдала, а только вглядывалась в родное лицо, пытаясь его навсегда, до последней черточки, запомнить. После подняла Павла на руки и понесла в дом, пятная себя охолодавшей кровью. На крыльце невольно споткнулась, увидя широкую проталину и посредине ее – смолевый сучок.

Похоронных обрядов Соломея не знала, но неслышный голос нашептывал ей на ухо и вразумлял, что нужно делать. Натопила печку, нагрела воды, обмыла покойного и обрядила его в белую рубаху, которая нашлась в доме. Перенесла Павла в горницу и положила на лавку в переднем углу, под маленькую икону, на которой Георгий-победоносец поражал копьем змия. Вспомнила о кольцах и достала коробочку. Раскрыла ее и одно кольцо, большое, надела на правую руку Павла, а другое, поменьше, – себе. «Вот мы и повенчались…» – тихо сказала она и поцеловала Павла последним целованием в неподвижные и твердые губы.

До самого вечера Соломея копала в саду могилу. Долбила ломом мерзлую землю, выгребала руками комки и время от времени поднимала глаза на закатное солнце, торопясь закончить работу до сумерек.

Могилу она выкопала глубокую и просторную. Когда опустила Павла, а рядом с ним положила убитых им санитаров, то подумала, что осталось место еще для одного человека. Но пыхнул в глазах неистовый свет, и глаза ее, обретя новое зрение, увидели: отца Иоанна, убитого на паперти храма, сам храм, уродливо заколоченный досками, обугленных Петра и Фросю, могучего балалаечника, придавленного санитарами к полу, а еще – Юродивого, одиноко, потерянно бредущего по городу, – разом увидела всю землю, до краев налитую горем и мороком. Земля, беспризорная без этих людей, призывала, моля о спасении, остаться тех, кто еще мог помнить и думать.

Соломея зарыла могилу, помолилась, преклонив перед ней колени, поднялась и перенесла кольцо с одной руки на другую – по-вдовьи.

В сумерках она ушла из деревни. Далеко за околицей, в чистом поле, над Соломеей загорелась звезда. Мигала и двигалась, указывая путь, – обратно в город. В то же мгновение возник впереди деревянный крест. Вытянулся от земли до самого поднебесья, тяжкий и неподъемный для слабого человека. Торчали из него ржавые гвозди, в извилистых трещинах проросла трава. Крест качнулся и неумолимо опустился на плечо Соломеи. Колени у нее подкосились, и она сникла под тяжестью до самой земли. Лежала, распластанная под крестом, и взывала о помощи.

Но помощи не было.

И будет ли?

Кружился, падал неслышно мартовский снег, белый до изумления.

Имя для сына

Роман

Сердца!

Да это же высоты,

Которых отдавать нельзя.

Вас. Федоров

1

Из-за крутого желтого яра выкатывается красавица Обь, вытягивается гибким серебристым телом, раздвигает берега, неспешно, величаво несет себя, словно хочет задержаться и досыта наглядеться на крепкие, осадистые дома старинного Крутоярова. Будто еще одна река, сработанная из кирпича и дерева, тянется поселок вдоль правого берега. Два века любуется Обь на Крутоярово, два века плывет мимо него, унося все новые и новые воды к далекому холодному морю…

Родная земля! Вот она! Вот она, Обь-красавица! Вот он, родной дом!

Лили дожди на него, снега падали, ветры стучались со всех четырех сторон, сушила жара, мороз тискал, а он стоял по-прежнему, крепко и надолго срубленный, только слегка чернел да прочней врастал в землю. Оставался до калитки один шаг. Андрей перевел дыхание и шагнул. В темноте сразу нашел крючок, открыл. Подковки тяжелых матросских ботинок глухо стучали по короткому деревянному настилу, проложенному от калитки до крыльца. Как все-таки долго тянутся они, последние минуты, дольше, чем три года, дольше, чем длинная дорога с бесконечными пересадками, дольше, чем восемь часов в поезде: от города до родного Крутоярова. Быстрей хотелось, но сердце замерло, сухо стало во рту, и Андрей прислонился к косяку головой. Иней на дереве таял от тепла, маленькая капля скатилась по виску, потом по щеке…

Легкий стук в тишине, а стояла как раз середина темной ноябрьской ночи, показался слишком громким. На него долго не откликались. Но вот вспыхнули ярким светом окна, на снег в садике упали искрящиеся квадраты, и в сенках послышались торопливые шлепающие шаги. Опережая вопрос, он прижался к двери.

– Это я, тетя Паша, я, Андрей…

– Ой, господи… – Шарила руками, никак не могла найти в темноте защелку. – Господи, да где она… – И заплакала.

Дверь наконец отворилась. Он обнял тетю Пашу за широкие мягкие плечи и задохнулся от родного, знакомого запаха. Тетя Паша потянула его за рукав.

– Да что же мы на улице-то, Андрюшенька? Проходи, проходи.

Она усадила его за стол в комнате, сама примостилась рядом.

– Дай хоть посмотрю как следует. Орел стал, прямо орел. Весь в отца, помню, Егор с фронта пришел… встали бы с матерью, глянули…

– Не надо, тетя Паша, потом. Потом. Лучше расскажи, как ты живешь.

– Чего про старуху говорить, только слова зря тратить. А чё расселась, ты, поди, голодный. – Она проворно поднялась. Маленькая, круглая, зашлепала по кухне…

Андрей снял бушлат, разулся у порога, с удовольствием прошелся босыми ногами по мягким, чистым половикам, по всем трем комнатам. Дома наконец-то.

Они долго беседовали, старательно обходя то, о чем не хотелось пока говорить – о недавно умершем отце Андрея. За окном истаивала холодная ночь, стекла затягивало тонким ледком, а на небе ярче, чеканней горел серпик месяца. Неожиданно зашипело радио, пропикало шесть часов. Андрея неудержимо потянуло в сон – последние двое суток он почти не спал. Уснул сразу – нырнул в мягкую, прохладную постель, в уют тугих, высоких подушек – и уснул.

Тетя Паша осторожно погасила свет, сняла тапочки и босиком, неслышно прошла на кухню. Взялась убирать со стола, но ей показалось, что тарелки звякают слишком громко, махнула рукой и села на табуретку. Она горько вздыхала и думала о веселой, ладной семье, которая жила в этом доме. А жили здесь ее старший брат Егор Агарин и его жена Наталья, жили, растили двух сынов – Николая и Андрея, – а потом свалилось несчастье. Умерла Наталья. Егор после ее смерти не женился, и одинокая Павла, которой не повезло с мужиком, перебралась к брату, стала хозяйничать в доме и присматривать за парнишкой. Время не стояло на месте. Николай давно уехал в город, Андрей ушел служить. Казалось, жить бы да жить Егору. Жить да радоваться, глядя, как взрослеет младший сын. Но открылась старая военная рана, и он сгорел за какие-то две недели. Андрей был в плавании, и ему не удалось приехать на похороны отца.

Она снова вздыхала, думала, что сегодня надо будет рассказать, как умирал Егор, о том, что говорил напоследок. А не только рассказывать – про себя вспоминать было тяжело. По-бабьи жалела всех Агариных, живых и умерших. Не спала, слушала, как ровно и спокойно дышит Андрей. Светало. Голубоватые потемки лежали на сугробах, редели и таяли…

После обеда, выслушав рассказ тети Паши, Андрей отправился на кладбище. Никого не хотелось встречать, надо было побыть одному, и поэтому сразу от дома он свернул в переулок, к кладбищу добирался узенькой тропинкой по кромке бора.

До могилы пришлось брести по сугробу. Низенькая железная оградка, пухлый, еще не улежавшийся снег. Деревянный потрескавшийся крест и маленький железный памятник с невыцветшей еще краской. Навалясь на оградку, Андрей смотрел на могилу, и не было ни слез, ни слов, только сильно стучало сердце, и стук его упруго отдавался толчками в ушах. Прилетел снегирь, уцепился тоненькими лапками за жестяной венок, клюнул розовое пятнышко краски, видно, принял за ягодку, поднял головенку, покрутил ею, клюнув еще раз, жесть тихо звенькнула. Снегирь порхнул на оградку и долго недоуменно смотрел на пятнышко, которое его обмануло.

Так вот и встретился сын со своими родителями. Любил старший Агарин затянуть своим красивым голосом печальную песню: «Горе-горькое по свету шлялося…» Пел и не думал, что оно давно держит путь в его дом. Не заблудилось, не прошло мимо.

Изо всех сил Андрей сжал прутья оградки, так, что скрипнули кожаные перчатки, оторвался и побрел по глубокому снегу назад.

На службу Андрея провожал отец, и всю дорогу от дома до военкомата он шел чуть впереди сына, словно закрывал его широким, сильным плечом. Теперь плеча впереди не было, теперь впереди был только он сам, Андрей Агарин.

А райцентр Крутоярово жил своей жизнью. На улице стоял мороз. Дым из высоких труб прямыми столбами подпирал белесое небо, даже не покачивался в неподвижном, нахолодалом воздухе. Солнце над бором выползало лениво, но свет был ярким, и в несколько минут столбы дыма над трубами стали розовыми. Розовые дымы стояли над Крутояровом. Андрей долго на них смотрел, потом тихонько зашагал по центральной улице.

Возле универмага ему попались парень и девушка. На парне была солдатская шапка с белесым пятнышком от снятой звездочки, солдатские брюки и тонкое, не по сезону, пальто. Свой брат, отслужил только, сразу догадался Андрей. Сбоку, едва доставая парню до плеча, шла маленькая круглолицая девушка. Ее глаза так светились, что Андрей невольно остановился и несколько раз оглянулся…

2

Ранним утром в редакции было пусто. Только что вымытые полы влажно блестели. Андрей очень любил этот ранний утренний час, любил стоять у окна и смотреть с высоты второго этажа на центральную крутояровскую улицу. Сейчас она была многолюдной – народ спешил на работу. Горбились, поднимали воротники, зажимали носы варежками, а у ребятишек, которых на санках везли в садик, нельзя было даже разглядеть лиц, так они были закутаны в платки и шарфы.

Всего несколько минут он смотрел в окно, затянутое снизу ледком, но и этих минут хватило, чтобы ощутить радость нового дня. Отошел от окна и взял со своего стола свежий номер крутояровской газеты. Осторожно развернул ее, поднес к лицу. Сухой, чуть горьковатый запах, похожий на запах старых сосновых стружек. Но скорее всего, это неверно. Скорее всего, Андрей сам это придумал, потому что для него обычный запах типографской краски значил очень многое.

Когда-то он впервые прочитал в газете свое стихотворение, отец потом недоуменно держал на широкой ладони почтовое извещение и своим глуховатым голосом басил: «Ты гляди, еще и деньги платят. Ну дела… Три рубля с копейками ни за что». Сейчас запах этот напомнил Андрею о том, как он в первый раз перешагнул порог редакторского кабинета и как в первый раз пришел сюда на работу. Вспоминался этот запах даже в кубрике, далеко-далеко отсюда. Со временем многое стало обычным, неудивительным, а вот запах, сухой, чуть горьковатый, никогда не перестает волновать.

Андрей положил газету на место, перевернул на своем календаре листок и увидел, что цифра «десять», десятый ноябрьский день, обведена красным карандашом. Долго не мог сообразить – зачем? И вдруг вспомнил – сегодня ровно год, как он вернулся домой. Ровно год назад. Андрей мысленно начал перебирать события одно за другим, но тут тишина редакционного коридора нарушилась. Захлопали двери, пулеметными очередями застрекотала пишущая машинка, нетерпеливо и громко залился трелью телефон, кто-то крепко крякнул, войдя с мороза. И вот уже ответственный секретарь, пожилая, но все еще энергичная сухонькая Нина Сергеевна, зацокала острыми каблучками от одного кабинета к другому.

– Ребятки! Навались! Первая полоса пустая. Дружненько! Каждый по информации!

Андрей сел за телефон. В одном из колхозов должны были выполнить годовой план по сдаче молока, туда он первым делом и позвонил. Через полчаса, когда уже написал информацию, открылась дверь, и в кабинете появился Рябушкин, заведующий отделом писем, где Андрей числился литсотрудником. Он стянул с головы лохматую шапку, протер отпотевшие с мороза толстые стекла очков и глянул на часы.

– Кажется, не опоздал. Приказ по первой полосе, как я понимаю, отдан. Тороплюсь исполнить.

Скинул шубу, такую же лохматую, как шапка, и, лишившись шубы и шапки, словно уменьшился в росте. Невысокий, худенький, чуть сгорбленный, с маленьким худым личиком, Рябушкин напоминал взъерошенного задиристого воробья, только что потрепанного в драке.

– Телефон свободен? Начнем трудиться.

Рябушкин все делал быстро, легко: крутил телефонный диск, рассказывал Андрею свежий анекдот, смеялся, но, дозвонившись, тут же обрывал смех и разговаривал серьезным голосом, быстро записывал на листке своим неразборчивым, раздерганным почерком цифры и фамилии. Положил трубку, повернулся к Андрею.

– И последний анекдот…

Но рассказать не успел. Их прервал редактор. Павел Павлович Савватеев, прозванный за свой норовистый характер и упрямство Пыл Пылычем, хмуро поздоровался, откинул назад совершенно седые, но все еще густые к его шестидесяти годам волосы и веером раскинул перед Рябушкиным машинописные страницы.

Он ничего в них не подчеркнул, как обычно, не оставил на полях птичек.

– Не пойдет.

– Почему? Почему не пойдет? – Рябушкин легко вскочил со стула и повернулся спиной к подоконнику, упираясь в него руками. – Объясните.

– Ты прекрасно знаешь.

– Нет, вы объясните!

– Не буду я ничего объяснять. Одно тебе, Рябушкин, скажу – вижу я тебя насквозь. Понимаешь – насквозь. Отсюда всё и вытекает.

Савватеев ушел, а Рябушкин сердито перекинул через стол листки.

– Вот как, Андрюша, писать в наших условиях критику. Дальше корзины она не идет. Ты почитай, тут каждое слово правда.

Андрей прочитал. Рябушкин писал, что в трех совхозах большие приписки в строительстве, переплачивают деньги шабашникам, что местная ПМК регулярно заваливает план. Особенно досталось ее начальнику Авдотьину. Прочитал и недоуменно развел руками:

– Что-то не понятно. Похлестче печатали.

– В том и дело, что печатали-то раньше, да все общо. А у меня конкретные фамилии. Ссориться старику уже не по силам.

– Ну, ты брось, шеф не из трусливых.

– Был, Андрюшенька, был. Дело к пенсии. Вообще-то и мне скоро четыре десятка стукнет. Пора переходить на лирику: «Рано утром, – Рябушкин встал из-за стола и торжественно развел руки, – когда еще рассвет не занялся над селом, знакомой тропинкой, по хрустящему снегу Марья Ивановна идет на ферму…» Прекрасно и хорошо – никого не колышет.

Андрей засмеялся. Рябушкин никогда не писал о «знакомых тропинках», после его фельетонов в редакции разом взрывались все телефоны, но он никогда не терялся – спорил, отругивался и потом все начинал сначала.

– Пожалуй, мы не доживем до твоих тропинок.

– Все может быть, Андрюша. Еще вот так раза два по лбу вдарят…

По коридору снова зацокала острыми каблучками сапог Нина Сергеевна.

– Андрюша, где информация? Полосу надо сдавать.

– Несу, Нина Сергеевна, на машинку несу.

– Медленно, мальчики, медленно работаем. Резину тянем!

Андрей схватил листок со своей информацией, вышел из кабинета и, выходя, увидел – Рябушкин, поджав и без того тонкие губы, комкает и рвет рукопись статьи.

После обеда собрались в редакторский кабинет на планерку. Андрей зашел первым и занял свое обычное место в углу за длинным полированным столом. Ему доставляло удовольствие смотреть, как заходят другие.

Вот, стукнув дверью, быстро, словно впрыгнул, в кабинете появился Рябушкин, кинул на стол тонкий, измятый блокнот, сел, дернул плечами и, глянув на Савватеева, отвернулся к окну. Дверь отворилась медленно, широко, и через порог неторопливо перешагнул замредактора Владимир Семенович Травников. Замом Владимир Семенович работал уже двадцать лет, и редакцию без него невозможно даже представить. Был он очень высокого роста, носил коротковатые брюки и сорок пятого размера ботинки на толстой бесшумной подошве. Он осторожно ходил, мягко и неслышно ставя ступни, осторожно здоровался, подавая длинную слабую руку, осторожно разговаривал, подолгу подбирая слова и заполняя паузы протяжным «э-э-э», поэтому, когда он начинал рассказывать какую-нибудь историю, все маялись, дожидаясь ее конца.

Владимир Семенович сел за стол, положил перед собой толстый, в кожаном переплете, еженедельник и старую ручку с вечным пером.

Нина Сергеевна расстелила перед Савватеевым на столе макет и стала показывать, где какие материалы. Нина Сергеевна всегда торопилась, всегда спешила, и ей некогда было на себя глянуть. Жиденькие, крашеные-перекрашеные волосы растрепались, руки измазаны в типографской краске, где-то торкнулась об стенку, и теперь сзади на черной юбке белело пятно. Мужчины улыбались и отводили взгляды, подсказать, чтобы отряхнулась, было как-то неудобно. Ничего, забежит после планерки в типографию или в корректорскую, там женщины подскажут.

Последним пришел завсельхозотделом Косихин. Молчаливый, с вечно хмурым взглядом. До редакции, куда его перетащил Савватеев, Косихин работал агрономом, и здесь, на новом месте, он все делал, как на поле, по-крестьянски обстоятельно и неторопливо.

– Все собрались, мальчики? Давайте начинать. – Нина Сергеевна отпорхнула от редакторского стола и примостилась за общим. Субботний номер. Вторая полоса вся. На третьей… на третьей… Рябушкин, а где ваш материал по ПМК?

– Мой материал, Нина Сергеевна, в корзине. Да-да, в примитивной проволочной корзине, куда плюют и бросают окурки.

– А можно без ваших вечных шуточек?

– Я завернул статью, – спокойно сказал Савватеев. – Не пойдет.

– А, ну тогда ладно. Я что-нибудь найду. Тут запас еще есть.

Номера на следующую неделю планировали и утрясали долго. Потом Савватеев разносил Нину Сергеевну за ошибку в сегодняшнем номере, наконец утих, закурил и совсем успокоился.

– Хватит, наговорились, работать пора. У кого вопросы?

– Мне надо завтра в Полевское съездить, с письмом разобраться, – официальным голосом и стараясь не смотреть на редактора, сказал Рябушкин.

– Какое письмо?

– От механизатора, Самошкин фамилия. По райпо.

– Письмо отдай Агарину. Он поедет.

– По всем статьям попал я, Павел Павлович, в вашу немилость. Куда мне теперь, «зноем палимому»?

Савватеев, дымя «беломориной», неопределенно махнул рукой – мол, иди куда хочешь.

– Спасибо и на этом. – Рябушкин нахохлился и замолчал.

– Все свободны. Агарин, останься.

Когда все, кроме Андрея, вышли, Савватеев потряс крупной седой головой, потер лоб и поморщился. Редактор молчал, и Андрей ждал, когда он заговорит. Молчание затянулось. Наконец Савватеев, словно очнувшись, поднял глаза. Они были усталыми и грустными.

– Там письмо от Самошкина. Ты повнимательней, поподробней с мужиком поговори. Мудрят наши торгаши чего-то.

– Павел Павлович, у Рябушкина лучше бы получилось, чем у меня.

Савватеев снова надолго замолчал, и Андрей не решился нарушить это молчание вопросом. А хотелось ему спросить: что происходит между редактором и Рябушкиным? Домыслы о пенсии и о желании тихой жизни он откидывал сразу. Не лезет ни в какие ворота. Не такой он человек, Пыл Пылыч.

Крутоярово – не город, не деревня, так, среднее что-то. Многие знакомы, все, однако, друг друга не знают. Но есть свои знаменитости, которых знает каждый. Таким был и редактор районки. То ли он сам гнал коней, то ли судьба их подстегивала, но казалось, что Пыл Пылыч всегда торопился, боясь опоздать… В пятнадцать лет – лесоруб, стахановец, в восемнадцать – секретарь райкома комсомола, в двадцать – командир разведроты, в двадцать пять – председатель райисполкома, в двадцать семь – студент. Были еще и другие должности. В начале шестидесятых за статью, которая шла вразрез с официальной линией, он был исключен из партии, снят с редакторов и работал в Крутояровском леспромхозе простым лесорубом. Потом времена изменились, Савватееву вернули партийный билет и снова назначили редактором.

Все это Андрей хорошо знал и всегда любил Пыл Пылыча, с самого первого дня работы в редакции. Поэтому и не мог согласиться со словами Рябушкина. Не принимала их душа.

– Значит, говоришь, у Рябушкина лучше бы получилось… Видишь ли, Андрей, важно не только как писать, но и с какой душой. Вот все, что я тебе могу сказать. Ты должен сам во всем разобраться и сам все понять. Не хочу я тебе свое мнение вколачивать. Как говорится, иди и гляди. Ну, давай двигай.

3

– Здорово-то здорово, а куда ты в ботинках собрался? Если где сядем, я тебя как отогревать буду?

Так встретил утром Андрея редакционный шофер Нефедыч. Встретил без особой радости.

– Не бойся, Нефедыч, не замерзну. С таким шофером не пропаду.

Тот приосанился. Любил, грешным делом, когда его похваливали. А вот ездить не любил. И Савватеев, не выдерживая, частенько ругался:

– Нефедыч, ты как хитрый мерин: из дому не выгонишь, еле плетется, а домой и понужать не надо – сам скачет. «Апять ряссора паламалась», – передразнивал он его.

– Цела ишшо, – невозмутимо отвечал Нефедыч. – А паламается. Каждый день как заполошные носимся, ремонтировать некогда. А ряссора, она не вечна, хоть и железна.

Сейчас, приосанившись, он глянул вверх, на небо, и сразу сник.

– Куда вас черт тащит в таку непогодь! Кому вы там нужны, без вас не обойдутся.

Ворчал Нефедыч не без основания. В районе свирепствовал буран. Он начал подвывать и закручивать вечером, когда воздух заметно потеплел, потом, к полуночи, завизжал, загукал. И тут же, словно небо прорвалось, густо, большими хлопьями повалил влажный снег. Электропровода натягивались и гудели тугими струнами. То в одном, то в другом месте темноту распарывал частый перебор ярких мгновенных искр от замыканий, они вспыхивали и гасли, не успевая ничего осветить. Стена соснового бора качалась, иногда из глубины или с опушки доносился раздирающий треск, а следом за ним глухой хлопок – значит, выворотило еще одну неустоявшую сосну. Ночью буран не выдохся, разъярился еще сильнее. С крыш полетели плохо прибитые куски шифера.

Поездку можно было отложить на следующий день, но Андрей хотел не только разобраться с письмом, но и побывать на ферме, посмотреть и написать, как работают люди.

В Полевское они пробились только после обеда, когда по трассе прошел мощный бульдозер. Нефедыч так был занят дорогой, что не ворчал, как обычно, ехал молча, лишь иногда сквозь зубы поругивался.

В конторе удалось застать лишь парторга, молодого рыжеватого парня в большущих унтах. Да и тот, натягивая полушубок, уже выходил из кабинета.

– Привет. – Парторг поздоровался и сразу потащил Андрея следом за собой. – Как раз вовремя приехал. Обязательно напиши про наших. Представляешь, света нет, все вручную. Утром, часов в пять, прихожу на ферму, народ уже там… Поехали, поехали, по дороге расскажу.

Возле фермы стояли тракторы, работал передвижной электрический движок. Низкий, тяжелый гуд заглушал голос бурана. Из открытых дверей продолговатого каменного коровника клубами вываливался пар, ядрено пахнущий сухим сеном, молоком, навозом и силосом. Навоз из коровника выносили на носилках, накладывая на них уже мерзлые, серые и ноздреватые куски. Люди работали молча, сосредоточенно. Когда они выходили на улицу, их засыпал снег, когда возвращались, он таял, и одежда волгло шуршала.

Андрей не любил в такие моменты лезть к людям с расспросами. Расспросить, узнать какие-то факты и фамилии можно потом, а сейчас главное – проникнуться общим чувством, проникнуться и сохранить его до той минуты, когда сядешь писать. Тогда найдутся и точные слова, и неказенные мысли.

Подъехал «Беларусь» с цистерной воды. Воду черпали ведрами, она расплескивалась, стекала по железному боку цистерны, и он становился от налипшего снега белым.

– Давай, пресса, помогай трудовому крестьянству. – Парторг подал Андрею пустое ведро, а сам полез на цистерну, заскользил толстыми подошвами унтов по обледеневшему металлу. – Сейчас говорить не с кем, потом…

Андрей таскал воду вместе с другими и ни на минуту не отвлекался, стараясь все запомнить. Вот пожилая доярка с усталым лицом и медленным взглядом вдруг встрепенулась и быстрым шагом, почти бегом, пересекла дорогу низенькому, сухонькому скотнику, который тащил на вилах сено. Пласт был большой, неплотный, и ветер вырывал из него куски, растаскивал и развеивал.

– Ты поменьше не можешь взять?! – выговаривала она строго. – Их еще, буранов, знаешь, сколько будет, а весной чем кормить?!

Мужичок не спорил, не огрызался, только прибавил ходу и скрылся в проеме коровника. Женщина подобрала за ним несколько клочков сена и понесла следом.

А вот долетел обрывок разговора еще двух доярок:

– Подоили-то седни неплохо. Надои вроде не упали, бригадир говорил.

– Слава богу, а то потом две недели догонять надо будет.

Андрей смотрел на простые, не блещущие красотой лица, озабоченные и деловитые, на одежду доярок, волгло шуршащую, и все это было сейчас для него роднее родного, потому что и сам он тоже был занят общей заботой и общим делом.

Он даже забыл на время о письме, с которым приехал в Полевское. А когда неожиданно вспомнил, сразу же попросил парторга помочь найти Самошкина.

– Вон, дорогу чистит. С ночи из бульдозера не вылазит.

Бульдозер виднелся половиной своей кабины недалеко от сенного склада. Глубокая, как траншея, дорога была расчищена.

– Вот он, Иван Иванович Самошкин, собственной персоной. – Парторг подошел к бульдозеру и помахал рукой. Из кабины вылез чернявый широкоплечий мужчина, уже в годах, с острыми темными глазами. Его короткая телогрейка блестела от прочно въевшегося мазута.

– Иван Иванович! К тебе! – стараясь перекричать гул трактора, парторг наклонялся к самому уху Самошкина. – Из редакции! По жалобе!

– А? Не понял. Погоди.

Заскочил в кабину, заглушил мотор. Сразу стало слышно, как задувает буран. Но он уже слабел.

– Жалобу твою, говорю, приехали проверять, из редакции.

– Написала-таки! От зараза, вредная баба! Ну что ты будешь делать! – Иван Иванович шлепнул себя по бедрам и топнул большим подшитым валенком. – От же бабье семя! И фамилию мою поставила, и кавалера ордена приписала, так?

– Совершенно верно, – улыбаясь, отвечая Андрей. Очень уж забавен был Иван Иванович Самошкин в своем возмущении. – А вы что, отказываетесь от письма?

– Да тут дело-то вот какое. – Иван Иванович сдвинул на затылок шапку, такую же черную от мазута, как и телогрейка. – Написано верно. Я ить машину-то не просил, за уборку мне дали как поощрение. Но только стыдно уж – вот так, через жалобу, вырывать.

– А в райпо обращались?

– Ездил. В райцентре был, с рейсом, так прямо в мазутном и заходил к этому главному… как он?.. Козырин? Ничего не скажу, мужик обходительный: «Проходите, садитесь, я вас слушаю. А вот машин, извините, пока нету. Ждите». С тем и домой вернулся. Это по весне еще было, а машину-то мне за прошлую уборку дали. Баба потом еще раз ездила, с тем же вернулась.

– А жена ваша где сейчас – дома?

– У-у, парень, лучше не ходи. До вечера будешь слушать. Я вроде все сказал, а ее не переслушать. Всем баба взяла, но язык – не приведи господи! А вообще, если уж напрямую, лучше бы ее и не давали, эту машину. Бегаешь, как за милостыней за какой. Тьфу! Я больше не нужен? Тороплюсь, мне еще разъезд надо прорыть.

Иван Иванович легко поднялся в кабину. Взревел мотор, и нож бульдозера врезался в глубокий, влажный, еще не улежавшийся снег.

В контору Андрей с парторгом возвращались молча. И только уже потом, в кабинете, парторг с молодой горячностью взорвался:

– Знаешь, мне вот таким мужикам, как Самошкин, стыдно другой раз в глаза глядеть. Стыдно! А я их еще за что-то агитирую! Ладно, тебе цифры надо. Садись записывай.

К вечеру буран стал замирать. Слабели его порывы, затихали громкие взвизги. Быстро опустились сумерки. К поселку Веселому, который стоял в двух километрах от Крутоярова, подъезжали уже в темноте. Фары, вильнув длинными лучами на повороте, выхватили невысокую фигуру. Нефедыч, обычно не жаловавший пассажиров, затормозил:

– Гонит же куда-то бедолагу в таку непогодь.

Бедолагой оказалась невысокая, худенькая девушка.

Она нерешительно приблизилась. Нефедыч включил в кабине свет, строго прикрикнул:

– Лезь быстрей! Особого приглашенья ждешь?

Андрей открыл дверцу. Девушка смущенно и благодарно посмотрела на него и кивнула. Нефедыч щелкнул, выключая лампочку в кабине, и тронул машину. Но Андрей успел разглядеть глаза девушки. Они показались ему знакомыми, словно он уже где-то видел их.

В центре Крутоярова девушка попросила остановиться, поблагодарила, вышла. Невысокая худенькая фигурка скрылась за крайними домами, и Андрей неожиданно вздрогнул… Он слабо запомнил лицо матери, а вот глаза помнил, вспомнил и сейчас…

Он только что проснулся, когда она подошла к нему, поцеловала и сказала, что скоро вернется. Стукнули двери. Андрей выскочил из-под одеяла и подбежал к мерзлому окошку, протаял дыханием ледок и в маленькую дырочку увидел, как мать, часто оглядываясь, идет с отцом по переулку. И так четко видится, вспоминается ему сейчас, уже взрослому, мать: белый, ослепительно-белый переулок под морозным солнцем и посредине его – мать в черном пальто. Из больницы она не вернулась…

И вот встреча с этой девушкой, ее глаза… глаза незнакомого человека и глаза матери до удивления схожи. И тот же теплый взгляд…

Тетя Паша, как всегда, ждала Андрея, не ложилась. По телевизору показывали иностранный детектив, и в избе слышалась неумолкающая пальба. Тетя Паша от выстрелов пугливо вздрагивала, озиралась, но телевизор не выключала. Заметив усмешку Андрея, пояснила:

– Скучно мне, Андрюшенька, одной-то. Всякие мысли в голову лезут.

– Придется жениться и подарить тебе ляльку, – пошутил Андрей.

– Вот бы ладно было…

Они досмотрели с тетей Пашей детектив, и Андрей пошел спать. Но уснуть не мог, снова и снова вспоминал все случившееся за день и, уже засыпая, уже в полусне, увидел, как наяву, теплые материнские глаза.

4

Красное кирпичное здание райповской конторы стояло в самом центре Крутоярова. Высокое крыльцо, тяжелая, внушительная дверь, обитая железом. Она была на толстых, тугих пружинах и, если ее забывали придерживать, оглушительно, как взрыв, хлопала. В узком коридорчике, на старых, ободранных стульях сидели и курили грузчики, кого-то ждали. Из дверей кабинетов доносились стуканье машинок, щелканье арифмометров и невнятный, слитный гул голосов.

Приемная председателя райпо Козырина находилась в самом конце коридора; войдя в нее, Андрей словно очутился в другом здании. Щелястые, плохо покрашенные полы сменились красивым, ярким линолеумом, грязно-синяя краска стен – полированным, приятным для глаз деревом, ободранные стулья – рядами удобных кожаных кресел.

Увидев эту перемену, Андрей понял, как стушевался и растерялся здесь Иван Иванович Самошкин. Пока он шел в своей рабочей одежде мимо грузчиков, он еще чувствовал себя нормально, а войдя в приемную, конечно же растерялся.

– Вы к кому? – Пухленькая, как пышка, секретарша, затянутая в узковатые для нее джинсы, оторвалась на минуту от пишущей машинки.

– Я из редакции. Агарин. Мы по телефону с Петром Сергеевичем договаривались.

Секретарша поднялась, качнула бедрами, скрылась за дверью, вышла.

– Проходите.

Навстречу Андрею поднялся из-за стола стройный мужчина с благородной сединой на висках и с небольшими, аккуратно подстриженными усами. Козырин Петр Сергеевич. И в одежде, и в облике, и даже в том, как аккуратно были подстрижены красивые черные усы, – во всем у него была своя четкая продуманность: ничего лишнего, все строго, официально. И голос мягкий, ровный.

– Присаживайтесь, Андрей Егорович. Разрешите, я с письмом ознакомлюсь.

Козырин аккуратно вытащил письмо из конверта, аккуратно снял скрепку, отложил редакционный бланк в сторону и, сохраняя на лице строгость, стал читать. Прочитал, скрепкой приколол редакционный бланк, вложил письмо в конверт и протянул Андрею.

– Самошкин, конечно, прав. Но нет у нас возможности продать ему сегодня машину. Я же ведь не завод, не выпускаю их. И тем более, как вам должно быть известно, разнарядку дает райисполком. Нет машин. Если нужен официальный ответ, мы напишем.

Андрей растерялся. Пока он собирался с мыслями, Козырин поднялся из-за стола и протянул руку. Задерживаться дольше было уже глупо. Пожал сухую ладонь и вышел. Проскочил мимо пышной секретарши, и вот уже позади сверкающая приемная, а впереди длинный коридор со щелястыми полами, где на стульях по-прежнему сидели и курили грузчики. Дверь за ним оглушительно хлопнула.

На крыльце Андрей глубоко вдохнул морозный воздух и с силой пнул низенькую оградку. Он понимал, что Козырин его просто-напросто вежливо выставил, называя по имени-отчеству, как в свое время выставил и Самошкина. Вернуться? А что сказать? Андрей спрыгнул с высокого крыльца и быстро пошагал к редакции.

День стоял морозный, солнечный. Из школы с визгом и криком бежали розовощекие ребятишки. Мимо проносились машины, обдавая снежным ветерком и горьковатым запахом бензина. Белизна свежего снега, еще не присыпанного сажей, и брызжущий солнечный свет резали глаза до слез. По дороге Андрей успокоился и через полчаса, рассказывая Савватееву о своем посещении райпо, говорил спокойно, стараясь доложить коротко и ясно.

Савватеев лохматил растопыренными пальцами седую шевелюру, густо дымил «беломориной», внимательно слушал. Он умел слушать молча, не задавая вопросов, глядя прямо в глаза собеседнику. И тем, кто рассказывал, всегда казалось, что эти глаза видят насквозь.

– Вот так, – закончил Андрей. – Машины, наверное, на сторону уплыли.

– Мыслим мы с тобой верно, только доказать пока не можем. – Савватеев поморщился, сунул «беломорину» в пепельницу. – А доказывать надо. Значит, так. Первым делом выясни – сколько машин поступало в райпо, когда, кому проданы. Посмотри райисполкомовский список. Короче говоря, досконально все выясни, разложи по полочкам. А уж с этими фактами я сам в райком пойду… Кстати, – он похлопал по толстой пачке только что прочитанных рукописей, – отлично о Полевском написал. Молоток!

Молоток – это была высшая савватеевская похвала. Андрей зарозовел. И так, с розовым лицом, вышел из редакторского кабинета.

– Что, нагорело? – едва не налетев на него, встревожилась Нина Сергеевна. – За что?

– Да нет, нормально.

– Ну и хорошо. А чего красный?

– Жарко, вот и красный.

– Здоровьем, значит, пышешь. Подборочка писем за тобой. Не забыл?

– Помню, Нина Сергеевна.

– Ну и прекрасно. Все прекрасно в этом мире…

И она заторопилась на первый этаж, в типографию. Сзади на юбке у нее снова красовалось большое известковое пятно. Андрей невольно улыбнулся, глядя вслед неугомонной Нине Сергеевне.

– Чего лыбишься? Пальчик показали? – серьезно спросил Косихин, проходивший по коридору.

Андрей отмахнулся и заспешил в кабинет, где звонил телефон. Но в кабинете сидел Рябушкин и, подняв трубку, уже разговаривал. Закончил, положил трубку и повернулся.

– Ну, Андрюша, как обстоят дела на фронте восстановления справедливости? Чем закончился поход?

– Да пока ничем.

– А если подробней?

Андрей рассказал.

Рябушкин откинулся на спинку стула и тихонько засмеялся.

– И веришь, что в райкоме, когда ты добудешь факты, всё поставят на законные места? Господи, уберите его отсюда, я не могу смотреть на эту святую наивность.

– Тебя никто к этому не принуждает, – обозлился Андрей.

– А жаль, что мне письмо не попало. Жаль. Он бы у меня по-другому заговорил. Я бы с него сбил спесь! – Рябушкин потряс крепко сжатым сухоньким кулачком.

Андрей, глядя на него, молча согласился. Да, Рябушкина так просто из кабинета не выставить. Андрей хорошо помнил, как они однажды, через месяц после рябушкинского фельетона о ПМК, пришли к ее начальнику Авдотьину проверять, что же изменилось. Только открыли дверь, а лысоватый, с брюшком Авдотьин уже вскочил с кресла, словно катапультировался оттуда, вскочил и сразу закричал:

– A-а! Явился, мудрец! Я тебе по телефону что говорил?! Чтоб ноги не было! Не понял? Чтоб ноги у меня в ПМК не было!

Андрей опешил. А Рябушкин спокойно поправил очки, снял лохматую шапку и сел на стул. Авдотьин задохнулся, на некоторое время замолк. Потом закричал с новой силой:

– Ты что, не понимаешь?! Дурачком прикинулся?! Я кому сказал – чтоб ноги не было! Всю грязь на меня вылил, писака! Зачем приехал?!

– У меня голос тихий, я не могу вас перекричать.

Авдотьин ударил кулаком по столу, плюхнулся в кресло. Губы у него дрожали, лысина покраснела. А Рябушкин, словно ничего не случилось, поправлял указательным пальцем очки на переносице, смотрел на Авдотьина и четко, старательно объяснял:

– После фельетона, по поводу которого вы так разъярились, прошел месяц. Согласно требованию райкома партии, мы должны проверить, что сделано.

С лысины Авдотьина медленно сходила краска. Он, видно, овладел собой, отвернулся к окну.

– Смотрите, только уходите быстрей отсюда.

– Нам главный инженер нужен, чтобы познакомил с делами.

Авдотьин, упорно стараясь не глядеть на них, нажал кнопку селектора.

– Виктор Иванович? Сейчас из редакции придут к тебе. Почему к тебе? Да потому, что у меня сил нет на этих типов глядеть!

– Спасибо. – Рябушкин вежливо поклонился.

Авдотьин проводил их взглядом, от которого можно было зажигать спички…

Да, действительно, письмо надо было отдать Рябушкину. Он бы это дело раскрутил. И все-таки… Что же все-таки имел в виду Савватеев, когда говорил о том, что важно не только написать, важно еще – с какой душой. Андрей внимательно вглядывался в сидящего напротив человека, словно видел его впервые. Так вглядываются в глубокий, темный колодец, пытаясь там, далеко внизу, разглядеть – есть ли вода. Но дно колодца скрыто влажным мраком, и надо дождаться того момента, когда высоко поднимется солнце, когда его свет хлынет в глубину темного сруба и высветит воду. И тогда увидишь, какая она: чистая, прозрачная или застоявшаяся, покрытая зеленью…

Андрей перекладывал на столе бумаги и не переставал украдкой наблюдать за Рябушкиным. Тот, чуть наклонив маленькую взъерошенную голову и поддернув вверх острое плечо, писал, заполняя страницу быстрым, нервным почерком.

Андрей спохватился. За ним была еще подборка писем, а он сидел и ничего не делал. Письма он обработал быстро. Отнес их на машинку, а сам оделся и вышел из редакции. Надо было выяснить, как советовал Савватеев, куда исчезли машины. Делом это оказалось несложным.

За последнее время в район поступило двадцать две машины. В старом райисполкомовском списке Андрей отчеркнул стоящие впереди двадцать две фамилии и потом с этим списком пошел в ГАИ. Среди владельцев автотранспорта пять человек, указанных в списке, не значились. Не значилась и фамилия Ивана Ивановича Самошкина. Становилось яснее ясного, что пять машин проданы людям, которые к райисполкомовскому списку никакого отношения не имели. Но если Козырин сделал это сам, своей рукой, то почему его не одернули в райисполкоме?

Вопрос оставался пока без ответа.

5

Дверь неслышно открылась, и в проеме показалось пухлое, розовое лицо секретарши.

– Петр Сергеевич, – она пыталась сохранить серьезность, но ее губы так и дергались, так и хотели раздвинуться в заговорщицкой, понимающей улыбке. – К вам Жданова, из облпотребсоюза. Пустить?

Козырину не нравилось едва сдерживаемое желание секретарши улыбнуться, и он недовольно поморщился. Лицо в проеме двери мгновенно стало официально-строгим.

– Пусть зайдет.

Он поднялся из-за стола и стоя встретил темноволосую полную женщину с печальными глазами. Она вошла осторожно, неслышно и так же осторожно, неслышно присела на стул.

– Что, Надежда, закончили ревизию?

– Закончили. – Голос у нее был низкий, грудной и как нельзя лучше подходил к ее внешности. Уютом, покоем дохнуло на Козырина, и он невольно нагнулся, погладил рукой тугое, полное плечо, плотно обтянутое шерстяной кофточкой.

Их связь тянулась уже давно. Впервые встретив Надежду в просторном и гулком коридоре облпотребсоюза, замотанный делами и злой, как черт, Козырин поразился ее тихой ласковости и не переставал поражаться до сих пор.

Надежда прижалась к его пальцам щекой.

– Устала, не могу. В глазах все еще цифирь прыгает.

– Бабки нормально подбили? Тютелька в тютельку?

– Как всегда. Завтра домой надо ехать, ты бы билет на поезд заказал.

– Никаких билетов, на моей машине уедешь. А сегодня будем отдыхать. Идет?

– Едет, – тихо улыбнулась Надежда.

Козырин подвинул к себе телефон, набрал номер.

– Столовая? Девочки, Козырин. У вас там сотенки пельменей не найдется мороженых? Хорошо, Авдотьин заедет, отдайте ему.

Он вдруг хитровато подмигнул Надежде и снова набрал номер.

– Авдотьина сейчас напугаю. Алло. Ты, Авдотьин? Здорово, старая перечница. «Шигули»-то у твоего друга еще бегают? Ну, вот пусть готовится объясняться. Да и до твоих тоже, наверно, очередь дойдет. Тут разнюхали, как они к вам попали. Так что готовься. – Козырин сморщился и убрал трубку от уха. Было слышно, как что-то испуганно и неразборчиво кричит Авдотьин. – Ладно, не падай в обморок, я шучу. Поехали. Свежим воздухом подышим. С Надеждой. В столовой пельмени возьмешь и к Макарьевской избушке.

Друзей у Козырина в районе не было. Его знало огромное количество людей, и многие желали бы завести с ним дружбу, но он этого не позволял. Приятельские отношения поддерживал только с Авдотьиным, хотя трудно было найти людей более разных. И только с ним позволял себе Козырин выезжать, как он любил говорить, «на предмет подышать воздухом».

Макарьевская избушка стояла километрах в десяти от Крутоярова. Раньше в ней жили сборщики живицы, летом, во время сезона, здесь стояли бочки, хранился инструмент. Выкачав из сосен смолу, сборщики ушли дальше, в бор, а избушка, еще крепкая, не тронутая гнилью, осталась пустой. Года полтора назад сюда случайно, собирая грибы, заехал Козырин. Избушка ему понравилась. Он подлатал крышу, переложил печку и частенько наезжал, скрываясь здесь от излишне любопытных глаз. Со всех сторон избушка окружена густым сосняком, с дороги ее не видно – тихое, спокойное место.

Козырин с Надеждой приехали первыми. «Уазик» едва пробился по глубокому снегу до поляны. Когда заглох надсадный вой мотора, стало слышно, как в верхушках сосен слегка шумит легкий ветерок, спуская на землю синеватые дорожки сухого снега.

– Красота-то какая!

Надежда вышла из кабины и, раскинув руки, замерла. Но тишину снова нарушил вой мотора. По уже проложенному следу из-за сосен лихо выкатилась еще одна машина, и вот, не смолкая, уже разносится громкий голос Авдотьина. Он говорил без остановки и без передышки. Ему вторила не первой молодости девица с накрашенным лицом, приехавшая вместе с ним. Девица, табельщица из ПМК, стала ездить со своим начальником недавно, а в такой «высокой» компании вообще оказалась впервые. Она смущалась, но показывать свое смущение не хотела, больше, чем следовало, говорила и громче всех хохотала. Козырин свел у переносицы брови, но промолчал.

Печку в избушке решили не топить, а развести костер прямо на поляне и на нем варить пельмени. Машины отогнали к крайним соснам, и Авдотьин не упустил момента заглянуть в кабину козыринского «уазика». Его чуть припухлые глаза загорелись.

– Нет, ну живут же люди! И телевизор есть, и магнитофон, и рация. Как на проклятом Западе! А отделана! Игрушка! Давай, Петр Сергеевич, махнем не глядя. Твой «мерседес» и моя телега!

– Ой, не могу! Не могу! – закатилась девица.

– Авдотьин, кончай, вари пельмени.

Авдотьин с сожалением и тяжелым вздохом захлопнул дверцу «уазика», самой лучшей машины в районе, и взялся распоряжаться у костра. Маленького роста, толстенький, с круглым раскрасневшимся лицом, в распахнутом полушубке, он напоминал расторопного, хозяйственного мужичка, который простоват на вид, но себе на уме.

– Вот раньше в Сибири пельмени делали, – говорил Авдотьин, прицепляя к крючку треноги плотно набитый снегом большой котелок, – это наука целая была! А теперь… Все на потоке: тяп-ляп и готово. В городе как-то купил пельмени – резина первоклассная, хоть колеса делай.

Девица захлебнулась смехом и сквозь смех выдавила из себя:

– Ешьте рыбку, она богата фосфором. А он отвечает: я же не фонарь, чтобы светить… Ой, не могу! Не могу! – И она снова без удержу хохотала.

Надежда стояла у сосны, прислонив щеку к шершавой холодной коре, смотрела на суетливо снующего Авдотьина, на хохочущую девицу, на сосредоточенного и серьезного Козырина, который вынимал свертки и бутылки из своей машины, смотрела, и с ее полных, красивых губ не сходила печальная улыбка.

Все, что происходило, и все, что будет потом, она хорошо знала и могла бы рассказать с подробностями. И все это, хорошо знакомое, не доставляло ей никакой радости, никакого удовольствия – ничего, кроме усталости и скуки. Но она свои чувства умело скрывала за печальной улыбкой, без которой ее нельзя было представить.

Пельмени сварились. Из большого закопченного по бокам котелка упруго валил пар. Авдотьин раскраснелся еще больше, замахал руками, из него посыпались, как семечки из порванного мешка, анекдоты. Девица заливалась смехом, слушая их, и время от времени вскрикивала:

– Не могу! Ой, не могу!

– Слушай, Авдотьин, – прервал его молчавший до сих пор Козырин. – Говорят, ты рабочих с моей хатенки снял. Как это называется?

Авдотьин осекся на полуслове, вытер красное лицо и заторопился:

– Да понимаешь, Петр Сергеевич, тут такая хреновина. Жалобы пишут – народ замерзает… А мы ж к котельне пристройку не доделали. Воронихин меня в райком – такую баню устроил… Куда денешься?

– А куда я денусь? – Козырин поморщился и свел над переносицей брови. – Договаривались – осенью кончить. Теперь – зима. Зря, видать, мой корм идет…

– Да, брось, Сергеич, все будет как надо. Рабочих завтра же направлю. Отделаем твою хатенку – лучшая в Крутоярове будет. Да, – словно вдруг вспомнил Авдотьин, – ты с новым вторым не встречался еще с глазу на глаз? Что за мужик? По-моему, они с первым, с нашим Воронихиным, долго не поработают. В субботу, смотрю, за мясом с сумочкой на базар подался. Где это видано?

Козырин быстро и сердито глянул на него, поднес к губам мизинец и прикусил его, показывая, что Авдотьину то же самое нужно проделать со своим языком. Тот осекся.

У костра просидели до позднего вечера. В темноте уже стали собираться. Авдотьин тяжело забрался в кабину своей машины, включил фары, завел мотор и вдруг выскочил, словно его ошпарили.

– Сергеич, а Сергеич, – звал он Козырина, отходя в сторону. – Иди глянь…

Когда Козырин подошел, протянул ему клочок бумаги:

– Вот, на руле прямо…

На мятом листке из записной книжки нервным, бегущим почерком были накиданы две строчки: «тт. Авдотьин и Козырин, зайдите по поводу вашего поведения завтра в редакцию. Рябушкин».

Козырин хмуро скомкал листок, бросил его и втоптал в снег.

– Плюнуть и забыть.

– Ага, – горячо зашептал Авдотьин, стараясь, чтобы его не услышала девица. – Хорошо тебе, ты свою бабу в руках держишь, а у меня – тигра! Сожрет, ни одной косточкой не подавится. Да и дочка большая уж. А если раззвонит? Откуда его черт вынес!

Авдотьин проворно забежал за машину и увидел, что на снегу, исчезая в густом сосняке, выдавлены две неглубокие полоски от лыж.

– То ли специально за нами следил! От гад, а!

– Перестань, не трясись, – одернул его Козырин. – Поехали! И не вздумай завтра никуда идти!

– Тебе хорошо говорить…

Авдотьин поплелся к своей машине.

Особняк себе Козырин строил на самой окраине Крутоярова. Густые сосны с опустившимися от снега ветками почти вплотную подступали к двухэтажной каменной коробке, которая сейчас, в темноте, виделась мутной и расплывчатой. Машина остановилась возле крыльца. Яркий свет фар выхватил из густых зимних сумерек стену, аккуратно выложенную из белого и красного кирпича, затейливо разукрашенные перила и два высоких окна со стеклами, густо затянутыми изморозью.

Особняк был почти готов, оставалось только отделать его внутри, и вот с отделкой-то Авдотьин тянул.

Замок промерз, Козырин долго возился, пока провернул ключ. Со скрипом распахнул дверь, первым шагнул в темноту, нащупал выключатель.

В одной из маленьких комнаток на первом этаже стояли кровать, столик и огромный самодельный калорифер. Он мгновенно накалился, загудел красным нутром, и по комнатке поплыл ощутимо теплый воздух.

Надежда, не раздеваясь, присела на стул, откинула голову. Ее лицо было немного бледным, и поэтому еще темнее казались гладко зачесанные волосы.

Она перебирала в памяти сегодняшний вечер, словесную шелуху, которой сыпал Авдотьин, и ей хотелось поднять руки, оттолкнуть от себя все то, что сегодня было. Оставить лишь шершавую, холодную кору сосны, к которой она прислонялась щекой, синеватые дорожки мелкого снега, слетающие с веток на землю, вымерзлое, белесое небо и свежесть, чистоту зимнего воздуха, которым она с радостью дышала в бору. Такого свежего, чистого воздуха ей не хватало в отношениях с Козыриным, потому что к ним, к этим отношениям, словно удушливый дым с хлопьями сажи из коптящих труб, примешивались разные Авдотьины, суетящиеся возле Козырина с вечно вопросительными взглядами, в которых ясно читался один и тот же вопрос – сколько стоит?

Надежда пыталась оградить Козырина от людей, бывших рядом с ним. Для этого в ее распоряжении не было никаких иных средств, кроме слов. Но слова ее доходили до Козырина как сквозь вату, теряя первоначальный смысл и тревожную боль. Но она все-таки надеялась, что придет время, и слова ее, даже сквозь вату непонимания, зазвучат громко и весомо, заставят задуматься.

– Петр, от Авдотьина и его подруг меня тошнить начинает. Неужели ваше Крутоярово так бедно на приличных людей? Что ты в нем нашел? Такой друг…

– Нынче друзей нет, – негромко, но властно прервал ее Козырин. – Нынче, Надя, есть только хорошие знакомые. Чай будешь пить? Или кофе?

– Давай кофе, покрепче.

Надежда сидела в той же позе, закрыв глаза, бессильно опустив руки. Мельком взглядывая на ее бледное лицо, на ее безвольно опущенные полные руки, обтянутые шерстяной кофтой, Козырин испытывал тихое спокойствие, мягчел, как мягчеет в теплой воде сухарь. Он не знал, да и не спрашивал никогда самого себя, любит ли он Надежду. Ему было с ней хорошо и покойно. А большего он не желал.

Козырин женился давно, женился, следуя совету своего начальника, бывшего председателя райпо Кижеватова. Тот мужик был прямой и говорил прямо: «Ты найди себе простую деревенскую бабу. Чем проще, тем лучше, чтобы она на тебя, как на икону, пялилась. И будешь жить без забот». Козырин так и сделал. Жена смотрела на него, как на икону, старательно обстирывала, обшивала, кормила и была без претензий. Козырин легко сходился с другими женщинами, легко расставался с ними, но ни с кем не испытывал такого душевного удобства, как с Надеждой.

Вместе с теплым воздухом от калорифера по комнате поплыл густой аромат кофе. Надежда открыла глаза.

– Уже готово? Из тебя получился бы прекрасный повар.

– Говорят, что я и торгаш неплохой.

– Говорят… Про тебя много чего говорят.

– А что конкретно?

Надежда не ответила, вскинула руки, пригладила и без того гладкие волосы, поднялась со стула.

– Знаешь, давно хочу спросить: ты кого-нибудь любил, кроме себя? Ну, допустим, еще на заре туманной юности?

Козырин дернулся и резко повернулся. Он не выносил разговоров на такие темы.

Надежда заметила, как он нахмурился, заметила, как он дернулся, и заторопилась:

– Ладно, не отвечай. Я так, сдуру. Мы хорошие знакомые. А хорошим знакомым, по нынешним правилам, таких вопросов не задают.

– Что с тобой?

– Так, бабья дурь, не обращай внимания. Давай кофе пить…

Ночью Козырин поднялся, чтобы включить калорифер – в комнате заметно похолодало. Щелкнул выключателем и невольно посмотрел на лицо спящей Надежды. Ее губы страдальчески морщились. Ресницы беспокойно вздрагивали, она словно хотела и не могла открыть глаза. Ее беспокойство во сне неприятно поразило Козырина, как недавно поразил неожиданный вопрос.

Любил ли он кого-нибудь, кроме себя? Конечно, любил! Только забыл, сам себя заставил забыть.

Козырин выключил свет, присел на корточки возле красного калорифера, протянул руки к теплу. И, возвращаясь к вопросу, на который не ответил, вдруг вспомнил ночной поезд, жаркое купе… Но тут же тряхнул головой и резко поднялся. В ящике стола на ощупь нашарил таблетку, проглотил ее, не запивая. Дождался, когда веки стали наливаться тяжестью, и осторожно, чтобы не разбудить Надежду, прилег на кровать. Уснул сразу.

…Поезд гремел, набирая ход, рывками дергал вагоны, летел быстрей и быстрей. А казалось, что он еле ползет, еле движется. Козырин вез тяжелобольную, беспомощную мать в городскую больницу. Возле матери хлопотала медсестра. Когда тонкая и блестящая железная игла вонзалась в сухую, сморщенную руку, он отворачивался. Прекращались стоны, и слабый, с перерывами, голос матери просил, умолял:

– Петенька, дай слово. Скажи, что уйдешь. Не по тебе эта работа, не по твоему росту…

Он обещал, давал слово и сам искренне верил в тот момент, что сдержит его. А когда снова начинались стоны, молил только об одном – скорей бы доехать до места, скорей бы кончилась длинная, бессонная ночь…

Козырин проснулся от легкого прикосновения Надежды. Теплой ладонью она трогала его за плечо. Вскинулся на кровати.

– Ты так страшно кричал во сне. Да и вставать уже пора. Утро.

Козырин молча оделся, молча поставил кофе и вдруг повернулся к Надежде, которая причесывалась у зеркала.

– Знаешь, Надя, ты вчера спрашивала… Любил я… Очень любил одну женщину. Больше, чем самого себя. Ее звали Глафира Ивановна Козырина.

– Мама?

– Да.

Ему стало легче дышать, словно он свалил с плеч какую-то часть тяжелого груза. Надежда смотрела на него спокойными и печальными глазами. Эти глаза все понимали, им ничего не требовалось объяснять.

Над Крутояровом еще висели синие сумерки, когда Козырин подъехал к дому своего шофера. Разбудил его, и тот, поняв с полуслова, засобирался в город.

– Ну что, Надя, до встречи, – попрощался Козырин.

– Когда в город приедешь?

– Пока не знаю. Я позвоню.

– Домой хоть зайди, жене покажись.

Козырин невесело улыбнулся, кивнул головой и пошагал на работу.

Надежда прижалась в углу на заднем сиденье машины, равнодушным взглядом скользила по стене заснеженного бора, потом закрыла глаза и представила себе Козырина. Как он уверенно проходит в свой кабинет, как уверенно занимает свое место за столом, как уверенным и неторопливым голосом ведет утреннюю планерку и навряд ли вспоминает сегодняшнюю ночь и их разговор. Он уже там, в своих делах и заботах, и принадлежит только им. А она так не может. Она еще долго будет вспоминать и перебирать их нынешнюю встречу, каждое слово, каждый жест, и этим будет жить до следующего удачного случая, когда они снова окажутся вместе.

Усмехнулась, подумала: «Верная до гроба любовница. И сама такую долю выбрала, добровольно».

Да, она сама выбрала себе долю. Козырин налетел на нее, как внезапный вихрь, закружил, поднял и понес. Она не успела опомниться, не успела ни о чем подумать, а уже летела в плотных свистящих струях вихря, но – странное дело! – не пугалась, а даже с удовольствием отдавалась той силе, которая ее закружила. Сила и уверенность – вот чем покорил ее Козырин. А она как раз искала мужскую силу и мужскую уверенность, которые стали, как она считала, редкостью. Не хотела Надежда походить на некоторых своих подруг, пытавшихся взвалить на себя сразу две ноши – мужскую и женскую, она хотела нести только свою, определенную ей природой ношу любви. Понимал это или нет Козырин – она не знала, да и какая разница, понимал или нет, главное – он ничего не перекладывал с себя на нее. И это постоянное ощущение силы, словно магнит, притягивало Надежду, не давало уйти, хотя ей многое и не нравилось в жизни Козырина. Но она верила в свою любовь и верила в то, что со временем уведет Козырина от беды. Ведь лучше любящей женщины этого никто не сможет сделать.

«Никто. Только я», – подумала Надежда и, успокоенная этой мыслью, открыла глаза, улыбнулась яркому, красному солнцу, поднимающемуся над белыми высокими соснами.

6

Рябушкин, еще не успев снять пальто и лохматую шапку, предупредил Андрея:

– Ты никуда не убегай, сейчас здесь спектакль будет разыгрываться. Великолепный!

– Что такое?

– Увидишь.

Он потер руки. Работать не начинал. Сидел и ждал.

Примерно через полчаса в кабинет влетел Авдотьин. Красный, запыхавшийся, он затравленно оглянулся, словно за ним гнались, и уставился на Андрея.

– Ничего, товарищ Авдотьин, можно говорить и при нем, – заверил Рябушкин.

– Да я бы это…

– Ничего, ничего, он парень хороший. – Лицо у Рябушкина было серьезным, строгим. – Ну и как вы объясните?

– Как объяснить! Да вы что, сдурели? Без ножа режете! Ну, вышло так. Договоримся как-нибудь…

Авдотьин был напуган. Поэтому и не послушался совета Козырина. Всю жизнь он боялся своей жены, боялся так, что терял способность здраво рассуждать. Потерял он ее и сейчас, даже не замечал, что Рябушкин над ним откровенно издевается.

– Трудно договориться, товарищ Авдотьин. Использование служебной машины в личных целях – раз, пьянка в рабочее время – два, в-третьих – морально-бытовое разложение… Вашей жены я что-то там не заметил.

Авдотьина прошиб пот. Было даже видно, как лоб у него влажно заблестел. Вытерся платком, присел на стул, снова посмотрел на Андрея.

– Так что будем делать, товарищ Авдотьин? Сочиним фельетон или так в райком сообщим, без огласки?

– Да не надо! Я больше не буду! Вот честное слово!

Авдотьин приложил к груди руку, круглое лицо сморщилось – жалко было смотреть. Рябушкин строго молчал.

– Как-нибудь договоримся. Люди же мы.

– Конечно, люди. Именно поэтому, товарищ Авдотьин, я и буду молчать. Идите с богом! И очень прошу – не забывайте.

– Да что вы, какой разговор! Спасибо.

Авдотьин вскочил со стула, часто закивал головой и задом пошел к двери. Как только дверь закрылась, Рябушкин ничком лег на стол и захохотал. Он хохотал до слез, Андрей его ни разу таким не видел. Наконец успокоился и только тогда рассказал Андрею, что случилось.

– У меня же отгул вчера был за субботу. Решил на лыжах прокатиться. Скольжу потихоньку, глядь – уже возле Макарьевской избушки. И вот вам прекрасное зрелище. Две машины стоят в кустиках, а на поляне – костер. Авдотьин и Козырин. Пельмени варят, а сами уже хорошие. Бабенки с ними, видно, для снятия стресса. Короче говоря, пир горой и пыль столбом. Ну, я постоял, посмотрел на этот бедлам. Написал записочку и осторожненько в машину положил… Видишь, один уже прибежал. Теперь будем второго ждать. Привыкли, что им все можно. Как же! Ну, ничего, мы еще будем поглядеть.

Сухонький кулачок Рябушкина тихо, но твердо опустился на стол.

– А ты как думаешь, дорогой Андрюша? Смотрю на тебя, все молчишь, молчишь, какой-то ты неярко выраженный, я бы сказал.

– А я тебя еще не понял. Одно скажу – смотреть на тебя и на Авдотьина тоже – противно. И не знаю пока, зачем это тебе нужно.

– Что же, – задумчиво протянул Рябушкин, – совсем неплохо, что ты, братец, думаешь. У нас тут мало кто думает, чаще рассчитывают, как в шахматах.

Договорить ему не дал телефонный звонок. В кабинете было два спаренных аппарата, и оба звенели так оглушительно, что иногда заставляли вздрагивать. Рябушкин и сейчас вздрогнул, передернул плечами.

– Да.

И тут же заулыбался, глазами показал Андрею на второй аппарат. Андрей поднял трубку, услышал усталый, спокойный голос Козырина:

– Ты что, сукин сын, попугать меня решил? Ну, молодец, голова садовая. И когда только выследил. Так вот слушай. Я тебе не Авдотьин, на полусогнутых не побегу, я тебя в гробу видел в белых тапочках. Если раззвонишь, с землей смешаю, до отрыжки будешь икать…

Казалось бы, такие слова нельзя произносить тихим, усталым голосом, их можно только кричать, но Козырин не кричал, а почти шептал, словно на ухо:

– Усвоил, бумагомаратель? Желаю творческих успехов.

Рябушкин с остервенением бросил трубку, она звякнула и упала с аппарата – раскачивалась у самого пола на распрямившемся шнуре.

– Ах, сволочь! Силу чует! С-с-сволочь! – словно выплюнул.

Крутнулся посреди кабинета, кинулся к вешалке, нахлобучил шапку, схватил пальто и выскочил в коридор.

До самого вечера Рябушкин в редакции не появился. А на следующий день он позвонил Савватееву, сказал, что заболел. Савватеев не удивился: в Крутоярове свирепствовал грипп.

Небритый, в измятой рубахе, Рябушкин, взяв в больнице справку – он и впрямь заболел, – третий день слонялся из угла в угол, переживая свое поражение, снова и снова вспоминая спокойный, равнодушный голос, каким отчитывал его Козырин. Вспоминал, вздрагивал плечами и про себя повторял: «Нет, мы еще посмотрим… Мы еще вылезем на гребень жизни…»

И еще думал о том, что время уходит, что он этого времени потерял много и бездарно…

Семь лет назад на маленькой автостанции какого-то райцентра, Рябушкин теперь даже толком не помнил какого, он сидел на лавке. Без денег, в легоньком плащишке, в старых промокших туфлях, и не знал, куда преклонить свою голову. С похмелья тело мелко и противно дрожало. Накануне он где-то уронил очки, одно стекло вылетело, второе треснуло, и теперь все виделось как в тумане.

Если бы случайно кто-нибудь из старых университетских друзей увидел Рябушкина, он бы ужаснулся. Как? Каким образом? Неужели любимец факультета, капитан кавээновской команды стал забулдыгой? Тот самый Рябушкин, остроты которого сразу подхватывались и разносились по всему университету!

А получилось именно так. Молодежную газету, куда его направили, Рябушкин принял как досадный, но необходимый промежуток.

Скоро жизнь изменится, думал он. Ему уже виделись зарубежные города, стук телетайпов, собственная фамилия, набранная крупным шрифтом в больших газетах, – все скоро должно было прийти. Но не приходило. Другие люди поднимались вверх, а он оставался на месте, словно прицепленный к тяжелому якорю. Те, которые поднимались, считал Рябушкин, были глупее его. Глупее, бездарнее. Переживать их взлеты становилось все тяжелее.

Рябушкин запил. Как стеклышки со стуком меняются в детском калейдоскопе, так перед глазами только помелькивали редакции, до тех пор, пока не оказался он в стареньком плащишке и в мокрых туфлях на скамейке автостанции черт его знает какого райцентра.

Здесь и подобрала Рябушкина его будущая жена, кондуктор междугородного автобуса. Помыла, побрила, приодела, вылечила от запоя. И, догадываясь своим женским чутьем, о чем он тоскует, не разрешила работать в редакции. Лишь полтора года назад, когда они переехали в Крутоярово, согласилась на то, чтобы он пошел в газету.

Неужели он так и будет плестись в хвосте жизни? Тоска и обида давили на душу. А голос Козырина убивал спокойствием. Даже злости в том голосе не было, только усталая снисходительность, с какой отмахиваются от мухи. Ничего, ничего, придет время, он, Рябушкин, все вспомнит. А теперь надо взять себя в руки, чтобы больше уже ни один день не пропадал зря.

В райком Савватеев собрался только через несколько дней. Отправился туда поздно вечером, зная по опыту, что это самое удобное время для обстоятельного разговора. В кабинет первого секретаря Воронихина он входил без доклада, и такое исключение делалось только ему, единственному человеку в районе. Когда-то они крепко дружили с Воронихиным, но жизнь развела в разные стороны, и от прежних дней осталась лишь одна привилегия – входить без доклада.

Воронихин был не один. Сбоку длинного полированного стола сидел и крутил в руках толстую записную книжку Рубанов, новый, недавно избранный второй секретарь. Он работал всего полгода, ничем особенным себя не проявил, но в его внимательных, умных глазах светился постоянный вопрос, и с этим немым вопросом он смотрел на всех, с кем приходилось встречаться.

– Вот, Павел Павлович, как раз ко времени! – Воронихин упруго поднялся из-за стола и, приветливо улыбаясь, поздоровался. – Мы с Юрием Васильевичем только что о прессе говорили.

Воронихин был моложе Савватеева всего на несколько лет, но выглядел так, словно между ними разница в полтора десятка. Годы его не брали. Он оставался прежним – крепко сбитый, по-мальчишески скорый на ногу, резкий и быстрый в разговоре. Лишь густые, черные когда-то волосы стали белыми и спереди сильно поредели. Он любил начинать разговор сразу, без предисловия, словно уверенно и цепко хватал быка за рога. У всех, кто с ним встречался, было такое впечатление, что Воронихин говорит заранее обдуманное – так он уверенно, без малейших сомнений, одно за другим припечатывал слова. Вот и сейчас, едва только Савватеев присел, Воронихин сообщил, что подвели итоги соревнования по животноводству, завтра данные будут в редакции, надо срочно опубликовать. И сразу же, без переходов, будто отдавал приказание, сказал, что зимовка нынче очень тяжелая и людей требуется поддержать. А для этого сухой справки в газете недостаточно, необходимо рассказать о человеке потеплее, портрет напечатать… Потом он сделал маленькую паузу и, стараясь сгладить резкость и напористость своего энергичного, приказного голоса, негромко добавил:

– Ну, тут вы сами мастера, лучше знаете…

Добавление как бы ставило собеседника на одну ступеньку с самим Воронихиным, и собеседник часто оставался доволен последней фразой.

Понимая, что разговор окончен, Рубанов поднялся, но Савватеев попросил его остаться. Внутренне подбираясь и стараясь не выказать этого, он неторопливо достал из папки письмо Самошкина, справку, которую по его просьбе написал Андрей, и молча положил их перед Воронихиным.

Тот быстро прочитал бумаги, отдал их Рубанову и стремительными, твердыми шагами стал мерить свой кабинет. Толстая ковровая дорожка скрадывала звуки, шаги были бесшумными. Савватеев смотрел на него, оставаясь в прежнем напряжении, он хорошо знал, что ходьба закончится разговором, который сейчас мысленно прокручивает Воронихин. Он не ошибся, потому что хорошо и давно знал первого, все его привычки.

Воронихин остановился напротив, глубоко сунул руки в карманы и весело, простецки, как умел только он, сказал:

– Павел Павлович, есть у меня к тебе просьба. Давай-ка вдвоем раскинем…

И эту манеру первого Савватеев тоже хорошо знал. Воронихин, заранее обдумав и решив, спрашивал у других совета, но не для того, чтобы усомниться в своем решении, а для того, чтобы убедиться – оно единственно верное.

– Дело вот в чем, – продолжал он. – Ты знаешь, что Козырин у нас торговый центр сдает? Знаешь. Пусть сдаст, тогда и будем разговаривать. А по поводу письма я с ним сам разберусь.

Это было последнее слово первого. И он не любил, когда после этого слова кто-то пытался говорить. Савватеев долго ломал голову, стараясь понять, когда и почему такое случилось. Большая власть, думал он сейчас, сидя перед Воронихиным и глядя прямо ему в лицо, в озабоченные, серьезные глаза, дает и большой голос, но случится беда, если вместе с голосом не уживется чуткий слух. А слух у Воронихина… тут Павел Павлович помедлил, словно передохнул, и продолжал дальше тянуть ниточку… слух, кажется, стал исчезать. С Воронихиным в районе мало и редко кто спорил – он мог просто придавить своим авторитетом. И даже если кто-то с ним не соглашался, все равно предпочитал молчать. Савватеев никогда не молчал, поэтому-то их давняя дружба и кончилась.

– Александр Григорьевич, обсудить Козырина надо на бюро, а не один на один. С глазу на глаз вы уже толковали с ним. Снимете стружку, он покается и опять за свое…

Савватеев доказывал, что с Козыриным уже давно пора разобраться, что продажа автомашин налево не первый случай, что Козырин непонятно на какие средства строит огромный особняк на окраине райцентра, что его шофер гоняет пьяный по Крутоярову, а гаишники делают вид, что ничего не замечают. Но все это, предполагал Савватеев, лежит лишь на поверхности, а надо бы заглянуть и поглубже.

Воронихин, внешне оставаясь спокойным, лишь осторожно потирал руки и, крепясь из последних сил, заставлял себя выслушивать Павла Павловича до конца. Старая дружба, поблекшая, выцветшая, еще продолжала цепко держаться на чудом оставшихся, но еще достаточно прочных нитях; нити эти растягивались, но бесконечно растягиваться не могли – недолго, видно, ждать момента, когда они лопнут.

Воронихин хотел образумить Пыл Пылыча. Набирался терпения и втолковывал, что Козырин – отличный работник, днем с огнем не найдешь. Ну, схватим сейчас мужика за горло, выговор влепим, с работы снимем – дело простое, но кого тогда ставить взамен? Кого? Может, Савватеева? Да, не бывает незаменимых, но это так, когда рассуждаешь вообще и не несешь за свои слова никакой ответственности, а он, Воронихин, несет ответственность за все, в том числе и за торговлю в районе, которая благодаря Козырину вот уже много лет держится на уровне. Взять хотя бы торговый комплекс – один из первых в области отгрохали.

Да, Козырин строит, пытался доказывать Савватеев, но рушит еще больше, веру у людей рушит. Веру в справедливость. А страшнее, чем ее потеря, нельзя ничего представить. Для Воронихина же страшнее всего казалось несделанное дело. Наученный жизнью, когда над ним, как топор, висело железное слово «давай», он вывел для себя принцип, неукоснительного исполнения которого требовал и от других, – сначала сделай дело, а уж потом будешь рассуждать, как и каким образом ты его сделал.

Этот спор бывших друзей никогда не затихал, наоборот, набираясь сил, он упорно близился к своей вершине; там, на вершине, должна была случиться развязка. Воронихин, предчувствуя ее, все-таки уставал ждать. Савватеев раздражал его, и ему труднее становилось скрывать это раздражение. Он хорошо знал, что с Пыл Пылычем, который признает только прямые углы, надо и говорить напрямую. И он сказал, что устал от Савватеева, просто-напросто устал, что времена меняются и в новое время надо жить по-новому, гибче, а Савватеев остается прежним, продолжает размахивать шашкой.

В кабинете первого ненадолго повисла нехорошая тишина. Рубанов давно уже прочитал бумаги, отложил их в сторону и теперь с интересом, внимательно смотрел на Савватеева и Воронихина, слушал их разговор, и его глаза становились тревожными.

Савватеев, не вытаскивая пачку из кармана, долго нашаривал в ней папиросу, нашарил, вытащил, долго прикуривал, собираясь с ответом, наконец со вздохом выговорил:

– Что же… меня, видно, и в гроб таким, прежним, положат. А ты вот другим стал. Жаль…

Воронихин походил по кабинету, успокаиваясь, кинул взгляд на Рубанова – лишний он был сейчас, – но ведь не выпроводишь. Ладно, пусть послушает, для будущих выводов. Он построжел лицом, в последний раз прошелся по кабинету, сел в кресло за свой стол, взял с края стола какую-то папку и, давая понять, что дебаты окончены, что пора заниматься делом, строгим, официальным голосом сказал:

– Письмо и справку, Павел Павлович, оставьте. Мы через газету дадим ответ Самошкину. – Чтобы было еще яснее, что разговор окончен, добавил: – Я вас больше не задерживаю.

Савватеев спокойно поднялся, спокойно вышел, но в последний момент не удержался и крепко хлопнул дверью…

– Александр Григорьевич, я от вас не ожидал. – Рубанов удивленно вскинул глаза на первого секретаря. – Вы же не правы. В отношении Козырина. Кстати, я недавно делал анализ почты – на райпо много жалоб.

Затевать новый разговор у Воронихина не было никакого желания. Он не ответил. Еще ниже наклонил голову над папкой, и Рубанову ничего не оставалось, как выйти из кабинета следом за Савватеевым.

На улице было уже темно, над бором неторопливо всплывала большая луна. Ее блеклый свет сливался со светом фонарей, и центральная крутояровская улица искрилась. Она была пустынной, лишь изредка проносились машины, поднимая за собой снежную пыль. Савватеев, расстегнув пальто, неторопливо шагал по тротуару и понемногу успокаивался. Злость, вызванная резким разговором в кабинете Воронихина, проходила. На смену ей, размеренные и неторопливые, как шаги, приходили мысли о том, что первый сегодня прозрачно намекнул о пенсии. Ну нет, если устали от него, это еще не значит, что устал он сам. Он еще чувствует в себе силу и не собирается беречь ее – если потребуется, растратит всю, до последней капли.

7

Как все-таки быстро летит время! В суете, в будничной спешке этого не замечаешь, но среди сутолоки дел и забот вдруг сверкнет неожиданное воспоминание, озарит прошлое, и едва только ты примеришься к нему взглядом, тебя осенит – как много уже прошло времени…

У Воронихина была отличная память, которая его никогда не подводила. И вот сейчас, глядя на сидящего перед ним Козырина, отутюженного, начищенного и спокойного, он случайно вспомнил его прежнего, каким тот был, когда еще только начинал работать. Вспомнил четко, словно увидел старую, хорошо сохранившуюся фотографию. Невольно усмехнулся, представив, что у него в кабинете сидят сейчас два Козырина, прежний и нынешний.

Прежний, одетый в старенькие брюки и простенький серый пиджачок, несмело примостился на самом дальнем из стульев, стоящих вдоль стены, и его несколько раз пришлось приглашать сесть поближе. Он краснел, смущался, долго и невразумительно бормотал о старой матери, живущей в деревне, о том, что сам он перебивается в гостинице, собирается жениться, и наконец, совсем смутившись и еще больше покраснев, выложил суть своей просьбы – нужна квартира. Он не понравился тогда Воронихину, тот любил и выделял людей решительных, напористых, на них и делал ставку. А этот молодой заведующий базой райпо показался ему обычным просителем, каких через кабинет в приемные дни проходят десятки. Он ответил тогда так же, как отвечал и другим просителям: квартир очень мало, возможностей нет и придется подождать.

Нынешний Козырин, в строгом темном костюме, холодно-вежливый, до конца уверенный в себе, уже не садился на самый дальний стул, а проходил прямо к столу. Спокойное, непроницаемое лицо, на котором никогда не вздрагивал ни один мускул, ясно, без слов, говорило о том, что Козырин готов к любому вопросу, о чем бы его ни спросили. Это был уже совершенно другой человек, тот самый, каких всегда ценил Воронихин, – цепкий, напористый, умеющий делать дело и нужный ему, Воронихину, позарез.

Недавний спор с Савватеевым торчал занозой. Пытаясь избавиться от нее, выдернуть, он вызвал к себе Козырина. Заранее продумал разговор и начал его жестко, сердито. Первым делом приказал срочно продать Самошкину машину и добавил, что, если такой факт повторится еще раз, Козырин будет иметь бледный вид. Говорил, придавал своему голосу строгости, твердости и, морщась, сознавал, что напрасно – Козырин вежливо слушает, соглашается и остается, как говорится, при своих интересах. «Ладно, сейчас не время, – мысленно оборвал Воронихин самого себя. – Немного подожду и поставлю на место. Пожалуй, Савватеев и прав, зарывается парень». Время же было неподходящим потому, что требовалось срочно пустить комплекс; как стало известно Воронихину, со дня на день следовало ждать обкомовскую комиссию по торговому обслуживанию. Не разводить же сыр-бор накануне ее приезда! А сегодня с утра он встречался с городскими шефами – над районом шефствовал крупный завод, – ему удачно удалось решить несколько важных вопросов, а самое главное – выпросить трубы для оросительной системы. Мужики соглашались, обещали помочь, а в глазах у них стоял немой вопрос, прозрачное, намекающее ожидание. Воронихин знал, как ему следует отвечать и на немой вопрос, и на прозрачное ожидание. Но даже и вида не показывал, что знает. Усмехался, успокаивая про себя шефов: «Ничего, мужики, не волнуйтесь, свое вы получите». Для этого у Воронихина был Козырин, которого он иногда, при хорошем настроении, называл своим министром иностранных дел. Но сейчас, разговаривая с ним, надо сохранить жесткий тон до конца.

– Все уяснил?

– Да, Александр Григорьевич, ошибка есть. Обязательно исправим.

– Исправляй. А чтобы не забывал – хочу тебе напомнить: Кижеватов, твой предшественник, очень плохо кончил. Теперь о деле. Когда открытие комплекса? На следующей неделе? Приду. И последнее. Дело такое…

Дело для Козырина было обычное – чин-чинарем проводить из района шефов.

Трое мужчин в пыжиковых шапках и в одинаковых зимних пальто с серыми каракулевыми воротниками по очереди протягивали Козырину руки, называли свои фамилии и должности. Должности они называли с особенным ударением, строго и официально, словно сразу хотели установить дистанцию и на этой дистанции держать Козырина. Но явно проведенная черта нисколько его не смутила, по своему богатому опыту хорошо знал – через несколько часов о черте забудут, забудут о строгом, официальном тоне, и, сбросив с себя, как парадный костюм, чопорность, шефы превратятся в обычных мужиков, с которыми интересно поговорить и с которыми, конечно же, стоит познакомиться поближе.

Все было отработано до мелочей. Две машины свернули с центральной крутояровской улицы, выскочили на трассу и понеслись, оставляя за собой белесые ленточки снежной пыли, в колхоз «Заря». Местные острословы называли его так: «Ни свет ни заря, или Сорок лет без урожая». «Руль» хозяйства крутил хитрый и пронырливый Ефим Панюшкин. Нисколько не смущаясь, он откровенно говорил иногда:

– Работать мы, конечно, не могём, слабо, но зато уж гостей встретить – ого, любому фору дадим!

Панюшкин говорил правду.

Козырина и гостей он встретил на выезде. Стоял у машины, одетый в полушубок, в унтах, невысокий, коренастый – этакий мужичок-боровичок с хитрым, лукавым прищуром узковатых глаз на полном и розовом, как у мальчика, лице. Козырин представил гостей, и те снова с особенным удовольствием называли свои должности, устанавливали дистанцию, но Панюшкина подчеркнутая официальность тоже ничуть не тревожила. Первым делом он повел показывать «нашу деревню».

На центральной усадьбе «Зари» было что показать. Торговый центр, Дом культуры, двухэтажная контора… Гости разглядывали, удивлялись, покачивали головами. Панюшкин цвел. Козырин молча похохатывал – он-то хорошо знал, что, если пройти от центра до околицы, можно увидеть совсем похилившиеся скотные дворы, в которых вечно не работают транспортеры и доярки со скотниками вытаскивают навоз на улицу на ручных носилках, можно много еще чего увидеть, если захотеть. У Козырина такого желания никогда не возникало.

В столовой, в банкетном зале, ждал обед. И дальше прием пошел, как и предполагал Козырин. Быстро стерлась черта, разговор завязался «за жизнь». Вечером постреляли зайчишек, потом была баня, пельмени, после которых Козырин стал «Петей» и, пользуясь моментом, сумел выцыганить железобетонные перекрытия для нового склада.

…Проснулся он от тяжелого вздоха. Открыл глаза. Один из гостей, тот самый, который пообещал ему железобетонные перекрытия, дышал с трудом, ворочался на кровати. Увидев, что Козырин проснулся, покачал головой:

– Накрутоярились!

У порога, увязанные в пачки, лежали книги, привезенные вчера из книжного магазина в райцентре. На улице, знал Козырин, приготовлен мешок с морожеными стерлядками, скоро должны были подвезти мясо, а потом уж гостей надобно доставить на базу райпо, «отоварить» – все, как надо. «Ну куда ж ты без меня, – усмехнулся он, вспомнив недавнее внушение Воронихина. – Как без поганого ведра…»

– Накрутоярились! – еще раз раздался голос, в котором прямо-таки звучала головная боль.

Козырин быстро поднялся – гостей надо было приводить в рабочее состояние.

8

Они редко выпадали, такие минуты, поэтому Воронихин и ценил их по-особенному. В воскресенье, только еще проснувшись, он знал, что его ждет праздник. И с этим ощущением предстоящего праздника одевался, завтракал и даже, уходя из дома, поглядел на себя в зеркало, улыбнулся – ничего еще мужик, смотреть можно.

В центре Крутоярова, за Домом культуры, была большая площадь, оставшаяся еще с прежних времен. Вот ее половину и занял торговый комплекс – несколько аккуратных каменных магазинов под одной крышей. Сейчас, когда с них сняли строительные леса и они предстали во всей красе, как новенькие, весело раскрашенные игрушки, старая площадь сразу изменилась, стала праздничней и нарядней. На ней толпился народ. Как же! Не каждый день такое событие.

Вдоль площади установили деревянные прилавки, за ними сноровисто распоряжались бойкие продавщицы, одетые в цветные сарафаны поверх фуфаек. Жарились шашлыки, дымились огромные самовары, шла шумная торговля, и над всем пестрым людским скопищем гремела веселая музыка. Невольно заражаясь общим весельем, радостно улыбаясь, Воронихин прошел к трибуне, где его уже ждали. Приветливо со всеми поздоровался, отдельно кивнул Козырину:

– Что, твой день сегодня?

– Как же, Александр Григорьевич, два года денно и нощно, как говорится, одна забота.

– Ну что, начнем?

Воронихин подошел к микрофону на трибуне, окинул взглядом многолюдную площадь и вдруг вспомнил, отчетливо, ясно вспомнил, как он обедал в старенькой, маленькой чайной, сидел за колченогим столом и прикрывал миску с борщом ладонью, потому что с пожелтевшего, в разводах потолка медленно тюкали капли. Чайная стояла на месте нынешних весело раскрашенных магазинов, и он тогда дал себе слово, что снесет с земли всю эту рухлядь, чего бы ему ни стоило. И он снес ее! Ему сейчас казалось, что он поднимается вверх, словно в полете, отрывается от земли и взлетает; радостно, упруго ударяет сердце, когда оттуда, с высоты он видит обновленным старое Крутоярово. И оно, построенное, ухоженное, будет ему судьей. «Да, Паша, – мысленно возразил он сейчас Савватееву. – Оно будет мне судьей».

Шагнул к микрофону еще ближе; негромко, набирая разгон, начал говорить. Говорил о старой чайной, о тех чувствах, которые он сейчас испытывал, и был по-настоящему счастлив.

Потом, когда осмотрели магазины и когда зашли перекусить в кабинет к Козырину, Воронихин не удержался и потрепал того по плечу:

– Молодец!

Он знал, как много нужно было вложить труда, чтобы построить комплекс, и умел это ценить.

9

Рябушкин вышел на работу, по-прежнему был неудержимо разговорчив и ни словом не вспоминал о том, как его отчитал Козырин в то памятное утро. По обыкновению, он вздрагивал плечами, поправляя большие очки на маленьком хрящеватом носу, расхаживал по кабинету, размахивая свежим номером крутояровской газеты.

– Нет, Андрюша, ты только послушай, как мы прекрасно пишем! Ну, не морщись, пожалуйста, это тебе, как говорят чалдоны, не личит.

Он развернул газету, откинул голову и восторженным голосом стал читать:

«Хотя письмо и не опубликовано… Механизатор Полевского совхоза И. И. Самошкин обратился в редакцию с письмом, в котором он сообщил о том, что в прошлом году, как передовику жатвы, ему было предоставлено право внеочередного приобретения автомобиля. Но прошло уже больше года, а он этим правом воспользоваться не может. Письмо было направлено в РК КПСС. Приняты меры. Автомобиль механизатору И. И. Самошкину будет продан в самое ближайшее время».

Рябушкин остановился, назидательно поднял указательный палец. Андрей угрюмо отмалчивался, всем видом своим показывая, что не слушает. Но Рябушкина это нисколько не смущало, он был в ударе, торжествовал, прямо светился от распиравшей его радости, чувствовалось, что собственное ерничанье доставляет ему немалое удовольствие.

– Справедливость восстановлена. Ура – крутояровской районке и ее славному представителю Андрею Агарину. Туш!

Андрей не выдержал:

– Слушай, одного не пойму, чему ты радуешься?

Рябушкин поправил очки, дернул плечами и заговорил уже своим обычным голосом:

– Да радуюсь тому, что жизнь тебя начинает кое-чему учить. Поти-хо-о-онечку розовые стеклышки снимает с глаз.

Андрей хмурился и краснел. С Рябушкиным трудно было не согласиться. Он говорил очевидные вещи. Но та радость, то самодовольство, с какими он их говорил, отталкивали, не мог их принять Андрей, потому что в его душе они вызывали иные чувства: обиду, непонимание и растерянность. Так теряются, неожиданно, на ходу натолкнувшись на трудное препятствие. Человек обескураженно замирает, ищет выход, но нужно время для того, чтобы прийти в себя от растерянности, чтобы осмыслить все расчетливо и спокойно. Андрей этого сделать пока не мог, он только еще потерянно озирался, а Рябушкин не умолкал, его слова, цепляясь одно за другое, лились и лились без удержу.

– Я тебе толковал о Савватееве, а ты морщился. Вот – наглядный пример. Да разве он не знал, кому ушли эти машины? Будьте спокойны, сударь, прекрасно знал, лучше нас с тобой и еще до твоей справки, но… жить-то всем хочется. Глядишь, и самому что перепадет.

– Савватеев никогда и ничего себе не брал, – резко перебил Андрей. – Понял? И при мне больше такого не говори, вообще помолчи, мне работать надо.

Рябушкин поднял вверх руки, успокаивающе помахал ими и, улыбаясь, насвистывая себе под нос, вышел из кабинета. Уже из-за двери донеслось:

И я была девушкой юной,

Сама не припомню когда…

Тупо смотрел Андрей на чистый лист бумаги и не мог сосредоточиться, не мог написать ни одного слова. Душило чувство беспомощности и злости. Ему сейчас казалось, что он всего-навсего маленький винтик в большой машине, которая называется жизнью, и от винтика абсолютно ничего не зависит: выскочит он завтра или даже сегодня, ничего не изменится, его отсутствия никто не заметит, а машина как работала и крутилась, так и будет работать и крутиться.

Андрей отодвинул бумаги в сторону, оделся и вышел на улицу. Яркий, морозный день стоял над Крутояровом, которое жило своей обычной, размеренной жизнью. Гудела леспромхозовская пилорама, ядовитым запахом ацетона и краски тянуло с мебельной фабрики, по центральной улице проносились машины, и далеко, за стеной бора, упруго гудел тяжелый поезд. Андрей любил всматриваться в свой родной поселок, всматриваться и представлять его прошлое. Он хорошо знал историю Крутоярова, и ему не составляло труда мысленно заменить мост через маленькую Гусятку, впадающую в Обь, широкой плотиной, а светлые трехэтажные дома – угрюмыми заводскими строениями, мимо которых круглыми сутками ходили солдаты горного батальона с длинными ружьями и время от времени опасливо покрикивали: «Слу-у-шай!» Крутояровский медеплавильный завод был основан по указу царицы и принадлежал Кабинету Ее Императорского Величества. В душных, прокопченных сажей цехах, голые по пояс, потные и не раз битые палками, трудились работные люди, проклиная и свою судьбу, и свою жизнь. Но в них, замаенных непосильной работой, битых и поротых, не умирал высокий дух красоты и свободы. Не для начальства, а для души сын крутояровского работного человека Федор Стрижков несколько лет со своими учениками вытесывал невиданную вазу из алтайской яшмы, которая и сейчас хранится в бывшей российской столице. Для души слагали работные люди песни и легенды о храбрых разбойниках, своих защитниках. И не только для своей души, но и для тех, кто будет жить, страдать и любить после них.

Все это Андрей чувствовал, понимал, и ему хотелось соединить прошлое с сегодняшним днем. Соединить с помощью особых, берущих за сердце слов, которые скажут о том, что есть в мире вечные понятия, вечные истины. Сам мир меняется, а они, эти вечные истины, остаются неизменными, как неизменными во все века остаются хлеб и небо над головой.

Он вновь и вновь возвращался к сегодняшнему разговору с Рябушкиным, к мыслям о Козырине и опять ощущал растерянность и собственное бессилие, словно налетел на неожиданное препятствие… И вдруг четко и осознанно понял – препятствие будет мешать. Всегда. Надо или уйти в сторону, или все-таки преодолеть его. Человек, чувствующий себя только маленьким винтиком, конечно, уйдет… А он, Андрей Агарин?..

10

Как всегда, Козырин был одет с иголочки, его черные, подбитые сединой усы аккуратно подстрижены, чуть прищуренные глаза смотрели внимательно и серьезно. Двумя пальцами он держал толстую сувенирную авторучку и постукивал ею по столу. Рукав пиджака сдвинулся, обнажил золотую запонку, и она от косого солнечного луча ярко взблескивала.

Андрей терял мысль, казалось, что его сбивают костяной стук авторучки и взблески запонки, но повинны были совсем не они, а внимательный, серьезный взгляд Козырина. Даже намека на раздражение не было в нем. Яростный запал, с каким Андрей вошел в кабинет, потухал, точные, весомые слова куда-то исчезали, он никак не мог справиться с растерянностью и в конце концов, не сказав и половины того, что хотел, вздохнул:

– Ну вот, вроде все.

А хотел сказать о многом.

Рейд, который Андрей проводил но заданию Савватеева совместно с народным контролером из ПМК Шелковниковым и работницей поссовета Зориной, рейд, называвшийся в районе рейдом печати и народных контролеров, на многое открыл ему глаза, хотя глазам вначале не хотелось верить.

В первом же магазине маленький, юркий Шелковников, схватив за рукав Андрея, потащил его в дальний угол склада, ловко находя пространство между штабелями ящиков, нагромождениями мешков, кастрюль и сковородок.

– Глянь, Андрей Егорыч, как это называется?..

В дальнем углу склада, по-хозяйски накрытые куском старого брезента, стояли несколько ящиков с консервами. Консервы были редкие, в крутояровских магазинах, по крайней мере, Андрей их никогда не видел. Рядом, тоже по-хозяйски накрытые брезентом, стояли другие ящики – с марочным вином, конфетами, еще с чем-то. Ничего этого в магазинах тоже не было.

Заведующая, еще молодая полная женщина, шедшая сзади, чуть отодвинула Андрея плечом и оказалась впереди. Неторопливо опустила брезент, откинутый Шелковниковым.

– Все это отпускается по разнарядке в детские сады.

Шелковников дернул маленьким, острым носиком, сердито сверкнул глазами, осведомился:

– А что, ребятишкам в садике нынче по сто грамм выдают?

– Вино – по указанию Козырина.

– Хорошо, – не сдавался Шелковников. – Тогда покажите, сколько продуктов, кроме вина, вы отпустили детским садикам.

Заведующая ответила не сразу. Покрутила на белом, нежном пальце колечко, приглядываясь к нему, словно видела впервые, и, подумав, ответила:

– Документы должны быть в конторе. А еще лучше, обратитесь к Козырину, он вам даст ответ.

И тени беспокойства не проскальзывало на румяном, довольном лице заведующей. Она без слов подписала акт, одолжив у Шелковникова авторучку, проводила их до самой двери и тут всплеснула руками:

– Ой, я же совсем забыла вам предложить! Может, вина возьмете, конфет, как-никак праздник скоро.

Андрей густо покраснел и не нашелся, что сказать, только с удивлением смотрел на холеное лицо заведующей. Шелковников дернул маленьким, острым носиком и поклонился:

– Спасибо, благодетельница ты наша. Померли бы мы без тебя.

Зорина, все время молчавшая, теперь переводила растерянный взгляд с заведующей на Андрея, и по ее лицу было видно, что предложение не кажется ей таким уж диким.

– Пойдемте, – жестко выговорил Андрей и первым толкнул дверь.

На улице Зорина отстала, а Шелковников, отогревая ладошкой покрасневший носик, с раздражением говорил Андрею, когда они шагали к следующему магазину:

– Это еще что, это семечки. Тут вот недавно шубы поступили, я точно выяснил, так ни одна на прилавке не появилась. Если бы только по своим раздали – полдела. Но в этих шубах те форсят, кого Козырин к себе и на версту не подпустит.

Андрей такой раскладки не понимал.

– Да что тут понимать! – горячился Шелковников. – Сами торгаши забирают дефицит, а потом спекулируют. Только за руку не схватишь, кто же из покупателей сознается, что втридорога купил! Нет, Андрей Егорыч, наши рейды – все равно что по слону дробью пулять! Тут бомба нужна. Видел, заведующая даже глазом не моргнула – Козырин за спиной, а у Козырина еще кое-кто…

Андрей не любил таких разговоров, они его всегда раздражали, потому что было в них что-то… Он не мог дать точного определения и названия, но его отталкивал скрытый смысл подобных разговоров, даже не отталкивал, а пугал – неужели жизнь и устройство ее таковы и есть: кому-то все, а кому-то ничего? И если у тебя цепкие и загребущие руки да еще беззастенчивое нахальство – значит, ты в этой жизни умеешь жить?! Но ведь это не так! Андрей верил, что это не так. Однако разговоры не умолкали, влезали в уши, и брало раздражение, что они не умолкают, что нередко в основе своей они верны. Не на голом же месте появляются, не из пустоты – сам только что убедился, десять минут назад.

До обеда проверили еще три магазина, и везде была одна и та же картина. Торговля в Крутоярове делилась на две половины: для тех, кто заходил с улицы, и для тех, кто заходил со двора. Товары, которых не было на прилавках и которых, считали рядовые покупатели, не существует вообще, спокойно лежали и дожидались своих избранных клиентов на складах и в подсобках.

В третьем магазине Шелковников взял несколько кульков расфасованного сахара, взвесил, и оказалось, что в каждом не хватает по сорок-пятьдесят граммов. Кульками с сахаром была заставлена огромная полка…

Андрей старательно подыскивал злобные и ехидные слова, которые скажет Козырину. Ему хотелось их выложить спокойно, весомо, увидеть замешательство хозяина кабинета, но сейчас, под внимательным, строгим взглядом Козырина слова куда-то разлетелись. Он пытался собрать их воедино. Не получалось. И, запутавшись, вздохнул:

– Ну вот, вроде все.

– Да. – Козырин перестал стучать авторучкой по столу, отложил ее в сторону, поднял руки, чтобы пригладить волосы, и косой солнечный луч блеснул теперь сразу на двух запонках. – Да. Обязательно напишите. Всех заведующих, всех продавцов – поименно. А мы в ближайшее время соберем правление и виновных накажем. Что касается вина – верно. Этот грех на мне. Но, посудите сами, шефы района приезжают. Нельзя ведь их с лаптями встречать. Тем более многие наши хозяйства от них зависят… А вам большое спасибо за работу.

– Ах, как хорошо! – Шелковников ударил себя по острым, худым коленкам и даже привскочил со стула. – Цены вам нету!

– Степан Алексеевич, – укоризненно протянул Козырин. – Мы ведь с вами не первый год друг друга знаем, и все время вы ко мне с каким-то предубеждением относитесь.

Шелковников вскочил, дернул острым носиком, еще не отошедшим с мороза, и хотел закричать, но сдержался, тихо направился к двери. Взялся уже за ручку, но остановился.

– А отношусь к тебе, Козырин, так, как и положено к тебе относиться. Иначе не могу.

Козырин молча развел руками вслед ушедшему Шелковникову, повернулся к Андрею и смущенно улыбнулся: вот, мол, сами видите, что с таких людей возьмешь.

И в тот момент, когда Козырин развел руками, Андрея неожиданно оглушила простая догадка – да он над ними просто смеется. Они для него действительно как дробины для слона. Он дернет толстой, непробиваемой кожей и пойдет, как ни в чем не бывало, дальше своей дорогой. Козырин смеялся не только над Андреем, Шелковниковым и Зориной, он смеялся над многими. Смеялся, когда к нему на дом привозили парикмахера, смеялся, достраивая свой особняк, смеялся, когда решал – дать или не дать иному человеку записку, с которой можно было войти в магазин со двора, смеялся над теми фактами, которые обнаружил сегодняшний рейд: ведь это и вправду семечки по сравнению с теми темными делами, которые надежно укрыты от посторонних глаз. А в том, что они делаются, эти темные дела, Андрей сейчас почти не сомневался. Доверял своему чувству, хотя и не было прямых, веских доказательств. Верил, что оно не обманет. Но пока это чувство в качестве аргумента не приложишь.

Больше говорить не о чем. Надо тоже вставать и уходить. Андрей поднялся. Зорина сидела. Попрощался с Козыриным. Зорина, покраснев, тоже кивнула Андрею:

– Я останусь на одну минутку.

Закрывая за собой дверь, он услышал ее голос:

– Петр Сергеевич, у меня к вам одна просьба…

На крыльце Андрей огляделся, надеясь увидеть Шелковникова, но тот уже исчез.

Во второй раз уходил Агарин от Козырина, получив вежливый щелчок по носу. Надо копать глубже. Но как? Каким способом и какими средствами? Чем больше думал, тем большей ненавистью проникался к Козырину. Она была пока неясной, до конца неосознанной, но очень сильной. За свою жизнь Андрей не имел врагов, ни о ком из знакомых людей еще не думал с ненавистью, и даже не подозревал, что она в нем может быть.

Но какие же они враги с Козыриным, если разобраться? Ведь они должны делать одно дело, жить на одной земле…

Ответа Андрей пока не находил. «Ничего, раскусим, – успокаивал он самого себя, поднимаясь на второй этаж редакции. – Раскусим до конца».

В редакции раздавался бодрый голос Нины Сергеевны:

– Мальчики! Завтра с утра на летучку. Никому не отлучаться. Андрюша, твой рейд я уже поставила в макет на следующую неделю. Сто пятьдесят строк. Подвалом на третьей полосе. Не забудь и напрягись!

Нет, что ни говори, а редакция просто не смогла бы существовать без Нины Сергеевны, жизнь замерла бы и остановилась, если бы не стучали ее каблучки и не слышался ее голос.

Рябушкина в кабинете не было. Андрей поплотнее закрыл дверь и сел за стол.

Он уже заканчивал писать, когда под вечер позвонил Шелковников.

– Андрей Егорыч, ты мою подпись там не ставь. Отказываюсь я. Раз толку нет, и бумагу переводить нечего.

– Подожди, Степан Алексеевич…

– Не ставь мою фамилию! Правды тут не найдешь! К чертям! Не ставь! Людишки мы, от нас ничего не зависит!

Шелковников бросил трубку.

Андрей сквозь зубы выругался, вычеркнул фамилию Шелковникова, а заодно и Зориной. Оставил только свою и понес листки на машинку.

На следующий день его вызвал Савватеев. Статья Андрея лежала у него на столе и была так разрисована, что на ней не осталось живого места.

Савватеев затягивался вечной своей «беломориной», ерошил растопыренной пятерней седую шевелюру и недовольно морщился – то ли от дыма, то ли от плохо написанного материала, который только что выправил, вычеркнув в нем больше половины. Он прекрасно понимал, какие чувства бурлили в Андрее, когда тот писал, и понимал, как эти чувства, перехлестывая через край, взяли верх над фактами незаметно для самого автора. А фактов пока было не густо – недовесы в расфасованных продуктах, подприлавочная торговля да еще плохое санитарное состояние в двух магазинах. Вот их Савватеев и сохранил, остальное, как он сердито называл – дохлую лирику, безжалостно вычеркнул.

Доверяясь своему немалому опыту, сложившемуся не в одной схватке, Савватеев предчувствовал, что с таким противником, как Козырин, нужно быть предельно, до тщательности, осторожным. Эта категория людей была для него еще непознанной до конца, потому что они и сами были новыми. Они умели показать себя с выгодной стороны, умели так прочно замаскировать свое настоящее лицо, что сразу и не разглядишь. И при этом вооружены самым страшным оружием, перед которым нередко пасуют в растерянности честные люди, оружие это – цинизм и точный холодный расчет. Люди, подобные Козырину, с присущей им наблюдательностью и совершенным чутьем, смогли уловить в жизни тот момент, когда красивая фраза, красиво поданное дело стали удобной и непроницаемой ширмой, за которой можно было надежно скрываться со своими настоящими желаниями и представлениями о жизни. Если же кто-то эту ширму пытался свалить – они мгновенно объявляли войну, в которой использовали любые средства.

Агарин этого пока не понимал. Он просто-напросто выплеснул свои чувства, а они в данном случае никакой роли не играли и были Козырину лишь на руку – ведь всегда легче отвергнуть бездоказательные обвинения.

Савватеев старался втолковать Андрею свои мысли. Но тот его не понимал. Андрея злил тон Савватеева, да и вообще редактор – впервые – показался ему неприятным. Сразу вспомнились слова Рябушкина, с которым он, Андрей, долго и упорно не хотел соглашаться. А может, действительно Савватеев постарел? Может, и вправду он предпочитает не портить ни с кем отношений?

Протянул руку, чтобы взять рукопись. Савватеев, поняв его намерения и то, что его слова до Андрея не дошли, медленно, спокойно собрал листки, придвинул их ближе к себе и ободряюще кивнул головой: мол, давай, крой. Ободряющий кивок разозлил Андрея еще больше. В глазах у него загорелся сухой блеск.

– Скажите прямо – боитесь отношения с Козыриным испортить. Без предисловий. А я заберу материал. Вот и у Рябушкина по этой же причине все режете! Потому что боитесь!

Савватеев молчал. Молчал, перебарывая обиду. Уж в чем, в чем, а в трусости, считал он, обвинить его никто не может. Но вот дожил, обвиняют. Он не любил оправдываться перед кем бы то ни было, но сейчас ему не хотелось, чтобы Андрей ушел с теми мыслями, которые только что высказал. Но с обидой справиться не смог, не выдержал и сердито сказал:

– Дал бы я тебе, парень, по сопатке за такие слова, но нельзя, потому как я начальник, а ты подчиненный. Материал напечатаем в таком виде, как я поправил: подприлавочная торговля, недовесы и санитарное состояние, а все остальное – что Козырин нечист на руку, зарвавшийся администратор и так далее – в корзину. – Савватеев помолчал, покряхтел, закурил новую «беломорину». – Трусил я, Андрюша, три раза в жизни. Первый раз, когда за голыми бабами в бане подглядывали, еще ребятишками, а нас отец прихватил; потом на Украине, когда последний патрон в горячке выпалил, себе не оставил; а в третий раз – когда из партии исключали, был такой случай в биографии. Что же Рябушкина касается, я тебе уже говорил, сам разбирайся. Пора…

Андрей ушел, совершенно сбитый с толку и растерянный.

С кем посоветоваться, рассуждал он, шагая вечером домой. Тетя Паша – добрая, душевная, но вряд ли сейчас поймет его. Подумал о старшем брате Николае.

Утром полетело письмо в город. Ответ пришел через неделю: жена брата сообщала, что Николай в длительной командировке…

11

С самого утра Козырин мучительно перетряхивал собственную память, но что-то главное, так нужное ему именно сейчас, постоянно ускользало от него. Это главное, как ему казалось, было связано с пареньком из редакции, бывшим у него несколько дней назад в кабинете. Паренька он видел насквозь, с какими обличительными словами тот пришел, и знал, как его поставить на место. Ставил с удовольствием, любуясь собой, любуясь замешательством, которое испытывал паренек. Все было сделано в конце концов, как он хотел. Теперь можно и забыть, просто выбросить из головы, но странное, дурацкое желание что-то вспомнить не давало ему покоя.

На Козырина редко, но накатывали минуты, когда хотелось остаться одному. Он садился в машину, обычно вечером или ночью, и уезжал в лес. Там глушил мотор, выключал фары, распахивал дверцы и подолгу сидел в темноте, закрыв глаза, вслушиваясь в глухой и неясный шум в верхушках деревьев. В такие минуты отдыхал душой и ни о чем не думал.

Вечером отпустил шофера домой, за руль сел сам. Было еще светло, и, когда свернул на улицу, ведущую к лесу, сразу увидел, что ломают старую гостиницу. Несколько лет назад в центре построили новую, каменную, а эта, деревянная, ставшая ненужной, стояла почему-то до сих пор, печально глядя на дорогу выбитыми окнами.

Несколько мужиков лазили по крыше, отрывали доски и кидали вниз. Козырин остановил машину на обочине, долго смотрел, как быстро обнажаются стропила старой гостиницы. Ему захотелось подойти поближе, прикоснуться к ветхому дереву, но он удержал себя и не вышел. Тронул машину, медленно поехал в лес.

Желание что-то вспомнить и старая гостиница… Нет, все-таки не случайно. Теперь Козырин догадывался, почему он с утра думал о пареньке из редакции и о том, что же связано с ним. Теперь все встало на место. Паренек напомнил ему самого себя, каким он был, когда приехал сюда работать. И годков ему, Козырину, было примерно столько же, да и в остальном, пожалуй, он походил на этого паренька…

Машина стояла на поляне, до нее не долетали никакие звуки. Синие сумерки медленно, незаметно выползали из-за ближних сосен, подбираясь вплотную к машине. На белом снегу они всегда появляются незаметно, подумал Козырин, как и многое в жизни появляется незаметно. Сначала и не увидишь, а потом разглядишь – уже сумерки. А ведь он был таким же лопоухим, как и паренек из редакции. Точно таким же. В той самой гостинице, которую сейчас ломали…

Козырин успел привыкнуть к крутояровской районной гостинице, к узкой скрипучей кровати, из которой никак не мог выжить клопов, к жестяному умывальнику в конце коридора, к администратору тете Маше, ее громкому голосу, даже к хлебным котлетам в буфете.

Утром, не дожидаясь автобуса, пешком отправлялся на работу, с дороги оглядывался на гостиницу – одноэтажный деревянный дом у кромки бора. Крыша его потемнела, возле крыльца высилась гора березовых чурок с облупившейся корой и черными срезами. Куры тети Маши, помеченные на спинах зеленой краской, купались в пыли. Гостиница Козырину нравилась своей запущенностью и беспорядком, и еще нравилось, что он молод, что в кармане диплом торгового института и уже три месяца он работает заведующим базой.

День начался с визита к председателю.

Трофим Афанасьевич Кижеватов новшеств не любил. «Нонешние выпендривания, – говаривал он, – ломаного гроша не стоят». В кабинете стоял у него прочный двухтумбовый стол образца пятидесятых годов, выпуска местной фабрики. Когда ему деликатно советовали сменить мебель, его огромная туша, под которой скрипел любой стул, грозно приподнималась:

– А на какого рожна? Ума прибавится?

Авторитет Кижеватова в районе был таким же прочным, как его двухтумбовый стол.

Козырин перед своим начальником смущался, злился на себя, на свой голос, но привычную робость побороть не мог. Переступал с ноги на ногу. Кижеватов смотрел на него, прищурив левый глаз. Водилась за ним такая привычка: когда спрашивал или слушал, прищуривал левый глаз и наклонял голову набок, тогда виден был плохо выбритый двойной подбородок. Он кивал головой и рассеянно слушал Козырина, который говорил о больной матери, о том, что ему нужна квартира. Молча послушал и посоветовал сходить в райком, к первому секретарю. Посылая туда своего молодого спеца, Кижеватов наперед знал, что ничего конкретного тот там не услышит. В Крутоярове действительно было плохо с жильем. Председатель райпо мог, конечно, похлопотать и мог при желании выбить квартиру, но Кижеватов делать это не торопился. Если уж хлопотать, то только за надежного, толкового человека, а каким покажет себя Козырин, он еще не знал. Поэтому выжидал и приглядывался.

Козырин послушался совета и пошел в райком.

Не раз про себя он проговаривал то, что скажет, готовил веские доводы, но, едва оказался в кабинете Воронихина, из головы все вылетело. Бормотал несусветицу. Воронихин не дослушал:

– Понял. Сейчас строится дом, как сдадут, будем решать. Но обещать ничего не могу – квартирный вопрос у нас стоит очень остро.

Глаза секретаря смотрели устало и скучно, в них словно было написано: знаешь, надоело, я всем говорю одно и то же. Козырин, глядя в его глаза, подумал: «Интересно, какой я сегодня по счету?» Встал со стула, с облегчением вышел из кабинета и направился на базу.

После обеда позвонил Кижеватов. Спросил, что ему сказали в райкоме, выслушал ответ, хмыкнул и строго напомнил, что Козырин сегодня ответственный за разгрузку вагонов на станции.

Козырин поехал на железную дорогу. В тупике стояли четыре вагона с мукой и с сахаром. Грузчики лежали под пыльными кустами и курили. Козырин подошел, спросил, почему не работают. В ответ ничего не услышал, грузчики на него даже не обратили внимания, продолжали курить и похохатывали, разговаривая о какой-то Нюрке. Козырин топтался как оплеванный и не знал, что ему делать. Один из грузчиков, широкоплечий мужик в майке, с синими от татуировок руками, сжалился, объяснил:

– Всё, начальник, отпахали. С ночи вкалывали, смена кончилась. Ищи бичей, может, согласятся.

Козырин сообразил, что нахрапом их не возьмешь. Стал уговаривать, но они его не слушали, даже мужик с татуировками отвернулся, удобней устроился на расстеленном пиджаке, собираясь поспать.

Козырин метнулся к вагонам. Они были раскрыты и доверху наполнены мешками. Хоть сам бери и таскай. От вагонов снова побежал к грузчикам. Стал объяснять, что за простой придется платить штраф, но его резко оборвали.

Совсем отчаявшись, позвонил Кижеватову. Тот сразу понял, в чем дело, и пообещал приехать. Ждать пришлось недолго. Кижеватов тяжело вылез из «газика», и правый бок машины приподнялся. Грузчики зашевелились. Да те ли это были грузчики? Вытаращив глаза, Козырин смотрел на них и не узнавал. Они приветливо здоровались с Кижеватовым, дружно хохотали над его шуточками, а сами незаметно косили взгляды на шофера, который вытаскивал из машины кастрюлю, хлеб, бутылки и стаканы. Кижеватов широким жестом пригласил грузчиков пообедать, сам присел рядом с ними, не переставал шутить и посмеивался вместе со всеми над той же Нюркой. Опустив глаза в землю, Козырин стоял в стороне, его никто не замечал.

Сразу после обеда грузчики рьяно взялись за работу. Шустро таскали мешки, и живая цепочка, не останавливаясь, двигалась в четком, размеренном темпе. Она не останавливалась до самого вечера, пока не опустели вагоны.

В препаршивом настроении возвращался тогда Козырин в контору. В председательском кабинете шторы наглухо закрывали два окна, выходившие на центральную улицу поселка, и поэтому, наверное, особенно громко стукнула в тишине дверь. Кижеватов, нацепив на нос очки, читал бумаги, читал с таким сосредоточенным и напряженным лицом, словно тесал бревно.

– A-а, Козырин. Ну как?

Козырин не понял.

– Вагоны как, говорю. Не о твоем же настроении мне спрашивать. У меня на это, извини, друг, времени нет.

Услышав, что вагоны разгрузили, кивнул головой, хмыкнул.

– Иди отдыхай. И думай, думай, парень, как тебе дальше жить и работать.

Козырин ждал еще каких-то слов, но Кижеватов уже читал бумаги.

В этот вечер Козырин не стал ужинать, лежал на кровати, ворочался, пытался заснуть… Сосчитал до тысячи, поднялся и закурил. На переплетах оконной рамы лежала роса, на дороге зябко покачивался свет фонарей, и тени сосен ползали вправо-влево. Тянуло холодом. И тревогой.

И сейчас, в кабину, прямо в лицо, тоже тянуло холодком. Козырин оставил дверцу чуть приоткрытой, и в нее дуло. Он захлопнул дверцу и закрыл глаза. Не хотелось ему сейчас никуда ехать, ничего не хотелось делать, никого видеть. Вот разве только Надежду, но она далеко… И он продолжал сидеть – один в машине, один в большом, холодном, заваленном снегом лесу, – продолжал против своей воли всматриваться в себя, прежнего.

Через шесть лет после начала работы Козырина в райпо на одном из кабинетов появилась новая, яркая табличка: «Козырин П. С., директор объединения розничной торговли. Прием по личным вопросам в пятницу с 14.00 до 17.00».

Самое трудное в новой должности, к чему никак не мог привыкнуть Козырин, так это к приему по личным вопросам в пятницу с четырнадцати до семнадцати…

Дверь широко распахнулась, и под крепкими шагами жалобно заскрипели доски. Хирург райбольницы Свешников, в штормовке, в резиновых сапогах, в вязаной шапочке, лихо сдвинутой на ухо, как всегда, торопился. Сегодня, судя по одежде, наверное, на рыбалку.

– Привет советской потребкооперации! Слушай, Сергеич, я со шкурной просьбой. Вчера домой звонил, тебя не было. У вас мебель подбросили, мне гарнитур спальный нужен. Черкни на базу записку, сегодня заскочу, гляну.

Козырин удивился, не мог понять – откуда всегда все узнают, какие когда поступают товары. Вагон с мебелью пришел только вчера вечером, еще не разгружался, а вот же, знают… Свешников не присаживался, поглядывал в окно, на улицу, где стояла его машина.

– Знаешь, Николай, – Козырин заговорил и поморщился – голос был негромкий, извиняющийся; теперь Петр Сергеевич редко терялся, не то что раньше, потому как старательно, каждодневно выбивал из себя стеснительность, но иногда с такими, как Свешников, она прорывалась. – Придется подождать тебе, в прошлом месяце машину продали, ковер. Понимаешь, ты ведь не один, да и я в каком положении…

Свешников снял шапочку, сел и посмотрел чуть насмешливо. Козырин поморщился.

– Сергеич, что-то ты не то говоришь. Надо мне.

Козырин накалился:

– Нет. Чем ты лучше других?

Поначалу Свешников отказ принял за шутку, теперь, поняв, что разговор идет всерьез, нахмурился, глаза у него потемнели, губы подобрались и будто поблекли.

Выходя, он стукнул дверями, и Козырину стало неудобно. Хотел уже выглянуть в форточку и позвать Свешникова, но остался сидеть на месте. Чертыхнулся, рука потянулась в нижний ящик стола, где лежала пачка сигарет.

Но покурить спокойно ему не дали. Снова стук в дверь – и на пороге очередной проситель. Козырин, внимательно выслушав, отвечал и с нетерпением ждал, когда закончится прием по личным вопросам.

Последней в кабинет – вот уж не думал – зашла бабка Фетинья, дальняя родственница по отцу.

– Войтить можно, Петр Сергеич?

– Проходи, бабуся, проходи, садись. Что нового в деревне?

– А ничё нового-то нету, по-старому. Мать тебе привет сказывает.

– Передай, что в следующую субботу приеду.

– Передам, Петр Сергеич, передам. Я ить вот чё пришла. Печень у меня захворала, врачиха лекарство прописала, а купить не могу. Ты, поди, с начальником-то аптечным знаешься, посодействуй, помоги старухе. Не помню, как оно называется, шибко мудрено, тут вот прописано.

Она протянула рецепт, в котором он с трудом разобрал название лекарства. Звонить в аптеку не хотелось: по опыту знал, обязательно что-нибудь попросят взамен.

Но бабка смотрела с надеждой, и, вздохнув, он набрал номер.

Сложив руки на коленях, Фетинья слушала разговор, смотрела, как Козырин записывает что-то на календаре.

– Иди, бабуся, в аптеку, к заведующей. Дадут тебе лекарство, скажи – от меня.

– Дай бог тебе здоровья, Петр Сергеич, дай бог. Возьми-ка вот семечек жареных, боле-то у меня ничё нет.

Бабка вытащила из кошелки белый мешок с семечками, поискала глазами место – куда бы пристроить. Козырин возмутился, закричал:

– Убери, бабуся! Кому говорю? Не надо!

– Как не надо, Петр Сергеич! За так и чирей не вскочит.

В этом она была твердо уверена и, как ни злился Козырин, семечки назад не забрала.

Прием по личным вопросам закончился, надо было еще съездить на базу, но Козырин не шевелился, тупо смотрел на белый мешочек. Вздрогнул от телефонного звонка.

– Козырин? Это Воронихин. Где Кижеватов? В командировке? Ты чего там шебутишься? Да очень просто. Почему Свешникову мебель не продал? Все я лучше тебя знаю, не читай морали. Такие специалисты на дороге не валяются, ему на кафедре место предлагали. Он уедет, где хирурга найдешь? Никто за спасибо работать не будет, ты что, не понимаешь? Короче, продай, что он просит, и никаких. А на будущее будь поумней.

Словно наяву, увидел Козырин внимательный воронихинский взгляд и, не отдавая себе отчета, как человек, отдергивающий руку от горячего утюга, заторопился:

– Да, я понимаю…

– Вот и отлично, что понимаешь, – властно оборвал Воронихин. – Бывай здоров.

Долго еще сидел Козырин в пустом кабинете, ни о чем не думая, ничего не делая. Странно легкой и светлой была голова, словно и не прожил самого трудного дня недели – приема по личным вопросам.

Кижеватов, вернувшись через несколько дней, узнал о случае со Свешниковым, вызвал Козырина к себе и долго воспитывал. А закончил обычными в таких случаях словами:

– Думай, парень, думай.

Козырин старательно думал.

Думал о самом себе. Вспоминал учебу в институте, где ему с первого курса прилепили кличку «кержак» – за нелюдимость и упорство в учебе, вспоминал, как разгружал по ночам вагоны, чтобы сшибить двадцатку до стипендии, как сам чинил и отглаживал старенький костюм, единственный на все случаи. Ему неоткуда было ждать помощи и не на кого было надеяться, кроме как на самого себя. Обеспеченную жизнь, о которой он мечтал, Козырин тоже хотел выстроить сам. Сам-то сам, но ведь он жил среди людей и зависел от них. «Стоп! – неожиданно остановил самого себя Козырин. – А почему я должен зависеть от них, а не они от меня? Почему? Ведь у меня есть все, чтобы поставить их в зависимость. При нынешнем моем положении они стремятся ко мне, как мошки на свет. Почему я должен на кого-то оглядываться, пусть оглядываются на меня!»

За лесом гулко и упруго простукал поезд, нарушил тишину. Козырин зябко передернулся, включил свет и неторопливо поехал домой.

12

Если твой помощник глупее тебя, значит, ты дурак. Если он умнее тебя – значит, ты дурак еще раз.

Такая поговорка была у Воронихина. Придумал он ее давно, гордился ею и никогда не нарушал. По поговорке этой и подбирал себе помощников: не хотел быть ни умнее, ни глупее их, хотел быть на равных. К Рубанову присмотрелся, когда тот еще руководил комсомолом в соседнем районе. Все, что он узнавал о нем, нравилось. Парень деревенский, закончил университет, работал директором школы. Надеется только на самого себя и на свою голову. Положив глаз, Воронихин уже не терял Рубанова из виду. Проследил, как тот с отличием закончил партшколу, как потом перешел в обком. Незаметно для других Воронихин постарался сделать так – а к нему в обкоме прислушивались, – чтобы новый инструктор курировал Крутояровский район. Когда же пришло время провожать второго секретаря на пенсию, Воронихин сумел убедить всех, что на освободившийся в Крутоярове пост лучшей кандидатуры, чем Рубанов, не найти.

Чем же так приглянулся этот парень видавшему виды, седому и, кажется, все познавшему Воронихину? Ответ на этот вопрос у него был. Он вообще не мог терпеть и не мог спокойно жить, если на какой-то вопрос не находил ответа. Еще давно с присущей ему наблюдательностью заметил, что все чаще и чаще дают о себе знать молодые партийные работники. Ребята, родившиеся сразу после войны, краешком хватившие лиха, они спешили жить стремительно и без оглядки. Вовремя заканчивали институты, успевали поработать, узнать жизнь. Знания жизненные, слившись с книжными, неожиданно выводили на сцену этих молодых, самостоятельных и – главное – небоязливых людей. Время работало на них, они не знали перегибов и не любили оглядываться на авторитеты. Если твердо верили сами – им было этого достаточно. Правда, не замечалось у них удали, размашистости, что больше всего ценилось в молодость Воронихина. Наоборот, эмоции прятали в себе, оставляя только одно – дело. Даже в одежде, в строгих, отутюженных пиджаках, в аккуратных, ловко сидящих рубашках и старательно повязанных галстуках, были они отличны от тех, кого он знал раньше.

Воронихин умел заглядывать вперед и, заглядывая, видел – погоду на завтра будут определять отутюженные, суховатые, по его мнению, ребята.

После первых же месяцев работы с Рубановым он похвалил себя за проницательность. Тот проявил такую цепкую хватку и умение, что оставалось только удивляться. У него было чему поучиться даже Воронихину. Но и Рубанов еще больше мог поучиться у первого. Таким образом, они были на равных.

Но вот прошло полгода, и Воронихин вдруг почувствовал, что за каждым шагом Рубанова он следит с ревностью, следит внимательно, стараясь ничего не упустить. Сначала удивлялся, не понимая, откуда взялась ревность. Но так как терпеть не мог неясностей и вопросов без ответов, то скоро догадался – Рубанов раздражает тем, что у него на многие вещи другой, отличный от Воронихина, взгляд. И это уже давало о себе знать. Воронихин дожидался случая, чтобы поговорить напрямую.

Сегодня такой случай выпал. В райкоме они засиделись допоздна, а день выдался тяжелый, суетный, и к вечеру Воронихин осоловел от усталости. Стряхивая с себя тяжесть, решительно убрал в стол бумаги и с хрустом потянулся. Вспомнил, что у него есть заварка с душицей. «Вот и хорошо, попьем чайку, а заодно и потолкуем». Он взглянул на сидевшего напротив Рубанова.

В ответ на предложение побаловаться чайком тот согласно кивнул, тоже сложив бумаги в папку, унес их в свой кабинет и вернулся с банкой кофе. Перехватил вопросительный взгляд Воронихина и пояснил:

– Привык к кофе со студенчества. Друг присылает.

– Ладно, подождем, когда твои запасы кончатся. – Воронихин негромко рассмеялся и, не желая больше темнить, заговорил откровенно: – Есть слухи, что второй секретарь принципиально не пользуется райкомовским буфетом, а за мясом ходит по воскресеньям на базар. Верные слухи или нет?

Рубанов включил чайник, поднял на Воронихина глаза. Видно было, что он обдумывает ответ. Воронихин не торопил, ждал, расхаживая по кабинету. Когда он узнал о том, что второй ходит на базар, он невольно подумал: а не зарабатывает ли Рубанов таким дешевым способом себе авторитет? Вот, мол, какой я честный и принципиальный… Конечно, дело касалось не только походов на базар. Черт с ним! Нравится – пусть ходит. Рубанов, в глазах Воронихина, покушался на установленный порядок. Несколько дней назад приезжал Панюшкин и жаловался, что второй дал ему хорошую взбучку. В Крутоярове проходил областной семинар работников Сельхозтехники. Он, Панюшкин, как ему и было велено Воронихиным и как делалось раньше, все приготовил в колхозной столовой для гостей. Посидят местные мужики с приезжими, поговорят, нужные знакомства завяжут, глядишь – чего и выпросят, да и потом, когда появятся в областной Сельхозтехнике, будут там уже не чужими людьми… Все прекрасно понимали целесообразность застолья, а Рубанов не понял. Отозвал Панюшкина в сторону и велел все «лишнее» со стола убрать. Но и этого мало! Сам расплатился за обед, и другим пришлось лезть в свои карманы. Гости уехали недовольными. Вот и попробуй теперь к ним сунуться, в областную Сельхозтехнику, попросить чего-нибудь…

Воронихин ждал ответа.

– Вас интересуют, Александр Григорьевич, не столько мои посещения базара, сколько моя точка зрения. Вот она – дополнительные привилегии районным руководителям до добра не доведут.

Воронихин удивленно вскинул брови и остановился. Вынул из карманов руки и начал их осторожно потирать – явный признак недовольства. Рубанов нахмурился, но говорить не перестал. Его глаза смотрели по-прежнему прямо.

– И считаю, что нам такое положение надо поправить.

– Точнее сказать, ты уже начал поправлять. После статьи в газете вызвал к себе Козырина и стал накачивать за то, что он оставил под прилавком пару каких-то банок. Несерьезно…

– С этого и надо было начинать. Речь в конечном счете не о банках, а о системе. Козырину разговор не понравился, и он побежал искать у вас защиту.

– Он не из тех, которые бегают, – улыбнулся Воронихин. – Он ходит.

И улыбка Воронихина, и его сегодняшний разговор настораживали Рубанова, он чувствовал, как в нем с каждым сказанным словом растет тревога, пытался ее подавить, но она росла, явно подсказывая, что этот нелегкий разговор – только начало… И снова вспоминалась встреча с Козыриным.

Рубанов вызвал его в тот же день, когда в газете опубликовали материал Агарина. Козырин опоздал часа на два и в ответ на замечание спокойно возразил, что у него, кроме визитов в райком, есть и другие дела. После такого выпада Рубанов несколько смешался, но быстро овладел собой и говорил с Козыриным жестко. Говорил, чтобы прекратили торговлю по запискам. Козырин молча выслушал и пообещал завтра же выложить весь дефицит на прилавок, но серьезно, без насмешки предупредил: если начнется давка и кому-то поломают ребра – он не ответчик. Рубанов взорвался. Это была старая, знакомая и заезженная, как кляча, отговорка. Боишься очередей? Отправь все в детские сады и в школьные буфеты! У Козырина удивленно полезли вверх брови. Его удивление было не наигранным, а естественным. И оно озлило Рубанова, как злил и тревожил сейчас разговор с Воронихиным.

– Ну что ж, Юрий Васильевич, твоя точка зрения мне понятна. – Голос у Воронихина был спокойный, хотя в потирании рук прорывалось раздражение. – А теперь выслушай меня. За последние четыре года я похоронил трех председателей колхозов. Ни одному из них не было и пятидесяти. Мужики работали на износ. Я же по долгу службы жал и давил на них, вынужден был жать и давить. Эти смерти, по правде сказать, в какой-то мере и на моей совести. Так неужели председатель не имеет права что-то получить за свою адскую работу? А? Ответь мне. Только честно. Неужели не заработал?

Нет, все-таки они на разных языках толкуют!

– За свою работу, Александр Григорьевич, все мы получаем зарплату. Ту, которую посчитало нам нужным дать государство. Это – одно. А второе…

Тут Рубанов рассказал о своей поездке в один из совхозов, где он побывал всего день назад. Совхоз организовали недавно, на базе бывшей колхозной бригады. База – одно название: старенькая контора, два полуразвалившихся коровника и тесный гараж. Директор же, которого Воронихин перетащил из соседнего района, первым делом отгрохал себе особняк. Еще не ударив палец о палец, чтобы поднять хозяйство, он уже считал, что имеет полное право получать блага. А на ферме недавно начался массовый отел коров, телят некуда было девать, и их, чтобы не померзли, раздавали по дворам. Рубанов разговаривал со скотниками, с доярками, напоминал, что самое главное сейчас – предотвратить падеж. Говорил с людьми и удивлялся, что они еще слушают его, Рубанова, и слушают директора совхоза, пусть и с равнодушными глазами, но слушают…

Воронихин молчал, поглаживал руки. Потом выключил чайник, отодвинул его в сторону – какое уж тут чаепитие! Рубанов, отвернувшись, смотрел в окно, за которым стояла темная зимняя ночь.

– Тяжело нам будет с вами работать дальше, Юрий Васильевич.

– Что же делать… – Рубанов пожал плечами.

13

Такой непутевой зимы, как в том году, в Сибири давно не видели. После морозов и метелей разом потеплело, а как-то ночью, под шумный сквозной ветер, пошел дождь. С крыш лилось. Заборы наутро стояли черные, снег напитался тяжелой влагой, покрылся сверху жесткой коркой. Гололед на улицах был жуткий, прохожие ходили, растопырив руки, словно по жердочке, а не по тротуару. Машины ползли буквально на ощупь.

Так начался памятный для Андрея день. И дело, которым он занялся, тоже было обычным – Андрей пошел проверять жалобу. В одном из каменных домов плохо топили.

В последние годы на окраине Крутоярова, на пустыре, один за другим стали подниматься трехэтажные дома из белого кирпича. Они скоро заняли весь пустырь и начали подпирать деревянные избы с хлевами, банями, садиками, подпирать и отодвигать в сторону. Меж трехэтажных коробок образовался большой двор с хилыми редкими деревцами и цветочными клумбами.

Сейчас двор, на котором снег был прикатан машинами и обледенел, напоминал большой каток. Андрей осторожно пробрался по краю, вошел в первый подъезд нужного дома. Через несколько минут его окружили сердитые жильцы. Даже принесли и сунули под нос маленький комнатный градусник.

– Да тут еще хоть четырнадцать, а вы вот к учительнице поднимитесь, на третий этаж, посмотрите – сколько у нее. Фукалки изо рта вылетают!

Как мог, Андрей успокоил жильцов, попутно про себя послал сто чертей начальнику коммунхоза, поднялся на третий этаж, позвонил в названную ему квартиру. За дверью играла негромкая музыка, звонок словно спугнул ее, музыка смолкла.

– Вам кого? – На Андрея из проема двери смотрела невысокая темноволосая девушка в коротком домашнем халатике.

Андрей молчал. Перехлесты снега на дороге, маленькая фигурка на обочине, тусклое мерцание лампочки в кабине и – знакомые глаза, из которых лился теплый, домашний свет. Мамин свет.

– Что вы так смотрите? Вам кого?

Андрей молча шагнул через порог и даже чуть наклонился, чтобы получше разглядеть девушку. Она удивленно отступила от него.

– Да вы не бойтесь, – только сейчас догадался заговорить Андрей. – Я по делу.

Девушка пропустила его в узенький коридор махонькой однокомнатной квартирки.

– Я по делу, – повторил Андрей, не отводя от девушки глаз, разглядывая маленькую темную родинку на тонкой и нежной шее. – Я из редакции. Письмо ваши жильцы написали, что в доме холодно.

– А правда, холодно. Я возле плитки греюсь. Да вы проходите.

Андрей прошел. В комнате в самом деле было холодно, даже раскаленная электроплитка не помогала. Девушка поправила воротник халатика, закрыла пальцами темную родинку на шее, улыбнулась.

– Пока у плитки сижу – ничего…

Все ясно. Проверка закончилась. Пора было уходить, но Андрей сидел на табуретке и не поднимался.

– А вы меня не помните?

– Нет, не помню.

– Мы вас на машине подвозили.

– A-а, это когда пурга была.

– Точно.

– Я к ученику своему ездила… Пока родителей с работы дождалась… Хорошо, что вы попались…

Девушка все время улыбалась, но не губами, а глазами. Они у нее едва заметно прищуривались, и в них ярче вспыхивал теплый свет. Так до боли знакомо он вспыхивал, что Андрей, не отводя взгляда, боялся его спугнуть неосторожным словом или движением.

– А вы, значит, в редакции работаете?

– Работаю. Вы недавно приехали? Я до армии вас не встречал.

– Да скоро уже два года. Мне сначала домик дали возле магазина, знаете, маленький такой? Чуть со страху весной не померла. Коты в подпол залезут, соберутся стаями и орут. Я на кровать с ногами заберусь, дрожу. А потом тоже как замяукаю – думала, разбегутся. А они давай в пол головой биться. И ревут еще сильнее…

Маленький рассказ, видно, вырвался неожиданно для нее самой, и она засмущалась.

– У вас почитать ничего нет? – Андрей взял со стола первую попавшуюся книжку. – Можно мне эту?

– Неинтересно будет, – мягко улыбнулась девушка. – Это по методике.

Андрей перевернул книжку, прочитал мудреное название какой-то брошюры и сам над собой засмеялся.

– Можно, я к вам так приду, в гости?

Она не удивилась, не запротестовала, просто ответила:

– Приходите. Только по-хорошему. Я пьяных боюсь. Ко мне тут как-то пьяные стучались, я так напугалась.

– Приду по-хорошему. Меня Андреем зовут.

– Вера.

…Он пришел в тот же вечер…

14

Неторопливый, уверенный голос с басовитыми нотками Козырин смог бы отличить из тысячи. Голос своего бывшего начальника Трофима Афанасьевича Кижеватова. Даже по телефону, сквозь треск и шум, через многие километры.

После девяти лет совместной работы судьба развела их: Кижеватова сняли с должности, и он уехал на жительство в город. Козырина же через некоторое время назначили председателем райпо. Он старался как можно реже видеть Кижеватова, а в последние несколько лет они вообще не встречались. Козырин не желал ворошить прошлое – он тоже был причастен к тому, что его бывший начальник худо кончил…

– Поди, удивляешься, чего старик названивать взялся? – басил в трубку Кижеватов и дышал тяжело, со свистом. – Поглядеть на тебя хочу. Будешь в городе – заскочи.

В город Козырин поехал через неделю. Сразу же захватила обычная суета, и он забыл о звонке Кижеватова и о его приглашении. Но Трофим Афанасьевич напомнил сам. Разыскал Козырина в гостинице, где тот всегда останавливался, и сказал, что ждет в субботу вечером. Отказываться было уже неприлично. Козырин дал согласие. Отправился к Кижеватову вместе с Надеждой.

Такси мчалось по заснеженному городу, облитому ярким электрическим светом. Иногда белую снежную пелену прорывали красные искры от дуг трамваев и троллейбусов, словно вспыхивали зарницы. Сейчас бы выйти из машины, где крепко припахивает бензином, и неторопливо шагать по тихой улице, слушать, как под ногами негромко, словно крахмал, похрустывает свежий снег. У Козырина даже мелькнула мысль остановить такси, но он сдержался. Честно говоря, настойчивые приглашения Кижеватова смущали его. Зачем, для чего зовет, что нужно?

Машина проскочила мост над заснеженной Обью, вильнула в сторону и скоро остановилась возле крайнего подъезда аккуратной белой девятиэтажки. Новый, но уже основательно разбитый лифт со скрипом поднял гостей на шестой этаж. Дверь открыл сам Кижеватов. Увидев его, Козырин растерялся. Бывший шеф еще больше постарел, потолстел и обрюзг. Глаза потускнели, словно выцвели, в них не было прежнего огня, прежней уверенности.

– Ну, проходи, Петр Сергеевич. И вы проходите, Надя.

– Вы что, знакомы? – удивился Козырин.

– Да, немного, – смутилась Надежда.

Козырин поморщился, но ничего не сказал.

Жил Кижеватов в удобной двухкомнатной квартире, хорошо обставленной, чистой, но без домашнего уюта, какой бывает в давно обжитых квартирах, где хозяйничают женские руки. Здесь же чистота и порядок были казенные, как в гостинице.

– Я теперь на холостяцком положении, – заметив внимательный взгляд Козырина, пояснил Трофим Афанасьевич. – Супругу похоронил, один кукую. Соседка ходит – прибирает, готовит… Ужин на столе стоит, прошу к «моему шалашу».

Они прошли в комнату, где был накрыт стол. Разговор тянулся вяло, скованно. Кижеватов расспрашивал о Крутоярове, об общих знакомых, Козырин отвечал, но и тот и другой говорили словно через силу, по великой обязанности. Надежда смотрела на них, явно чего-то ожидая.

За окном гуще, напористей повалил снег, такой белый, что его даже в темноте было видно. Кижеватов тяжело, грузно поднялся, подошел к окну, долго стоял там. Не поворачиваясь, попросил Надежду поставить чай, и лишь когда она ушла, вернулся на свое место.

– Как живешь, Козырин?

– Нормально, Трофим Афанасьевич, по-прежнему.

– По-прежнему… Вот и худо. Вообще-то, правильно, чуда не бывает.

– Трофим Афанасьевич, о чем вы?

– Извини, Козырин, не надо было тебя звать, но очень хотелось поглядеть, каким ты стал с моей помощью. Ты меня переплюнул, ой как переплюнул. Вспоминаешь хоть, как с Воронихиным мне под зад мешалкой наладили? Глупый вопрос. Да, консервная банка – вот моя судьба: открыли, съели, больше не нужна, и выкинули. Но тебя, Козырин, тоже выкинут, придет время – и выкинут. Запомни это. Больше ничего я тебе не скажу.

«Старый пень, – со злостью думал Козырин. – Позвал сюда морали читать. Что, грехи решил снять, в рай собрался? Дудки, туда таких не пускают. Плохой, видишь ли, я стал. А каким ты сам был? Каким? Не можешь простить, что тебя вытурили из района? А как бы сам сделал на моем месте? А?»

Но вслух Козырин ничего не сказал, только губы под усами брезгливо вздрогнули.

Надежда вернулась из кухни с чаем. Молча выпили по чашке, и Козырин стал собираться. Кижеватов его не задерживал.

Закрыв за собой дверь, Козырин с облегчением вздохнул – больше его сюда палкой не загонишь. Раз съездил – хватит. Что было в прошлом, то было, мертвых обратно с кладбища не носят. И он, Козырин, тоже не понесет.

До моста они с Надеждой дошли пешком, а там поймали такси и скоро были в гостинице, где Козырин занимал хороший номер и куда к нему всегда приезжала Надежда.

Козырин не хотел возвращаться в прошлое. А если бы и захотел, то обязательно вспомнил бы давний разговор с Кижеватовым в Канашихе. Разговор этот состоялся незадолго до того, как Кижеватова сняли с работы.

Родное село Козырина – Канашиха – стояло недалеко от Оби, на берегу маленького озера. Старое кержацкое село, в котором до сих пор сохранились несколько домов, рубленных топорами, без пилы, с глухими заплотами, сложенными из расколотых наполовину бревен.

Два магазинчика, продуктовый с промтоварным прилавком и отдельно хозяйственный, ютились в низеньких домиках, где не было ни подсобок, ни добрых складов. О новом универмаге говорили долго и, казалось, бесполезно, но вопрос решился. Райпо строило универмаг своими силами. Полтора года Козырин был и за главного инженера, и за главного снабженца, расфуговал почти весь свой фонд дефицита, прихватил и председательский, добывая кирпич, машины, кран.

Универмаг сиял витринами в центре села. Его готовили к открытию, и Козырин пропадал там целыми днями. Сам лазил по стеллажам, делал выкладку товаров, ругался с городскими оформителями, которые хотели поскорее столкнуть работу, получить деньги и уехать домой.

Открытие назначили на субботу. Вечером в пятницу приехал Кижеватов.

– Гляди у меня, завтра Воронихин будет, – голос у Кижеватова звучал устало, лицо помятое, под глазами необычно большие мешки. Козырин удивился: даже в самых сложных передрягах он никогда его таким не видел.

Обошли универмаг – чистота, разноцветье пластика. Придраться было не к чему. Да Кижеватов и не собирался придираться, думал о своем.

– У твоей матери пожевать чего найдется? Поехали, посидим.

Дом Козыриных был добротно срублен, но ветшал без хозяйского догляда. Кижеватов критически осмотрел его, проворчал, входя в сени:

– У тебя, Козырин, руки из задницы растут. Дом-то как запустил.

– И не говорите. – Мать, почувствовав поддержку, завела старую песню: – Сколь уж раз толковала. Все некогда. Продавай, говорит, дом, переезжай ко мне. Казенное-то оно не свое: седни есть, завтра нет. А тут свой дом, отцовский. Ничего делать не хочет, все работа да работа. Приедет раз в год, да и то с хороводом, напылят машинами, погулеванят – и поминай, как звали. – Повернулась к сыну: – Медом тебя, что ли, намазали, все вокруг вертятся?

Козырин не отвечал, чувствовал свою вину перед матерью. Спросил Кижеватова:

– А кто еще, кроме Воронихина, будет?

– Да ну их, – махнул тот рукой. – Хватит о магазине, надоело хуже горькой редьки.

Мать, быстро накрыв на стол, ушла. Кижеватов смотрел в окно, тяжело сопел.

– Дожился до ручки, – он вдруг тряхнул головой и опустил ее. – Знакомых целый район, а друга помянуть не с кем. Друг у меня помер. Эх, мать моя… Ну, давай. Не чокаются на поминках.

Навалившись пухлой грудью на стол, Кижеватов смотрел на Козырина. Лицо у него обмякло, казалось еще толще, глаза покраснели, нижняя губа подалась вперед. Плечи устало сгорбились. За столом сидел другой Кижеватов, которого Козырин не знал.

– Такой мужик помер, такой мужик… – Тихо положил ладони на стол. – Фронтовой друг, Ленька Захарин – лучший разведчик в дивизии. С нейтралки меня на себе вытаскивал. А я на похороны не поехал – стыдно, и на мертвого смотреть стыдно. Он мне письмо перед этим написал: приезжай попрощаться, долго не протяну. А у нас как раз комиссия, помнишь? Побоялся, что без меня напортачат… Ленька, Ленька… Командир полка ему под Харьковом свой орден прикрутил за «языка»…

На улице стемнело, зашуршал дождь. В темноте, в шуршании дождя вспыхивали беззвучно августовские зарницы, предвещая скорую осень. На несколько мгновений мутно озарялись кусты в садике, изгородь, виден был густой отвесный дождь – и все исчезало. Кижеватов, кряхтя, поднялся, подошел к окну и распахнул створки. В избу дохнуло влажной прохладой.

Козырин не знал, что говорить, молчать тоже было неудобно. Вертел на столе вилку.

– Удивляешься, поди, с чего это старик разоткровенничался?

– Да нет.

– Ладно, молчи, знаю. – Кижеватов не поворачивался, говорил в открытое окно, в шуршащую темноту. – Я тебя сразу на заметку взял. Люблю тех, кто своей головой пробивается. Ну, думаю, помогу парню в люди вылезти. А чему учу? А? Еще года два, обкатаешься, как кругленькая галька, все ходы-выходы узнаешь, на мое место сядешь. И привыкнешь. Про себя подумаешь, что дрянь, а смолчишь, у гальки ж углов нет. Вот скажи, знакомых у тебя много?

– Порядком.

– А друзья? Будет у него одна рубаха, он снимет и тебе отдаст? Нет у тебя таких друзей. Пнут нас завтра – все мимо пройдут и не поздороваются. А я вот знаю это, а все равно за стул держусь, боюсь потерять. Один был Ленька на всю жизнь. Тебе не понять. Я после армии пришел, грудь звенит, лейтенантские погоны, шесть классов образования и двадцать три года. А умел только быкам хвосты крутить. Двенадцать лет на учебу ушло: школа, техникум, институт – и все после работы. Каково? Попробуй теперь отдай все это и стул в придачу за здорово живешь! Вот и получился флюгер на ветру. А надо ли? Черт возьми! – стукнул кулаком по подоконнику.

– Трофим Афанасьевич, давайте спать. Я постель разберу.

– Давай спать. Эх, мать моя…

Он долго укладывался, стонал, всхрапывал, еле угомонился. Козырин накинул дождевик, вышел на крыльцо. По деревне в беспорядке были раскиданы мутные от дождя пятна фонарей. У соседей тревожно мычала корова, наверно, пугалась ярких зарниц, не унималась: они пыхали и пыхали в небе. Неприютно и одиноко стоять на крыльце. Козырин заторопился в дом.

Утром поднялись рано, даже не позавтракав, отправились в универмаг. Козырин глядел на энергичного Кижеватова и удивлялся: словно не было вчерашнего разговора. Трофим Афанасьевич шумно отчитал продавцов (почему не надели фирменные халаты?), заставил переодеться, сам поправил на стеллажах тюки с материалом (не понравилось, как лежат), отослал шофера за красной ленточкой и ножницами.

На открытие собралась почти вся Канашиха. Воронихин сказал речь, ему дружно похлопали, и народ повалил в универмаг.

– Молодцы, купцы, – Воронихин развел руками, когда отошли в сторону. – Что и говорить, молодцы.

– Я-то здесь ни при чем, – заскромничал Кижеватов. – Вот герой дня. Сам предложил, сам пробил, сам построил. – И незаметно толкнул Козырина в бок. – Проси.

Он все знал, опытный, тертый калач, знал, когда и как говорить с начальством. И не забыл ведь, что Козырину нужно.

Воронихин повернулся:

– Вы чего там шепчетесь?

– Да я со шкурной просьбой, Александр Григорьевич. Жениться собрался, да и мать, наверно, перевозить придется, а квартира однокомнатная. Расширить бы…

– Раз нужно, значит, расширим. Для таких людей мы ничего не жалеем.

Козырин шел и удивлялся – как все просто. А Кижеватов подталкивал его и посмеивался.

Да, черт возьми, невеселый получился визит к Кижеватову. Так и тянуло в прошлое, но Козырин упорно сопротивлялся. Заказал по телефону ужин, а когда его принесли из ресторана, устроил с Надеждой настоящий пир, был к ней необычно внимательным и ласковым. А она все смотрела на него с немым вопросом и ожиданием, как смотрела у Кижеватова.

– Как тебе наш визит? – спросил Козырин. – Одного не пойму – зачем он меня звал? Старая калоша, морали взялся читать!

– Петя, это я его попросила.

– Что-о?

Он вплотную придвинулся к Надежде, цепко ухватил ее за плечо, глубоко заглянул в глаза. Надежда свой взгляд не отвела, не испугалась, только чуть откачнулась.

– Отпусти меня. Я его специально разыскала и специально попросила, чтобы он тебя позвал.

– Зачем?

– Ты ведь не хочешь доживать так, как доживает Кижеватов? А тебя ждет такая же судьба. – Надежда мягко сняла с плена его руку, обхватила Козырина за голову, торопливо и жадно прижала к себе, захлебываясь от слов, заговорила быстро, сбиваясь, шепотом, прямо в ухо: – Петя, брось свои дела, живи нормально, как все! Иначе у тебя будет только один конец, конец Кижеватова, он одинокий, забытый… Ведь страшно так доживать! Петя! Давай бросим, уедем куда-нибудь! В тундру, в пустыню, к черту на кулички! Я устала за тебя бояться! Устала!

Козырин резко разжал ее руки, поднялся. Всегда спокойное лицо дергалось, кончики усов поползли вверх, и показались ровные, крепкие зубы, казалось, что он оскалился. Но длилось это какую-то секунду, он тут же провел по лицу ладонью и словно стер внезапный оскал.

– Это было в первый и в последний раз. Слышала? В первый и в последний раз. Иначе… иначе наши дорожки разойдутся. Я живу сам, без советчиков.

Надежда отодвинулась в угол дивана и уже оттуда смотрела на Козырина, который все еще стоял перед столом, словно раздумывал, какую выбрать закуску. Стоял долго, потом обошел стол и сел напротив Надежды.

– Я никогда и никому про это не говорил. Тебе скажу. Одной. У каждого, кто живет и бегает по этой земле, есть своя философия. И у каждого она разная. У маленького человека, который смотрит снизу, она своя, во-от такая, махонькая; у человека, который смотрит сверху, она другая, побольше.

– И ты смотришь сверху… – не спросила, а как бы невесело уточнила Надежда.

– Да, я смотрю сверху. И чем больше смотрю, тем больше вижу внизу маленьких людишек. Жизнь – это конус, вот так, и наверху оказываются только самые крепкие и самые способные. Я все это понял на собственной шкуре. Оставшихся внизу и ненавижу так же, как они ненавидят меня. Они хотят быть такими, как я, но не могут и поэтому завидуют. Кижеватов не удержался наверху, свалился. А ты хочешь и меня стащить следом. Зачем я тогда карабкался столько лет? Вот так. На этом наш разговор закончен, и больше к нему мы не возвращаемся.

Он протянул руку, погладил Надежду по плечу и улыбнулся:

– Будь умницей.

15

Материал о райпо без ответа не остался. В газете появилась «последушка», в которой говорилось, что приняты меры и виновные наказаны. Рябушкин опять читал с выражением и смеялся, придерживая пальцем очки.

– А ты как хотел? – строго спросил Савватеев, выслушав Андрея. – Черкнул сто пятьдесят строк и мир перевернул? Не выйдет, братец, с налету, на дурнинку. Пойми одно – таких, как Козырин, голыми руками не возьмешь. Потеть не один день придется. Кажется мне, не столько за работу их надо критиковать, сколько в душу им влезть. В середку самую. Вывернуть наизнанку и показать. Этого они больше всего боятся, для них это хуже любого выговора. И если мы их с тобой вот так вывернем, дело свое сделаем. И конечно, факты. Любой промах – козырь Козырина, вот видишь, даже скаламбурил.

Андрей ответом остался недоволен. Вообще, он был недоволен многим, что происходило вокруг него. Иногда ему казалось, что его закрутило в воронке на крутом обском перекате, вода плотно сжимается, давит, давит со всех сторон и тащит вниз. Руки и ноги натыкаются на вязкую упругость, слабеют. Рвануться бы сейчас одним махом, выкинуть тело на свободное течение, но – в какую сторону? И он крутил, крутил головой, не находя выхода.

Хорошо, что хоть оставались тихие вечера в гостях у Веры. Они становились все более нужными и необходимыми не только ему, но и ей. Чем больше они узнавали один другого, тем больше тянулись друг к другу. С детства лишенный материнской ласки, Андрей постоянно ощущал в душе нехватку тепла, и вот здесь он словно обрел его наконец.

Уходить из маленькой комнатки ему с каждым вечером становилось все труднее, а Вере все труднее было его провожать.

Последний шаг они сделали неожиданно для самих себя. Как часто случается, в обычном, спокойном течении будней они не решились бы еще долго, но подтолкнул случай.

Придя, как обычно, вечером, Андрей с удивлением увидел, что дверь в квартиру полуоткрыта, в квартире темно. Вера в пальто сидела на кухне, прислонившись головой к подоконнику, и плакала. Когда вспыхнул свет, она удивленно подняла голову, увидела Андрея и залилась еще сильнее. На расспросы ничего толкового ответить не могла, только бормотала отдельные слова да отмахивалась рукой. Кое-как Андрей отпоил ее водой, заставил рассказать, что случилось. Вера была не похожа на саму себя. Подкрашенные ресницы потекли, лицо зареванное, некрасивое.

А случилось вот что.

Шло родительское собрание десятого класса, в котором Вера была классной руководительницей. Собрание необычное, с присутствием директора и завуча. Речь шла о ЧП, которое, если по-честному, не было таким уж громом средь ясного неба. Время от времени, с промежутками в два-три года, гром такой на крутояровскую школу падал. Погромыхает и утихнет.

Одна из учениц забеременела. И упорно не желала говорить, от кого. Да теперь уже и не допытывались, поняли, что девчонка с характером. Теперь из этого случая извлекали воспитательный урок для родителей. Директор и завуч держали собрание в своих руках. Вера только сидела и помалкивала, до нее, наверное, очередь так бы и не дошла. Но тут вдруг с первой парты по-ученически поднял руку начальник ПМК Авдотьин и попросил слова. Он не торопился, наклонив голову, говорил тихо, с расстановкой, пытаясь всех приобщить к своей неотступной заботе:

– Вы прекрасно знаете, что у меня две дочери, одна в девятом, другая в десятом. Да… Получше нам надо думать, побольше тревожиться. И родителям, и педагогам. Ведь только из-за нашего недогляда такое случилось. Я вот о Вере Николаевне сказать хочу. Вы отличный педагог, мы вас уважаем, ценим, прекрасно понимаем, что вы молодая… Простите, но я буду говорить до конца, раз уж у нас здесь вроде как семейный совет. Так вот. Понимаете сами, у нас тут полудеревня, все на виду. И вот сидят мои дочери у окна и комментируют: вон к Вере Николаевне молодой человек пошел. А потом еще караулят, когда он уйдет. А уходит только за полночь. Ну, все мы люди взрослые, понимаем, что ходит он не только чай пить… Но для детей-то… Они же ведь подругам в школе рассказывают. Какой пример? Надо как-то незаметнее делать, без афиширования…

Вера сначала слушала, ничего не понимая, не доходило, что говорят именно о ней. Авдотьин передохнул, собираясь продолжать свою речь, но тут Вера по округлившимся глазам родителей, которые смотрели то на нее, то на Авдотьина, вдруг поняла, что говорят о ней. И не нашлась ничего сказать в ответ, только почувствовала, что краснеет. Вскочила и выбежала из класса, где шло собрание, успев еще уловить, как там, за спиной, разом и громко заговорили.

Сейчас, повернувшись к Андрею, Вера между всхлипами выдавливала из себя:

– Он меня… он меня… как какую-то… при всех…

Андрей сморщился. И это ей говорил Авдотьин! Тот самый Авдотьин, который всего несколько месяцев назад чуть не валялся в ногах у Рябушкина. В глазах у Андрея загорелся сухой блеск, ладони вспотели. Еще в детстве ребятишки, даже которые постарше и посильней, если замечали у Андрюхи этот блеск в глазах, улепетывали прочь во все лопатки. Доброго, застенчивого Андрея, если уж он срывался, остановить было нельзя. Оставалось только поскорей смываться.

Он взял полотенце, как маленькой, вытер Вере лицо и пошел. После услышанного у него было такое чувство, словно его обшарили грязными руками.

– Ты куда?

– Я сейчас. Одну минутку. Подожди.

Авдотьин жил в соседнем доме, в первом подъезде. По окнам, в которых Андрей иногда видел его, сориентировался и точно определил квартиру. Позвонил. Дверь открыл сам хозяин, в пижаме и в комнатных тапочках – видно, готовился ко сну. Андрей, ни слова не говоря, схватил его за воротник пижамы, выдернул на лестничную площадку, тихо закрыл дверь. Поудобней перехватил пижаму, скрутив ее на груди, передвинул Авдотьина от двери и стукнул затылком об стенку. Тот даже не пытался сопротивляться. Может, потому, что почувствовал необычную силу, а может, от растерянности. Часто-часто моргал, словно глаза запорошило пылью. Андрей снова потянул его на себя и еще злее двинул об стенку.

– Ты! – шепотом бросил ему в лицо Андрей. – Ты! Потаскун старый! Ты что говорил в школе?! Что говорил?!

Человек в пижаме молчал и по-прежнему часто моргал.

И тут в тихом, сонном подъезде взвился крик:

– Андрюша!

На руке у Андрея повисла Вера. Он отпустил Авдотьина. Сначала несмело, потом пошире приоткрылись двери на лестничной площадке.

– Я руководитель! – словно у него только сейчас прорезался голос, закричал Авдотьин на высокой, визгливой ноте. – Я руководитель! Ты не имеешь права меня трогать!

– Что здесь происходит? – тигрицей выскочила из-за двери жена Авдотьина. – Он тебя бил?!

Андрей взял Веру под руку и стал спускаться по ступеням, уже на улице из подъезда в спину им донесся крик:

– В милицию! Звони в милицию! Что ты стоишь, как истукан?!

Они молча ушли от этого крика.

– Давай-ка, Вера Николаевна, чайку попьем, – весело предложил Андрей, снимая пальто. Он успокоился, вспышка прошла, и теперь был озабочен только одним – как развеселить Веру. – Знаешь, вчера чуть со смеху не умер. Иду домой, а на лавочке сосед сидит, старик там у нас один есть. Что же вы, говорит, Андрюха, газетку стали худенькую делать. Я ему давай объяснять, что стараемся, премию вот недавно в области получили, тираж повысился. Нет, говорит, худенькую, и ты мне не заливай. Я как самокрутку из вашей газетки сверну, так ночью спать не могу – кашель душит. Вы бы уж, черти, поменьше краски наваливали, а то помру не своей смертью.

– Андрей, а если он правда позвонит в милицию? Что тебе будет?

– Посадят. Сухарей насушишь?

– Я ведь серьезно.

– Хватит, Вера, не бери в голову. Ничего не было. И не будет больше. Я не допущу, чтобы в нас грязью кидали. Я, может, всю жизнь ждал… A-а! Чаю сейчас накипятим, музыку включим. Синий, синий, синий март синью глаза мне моет, синий, синий, синий март ворота весны откроет. Правда, хорошо сказано? Я даже не помню, где читал, кто написал. А как март подходит, так сразу начинаю повторять. Синий, синий, синий март синью глаза мне моет…

Они поставили чайник и стаканы на широкий подоконник, сами сели рядом, включили музыку и выключили свет. В окно при ясном лунном свете виделся бор, большая поляна, несколько кривоватых сосенок на ней. Когда редкие машины заворачивали на повороте, яркие лучи фар ударялись в сосенки, и казалось, что они вздрагивают от неожиданности. В открытую форточку влетал упругий холодный ветерок и заносил в маленькую комнатку запах сырого снега, оттаивающей земли, горчинку первых костров с крутояровских огородов.

Медленно-медленно тянулось время, словно обещало впереди бесконечную ночь. И она стала для них длинной-длинной. Едва только Андрей засобирался домой, как Вера тихо придержала его за рукав:

– Не уходи. Оставайся…

Утром Андрей осторожно поднялся, осторожно, чтобы не разбудить Веру, оделся и вышел на улицу. Яркий, солнечный день стоял на дворе. И при этом ярком, солнечном свете Андрею все было ясно.

Первым делом пошел к Нефедычу и попросил, чтобы тот съездил с ним «в одно место».

– А куда ехать-то, далеко? – спрашивал Нефедыч, уже подыскивая причину, чтобы отказаться.

– Да свататься! Давай быстрее!

– Ку-да?

– Свататься, говорю! И приданое сразу заберем!

– Ты гляди, быстрый какой… – пробормотал Нефедыч не то с одобрением, не то с осуждением.

Вера еще спала. Сонную, Андрей подхватил ее на руки и, сбиваясь, торопливо зашептал:

– Собирайся, поехали. – Осторожно посадил на диван, ткнулся лицом ей в колени. – Глупо, конечно, что так. Но зачем тянуть? Собирайся, поехали.

– Куда, Андрюша?

– Поедем ко мне, будешь жить у меня и будешь моей законной женой. Только не отказывайся!

– Андрюша, да как же это… Ты сам на себя не похож…

– Конечно, не похож. От страху это, Вера. А вдруг откажешься?

– Дай мне хоть переодеться.

– Переодевайся. Нефедыч, где ты? Вещи таскать будем!

В понедельник утром Рябушкин встретил Андрея хохотком.

– Ну, милый мой Андрюша, ну, отколол номер… Как ты его? Об стенку, значит, головой? А он: «я руководитель!» Умру, не встану.

И Рябушкин снова хохотал.

– Интересно, будет жаловаться или нет? Если пикнет, ты, Андрюша, отбрасывай лишнюю скромность, набирай номер и напоминай ему, что в этом кабинете, точнее в лесу, было. Он сразу успокоится. Скажи, что еще жене позвонишь. Вот хохма будет!

– Да иди ты! Буду я еще пугать его из подворотни.

Рябушкин перестал смеяться, поправил указательным пальцем очки. Он уловил раздражение в голосе Андрея.

– А ты не торопись, милый Андрюша, посылать меня куда подальше. Такие, как Авдотьин, живут по библейскому принципу, чуть переиначенному: обгадь своего ближнего, ибо ближний обгадит тебя и возрадуется. Ты не торопись, Андрюша, ты еще не знаешь таких типов.

Но Андрей уже не мог остановиться:

– Попугивать, как ты, я не буду. И гадости их собирать – тоже.

– А они тебя, Андрюша, съедят. Ам – и нету мальчика. Кулаками, дорогой мой, им ничего не докажешь. Хорошо, случай такой, да и в милицию он не пожаловался, а то бы уже пятнадцать суток отбывал. У них, Андрюша, вес и положение, значит, и воевать надо по-другому.

– А-а! – махнул рукой Андрей.

– Как знаешь. – Рябушкин, насупясь, склонился над бумагами.

Со дня на день на Оби ждали ледохода.

Андрей всегда любил это время и в выходной день, с утра, вместе с Верой отправился на реку. Берега уже освободились от снега, посерели, а сама Обь еще лежала под синеватым льдом, изъеденным солнцем, готовясь вот-вот вырваться, забурлить и с силой плеснуться на свои крутояры, в протоки, в старицы и на заливные луга.

Под старой кряжистой сосной Андрей с Верой разложили маленький костерок, подкармливали его сухими ветками и поджаривали на прутиках нарезанное ломтиками сало, прихваченное из дома. Над головой, высокое и бездонное, стояло весеннее небо, в котором тонул и растворялся человеческий взгляд, внизу, под ногами, пробивалась среди прелых прошлогодних листьев пока еще робкая травка. Птицы пробовали голоса, и они звонко, далеко слышались.

Задумчиво глядя на реку, Вера попросила:

– Андрей, расскажи мне о вашей семье. Я хочу о ней все знать, я и тебя тогда буду лучше знать. Так ведь?

Андрей подбросил веток в костер, долго молчал, собираясь с мыслями.

В каждой семье есть свои ненаписанные истории. Их и не надо записывать, потому что входят они в память с самого детства и не забываются до старости. Четыре такие истории хранила и агаринская семья.

Одна из них – про дом.

В середине пятидесятых годов, когда немного очухались от войны, с азартом и жадностью кинулись крутояровские мужики строиться. Спешили, словно боялись, что времена изменятся и будет поздно. Ставил себе дом и леспромхозовский сплавщик Егор Агарин. Да слишком уж медленно двигалось дело. С весны, лишь вскроется Обь, начинался сплав, и хозяин до осени пропадал на реке. А без хозяина какой дом растет?

Вот и стоял сруб, как бельмо на глазу, почти год. По весне откидал от него Агарин снег, неделю помахал топором, выматерился и воткнул топор в бревно – Обь начинала трогаться.

В это самое время и объявилась в Крутоярове плотницкая артель. Сколотил ее приезжий чернявый мужичонка, которого крутояровцы, острые на язык, сразу же прозвали Шустрым. И вправду, что на разговор, что на ногу, что на дело – шустрый был. И все бегом, бегом, а сам маленький, худенький. Тому банешку срубили, этому пристройку, все по-доброму, ладно.

Покряхтел Агарин, почесал затылок и пошел к Шустрому на переговоры. Сладили. Плотники – за дело, а хозяин, как обычно, плот в город повел. Вернулся, а дом почти готов, крышу только осталось покрыть да полы настелить. Наталья прямо ног под собой не чует – летает. Понятно, надоело в избушке тесниться. У той избушки углы все прогнили.

Цену, правда, плотники заломили немалую, но все-таки терпимую.

Как раз на зазимок, по осени уже, впервые затопили в новом доме печку. Ровно загудело пламя, поджаривая непросохшую еще глину, густой дымный столб пополз в небо. Печка есть, топится, значит, и дом готовый. На радостях Агарин, расплатившись с плотниками, еще сверх того угощение от себя выставил. Хватило на гулянку до самого утра. Наталья три раза ставила варить суп в ведерном чугуне. К утру, когда уже почти все опали, хозяин с Шустрым сидели за столом в обнимку и дружно тянули:

А поутру они проснулись,

Кругом помятая трава…

Спать им и не довелось.

Ранехонько, только-только еще светать начинало, возле нового дома остановилась легковушка, и вышли из нее трое по-городскому одетых мужчин. Ничего не говоря, молча прошли в дом. Остановились напротив Шустрого, и один, постарше, седой, негромко сказал:

– Пошли, Сидорчук.

– А кто вы такие, по какому праву? – начал было хозяин, но старший из пришедших деликатно показал ему красную книжечку, и Агарин примолк. Как фронтовик, он прекрасно знал цену тем заглавным буквам, которые значились в книжечке.

Шустрый ничего не сказал, медленно поднялся и вошел. Больше его уже никто и никогда в Крутоярове не видел.

Агарин да соседские мужики поломали над этим случаем головы, толкового объяснения не нашли и мало-помалу забыли. Кому надо, тот знает, решили они.

Агарины перебрались в новый дом. В заботах, хлопотах прошла зима, и Наталья уже вялила мясо мужу на лето, подходило время сплава. Тогда-то и появилась неизвестно откуда в доме газета. А в ней, на последней странице, просто и ясно было написано, что предатели, как бы они ни скрывались, все равно предстанут перед судом. И подробно рассказывалось, чем Сидорчук занимался во время войны. Оказывается, командовал полицаями, расстреливал наших пленных и партизан, а потом, когда запахло жареным, добыл чужие документы и махнул в Сибирь. Думал, тут не найдут.

– А я-то! Я-то! – кричал Агарин, и под его пудовым кулаком прогибались и трещали доски стола. – Я всю войну прошел! И не раскусил! Не распознал гада! Песни пел, как с другом…

Когда он отвел душу, выматерился и, по всему можно было надеяться, что скоро успокоится, пришли соседские мужики, тоже прочитавшие газету. Поговорили, посудили, и надо же было кому-то брякнуть:

– Ну, Егор, дом у тебя особенный будет. Как-никак, а начальник полиции строил.

Если бы кто другой услышал подобное, ну, плюнул бы, промолчал, отшутился бы, наконец. Но у Агарина характер был не такой… Девятого мая, в праздник Победы, гуляли Агарины с соседями, и кто-то опять поддел Егора насчет дома, выстроенного начальником полиции. Агарин разозлился, выругался и подался, ничего больше не сказав, домой. Наталья ушла с гулянки раньше, чтобы накормить ребятишек, и уже укладывалась спать, когда с улицы донеслось:

– Ребятишки! Наталья! А ну, волоки шмотки на улицу!

Слово Агарина в семье было законом. Но в этот раз, почуяв недоброе, Наталья попыталась перечить:

– Егор, ты чего удумал?!

– Волоки шмотки на улицу! Кому сказал!

Выхлестнул раму и стал выкидывать в окно все, что попадало под руку. «Шмоток» было немного.

Через час новый дом ярко горел. Сухое, звонкое дерево с гулом и треском, рассыпая ворохи искр, уходило в небо черным, тяжелым дымом. Сбежался народ, некоторые кинулись было с баграми растаскивать бревна, но Агарин не дозволил:

– Я те щас помашу! Я помашу!

Народ стоял и переговаривался:

– Что он, рехнулся?

– Да все из-за полицая!

– А Наталья чего смотрит?

– Да сама же ему вытаскивать помогала! Тут сам черт не разберет!

– Вот уж дураки так дураки, опять в избушку!

Сгорел новый дом дотла.

На следующий день Агариных, все семейство, можно было увидеть на пожарище. Ковырялись с лопатами, скидывая угли и головешки в одну сторону.

– Вот и кастрюля сгорела, – тихо, как будто самой себе, говорила Наталья. – Совсем новая кастрюля-то была. Ну, так оно разве чё думается…

– Ладно, мать, не ерепенься. – Голос у Егора окреп, в нем послышались привычные грозные нотки. – Жить все равно бы в нем не стал! Совесть не дозволяет. Мне, фронтовику, живодер избу поставил!

Со злостью расшвыривал лопатой головешки. Наталья тихо вздыхала да иногда, останавливаясь передохнуть, смахивала уголком платка слезинку.

Второй дом Агарин построил лишь через три года. Сам. Никого не нанимал, только приглашал соседей на помощь. Хороший дом получился, большой, светлый. «Первое место по всей крутояровской области занял», – шутил Агарин, очень уж довольный, что наконец-то построился.

Мощный треск расколол реку. Он рванулся от берега к берегу, распарывая лед. Обь приходила в движение. Треск сменился неясным шорохом, напоминающим звук шуршащих листьев, постепенно шорох набирал силу и вскоре перешел в ровный, сильный гул.

Вера и Андрей замерли, пораженные той картиной, которая разворачивалась у них перед глазами.

Захрустели, переламываясь, льдины, они налезали друг на друга, взблескивали, как рыбы, бело-синими боками, толкались вниз по течению и бились в берега, оглушительно лопались. Страшная сила несла их, и казалось, не было ей ни конца ни краю. Замешивалось тугим тестом ледяное крошево, а легкий, еще холодный ветерок нес во все стороны громкие, радостные звуки. Какое дело ему, ветру, кто их услышит?! Он извещал всех, кто хотел и не хотел слушать, что наступило на этой грешной земле еще одно яростное обское половодье…

16

Май стоял по-летнему жаркий. Несколько раз перепадали короткие, но густые, с грозой дожди. Лучше погоды для посевной нельзя было и придумать. Андрей в эти дни почти не вылезал из командировок и физически ощущал, как входят в него незнаемой прежде силой и яростное цветение, и синяя даль окоема за озимыми полями, и мощный разлив мутно-желтой в это время Оби, и бесконечность широких проселков – все наполняло не испытанным раньше до такой остроты чувством жизни. Жить – вставать рано утром, целовать в щеку заспанную Веру, наскоро, под ворчание тети Паши пить чай и бежать в редакцию, где вечно недовольный Нефедыч уже выгонял из гаража машину. И целый день – пылящие перед глазами проселки, зеленые полевые вагончики, черные, как негры, механизаторы и сеяльщики с ослепительно сверкающими зубами, разговоры накоротке, торопливые записи, когда от тряски в машине буквы разъезжаются и становятся похожими на каракули.

Андрею хорошо писалось. Находились простые и точные слова, почти во всех людях, о ком он писал, виделось ему то же самое удивление жизнью, красотой земли, на которой жили. Иногда казалось, что он находится на гребне высокой волны и она несет его дальше и дальше, наполняя сердце тем самым чувством, которое, наверное, и называется счастьем.

В Полевском создали безнарядное звено. Руководить им согласился Самошкин. Он набрал к себе молодых ребят, чем несказанно всех удивил. Сейчас звено «на ходу рвало подметки», как говорили в совхозе. Андрей собирался поехать к ним, с нетерпением ждал, когда ребята закончат посевную. Но поехать пришлось раньше. Вызвал Савватеев и, приглаживая обеими руками седую шевелюру, сообщил:

– Слушай, Андрей, только что из Полевского звонили. Там Самошкин со своими цыплятами вроде рекорд поставил. Надо на первую полосу дать. Придется тебе ехать. Позови Нефедыча.

Но оказалось, что у редакционного «газика» действительно лопнула «ряссора».

– А что я говорил! – с торжественным видом объявил Нефедыч редактору. – Что я говорил? Она хоть и железная, а все равно ломается, ряссора-то…

Савватеев его не дослушал, выпроводил из кабинета.

– Придется, Андрей, на попутке. Делать нечего.

– Доберемся.

Попутная машина подвернулась удачно, и скоро Андрей уже был в Полевском. Секретарь парткома на своем мотоцикле подбросил его до полевого стана.

Звено Самошкина обедало, расположившись на зеленой лужайке возле вагончика. Белые алюминиевые миски стояли прямо на земле, рядом, на газетах, лежал крупно нарезанный хлеб. Андрея встретили шутками:

– Я же толковал, что сегодня и пресса приедет.

– Эй, мужики, давай в баню – интервью будут брать!

– А я, как назло, фрак и манишку дома забыл, что ж, в робе на портрете красоваться?

– Сразу ставлю условие: меня фотографировать только с Люсенькой, и только в обнимку.

Дородная молодая повариха прыснула и заалела круглым лицом.

Зубоскаля, ребята приподнимались с земли, протягивали Андрею крепкие, мозолистые ладони. Он уже не раз бывал у механизаторов Полевского. И у него потеплело на сердце – приятно сознавать себя своим среди молодых, загорелых и пропыленных ребят.

Иван Иванович, отобедав, лежал в тени вагончика и, шевеля губами, что-то записывал в толстую общую тетрадь. Андрей знал, что в такие минуты его лучше не беспокоить, и подходить не стал.

– Ты их не слушай, – густым тягучим басом заговорил Леха Набоков, не разводя сдвинутых над переносицей мохнатых черных бровей, сейчас серых от пыли, – супчику лучше похлебай, пока они назубоскалятся.

Поднялся, нашел чистую миску, сам налил супу и поставил перед Андреем.

Отказываться Андрей не стал. Пока он управлялся с супом, Иван Иванович закончил подсчеты, закрыл тетрадь и объявил:

– Сработали мы, мужики, кажется, не хреново.

Андрей отложил ложку и достал блокнот. На вопросы ребята и сам Самошкин отвечали подробно, толково. Больше уже никто не шутил. Андрей добросовестно записывал цифры, а сам думал, как он опишет зеленую лужайку, людей, обедающих на ней, как у них после напряженной работы еще не отошли, дрожат руки и масляные капли супа выплескиваются из ложек. Напишет, что у могучего увальня Лехи Набокова родилась дочь, а шустрый и острый на язык Серега Востриков, сменив трех сеяльщиков, почти сутки не слезал с трактора…

– Андрей, ты напиши, что шеф у нас машину наконец купил, – сообщил Серега. – Два года продавали.

– Купил, – смутился Иван Иваныч, поглаживая на подбородке седоватую щетину. – Помогло, видать, письмо.

– Слушай, Андрей, ты растолкуй мне, бедному крестьянину, что у нас стало твориться, – продолжал Серега Востриков. – Вот наш шеф. Тридцать лет землю пашет. Машину эту, можно сказать, горбом заработал. А в прошлом году была у нас тут дикая бригада, мужик у них пробивной такой, Кирпичом зовут.

– Нынче опять приехали, – угрюмо вставил Леха.

– Уже? Прилетели грачи! – оживился Серега. – Ну так вот. Работать они, правда, могут. Это не отнимешь. Но ведь и деньги какие им платят! Но я не про то. Уехал Кирпич отсюда на новеньких «жигулях». Почему? Да потому, что с Авдотьиным они «вась-вась», а Авдотьин – лучший друг Козырина. Одному, выходит, сразу продают, второго два года обещаньями кормили. А?

Андрей не успел ответить, да он и не знал, что отвечать. Но тут молодой сеяльщик достал из кармана сложенную в пакетик крутояровскую районку, развернул и стал читать:

– «Из зала суда. Получил по заслугам. Скотник Приобского совхоза Б. Н. Невзоров в феврале нынешнего года своровал с фермы три мешка комбикорма».

Андрей знал, что заметку писал Травников, да он бы по стилю узнал, кто писал. Это было любимое занятие Травникова – ходить в суд, смотреть дела и писать нравоучительные заметки, к которым ни одна живая душа не смогла бы придраться – все верно, все железно, сто раз обкатано. Даже в этом он был осторожен и расчетлив.

– «Один оставил себе, – продолжал читать сеяльщик, – а два продал своей соседке, гражданке П. И. Петровой. На вырученные деньги он два дня пьянствовал и не выходил на работу. Но скрыться от правосудия расхитителю не удалось. Народным судом Б. Н. Невзоров приговорен к году лишения свободы».

Прочитав, сеяльщик аккуратно сложил газету и постучал ею по колену.

– Три мешка – год. А я недавно в райцентре был, посмотрел козыринский дворец. Сколько туда тыщ вбухано – кто считал? И ничего. Человек при должности и при почете. Так и с машиной. Одним нельзя, а другим, выходит, льзя. Ну, что ты на это скажешь, пресса?

Андрей молчал, собираясь с мыслями. «Опять Козырин!» Заговорил, боясь ошибиться, медленно, с расстановкой:

– Легче всего, конечно, отмахнуться от таких фактов. Но они есть и сами по себе никуда не денутся. Значит, надо бороться. Нравственные нормы у нас еще никто не пересматривал.

– А как, как бороться?

– Для начала – самому быть честным. Чтобы иметь право сказать правду.

– Ну вот ты ему и скажи через газету! – не унимался Серега.

– Что вы к парню привязались?! – вскипел Иван Иванович. – То да потому! Он что вам, руководитель района? Да и обед давно кончился – развели тут лясы. Подымайся!

В эти дни, наполненные счастьем, Андрей не думал о Козырине, тот просто ушел из его мыслей. Но ушел ненадолго и сейчас возвращается, внося в душу раздор и смуту.

– Все, все, мужики, по местам, – поторапливал Иван Иванович.

Ребята поднимались и расходились к тракторам. Взвыли моторы, оглушая своими голосами чернеющие поля и ближние зеленые колки. Тракторы один за другим выползали на поле, начинали чертить сеялками широкие темные следы.

Леха и кудрявый сеяльщик оставались возле своего агрегата.

– А вы что стоите? – спросил Андрей.

– Да напарник в деревню уехал. Сынишка у него заболел.

– Давай я заменю.

– А сможешь? Да и пылища такая…

– Не велик пан, перебьюсь. Пошел!

Андрей заскочил на подножку сеялки. Леха неторопливо поднялся в кабину «Кировца». Стальная махина дрогнула и потянула за собой красную гряду сеялок. Над ними сразу же повисло густое облако серой пыли. Высокие колеса трактора размеренно, без сбоев, катились по пашне, успевшей подсохнуть после недавнего дождя. Серая пыль забивала нос, лезла в глаза, скрипела на зубах. Она была такой густой и плотной, что даже затрудняла дыхание. Андрей не в первый раз стоял на сеялке и теперь радовался, когда его кудрявый напарник, убедившись, что рядом не новичок, перестал то и дело поворачивать голову и коситься недоверчивым взглядом. «Мы тоже кое-что могём, братец!» – не без гордости подумал Андрей.

У кромки поля «Кировец» повернул. Легкий ветерок дул теперь сбоку и сносил пыльную тучу на ярко-зеленый березовый колок. Дышать стало легче. Сзади, когда Андрей изредка оглядывался, виден был широкий след на пашне, след на земле, в которой уже лежали семена. Пройдет немного времени, они вымахнут зелеными ростками, ростки выпрямятся, окрепнут, и в августе на черном и пустом сейчас поле будут ходить каленые волны пшеницы. А по ночам, когда они замрут, в небе над ними беззвучно и ярко станут вспыхивать и гаснуть, как искры на ветру, ослепительные зарницы.

Мысли складывались просто, сами по себе, и Андрей уже знал, что потом, так же просто, они сами лягут на бумагу.

Под вечер, когда засеяли поле и он, умывшись, выколотив из пиджака и из брюк пыль, собирался уехать на погрузчике в Полевское, Серега неожиданно сказал:

– Ты уж, Андрюха, извини, что в обед на тебя навалились. Зло берет… ну и… Приезжай еще, парень ты свой…

«Это мне надо извиняться», – невесело подумал про себя Андрей, но вслух ничего не сказал. Крепко пожал ребятам руки и бегом побежал к погрузчику.

17

Через два дня после поездки в Полевское Андрею пришлось ехать в Петровский совхоз. Отправлялся он туда вместе с Воронихиным – об этом договорился Савватеев. Петровцы за последнюю пятидневку заняли в районе первое место и через день-два должны были отсеяться. Воронихин хотел лично поздравить механизаторов, а Андрей, как всегда, должен был дать на первую полосу снимок и репортаж.

В десять часов утра он уже сидел в коридоре райкома. Первый запаздывал, видно, его задерживали в кабинете какие-то неотложные дела. Вышла секретарша из приемной и попросила извинить за задержку.

Андрей редко встречался с Воронихиным – за полтора года раза три-четыре, и всегда страшно волновался при этих встречах. Почему волновался – не знал сам. В первом секретаре райкома ему все казалось необыкновенным: слова и жесты, манера говорить – все было наполнено для Андрея особым смыслом. Как маленький хилый мальчишка с завистью смотрит на взрослого сильного мужчину, так литсотрудник районки смотрел на первого.

Еще перед началом посевной, на одном из совещаний, Андрей слушал Воронихина и даже сейчас, почти через месяц, помнил то чувство, которое испытывал.

Невысокого роста, коренастый, чуть наклонив лысоватую голову, Воронихин подошел к трибуне и начал говорить. Очень тихо. Приходилось напрягаться, чтобы услышать. В зале перестали шаркать ногами, смолк шепот, установилась тишина. А Воронихин поднимал и поднимал голос, и его нельзя было не слушать – такая страсть и сила звенели в словах:

– Каждый из нас должен быть в ответе за хлеб! Каждый!

Андрей слушал, и ему хотелось прямо сейчас, после совещания, куда-то бежать, что-то делать. Потом, несколько раз мельком встречая на полях Воронихина, видя, как он разговаривает с механизаторами (а всех механизаторов в районе он знал по имени-отчеству), Андрей восхищенно смотрел на него и любовался. Хотелось быть таким же уверенным, решительным, хотелось быть на него похожим.

Освободился Воронихин только через час. Быстрым, упругим шагом вышел в коридор, увидел Андрея.

– Извини, пожалуйста, Андрей Егорович. Дело неотложное. Здравствуй. Одну минуту. Спускайся вниз, к машине, я сейчас…

Одет Воронихин был по-походному. Старенькие хромовые сапоги, просторный серый плащ и видавшая виды фетровая шляпа. Все на нем сидело ловко, подогнанно, привычно.

Через несколько минут они выехали из зеленого райкомовского дворика, и навстречу покатился блестящий, политый с утра асфальт центральной крутояровской улицы, сильно изменившейся и помолодевшей за последние годы от новых белых зданий – узла связи, кинотеатра, гостиницы. Перед зданиями зеленели старые раскидистые тополя – деревья находились под личной охраной Воронихина, и сейчас, проезжая мимо, он мысленно еще раз похвалил себя за тот строгий запрет, который вынес строителям: чтобы ни одной ветки не было сломано.

Старые тополя, новые здания, блестящий асфальт – все делало центральную крутояровскую улицу по-особому нарядной и уютной.

– Андрей Егорович, как, по-твоему, радуется глаз на такой улице?

– Конечно, Александр Григорьевич.

– Верно. Еще лучше сделаем, дай только время. Мы эти тополя после десятого класса сажали, прутиками. Тополя-то все выросли, а из моих однокашников только три человека в живых остались. Памятник надо строить погибшим, обязательно надо. На берегу поставим, над Обью, где пристань раньше была. Мы же оттуда уходили.

Лицо Воронихина, всегда жесткое и строгое, вдруг преобразилось – стало благодушным, и он стеснительно улыбнулся, что на него совсем не было похоже.

«Спрошу, – решил Андрей. – Выберу сегодня момент и обязательно спрошу». Он твердо верил, что Воронихин найдет единственно верный ответ на проклятый вопрос, который касался Козырина, и все расставит по своим местам.

Машину Александр Григорьевич водил быстро и аккуратно, как лихой шофер-профессионал. Скоро на пригорке забелели дома Петровского совхоза.

– Так, время у нас еще есть до обеда, глянем, чем народ дышит.

И Воронихин резко свернул с трассы, направляя машину к длинным приземистым зданиям фермы. В районе знали, что первый не любит, когда его встречают в хозяйствах. У него была особенная манера – появляться неожиданно, без предупреждения. Он сворачивал с трассы и подруливал обычно не к конторе, а к ферме или к мастерской, или ехал на поля. Посмотрит, переговорит с людьми и только тогда является к директору совхоза или председателю колхоза. И те по опыту уже знали, что немногое ускользало от внимательного, цепкого взгляда первого.

Стадо вывели на летние выпасы, пустой скотный двор встретил запахом сухого навоза и гулкой тишины. Только в дальнем углу, нарушая ее, попискивали драчливые воробьи. Воронихин прошелся по широкому пролету, заглянул в бытовку, в красный уголок, в молочный блок. Лицо его становилось все более строгим. С первого взгляда было ясно – на ферме, как только перегнали скот, все бросом бросили. В молочном блоке даже не отключили воду, и она тоненькой струйкой из незакрученного крана лилась на цементный пол. Одна половина двери перекосилась, другая валялась рядом на куче навоза. Разломанные кормушки, выбитые стекла.

– Бардак! – Воронихин закрутил кран, вытер о плащ мокрые руки и пошагал к машине.

После фермы заехали в мастерскую и на ток. По дороге на ток навстречу попался ветхий дед. Опираясь на самодельный костыль, он нес сетку, в которой лежали булка хлеба и две бутылки пива. Воронихин остановил машину и открыл дверцу.

– Доброго здоровья, Савелий Игнатьевич!

Дед поднял сивую голову, прищурил выцветшие, блеклые глаза.

– Не признаю. Никак Ляксандр Григорьич?

– Он самый. Садись, до дому подвезу.

– Не, я уж так, пешочком. Пока до магазина сползаю да обратно – все время быстрей. Безработный теперь, куда торопиться. В прошлом годе еще сторожил, а нынче уж не могу. Шабаш.

– А пивко-то потягиваешь?

Дед хитровато улыбнулся, показав отсутствие передних зубов.

– А чего не пить, его ить не жевать.

И рассмеялся вместе с Воронихиным.

– Зубы-то надо вставить, Савелий Игнатьевич.

– В прошлом годе в Крутояровско ездил, а там очередь, сказывают, большая. Да и то правда – вставлять кому помоложе, а нам, старикам, на песочну гриву и так сойдет, без зубов.

– Нет, неправильно рассуждаешь, Савелий Игнатьевич. Я за тобой машину на следующей неделе пришлю, отвезут в больницу и там что надо сделают.

– Хлопоты лишние… ну уж раз так, – дед снова хитровато улыбнулся. – Я хоть свою старуху напоследок укушу. Спасибо на добром слове, Ляксандр Григорьич, дальше покандыляю. Мне-то нечего делать, только лясы точить, а у тебя забот под завязку. Езжай…

Улыбаясь, Воронихин закрыл дверцу, плавно тронул машину и быстро, уверенно выехал за деревню, на полевую дорогу. Она еще не пылила и, казалось, дышала свежестью, как дышали свежестью опушенные яркой листвой березы и матово чернеющие, только что засеянные поля. Воронихин быстро взглядывал на поля, на колки, на дорогу и неторопливо, все еще улыбаясь после встречи со стариком, говорил:

– Вот на таких мужиках вся здешняя земля после войны и держалась. Я тут председательствовать начинал. Думалось, им век износу не будет. А вот гляди ж ты…

Андрей не узнавал Воронихина. После разговора с Савелием Игнатьевичем первый резко, прямо на глазах изменился. Обмякло лицо, потеплели глаза, а голос, обычно пружинистый и энергичный, зазвучал раздумчиво, с едва заметным дрожанием.

– А когда вы работали здесь?

– Давно, – протянул он, – а было мне чуть за двадцать. Теперь и не верится, что было…

Впереди, на поляне между двух колков, показался полевой стан. Воронихин переключил скорость и снова, без всякого перехода, стал прежним. И прежнему ему Андрей уже не осмелился задать вопрос, который так и вертелся на языке.

Машину первого уже засекли, и местное начальство было здесь в полном составе: директор совхоза, секретарь парткома и председатель профкома – тоненькая, миловидная женщина. Рядом с директором и секретарем парткома, мужиками кряжистыми, солидными с заметно выступающими из одинаково широких коричневых пиджаков животами, она была похожа на стройную, трепетную ветелку между двумя мощными осокорями. За ними, густо дымя после обеда самокрутками, стояли механизаторы, сеяльщики, с любопытством поглядывали на приехавшего к ним первого секретаря.

Воронихин энергичным движением руки остановил директора совхоза – «извини» – и подошел к женщине, крепко, но осторожно пожал ее тоненькую руку, приветливо заглянул в лицо.

– Здравствуйте, Нина Александровна. Как осваиваетесь с работой?

Нина Александровна чуть смутилась.

– Особо гордиться пока нечем, Александр Григорьевич.

– А первое место в районе? В этом и ваша заслуга, большая заслуга. Давайте и дальше в таком же духе.

Воронихин ласково пожал ей локоть, ободряюще кивнул и двинулся к механизаторам. Здоровался и каждого называл по имени-отчеству, у многих спрашивал про здоровье домашних и при этом жену и детей тоже называл по именам. Это нравилось. Не требовалось большой наблюдательности, чтобы заметить – механизаторы с удовольствием пожимали его крепкую руку, с радостью отвечали на вопросы, то и дело раздавался добродушный хохоток. В последнюю очередь, сухо и официально, первый поздоровался с директором совхоза и секретарем парткома. Те незаметно обменялись тревожными взглядами, догадались, что обнаружен какой-то непорядок и скоро, вот только закончится торжественная минута, им придется за этот непорядок отчитываться. Но все произошло так быстро и незаметно, что никто, кроме них троих, ничего не понял.

Воронихин достал из машины папку и зачитал итоги районного соревнования.

– Друзья! – как всегда негромко, едва слышно, сказал он, сделав перед этим паузу, как будто хотел отделить свои слова от казенного вступления. – Первое место вы завоевали своим трудом вот на этих полях. Вы сделали все, чтобы осенью на них вырос хороший урожай. – Голос постепенно поднялся и зазвенел. – За ваш труд, за вашу совесть перед пашней низкий вам поклон. Земной поклон!

Воронихин неожиданно сделал шаг вперед и склонил голову.

Нет, что ни говори, а умел он удивить нестандартностью, умел сразу расположить людей к себе. И ведь сказал-то простые слова, а как глядели на него все, кто стоял сейчас на полевом стане!

– А теперь вас слушаю, – Воронихин вплотную подошел к механизаторам. – Давайте за жизнь – что кого тревожит.

Мужики смущенно переглянулись.

– Вроде все нормально. Только вот… мелочь, правда, неудобно.

– Мелочей в нашем деле, Василий, нет. Говори.

Пожилой мужик с широким лицом сдвинул на лоб промасленную фуражку, поскреб затылок сильными короткими пальцами, оглянулся на товарищей, словно ища поддержки, и негромко начал:

– Папирос у нас нет, беда прямо. Махорку вот тянем. Курить оно, конечно, вредно, но если уж не отвык…

– Разрешите, Александр Григорьевич, несколько слов, – смущаясь, вмешалась Нина Александровна. – Тут речь не только о папиросах. Перед посевной я сама ездила в райпо, составляли график выезда автолавок. Ни одной не было за посевную! Ни у механизаторов, ни у животноводов. А на бумаге график, между прочим, выполняется. Ездят автолавки только в те хозяйства, которые поближе. Да в райцентре торгуют. А рейсы пишут на наш счет. Такое вот обслуживание. И с быткомбинатом то же самое.

– Понятно. – Воронихин ободряюще посмотрел на Нину Александровну. – Разберемся. В самое ближайшее время. Будьте спокойны. Еще вопросы есть? Нет?.. Андрей Егорович, тебе тут, видно, побеседовать надо, останься, а я пока с товарищами проеду и потом вас заберу.

Воронихин пригласил директора и парторга в свою машину.

Вернулись они примерно через час. Директор и парторг были красными, как после бани. Воронихин им сухо кивнул, не вылезая из машины.

По дороге, очевидно, помня о разговоре на полевом стане, Воронихин наставлял Андрея:

– Обязательно упомяни об обслуживании. Обязательно. Это же черт знает что!

Андрей не удержался:

– Александр Григорьевич, можно вам задать один вопрос?

– Хоть два.

– Понимаете, я никак не могу разобраться…

Он хотел говорить спокойно и обстоятельно, но это у него не получалось. Голос рвался, и, уже не осторожничая, Андрей открытым текстом выкладывал все, что у него наболело на душе за последнее время, – свое недоумение, свою злость. Ведь получается так, что Козырин практически неуязвим. История с машинами, проданными налево, сошла ему с рук, торговля по запискам не прекратилась. А совсем недавно Андрей выяснил, что Козырин еще и скупает песцовые шкурки, расплачиваясь со звероводами дефицитом. Зачем ему столько шкурок? Значит, опять какие-то темные дела? Но важны в конечном счете не сами шкурки и не машины, главное в другом – все это делается почти явно, а иногда даже и демонстрируется. Взять тот же особняк… Козырину, занятому своими делами, уже некогда руководить райпо, поэтому и обслуживание механизаторов на поле организовано из рук вон… И последнее: глядя на Козырина, на его «красивую» жизнь, люди начинают думать, что сейчас так и надо жить. Рождается недоверие, точнее – безверие…

Воронихин молча, внимательно слушал. Когда Андрей закончил, неожиданно спросил:

– Видел вчера фильм по телевизору?

– Смотрел. А при чем здесь?..

– Помнишь, появился секретарь райкома и всю беду за один день развел руками? Вот в этом и заключается главная ошибка. Ты тоже снизу вверх смотришь и думаешь, что я всемогущий бог. Если бы все мгновенно делалось по нашему желанию… Да, в некоторых вещах Козырин, конечно, хватил лишку, и мы с него за это спросим, но идеальных людей нет. А я смотрю еще и с другой стороны и вижу, что таких работящих мужиков, как он, у нас мало. И если мы его уберем, заменить будет некем. Это жизнь, Андрей Егорович, а в ней не только белое и черное, но и полутона есть.

А ведь Козырин именно на это и рассчитывает, вдруг осенило Андрея, рассчитывает, что слегка пожурят за недостатки, а самую суть, корень – не тронут. А недостатки… У кого их в работе нет? И можно спокойно жить дальше так, как ему хочется, – на широкую ногу, радуясь, что взял власть над многими людьми, а со временем возьмет еще больше. И будет эта привычка – хватать все под себя – расти и шириться, влезать корнями в почву, как растет и влезает корнями вглубь цепкое крапивное семя, задавливая брошенную, неухоженную землю. Крапива быстрее всего растет там, где земля находится в запустении. Но ведь души, как и земля, не могут быть в запустении! Не должно в них падать и прорастать крапивное семя!

– Согласен со мной? – спросил Воронихин.

Андрей покраснел, смешался от неожиданного и прямого вопроса, но врать он не умел.

– Нет.

18

Крутояровский район Воронихин принял в середине шестидесятых годов. Дела в районе были из рук вон. В области так и говорили – Крутоярово под яр скатилось. К этому времени уже немолодой Воронихин досыта наелся несладкого хлеба председателя колхоза, был крепко помят жизнью и хорошо понимал, что поднять район будет непросто.

На третий день после пленума райкома партии, на котором его избрали первым, Воронихин рано утром выехал из Крутоярова на стареньком «газике» своего предшественника. В райкоме предупредил, что вернется только через двое суток и что связь будет держать по телефону. Он мотался по разбитым полевым дорогам, был на фермах и в мастерских, разговаривал с людьми. И чем больше ездил, чем больше разговаривал, тем сильнее мрачнел. Из той долгой и невеселой поездки, из многих разговоров ему почему-то больше всего запомнилась одна поучительная история. Он ее и сейчас помнил во всех подробностях.

Машин на уборке, как всегда, не хватало, зерно лежало на току и могло загореться. Его надо было срочно вывезти на элеватор. Колхоз как раз находился возле бойкой дороги, которая вела в соседний район, и по ней к элеватору густо шли машины. Потеряв надежду выбить дополнительный транспорт, председатель взял в колхозной кассе деньги – две сотни пятерками – и вышел на дорогу. Останавливал пустую машину, идущую в соседний район (своих ближних соседей обижать побаивался), давал шоферу пятерку, и тот сворачивал на колхозный ток, грузился зерном и ехал на элеватор. К вечеру весь хлеб вывезли.

Тем председателем был Панюшкин.

Есть в этой истории, думал Воронихин, свой смысл и своя логика.

Вернувшись из поездки по району, он заперся в своем кабинете и обложился личными делами районной «кадры», хотя большой нужды в этом не было – он почти всех знал. Составил длинный список и против каждой фамилии рисовал плюс или минус. Плюсов было мало. Да, с такой «кадрой» район не поднимешь, пришел к жесткому, но верному выводу. Людей надо было воспитывать и растить, но на это требовалось время, а за дела с него спрашивали уже сегодня: район проваливал план по молоку, не выполнил по хлебу, и даже леспромхоз, который всегда выручал, пополз вниз.

И опять Воронихину, сидящему в своем кабинете над списком, вспоминался Панюшкин, вышедший с деньгами на дорогу.

Нужны были крутые, деловые мужики. А такие по объявлению не приходят. И Воронихин искал. Строил для них дома, давал квартиры, сам ездил в город уговаривать жен, не желающих переезжать в райцентр или в деревню. Он все делал для того, чтобы вытащить район из прорыва. Не знал ни дня, ни ночи, ни отпусков, ни выходных и того же требовал от других. Каждый центнер хлеба, каждый центнер молока, каждое успешное строительство он принимал как победу. Тащил и тащил свой тяжелый воз по трудной, ухабистой дороге от одного столбика до другого, и ему некогда было смотреть по сторонам.

А посмотреть в это время стоило. Уже через несколько лет зазвенели первые звоночки предупреждений, правда, не очень громко, и Воронихин их не услышал.

Проворовался Панюшкин. Одним из первых в районе он затащил в свой колхоз шабашников, за лето они «состряпали» на центральной усадьбе два жилых дома, и председатель расплатился с ними звонкой монетой. При дележке не забыл и себя. Была ревизия. Воронихин вызвал Панюшкина и устроил такой разнос, что от того летели пух и перья. Но отпустил живым. А результаты ревизии замял.

Через год после этой истории в одном из совхозов обнаружили «подпольное» стадо. В обиходе так и говорили – подпольное. Числилось на ферме сто восемь коров, а на самом деле их было больше. «Лишние» коровы ни по каким документам не проходили, а молоко, полученное от них, вроде бы получали от «законного» стада. Таким образом вытягивали показательную цифру.

Стадо обнаружили в самый неподходящий момент – району вот-вот, по всем расчетам, должны были присудить первое место в области по животноводству. И снова от директора совхоза в кабинете Воронихина летели пух и перья, но директор, как и Панюшкин, отделался испугом, а дело с подпольным стадом замяли, спустили на тормозах. Зато район занял первое место в области, и Воронихин, умело пользуясь этим, под шумок выбивал стройматериалы, новую технику. Для пользы дела, считал он, можно пойти и на некоторый обман. Нужны, позарез нужны результат, победа, которые давали право на оправдание самого себя и тех людей, чьи не совсем благовидные дела он хранил в своей памяти, как в несгораемом сейфе. И эти люди знали: Воронихин может простить многое, скрыть от других, сделать вид, что забыл, но никогда не простит и не забудет одного – недостигнутого результата и победы.

Район шел в гору. И в какой-то момент на этом подъеме Воронихин окончательно уверовал, что путь, избранный им для подъема, – единственно верный. А жизнь переубеждать его не спешила. В жизни, наступившей в это время, как успел убедиться проницательный Воронихин, все больше утверждался принцип: товар надо показывать лицом, красиво. И при этом обязательно уметь красиво говорить. Он научился и показывать, и говорить. Этому же учил людей, которые находились под его началом.

Козырин был из их числа.

Но с недавних пор Козырин перестал оглядываться, как другие, на первого и вырывался из-под воронихинской руки. Не советуясь, приглашал в район нужных ему людей, устраивал им приемы, а отдачи от этих приемов – стройматериалов, труб или железа (да мало ли что нужно в районном хозяйстве!) – не было. Значит, Козырин проворачивал эти встречи для самого себя и не считал нужным ставить в известность первого. И это чувствовалось во всем, бросалось в глаза. Пора ставить на место – решил Воронихин.

И отдал распоряжение Рубанову готовить вопрос по райпо на бюро.

Через неделю Рубанов положил ему на стол справку, а еще через день позвонил Козырин и попросил принять. Воронихин назначил время.

Козырин появился минута в минуту, свежий, отутюженный и спокойный. Он был уверен в себе. Уверенность проскальзывала в каждом слове и жесте. Воронихин неожиданно для себя обнаружил, что его посетитель стоит с ним на равных, не поднимает голову, как другие, чтобы посмотреть снизу вверх. Это его неприятно удивило.

Козырин говорил о том, что Рубанов, готовя справку, ушел в сторону от дела. Он, Козырин, готов отвечать за недостатки в работе, в частности, за плохое обслуживание механизаторов, кстати сказать, положение поправлено. А второй секретарь, вместо данных по этому вопросу, готовит чуть ли не персональное дело о так называемом использовании служебного положения в личных целях. Козырин сделал слегка удивленное лицо, когда говорил эту казенную фразу.

Воронихин невольно отметил козыринскую проницательность – в справке, лежащей сейчас перед ним на столе, говорилось именно об этом: об использовании служебного положения в личных целях. Оставаясь спокойным и даже чуть улыбаясь, он смотрел на холеное, спокойное лицо Козырина, а представлялась ему квашня на деревенской печке – такое вот странное сравнение пришло в голову. Поставила хозяйка тесто, засунула кадушку на теплые кирпичи и закрутилась, забыла. Вспомнила, кинулась, а тесто уже через край лезет, она его в кадушку, а оно – между пальцев – обратно. Лезет и лезет, без удержу.

А Козырин продолжал говорить. Обстоятельно доказывал, что он не желает быть козлом отпущения и отдуваться в одиночку, раз уже собрались его выворачивать наизнанку. Предлагал вспомнить совсем недавние факты: чем расплачивались со строителями оросительной системы, чем расплачивались с шефами за листовое железо, чем расплачивались… Тут он сделал паузу, давая понять, что перечислять может очень долго. Пояснять дальше – что он для этих людей настежь распахивал двери склада по указанию Воронихина – не стал. Считал, что все остальное понятно без слов.

Да, вырывался Петр Сергеевич из-под руки первого, был в полной уверенности, что Воронихин не сможет его поставить на место. Слишком многое их теперь связывало. И если бы Александр Григорьевич умел читать мысли, он бы узнал, что его посетитель, сидя перед ним в эту минуту, нашел удачное сравнение – они, как альпинисты, связаны прочной веревкой, и если один начнет падать, второму надо скрипеть зубами, но удерживать, чтобы не рухнуть вниз самому. Сравнение Козырину очень понравилось, и под его аккуратно подстриженными усами появилась улыбка.

До сих пор таких слов, какие сказал сейчас Козырин, в этом кабинете не говорилось. Подразумевалось – само собой, но чтобы вслух – никогда. Воронихин видел своего посетителя насквозь, ясно читал его мысли и метался между крайностями, пытаясь найти середину. И нашел. Решил убить двух зайцев: припугнуть на бюро Козырина, чтобы тот не зарывался, и одновременно замять все это некстати разгоравшееся дело. И волки будут сыты, и овцы целы.

– Петр Сергеевич, условия здесь ставлю я, а не вы.

Прошу уяснить. И те недостатки в вопросах торговли, на которые вам укажут, вы должны будете устранить в самое ближайшее время. Контролировать буду лично. Это первое. Второе. Слишком много сигналов о том, что вы нескромно живете. Больше говорить не буду. Предупреждаю. Если не прекратите, на следующем бюро будем слушать уже не о работе, а о вас лично.

Козырин его понял. Сухо попрощался и вышел. «Я не Кижеватов, – думал он, спускаясь по лестнице. – Голыми руками меня не схватишь, обожжешься. Кое-чему научился…»

Даром в жизни ничего не проходит, и просто так, за здорово живешь, ничто не дается. Не прошли даром для Козырина и десять с лишним лет работы в Крутоярове. Они его многому научили, главное – он перестал копаться в себе и мучиться глупыми вопросами, раз и навсегда решительно поставив на них крест. А помог ему поставить крест человек, из кабинета которого он только что вышел. Те дни он мог вспомнить и сейчас, во всех подробностях, если бы захотел. Но Козырин почти никогда не вспоминал прошлого. Только в снах, очень редко, оно иногда прорывалось к нему.

Известие о болезни матери свалилось на Козырина так неожиданно, что он растерялся, но тут же справился с собой и сразу стал действовать. Заскочил в больницу за Свешниковым, и они поехали в Канашиху.

В избе хозяйничала бабка Фетинья – подметала пол. Мать, слабенько поохивая, лежала на кровати.

– Петенька, слава богу, приехал.

– Вот врача привез. Не беспокойся.

Свешников вымыл руки, покосился на Козырина с бабкой Фетиньей:

– Выйдите пока.

Долго стояли на крыльце. Бабка Фетинья взялась было рассказывать, как мать заболела, но увидела, что Козырин не слушает, замолчала. Свешников вышел, тихо притворил за собой двери:

– Собирай срочно и в больницу. Сначала рентген сделаем. В город придется везти…

Возле рентгенкабинета на диванах, обитых дерматином, сидела длиннющая очередь. Свешников открыл дверь:

– Проходите.

– В больницу и то по знакомству. Дожили, – буркнул кто-то из очереди.

Мать стыдливо нагнула голову.

– Заходи, не слушай.

Красный свет блекло лежал на высоких стенах кабинета. Мать растерялась и отступила в угол. Козырин стал помогать ей раздеваться, потом вяло ждал, будто в полусне. Слышались глухие голоса Свешникова и женщины в очках, которая распоряжалась в кабинете. О чем говорят, было не разобрать – бубнили, мешая русские слова с латынью.

Вместе со Свешниковым отвели мать в палату, сами поднялись на второй этаж, присели там на топчан в маленькой комнатке.

– Ну что?

– Завтра отправим в город, – Свешников отвернулся и закурил. – Снимки подождем. У меня однокашник в онкологической, я черкну писульку. Не падай духом…

В онкологической больнице подтвердили диагноз. Белая-белая палата, за окном белый-белый городской парк, обрызганный неярким светом зимнего солнца; тихо, в открытую форточку не долетало ни единого звука. Придавленный, убитый, Козырин согнулся на узкой табуретке возле материной кровати, а она гладила ему руку жаркой, потной ладонью и с придыханьями, шепотом повторяла одно и то же, что твердила всю дорогу, пока они ехали на поезде до города:

– Петенька, если уж меня бог приберет, так ты побереги себя.

– Мама, ну о чем ты…

– Знаю я. Слушай. Боле тебе никто не скажет, мать худа не пожелат. Живешь ты, Петенька, не от чистого сердца. Не надо бы тебе начальником-то… слабый ты, народу вокруг столько вьется, все выгоду ищут… Худо это кончится, худо, оступишься – куда голову прислонишь? Друзья твои знать не захотят… Не нравишься ты мне, каким стал, плохой стал… Бросай эту работу, найди чё-нить пониже. Пообещай мне, пообещай, Петенька…

Козырин обещал и сам твердо верил, что выполнит свое обещание.

До самой весны он жил, словно в тумане. Приходил вечерами в пустую квартиру, запирался, включал телевизор и валялся на диване. На работе отбывал время. Старался смотреть на себя со стороны, и чем строже смотрел, тем больше соглашался с матерью, тем больше верил в правоту ее слов. При воспоминании о матери апатия проходила, он хватался за телефон, заказывал город и, услышав: «Состояние тяжелое», – бросал трубку с облегчением: тяжелое – это все-таки не безнадежное.

Поначалу, занятый своими переживаниями, не обратил внимания, что в райпо начала работать комиссия из области, точнее – он видел и знал, но она его абсолютно не волновала. Равнодушно наблюдал, как комиссия копает и копает, все глубже уходя в бумаги.

– Мальчишка! Мокрая курица! – кричал на него Кижеватов и стукал кулаком по двухтумбовому столу. – Ты что, не видишь – это не простая комиссия, это ж подкоп натуральный! Вместе ведь загремим. Да что с тобой случилось, парень? Мать? Что делать, все мы смертны. Крутиться сейчас надо, волчком крутиться. Все – побоку! Тяжело мне одному. Возьми себя в руки, Петр.

– Трофим Афанасьевич, можно я пойду?

Кижеватов выругался, махнул рукой.

Через несколько дней было правление, на котором комиссия докладывала о результатах проверки. Два часа, пока оно шло, Козырин рисовал в блокноте смешных человечков. Он знал, что надеяться не на что. Он и не надеялся.

– Кто еще хочет выступить?

Желающих выступить не было.

Кижеватов, багровый, как из бани, свирепо рвал на мелкие клочки бумагу, но было ясно, что он еще не сдался. И его упрямый взгляд словно говорил – подождите, не все кончено.

Первым поднялся и вышел Козырин. В приемной его задержала секретарша.

– Петр Сергеич, – в глазах у нее сплошное любопытство: чем же там все кончилось, в кабинете председателя? – А вас в райком вызывают, к Воронихину, прямо сейчас.

«Сходим еще на одно чистилище». Он открыл дверь из приемной.

По улице катилась весна. Пылил асфальт, скворцы пробовали голоса в тополиной аллее, люди одеты были легко, почти по-летнему, несмотря на прохладный ветер. Разбуянившаяся речка гнала льдины и с разгона торкала их друг о дружку, дальше они плыли уже мелкими, юркими кусочками. Ребятишки суетились возле берега – втыкали в землю прутики, отмечая, как прибывает вода.

Глядя на ребятишек, Козырин вспомнил, как он однажды в детстве заскочил на льдину, а ее потянуло на середину реки, мать успела ухватить его за руку, стащила и выпорола тут же, прямо на берегу.

– А что, если в Канашиху? – вслух проговорил он. – Точно. В Канашиху. Поеду. Послушаю еще раз начальство и поеду.

Странное дело, пока Козырин поднимался по лестнице на второй этаж райкома, постепенно отходили в сторону и его апатия, и мысли о Канашихе. По прочно въевшейся привычке он собирался в кулак, готовый слушать, сопоставлять, говорить, взвешивая каждое слово. Привычка действовала сама, не спрашивая его разрешения.

Воронихин не поднялся из-за стола, не вышел навстречу, не пожал руку, как обычно делал, – молча показал на стул.

– Что, купцы-разбойники, доигрались? Такое пятно на район ляпнуть! – А глаза меж тем словно ощупывали, взвешивали Козырина. – Сам-то как думаешь?

– Не знаю.

– Это не ответ. Мы не в детском садике, должен знать. Завтра бюро райкома.

Он не говорил о главном, а главное у него было, Козырин это понимал: ведь не для внушения же вызвал его Воронихин, не для объяснений, что хорошо, что плохо. Поэтому молчал и выжидал.

– Мы Кижеватова не раз предупреждали, он не прислушивался. И делал по-своему. Мне кажется, и ты под его нажимом химичил. Так или нет? Кижеватов у нас просто-напросто зарвался, решил, что старый авторитет у него из брони. За это и расплачиваться будет. Так нажимал он на тебя или нет? Заставлял?

Козырин молчал. Вот оно как! Вот что, оказывается, предлагал Воронихин: столкнуть Кижеватова, а ему, Козырину, остаться чистым.

– Ты сможешь на бюро это рассказать? Всю технологию вашу? – Глаза из-под очков смотрели прямо, не мигая. – Молчишь?.. Ладно, ждем тебя на бюро. Бюро – в два часа.

«И тогда мы с тобой будем толковать по-другому», – закончил про себя Козырин мысль Воронихина.

– Я сейчас в деревню еду, в Канашиху, – неожиданно сказал он.

– Езжай, – кивнул первый…

Северный ветер на улице покрепчал, морозил рано обрадовавшихся теплу крутояровцев. Сразу резко похолодало. Козырин подрагивал в своем летнем костюме и торопился домой – до отъезда он еще хотел позвонить в город, узнать о состоянии матери. «Хоть бы подбросил кто», – думал он, приглядываясь к проходящим мимо машинам. Вдруг мелькнули на повороте красные «жигули» Свешникова, щелкнула скорость, и машина на полном ходу пронеслась мимо, Свешников сделал вид, что не заметил его, – ни кивка, ни сигнала. «О, братец, да ты уж никак похоронил меня. Не рано ли?»

«Не рано ли? Не рано ли?» – твердил он потом всю дорогу до Канашихи. Приехал туда уже вечером. Оставив машину во дворе, взял у бабки Фетиньи ключ, открыл дом. Было еще светло за окном, и за огородами виднелся широкий речной разлив, макушки незатопленных бугров. Мальчишкой Козырин любил с ребятишками жечь на буграх костры. Когда возвращались домой, до самого берега сопровождал их красноватый отблеск по обоим бортам лодки. В последнее время детские воспоминания, затушеванные, казалось бы, годами учебы и работы, вдруг стали одолевать его, и он удивлялся, что они самые яркие из всех, какие были в жизни. Вот тут, на дверном косяке, когда еще жив был отец, они делали зарубки, отмечая рост. Отец обещал, что как только сын дотянет до середины косяка – так сразу они идут в магазин и покупают охотничье ружье. И действительно, не обманул, купил. Козырин полез на полати и там, под старыми валенками, разыскал одностволку шестнадцатого калибра с обшарпанным, оббитым прикладом. Заглянул в ствол, в нем сплелась сеточка паутины. «Почистить бы надо». Отложил ружье в сторону и пошел за дровами. Поленница была сложена под крышей, от талой воды промокла сверху донизу: сбросить снег руки так и не дошли. Набрал охапку сырых березовых поленьев, долго возился, растапливая печку, наконец в трубе загудело, запахла, накаляясь, плита. Козырин поставил табуретку, открыл дверцу и стал смотреть на огонь. За спиной стояла тишина пустого дома.

«Вот и подобьем бабки. К чему вы пришли, Петр Сергеевич? Кто вы – дурак или, наоборот, умник? Добивался, добивался положения и благополучия, а теперь решил все выбросить широким жестом, остаться у разбитого корыта. Пойти грузчиком – с дипломом не возьмут».

Козырин резко захлопнул дверцу печки и поднялся. Понял, что с самим собой играет в поддавки. Не пойдет он никогда грузчиком, потому что уже привык смотреть сверху на людей, которые зависели от него, потому что власть над ними вошла ему в кровь, а кровь так просто не сменишь. Он нужен Воронихину, раз тот решил его спасти, нужен как работник, деловой и толковый, и он будет таким, деловым и толковым. Но только уж теперь, теперь он возьмет все сполна: и благополучия, и власти, и черт его знает чего еще – что подвернется. Еще выше поднимется над этими людьми, суетящимися вокруг него, как мухи. Сейчас Козырин ненавидел их и знал, что будет ненавидеть и презирать всегда. Он смотрел сейчас только на самого себя и видел только самого себя.

«Вы рано похоронили меня, товарищи Свешниковы, и при случае я вам это припомню. Мы еще посмотрим, мы еще поглядим. Все побоку, как говорит мой любимый шеф. Что делать, Трофим Афанасьевич, се ля ви. Немножко разыгрались нервы, немножко пустил слюни – пройдет. А теперь все побоку! Простите, но каждый играет за самого себя, не поминайте лихом…»

Дрова в печке прогорели, угли, покрываясь пеплом, еще вздрагивали синенькими огоньками. А на улице в это время пошел снег, неожиданный майский снег, густой, плавный, как будто на зиму. Под этот снег, закрыв печку, и вышел Козырин, постоял немного в ограде и сел в машину.

Свет фар ударился о дорогу, и она, припорошенная неожиданным снегом, ослепительно заискрилась. Машина рванула с места без разгона, на ухабах она мягко стукала, на поворотах припадала на один бок, по-щенячьи взвизгивала. Надрывался приемник, наполняя кабину громкими звуками, музыканты, войдя в раж, лихо высекали цыганскую плясовую. Бежали наперегонки с машиной дальние редкие колки на краю белого и большого поля. Так получалось: колки бежали вперед, а кусты сбоку дороги – назад, казалось, что поле медленно кружится.

И пусть кружится. Педаль до отказа, упруго гудит за стеклами ветер. Быстрее, быстрее, надо почувствовать азарт отчаянной гонки, чтобы окончательно сбросить с себя апатию, стереть слюни. Вперед!

На бюро Козырин все грехи, и общие, и свои личные, свалил на Кижеватова. У того глаза лезли на лоб, и от растерянности он не мог сказать ничего толкового в свое оправдание. Впрочем, его уже и не слушали. Все было решено. Кижеватова сняли с работы.

Переделывать справку Рубанов отказался. Наотрез.

– Тогда придется поручить другому, – спокойно сказал Воронихин. Но внутри у него все клокотало.

– Это ваше дело. Поручайте. На бюро я буду отстаивать свою точку зрения.

– Боюсь, что ваша точка зрения окажется единственной.

– Александр Григорьевич, одно из двух – либо вы искренне заблуждаетесь, либо делаете это сознательно. Но в любом случае я обязан об этом сказать.

Воронихин не намерен был продолжать беседу. И дал это понять, поднявшись и протянув Рубанову руку.

Воронихин ошибся, думая, что точка зрения Рубанова окажется единственной. На бюро со всей горячностью того поддержал Савватеев, требуя назначить комиссию, чтобы разобраться лично с Козыриным, со строительством особняка, с распродажей дефицитных товаров. Но Воронихин вовремя взял слово:

– Давайте не будем кашу делать, божий дар с яичницей мешать. Сегодня у нас один вопрос – торговое обслуживание на посевной. Вот об этом и говорите. Очень плохое обслуживание.

Чуть переждав, убийственно, как умел только он, первый начал рассказывать о своей поездке в Петровский совхоз, о жалобах механизаторов.

Об этом же говорили и другие, снимая стружку с Козырина. Рубанова и Савватеева никто не поддержал. И так досталось мужику, рассуждали остальные члены бюро, не совсем же в грязь втаптывать. Козырина предупредили и обязали навести порядок. Он рьяно заверил, что большая часть недостатков уже устранена и впредь подобного не повторится.

Вернувшись после бюро к себе в кабинет, Рубанов положил на стол папку, долго смотрел на нее, потом в правом верхнем углу аккуратно вывел: «Козырин».

Из своего опыта Рубанов уже хорошо знал, насколько живуча неправда и как непросто с ней бороться. Положение осложнялось еще и тем, что в Крутоярове он, как говорится, без году неделя и его действия могут расценить как подсиживание Воронихина. Но и ждать сложа руки он тоже не мог. Подчеркнул написанное на папке и положил ее в стол.

19

Своим ходом шли в редакции будни.

Пыл Пылыч частенько любил повторять на летучках и на планерках: «Газета выходит для района. А район растит хлеб, доит коров и рубит лес. Значит, на страницах должно пахнуть лесом, молоком, хлебом и навозом».

Выполняя это наставление, районка, как всегда в мае, сеяла хлеб, переводила скот на летние выпасы, вывозила лес из дальних делянок на нижний склад леспромхоза, боролась за чистоту района, критикуя нерадивых хозяев, до сих пор не убравших дрова возле своих домов, и руководителей коммунхоза, которые никак не могли привести в порядок дорогу к свалке, отходы и мусор предприятия вывозили прямо в бор.

В редакции было тихо и пусто. Почти каждый день выезжали в командировки, а после работы сразу торопились по домам – у всех имелись огороды, и там тоже требовалось проводить свою посевную.

Не умолкая, раздавался бодрый голос неугомонной Нины Сергеевны. Под любыми предлогами отказываясь ехать в командировку, сидел в своем маленьком кабинете, завалив стол бумагами, Травников, сидел, не отрываясь от бумаг, а когда надо было показывать сделанное, то оказывалось, что сделанного – с гулькин нос.

– Владимир Семенович, – вызвав его к себе в кабинет, теряя терпение, рычащим голосом выговаривал Савватеев. – Ты что? Двадцать лет в редакции, неужели не уяснил, что тут шевелиться надо?!

– Э-э-э, – тянул Травников, – я ведь работаю…

Савватеев хлопал ладонями по столу и просил, чтобы Травников исчез с его глаз: «Иначе я не знаю…» На самом деле Савватеев знал – таких, как Владимир Семенович, выгнать с работы практически нельзя, ведь все остальное, кроме дела, у него в полной норме. И ко всему прочему, была у Травникова одна дельная черта – великая осторожность. Еще ни в одной газете, подписанной им, ни разу не проскочило крупной ошибки. Оставляя его за себя, Савватеев мог особо не беспокоиться.

Как всегда, не уставал говорить витиевато Рябушкин, подшучивал над Андреем. Как всегда, хмур и немногословен был Косихин. Казалось, ничто не предвещало никаких событий. Но события зрели. Только о них пока не все догадывались.

– Пригласите Рябушкина.

– Одну минуту.

Андрей положил на стол трубку и выглянул в коридор. В коридоре Рябушкина не было. У редактора и Нины Сергеевны – тоже. Нашел его Андрей в кабинете у Травникова и страшно удивился. Хотя удивляться вроде нечему. Заведующий отделом писем сидел в кабинете у заместителя редактора, и они разговаривали. Но тот, кто знал Травникова, всегда осторожного с людьми, а с приезжими особенно, никогда не позволявшего никаких фамильярностей, тот непременно удивился бы. Рябушкин улыбался и похлопывал Владимира Семеновича по плечу. Зам тоже улыбался.

Стараясь не показать своего удивления, Андрей позвал Рябушкина к телефону.

– Да, я слушаю, – голос у Рябушкина был довольный и даже веселый. – Как договорились. Когда машина подойдет? Жду.

Он бросил трубку и кинул на стол свой крепко сжатый, сухонький кулачок:

– Вот так, Андрюша! Вот они где у меня будут, хозяева жизни!

Ничего не объясняя, сдернул с вешалки плащ и вышел из кабинета.

Андрей выглянул в окно, и ему пришлось удивиться еще больше: к редакции подошла машина Авдотьина, за рулем – сам хозяин. Рябушкин в нее сел, и машина укатила.

Авдотьин привез Рябушкина к обской протоке, которая находилась ниже по течению, километрах в пятнадцати от Крутоярова. В протоке стоял катер рыбнадзора, на берегу горел костер. Авдотьин отогнал машину к кустам, поднялся на катер и через некоторое время вернулся назад. В руках он нес спущенную резиновую лодку и двух больших судаков.

– Сеть нам уже поставили, вечерком проверим. А это пока на уху.

Авдотьин был суетлив и испуган. Рябушкин молчал и строго на него смотрел.

Катер отвалил от берега и взял курс вдоль Оби.

– А может, прокатились бы? – вдруг предложил Авдотьин. – Сейчас поедут браконьеров ловить – потеха!

– У нас еще одно дело не сделано.

– А, да-да.

Авдотьин засуетился быстрее. Хозяйничать у костра он умел. Скоро в котелке закипела уха.

– Ну, за открытие летнего сезона. – Авдотьин вытащил из кабины бутылку коньяка.

– Я не пью, успокойся.

– Как – вообще?

– Ни капли.

Авдотьин долго и недоверчиво глядел на него. Подержал в руках бутылку и опустил ее на землю.

Рябушкин несколько раз хлебнул ухи из котелка, отложил ложку в сторону, заговорил:

– Ладно, Авдотьин, ближе к делу.

Авдотьин сразу насторожился.

– Фамилия Шелковников тебе ничего не говорит? – спросил Рябушкин.

– У меня работает.

– Факты, которые я тебе по телефону цитировал, он изложил. Вот письмо. Я могу сделать так, что в редакции его не получали. Понимаешь? У тебя неделя времени, чтобы принять меры.

Авдотьин смахивал со лба пот и как завороженный смотрел на письмо.

– Но так просто я тебе его, конечно, не отдам. Слишком дорогая штучка.

– Что надо?

– Пока – абсолютно ничего. При случае расскажи Козырину, что я в принципе неплохой мужик и могу пригодиться. И все. Больше от тебя ничего не требуется.

– Понял. То есть не понял.

– Со временем дойдет.

– Вообще-то он сегодня, может, сюда подъедет.

– Еще лучше. На, держи свои факты.

Больше к этому разговору они не возвращались. Авдотьин, повернувшись боком к костру, долго читал письмо Шелковникова в редакцию, читал и пристанывал – Шелковников выкладывал подробную бухгалтерию расходования стройматериалов. Письмо жгло руки. Дочитав, Авдотьин сразу бросил его в костер. Сухая бумага вспыхнула весело и ярко.

Рябушкин лежал и, сняв очки, смотрел близорукими глазами в небо. На душе у него было радостно. Авдотьин теперь целиком в его руках. Придет время, и он так же возьмет за горло Козырина. Все будет, только нужно время. И больше не нужен будет Савватеев. Рябушкину иногда казалось, что Пыл Пылыч, как рентгеном, просвечивает его насквозь, читая самые потайные мысли. Ничего, время, время, и с Савватеевым тоже уладится. Рябушкин даже засмеялся, вспомнив свои разговоры с Травниковым. Владимир Семенович долго не понимал, о чем речь, а поняв, сразу же отказался. Но Рябушкин не отступал, а когда втолковал ему, что в райкоме Савватеевым тоже не довольны и они могут ускорить законное решение, глаза у Травникова чуть блеснули. Слава богу, дошло.

Вечером, уже в сумерках, к костру подъехала машина. Из нее вышел Козырин и вместе с ним – невысокий, крутоплечий мужчина. Рябушкин остался у костра, а Авдотьин поспешил навстречу. Козырин что-то резко сказал, повернулся, и они вместе с мужчиной снова сели в машину.

– Занят он сегодня, – отводя глаза, пояснил Авдотьин, вернувшись к Рябушкину.

– Полно врать, голубчик. Он просто увидел меня, спросил, как я сюда попал, а когда узнал, что меня привез ты, обозвал тебя дураком, а может, и покрепче. Так?

– Да вроде этого… – замялся Авдотьин.

– Ничего, ничего, мы еще посмотрим…

На следующий день Козырин выговаривал Авдотьину:

– Слушай, ты что, последние мозги растерял?

– Подожди, Сергеич, подожди. Знаешь, это жуть, а не мужик. Ты зря так…

– Уже струсил? Трясешься, как осиновый лист.

– Мне еще не разонравилось по ночам спокойно спать, Сергеич, и ты на меня не дави.

– Твое дело, хоть целуйся с этим типом. Видел Карпова? Значит, так, он мне пообещал избенку до полного ума довести со своими мужиками. А ты его выручишь кирпичом, они в Полевском подряд берут ферму строить. Сам тоже в накладе не останешься. На днях съездим, окончательно договоримся.

– А ты все-таки к Рябушкину присмотрись, Сергеич. Присмотрись.

– Пока своим умом живу. Будь здоров!

20

Козырин не искал нужных людей, они сами находили его: летели, как мошки из темноты на яркий свет лампочки. Вились вокруг, жужжали, и каждый предлагал свои услуги. Со временем он к ним привык, и, исчезни они однажды, он бы, пожалуй, и не знал, что ему дальше делать. Он привык к чужой зависти и к собственной значимости как к воздуху, без них ему нечем стало бы дышать.

Карпов, бригадир шабашников, осадистый, крепкий, словно вырубленный из цельного соснового комля мужик, прозванный Кирпичом, пришел к нему в кабинет в прошлом году. И сразу, не играя в прятки, взял быка за рога. Его цепкая хватка понравилась Козырину, и скоро они нашли общий язык. За лето шабашники достроили ему особняк, а он продал Кирпичу машину и кое-что по мелочи его мужикам. Теперь особняк надо было доводить до ума, а Авдотьин тянул, присылал своих работников нерегулярно, да и не могли они сравниться с шабашниками, которые в своем деле были настоящими мастерами. Козырин вообще с интересом приглядывался к бригаде Кирпича, удивляясь и немного завидуя. Здесь не было ни пьянок, ни драк, ни забубенных личностей. Все под стать бригадиру: степенные, работящие, немногословные и очень похожие друг на друга.

В основном обо всем договорились, оставалось только обсудить кое-какие мелочи, и для этого Козырин привез Кирпича на берег, но там оказался Рябушкин, а сидеть рядом с таким слишком шустрым типом он себе позволить не мог. Договорились, что Козырин сам приедет в ближайшее время в Полевское к Карпову. Собрался он только через несколько дней вместе с Авдотьиным.

Шабашники располагались на том же месте, что и в прошлом году. За околицей ровными рядами высились железобетонные опоры будущей фермы. Рядом – два зеленых вагончика, между которыми была натянута бельевая веревка, на ней сушились старая матросская тельняшка и большие мужские трусы. Гудела бетономешалка. Шабашники, все раздетые до плавок, загорелые до черноты, на приехавших не обратили никакого внимания – как работали, так и продолжали работать. Только Кирпич сразу же подался к ним тяжелым, неторопливым шагом.

– Вот это дисциплинка, я понимаю, – удивленно протянул Авдотьин.

Карпов по очереди сунул им тяжелую, железной хватки руку и попросил:

– Минутку подождите, место тут неподходящее для разговора. Вася!

– Ау! – откликнулся, отрываясь от работы, молодой лохматый парень с необыкновенно большими и синими глазами. – Тута я!

Кирпич неопределенно мотнул головой, и Вася тут же произнес:

– Понятно!

Исчез в вагончике и скоро показался оттуда одетый по всей форме – аккуратно выглаженные брюки, чистенькая рубашка, надраенные до блеска модные туфли. Бригадира здесь понимали с полуслова.

Через полчаса Кирпич, Авдотьин и Козырин сидели в березовом колке, возле родника, а Вася разводил костер, собираясь жарить на нем шашлыки. Времени деловой разговор занял немного, и Козырин четко – он во всем любил четкость – подвел итог:

– Значит, так, Карпов. Особняк доведете до ума, я вам плачу деньги. Авдотьин вам даст стройматериалы для фермы. Но за них ты должен рассчитаться. Вот сдадите и рассчитаетесь.

Кирпич согласно кивнул головой. Больше к разговору не возвращались. Авдотьин принялся рассказывать анекдот, но Карпов, не дослушав его, крикнул Васе:

– Ну ты, посланец ада, скоро готово будет?

– Один момент.

– Почему посланец ада? – заинтересовался Козырин.

– Спроси у него. Он любит травить. Занятный парнишка. На вокзале нынче подобрал, пропился до копейки, сидит, дрожит с похмелья. Теперь вот человека из него делаю.

Шашлыки, которые подал Вася, были отличные – толк в этом деле он знал. За ужином повеселели, и Карпов, подмигнув, предложил:

– Слышь, Вася, народ вот интересуется, как ты в аду побывал?

Тот неторопливо, аккуратно вытер губы и, окинув всех взглядом, увидев, что сидящим рядом действительно интересно услышать его историю, начал рассказывать:

– Года четыре назад или пять, не помню уже, калымили мы в Егорьевском районе, домишко строили. Сляпали, сдали, честь по чести. Председатель нам двух баранов выписал, мы в лесок, шашлыков нажарили, водки набрали – не жизнь, а малина. Цымус! А поварихой у нас местная работала, тоже была с нами. Я давно чуял, что она ко мне неровно дышит. Ну, подпила, глазками стрель-стрель. По породе королева, и тут и тут – раз потрогать и помирать можно. Сердчишко у меня затрепыхалось, голова кругом. Ну, я и вперед, в атаку! Слова там разные намурлыкиваю, где ладошкой задену, где покрепче прижму. А она ничего, хохочет, зараза, хохочет, а сама прямо вот так вот, ходуном вся. Эх! Загремел, короче, Вася Дремов под фанфары. Наши уже все хорошие, песняка давят, а я иду ее провожать. И подкатываюсь: может, чайком угостите? Она – дело известное: что вы, что вы, я не такая, я жду трамвая. Меня-то не проведешь, чую. Закатываемся к ней, понеслась родимая! Говорить – слов нет. Вдруг слышу, двери – хряп! – настежь. Отец ее, это уж я потом узнал. И к стенке тянется, а на стенке ружье висит. Двустволка, как сейчас помню. Я еще брюки за ремень успел зацепить – и в окно. Только созвякало. Чешу по улице, а старик за мной. Старик, старик, а прет, как сохатый. Я через переулочек да на берег. И надо же, поскользнулся. Упал, вскакиваю, глядь, а он курки взводит. Я по берегу, туда-сюда, под обрыв, вижу – нора какая-то, в нее. Ужом, ужом… И в ад прямо…

– Как это – лез в нору, а попал в ад? – со смехом спросил Авдотьин.

Вася долго не отвечал, щупал затылок.

– Обыкновенно. Какому-то идиоту лодку вздумалось заваривать – это в конце лета! А там так делают – под обрывом нору роют, сверху выход, вроде трубы, в него чугун со смолой ставят. Влетел я в эту нору, а там еще угли не остыли, назад, а не могу, застрял. Я тогда затылком по этому чугуну, перевернул, а смола мне на голову. Не хуже, чем черти в преисподней жарят. Месяца три потом ходил инвалидом, до сих пор вот блямбы на голове остались.

– А вылез-то как? – поинтересовался Козырин.

– Старик же и вытащил. Руками хлопает, причитает: ой, сыночек, родненький, да ты зачем туда залез, я же только попугать хотел, вроде шутки. Ничего шутки, да? Тащи, говорю, в больницу, пока я тут ноги не откинул. А потом он мне на ней жениться предлагал. Нет, говорю, благодарю покорно.

Над Васиным рассказом от души хохотали. А сам он светился довольной улыбкой, что угодил приезжим, с которыми так уважительно разговаривал бригадир. Возле костра в колке просидели до поздней ночи.

Домой Козырин ехал задумчивым, в мыслях он еще был там, у Кирпича, в его бригаде.

– Да, деловой мужик, – негромко протянул он. – У него есть чему поучиться. Вася и тот при деле – хорошее настроение обеспечивает.

– Тебе ли, Сергеич, завидовать, – удивился Авдотьин. – Да ты этому Кирпичу сто очков вперед дашь.

Козырин усмехнулся. Вот за что он держал Авдотьина возле себя – за откровенно завистливый взгляд. Человеку мало что-то иметь, надо, чтобы ему еще и завидовали.

А у Кирпича все-таки стоило многому поучиться.

21

Планерка началась необычно. Угрюмо набычившись, Савватеев сидел за столом, ерошил седые космы и молча смотрел на Рябушкина. Тот делал вид, что ничего не замечает, но чаще, чем обычно, вздрагивал плечами. Молчание затянулось, все недоуменно косились то на редактора, то на Рябушкина. Наконец Савватеев, как умел делать только он, когда злился, грохнул ладонями по столу и, немного еще помедлив, твердо, по словам выговорил:

– Рябушкин, объясняй нам, что случилось.

Рябушкин мгновенным жестом подоткнул очки.

– Я не понимаю, Павел Павлович, о чем идет речь. Во-первых, очень прошу не грохать на меня кулаками. Во-вторых, – и уже не Савватееву, а, отвернувшись в сторону, как бы для всех, – эмоции частенько превозмогают здравый смысл.

– Хорошо, тогда я возьму на себя труд объяснить, какой номер ты выкинул. Ты совершил преступление.

– Интересно слышать. Прямо детектив. Так кому я темной ночью кривым ножом кишки выпустил?

– Не юродствуй, Рябушкин. Объясняю. К нам пришло письмо из ПМК. О том, как торгуют стройматериалами. И это письмо исчезло из редакции, а человека, который написал его, уволили по сокращению штатов.

– Фу, господи! – облегченно выдохнул Рябушкин. – Я уж собрался сухари сушить. Еще раз вам повторяю, Павел Павлович, никакого письма в глаза не видел. В первый раз о нем слышу.

– Я написал на этом письме резолюцию и отдал тебе, чтобы его переслали в народный контроль, а оно оказалось даже незарегистрированным.

– Об этом и толкую, Павел Павлович. Если бы оно существовало в природе, оно бы значилось в книге регистрации. Одну минуту.

Рябушкин выскользнул из-за стола, вышел из кабинета, скоро вернулся и положил перед хмурым, молчаливым Косихиным широкую, как плаха, амбарную книгу, в которой регистрировались письма.

– Может, ты, Косихин, как секретарь партийной организации посмотришь и убедишься, что никакого письма из ПМК здесь нет. А вам, Павел Павлович, не мешало бы вспомнить, как вы резали мои критические материалы по строителям. Писал-то их я, а резали вы. По логике вещей выходит, если уж кто его спрятал, то не я.

Косихин похлопал по амбарной книге и, не меняя выражения своего хмурого, вечно чем-то недовольного лица, неожиданно высказался:

– А тебе ведь, Рябушкин, уходить от нас пора. Не имеет смысла задерживаться.

Травников, молча разглядывавший со всех сторон свой толстый истертый еженедельник, поднял голову.

– Э-э-э, если письмо действительно к Рябушкину не попадало, куда оно делось, э-э-э, лучше сказать, кто его мог взять.

Савватеев неожиданно для всех засмеялся. Невесело, удивленно, но засмеялся. Так же неожиданно оборвал смех и махнул рукой.

– Сядь, Рябушкин, не прыгай. Один тебе совет – подумай, пока даю тебе время. Следствие проводить, куда ты это письмо дел, не буду. Но заруби на носу – еще один номер, и я тебя вытурю из редакции. Ни один профсоюз не поможет и не заступится. Все. Нина Сергеевна, начинай планерку. Что там у нас?

Нина Сергеевна встрепенулась и раскрыла папку с материалами. План на неделю составили быстро, без обычных споров и разговоров. В редакторском кабинете воцарились затишье и напряженность, какие бывают в природе перед той минутой, когда гуще, плотнее собьются тучи, когда их разрежет длинная, извилистая молния и грохнет оглушающий гром. Теперь уже все понимали, что он вот-вот грохнет.

После планерки Савватеев попросил Андрея остаться, протянул листок бумаги.

– Вот адрес Шелковникова, это он письмо писал. Сходи к нему и переговори. Хотя подожди. Вечером после работы вместе сходим.

Маленький, узкий переулок, успевший зарасти по краям молодой и густой крапивой, упирался одним концом в кромку соснового бора. У самой кромки стоял нарядный, веселый домишко с белыми голубями на синих ставнях. Видно было, что хозяин веселый человек, раз он с такой выдумкой и старанием выкрасил не только ставни и наличники, но и изгородь маленького палисадника, которая своим зеленым цветом сливалась с яркой листвой молодых березок.

– Кажется, этот.

Савватеев толкнул калитку и, пропустив вперед Андрея, следом за ним вошел во двор. На мягкой траве лежала черная собачонка и, чуть приподняв голову, смотрела на хозяина. Занятая своим делом, она даже не обратила внимания на пришедших. А Шелковников старательно упирался в рубанок, склонившись над верстаком.

– Бог в помощь.

Глядя на остренькое лицо со впалыми щеками, на остренький носик Шелковникова, Андрей вспоминал недавний рейд и то, что произошло после него. Вспоминал, и ему становилось стыдно.

Шелковников их приходу не удивился. Кивнул, отзываясь на приветствие, вынес из дому две табуретки. Подождал, когда гости усядутся, и только потом примостился на краешке ступеньки. Щелчками сбивал с брюк налипшие мелкие стружки и молчал. Савватеев поерошил седую голову, вздохнул.

– Ну, ты, Алексеич, знаешь, зачем мы пришли.

Шелковников кивнул и усмехнулся.

– Хреновина получилась, извини.

Шелковников еще раз кивнул и еще раз усмехнулся.

– Прямо скажу – обмарались мы. А… – Савватеев сердито махнул рукой. – Не могу я вокруг да около… Тип у нас один взял это письмо и куда-то… Короче, исчезло оно…

– Так я это от вас уже слышал, Павел Павлович.

– Знаю, что слышал. Но дело в конечном счете не в письме, хотя и в нем тоже. Короче говоря, там же у тебя факты были и цифры. Припомни их. Мы вместе с народным контролем займется, и увольнением твоим тоже.

Снова Шелковников кивнул и усмехнулся. Полез в карман за куревом. Долго разминал папиросу, молча зажигал спичку, и лишь легкое подрагивание рук да становящийся все более колючим взгляд из-под белесых бровей выдавали его волнение.

Андрей острее чувствовал тот стыд, который душил и его самого, и, как он верно догадывался, Савватеева.

– Что же ты молчишь, Алексеич? – спросил редактор.

Шелковников бросил под ноги папиросу, вскочил. Низенький, узкоплечий, остроносый, он походил сейчас на воробья, который, нахохлившись, приготовился к драке. А голос, когда он заговорил, срывался от напряжения и обиды.

– Я теперь всю оставшуюся жизнь молчать буду, Павел Павлович. Ишь как хорошо и распрекрасно – пришли и извинились. А ты начинай сначала. Вы сколько меня знаете? Лет десять-пятнадцать, и все в народном контроле воюю, вот и довоевался. Поздно, Павел Павлович, поздно. Сократил он меня согласно инструкции. И другое место, как положено по закону, предлагал. А там зарплата на полста рублей меньше, а у меня трое грызунов. А факты и цифры, как вы говорите, их теперь только… вон моему кобелю под хвост положить. Что он, Авдотьин, дурнее нас с вами! Он уже теперь все накладные по расходу стройматериалов перетряхнул. И концы в воду!

– Погоди, Алексеич, не горячись.

– Да как не горячиться! Со мной ведь случилось, не с вами! Дернула же нелегкая за это письмо сесть! Стена! – Шелковников стукнул ребром ладони по перилам крыльца. – Стена! Не прошибешь. Сплелись, как змеи по весне, друг с другом. Один грех к другому, и конца нет. Видите, они даже ваших кого-то приспособили!

– Клубок, Алексеич, все равно кому-то распутывать надо!

– Я человек маленький, понимаете, ма-а-ленький! Я ничего не значу, ничего не могу. Попытался – меня пнули.

Андрей понимал, что Шелковников говорил в запале, в обиде, но все равно не мог с ним согласиться. Не мог принять «маленького» человека, противился всей душой. Не сдерживая себя, почти закричал в сухощавое лицо Шелковникова:

– А кто же тогда будет делать? Ведь маленьких, как вы сказали, большинство. Выходит, за них кто-то должен делать.

– Забыл, Агарин, как нас Козырин из кабинета выставил? Напечатал ты сразу статейку, дали на нее ответ, а все осталось по-прежнему. Можешь сходить проверить. И дальше так будет. Нет, извините, Павел Павлович, – повернулся он к редактору, – не могу. Не верю я. Ни во что не верю. И ничего больше ни писать, ни делать не буду. Вы меня не невольте.

Он поднялся и старательно стал отряхивать брюки, на которых уже не осталось ни одной стружки.

– И все-таки вы увидите, что люди не маленькие букашки, – вырвалось у Андрея, когда он тоже поднялся с табуретки.

– Дай бог.

Шелковников сказал это без всякого чувства, сухо и блекло. Сказал, и словно стал ниже ростом, казалось, еще сильнее заострился у него нос. Сгорбившись, он подошел к верстаку, поднял рубанок, подержал его, как бы взвешивая, принялся строгать, но не так скоро и твердо, как раньше, а вяло и медленно, явно через силу.

Собака лежала на прежнем месте и, глядя на хозяина, не обратила на гостей никакого внимания. Савватеев пропустил вперед Андрея и аккуратно закрыл калитку.

– Павел Павлович… – начал было Андрей.

– Не надо! – прорычал Савватеев.

Таким злым Андрей его еще ни разу не видел. Осекся и замолчал.

22

Возвращались из командировки – объездили дальний куст приобских колхозов. Пал Палыч охал и ерзал на переднем сиденье, пытаясь устроиться поудобней, – ему ломал спину радикулит.

– Совсем расклеиваться начал, – жаловался он, повернувшись к Андрею. – Чуть проехал – и все.

Нефедыч хмыкнул и поддел шефа:

– А я думаю, что такое – как редактор в командировку съездит, так я с чехла песок выбить не могу.

– Ладно уж… На твоем-то чехле еще побольше, наверно.

– А вот как раз и нету.

– Нет так нет, бог с тобой. Что сделаешь, если постарел.

– Постарел, постарел, шеф, на печку пора.

– А тебе не пора?

– Мое дело маленькое – сопи в тряпочку, крути гаврилу. Открутил свое – слезай.

Так они по многолетней привычке беззлобно подшучивали друг над другом, и время в дальней дороге летело быстрее. Уже перед самым Крутояровом, свернув с трассы к обскому берегу, Нефедыч приткнул машину к старым ветлам, заглушил мотор.

– Разомнитесь, пока я своим кроликам травки надергаю.

Покряхтывая, вылез Савватеев. Кинул на землю пиджак и с наслаждением вытянулся. Рассыпавшиеся волосы его от соседства яркой зелени казались снежно-белыми. Андрей присел рядом. После гула мотора, после удушья дорожной пыли по-особому свежо и тихо было в закутке, огороженном старыми разлапистыми ветлами. Кукушка без устали насчитывала года, и ее бесстрастный, ровный голос тонким эхом звенел по разлившейся воде. Савватеев потянулся и бессильно раскинул руки. Был он сейчас действительно очень уставшим и старым. Вдруг резко повернулся на бок и отрывисто сказал:

– Понимаешь теперь, после этого письма, что за человек Рябушкин? Помнишь, ты недоумевал, почему я так к нему отношусь? Да, вот такой человек. Я к тому разговор завел, что шум обязательно будет. Рябушкину надо повыше забраться, тут они с Травниковым общий язык нашли, обеими руками в меня вцепятся. И момент подходящий выбрали.

– Почему подходящий?

Савватеев прикрыл глаза и вздохнул. Он словно решался – говорить дальше или нет.

– Потому, что наши взгляды с Воронихиным разошлись, и я его стал просто раздражать. Особенно после бюро с Козыриным.

О том, как прошло бюро, Андрей слышал. И отказывался верить тому, что слышал. Не хотел верить, что такое может быть. Но вспоминал ответ Воронихина на свой вопрос, который задавал первому во время поездки в совхоз, и убеждался – значит, правда.

– Так вот, – продолжал Савватеев. – Тебе уже пора решать, на какой стоять дороге. Сам решай, сам разбирайся. Время подходит. А продолжение обязательно будет… Эй, Нефедыч, заканчивай свой сенокос, домой надо!

Савватеев как в воду глядел. Продолжение началось в тот же вечер.

Андрей с Верой поливали грядки. Тетя Паша половину огорода, где всегда сажали картошку, нынче заняла под грядки. Никакие уговоры не помогали, у нее был один ответ:

– Вы не перечьте, картошку на пашне посадили. Я столько годов ждала, когда семья как семья будет, дождалась, и теперь не перечьте. Верочка вон забеременеет, ее же кормить надо, а там и мальцу то морковочки, то редьки, если простудится.

– Тетя Паша…

– А ты, Верочка, не красней, не красней, оно дело житейское и радостное! Как запищит, как застукотит ножками… Поливайте, не ленитесь.

И вот теперь каждый вечер Андрей с Верой по два часа отдавали огороду. И странное дело получалось. Андрей, все время проживший в деревне, тяготился, работал только по необходимости, а Вера вдруг вошла во вкус, поливала и полола с таким рвением, что ничуть не уступала тете Паше. С разлохматившимися волосами, с грязной полоской на щеке, в стареньком платье, босиком, она только поторапливала Андрея, который качал воду, и успевала все делать быстро, ловко, с неизвестно откуда взявшейся сноровкой. Глядя на нее, тетя Паша умильно улыбалась, а иной раз даже смахивала слезу.

Вера не думала и не предполагала, что после замужества так круто изменится ее жизнь. Дело было не только во внешних переменах. Раньше, что бы ни делала, она делала только для себя одной. И никого не занимало, как она живет. А сейчас стала нужной, необходимой для других, любимой. Ее глаза наполнялись новым, радостным светом, и она еще больше похорошела. Вера нашла то, что искала, – близких людей…

Закончив поливку, садились на чурки в углу огорода и ждали, когда тетя Паша позовет к ужину. В эти минуты ни о чем не говорили, сидели молча, обнявшись, смотрели в небо, где трепыхался и угасал алый закат.

– Андрюша! – окликнула вдруг с крыльца тетя Паша. – Тут гости к тебе пришли.

На крыльце стояли Рябушкин и Травников, стояли чуть смущенные, потому что в гости к нему еще никогда не приходили. Андрей пригласил в дом. В дверях замаячила тетя Паша, поманила его пальцем, зашептала:

– Андрюша, может, бутылочку достать. У меня там есть. Начальник ить твой как-никак.

– Не надо, обойдемся.

Прошли в комнату, сели вокруг стола. Некоторое время молчали все втроем. Первым заговорил Рябушкин:

– Ты извини нас, Андрюша, за вторжение – дело требует. Я напрямую. Сам понимаешь – дальше у нас так в редакции дело не пойдет. Если на корабле плохой капитан, корабль утонет. Пора капитана менять, чтобы не утонуть. Решили мы пойти в райком, рассказать. И про зажим критики, и про остальное. Пойдешь?

Андрей сразу все сообразил. Под левой коленкой у него вдруг мелко и часто стала вздрагивать какая-то жилка – первый признак, что он мог сорваться. Но на этот раз сдержался и даже нашел силы поводить гостей за нос.

– Значит, как я понимаю, Савватеева снимут. А кто на его место?

– Как кто? – даже вроде бы удивился Рябушкин. – Вот Владимир Семенович. Образование, стаж работы, опыт… Чем не редактор?

– Я хотел сказать, э-э-э, – потянул Травников.

Андрей перебил:

– А ты, Рябушкин, – замом?

Тот сначала смутился, но поправил очки и твердо ответил:

– Да.

– А меня куда денете?

– Ты, Андрюша, на мое место, заведующим отделом. Для твоих лет это сверххорошо.

Рябушкин с Травниковым напряженно ждали ответа.

– А почему бы меня замом не сделать? А? Парень я молодой, энергичный, голова светлая – я бы потянул. Как вы смотрите, Владимир Семенович?

– Так ведь, э-э-э, Андрей, у тебя нет высшего образования.

– Будет. Я уже документы в университет отослал, на заочное.

– Так… э-э-э…

– Не хотите, значит, замом сделать?

– Андрюша, хватит шутить.

– Я не шучу. Хочу быть замом.

– Мы подумаем, но это пока невозможно. Пойдешь с нами?

– Может, ответсекретарем, а?

– Вот это более приемлемо.

Больше всего Андрея удивляло то, что они ему почти верили. И тут догадался – они считают его желторотым птенчиком, который вертит головенкой из одной стороны в другую и пока еще ничего не понимает в этом сложном мире.

Он помолчал, медленно оглядел их и твердо, без усилия выговорил:

– Ошиблись вы, мужики, адресом. Я на вашу ерундовину не соглашусь. Боитесь вы Савватеева, который неизмеримо выше вас всех. И честнее. Он бы такой мелочовкой не стал заниматься.

– Подожди, Андрюша, не торопись, – сказал Рябушкин.

– Мне торопиться некуда, особенно с вами.

Видно было, что ни Рябушкин, ни Травников такого ответа не ожидали. Оба растерялись.

– Э-э-э, зря…

– Ты подумай, парень…

– До свиданья. Извините, меня жена ждет. Огород надо поливать.

Визитеры вышли. В окно Андрей видел, как они, удаляясь от дома, оживленно переговаривались.

В это время из летней кухни с дымящейся кастрюлей притащилась тетя Паша.

– А гости где? Вот те раз!

– Вот те два! – засмеялся Андрей, передразнивая ее голос. – Давайте ужинать…

Вечером, уже перед сном, Вера потихоньку зашептала ему на ухо:

– Андрюша, а зачем они приходили? Что-то неприятное, я же чувствую.

– Да просто так пришли.

– Не надо, Андрюша, я же чувствую.

Она не обманывала, она действительно чувствовала его, как самое себя. Знала – радостен он или только делает вид. Андрей не уставал удивляться ее способности понимать все то, что у него творится на душе. И он все рассказал Вере.

Она молча и внимательно выслушала, протянула руки, прижала его голову к себе.

– Андрюша, я тебе верю, только мне беспокойно, я боюсь за тебя…

«Я боюсь за тебя…» – мысленно повторил Андрей, еще не совсем точно понимая и представляя, но догадываясь, что, пока слышит эти слова, он никогда не останется один.

После неожиданного визита к Андрею Агарину Рябушкин и Травников вели себя так, словно ничего не произошло. Глядя на них, Андрей уверился, что они отказались от своей затеи. Савватееву, чтобы зря того не дергать, не обмолвился ни словом.

Он не знал, что Рябушкин и Травников были на приеме у Воронихина. Тот их внимательно и вежливо выслушал. Больше говорил Рябушкин. Без своей обычной витиеватости, просто и четко выкладывал факты: Савватеев принципиально не хочет публиковать критические материалы, стал очень грубым, может запросто стучать кулаком и кричать на сотрудников, руководство редакцией в последнее время ослабил и, ссылаясь на нездоровье, постоянно заставляет подписывать газету своего заместителя.

Воронихин слушал, смотрел на них и, конечно, прекрасно знал, чего они от него хотят и зачем сюда пришли.

– У вас все? Мы обязательно разберемся. И если Савватеев действительно виноват, учиним ему строгий спрос.

С тем и ушли.

23

С утра Рябушкин был возбужден и необычно молчалив. То и дело поглядывал на часы. Перед обедом он надолго куда-то исчез. Вернулся к концу рабочего дня.

Как раз в это время мужская половина редакции собралась в сельхозотделе. Накурили так, что не только топор, бревно можно было подвесить. Следом за Рябушкиным дверь открыла Нина Сергеевна, крикнула:

– Эй, ребятки, вы тута?

Нефедыч только что сказал последние слова своей очередной байки, и от обвального хохота дым заколебался. Но Нефедыч – так себе, мелочь, все ждут, когда загорится хозяин кабинета Косихин. Обычно хмурый и молчаливый, Косихин, когда случаются у него такие сборища, сначала сидит тихо. Протарахтит первая очередь баек, и только тогда начинает он:

– Может, помнит кто, у нас тут Манька Подсадная жила…

Нина Сергеевна испуганно захлопнула дверь. По многолетнему опыту она хорошо знала, что байки Косихина не для женских ушей. Да и дело, с которым пришла в сельхозотдел, не такое уж срочное, обождет. Пусть ребята похохочут. По традиции редкие сборы в конце работы не нарушал даже Савватеев, сам иногда подсаживался в уголке, дожидаясь своей очереди рассказать что-нибудь…

– Рост у нее метра два был, ну и в ширину чуть поменьше, – продолжал Косихин. – А работала поварихой в дорожном участке. И вот бригадир, который мост под Ветлянкой строил, присылает начальнику записку. Пишет, что баба нужна, какой сваи забивают. А записка к мужикам попала. Посадили они Маньку на телегу, письмо сочинили и отправили…

Дальше шло уже совсем непечатное и такое смешное, что от хохота можно было оглохнуть. Лишь один Косихин был по-обычному хмур и серьезен, сидел прямо, как истукан.

Рябушкин выждал, когда уляжется смех, спросил у Косихина:

– А что же наш партийный лидер не объявляет о собрании?

– Завтра напишу объявление, а собрание будет в четверг, – угрюмо пробурчал Косихин и добавил: – Ты зря радуешься, Рябушкин.

– Не понял, – тот поправил очки.

В кабинете вдруг стало тихо. Косихин сидел все так же прямо и строго, словно аршин проглотил. Будто не видел, как Рябушкин еще раз поправил свои очки, потом сдернул их, пригнул голову и впился в парторга близоруким взглядом.

– Поясняю для непонятливых, – негромко сказал Косихин. – Ты плохо все рассчитал, Рябушкин. Савватеева мы в обиду не дадим, даже в том случае, если ты самому господу богу пожалуешься. Ни на тебя его не променяем, ни на Травникова. Понял? А теперь как секретарь парторганизации официально довожу до сведения – в четверг партсобрание. Кляузу будем разбирать.

– Какую кляузу? – смутно догадываясь, спросил Андрей.

– А это Рябушкин с Травниковым тебе растолкуют.

– Да что случилось, в конце концов?

– Я же сказал – в четверг собрание. Там и разберемся.

В первый раз, кажется, со сборища в сельхозотделе расходились без улыбок и без шуток.

Савватеев в это время сидел у Воронихина.

Он уже знал о визите в райком Рябушкина и Травникова, знал о собрании и теперь ждал, что скажет первый.

Лучи закатного солнца, еще по-дневному жаркие, ломились в широкие окна, и в кабинете было душновато. В голове у Савватеева гудело, он растянул узел галстука, расстегнул верхнюю пуговицу рубашки. Несколько раз глубоко вздохнул, но воздуху все равно не хватало.

Воронихин пристально смотрел на Савватеева и невольно думал, что неуемный Пыл Пылыч за последние годы сильно сдал. И еще ловил себя на мысли, что ему не хочется затевать разговор, ради которого он Пыл Пылыча вызвал. Если перетряхнуть их биографии, начиная с нуля и до сегодняшнего дня, до этой вот минуты, у них найдется много общего. Они ведь когда-то крепко дружили. Но случилось так, что Воронихин вдруг почувствовал: принципиальность Савватеева висит у него за плечами, как тяжелый рюкзак. Этот рюкзак давил и постоянно напоминал о себе. Кого-нибудь другого Воронихин давно бы уже скрутил, а Савватеева терпел. Чувствовал такую же, как у себя, силу, может быть, даже большую.

«Когда ты поумнеешь?» – с горечью думал Воронихин. Если честно, он с радостью бы откинул, забыл визит Рябушкина и Травникова, их жалобу, предстоящее собрание, он бы все забыл, только бы Савватеев не лез туда, куда не нужно. Но что поделаешь, ему же свою голову не приставишь.

– Как здоровье, Паша?

– Не ахти, прибаливать начал.

– Знаешь, зачем я тебя вызвал?

– Догадываюсь.

С Савватеевым надо было рубить напрямую. Без обходных маневров. Воронихин хорошо это знал. И рубанул напрямую:

– Паша, наверно, тебе пора подумать о пенсии. Возраст подошел, здоровье, как ты сам говоришь, сдает. А?

Савватеев еще больше растянул узел галстука, глубоко вздохнул. На вопрос он не отвечал, и в кабинете повисло неловкое молчание.

– Ну, что ты молчишь? Тут, видишь, еще какое дело. Приходили ко мне Травников с Рябушкиным, жаловались на тебя. Придется разбираться.

– Это ваше дело.

– Так оно же тебя касается!

– Что ты хочешь? Чтобы я оправдывался?

– В четверг партийное собрание. Тебе Косихин говорил?

– Говорил. Вот пусть люди на собрании и скажут. Ты зачем меня вызывал – пенсию предложить или сказать о партийном собрании?

– А ты связи не видишь?

– Вижу я, Саня, вижу. Избавиться решил? Да? Надоел, понимаю, что надоел. Как кость в горле торчу. Но учти, так просто я крылышки не сложу и эту шайку козыринскую на чистую воду выведу, как ты их ни защищай. Опутали они тебя, теперь уже и сам завяз. Помнишь, я тебе говорил? Когда Кижеватова снимали? Говорил, что хрен редьки не слаще? И Козырина надо было в шею гнать! Помнишь? Вот она, твоя политика деловых людей! В чистом виде! А Рябушкин с Травниковым… это так, тьфу! Сам знаешь. Совсем ты помельчал, Саня, лучше бы уж в открытую выживал.

У Воронихина лопнуло терпение.

– А вам не кажется, Павел Павлович, что вы забылись?

– Нет, Саня, не кажется. Давно понял – с креслом ты не справился, съело оно тебя. Вот так: ам! – и нету Сани Воронихина. А вместо него другой человек сидит. До свиданья!

– Павел, подожди!

Дверь неслышно закрылась.

Галстук душил Савватеева, он стянул его через голову и, держа в руке, пошел в редакцию. Воронихин, стоя возле окна своего кабинета, смотрел ему вслед. Вот Павел Павлович, слегка размахивая галстуком, пересек центральную улицу. Воронихин ждал, что он оглянется. Не оглянулся.

По разные стороны центральной улицы, каждый в своем кабинете, сидели бывшие друзья и думали об одном и том же. Теперь они могли себя так назвать – бывшие друзья. А когда-то, кажется, совсем недавно…

…Снаряд разорвался рядом с санитарной машиной. Она легко, как спичечный коробок, перевернулась набок. Из кузова с криками и воплями поползли раненые. Мат, стоны, кто-то истошно, из последних сил хрипел:

– Сестра! Сестра!

Медсестра, уткнувшись лицом в пыль, лежала, выставив вверх коротенькие косички добела обгоревших на солнце волос. Песок под ее грудью намокал от крови, темнел. А от близкого леска, реденького в этих местах, зловеще вырастая, становясь все больше, густой цепью двигались немцы, раскидывали своими автоматами грохочущие веера. Воронихин спиной прижался к теплой резине пробитого колеса и закрыл глаза. Что он мог еще сделать? Безоружный, раненный в ногу. На густые автоматные очереди кто-то редко отвечал выстрелами из пистолета. Несколько пуль со шлепками впились в резину. Воронихин дернулся, уперся в землю ранеными ногами и от резкой, пронзившей его боли повалился на бок. То ли сквозь густую пыль, то ли сквозь туман, то ли сквозь вату доносились до него яростные крики, пальба, стук и скрежет. Он пытался прорваться сознанием сквозь эту завесу и не мог. Его куда-то несли, шепотом что-то говорили. «Плен? – мелькнула мысль. – Плен?!» Голова куда-то проваливалась, но он еще слышал, еще разбирал голоса.

– Тихо, как мыши!.. Бог ты мой, земляк! Санька Воронихин! Живой?

– Вроде ишшо дышит, товарищ лейтенант.

– Живым, обязательно живым донесите!

– Да мы что, хирурги? У него вон обе ступалки перебиты…

– Ладно, лейтенант, тащим. Може, выкарабкается.

Голову окончательно и надолго вдавило во что-то мягкое.

– Девочки, девочки! Какие вы красивые, девочки! Будь я шах азиатский, я бы вас всех в жены взял, сразу.

– А не много будет, капитан?

– Да что вы, дорогуши, меня теперь после победы на сто лет жизни хватит и на сто жен! Во!

– Ха-ха, какой развеселый! И на баяне играешь, капитан? Если играешь, возьмем к нашему шалашу.

– А вот еще один. И тоже капитан. Ой, бабоньки, кавалеров-то, кавалеров! Жить хочется!

– Доблестным медицинским сестрам привет от танковых частей. Броня крепка, а сердце свободно.

– Мамочки, по Сибири ведь едем, домой едем! Платья наденем белые! Колочек какой зеленый! Березки, телята пасутся… Мамочки, я не могу, я заплачу… вот…

– Отставить слезы, сержант! Как старший по званию приказываю. Пехтура, ты чего примолк, чего на меня выпучился? Ревнуешь, что ли? Постой, постой…

– Мамочки, живые, домой едем…

– Саня!

– Пашка!

– Живой, живой, стервец!

– Как видишь.

– А ноги, ноги – выкарабкался тогда?

– Откуда знаешь? Постой, тебе писал кто?

– Писал! Он еще спрашивает! Да это ведь мои ребята, разведчики, тогда вас отбили. У колеса валялся. Мои орлы! Врукопашную!

– Так это ты?!

– Я, он самый. Девочки, любимые девочки! Где ваша музыка? Пляши, пляши, Саня, врагам назло, за победу пляши!

– Мамочки мои, домой… живые…

Накручивая на стальные колеса километры, летел по великой сибирской равнине поезд, кричал и пел, победно и громко, весь в цветах, в плакатах, в радости и в слезах.

Давно уже ночь. Над речкой висит луна, от одного берега до другого плавится, кипит яркая дорожка, потом луна заходит за тучи и дорожка меркнет. На медленной, едва текущей воде застыли поплавки, нахальные проворные пескари давно уже стянули с крючков наживу. На газете лежат два облупленных яйца, горка красных помидоров. Ничего не тронуто. Двоим, что сидят на берегу под раскидистой старой ветлой, не до еды сейчас и не до рыбалки.

– Так вот скажи мне, Павел, честно и откровенно, что делать?

– Что делать и кто виноват? Вечные вопросы русской интеллигенции.

– Какой я, к черту, интеллигент, я пахарь, председатель колхоза! И давай без шуток. Что делать? Ведь нельзя же так дальше. Мы деревню под корень рубим! Под корень! Да что тебе говорить, сам не хуже меня знаешь. Мы ведь с тобой не пешки, Павел, мы столько повидали, а нам, как пешкам: ду-ду-ду – одно и то же. Я на эти плакаты с кукурузой уже смотреть не могу – тошнит.

– Хлеба тайного много нынче посеял?

– Тебе официально говорить или как другу?

– Не вижу разницы.

– Много. И тайно.

– Уже не тайно.

– Что-о?! Сдурел?!

– Нет, Саня. Послезавтра бюро. О твоем хлебе. Кто-то отличился. Я буду тебя защищать, только не знаю, как получится.

– Дожили! Кто хочет больше пользы принести, того бьют по голове, а кто головой не думает, только кукарекает, того по ней гладят. Да ведь это дико!

– У нас нет, Саня, другого выхода, кроме как держаться за правду. Вот мой ответ на твой вопрос «что делать?». Не трусить, не бегать. Я буду тебя защищать.

– Ты не думаешь, что и тебе могут по шапке дать?

– Думаю.

– И все-таки – защищать?

– Да.

Над речкой заклубился туман. Луна совсем закатилась за тучи. Прохладно вокруг, тревожно, мрачно. Как и на душе.

Распарывая светом фар непроглядную осеннюю ночь, по дороге тащится среди пустого гулкого поля «газик». До самой макушки заляпан грязью. Дорога, измочаленная тяжелыми скатами грузовых автомашин, тянется сплошной вязкой лентой.

– Павел, пой хоть, что ли! А то засну! Улетим в кювет!

– Тебе романс?

– К черту романс! Частушки давай.

Не ругай меня, мамаша,

Что я в девках принесла,

Богородица ведь тоже

Бога в девках родила!

– Павел! Два плана, два плана по хлебу! Только подумай! Последнее зерно вывезли! Черт возьми! Два плана! Жарь еще!

Серым жучком, с надсадным воем царапается «газик», щупает фарами размочаленную дорогу. Утыкается светом в задний борт грузовика и останавливается. Капот у грузовика поднят вверх, как будто разинута огромная пасть. На крыле сидит шофер, курит, с остервенением плюет на дорогу.

– Что случилось?

– А хрен его знает, не глядел еще. Руки от такой дороги как с похмелья трясутся. Передохнуть вот сел.

– Давай я гляну. Павел, посвети, дай ключ на семнадцать.

В разинутой пасти – позвякиванье, сопенье.

– Павел, лучше свети. Вот здесь еще надо глянуть. Все, дорогой, заводи.

– Во, шустрый, спасибо.

– Тебе спасибо. Тебе большущее спасибо. Последнее зерно везешь?

– Последнее, точку ставлю.

– Спасибо еще раз, дорогой.

Шаги хлюпают к «газику».

– Товарищ, извините, – шепотом бормочет шофер, придерживая Павла за рукав. – Не ошибаюсь я? Это первый секретарь, что ли?

– Он самый.

– Во мужик! Не зря говорят… Надо же, а! Во мужик!

Шофер, восхищенно покачивая головой, долго стоит у грузовика и смотрит вслед «газику»…

– Павел, целовать мужиков хочется. Два плана! После вечных недородов. Пой, если жить хочешь, засну ведь!.. Слушай, сегодня – души нараспашку. Скажи честно – каялся, когда лес в леспромхозе рубил, что за меня вступился? Каялся – нет?

– Я не только за тебя, Саня, вступался. И не каюсь.

– Честно?

– Сказал – все.

– Кирпич с души снял. Пой!

Мимо дома своей тещи

Я без шуток не хожу…

Фары ощупывают мокрую стену бора, обползают ее, не проникая внутрь, и блекнут – впереди огнями горит Крутоярово. Кажется, доехали. Теперь спать, спать…

Воронихин и Савватеев возвращались с областного совещания. Стояла глухая, холодная зима, и даже машина на поворотах промерзло скрипела. Широкая накатанная дорога белым полотенцем выстилалась среди угрюмых сосен, придавленных тяжелым снегом, которого в тот год навалило выше всякой меры. Говорили о небывалом снеге, прикидывали виды на урожай. Райкомовский шофер, угрюмый пожилой мужик, вдруг подал голос:

– На полях-то оно хорошо, снег, а вот тут растает, тогда заревем. Месяца полтора не проехать будет.

– Ничего, дай время – асфальт проложим. Деньги бы только выбить. Да, слышь, Паша, уломал я все-таки этого парня. Согласился.

– Какого парня?

– Авдотьина, из областного управления. Сегодня окончательный ответ дал – только чтоб квартира была. Квартиру мы ему дадим. Это в наших руках. Так что недельки через две будет новый начальник ПМК. Вот тогда развернемся.

– Александр Григорьевич, неужели ты не видишь – ведь проходимец. Рассказывали про него – не слышал, что ли?

– Э, рассказывали. А не говорили, что он из-под земли стройматериалы достает, что связи огромные? Нет, такой парень мне позарез нужен.

– Тебе нужен, а людям – нет. Доведут тебя до хорошей жизни варяги.

– Ты, Паша, зря пыль не поднимай, вот вытащим район, тогда и разбираться будем, главное сейчас – вытащить. Для этого можно кое-что и нарушить. А потом будем спрашивать. Я им много воли не дам.

– Потом, когда соберешься воли не давать, они тебя и спрашивать не будут.

– Паша, чего ты в последнее время, как бабка старая, ворчишь и ворчишь?

– Боюсь – цокнемся мы скоро с тобой лбами. Мерки у нас какие-то разные.

– Ерунда! Главное – район из прорухи вытащить, а там… Ничего, Паша. Давай споем лучше!

Но Савватеев не откликнулся и не запел. А мороз на лесной дороге поджимал крепче и крепче…

– Ну что, товарищи, будем голосовать? – Воронихин грузно поднимается во главе стола и строгим взглядом окидывает членов бюро. – Кто за первое предложение – прошу поднять руки.

Руки поднялись густо.

– Кто за второе предложение – исключить из партии?

В одиночестве подрагивает сильная, широкая ладонь Савватеева.

– По решению бюро вам, Кижеватов, объявляется строгий выговор с занесением в учетную карточку. Бюро также считает, что оставлять вас на прежней должности нецелесообразно. Вы свободны.

Воронихин вздохнул и сел. Кижеватов тяжело, грузно поднялся со стула, молча осмотрел членов бюро и молча вышел. Все облегченно вздохнули, заговорили между собой. Савватеев хмуро рассматривал свои широкие ладони. Вдруг с силой хлопнул ими по полированному столу, оборвав разговоры. В наступившей тишине проговорил своим хриплым голосом:

– Я не согласен с решением бюро и считаю своим долгом сказать здесь еще раз, что вы сделали антипартийное дело.

– Что? – тихо и зловеще переспросил Воронихин. – Ты соображаешь, что говоришь? Соображаешь или нет? Такими словами бросаться…

– Кижеватов не имеет права оставаться в партии. Вы это прекрасно знаете. Какая разница, сколько он взял. Это для суда важно – рубль или тысячу. А для нас не должно иметь никакого значения. Взял! Своровал! Все! И почему ушел от ответственности Козырин, ведь он был в курсе всех дел? Не захотели сор из избы выносить. Вот и весь ответ!

– Подождите, Павел Павлович, – подал голос председатель райисполкома, – вы что, не доверяете комиссии райкома?

– Да, не доверяю! Она руководствовалась мнением Воронихина, а не своим собственным.

– Ну, знаете…

– Предупреждаю, я этого так не оставлю.

Савватеев вышел из кабинета, провожаемый напряженным молчанием.

– Спасибо, старина, спасибо. Уважил ты меня вчера. На все, что я доброго делал, лопату грязи положил.

– А ты для чего авторитет зарабатывал? Для чего людей заставлял уважать себя? Любить их себя заставил? Они же верят тебе, в рот смотрят! А ты что делаешь, ты кого защищать взялся?

– Трудно нам будет с тобой работать.

– Трудно.

Но и потом, когда Савватеев добился пересмотра решения бюро по Кижеватову, когда у Воронихина были из-за этого крупные неприятности, а Кижеватова все-таки исключили из партии, еще и тогда они пытались сберечь дружбу, такую дорогую им обоим. Но она рушилась. В скором времени, вернувшись из командировки, Савватеев узнал, что председателем райпо назначен Козырин. Парень молодой, энергичный, придраться вроде было не к чему. Савватеев попытался вмешаться, но его не поняли. А Воронихин стал разговаривать с ним только официально.

И вот сегодня сидели они в своих кабинетах и каждый по-своему прокручивали в памяти прошлые годы.

24

Партийное собрание началось, как обычно. Нину Сергеевну избрали председателем, она объявила повестку дня, доложила суть жалобы, с которой обратились в райком Рябушкин и Травников. Ее всегда веселый и бодрый голос вздрагивал, в нем слышались близкие слезы, а когда она бросала украдкой взгляд на Савватеева, то терялась еще больше. Нина Сергеевна никак не могла понять – зачем это собрание и разве можно обвинять Савватеева в том, чего за ним сроду не водилось?

Первым слова попросил Косихин:

– Я скажу несколько слов об авторах письма.

– Позвольте, э-э-э… – чуть приподнялся Травников.

– Владимир Семенович, не перебивайте, когда предоставят вам слово, тогда скажете. Итак, об авторах письма. Рябушкин работает у нас около двух лет, Травников – чуть больше двух десятков. И вот они нашли общий язык в одной точке – им неугоден нынешний редактор. Почему на это решился тихий, осторожный Владимир Семенович? Да потому, что нашел союзника. Будь его воля, он бы давно избавился от редактора, но просто боялся. А Рябушкин – энергичный, пробивной. Теперь о том, почему им не нравится Савватеев. Ну, с Травниковым понятно, хочет быть редактором, так хочет, что даже стал смелым. Рябушкин – другое дело. Ему Савватеев – как кость в горле, потому что мешает осуществить идею маленького крутояровского бонапартика.

– Косихин, э-э-э… вы говорите не по существу…

Но не так-то просто сбить Косихина.

– Как раз по существу, Владимир Семенович. Поясняю. Чего хочет Рябушкин? Быть в районе если уж не человеком номер один, то, по крайней мере, в первой пятерке. Хочет, чтобы его все боялись, чтобы перед ним ломали шапку. А методы для достижения цели – одни и те же. Критиковать до посинения, потом снимать урожай. Теперь факты. Помните, как он яростно критиковал нашу ПМК и ее начальника Авдотьина? Сейчас – ни слова. Выходит, поправились дела? Нет, все по-старому. Зато Рябушкину почет, и уважение, и низкий поклон при встрече, а главное – боязливый взгляд. Когда это понял редактор, он стал неугоден, а Рябушкин тоже понял – или он, или Савватеев. Середины нет…

Слушали Косихина очень внимательно. Каждый по-своему. Рябушкин нервно поправлял очки, Савватеев смотрел в окно, словно дело его не касалось. Травников краснел и осторожно ворочал шеей в тугом воротничке рубашки. У Воронихина по многолетней привычке было спокойное и непроницаемое лицо. Андрей, который еще ничего не умел скрывать, со злостью смотрел на Рябушкина и Травникова.

Косихин все так же размеренно, словно траву косил, говорил дальше:

– Савватеев честен. Вот и все. Не надо ломать головы. Он не дает Рябушкину стать крутояровским бонапартиком, а Травникову не дает сесть на то место, до которого Владимир Семенович никогда не дорастет. Я слишком длинно говорю. Закругляюсь. Вывод – об этом толковать надо было намного раньше, а не тянуть до крайнего. Что мешало говорить? А наше вечное «авось», как-нибудь обойдется. В первую очередь виноват я как секретарь парторганизации и готов понести за это наказание. Пусть собрание его и определит. У меня все.

Косихин сел. Нина Сергеевна натянуто улыбнулась:

– Кто хочет высказаться?

Осторожно поднялся Травников, посмотрел сначала на Воронихина, потом на Савватеева.

– Мне кажется, что докладчик, э-э-э, отклонился от темы и неправильно истолковал наш сигнал. Мы не ставили своей целью подать дело так, словно хотим снятия с работы Савватеева. Мы говорили о недостатках, которые есть в нашей редакции и которых, э-э-э, становится все больше…

Андрей сидел сбоку от Травникова и хорошо видел, что руки у того, обычно спокойного и величавого, подрагивают, понял, что Травников отчаянно трусит. И уже не может отказаться от задуманного. Наверно, единственный раз в жизни он нарушил рамки своей осторожности и, лавируя, холодея от страха, пытается выплыть к заветной, так долго вынашиваемой им цели. Говорил Травников долго, как всегда, нудно, с бесконечными «э-э-э», но линию главную держал. Хитро сворачивал на недостатки в редакции, не трогая Савватеева, но получалось, что во всем виноват редактор.

Об этом же начал говорить и Рябушкин.

Андрей вспомнил их лица в тот вечер, когда они приходили к нему домой, вспомнил так ярко, что даже передернулся. Хотелось закричать в голос. Но – крик здесь неуместен, глуповат будет. В драке с такими, как Рябушкин и Травников, на одну только глотку надеяться нельзя. И Андрей, переждав минуту, сдержав в себе крик, как можно спокойнее произнес с места:

– А вам не мешает кое-что вспомнить. Хотя бы как вы приходили ко мне домой.

Рябушкин сбился, глянул на Андрея. Понял, что теперь изменить ничего нельзя – заговорил Андрей Агарин, а Рябушкин надеялся, что он промолчит.

– О чем речь, Агарин, конкретней, – подала спокойный голос Нина Сергеевна.

– Они приходили ко мне домой и предлагали пойти в райком вместе с ними. По их расчетам, места распределились так: Травников – редактор, Рябушкин – зам, а мне, если соглашусь, оставляли стул заведующего отделом писем.

Андрей не считал нужным ничего больше добавлять. Травников сильней заворочал шеей в тугом воротничке рубашки. Воронихин, а он не проронил ни одного слова, терпеливо делал пометки в блокноте. Опытным чутьем он сразу догадался, куда поворачивается руль, – совсем не в ту сторону, в какую он хотел: вместо Савватеева обсуждали Рябушкина с Травниковым. Сейчас еще оставался момент, когда он мог своей властной рукой придержать этот руль, но только с большой натугой и с большой потерей для себя лично. А терять авторитет он не хотел. Поэтому выжидал.

Рябушкин справился с первым замешательством. Так просто он уступать не хотел.

– Хочу сказать, что Агарин дал не совсем верную информацию. Да, мы были у него с Травниковым. И разговаривали на эту тему. Но он неправильно нас понял. И мне еще не ясно – почему вы, Косихин, так на нас навалились? Это что – реакция на критику?

Рябушкин сел. Передернул плечами, поправил очки и независимо посмотрел на Савватеева. Тот выдержал этот взгляд и попросил слова. Откинув седые космы, прокашлялся, сильно выкинул руку и указал на Рябушкина, потом на Травникова:

– А я ведь вас, ребятки, ни капельки не боюсь. Ни на грош, даже гнутый. Не напугаете. О тебе, Владимир Семенович, разговора нет. А тебя, Рябушкин, я завтра же выгоню из редакции. И в трудовой книжке напишу: спекулянт на наших трудностях и паразит. Так и напишу, без всякой статьи. Волчий билет тебе дам, чтобы ни к одной редакции на пушечный выстрел не подпускали.

– Вот наглядный пример, Александр Григорьевич! Вы слышите, как он разговаривает? – повернулся Рябушкин к Воронихину.

– С такими, как ты, я и дальше буду так разговаривать! – отрезал Савватеев.

Рябушкин недоуменно развел руками.

Нина Сергеевна предоставила слово Воронихину.

Первый сказал очень кратко:

– Вопрос о работе редакции мы вынесем на бюро. И детально обсудим.

Большинством голосов приняли решение – тоже очень короткое: жалоба Рябушкина и Травникова необоснованна.

– Надеюсь, наше решение будет учтено на бюро? – спросил Косихин.

– Думаю, да, – кивнул первый.

Но думал Воронихин, возвращаясь в райком, совсем другое: «Нет, все, Паша. Отправлю тебя на пенсию. Хватит. Для тебя же самого лучше будет».

После собрания, придя домой, Савватеев почувствовал, что ему худо. Его и раньше донимала головная боль, но в этот вечер она была какой-то иной, давила тупо и безжалостно, как горячий железный обруч. Едва уснул. И в душной, непроницаемой темноте кошмара, словно наяву, увидел, что рушится землянка. От взрыва приподняло накат, несколько мгновений он как бы повисел в воздухе, а потом вместе с землей, с бревнами рухнул вниз. Придавил. Барахтаясь, Савватеев кричал и звал на помощь.

После памятного собрания, после неожиданной и серьезной болезни Савватеева в редакции стало тихо, сосредоточенно, почти не раздавался смех и прекратились веселые сборы у Косихина в кабинете. Травников отсиживался за своим столом, зарывшись в бумаги, разговаривал только в необходимых случаях. Он уже начинал каяться, что сделал неосторожный шаг и связался с Рябушкиным, но и не теряя надежды, выжидал – чем же кончится? Рябушкин, наоборот, был спокоен, внешне, по крайней мере, нисколько не изменился и каждое утро, как будто ничего не случилось, начинал с обычного:

– А знаешь, Андрюша, вчера мне роскошный анекдот рассказали…

Андрей сейчас ненавидел его, не разговаривал с ним и еще поражался: как можно быть спокойным после случившегося? «Ему хоть плюй в глаза, а он все – божья роса», – вспоминалась любимая в таких случаях поговорка тети Паши.

Рябушкин, конечно же, его отношение к себе заметил и вскоре завел разговор:

– Андрюша, ты со мной даже разговаривать не желаешь? Так? Согласно последним выводам я в твоих глазах человек дрянной, почти подонок, и средства у меня тоже грязные. Можно не отвечать, я знаю. Но те, Андрюша, против кого мои методы направлены, еще мельче и грязнее меня. Они говорят одно, а делают другое. С трибуны лозунги кричат, а сойдя с нее, воруют государственные деньги. Подожди, поймешь. Быть вместе с ними тебе не позволит совесть, а за благородные порывы тебя будут бить по лицу. Ты обозлишься и в конце концов станешь таким же, как я.

– Нет, не стану.

– Не говори «гоп». Давай поживем и поглядим.

– Слушай, чего ты добиваешься, чего ты хочешь?!

Рябушкин усмехнулся. Подошел к окну, долго глядел на крутояровскую улицу, словно хотел что-то там высмотреть. Резко повернулся.

– Я не хочу быть маленьким человечком и снизу смотреть на хозяев жизни. Понимаешь? А кто у нас в Крутоярове хозяева жизни? Козырин, Авдотьин… Я тоже хочу быть хозяином этой жизни. Понимаешь?

– А при чем тогда Савватеев?

– Он мешает мне. Да и вообще – почти все хотят одного и того же. Жирного куска! Только не говорят вслух. Мне этот кусок не нужен. А что нужно? Власть над людьми… и над Козыриным в том числе!

В какую-то минуту Андрею показалось, что Рябушкин раздевается перед ним. Бывают иногда случаи, когда человек раздевается, не стесняясь других. Видно, Рябушкину надоело носить свою мечту только в себе. Вот он сейчас и раздевался, и обнажалось что-то нечистое, с душком. До отвращения. Андрея передернуло.

– А ты сволочь, Рябушкин. Большая сволочь!

– Я на тебя, Андрюша, не обижаюсь. Придет время, ты эти слова возьмешь обратно.

Рябушкин удовлетворенно рассмеялся, хлопнул его по плечу и снова отвернулся к окну.

25

Лето, настоящее лето стояло на крутояровских улицах. Молодое, яркое. Доцветала сирень, неистово зеленели деревья, и все на земле было залито теплым солнечным светом. Ночи приходили короткие и тихие, как легкий вздох.

Андрей с Верой торопились в кино. Впереди них по тротуару шла пара. Обгоняя, Андрей мельком оглянулся и узнал их. И парня, и его спутницу. Он встречал их вскоре после того, как пришел из армии. Помнится, были на парне армейские брюки, а на шапке выделялось пятно от снятой звездочки. Девчонка радостно и преданно заглядывала тогда ему в лицо. А сейчас все изменилось. Сейчас она шла отяжелевшей поступью, чуть подав назад плечи, прямая и величественная, голову держала высоко и смотрела вперед. Она несла себя, беременную, осторожно и плавно. А парень придерживал ее за локоть и заглядывал в лицо. Андрей с Верой отошли от них, потом оба не удержались, оглянулись, посмотрели друг на друга и заулыбались.

За фильмом Андрей следил невнимательно, он перебирал тонкие пальцы Веры, чувствовал их ответное ласковое пожатие, и на душе после длинного редакционного скандала становилось светлее. В тот вечер они долго сидели на берегу Оби, ничего не говоря друг другу и прекрасно зная, что может каждый сказать. И только теперь в полной мере Андрей понимал, почему отец перед смертью звал не кого-нибудь, а свою жену, и винился только перед ней, как перед совестью. Андрей не заметил, как начал рассказывать Вере о своих родителях. Это была вторая история, хранившаяся в памяти агаринской семьи…

Под вечер, когда затихнет какая-нибудь маленькая приобская деревушка, вдруг выплывет из-за поворота длинный серый плот. Стоит на нем большой шалаш, ярко горит костер, разложенный на железном листе, и далеко-далеко по тихой, спокойной воде разносится песня. Звенит-гуляет от одного берега к другому, поддерживают ее молодые сильные голоса, не дают пропасть-затеряться. И знали, по одной только песне знали в любой деревушке, что плот гонят крутояровские сплавщики. Были они мужиками сильными, отчаянными и злопамятными, а еще славились добрыми песнями. Не успеет плот приткнуться к берегу, как, глядишь, замелькают яркие девичьи платки и нарядные кофточки. Сплавщики словно забыли, что завтра спозаранку опять работа, до полночи пляшут и поют у костра с девчатами. Бывало, и глазом не успеешь моргнуть, как в густом ветельнике помаячит белый платочек, помаячит, да и потухнет. Не раз собирались местные мужики поколотить проворных сплавщиков – да куда там! Только один свистнет, все сразу хватают по увесистому стяжку в руки и выстраиваются стенкой – попробуй подступись. Еще и ржут:

– А что, виноваты мы? Девки сами липнут, ни одну за руку не тянули.

Отчалит плот, плывет дальше среди белых густых облаков, которые отражаются в воде, и снова от одного берега, крутого, песчаного, до другого, низкого, ветельником затянутого, гуляет песня, повторяет ее эхо, тесно становится ей в обских берегах, и поднимается она тогда вверх, к небу.

И знали ведь девки, пилили их матери – бойся крутояровских пуще огня, а все равно, как только покажется плот, расцветал берег нарядными платьями и кофточками.

История, которую долго еще помнили в Крутоярове, приключилась с Егором Агариным, одним из сплавщиков. Приголубил в ветельнике девчушку, рано утром уплыл на плоту и потом, стараясь не отстать от товарищей, хвалился, как ловко ее окрутил, рассказывал под хохоток, как обещал жениться.

Пригнали плот в город, вернулись домой. Что вспоминать? Было, сплыло – не найдешь. Да вот закавыка. Заныла душа у парня. Ни девчушки той, ни ночи в ветельнике забыть не может. На вечерку пойдет – скучно. Все стоит перед глазами та девчушка – тоненькая, кареглазая.

В житейских делах Агарины издавна славились великим упрямством. Если уж кто из них вцеплялся в свое, задуманное, никакими клещами не оторвешь. Задумал и Егор. По осени обулся в хромовые сапоги, купленные в городе на базаре, сдвинул голенища гармошкой, напустил на них широкие штанины, надел новое пальто, примостил на макушку кубанку, выпустил на волю чуб – поехал.

Добрался до памятной деревушки, нашел дом Натальи (так ту девчушку звали) и только открыл ворота, как сразу, нос к носу, столкнулся с будущим тестем. Вокруг да около топтаться не стал – бухнул прямиком:

– Жениться приехал.

Видно, тесть уже про все знал.

– Подобру-то мне бы теперя стяжок потяжельше да по ограде тебя покатать, а то и мужиков крикнуть. Как кумекаешь? Ладно, вижу, непужливый. Глянешься ты мне, паря. Иди толкуй. Согласится – дай бог, а нет – помогать не стану.

Наталья согласилась. Увез ее Егор в Крутоярово. А там коса на камень налетела. Мать с отчимом уперлись. Отец у Егора погиб в гражданскую, мать несколько лет повдовствовала, сошлась с кержаком Зулиным, мужиком угрюмым и строгих правил. Под его дудку, видно, и запела. Нам, дескать, такая невестка не нужна, может, она после тебя еще с кем путалась. Егор постоял у порога, послушал их, не сказал ни слова, повернулся, и только двери сбрякали.

Купил себе на краю села засыпуху, на спине перетаскал пожитки. Наталья два окна помыла и повесила занавески. Так и зажили.

Доброй песней в Крутоярове никого не удивишь. Сами мастера. Но так, как молодые Агарины пели, вряд ли бы кто сумел. Вечерком, управившись с делами, садились они возле своей засыпухи и пели. Соседи открывали окна, слушали. Иногда к двум голосам присоединялся третий, еще не окрепший, чуть дрожащий. Это Павла, младшая сестра Егора, прибегала к молодым тайком от родителей.

Буйно цвела черемуха в ту весну, белой волной захлестнуло Крутоярово, похолодало в воздухе, и явственно несло с разлившейся Оби влагой. Виден был даже с низенькой ступеньки широкий речной простор. Волновалась душа у Егора, просилась к привычному делу. Плоты, уже связанные, стояли наготове. Наталья в дорожный мешок собирала ему харчи.

А пригодились те харчи на другое дело. Призвали Егора в армию. Мать с отчимом на проводы не пришли, только через Павлу переслали сыну немного денег, он их Наталье оставил.

И закрутилось все, как мелкий песок, подхваченный вихрем. Через месяц, в июньское воскресенье, взвыло Крутоярово от нежданной беды. Выплеснулась она из черного круга репродуктора, который совсем недавно повесили на площади. Только два человека о ней не знали – Наталья Агарина да старый фельдшер, принимавший у нее роды. Под вечер в маленькой крутояровской больничке раздался детский крик. Старик фельдшер сел прямо на пол, облегченно вздохнул и набожно перекрестился:

– Слава те, господи…

Дальше тянулось лето. Наталья ворочала тяжелые бревна на сплаве, ждала писем от Егора. Он писал, что пока еще служит в городе, намекал, что скоро поедет вслед за остальными мужиками. Нянчить первенца помогала Павла. Осенью, когда выпал первый снежок, в Натальину засыпуху постучался свекор. Покосился на зыбку, где неслышно сопел внук, и, уставя глаза в пол, буркнул:

– Собирайся.

– Куда? – испугалась Наталья.

– Кум наш с городу был, проездом. Егора видел. Говорит, на той неделе на фронт погонют. Мальца нам оставь, а сама езжай, гостинцы отвезешь.

– Да как Колю оставлю, от груди еще не отнимала, да и Егор не видел.

– Не помрет, накормим.

– Нет, с сыном поеду.

Свекор глянул на свою тоненькую большеглазую невестку и махнул рукой. Тоже, видать, упрямая, не переспоришь.

Выехали в тот же вечер. На следующий день добрались до села, где был заезжий двор, там договорились с попутной подводой, и свекор, не очень-то разговорчивый, тяжело сморкаясь в рукавицу, буркнул:

– Скажи Егору – пусть без оглядки воюет. Прокормим мы тебя.

Повернулся и пошел. Только тяжело захрупал снежок под его большими пимами.

Лишь через двое суток оказалась Наталья в городе.

Сроду там не была, заблудилась. Ноги уже не держат. Насмелилась, подошла к командиру, рассказала. Душевный командир попался, довел до самых ворот, на которых была нарисована красная звезда. Поговорил с часовым, и тот кому-то крикнул, чтобы позвали Агарина. Вдруг ворота открылись и послышалась тяжелая поступь. В полушубках, в валенках, молча и грозно шли солдаты. Кто-то крикнул из строя:

– Эй, бабочка, это ты к Агарину?

– Я! – кинулась вперед Наталья.

– На отправку они пошли. Дуй на станцию, может, успеешь. Вот по улице прямо, не сворачивай.

Не помнила Наталья, как бежала впереди солдатской колонны по улице, как упала несколько раз, не слышала, как испуганно ревел Коля. Бежала, а не поспела. Эшелон медленно набирал ход, она кидалась от одной теплушки к другой, спрашивала, но никто не знал Агарина. Наконец крикнули:

– Он в первой теплушке!

Кинулась туда, но ветер качнул над паровозной трубой густую черную ленту дыма; раз, еще раз, сильнее, дернулись теплушки, чаще застукотили колеса. Эшелон, забитый крепкими мужиками с обветренными лицами, тянулся мимо. По откосу, по непритоптанному снегу, засыпанному сажей, из последних сил, спотыкаясь, бежала Наталья и сквозь слезы не сразу заметила, что эшелон скрылся, истаял в белизне свежего снега. Обессилела, села на откос, прижимая к себе ребенка, закутанного в теплые шали. А мимо нее, почти без перерыва, гудели и проносились все новые эшелоны.

Какие-то солдаты, уже под вечер, подняли ее, отдали мешок, который забыла она возле ворот со звездой, отвели в маленькую комнатушку при вокзале, где Наталья и просидела всю ночь, не закрыв глаз.

Мужикам – воевать, бабам – ждать. Бывшего крутояровского сплавщика Егора Агарина военная судьба крепко пытала на прочность. Из-под Москвы да в Сталинград, как из огня да в полымя. Ранение, госпиталь. На формировке, проходя мимо строя, напротив него остановился хмурый капитан со свежим шрамом через всю щеку. Оглядел, словно измерил и взвесил широкоплечего, рослого парня.

– Выйди из строя.

Еще нескольким солдатам сказал то же самое, построил их и увел с собой. Так Егор попал в десантный батальон. В это самое время и догнало его письмо из родного Крутоярова. Писали мать с отчимом, что скурвилась его Наталья, спуталась тут с приезжим. «Говорят, будто ранетый, а на самом деле, по-нашему, чистый беглец. За бабьим подолом прячется. А ты, сынок, из головы ее выкинь, и, как домой вернешься, мы тебе какую хошь невесту подыщем, слава богу, их теперя у нас хоть пруд пруди».

После такого известия Егор письма жены сжигал не читая. Даже матери писать перестал. Закаменел. Все искал смерти, в самую пасть ей залезал, а она медлила, не торопилась. К концу войны грудь дородного усатого гвардейца была завешена наградами, а в груди от этого звона легче не становилось.

Не легчало на душе и у Натальи в далеком Крутоярове. Она писала письмо за письмом, рассказывала, что случилось. Не знала ведь, что горят ее письма от огня немецкой трофейной зажигалки непрочитанными. Ломала свою гордость, шла к свекрови.

– Опять приперлась? – недовольно ворчала старуха. – Чего надо?

– Живой?

– Бог милует. А тебя забыл, из головы выкинул. Потаскуха.

Убитая, тащилась домой, в свою засыпуху. Горели на ладонях кровавые волдыри от тяжелого багра, ныли промоченные, простуженные ноги. И новый день казался еще страшней, чем прошедший. Павлу отправили на дальний лесозавод, наведывалась она изредка – в баньке помыться да бельишко сменить. Колю оставить было не с кем. Утрами Наталья ревела вместе с сынишкой, привязывая его ремнем к ножке стола, чтобы тот никуда не убежал и не добрался до печки. На табуретке оставляла чашку с похлебкой и ломоть хлеба. Ворочала на сплаве тяжелые мокрые бревна, а мысли в каждую минуту были дома. Прибежит в засыпуху после работы – глаза бы не глядели. Парнишка наложит вокруг стола. И пол весь, и сам до ушей… Не выдерживала Наталья, колотила сына по худенькому тельцу, спохватывалась, обнимала его и плакала. Коля к тому времени уже лепетал, жаловался:

– Дядя Веня был – ты меня не привязывала. Мы на улицу ходили. А дядя Веня придет?

Господи, как дитю объяснить, что с кладбища мертвые не возвращаются, как ему, да и отцу его рассказать, чтобы поверили? Но даже и теперь, все заново перебирая, ни разу не пожалела о случившемся, о том, что сделала, об этом горемычном дяде Вене, которого поминал, не мог забыть сын.

Встретился он ей в третье военное лето. Бабы, закончив вязать плот на дальнем участке, на двух лодках плыли в Крутоярово. Плыли уже под вечер. И вдруг с берега донесся слабый крик. Самые остроглазые разглядели мужика. Засомневались:

– А ну как дезертир? Не подчаливай, бабы. Правь к другому берегу.

– Вот уж дезертир сразу! Может, заблудился человек.

– Чего ему тут блудить, шел бы по дороге.

Бабы переговаривались, не гребли, и лодки плавно сносило вниз по течению. Человек на берегу закричал громче, побежал и упал. Не поднимался. Бабы посовещались и решили все-таки подплыть. Самые смелые, прихватив багры, подошли ближе. На песке, уцепившись худущими руками за тоненький росток ветелки, лежал совсем молоденький паренек, это сразу было видно, что совсем молоденький, хотя лицо, как у старика, морщинистое и худое. А глаза – ребячьи, испуганные и жалостные. Он смотрел на окруживших его баб, молчал.

– Ты чей, откуда?

Не отвечал.

– Может, документы какие есть?

Паренек закрыл глаза, неловко дернул плечами, и одна за другой из-под опущенных ресниц выкатились слезы. И сразу кинулись в глаза бабам разбитые ботинки с отставшими подошвами, измызганная, в грязи, шинелишка с оторванными крючками, косицы давно нестриженных белых волос, лежащие на тонкой, словно выжатой шее.

– Да что вы привязались? – вскипела Наталья. – Человек говорить не может, а вы как сороки. Беритесь давайте.

Она взяла паренька за ноги, другие ухватили за плечи. Понесли к лодке. Приплыли в Крутоярово, побежали за председателем сельсовета. Тот пришел, обшарил карманы шинелишки, вытащил грязные, замусоленные бумажки. Паренек по-прежнему молчал, изредка открывал глаза, обводил взглядом стоящих вокруг людей, вздыхал.

– Да, бедолага, – председатель почесал затылок. – Написано, что домой отпущен. В Ветлянку. Не дошел, стало быть. Возьмите кто-нибудь, хоть покормите да в баню сводите. Кто возьмет?

Бабы потупились. Мало радости в такое время тащить лишний рот в семью. Наталья застыдилась этой заминки, она приметила, как напрягся, прислушиваясь, паренек.

– Понесли ко мне.

Паренька принесли в засыпуху, сняли с него шинелишку, положили на пол, на половики. Наталья кинулась по соседям, принесла молока. Паренек жадно ухватился тонкими, грязными руками за крынку, захлебывался, молоко бежало по щекам, а на висках и на лбу выступала испарина. В тот же вечер истопила баню и долго маялась, то ли позвать свекра, чтобы помыл паренька, то ли самой… А паренек, хоть и ожил немного, все молчал, виновато отводил глаза в сторону. В них стояли, не высыхали слезы. До бани она его довела под руки. Он подчинялся, наверное, даже не догадываясь, куда идут. Но когда она стала его раздевать в предбаннике, вдруг застыдился, и сквозь серую морщинистую кожу пробился слабый румянец.

– Не надо, я сам.

– Ладно уж, не до стеснениев.

В щель предбанника проникал густой луч закатного солнца, было светло, и Наталья в страхе отшатнулась, зажав ладонями испуганный крик. Все тело паренька испятнали жуткие багровые рубцы, некоторые еще не заросли как следует.

– Да где же, кто тебя так?

Паренек не откликнулся.

Напаренного, вымытого, одетого в Егоровы кальсоны и рубаху, она на себе притащила его домой. После бани паренек разрумянился, отмытые щелоком волосы высохли и стали легкими, мягкими, как пух.

Всю ночь Наталья не могла уснуть. Только закроет глаза, как сразу встает перед ними худое, с выпирающими ребрами тело и страшные багровые рубцы на нем.

Заговорил паренек на следующий день, когда Наталья спозаранку начала собираться на работу. Повернулся на кровати, оперся на локоть.

– Спасибо вам, – голос тихий, несмелый. – Я долго у вас не буду, только встану, и до города надо добираться.

– Как тебя зовут-то?

– Вениамином.

– Председатель сказал, что документы у тебя в Ветлянку.

– Был я там. Назад иду. К матери хотел – умерла. Я недолго, только встану и пойду.

Встать-то он встал, в этот же день, но Наталья видела, что никуда ему теперь не уйти. Ноги, тонкие и худые, дрожали, подсекались, когда он ходил по засыпухе, и после нескольких шагов ему уже не хватало дыхания.

– Внутри у меня все отбито, – говорил он, стыдясь своей слабости. – Как будто пусто там.

Целыми днями, пока Наталья была на работе, Веня играл с мальчиком, мастерил ему из тряпок кукол. Те получались смешные, развеселые, и Коля визжал от радости.

Незаметно, слово за слово, Веня рассказал о себе. Учился он в педтехникуме, на фронт пошел добровольцем и в первом же бою, контуженный, попал в плен. Два раза пытался бежать, и два раза его ловили, травили собаками. Освободили их партизаны, но к тому времени он уже не мог ходить. Вместе с ранеными переправили к своим. А там, после долгих расспросов, отпустили домой.

Два раза к Наталье приходил свекор, говорил, чтобы она этого сердешного сдала в больницу или властям. Наталья отказалась. Тогда и полетело письмо к Егору.

– А знаете, Наталья, я раньше мечтал, что у меня жена такая, как вы, будет, добрая, ласковая.

– Найдешь еще.

– Нет, теперь уже все. А вам спасибо, Наталья. Я когда там, на берегу, упал, пожалел, что родился, и поверил, что люди – звери. Даже хуже. У меня мама учительницей работала, о прекрасном мне говорила. А меня собаками, из меня кусок мяса… Знаете, Наталья, меня еще никто не целовал…

Она целовала его, как целовала на ночь сынишку, в щеку, и гладила мягкие, пушистые волосы.

Вениамин умер через полтора месяца.

Без передыху лили дожди. Улицы закисали грязью. Единственная сельсоветовская лошаденка долго тащила до кладбища телегу, на которой стоял гроб, сколоченный из неструганых досок. Председатель с Натальей быстренько закидали неглубокую мокрую могилу тяжелым желтым песком…

В самом начале осени сорок пятого вернулся домой Егор Агарин.

Перед Крутояровом соскочил он с попутной подводы, отблагодарил старика возницу большущей жменей табака и дальше пошел пешком. Не хотел пока ни с кем встречаться, хотел сначала расспросить обо всем у матери. Но сразу же, следом, набежали в избу соседи. Фронтовика – в передний угол, пошла гулянка в гору. Пил Егор, не хмелел. Подмывало спросить о Наталье, о сыне, да как тут спросишь, когда все лезут со стаканами, с расспросами, с обниманьями.

В углу, кучкой, толпились ребятишки. Был среди них и Коля. Его Наталья послала. Теперь парнишка изо всех сил таращил глазенки в передний угол и никак не мог себе представить, что этот высокий, сильный дяденька, к которому все лезут и которого все целуют, его тятя. На детский удивленный взгляд и обратил внимание Егор.

– А это чей такой, лупоглазый?

За столом стихли. Растерялись даже мать с отчимом. И тут-то вмешалась Павла, не выдержала:

– Егор, совсем очумел, что ли?! Сын твой стоит, родненький!

Во весь рост поднялся Егор над столом, звякнули в тишине награды. Голос осекся:

– Ну, иди ко мне, Николай, не бойся.

– Иди, – подталкивали его в спину дружки.

Он стоял на месте, не поднимая глаз, смотрел на свои босые ноги, густо усыпанные грязными цыпками. Егор грузно вышел из-за стола, протянул руки и растерялся. Его руки умели кидать гранаты, строчить из автомата, умели душить часовых или втыкать им нож под лопатку, его руки умели убивать, но еще не научились ласкать детей. Он неловко прижал сына к груди.

– Павла! Тащи мой мешок!

Достал из него большой кусок сахару, протянул сыну.

– Не надо, тятя, соль у нас теперь в лавке дают, много.

– Это сахар, Николай, сахар.

– Какой сахар? Я не знаю… А чё ты плачешь? Пойдем домой. Мама тоже плачет.

– Иди, Егор, иди, – подала голос Павла.

– Брысь, сам знаю! Беги, сынок, домой, скажи матери, что вечером приду…

Ночью Коля проснулся от глухих голосов. Через ситцевую занавеску, которая пополам разделяла засыпуху, он увидел, что за столом, при свете лампы-жировушки, сидят отец с матерью и разговаривают. Он повернулся на другой бок и счастливо уснул.

А родители вели разговоры.

– Я тебе, Егор, честно рассказала. Чиста перед тобой. Поверишь – оставайся, не веришь – уходи. Неволить не стану. Я и теперь бы так сделала.

Егор хмуро смотрел на бутылку водки, выставленную женой на стол.

– Довоенная, что ли?

– Ну, сберегла. В подполе все стояла, боюсь, выдохлась, наверно.

– Ладно, мать, наливай да выпьем. За то, что живы-здоровы остались. Как уж случилось, теперь не переиначишь…

А вскоре посреди длинной осенней ночи, после долгого-долгого перерыва, казалось, что после целой жизни, снова раздалась над Крутояровом дружная, высокая песня молодых Агариных. Молодых, седых, горем катанных.

26

Огромные, донельзя разбитые кирзовые сапоги безжалостно мяли зеленую траву, топали бездумно и грубо; болтались оторванные подметки, из них хищно торчали мелкие, добела обшорканные гвоздики. Пригибались к земле тонкие травинки, осыпанные тяжелыми каплями утренней росы; иные стебельки беззвучно ломались, роняли свои верхушки. А сапоги все топали и топали, оставляя за собой темный широкий след. Среди яркой и сочной зелени резко выделялся крохотный белый цветок на высокой дрожащей ножке. Чем ближе надвигались на него огромные, тупые сапожищи, перед которыми цветок был беззащитен, тем он сильнее дрожал.

Андрей изо всех сил хотел закричать «Стой!», но голоса не было, голос пропал, горло, словно захлестнутое тугой петлей, рвалось от удушья. Сапоги топали и топали, ничего не желая знать и ничего не различая. Они не остановились, не замедлили свое топанье перед белым цветком – врезались оторванной подметкой в стебелек, сломали его, втиснули в землю белые лепестки, двинулись дальше, потянули за собой прежний темный и влажный след. По изуродованному стебельку медленно скатывалась капелька росы. Каплю пронзил отсвет первого солнечного луча, упавшего на луг, и она стала розовой. Такой и скатилась на землю. Такой и растаяла у корня сломанного цветка.

Проснувшись, Андрей долго не открывал глаз. И перед внутренним его взором долго еще стоял втиснутый в землю цветок.

«Что же это такое? Что за сон?» – спрашивал Андрей самого себя и не находил ответа. Он не верил в сны и толкование их считал, конечно, блажью и глупостью. Но этот, только что прервавшийся сон отличался от виденных раньше, и наверняка был в нем пока еще не разгаданный, но глубокий смысл.

Охваченный предчувствием разгадки, в сильном волнении, Андрей осторожно, чтобы не разбудить Веру, поднялся с кровати, натянул брюки, накинул на плечи пиджак и вышел на улицу – в свежесть и ощутимую прохладу убывающей летней ночи. Полумрак царил в этот час над домом и над переулком. И еще тишина. В ней слышался любой, даже самый ничтожный звук. Казалось, сама земля, отдыхая, прислушивалась к тишине, отдавая ей накопленное за день тепло, последние его крохи, и поэтому тишина становилась теплой. Андрей сел на крыльцо, прислонился головой к деревянной стойке, закрыл глаза и снова увидел: белые лепестки, сломанный стебелек…

Не нарушив теплой тишины, так что даже и Андрей не услышал, следом за ним на крыльцо вышла Вера и присела рядом.

Она очень редко спрашивала Андрея о его мыслях. Ей незачем было о них спрашивать, потому что – только ей одной присущим чутьем – она умела их читать, быстро и безошибочно. Это для нее не составляло никакого труда – ведь очень легко прочитать мысли человека, в котором половина твоей души. А если оставалось что-то неясным и нужно было спросить, она опрашивала тоже без слов, одним только легким прикосновением узкой, по-детски нежной ладони.

Вот и сейчас Вера положила свою теплую со сна ладонь на его руку, и Андрей, не открывая глаз и еще видя то ли в мыслях, то ли в полусне сломанный цветок, еле слышно, чтобы не нарушить тишины, прошептал:

– Потом, не сейчас…

Она согласно кивнула и положила голову на его плечо.

«Если сапоги так напористо и зло пойдут по полю, тогда уже будет поздно», – повторял Андрей, когда шагал по тропинке, пересекающей широкий двор райбольницы, заросший лопухами и утыканный то там, то тут сухими прутиками – плодами прошлогодней озеленительной кампании. Шел Андрей к Савватееву. Сейчас, после памятных событий в редакции, которые многому его научили, Андрей уверился: единственный человек, кто лучше всего его поймет, – это Пыл Пылыч. И как только он, Андрей, мог подозревать того в трусости?!

Вот и высокое крыльцо двухэтажного здания райбольницы. В застиранной казенной пижаме, в больших, не по ноге, комнатных тапочках, с толстым журналом, скрученным в трубочку и сунутым под мышку, Савватеев был не только непохожим, но даже и каким-то чужим. Щеки у него обвисли, и резче, четче отпечатались многочисленные морщины. Только взгляд и седые волосы оставались прежними. От Пыл Пылыча не укрылось легкое замешательство Андрея, и он с присущей ему прямотой сказал:

– Ну, чего вылупился? Сам знаю, что страшон. Одно тешит – на вечерки не бегать, а Дарья теперь уж не бросит, сама отцвела.

– Как здоровье, Павел Павлович?

– Телепаю еще, как видишь… Другие заботы меня глушат, Андрюша. Пойдем хоть в садик опустимся, а то от запаха этого эскулаповского меня аж тошнит.

В больничном садике, где от высоких сосен, разомлевших под солнцем, густо пахло смолой, они отыскали старый расшатанный диван, воткнутый ножками в землю, и расположились на нем. Савватеев положил на колени журнал и стал его закручивать в обратную сторону, чтобы выпрямить. Андрей мельком глянул на руки Пыл Пылыча и еще раз пришел в замешательство – крепкие, всегда ухватистые руки с крупными, выступающими венами сейчас мелко, словно после тяжелой и непосильной работы, дрожали.

– Что новенького в редакции? Вчера номер принесли, снимки – одна мазня. Ни глаз, ни рожи. За типографией надо следить, им что – лишь бы отшлепать. Передай там Травникову. Пусть приглядит.

– Павел Павлович, а вы злы на него?

– На Травникова? Несчастный человек… единственное его счастье в том, что он этого не понимает. Из тех, кто никогда не полетит. Видел, как по осени домашние гусаки бегают? Орут, крыльями машут, а чуть пролетят – запал кончился. Не дано. Так и Травников. А Рябушкин, если уж с птицами сравнивать, ворон, сколько хочешь пролетит, чтобы падаль поклевать. За одно себя ругаю – слишком долго он тут задержался. Травникова подбил, тебя потихоньку отравляет. Так?

Андрей кивнул, вспомнив разговоры с Рябушкиным.

– Павел Павлович, а я ведь к вам за советом.

– Давай. Один ум хорошо, а два сапога – пара… шучу-шучу.

Андрей коротко, без эмоций рассказал о том, что он задумал: написать статью о Козырине. Рассказать о нем как о социальном типе, вывернуть его наизнанку. Не об отдельных недостатках в работе вести речь, как это было раньше, а об образе всей его жизни.

Савватеев внимательно слушал, приглаживал руками седые волосы, ожесточенно тер плохо выбритый подбородок – он словно боялся просидеть в бездействии хотя бы минуту.

Когда Андрей замолчал, Савватеев стукнул обоими кулаками по коленям и не удержался, воскликнул:

– Ай, молодец! Светлая у тебя голова! У нас такого не было! Это лучше всяких там… Только… Подумал-то хорошо, запалу хватит? Пупок не развяжется?

– Хватит! – повеселел Андрей. – Хватит, Павел Павлович.

Они просидели в садике, обсуждая все в деталях, до позднего вечера.

Возвращаясь домой, Андрей шел по центральной улице, почти пустой в это время. На танцплощадке бухал оркестр, и буханья его звучали точно в такт шагам Андрея. Звучали и, постепенно отдаляясь, затихали. Вдруг Андрея будто толкнули в спину, он оглянулся – улица была пуста. Пошел дальше, и тут ему показалось, что сзади кто-то смотрит на него. Он почти физически ощутимо чувствовал чей-то взгляд, чьи-то выжидающие глаза. Не мог только пока понять – чьи? Но смотрели, с вопросом и ожиданием.

Несколько дней Андрей приходил на работу часа на два раньше. До обеда успевал написать все, что нужно было сдать в следующий номер. Нина Сергеевна только всплескивала руками.

– Андрюшенька! Ты не иначе как на двухсменку перешел!

И беспрекословно отпускала его после обеда. Андрей или уезжал в район, или оставался в поселке. Он ходил от одного жителя к другому, спрашивал, слушал ответы, если они были, – некоторые люди, только узнав, о чем идет речь, сразу замолкали, будто становились немыми. Но были и другие. Они смотрели ему прямо в лицо и говорили без утайки. Чем больше Андрей слушал таких людей, тем яснее перед ним вырисовывалось истинное лицо Петра Сергеевича Козырина. Не того, которого он видел в кабинете или встречал иногда на совещаниях, а другого, хитрого, изворотливого, умело сплетающего невидную, но очень крепкую паутину. В нее попадали самые разные люди. Не было только тех, кто не нужен Козырину. Неясным поначалу оставалось одно – благодаря кому или чему на такую вершину поднялся Козырин? Но вставал один факт, за ним другой, и они неизменно указывали на конкретного человека. Однако Андрей боялся верить этим фактам – такими дикими они казались. И, не поверив до конца им, а точнее – самому себе, он отодвинул все эти факты в сторону, потому что как-то нелепо было видеть в своей записной книжке рядом с фамилией Козырина фамилию Воронихина.

Голос Мартыновой, директора универмага, был неузнаваем:

– Беда! Петр Сергеич, беда!

– Замолчи.

– Беда, Петр Сергеич!

– Я кому сказал – замолчи. Замолчи и положи трубку. Иди ко мне и приведи себя в порядок.

Всхлип, швырканье размокшего носа и короткие, режущие слух телефонные гудки.

Козырин бросил трубку, достал чистый, аккуратно отглаженный носовой платок и брезгливо, старательно вытер руки, каждый палец отдельно, словно залез ими во что-то грязное и вонючее. Он всегда испытывал почти физическую брезгливость, если люди, с которыми ему приходилось иметь дело, теряли голову, начинали хлюпать носом и в конце концов впадали в истерику. Сам Козырин в любых случаях оставался внешне невозмутимым, а думал хладнокровно и расчетливо. Наведя порядок на своем большом рабочем столе, он щелкнул кнопкой селектора:

– Катя, со мной никого не соединяй и никого не впускай, кроме Мартыновой. Поняла?

Пока вытирал руки, складывал бумаги и отдавал указание секретарше, успел прикинуть добрый десяток всяких вариантов. И все были неплохи. Но нужно еще знать главное – чем вызван заполошный звонок? «Не будем торопиться, подождем».

В настежь распахнутое окно залетал ветерок, пахнущий отцветающей сиренью, шевелил длинную белую занавеску, она покачивалась и упруго выгибалась, легко, едва ощутимо касаясь лица Козырина. Он смотрел через занавеску на центральную крутояровскую улицу и ждал, когда на узком тротуарчике, обсаженном с обеих сторон тополями, появится высокая стройная фигура директора универмага Мартыновой. Вот сейчас она величаво выплывет из-за дальнего тополя и, твердо, решительно шагая, так, что стук каблуков по асфальту услышится даже здесь, в кабинете, пройдет мимо раскрытого настежь окна, торжественно пронесет горделиво поднятую голову с высокой прической. Козырин приготовился увидеть знакомую картину, но, когда показалась Мартынова, он вздрогнул от удивления. Мартынова почти бежала, то и дело оглядываясь назад, прическа сбилась набок, а под глазами темнели разводы подмокшей туши.

«Дура! Мокрая курица! Тьфу!» – ругнулся про себя Козырин и, захлопнув створки, отошел от окна.

Мартынова совсем потеряла голову, но у нее еще хватило ума плотно закрыть за собой дверь кабинета и только после этого негромко взвыть:

– Петр Сергеич, беда!

– Вот вода в графине, садись попей. Пей, пей. А теперь подойди к зеркалу и приведи себя в порядок. Высморкаться не забудь.

И снова у него появилось желание достать белый отглаженный платок и старательно вытереть руки, каждый палец в отдельности.

Кое-как Мартынова поправила прическу, вытерла тушь под глазами и села сбоку стола, стараясь держать себя в руках, но голос дрожал и пресекался.

– Петр Сергеич…

– Это я уже слышал. Короче.

– В ювелирном отделе… ну, как у нас договоренность была по золоту… Пришел из редакции… этот, в очках, Рябушкин. И сразу – дайте документы. Девочка растерялась, расплакалась, ну и сказала, что мы золото… перед наценкой… и теперь… В общем, заставил ее объяснительную написать, забрал и ушел.

– А ты где была?

– Я? В кабинете была.

– Тупица. Ты должна была стоять у отдела.

– Что нам теперь будет?

– Это от тебя зависит. Золото убрали?

– Убрали сразу же.

– Иди на место. Ничего не случилось. Поняла? Продавщица должна молчать, как рыбешка. Все.

Мартынова ушла. Козырин молча сидел за столом, пощипывая аккуратно подстриженные усы и сводя над переносицей брови. Думал.

…Домой Рябушкин всегда ходил через сосновый лесок, чтоб хорошенько подышать после работы свежим воздухом. Ходьба обычно его успокаивала, вызывала неспешные мысли. Но сегодня старый порядок был нарушен. Рябушкин торопился, едва не бежал, напружиненный, возбужденный, еще не веря нежданно свалившейся на него удаче.

В универмаг он зашел совершенно случайно. Впрочем, он давно искал такую случайность и верил, что в конце концов найдет ее. Проходя мимо ювелирного отдела, из чистого любопытства глянул на застекленный прилавок.

Давно уже обещал жене сделать подарок – купить какое-нибудь кольцо. Но жена, а она работала в районном финансовом отделе, говорила, что после наценки давно не поступало золота. Разговор происходил вчера вечером, а сегодня, глянув на прилавок, он увидел там кольца и перстни на разный вкус. Как хорошая охотничья собака, почуяв добычу и боясь спугнуть ее, Рябушкин вышел из универмага, позвонил жене – нет, поступления золота не было, если бы было, она бы знала. Тогда откуда появилось? По всей вероятности, было куплено раньше, а после наценки его снова выложили на прилавок. Торгуют, а деньги, уже с процентами, кладут себе в карман. Кассового аппарата в универмаге нет, деньги берет продавщица. Как проверить? Очень просто: если золото продается законным путем, должны быть документы, а если незаконно… Рябушкин вернулся в универмаг. Документов, как он и ожидал, не оказалось…

Напугать молоденькую продавщицу удостоверением и взять с нее объяснительную было делом нескольких минут. Теперь Рябушкин предвкушал тот момент, когда встретится с Козыриным.

Тропинка в последний раз мелькнула на опушке между раскидистыми соснами и выскочила на дорогу, потерялась на ней, а снова обозначилась только перед воротами рябушкинского дома, серой строчкой прошивая густую зеленую траву. На непримятой траве, в цвет, стояла зеленая «Волга». Рябушкин беззвучно ахнул и прибавил шагу. Он хорошо знал, что «Волга» принадлежит Козырину.

Хозяин сидел за рулем, полузакрыв глаза. Рябушкин подошел, остановился. Козырин спокойно открыл глаза, спокойно посмотрел на него, неторопливо вышел из машины, потянулся.

– Здравствуй, друг сердешный, как самочувствие?

– Почти прекрасное, Петр Сергеевич.

– A-а, ну как же! Как же. На такое дело напал, прямо на золотую жилу. Руки чешутся? Да?

– И давно уже. Вам об этом хорошо известно, Петр Сергеевич. Особенно после одного телефонного разговора. – Рябушкин не удержался и открыто улыбнулся.

– Реванш? Ну что, товарищ Рябушкин, давай напрямую. Как я понимаю, объяснительная тебе нужна не для законности, а для того, чтобы ее повыгодней мне продать. Какая цена? Что ты хочешь купить у меня? Машину, барахло какое?

Рябушкин рассмеялся ему прямо в лицо:

– Ваша профессия, Петр Сергеевич, сказывается во всем. Но вы не учли одного – барахло мне не нужно. Я к нему равнодушен, как и к средствам передвижения. А получить хочу моральное удовлетворение.

– Слушай, давай попроще.

Вот она, долгожданная минута! Козырин приехал на переговоры и теперь уже не будет отчитывать Рябушкина, как тогда, по телефону, он теперь уже в зависимости от него. И придет время, Козырин полностью, живой и тепленький, окажется в цепких рябушкинских руках. «И уж тогда мы развернемся, – думал о себе Рябушкин во множественном числе. – Уж тогда мы повластвуем всласть!»

Вслух он, однако, сказал:

– Что ж, давайте попроще. Я могу молчать, но могу и говорить. И то, и другое зависит от вас. Еще проще – от вашего благоразумия. Давать расшифровку не нахожу нужным – сами понимаете.

– Ну, жук! – Козырин потерял свое обычное спокойствие и даже слегка выпучил глаза. – Ну, жук навозный! – закончил уже с восхищением.

Рябушкин поправлял очки, вздрагивал плечами, ждал. Он ждал, что Козырин скажет дальше. Тот неторопливо открыл дверцу машины, так же неторопливо сел на сиденье, включил мотор и только потом повернулся:

– Я думаю, что контакт мы нащупали. А подробнее поговорим в ближайшее время. Объяснительную только не потеряй. Я за это время чуть подумаю. Водится за мной такая слабость – раздумывать на досуге.

«Волга» лихо развернулась на зеленой траве и выехала на дорогу, подняв жидкую ленту пыли. Рябушкин проводил машину веселым взглядом.

27

Разбирая записи в своем блокноте и расставляя по местам сведения, которые узнал за это время о Козырине, Андрей задержался в редакции до вечера. Газета в этот день не выходила, все уже давно разошлись по домам, и тишину нарушал лишь глухой гул печатной машины на первом этаже. В прокаленном за день кабинете стояла липкая жара. Андрей сидел за столом, расстегнув на рубахе все пуговицы. Как от липкой жары, задыхался он от своих мыслей. Выстраивал добытые сведения в одну цепочку, и ему становилось ясно, что Козырин не родился некоронованным королем Крутояровского района, он им стал за время своей работы. Стал с помощью Воронихина.

То, что Андрей узнал о Козырине за эти дни, не давало покоя. В иные минуты ему даже хотелось бросить свой блокнот, бросить ручку – пойти, взять Козырина за грудки и просто-напросто вытряхнуть из него душу. Постепенно накапливаясь, глухая ненависть захлестывала его сейчас с головой. Теперь он понимал, откуда она, эта безудержная ненависть. Козырин мешал ему жить, мешал верить в то, во что он, Андрей, всегда верил.

Занятый невеселыми мыслями, он не расслышал шагов в коридоре и, когда открылась дверь кабинета, вздрогнул от неожиданности. На пороге стоял Рябушкин. Передергивал худенькими плечами под тонкой белой рубашкой. Молча, без обычной своей говорливости. Это удивляло и настораживало. Уселся за свой стол и вдруг тихим, почти неслышным и потому совсем непохожим голосом произнес:

– Брось, Андрюша. Я тебя прошу – брось. Жалко ведь, свернешь шею.

– Ты о чем, Рябушкин?

– О статье, которую ты задумал. Не делай вид, я не мальчик и кое-что понимаю в людях. Ты себе свернешь шею.

– А с какого квасу ты пришел меня отговаривать? На тебя не похоже, Рябушкин.

– Жалко, вот и хочу отговорить.

Рябушкин боролся сам с собой. Задавал один и тот же вопрос: «Может, не надо?» И не мог на него ответить. Откажись сейчас Андрей, послушайся его, и Рябушкин бы успокоился. Но теперь он догадывался, что Андрей не откажется. Еще раз спросил:

– Значит, писать будешь?

– Буду.

– Тогда делаю тебе широкий жест, продаю с потрохами Козырина. Вот объяснительная продавщицы. Все железно, можешь сходить проверить.

Андрей прочитал расписку на листке, вырванном из тетрадки в клеточку, и поднял глаза на Рябушкина. Ему даже и в голову не пришло усомниться, потому что хорошо знал – в таких делах Рябушкин непревзойденный специалист.

– Выходит, Козырин и до такого докатился.

– Там прямо сказано. Дарю тебе, Андрюша, сей факт на благо восстановления справедливости. Пользуйся. Перепиши, а расписку мне отдай. Пойду завтра в милицию сдам.

У Андрея возникла было смутная настороженность, но он тут же от нее отмахнулся…

По дороге домой Рябушкин свернул с тропинки, ушел в глубь соснового бора и там сел под первым попавшимся деревом. Снял очки и, прищурив близорукие глаза, долго оглядывался вокруг и мысленно говорил себе: «Иди назад, скажи ему. Ведь парень ни при чем. Иди». А через несколько минут: «Ничего, пусть набьет шишку. Пусть разлетятся в осколки розовые стеклышки. Нет, братец, я посмотрю, как ты, чистенький, после этого запоешь. Погляжу, какие слова тогда из тебя полезут. Не надо было торопиться называть меня сволочью».

Рябушкин еще долго сидел под сосной, но больше уже ни о чем не думал. Запрокинув голову, он смотрел вверх, где медленно темнел в проеме верхушек маленький кусочек неба. Рябушкину показалось, что не так уж он далеко, этот кусочек неба, он рядом, надо только набраться терпения и подождать, когда он станет еще ближе.

На следующий день Рябушкин встретился с Козыриным и отдал ему расписку.

Статью Андрей закончил писать в среду. В четверг еще правил. А в пятницу, уже под вечер, из больницы позвонил Савватеев, спросил, как идут дела. Узнав, что статья готова, велел Андрею никуда не отлучаться, пообещал, что скоро подойдет в редакцию.

В пятницу сдавали завтрашнюю газету. По номеру дежурил Косихин, а за редактора по-прежнему оставался Травников. Полосы он обычно читал подолгу и так разрисовывал их поправками, что корректор, линотипист и верстальщик не уставали поминать его «добрым и тихим словом».

По центральной улице прокатил последний автобус, сейчас он сделает круг, вернется и пойдет на Веселый поселок. Владимир Семенович живет в этом поселке и уезжает обычно на последнем автобусе. Сегодня он тоже своего распорядка не нарушил: стукнула дверь соседнего кабинета, забрякал ключ, вставляемый в гнездо, – Травников единственный в редакции, кто запирает дверь на ключ. Слышно было, как он обратился к Косихину:

– Полосы я вычитал, вы газету подпишите, на автобус опаздываю.

Андрей сидел в своем кабинете, ничего не делал, бесцельно смотрел в окно и напевал идиотски глупый куплетик, с утра не выходивший из головы:

Была бы шляпа,

Пальто из драпа.

А остальное – ерунда…

Савватеева все не было. Андрей уже забеспокоился и стал поглядывать на часы, когда раздался звонок.

– Андрюха, тут история, кастеляншу, или как она называется, найти не могут. Не пойду же в пижаме… Короче, забирай статью и дуй ко мне.

Павел Павлович ждал его там же, на старом деревянном диванчике, на котором они сидели несколько дней назад. Спасаясь от жары, не отпускавшей и к вечеру, он снял застиранную больничную пижаму и сидел в одной майке, подставив закатному солнцу незагорелое левое плечо, изуродованное старым рваным шрамом. Андрей увидел этот шрам в первый раз. Савватеев перехватил его взгляд, недовольно дернул плечом.

– Давай сюда свое произведение. Садись вот с этой стороны.

Прочитав, Савватеев аккуратно сложил страницы, подравнял их, осторожно подержал в руках, думая о чем-то своем. Тряхнул головой.

– Авторучка есть?

На первой странице, в правом верхнем углу, где обычно пишут «в печать», Савватеев поставил три своих закорючки, а в скобках, уже печатными буквами, четко и ясно вывел: «П. Савватеев».

– Держи. Кто сегодня в редакции дежурит? Косихин? А Травников где? О, деятель, опять на автобус опаздывает! Ладно. Значит, так, набирайте и ставьте на четвертую полосу.

Андрей удивился – зачем нужна такая спешка? Савватеев невесело вздохнул:

– Вот что значит молодость! Для меня, Андрей, теперь каждый день на счету, стараюсь успеть. Понимаешь? Ну, двигай.

Косихин, открыв настежь окна своего кабинета, дожидался, когда принесут полосы, и, коротая время, играл сам с собой в шахматы. Андрей без разговоров отодвинул в сторону доску и положил перед ним подписанную Савватеевым статью.

– Пожар? – как всегда невозмутимо спросил Косихин.

– Хуже. Читай.

Косихин спокойно прочитал, перевернул последнюю страницу и опередил Андрея:

– Объяснять не надо. Все понял. Бери банки в типографии и дуй за молоком.

– За каким молоком?

– За коровьим. Пока наберем, пока переверстаем – магазин к тому времени закроется, бабы типографские знаешь какой шум поднимут. У них ведь ребятишки. Понял? Беги, я тут кое-что почищу.

Нет, его ничем нельзя было удивить, этого Косихина!

Женщины в типографии сначала пошумели, поворчали, но деньги и банки Андрею все-таки дали. Нагруженный, как молочник, он скоро вернулся. Линотипистки, разделив статью пополам, уже набирали ее. Постукивали отлитые строчки, выстраиваясь одна за другой. Чем дальше набирали линотипистки, тем молчаливей и сосредоточенней они становились.

На четвертой полосе сделали переверстку и поставили статью. Скоро внешний разворот был подписан, и загудела печатная машина, заставляя подрагивать крепкий пол типографии. Ее тяжелым вздохам вторил тонкий стакан, позвякивая на горлышке графина с водой.

Андрей с Косихиным вышли из редакции.

– Пока, – Косихин подал руку. – Поздненько, черт возьми, просплю завтра на рыбалку.

28

До чего же они короткие, летние ночи, – как тихий вздох. Не успеет темнота дождаться, когда на западе иссякнет свет вечерней зари, не успеет улечься на землю, как с востока ее уже тревожит утренний свет. В такие короткие ночи не спится, о многом думается, рождаются в душе особые слова, и хочется говорить их искренне, не таясь.

Волосы Веры, рассыпанные на подушке, пахли особым, родным запахом, то ли духами, то ли травой… Андрей зарывался в них лицом, дышал спокойней, тревога отступала. Неясные тени неслышно бродили по комнате. У них тоже был домашний, родной запах. Рука, тонкая рука с тонкими пальцами касается невесомо, тепло, как может касаться только солнечный луч. И голос, тихий, спокойный голос:

– Что ни случится, я с тобой рядом.

– Могут быть крупные неприятности.

– Мы их разделим на двоих, я всегда буду любить тебя и всегда буду брать половину твоей ноши. Придвинься ко мне ближе, положи голову вот сюда, успокойся, усни. Я рядом с тобой, всегда с тобой. Усни, мой хороший, я верю в тебя.

Как чудно пахнут волосы, как тепла и невесома рука, как прекрасно знать, что ты не один в этом сложном мире, как хорошо, что чья-то верная слабость придает тебе мужества. Мужества, которое так необходимо, без которого нельзя жить.

Тени неслышно уходят, а окна впускают в комнату пока еще неяркий тихий свет. Он ложится плавно и трепетно. Новый наступающий день не пугает. Этот день и следующие за ним будут трудными, но их не надо бояться, надо просто знать, какими они будут трудными, и смело встречать их.

Статья называлась так: «Хозяин жизни?» Она разорвалась в Крутояровском районе, как бомба. Ее читали и говорили о ней везде, газету, в которой она была напечатана, не выбрасывали, хранили. В семьях, на работе, на лавочках возле домов люди яростно спорили, и лишь одно мнение в этих спорах было единым: наконец-то сказали правду о том, о чем все давно знали.

Хозяин жизни?

Свои невеселые заметки хочется мне начать с одной довольно любопытной истории. Два года назад лучший слесарь Крутояровского ремзавода, как говорится, мастер золотые руки, Иван Сахнев уволился с родного предприятия, где проработал десять лет, и устроился ночным сторожем в детском садике. Может быть, подвело здоровье? Ничуть не бывало. В тридцать шесть лет здоровье у него как у бегуна на марафонские дистанции – так он сам высказался. Причина в другом – Иван Сахнев шьет теперь унты и шапки, благо работой этой можно заниматься и на дежурстве в детском садике.

Мы сидим у него дома, в тесной и маленькой пристройке, заваленной шкурками, обрезками, инструментом и наполненной кислым запахом. На мои вопросы Сахнев отвечает откровенно и даже с удовольствием. Если его ответы объединить, получится вот такой монолог:

– Я кто раньше был? Работяга рядовой. Грамоты получал, благодарности, а толку от них? Есть такая поговорка: спасибо – слишком много, а три рубля – как раз. Вот один человек и надоумил, когда узнал, что у меня пошивочный талант. Ты, говорит, на мешке с деньгами сидишь и ничего не знаешь. Поглядел я, и правда – мешок-то лишь развязать надо. Но деньги только половина дела. Я уважаемым человеком стал, все двери для меня открылись, что захочу, то и достану. Птичьего молока не желаешь? А знаешь, кто меня надоумил? Петр Сергеич Козырин! Председатель райпо. Во, голова мужик! Мне до него, как до Киева пешком. Хозяин жизни! – одно слово.

В голосе Сахнева звучало неприкрытое восхищение. Я его спросил, а не боится ли он называть имя своего «добродетеля», ведь обычно это стараются скрывать.

– А чего скрывать? – искренне удивился Сахнев. – Кто его тронет? Я же тебе говорю – хозяин жизни!

– Ну что ж, давайте посмотрим на хозяина жизни поближе.

Петр Сергеевич Козырин приехал к нам в район десять с лишним лет назад после окончания торгового института. Выражаясь официальным языком, проявил себя с положительной стороны, и вскоре его назначили директором объединения розничной торговли. Говорят, на первых порах был принципиальным и честным. Не допускал никаких знакомств, никаких поблажек. Конечно, это стоило немалых нервов и требовало от человека особой твердости. Но твердости хватило ненадолго. Сначала он только поставлял дефицит отдельным знакомым, которые были нужны ему, как нужен, к примеру, Сахнев, сдающий председателю райпо львиную долю своей продукции. (Кстати сказать, шкурки еще до того, как запретили держать песцов, Козырин скупал у звероводов, расплачиваясь все тем же дефицитом.) Теперь же этот список значительно расширился…

Перед майскими праздниками совершенно случайно я оказался на базе райпо, и в глаза невольно бросилась длинная очередь легковых машин. Их владельцы предъявляли, как пропуска, какие-то бумажки и по одному заходили на базу, откуда возвращались с полными сумками. Как потом удалось выяснить, бумажки были записками председателя райпо Козырина. Чьи же это были машины? Главного врача больницы А. И. Сидорова, начальника милиции Б. В. Попова, начальника райсельхозуправления Г. Д. Хрунова, председателя колхоза «Заря» Е. К. Панюшкина… Список, по всей вероятности, можно продолжить, но я говорю только о тех, чьи машины видел сам.

Нужные люди. Возьмем хотя бы одного из них, председателя колхоза «Заря» Е. К. Панюшкина. Он в любое время дня и ночи готов встретить гостей, которых привозит к нему Козырин. Недавно из колхозной столовой уволилась работница Алексахина, которая прямо заявила: «Нет больше сил смотреть, как пропивают колхозные деньги!» Неделю назад в хозяйстве закончилась ревизия, и она обнаружила любопытную деталь – за год в колхозе было столько закуплено мыла, что его хватило бы на всю деревню лет на пять. Куда пошли деньги? На приемы. Только за полгода колхоз перечислил крутояровскому ресторану 2800 рублей.

Но вернемся к Петру Сергеевичу Козырину. Иногда кажется, что он действительно стал хозяином жизни, этаким новым барином. Посудите сами. Времени ходить в парикмахерскую у него нет, парикмахер ездит к нему на дом, его шофер под хмельком может раскатывать по крутояровским улицам, а работники ГАИ стыдливо отводят глаза, «ничего не видят». Весной, когда лещ шел на нерест, Козырин с компанией приезжих молодцов перегородил сетями Крутояровскую протоку, и рыбнадзор этого тоже «не заметил…».

Иные, прочитав, могут сказать: чего это автор статьи мелочи собирает? Да нет – не мелочи! Это – образ жизни. И он уже кое-кого смутил, кое-кому заронил в душу подленькую мыслишку: если можно другому, почему нельзя мне? Можно. Только требуется тоже стать нужным человеком, и для такого дела могут пригодиться даже швейные способности. Не для одних денег сменил Сахнев рабочую профессию на организацию частной лавочки, но и для того, чтобы стать нужным.

Не так давно в нашу газету обращался с письмом механизатор Полевского совхоза И. И. Самошкин. Суть дела проста – за отличную работу ему вне очереди должны были продать автомобиль. Ждал он почти два года. А вот руководитель «дикой» бригады некий Карпов, проработав в том же Полевском всего одно лето, уехал домой на новых «жигулях». За красивые глаза? Конечно, нет. Несколько человек из бригады шабашников возвели на окраине нашего поселка особняк для Козырина. Теперь в нем заканчивается отделка. А давайте зададим очень простой вопрос: зачем семье, состоящей всего из двух человек и уже занимающей трехкомнатную квартиру, особняк, да еще двухэтажный? И на какие деньги он строится? И откуда берутся стройматериалы?

Да, был Козырин неплохим руководителем и организатором, при нем было немало построено в районе, но обо всем можно сказать только в прошедшем времени, потому что сейчас он себя полностью скомпрометировал. Но ведь кто-то же мог остановить зарвавшегося администратора? Не остановили. Видимо, внешняя сторона медали ослепила и тех, кто по долгу службы должен был поставить Козырина на место.

А на место его поставить требовалось давно, когда маленькая червоточинка в характере еще не переросла в раковую опухоль. Безнаказанность породила уверенность в том, что ему, хозяину жизни, все можно. Даже пойти на прямое преступление. Буквально несколько дней назад сотрудниками редакции в районном универмаге выявлен случай прямого надувательства. Впрочем, обратимся к объяснительной записке продавца Н. И. Григорьевой. Привожу ее полностью:

«Директор универмага Мартынова и председатель райпо Козырин несколько месяцев назад за наличные деньги купили большую партию золота. После того как на золото произошла наценка, они вернули свою покупку в магазин и сказали мне, чтобы теперь я продавала по новой цене. Я продавала, и они мне платили часть денег».

К этому документу комментарии не требуются.

Перечитал написанное, и стало на душе скверно. Так неужели же хозяева нашей жизни козырины? Тяжело, конечно, задавать такой вопрос, но раз уж мы до него дожили, надо отвечать. Нет! Козырины не хозяева жизни, они ее уродливые явления. Хозяева пашут землю и создают машины, настоящие хозяева никогда не потеряют веру в порядочность и честность, они всегда жили и будут жить по совести. По этой же самой совести, я уверен, спросят и с Козырина.

А. Агарин

29

В понедельник Травников посадил перед собой Косихина с Андреем, долго бестолково смотрел на них, не зная, с чего начать. Несколько раз принимался тянуть свое обычное «э-э-э» и замолкал. Наконец с обидой выговорил:

– Я-то здесь при чем? При чем здесь я?

– Не совсем понимаю вас, Владимир Семенович, – прикинулся простаком Косихин.

– Так в первую очередь с меня спросят!

– С вас не спросят. Статья в печать подписана Савватеевым.

– Э-э-э…

Их разговор прервал телефонный звонок. Травников глянул на аппарат и осторожно протянул руку, снял трубку. Слушал и поглядывал то на Косихина, то на Андрея.

– Я не виноват, – сказал упавшим голосом. – Я эту статью в печать не подписывал… Да-да, хорошо, после обеда будем…

Положил трубку, попросил Андрея:

– Принеси оригинал из типографии. Воронихин вызывает…

Андрей быстро вернулся со статьей. Травников глянул на первый листок и облегченно вздохнул…

Хозяин большого, просторного и светлого кабинета подписывал бумаги и, торопясь закончить, не поднялся навстречу вошедшим, как это всегда делал, а только кивнул и предложил садиться. Расселись на стульях, стоявших вдоль стен: Травников, Андрей, Косихин. Напротив них, сбоку большого стола, сел Рубанов. Он с любопытством разглядывал Андрея и даже не скрывал своего любопытства.

Наконец бумаги отложены в сторону. Воронихин поднял глаза:

– Ну что, товарищи?

В это время открылась дверь и вошел Савватеев. Видно, он спешил, запыхался, едва переводил дыхание. Присел рядом с Косихиным, даже забыл поздороваться. Воронихин недовольно глянул на него, однако ничего не сказал, только еще раз повторил:

– Ну что, товарищи?

И замолчал. Он ясно понял, что все эти люди, исключая, пожалуй, только Травникова, пришли с ним драться. Вдруг, совершенно внезапно, вспомнилось бюро, на котором запальчиво обсуждали савватеевскую статью в его, Воронихина, защиту. Когда это было? Да недавно, кажется, вчера. И он вместе с Савватеевым отчаянно пер напролом, не оглядываясь, не собираясь ни перед кем виниться, твердо зная, что за ним правда. И сейчас он тоже за правду, о ней говорит с трибуны, но иногда обстоятельства складываются так, что он для пользы дела должен обходить ее, должен отстаивать и защищать неправду. Для пользы дела, а не для себя лично! Только не слишком ли большой стала она, неправда, с которой пришли драться эти люди, засомневался вдруг Воронихин. Может быть, им надо сказать спасибо? Но как поезд, набрав ход, не может сразу остановиться, так и Воронихин, заранее все решив по статье, не мог и не хотел что-то переиначивать. Отбросил некстати возникшее сомнение и сказал:

– Вроде все собрались, даже с излишком. Давайте разбираться. Итак, что мы имеем? Мы имеем статью под заголовком… – Воронихин подвинул к себе свежий номер крутояровской районки и по слогам прочитал: – «Хо-зя-ин жиз-ни?». Первый вопрос у меня такой – почему статью опубликовали, не поставив в известность райком?

Андрей догадывался, что разговор в райкоме будет не из приятных, но даже предположить не мог, что начнется он с такого пристрастного вопроса Воронихина, тон которого не обещал ничего хорошего. Дернулся и хотел уже было выпалить, что статью в таком случае не напечатали бы… Но его опередил Савватеев:

– Александр Григорьевич, а о чем, собственно, речь? Речь идет о зарвавшемся администраторе. Вы что, считаете, что Козырин прав?

Воронихин сердито, не скрывая этой сердитости, посмотрел на Савватеева, потом зачем-то еще раз глянул в газету, лежащую перед ним. Он заметил, как дернулся было Андрей и как редактор опередил его. «Прикрывает, грудью прикрывает. Ну, Паша, Паша… Запоздал я с твоей пенсией…»

– Павел Павлович, насколько мне известно, вы в больнице. Каким образом вы подписали статью в печать?

Савватеев недоуменно развел руками, спокойно ответил своим глухим, сиповатым голосом:

– Пока я еще редактор. И не имеет значения, где нахожусь – в больнице или в другом месте. Статья готовилась по моему заданию, я ее прочитал, я же ее и подписал в печать.

Много сил стоила Савватееву такая выдержка – спокойно говорить и спокойно рассуждать, когда хочется вскочить и закричать во весь голос: «Саня, одумайся! Одумайся, пока не поздно!» Но встать и закричать нельзя. Надо спокойно и твердо отстаивать свою линию. Иного выхода нет и не будет. А сердце сжималось от боли и обиды: ведь уходил, уходил все дальше и теперь уже навсегда бывший друг Саня Воронихин, лопались с треском последние нити, которые еще соединяли их…

– Хорошо, давайте по существу. Краски сгущены до обыкновенной грязи. Вам что, Агарин, белый свет Козырин затмил?

И только сейчас, в эту минуту, после этого вопроса, окончательно уверился Андрей: фамилии Козырина и Воронихина не случайно стоят в его блокноте рядом, совсем не случайно. Было такое чувство, что его крупно в чем-то обманули.

– Да, Александр Григорьевич, затмил. Он мне мешает жить.

– Интересно. Очень даже. Потолковей можно?

– Да стоит ли? Боюсь, что не поймете.

Рубанов не вмешивался, чертил в своей записной книжке закорючки и с интересом следил за разговором. Статья, которую он прочитал еще утром, понравилась ему. И он сразу же набросал план, предполагая обсудить ее с людьми, чтобы сделали верные выводы. Он отнесся к ней как к ценному подспорью в работе и теперь сидел и не понимал, куда клонит и чего хочет Воронихин. Неужели устроить разнос? Ну уж нет. Он, Рубанов, молчать не будет. Грош ему цена, если он промолчит.

За свой не такой уж долгий срок партийной работы Рубанов вынес для себя главное правило – если ты хоть в одной душе оставил неверие, значит, ты своего главного дела не сделал. А Воронихин, понимал он, полной пригоршней разбрасывает сейчас семена неверия. Не вмешиваясь пока в разговор, но внимательно прислушиваясь к нему, Рубанов делал свой нелегкий выбор – сегодня они столкнутся с Воронихиным лбами. Иного выхода нет.

– Я понятливый, Агарин, – нахмурился первый. – Отвечайте.

– Для Козырина нет никаких законов. Он делает то, что ему захочется, и находится под вашей личной опекой, даже не скрывает этого!

Давно уже не слышал Воронихин в своем кабинете таких ответов. И он, давно не слышавший их, не был готов к ним, растерялся, а потом не удержался и сорвался, как мальчишка. Закричал, оглушая самого себя своим голосом:

– Вы забыли, где находитесь?! Забыли, кто перед вами?! Я напомню! Свободны!

Травников, Косихин и Андрей вышли. Савватеев и Рубанов остались. В кабинете стояла тишина.

– Александр Григорьевич, можно мне пару слов? – не поднимая головы, Рубанов захлопнул свою записную книжку и твердо накрыл ее ладонью. – Вы очень крупно ошибаетесь. Вам кажется, что кашу заварили Косихин с Агариным да вот Павел Павлович. Нет, не они. Поймите, Александр Григорьевич, это сама жизнь. Она идет вперед, она не хочет мириться с козыриными. Просто, как дважды два. А вы никак не хотите понять.

– Без политграмоты! Завтра всех на бюро!

Савватеев встал, вплотную приблизился к Воронихину, внимательно посмотрел на него и сморщился, как от боли:

– Стыдно, Александр Григорьевич, стыдно…

Воронихин остался один. Долго и тупо глядел на свой стол, на листок, где были расписаны многие сегодняшние дела. Несколько раз в дверь просовывалась аккуратная белокурая головка секретарши, но он даже не отзывался на голос. Медленно протянул руку, набрал номер:

– Козырин, зайди ко мне.

Тот появился быстро. Как всегда, подтянутый, со строгим, непроницаемым лицом, на котором ничего не отражалось. Воронихин заметил его спокойствие, позавидовал и поморщился, вспоминая, как он только что сорвался.

– Читал?

– А как же.

– Ну и что скажешь?

– Через край ребята хватили. Во-первых, о золоте. Никакой объяснительной в природе не существует. Ни у Агарина, ни у кого. Отказывается и продавщица.

– Это точно?

– Совершенно точно.

– Смотри. А все-таки слишком далеко ты, брат, залез. Я тебя предупреждал.

– Что вы, Александр Григорьевич, хотите от меня отказаться? Так надо понимать?

– Опять торговаться начинаешь?

– Зачем торговаться? Кое-что вспомнить не мешает. Я ведь могу кое-что вспомнить…

Воронихин хорошо знал, что может вспомнить сидящий перед ним человек, которого он уже не раз спасал, когда, казалось, не было никакой надежды. И придется спасать снова.

– Слушай меня внимательно. В последний раз. Больше палец о палец не ударю. Всякому терпению приходит конец. В последний раз.

Козырин криво улыбнулся, встал и так, с кривой улыбкой под аккуратно подстриженными усами, ушел.

30

Воронихин защищал не только Козырина, он защищал и самого себя. Теперь особенно ясно сознавал, как спутали их одни и те же нити.

Бюро было назначено на пятницу, с утра. А вечером в четверг Воронихин допоздна засиделся в своем кабинете и вышел на улицу, когда Крутоярово уже окутывали теплые летние сумерки; направился не домой, а вдоль по центральной улице, совершенно без цели, просто так.

Трехэтажные дома по обеим сторонам улицы смотрели на него ярко-желтыми окнами. За каждым окном была своя жизнь, и за каждым окном люди должны были добрым словом вспоминать его, Воронихина, потому что в каждый такой дом он вкладывал свою душу, как и во все, что строилось, возводилось и появлялось доброго в районе. Да что дома! Вот здесь, на этом месте, где он сейчас идет, напротив сверкающего стеклянными стенами Дома культуры, был большой пустырь, заросший крапивой и напоминавший свалку…

Сколько сделано! Воронихин мысленно оглядывался в прошлое и поражался – неужели все при нем и неужели все через его кровь и нервы? «Да, – с гордостью отвечал самому себе, – при мне, через мою кровь и нервы».

И если было что-то сделано не по правилам, продолжал он размышлять дальше, то сделано только для пользы дела. Поэтому свой законный, горбом заработанный авторитет за здорово живешь он никому не отдаст…

Чем дальше уходил Воронихин по ярко освещенной асфальтированной улице, машинально отвечая на «добрый вечер» встречным крутояровцам, тем быстрей отбрасывал сомнения, которые одолевали его в последнее время, тем крепче настраивался на жесткость. Перебарывал самого себя и выносил единственное решение – властной рукой надо поставить всех на место.

Если бы Воронихин случайно свернул с центральной улицы и, немного пройдя по тихому переулку, оказался перед зданием больницы, он бы несказанно удивился, увидев на стареньком диване, врытом ножками в землю, Рубанова и Савватеева.

Беседа их явно затянулась. Уже несколько раз выходила на крыльцо дежурная сестра, многозначительно смотрела, но Пал Палыч всякий раз отмахивался от нее рукой и говорил:

– Анечка, да бессонница у меня, будь она проклята! Какая разница – там шары в потолок пялить или здесь?!

Рубанов поднялся с дивана, стал извиняться, что и так долго задержал Савватеева, а тот все-таки больной. Пал Палыч усмехнулся, пошутил:

– Да какой там больной, так, придуряюсь.

– Ну что же, запишем вас в симулянты.

Они оба рассмеялись и расстались, по-дружески, крепко пожав руки. На улице уже темнело, загорались фонари, устанавливалась тишина и гул редко проезжающих машин слышался издалека, а потом долго не затихал, но вот и машин не стало, только шаги мягко отдавались на асфальте. С тяжелым сердцем уходил Рубанов, вспоминал длинный и обстоятельный разговор с Савватеевым и словно читал историю воронихинской судьбы. До сегодняшнего дня он еще верил, точнее – хотел уверить самого себя, что Воронихин просто пригляделся и не замечает некоторых вещей, ведь это немудрено при его больших обязанностях. Ведь бывает же, нападает на человека затмение… Но тут был иной случай. Никакого затмения у Воронихина не было, он все прекрасно видел и все прекрасно понимал.

Рубанов сознавал, какая на него ложится сейчас ответственность. И был готов взять ее на свои плечи.

Уже дома, когда Рубанов, маясь бессонницей, сидел один в пустой темной кухне и курил, осторожно чиркая спичками, чтобы не разбудить домашних, он подумал о том, что, может быть, вся его предыдущая жизнь была только подготовкой к решительному шагу, к осознанной необходимости взять на свои плечи тяжелый груз. Жизнь постоянно давала ему уроки и подвигала к этому моменту. Уроков было много, но один из них стоял в особом ряду и запомнился навсегда. Рубанов тогда работал первым секретарем райкома комсомола. Стоял конец сентября, и даже день недели он хорошо помнит – пятница. В районе заканчивали уборку, обком требовал все новых и новых справок, и райкомовцы трудились не покладая рук, передавали количество молодежных звеньев, списки отличившихся, намолоты… Без конца трещали телефоны, и машинистка печатала бумаги в поте лица. В разгар отчетной суеты позвонили из дальнего колхоза. Молодой срывающийся голос кричал в трубку, чтобы срочно приехали к ним. Тут такое творится… У Рубанова шла голова кругом, и он машинально обещал: да, да, обязательно, будем… Положив трубку, еще какое-то время помнил о разговоре, а потом забыл – бумажная карусель закрутила с новой силой.

В колхоз он приехал лишь в понедельник. К их райкомовскому «газику», остановившемуся возле конторы, подошел злой парень в замасленной спецовке, в кепке, надвинутой на глаза, рывком открыл дверцу, примостился на заднем сиденье и отрывисто бросил:

– Поехали!

В жесте и в голосе парня было столько злой решимости, что Рубанов даже не спросил – куда и зачем ехать.

Они выбрались за деревню, километров десять еще колотились по ухабистой полевой дороге, потом спустились в лог, выбрались из него и над ближним березовым колком сразу увидели клубы тяжелого черного дыма. Подъехали ближе, и Рубанов протер глаза: не приснилось ли? Горели валки пшеницы, и даже в кабине «газика» чувствовался запах печеного хлеба. От валка к валку ходил высокий лохматый мужик с ленивыми и заспанными глазами, таскал следом за собой на длинной проволоке консервную банку, набитую промасленной ветошью. Ветошь горела, и следом за банкой тянулся огненный след.

Показывая на горящие валки, на работающие в отдалении трактора, которые уже запахивали черное после пожара поле, на лениво идущего мужика с консервной банкой на длинной проволоке, парень зло, глядя Рубанову прямо в глаза, рассказывал о том, что здесь произошло. Урожай в том году созрел отменный, но убирать его мешали дожди. Валки проросли. Поле дожидалось своей очереди. А колхоз уже между тем выполнил план, и от него срочно требовали победную сводку о завершении всех полевых работ. Проросший хлеб еще можно было убрать, требовалось лишь поднять людей, перевернуть валки и обмолотить их. Но на это нужно было время. А сводку необходимо было передавать на днях. И решили оставшиеся валки сжечь да сразу запахать, тогда и появился здесь высокий лохматый мужик, который, услышав сердитые вопросы Рубанова, поднял на него ленивые, заспанные глаза и так же лениво, словно спросонья, ответил:

– А я чё? Мне приказали, я и делаю…

Рубанов опоздал. Мужик поджигал последние валки. А с дальнего края поля уже двигались тракторы с плугами. И парень, звонивший в райком, вдруг сорвал кепку, натянутую на самые глаза, смял ее в кулаке, грязно, по-матерному выругал Рубанова и быстрым шагом, не оглядываясь, пошел прочь с поля.

А Рубанов стоял на прежнем месте, глотал горький дым, пахнущий печеным хлебом, и со стыдом вспоминал трехдневную отчетную суету, свое желание подать сведения так, чтобы они выглядели покрасивее и позвонче. «Чем мы занимались эти три дня?» – сурово спрашивал он самого себя и самому себе сурово отвечал, что три дня они занимались приукрашиванием жизни. В обкоме ее подкрасят еще больше, а еще выше она пойдет совсем уж неузнаваемой, ничего общего не имеющей с реальной, вот с этой: горит, горит среди бела дня хлеб, горит ради шумихи, ради строчки в рапорте… И он, Рубанов, тоже виноват в безобразном пожаре. Ведь к нему обращались за помощью, на него надеялись, а он не помог и надежд не оправдал. Парень же, уходящий сейчас по полю и все еще сжимающий в руке кепку, в райком больше никогда не позвонит.

После того случая Рубанов прослушал множество умных лекций, прочитал множество умных книг, но, как ему кажется, суть и смысл своей работы он понял не из книг и лекций, а постиг на собственном горьком опыте, когда стоял на кромке горящего, уже наполовину запаханного поля. Надо уметь успевать, надо уметь отзываться сердцем, иначе всю жизнь будешь приезжать на догорающий уже пожар.

Рубанов настежь открыл окно на кухне, подставил голову под свежий ночной ветерок. Летний воздух был чуть прохладным и чистым, но Рубанову казалось (и он никак не мог избавиться от этого чувства), что воздух припахивает горелым хлебом.

В теплые летние ночи Рябушкин любил спать на улице. На плоской крыше маленькой баньки натягивал полог из марли, чтобы не досаждали комары, и, перед тем как заснуть, подолгу смотрел сквозь прозрачную белую ткань на низкое бархатное небо, сплошь усеянное яркими, спелыми звездами. Если долго, не мигая смотреть на них, то заметишь, что они не неподвижны, как кажется сначала, а шевелятся, двигаются – они живут. Замечал это еще давно, когда был молодым и глупым. Глядя в небо, Рябушкин выбирал тогда для себя звезды самые крупные и яркие, ни на секунду не сомневаясь, твердо веря – они должны принадлежать лишь ему. А как же иначе?

И представлялось тогда уже совсем недалекое – огромные города, залитые неоновым светом, слава, деньги, чувство собственной значимости в этой жизни. И вот – маленький домишко на окраине какого-то богом забытого Крутоярова, старая банешка, и на ней, на ее плоской крыше, под марлевым пологом лежит некий Рябушкин, в общем-то серенький, ничего не значащий человечек. Ну уж нет, дудки! Словно молодой телок, Рябушкин взбрыкивал на жестком матрасе. Не важно, где быть значительным человеком, важно – быть им! Он станет таким здесь, в Крутоярове, куда занесла его судьба. Времени терять нельзя, его и без того потеряно слишком много. С нетерпением, доходящим до нервной дрожи, ждал Рябушкин завтрашнего дня.

А звезды сияли и двигались, как в пору давних молодых мечтаний.

Она попросила его, чтобы он отвернулся, но Козырин даже и не подумал этого сделать. Он стоял у машины, скрестив на груди руки, и смотрел, как из темной воды, на поверхности которой дробились отражения звезд, выходила Надежда. Она напоминала ему русалку из сказки. Мокрые густые волосы, обычно гладко зачесанные, теперь лежали на белых покатых плечах, прикрывали полную грудь, а все ее большое, сильное тело было таким же блестящим, как и отражения звезд на воде.

Надежда шла по песку тихо и неслышно, умиротворенная купанием в теплой, нагревшейся за день воде. Козырин достал из машины теплый халат и накинул ей на плечи. Надежда зябко съежилась под ним, неторопливым движением откинула за спину тяжелые, мокрые волосы и сказала:

– Петя, знаешь, о чем я сейчас подумала? Ты меня полюбишь по-настоящему, когда уже будет поздно.

Козырин насторожился. В последние встречи Надежда все чаще ошарашивала его такими мыслями, сказанными вслух. Началось, кажется, с зимы, с памятного выезда к Макарьевской избушке. Да, точно, с того времени. Мысли эти тревожили Козырина. Он всерьез стал подумывать: уж не собирается ли Надежда оженить его на себе? Сам он об этом и не помышлял. Его прекрасно устраивало нынешнее положение, и менять его он не собирался.

– Хочешь, я скажу, о чем ты думаешь?

Надежда смотрела на него снизу вверх грустными, все знающими глазами. Козырин догадался, что она прочитала его мысли, и сердито мотнул головой.

– Ладно, я не буду говорить. Поедем домой, уже поздно.

– Да, действительно, у меня завтра тяжелый день.

– Волнуешься?

Козырин усмехнулся.

– Значит, время еще не настало.

– Какое время? – настороженно спросил Козырин.

– То, которое обязательно настанет. Ты же приговоренный, Петя. Неужели до сих пор не понял? Просто еще одна очередная отсрочка, а потом ее не будет.

Она тяжело вздохнула и, по-прежнему глядя на него снизу вверх, печально добавила:

– И для меня тоже отсрочка.

31

Так уж совпало – в тот день поминали отца. Ровно пять лет, как он умер. Вот в такой же, рассказывала тетя Паша, теплый летний вечер.

Обещал приехать на поминки старший брат Николай, но не смог – снова отправили в командировку. Несколько дней назад от него пришло письмо со штампом далекого северного города, хорошо известного по газетам, – там добывали нефть, и там научный сотрудник Николай Агарин снова, наверное, ходил по высоким кабинетам, спорил и ругался до хрипоты, пытаясь доказать, отстоять простую и ясную, как голое колено, мысль: природа, если с ней обращаться по-варварски, такого отношения никогда не простит, и месть ее не восполнишь потом ни нефтью, ни деньгами. Андрей очень хорошо представлял, как все это говорит Николай, как он горячится и от волнения глотает окончания слов. Слушая его рассказы при редких встречах и читая его такие же редкие письма, Андрей всегда завидовал уверенности старшего брата. Для Николая все было ясно и четко определено: никто, кроме него, не сделает главного дела, а главное дело, считал он, заключается в том, чтобы сохранить северную природу, на которую в последние годы обрушился мощный удар машин и людей.

Андрей подошел к комоду, взял распечатанный конверт со штампом далекого города, вытащил листки, исписанные торопливым почерком, и словно услышал напористый, взволнованный голос брата: «Отец перед смертью говорил, что надо жить по-людски, а жить по-людски сегодня – значит воевать. Воевать за свою веру и за дело, которое делаешь. Пойми, война полыхает повсюду, от нее никуда не спрячешься. Даже если залезешь в свою квартиру или в свою машину – не спрячешься. Будешь думать, что скрылся, а на самом деле – перебежал. Или сбежал. Разницы нет. Вот и решай – убегать тебе от „хозяев жизни“, как ты пишешь, или воевать с ними…»

«Убегать или воевать», – еще раз повторил Андрей и засунул листки в конверт, а конверт положил на комод.

Вера и тетя Паша мыли на кухне посуду, в комнату доносилось негромкое звяканье тарелок. Андрей, прислушиваясь к этому звяканью, несколько раз прошелся по комнате, испытывая неожиданно появившееся и пока еще неосознанное желание соединить воедино и мысли, высказанные Николаем в письме, и сегодняшние поминки по отцу, и тревожное ожидание завтрашнего дня. Остановился возле шифоньера и понял, что ему нужно сделать. Открыл дверцу, вытащил старенькую гармошку, завернутую в толстую шаль. Он теперь редко брал ее в руки. Гармошка была порядком истерта и пооббита, ярко-красные когда-то мехи поблекли и выцвели. Но едва только Андрей тронул лады и басы, как она отозвалась чистым и ясным голосом. Он прислушался к голосу гармошки и негромко запел любимую отцовскую песню о том, как шлялось по свету горе-горькое и как оно невзначай забрело к не ждавшим его людям, – песню, которую часто пели в этом доме и которую он знал с самого детства.

И увидел, словно наяву, отца: тот пел, уронив на плечо крупную голову, закрыв глаза, уперев кулак в колено. А мать всегда рядом, покачиваясь в такт мелодии, смотрела широко открытыми глазами вдаль, и глаза у нее, влажные от набежавшей слезы, становились мудрыми и все понимающими. Видел отца и мать, видел всю их простую и честную жизнь, в которой были и война, и сума, но ведь выдержали, вынесли, перетерпели, не обозлились, не потеряли веры. И еще, вспоминая рассказ тети Паши, видел он: койка на крыльце, на койке лежит отец, и легкий ветерок доносит влажное дыхание обского разлива, шевелит волосы. Отец спрашивает:

– Обь-то сильно разлилась? Ишь, ветерком пахнуло.

Поздно нынче коренная вода пришла. Помнишь, Павла, на покос плавали за реку, я весла брошу, через борт – да пить. Тетка Матрена все матери говорила: дескать, удалой у тебя парень, с быстрины пьет… Эх, жаль, Андрюхи нету. Скажете потом: ждал, мол, отец. Фамилию не поганьте, по-людски живите…

Звучала гармошка, звучали слова старой невеселой песни, и казалось Андрею, что он стоит на коленях у чистого и светлого родника, нагнув голову, жадно ловит губами пронзительно холодную воду. И пусть она отдает не сладостью, а горечью, пусть, зато утоляет жажду и прибавляет сил. И как все-таки прекрасно, что у него есть такой родник, к которому можно прийти, опуститься на колени и напиться чистой воды.

Словно провалился под ногами пол, потемнело в глазах, и Андрею показалось, что он летит в глубокую яму. Летит, летит и не может остановиться. Вместе с ним летят вниз усталые, потные от жары лица сидящих напротив людей. Сон? Наваждение? Да чего уж там – явь! Самая настоящая явь. Голос Воронихина, твердый, железный, безжалостный, словно гвозди вбивал в него вопросы:

– Так где объяснительная, Агарин? Рябушкин говорит нет, продавщица говорит – нет, откуда вы ее взяли? Из воздуха?

Между вопросами Воронихин делал большие перерывы, и в эти перерывы устанавливалась глухая тишина, такая, что слышно было, как равномерно тикают большие настенные часы. Андрей не знал, что отвечать. Известие, которое он услышал несколько минут назад здесь, в кабинете, было для него как неожиданное падение в глубокую, холодную яму. Рябушкин, ну, Рябушкин…

– Объяснительная была, Рябушкин ее скрыл. По каким причинам – не знаю.

– Агарин, здесь бюро, а не беседа в детском садике! Козырин может подать на вас в суд за клевету!

Второй час, без перерыва, шло заседание. И второй час Воронихин жестко расставлял всех по своим местам.

Широко раскрыв глаза, Андрей даже с каким-то испугом смотрел на Воронихина. Неужели это тот самый человек, с которым еще недавно он ездил в Петровский совхоз? Неужели на жестком и злом сейчас лице была когда-то добрая, смущенная улыбка? Неужели перед ним человек, на которого он хотел походить и на которого смотрел только с восхищением? Конца не видно темной, глубокой яме – Андрей продолжал лететь вниз.

– А я знаю, где бумажонка, из-за которой сыр-бор. Точно знаю. Она у Козырина, если он ее не выбросил. – Савватеев хлопнул ладонью по столу и возвысил голос; обычно хрипловатый, он у него зазвенел. – Слышишь, Козырин, остатки совести у тебя сохранились? Скажи правду, ведь не совсем же ты в грязи вывалялся!

Козырин поднялся со стула, статный, стройный, в ладно сидящем на нем костюме, и непонимающе улыбнулся.

– Вы о чем, Павел Павлович? У вас есть доказательства?

Савватеев долго, в упор смотрел на него.

– Я не следователь, чтобы доказывать. Я к совести твоей обращаюсь, а ее нету. Но запомни, Козырин, будет и следователь. Будет!

Воронихин сразу же его перебил:

– Подождите, Павел Павлович! Вы торопите события. Давайте соберем воедино, что мы тут выяснили, и представим себе общую картину. А картина такая: статья носит обывательский характер и рассчитана прежде всего на обывателя, то есть на дешевую популярность. Вот мы какие герои, видели нас! И вдобавок ко всему – клевета!..

Андрей уже не слышал Воронихина, прошли волнение и тревожное ожидание – что-то будет? – с какими он входил в кабинет два часа назад. Ему вдруг все стало безразличным. Захотелось даже встать и уйти из душного, жаркого кабинета, уйти на Обь, снять мокрую рубаху и искупаться. Вот встать и уйти, всех ошарашив.

– …О чем говорят такие примеры? – резко, отрывисто, нажимая на «р», продолжал Воронихин. – Они говорят, что в редакции нет должного порядка. Я уже тут говорил о недавнем партийном собрании там, не собрание – склока. И мы сегодня вправе спросить с товарища Савватеева: а справляется ли он со своей работой? Теперь о Козырине. Считаю, что за недостатки ему надо объявить строгий выговор. Такого же выговора заслуживает Агарин… – Воронихин чуть сбился, но тут же выправился: – Агарину, я думаю, это пойдет на пользу. О Савватееве, когда он выздоровеет, вопрос поставим особо.

Андрей слышал слова, которые говорил Воронихин, но смысл их с трудом доходил до него. Переводил растерянный взгляд с одного члена бюро на другого. Дольше всех задерживал на Кондратьеве, пожилом толстом токаре с ремзавода. Тот сидел между председателем райисполкома и начальником милиции, сидел красный, распаренный, тяжело ворочая шеей в тесном воротничке застегнутой на все пуговицы рубашки. Этот взгляд Андрея Кондратьев поймал и еще тяжелее заворочал шеей, беспокойно стал шарить по столу руками, словно что-то потерял.

«Чего он так волнуется? – не понимал Андрей. – Уж не подумал ли, что я выпрашиваю сочувствия?»

И тут до него дошли слова Воронихина о наказаниях. Гулко застучала в ушах кровь, словно со всего тела она враз прилила к голове. Андрей будто со стороны увидел самого себя, растерянного, с пылающими щеками. Вскочил со стула. Все удивленно повернули головы. Он сел.

На бюро по давней и крепкой традиции не принято было выступать кому-то еще, если свое слово уже сказал Воронихин. Но поднялся Рубанов.

– У меня несколько слов.

– Может, хватит на сегодня? Картина ясная.

– Александр Григорьевич, не надо меня перебивать. Считаю, что строгий выговор для Козырина слишком малое наказание. А для Агарина слишком большое. И еще. Товарищ Попов, – обратился он к начальнику милиции. – Вы мою просьбу выполнили?

Начальник милиции с недовольным видом посмотрел на Рубанова, помолчал и ответил:

– Пока еще нет…

– Какую просьбу? – отрывисто спросил Воронихин, накаляясь раздражением к Рубанову, к его вежливому голосу и к его манере выговаривать каждое слово четко, старательно.

– Я просил, чтобы работники ОБХСС выяснили – продавалось все-таки золото или нет? Но, как вы видите, товарищ Попов не торопится. Поэтому вношу предложение: обратиться в следственные органы и просить их, чтобы детально проверили работу райпо и лично Козырина.

– Ничего этого не надо! – отрезал Воронихин.

И вдруг подал голос до сих пор молчавший Кондратьев:

– Надо, Александр Григорьевич. Надо. Для нас, прежде всего, надо.

Не переставая ворочать шеей в тесном воротничке рубашки, Кондратьев тяжело, по-медвежьи выбрался из-за стола. Постоял, вытер ладонью со лба пот, хотя в кармане рубашки лежал чистый платок. Видно, забыл от волнения.

– А я вот как скажу. В конце-то концов, надоело ведь. Честное слово, надоело. Ну сколько ж можно! – Он приложил толстую ладонь к груди. – Давайте-ка глянем друг на друга, шибко уж мы хорошо сжились, шибко уж дружно да ладно. Козырин особняк достраивает, начальник милиции начал строить. Вроде и неладно, да свои же мужики-то, неплохие. Да и помогут потом, при случае. Надо что – позвонил, сделают. Сам звонил! В пушку нос – не отпираюсь. Но что из этого выходит? Сегодня Козырин, завтра другой, послезавтра все захотят. А где Авдотьин стройматериалов наберет? Выход один – воровать. Кончать надо, кончать! Мы так бог знает куда уйдем! Спасибо надо сказать за статью, а мы… Если по-вашему решим, Александр Григорьевич, мне завтра на работе стыдно будет в глаза мужикам смотреть. A-а!.. не умею я говорить – неправильно, одно знаю, неправильно!

Замолчав, Кондратьев облегченно вздохнул, словно скинул с плеч тяжеленный груз, который долго давил на него, и даже громоздкая, толстая кондратьевская фигура выпрямилась, стала стройнее. Сел на свое место. Председатель райисполкома, кинув удивленный взгляд и хмыкнув, отодвинулся вместе со стулом чуть в сторону.

Глухое, упорное сопротивление начинал ощущать Воронихин. Если пуститься в дальнейшее обсуждение, оно будет нарастать с дьявольской силой. А поэтому… Пока еще не все переварили сказанное Кондратьевым… Упруго поднялся со своего кресла.

– Хватит дебатов! Ставлю вопрос на голосование.

– Извините, я еще не все сказал, – снова поднялся Рубанов. Положил перед собой тонкую картонную папку и открыл ее.

До сих пор, до сегодняшнего дня, Воронихин всерьез Рубанова не принимал. Ну, поговорит, выскажет свое недовольство, а последнее-то слово все равно остается за ним, Воронихиным. Да и не будешь ведь ему объяснять, что на этом бюро он решил еще раз убить двух зайцев – замять скандал и припугнуть Козырина, а потом тихонько избавиться от него. Все будет сделано по-честному, только не сразу. Ведь не может же он рвануть сейчас на груди рубаху и закричать: да, я виноват! В конце концов, имеет же он право за все свои заслуги не подставлять себя под удар. Все эти мысли промелькнули у него в одно мгновение, а в следующее он уже насторожился и напрягся – понял, что сейчас Рубанов выложит что-то такое, чего он не мог и предположить. Вот, оказывается, как – тихой сапой, без шума. Лучше уж Савватеев, от того, по крайней мере, знаешь, чего ожидать.

Рубанов доставал из папки один листок за другим и спокойным голосом докладывал: партийная организация в райпо практически бездействует, распродажа дефицитных товаров по запискам вошла в норму, ревизионная служба работает очень плохо, есть все основания подозревать, что совершаются большие хищения, часть товаров уходит из района на сторону…

Голос Рубанова как бы сортировал сидящих за столом: одни смотрели на него, другие на Воронихина. И первый понял, что большинство пока на его стороне. Многолетняя привычка срабатывала. А раз так…

– Все эти факты надо проверить. А сейчас ставлю вопрос на голосование.

С перевесом всего в один голос были приняты предложения Воронихина.

– Андрей Егорович и вы, Павел Павлович, зайдите ко мне.

Рубанов догнал их уже на крыльце, когда они спускались с высоких ступенек. Савватеев остановился, а Андрей даже не оглянулся, только ускорил и без того широкий шаг.

– Андрей, подожди.

Он на ходу обернулся и ломким, срывающимся голосом крикнул:

– Да не хочу я ни с кем разговаривать!

Апатия и растерянность, которые овладели им на бюро, под конец сменились отчаянием и злостью. У Андрея руки мелко дрожали. Он знал, что дрожат они не от страха, но все равно было противно. Как и противно было говорить сейчас о чем бы то ни было. Мир для него пошатнулся. Если уж терять, так все сразу. Чохом! Застать сейчас Рябушкина… Горячая, белесая пелена затуманила глаза, он почти ничего не видел перед собой и никого не слышал. Быстрей, быстрей отмерял шаги, а за райкомовской оградой, уже не сдерживая себя, побежал. Только бы успеть, только бы найти!

Возле дверей редакции стоял Косихин и покуривал папироску (видимо, сокращая путь, он прошел напрямик, через райкомовский садик), Андрей с разбегу налетел на него и оттолкнул в сторону.

От неожиданности Косихин выронил папиросу, на лету поймал ее, обжегся, дунул на палец и спокойно встал на прежнее место.

– Пусти! – крикнул Андрей.

– Ты ж вон какой кабан здоровый, я старик против тебя. Вздохни глубже, раза три. О, чуть соображать стал. Пойдем ко мне на уху.

– Какая уха! Пусти! – Андрей сжал кулаки. – Где Рябушкин?

– Дверь-то закрыта. Изнутри. Девки из типографии прихорашиваются, – Косихин раскурил потухшую папиросу и спокойно, как бы между прочим, добавил: – А Рябушкин сидит у телефона и держит палец на нуле, чтобы милицию вызвать. Понимаешь. А уха у меня – во! С прошлой рыбалки два леща остались и штук десять ершей. Пойдем.

Спокойный, невозмутимый вид Косихина, его мирно попыхивающая папироса действовали на Андрея как холодная вода. Он начинал успокаиваться, с глаз опадала белесая пелена. Подергал за ручку дверь, она действительно оказалась запертой изнутри. Андрей криво усмехнулся:

– Сам, поди, девок просил, чтобы дверь закрыли?

– Да не помню уж. Ну, пойдем.

Андрей вздохнул и махнул рукой.

Жена Косихина была в отъезде, и на маленькой летней кухне они хозяйничали сами. Уху пересолили, Косихин, попробовав с ложки, недовольно поморщился.

– От черт, построжиться-то не над кем – сами стряпали. Ладно, сойдет.

Они похлебали ухи, и Косихин повел Андрея в дом, показывать свою коллекцию. Этот серьезный и работящий мужик, крепко помятый жизнью, собирал почтовые марки и радовался как мальчишка, что собирает. Показывая их, терял свою хмурость и невозмутимость, мог говорить без умолку, перебирая небольшие синие альбомы, которыми была заставлена целая полка в большом книжном шкафу.

Просидели они до позднего вечера и за все время ни слова не сказали о том, что их тревожило больше всего. Только за калиткой, уже провожая Андрея, Косихин придержал его за рукав рубашки.

– А про кулаки ты забудь. Красиво, конечно, в лоб врезать, веско, но только это не геройство нынче. Геройство нынче в другом.

Смертельно уставший за сегодняшний день, Андрей медленно брел домой. В сумерках, на лавочке у ворот, он увидел знакомую фигурку и будто споткнулся. Вера. Виновато опустив голову, остановился напротив. Ее тревожные глаза светились совсем рядом. В них была боль.

– Андрей, разве так можно? Я четыре часа тебя сижу жду. Рассказывай – что, как?

Андрей присел на лавочку и, вспомнив, что произошло сегодня в райкоме, снова задохнулся от злости. Словно и не был у Косихина, словно тот и не пытался его успокоить, угощая ухой и целый час старательно показывая свои дурацкие марки в аккуратных альбомах. Снова пресекался голос, будто Андрей опять кричал Савватееву и Рубанову: «Да не хочу я ни с кем разговаривать!» Он не хотел, да и не пытался себя сдерживать.

– Андрюша, а ты ведь становишься злым. Сам не замечаешь. Злым и каким-то другим.

– Хватит, был добреньким.

Вера обхватила его голову, прижала к себе и стала слегка раскачиваться, как будто убаюкивала маленького ребенка. И, раскачиваясь, неторопливо, как маленькому, говорила:

– Боюсь, что ты совсем обозлишься. Пиши лучше о хорошем, добрые должны писать о хорошем. Ты ведь любишь этих Самошкиных, вот и пиши про них, они тебя многому научат, а эти «хозяева» – только злости. Я боюсь за тебя, за себя боюсь. Отступись от них.

Сегодняшний день и особенно последние часы, пока сидела на лавочке, Вера прожила в ожидании беды. Она не смогла бы точно объяснить свои чувства, но верила только в одно – беда подходит, она уже близко. До сих пор во всем полагалась на Андрея, а теперь, страшась подходящей беды и замечая, как из доброго характера мужа чаще высовываются острые углы, – испугалась. Как птица, почуяв опасность возле своего гнезда, распускает крылья и мечется, так и Вера не находила себе места, понимая, что в безмятежную семейную жизнь, в которой она отыскала свое счастье, дуют тревожные ветры, совсем ей не нужные. Значит, надо остановить их. Только она одна может предостеречь и уберечь. Вера снова и снова внушала свою мысль Андрею, а он молчал. Не соглашаясь с ней, но и не возражая.

Вечером, после бюро, Рубанов зашел к Воронихину. Всегда спокойное и уверенное лицо его было сейчас хмурым и расстроенным. Он положил перед Воронихиным несколько убористо исписанных листков:

– Я не согласен с решением бюро. И считаю своим долгом поставить в известность обком партии. Тут сказано. А также буду просить, чтобы райпо проверили по линии ОБХСС.

– Ого! А не слишком круто? Подумай, кому должны поверить в обкоме – тебе или мне?

– Должны поверить мне. До свиданья, Александр Григорьевич.

«Э, парень, вон ты как разворачиваешься, – думал Воронихин, глядя на дверь, за которой только что исчез Рубанов. – Вон ты как запел. Ладно, споем на пару».

Можно было подводить итоги. Андрей с горечью думал, что его старания, мысли и надежды оказались бесполезными. Взрыв прогремел, наделал шуму, поднял пыль, а стена, под которую закладывали взрывчатку, как стояла, так и продолжала стоять.

Козырин ходил, как всегда, одетый с иголочки, внимательный и вежливый. Однажды они встретились на улице, и он добродушно раскланялся. Савватеев из больницы перебрался домой, но чувствовал себя по-прежнему плохо, и, когда Андрей позвонил и попросил Дарью Степановну позвать его к телефону, она мягко отказала. Андрей хотел извиниться за тот крик после бюро. Зря, конечно, сорвался, не на тех надо кричать. Но теперь уже не поправишь.

С Рябушкиным он не разговаривал и наконец-то избавился от ежедневных утренних новостей. Не разговаривали с Рябушкиным и другие сотрудники. Только бедная Нина Сергеевна, которая должна была обращаться к нему каждый день, морщилась, обходясь безликим «вы». Даже Нефедыч, обычно не вмешивавшийся ни в какие редакционные дела, наорал на Рябушкина, когда тот после командировки попросил подвезти до дома.

– Нету у меня таких указаниев, чтобы по домам развозить! Не велик пан, сам дотопаешь!

Рябушкин пожал плечами, вышел из машины и домой отправился пешком.

Один лишь Травников разговаривал с Рябушкиным, но только официально и не допускал возврата к прежнему. Последние события так напугали Владимира Семеновича, что ему уже ничего не хотелось, кроме одного – спокойно пересидеть и переждать бурю.

«В полной изоляции кретинов, – невесело размышлял Рябушкин. – Не пора ли навострить лыжи?»

За несколько лет благополучной жизни он скопил кое-какие деньжонки, их вполне хватило бы на переезд и на обустройство в другом месте. Но уезжать не хотелось. Слишком многое ставилось на карту и слишком близка была цель. Он теперь запросто заходил в кабинет к Козырину, и тот, раньше неприступный, угощал чаем, приглашал съездить «на предмет подышать свежим воздухом», улыбался и прямо давал понять, что Рябушкин нужный ему человек, а нужных людей он, Козырин, ценить умеет. Но Рябушкин не торопился тянуть руку к жирному куску, да и кусок был ему нужен постольку поскольку, главное – власть. Оглядываясь и присматриваясь, составлял новые планы. Про Авдотьина и говорить нечего. Из него запросто можно было вить веревки. И теперь – уезжать? Нет, рано. Рябушкин продолжал работать, надеясь, что пыл у редакционных скоро остынет и все встанет на свои места.

Андрей украдкой наблюдал за ним, видел, что Рябушкин прежний, что все осталось по-прежнему, и ему хотелось кричать от злости и отчаяния. Чаще приходили на память слова Веры. Может, она и права? Может, отступиться, забыть? И писать очерки о хороших людях, получая удовлетворение для самого себя. И тогда, может, вернутся дни, прожитые сразу после армии, когда мир, окружавший его, к которому он рвался целых три года, казался прекрасным и идеальным. Но, думая так, часто ловил себя на улыбке – далеко до идеального мира. Показаться таким он мог только после армии, после тяжелой службы, тоски по дому. Возврата в те дни уже не будет.

А Крутоярово жило своей жизнью, простой и будничной, накапливая дни и годы, добавляя их к длинной и пестрой своей истории. Отсчет ее начался с высочайшего царева повеления искать в землях сибирских железные и иные руды. И вот потянулись телеги, нагруженные рудой, заскрипели с рудного Алтая к медеплавильному заводу Кабинета Ее Величества, кареты заводского начальства стали помелькивать, а потом подступило время, когда на Оби загудели, задымили трубами, захлюпали деревянными лопастями первые пароходы.

Что случалось в больших городах и по всей земле, стороной Крутоярово не обходило. Повидало оно и раскольников, страшных в своей крепкой вере, повидало оно на своем заводе, как на своем горбу, ученых немцев со сморщенными узкими губами и с презрительным взглядом на все, что их здесь окружало. Повидала крутояровская глушь и бунтовщиков, пошедших против царя. Не прошла мимо ни одна война, какая бы в России ни случалась.

Огненным валом прокатились революция, Гражданская война. А в последнюю войну, самую злую и памятную, пригоняли сюда жалких и худых немцев под охраной пожилых солдат. Они рубили лес, говорили «Гитлер капут» и робко смотрели на баб, работавших рядом, прося глазами хотя бы кусок хлеба. Иная сердобольная, глядишь, и отламывала, на нее товарки по-матерному ругались, а она смущенно отвечала: «Тоже ить люди».

В Испанию, в Китай, на Кубу и в Африку уходили с крутояровской почты посылки с нехитрыми вещами, потому что там было очень уж худо в разные времена. И тут не всегда сладко было, ну да мы привычные.

И получалось, что не с краю, не на обочине дороги стояло Крутоярово, а на самой что ни на есть середине, на самом перекрестке, где все ветры дуют в лицо.

Чем дальше шли годы, тем быстрей, словно подстегивали ее, менялась жизнь. Вот уж легковые машины на крутояровских улицах никого не удивляют, вот крутояровцы, которые лет двадцать назад по четверо суток добирались до города и, как говорится, тележного скрипа боялись, теперь ездят отдыхать на курорты к морю и за границу в дальние страны.

Еще ближе, теснее стал мир, вплотную приблизился к старинному Крутоярову. И не требуется далеко отбегать в сторону, чтобы оттуда разглядывать и понимать – что есть ложь, а что есть правда, что достойно настоящего человека, если ты им себя считаешь, а что нет.

Здесь надо было решать вечные вопросы, не оглядываясь по сторонам и не задирая голову кверху, а прямо и честно надо было смотреть на свою родную землю. И видеть ее такой, какая она есть, – не прикрашенную, но и не охаянную.

32

Козырин собирался переезжать в новый особняк.

Два молодых мужика из бригады шабашников и сам Кирпич сдавали ему работу. Потрудились они на славу. Козырин ходил по комнатам, трогал стены, оклеенные красивыми обоями, и они под его ладонью чуть слышно шуршали. Кирпич молча и тяжело, шаг в шаг, ходил за ним следом.

Со второго этажа по широким, ярко выкрашенным ступенькам спустились вниз, прошли на кухню. Из кухни был отдельный теплый вход в погреб и в баню.

– И на случай войны есть где спрятаться, – неуклюже пошутил Кирпич, показывая пальцем в прохладное цементное нутро большого и ровного, как куб, погреба. «А сначала была гостиничная койка с клопами», – подумал Козырин, улыбнулся и повернулся к Кирпичу:

– Ну что, мужики, претензий у меня к вам не имеется.

– Раз у заказчика нет претензий, перейдем к выполнению договора.

– А вот с договором хуже.

– Что так? – насторожился Кирпич.

– Не волнуйся, деньги будут завтра. А со стройматериалами от Авдотьина – хуже. Надо пока притихнуть. Обстоятельства сложились…

– А как нам тогда двор заканчивать? Осталось-то всего-навсего два тамбура сделать. И еще один заказ горит. Петр Сергеевич, договор дороже денег.

Мужики слушали не вмешиваясь. Козырин давно заметил, что они у Кирпича так вымуштрованы, что можно только позавидовать. Их дело работать, а дело Кирпича – руководить работой. И никто в чужие, заранее распределенные обязанности не лез.

Кирпич ждал ответа.

– Из-за двух машин стройматериалов мы можем себе шею свернуть. Понимаешь?

Объяснять два раза не требовалось. Кирпич кивнул головой. Что и говорить, соображать он мог мгновенно.

– А на будущее будем иметь в виду недопоставки, – улыбнулся Козырин и протянул руку.

На том и расстались.

Уже выйдя из особняка, в ограде, один из мужиков остановился, оглядел строение и с завистью высказался:

– Рай, да и только!

Через открытое окно Козырин услышал негромко сказанные слова и поразился совпадению. Точно так же в последнюю их встречу говорила Надежда. И все допытывалась:

– А дальше что, Петя?

Он отшучивался:

– Будем жить в раю.

Она замолчала и больше ничего не спрашивала, но была в тот раз тихой и более грустной, чем обычно, и, когда они расставались, неожиданно заплакала. Козырин поморщился и постарался побыстрее отвезти ее на вокзал, чтобы посадить в поезд.

Теперь слова, сказанные шабашником, заставили снова вспомнить о Надежде, о том, что она уже давно не звонила. «Не стряслось ли чего?» – всерьез забеспокоился Козырин.

В тот же день он позвонил в облпотребсоюз, но в отделе, где работала Надежда, ему ответили, что она уволилась. Козырин срочно поехал в город.

За долгую дорогу он успел о многом передумать. И чем больше думал, чем чаще вспоминал Надежду, тем сильнее гнал машину по пустому ночному шоссе. Утром, когда стало светать, усталый и измученный, въехал в город. Впереди, на высоких бетонных столбах, мигало электрическое табло. Небольшие, яркие лампочки, сливаясь в цифры, показывали температуру воздуха, московское время и число. 13 июля – машинально отметил Козырин, проехал мимо высоких бетонных столбов, вписался в густой утренний поток транспорта, внимательно следя за дорогой, а сам, не переставая, повторял: «Тринадцатое июля. Что за чертовщина?» В этом числе был какой-то смысл. A-а! День рождения Надежды! Точно. В прошлом году они отмечали его вместе, в Крутоярове, и она еще смеялась, что жизнь у нее будет несчастной, раз родилась тринадцатого.

Козырин не узнавал самого себя. Бросил работу, ночью гнал машину по пустому шоссе в город, и ему почему-то неловко, как ни пытается он сбить эту неловкость, что о Надежде, о ее дне рождения вспомнил случайно. И еще была тревога за нее. Последний раз Козырин тревожился за больную мать и даже не предполагал, что будет беспокоиться еще за какого-то человека.

Старый зеленый дом с причудливой резьбой на карнизе и наличниках, оставшийся одним-одинешеньким среди многоэтажных громад в самом центре города, найти оказалось нетрудно. Он был как тонущий островок среди каменного моря. За все время знакомства с Надеждой Козырин никогда здесь не был – они встречались в гостинице. И даже не знал, с кем она тут живет. Он, оказывается, вообще ничего о ней не знал.

Загнал машину на стоянку, которая была неподалеку, хотел уже выйти, но хватился, что у него нет никакого подарка. Развернул машину, доехал до магазина, где директорствовал старый знакомый. Тот понял его с полуслова. Через несколько минут Козырин снова ехал к зеленому дому, а на заднем сиденье лежал внушительный пакет, перевязанный голубой лентой.

В глухих воротах, тоже выкрашенных зеленой краской, была маленькая калитка с железным кольцом. Козырин повернул кольцо, оно звякнуло, и на звук глухим, нутряным лаем отозвалась собака. Крохотный дворик покрывала густая трава. В углу стояла собачья будка, и около нее на короткой цепи метался большой лохматый кобель. Прижимаясь поближе к стене, Козырин прошел по узкому деревянному тротуару до крыльца. Дверь ему открыла пожилая полная женщина, очень похожая на Надежду, и он догадался, что это ее мать.

Она внимательно оглядела его с ног до головы, и ему под строгим, неулыбчивым взглядом стало не по себе.

– Скажите…

– Да что уж там, проходите, Петр Сергеевич.

– Вы меня знаете?

Она пожала плечами, снисходительно улыбнулась и пропустила его в дом. В двух маленьких комнатах все дышало чистотой и уютом; достаточно было беглого взгляда на вышитые салфетки, на аккуратно постеленные коврики у кроватей, на белую, с большими яркими цветами скатерть на столе, чтобы убедиться – здесь живут женщины со своим строго размеренным бытом, с давно устоявшимися правилами.

– Присаживайтесь, Петр Сергеевич. Чай будете пить?

– Нет, спасибо. А где Надежда?

– Она уехала.

– Куда?

– А вот этого она говорить не велела. Она велела вообще не разговаривать с вами, а только передать письмо. Но я вам хочу сказать. Я вам должна сказать. Любовь, Петр Сергеевич, надо уметь ценить. Очень буду рада, если вы это поймете.

С этажерки, тесно заставленной книгами и тоже украшенной вышитыми салфетками, она достала конверт и подала его Козырину. Все было так неожиданно, что он растерялся, но сумел тут же справиться со своей растерянностью.

– Вы должны мне сказать, куда уехала Надежда. Ведь вы же хотите ей счастья?

– С вами она все равно не будет счастлива. Прошу вас – уходите.

Полное, доброе лицо ее вдруг искривилось, губы запрыгали, и она прикрыла их ладонью.

– Уходите, прошу вас, иначе я наговорю грубостей.

Патлатый кобель провожал Козырина хриплым, нутряным лаем.

«Плюнуть и забыть! Плюнуть и забыть!» – всю обратную дорогу твердил себе Козырин, выжимая из своей «Волги» бешеную скорость.

Недалеко от Крутоярова свернул с шоссе, обогнул березовый колок и заглушил мотор. От бессонницы, от усталости слипались глаза, хотелось спать, но он пересилил себя, развязал пакет, перетянутый голубенькой лентой, достал бутылку коньяка, закуску.

Сидел прямо на земле, привалившись к теплому березовому пню, и пил, забыв о своей обычной сдержанности, об умении всегда казаться ровным, подтянутым. Угасал длинный летний день, но солнце еще светило, пронизывало зелень колка и неровными, раздерганными пятнами падало через просветы деревьев на землю. Одно такое пятно лежало рядом с Козыриным, в его ногах, и трава в неровной окружности казалась зеленее. Постепенно солнце опускалось, и светлое пятно съеживалось, становилось меньше и меньше. Через час-другой оно исчезнет совсем, не оставив никакого следа. Козырину вдруг до боли захотелось, чтобы оно не исчезало, он глянул вверх, увидел просвет между двумя ответвившимися стволами кряжистой старой березы, увидел краснеющий диск солнца – нет, пятно исчезнет даже быстрее, чем через час-другой. Козырину было жаль.

В другое время он посчитал бы сожаление о каком-то солнечном пятне просто блажью, но сегодня не мог не жалеть. Выпивал, жевал и тянул одну-единственную тоскливую мысль – Надежда в его жизни тоже была светлым пятном, и оно тоже постепенно съеживалось, а он не замечал, а заметил лишь тогда, когда оно исчезло совсем.

Он ведь, оказывается, о Надежде абсолютно ничего не знал. Как она жила до него, как жила с ним, о чем думала? Вопросы оставались без ответов. А зеленый домик, две чистые, вылизанные комнатки, вышитые занавески и половички? Тоже ведь своя жизнь, но и она осталась для него неизвестной, непонятной.

Когда голова затуманилась от выпитого, Козырин с затаенным страхом достал из кармана конверт, разорвал, вытащил маленький листок.

Прощай, Петя!

Прочитаешь мое письмо, когда я буду уже далеко. Хотя сомневаюсь, что прочитаешь, ты ведь можешь и не заметить моего отъезда. Ну, была любовница, ну, уехала – делов-то. Ты хорошо научился отбрасывать в сторону все лишнее, отбросишь и память обо мне. Господи! Совсем не то я пишу. Петя! Я пыталась за тебя бороться – не действиями, на это у меня просто не хватило бы сил, а своей любовью. Я надеялась, что она откроет тебе глаза на мир, покажет красоту и чистоту, где нет места махинациям и преступлениям. Не получилось. Твоя мама правильно тебе говорила, но ты и ее не послушал. Ты привык жить наверху, как сам об этом не раз повторял, и ненавидишь тех, кто ниже тебя. Жизнь эта вошла в твою кровь, и, наверное, навсегда. Я пыталась предостеречь тебя, слабо, конечно, пыталась, потому ничего и не получилось. Потому и ухожу сейчас, когда ты еще в силе, не хочу уходить потом, когда все от тебя отвернутся. Мне нужен был ты сам, а не твое положение, но это до тебя, кажется, так и не дошло. Ты четко расписал людей по обязанностям: один должен поставлять кирпичи, другой – беречь от неприятностей, третий – шить одежду… Я долго пыталась в этом ряду отыскать свое место. И отыскала. Я нужна была для какого-то твоего душевного отдыха. Приятно провести время, передохнуть, переспать – что еще нужно, по твоим понятиям, от женщины? Так что я ничем от других твоих знакомых особо не отличалась, я тебя обслуживала. Хочу дать тебе совет – купи собаку, может, хоть ее ты полюбишь по-настоящему, людей ты уже никогда не полюбишь.

И последнее. Я беременна и решила родить. Рискну, ведь не совсем еще старая. Прощай! Надежда.

Тоненький, куцый листок дрожал в руке. Единственный человек, который любил Петра Сергеевича Козырина, а не его должность и положение, ушел. Больше таких людей не было.

33

Раз в месяц, не чаще, в редакции появлялся высокий и сутулый старик с белой окладистой бородой, зимой в длинном, старого покроя пальто и в бурках с калошами, а летом в просторной белой рубахе, широких брюках и сандалиях. Это был Аристарх Балабахин. С долгими отдыхами через каждую ступень он поднимался на второй этаж, подолгу стоял в коридоре, справляясь с одышкой. Отдышавшись, открывал дверь в кабинет редактора.

– Пыхтим? – спрашивал он Савватеева.

– Пыхтим, пыхтим, Аристарх Нестерович, давно не виделись. Располагайтесь, с чем пожаловали?

Балабахин без дела никогда не приходил. В руках у него всегда была старая, потертая и потрескавшаяся папка. Он раскрывал ее на коленях и доставал небольшие листки, исписанные старинным, с завитушками, почерком. Писал Балабахин о природе, о прошлом Крутоярова, о монетном дворе, который был построен здесь еще по указу Екатерины Второй, – словом, о том, что, по его мнению, должны знать все, но ни черта не знают и знать не хотят. Писал он и приносил свои заметки в редакцию двадцать с лишним лет. Никто в этих заметках не мог изменить ни слова, если Аристарх Нестерович не давал согласия. Всех новичков сразу об этом предупреждали: «Не дай бог, не рад будешь. Он и через десять лет вспомнит».

Выложив на стол редактора листки, просил:

– Ты уж, Пашка, посмотри, чтоб не хулиганили. А то о белках-летягах писал, там две строчки перепутали – вранье получилось.

– Аристарх Нестерович, так это ж лет семь назад было!

– Ну и что! Ты, Пашка, супротив меня зеленый еще, недозрелый, мне на девятый десяток шарахнуло. Слушай и не перечь!

Савватеев гасил в глазах плутоватые искорки, слушал и не перечил…

В тот день порядок прихода и ухода Балабахина был нарушен. Во-первых, он пришел без папки, а так как Савватеев еще болел, то он, узнав об этом, пошел не к нему, а, отыскав взглядом табличку с фамилией Агарина, открыл дверь в кабинет Андрея.

– Так это ты про хозяев жизни писал? Дай-ка гляну на тебя. Живой еще? Забеги ко мне вечером, поговорить надо.

И, не дожидаясь согласия, ушел. Андрей, удивленный приглашением, долго смотрел в окно. По центральной крутояровской улице, горбясь, но твердо, вышагивал Аристарх Нестерович, зорко поглядывал по сторонам. Резкий ветер дергал большую белую бороду, заносил ее на плечо, на просторную старую рубаху.

Вечером Андрей стоял у калитки небольшого аккуратного домика на одной из окраинных крутояровских улиц. Окна домика выходили прямо на излучину Оби. От противоположного берега на несколько километров расстилалась луговая пойма с кустарником. Огромный мир могучей реки виден был из окна как на ладони. Возле домика зеленел маленький садик, огороженный не штакетником, как у соседних домов, а жердями. Из садика стремительно, как стрелы, уходили вверх две высокие сосны.

Дом по-старинному делился на две половины: большая кухня с осадистой русской печкой и горница. Встретила Андрея хозяйка, еще бодрая, опрятная старушка, с удивительно черными, невыцветшими глазами на добром морщинистом лице.

– Ждет вас, поминал уж. Аристарх Нестерович, явились к тебе.

– Заходи, Агарин, заходи, – донесся из горницы властный голос хозяина.

В горнице, вдоль глухой стены, стояло несколько этажерок, плотно забитых книгами, рядом – широкий стол, непокрытый и некрашеный, сколоченный из широких плах. В большом деревянном кресле, тоже старом, некрашеном, сидел Аристарх Нестерович все в той же рубахе.

– Вот тут садись, напротив меня. Старуха, тащи самовар.

Пока хозяйка несла самовар, пока расставляла чашки, он молчал. И заговорил только тогда, когда она ушла.

– Давай определимся, о чем беседу будем вести. Я зря лязгать не люблю. Про статью твою хочу узнать, кто надоумил, как написал. Только не ври.

Андрей смешался. Что и говорить, необычное было начало. Аристарх Нестерович спокойно ждал, положив перед собой на стол руки. Они были у него такие же старые, серые и крепкие, как и широкие доски столешницы. Слушал внимательно, смотрел зорко, и Андрей, когда начал рассказывать, понял, что этого старика ни в чем не проведешь. Он сразу учует вранье. Рассказывал подробно, ничего не утаивал.

– Да-а, – неопределенно протянул Аристарх Нестерович и замолчал, по-прежнему строго осматривая Андрея, словно раздумывал – стоит ли говорить дальше. Решил, что стоит. Продолжил: – Я к чему у тебя выпытываю. В своих мыслях убедиться хочу.

– Ну и как?

– Убедился. Правильно мыслю.

– Интересно, о чем?

– Ты с беседы меня не сбивай. Степенно надо разговаривать, если хочешь, чтоб мысли в голове остались. Каждому слову время и порядок нужен. Так вот. Откуда вся эта жадность? А оттуда, что люди перестали на себя работать, перестали на себя надеяться. Надеются только на деньги да на машины. Отсюда и жадность, потому как умом не выросли.

Андрей чуть было не спросил, какой же вывод из сказанного хочет сделать Аристарх Нестерович, но вовремя сдержался, вспомнив, что перебивать его нельзя. А тот продолжал дальше:

– Машины строим быстрей, чем люди умнеют. Машин много, а люди глупые, вот и стараются побольше себе набрать, надо же глупость свою прикрыть чем-то.

– При чем здесь машины? – не выдержал Андрей. – Ими надо только по-умному распоряжаться.

– Вот-вот, а распоряжаются по-дурному. В большом и в малом. Разве не дурь – столько бомб понаделали. Дико ведь это, противоестественно существу человеческому – своими руками убийство себе готовить. Это как веревку в сарае наладить с петлей и самому туда голову сунуть. Это в большом. А в малом: если бы тот же Козырин землю пахал да пешком по ней ходил, тогда бы он понял, для чего человеку жизнь дана, тогда бы ему машины да роскошь не нужны стали. Не-е, не в машинах наше спасенье.

– Так в чем же, по-вашему?

– В земле. В ей, родимой. Тут вот недавно Петька Вохринцев, сосед мой, рассказывал. Сердцем он мается. Сорок лет мужику, я в такие годы и не знал, где оно находится. В девять часов как сядет в конторе бумаги писать, так до вечера и пишет. А водку пьет, паразит, табак курит, снег от ограды откидать не может. Уставится в чертов ящик – весь вечер как привязанный. Моя бы воля, я бы все ящики разломал. Ну, это к слову. Речь-то о Петьке. Поехал он в город, к большому профессору, какой по сердечным болезням. Тот покрутил его, повертел и говорит Петьке напрямки, резкий, видать, мужик. Жить, говорит, хочешь? Петька засикотил – ну кому жить не хочется? Я, говорит, за деньгами не постою, любое лекарство достану. А профессор ему отвечает, что лекарства не нужны. У Петьки глаза на лоб. А он ему вот так: если жить хочешь, поезжай домой, бери лопату и копай. Копай, копай и копай. С этим и выпроводил. Каково? А?

Аристарх Нестерович захохотал, прищуривая свои строгие и внимательные глаза.

– Во мужик, ох мудрый. Всем теперь в руки надо лопату, всех в землю носом. Нюхайте и копайте, если жить хотите. От ящиков надо оттаскивать, из машин выкидывать. На земле наше спасенье.

Андрей хотел было возразить, но Аристарх Нестерович предупреждающе поднял руку и не дал сказать.

– Знаю, Агарин, ты сейчас меня переубеждать начнешь. Дескать, от машин польза. Ну какая польза Петьке, что он в ящик смотрит? Да он глупее стал, чем был. Ты со мной не спорь, не траться зря. Я не для того думаю, чтобы меня потом на другой лад настраивали. – Хохотнул, прищурив глаза. – Прошлым летом к нам ученые из академгородка приезжали. Интересные ребята, умные, стариной занимаются. Неделю, наверное, ходили, все меня расспрашивали. Так вот один, Игорьком кличут, переубедить хотел. И так втолковывает, и эдак, а я – ну ни с места. Тогда он мне и выложил. Вы, говорит, Аристарх Нестерович, человек незаурядный, оригинальный, но в голове у вас ужасный винегрет из верных наблюдений и ложных выводов. Отступился парень, кандидат наук, между прочим. Ну, на сегодня серьезных разговоров хватит. Приходи еще, у меня полторы недели осталось.

– Как полторы недели?

– Да так. В другой раз скажу.

Домой Андрей возвращался поздно вечером. Шел и пытался сообразить, сколько же пришлось на одну жизнь самых разных событий. Даже не укладывалось в голове, что этот человек, с которым он только что разговаривал, жил уже тогда, когда пали твердыни Порт-Артура и загудел красный ветер девятьсот пятого года. Страшные войны, нэп и коллективизация, культ личности и времена волюнтаризма, атомная бомба и первый космонавт – все на памяти одного человека!

Балабахин пробудил в Андрее сильное любопытство. И теперь почти каждый вечер он приходил к нему. Аристарха Нестеровича заставал на лавочке перед домом. Поставив толстую березовую палку между колен, он молча смотрел на реку.

Сегодня Аристарха Нестеровича на лавочке не было. Андрей подумал, что старику, может, нездоровится, и хотел уже повернуть назад, но передумал. Вера с учениками ушла в поход, тетя Паша уехала к родне в гости, дома одному сидеть не хотелось, и, поколебавшись, он толкнул калитку балабахинского дома.

На низеньком крылечке, пригорюнившись, сидела супруга Аристарха Нестеровича, чем-то крепко расстроенная. Увидев Андрея, она приподнялась и всплеснула руками.

– Он, Андрюшенька, а у нас-то чё тут второй день творится! Беда, да и только. Я уж по правде забоялась. Не дай бог.

– Что такое?

– Племянник у нас, из деревни, привез старый телевизор в магазин сдавать, новый покупает. А там, в магазине-то, не принимают их, что ли. Он и не стал ждать. Новый купил, а старый нам поставил. Вот Аристарх Нестерович, – старушка всхлипнула, – второй день сидит перед им, не отходит, с самого начала до самого конечика все смотрит. Не оторвется. И дразнится, и ругается, прямо как ребенок… Да ты сам глянь, Андрюшенька…

В горнице у Балабахина в глаза сразу бросилась перемена: деревянное кресло было сдвинуто к этажеркам с книгами, широкий стол с непокрытой столешницей перекочевал к окну, теперь на столе стоял старый, поцарапанный телевизор, уставя в глубь горницы мигающий экран.

Молодой диктор, приятно улыбаясь, что-то говорил с экрана. Аристарх Нестерович, поставив между ног толстую палку, сидел на кресле, не откинувшись, как раньше, на спинку, а подавшись вперед, и воспаленными стариковскими глазами смотрел на диктора.

– Хорошо развитая художественная самодеятельность, – лилось с экрана, – позволила решить проблему свободного времени…

Аристарх Нестерович хмыкнул, сложил костлявый кулак и выкинул вперед свою длинную руку:

– На-ка, братец, выкуси, меня на мякине не проведешь. Песенки попели – водку халкать перестали. Кому другому скажи. – Опустил руку и сердито добавил: – Тошнотик, учить вздумал. У нас тут завод ремонтировали, три дня хлеба не было. А водка – всегда, хоть залейся. Про это скажи. Ладно, дальше поехали, я тебе еще пару шпилек воткну.

Он снова стал собранным, внимательным и снова, не отрывая глаз, смотрел на диктора.

– Здравствуйте, Аристарх Нестерович! – Как себя ни сдерживал Андрей, он широко улыбнулся.

Хозяин резко вздернул вверх брови, сердито хмыкнул, заметив улыбку гостя.

– Ты, Агарин, не лыбься. Я еще не тронулся. Не мной придумано, – поднял вверх палец, – чтобы бить врага, надо его знать до родимого пятнышка на заднице. Ладно, выключи ящик, я отдохну. – Прижмурив глаза, потер их ладонью, устало вздохнул: – Понимаешь, Агарин, двое суток в этот ящик пялился и в два раза глупее стал.

– А зачем тогда смотрите, Аристарх Нестерович?

– Хы! Зачем? Не потому уж, конечно, что ящик полюбил. Себя хотел проверить – правильно думал или нет. Правильно! Ох, а легко-то как без него, будто заново на свет божий выполз.

Аристарх Нестерович поднялся с кресла, распрямил с хрустом плечи, отставил палку, прошелся по комнате.

– Ты только про ящик не звони, а то наши дураки все по-своему перевернут, скажут: Балабахин того немного… Чай пить будем? Покличь-ка старуху, пусть самовар сгоношит.

Но супругу Аристарха Нестеровича, которая вошла следом за Андреем на кухню и все слышала, не надо было ни о чем просить. Обрадованная донельзя, что телевизор наконец-то выключен, она уже торопливо суетилась у самовара. Еще не веря, что все устроилось, еще бросая испуганные взгляды на телевизор, расставляла на столе чашки, вазочки с вареньем, а Аристарх Нестерович прохаживался по комнате, расправлял плечи, хыкал, сосредоточенно о чем-то думал.

Чай у Балабахина был особый: крутой, запашистый. Готовили его, добавляя зверобой и душицу. Чай был такой, что хочешь не хочешь, а будешь пить его степенно, покряхтывая и благодушествуя. Аристарх Нестерович вытирал пот со лба, и воспаленные глаза принимали у него обычное выражение. Супруга совсем успокоилась и ушла поливать огород, оставив их вдвоем.

Плыл за окном летний вечер, знойный, не приносящий прохлады. Кусок Оби, видный в окно, блескуче алел от закатного солнца, истома и усталость слышались в легких шагах наступающих сумерек. Далекий-далекий, как из другого мира, доносился из-за поворота реки гудок буксира.

– Благода-а-ать… – Аристарх Нестерович откинулся на спинку кресла, прижмурился. И впервые за время их короткого знакомства нарушил установленный порядок. – Сегодня без беседы обойдемся. Запурхался я с этим ящиком, устал. А у тебя он есть?

– Есть, конечно.

– Выбрось – умнее станешь. Я еще погляжу свой, шпилек повтыкаю щелкоперам и выкину. Все, Агарин, давай расходиться.

На улице висели редкие летние сумерки. На западе осталась одна длинная узкая полоса, она казалась огромным кровяным разрезом на темно-синем плотном теле неба. Плавился, играл алый свет, не перескакивая через ровные края разреза.

– Гляди, Агарин, – остановил его на крылечке Аристарх Нестерович. – Гляди. Видишь, полоса красная? Второй раз за месяц такой закат, я специально смотрел. И второй раз кажется, что это окошко куда-то. Тебе не кажется?

– Да нет, что вы, Аристарх Нестерович.

– Значит, только для меня. – Зажав в кулаке, свернув на сторону белую бороду, он долго еще смотрел на запад. – Ты знаешь затончик на Оби, за тем местом, где теперь купаются?

– Знаю.

– Приди-ка в воскресенье после обеда да лодку возьми, на рыбалку с ночевкой меня свозишь. Свозишь?

– Пожалуйста, какой разговор!..

Обь плавилась от зноя. Лето, солнце – в самом зените. Листья у ветел закручивались в трубочки, и какие-то жучки лепили в них липкую паутину. Песок обжигал босые ноги, плотно прилипал к влажному телу. И ничего нельзя было в такой день придумать лучше, чем нырнуть с головой в прохладную воду, ощутить на себе упругое течение, вынырнуть, глотнуть воздуху и крепкими, сильными саженками поплыть навстречу стремнине, а потом перевернуться на спину и, отдыхая, тихо спуститься вниз по течению.

Народу на крутояровском пляже было густо. Воскресенье, жара. Аристарх Нестерович расположился возле маленького затончика, отгороженного от песчаной полосы густым тальником. Здесь было не так знойно, а главное, не толкались люди. Аристарх Нестерович оглянулся, снял белую просторную рубаху, закатал до колен штаны и забрел в нагретую солнцем воду затончика. Плескал на волосатую грудь, на бороду, с удовольствием крякал. Вода ласкала, что-то давно забытое, детское испытывал он.

Здесь и нашел его Андрей, подогнав к затончику весельную лодку. Был он в одних плавках, только что искупался, и загорелое, налитое мускулами тело еще серебрилось капельками воды. Аристарх Нестерович вытер рубахой мокрое лицо, оглядел улыбающегося Андрея, радостного и возбужденного от недавнего купания, вздохнул, полез в лодку.

– Давай на ту сторону.

Андрей резко развернул лодку и, чтобы не так далеко снесло, направил ее наискосок, широко закидывая весла. Причалил он на песчаной косе, Аристарх Нестерович опустил босые ноги в воду, зажмурился и повернул лицо прямо к солнцу.

– Вот за это, Агарин, спасибо. Два года здесь не был. Доставай закидушки, рыбачить будем.

После паводка на косе осталось большое, длинное бревно, гладко вылизанное водой. Возле него Андрей и сложил нехитрый багаж. Размотал закидушки. Раскрутил над головой упруго посвистывающую леску с тяжелым свинцовым грузилом на конце, отпустил ее, направляя подальше от берега. Грузило звонко блямкнуло. Аристарх Нестерович не торопился, медленно разбирал закидушку, медленно насаживал на крючки червей, долго примеривался, прежде чем закинуть. Рыбалка доставляла ему удовольствие, которое он хотел продлить.

Клев был отменный. Тоненький прутик, воткнутый в песок у самой воды, то и дело качался от подрагиваний привязанной к нему лески. Они оба так увлеклись, оба так забылись в азарте рыбалки, что даже не заметили, как наступил вечер, спала жара и у реки стало прохладно. Из низкого густого ветельника на косу потянулись комары. Нудно заныли.

– Агарин, шабаш. Комарье съедает. Пали костер, будем щербу варить.

Аристарх Нестерович скрутил свои закидушки, сел на беседку в лодке и долго, не оглядываясь, смотрел на реку. Пляж на другом берегу опустел. Дневные краски померкли, теперь течения не было заметно, казалось, что река неподвижно стоит на одном месте, как и деревья на ее берегах.

Весело горел костер, огонь, вскидываясь высоко вверх, быстро, сноровисто поедал сушняк, нагретый за день на солнце. Скоро в котелке закипела уха, а старик все сидел в лодке, спиной к костру, смотрел на реку, и резко, ярко белела его рубаха.

Когда Андрей его позвал, он медленно, словно недоумевая – откуда здесь человеческий голос? – повернул голову, от света костра его большая борода заалела. Аристарх Нестерович поднялся во весь рост, пошел к огню, и в эту минуту, бородатый, в белой просторной рубахе, высокий и костлявый, здесь, на берегу большой реки, озаренный сполохами, он напоминал древнего старца из пустыни, одного из тех, которые испокон веков искали на Руси идеал для взбудораженной, изболевшейся души. Словно только сейчас он вышел из своей пустыни, чтобы сказать людям что-то самое главное, такое, о чем они до сих пор не подозревали. Но старец тихо и устало опустился на землю, буднично спросил:

– Щерба поспела?

– Готова, Аристарх Нестерович. Как в лучших домах Лондона и Парижа.

– Присказка дурацкая. Не говори больше. А вот за то, что привез сюда, поклон тебе, Агарин. Попрощаюсь с летом красным.

– Да вы что, Аристарх Нестерович, зачем прощаться, еще приедем.

– Хы! Прощаюсь, и все. Самое первое, что в жизни помню, – мать и реку. Так-то. Давай свою щербу.

Костер прогорал, пламя опадало ниже, но от углей становилось жарче. Пришлось даже отодвинуться. Короткая летняя ночь хоть ненадолго, но вступала в свои права. Стушевывались верхушки ветел, берега сливались с водой, и река обозначалась теперь только звонкими в тишине всплесками крупных рыб.

Необычно молчалив, задумчив был сегодня Аристарх Нестерович. Мало походил на себя прежнего. Андрей, чувствуя это, не заводил разговоров. И было странно, что они сидели у костра молча. Невидимое, незаметное, как река сейчас, текло над ними время. Минуты, часы…

– Над телевизором-то смеешься? – кажется, совсем не к месту спросил Аристарх Нестерович резко, сердито. – Ладно, не ври, сам знаю, что смеешься. Со стороны, конечно, дурак дураком, с ящиком в поддавки. Все новое искал, все думал, что вот-вот… Теперь точно знаю – нет ничего нового. Ни в машинах, ни в ящиках. Все – ерунда. Прощаюсь вот сегодня. И думаю – что там, в прожитом, главного осталось? Чему больше всего радовался? Даже по полочкам разложил. Больше всего помнится, как натруженные руки гудят, самую большую нежность испытывал, когда на спящего ребенка смотрел, самое большое наслаждение, когда к телу любови своей прикасался, больше всего глядеть нравилось на реку и траву зеленую, слушать больше всего любил, как птицы поют на зорьке. Вот что самое главное за свою жизнь постиг. А я много чего видел и много чего делал. Я ведь еще в Гражданскую здесь партизанил, до Дальнего Востока потом ходил, в коллективизацию колхозы организовывал, в эту войну день и ночь работал. Все думал – вот это перетерпим, вот это перейдем, а там и люди другими станут. Ни злых, ни жадных не будет. А они есть, и меньше их не становится, наоборот, духом хиреют, некоторые в пьянство ударились… Вот и пришел к думке – по-другому, от земли, надо их переделывать. Иначе беда. Траву стопчут, земляника бензином будет вонять, баб каких попало на скорую руку станут миловать, ребятишек рожать разучатся, птиц потравят или перебьют. Как только это сделают, так ни стыд, ни совесть не нужны будут. Не маши руками, Агарин, не маши, молчи. Я так думаю. А ты как хочешь думай. В свою веру не обращаю.

Аристарх Нестерович, как всегда, не хотел слушать никаких возражений. Шевелил веткой остывающие угли костра и бормотал, уже для самого себя:

– Вот и кончились мои полторы недели. Продержался, с рекой успел попрощаться.

– А почему полторы недели, Аристарх Нестерович?

– А столько я себе отмерил. Больше ноги ходить не станут. Теперь лягу на топчан и буду смерти ждать. Силы, какие мне дадены были, потратил. Пора.

Ночью Аристарх Нестерович почти не спал. А рано утром, дождавшись восхода солнца, заторопился домой. Андрей долго смотрел ему вслед, когда он уходил спотыкающимся, шаркающим шагом по пустому берегу крутояровского пляжа.

Андрей вернулся к лодке, оттолкнул ее, выплыл на середину реки и бросил весла. Обь, еще окутанная жидким туманом, подхватила лодку, плавно понесла вниз.

«Вот тебе и поддавки с телевизором, – грустно размышлял Андрей, находясь под впечатлением признания Аристарха Нестеровича. – Верил человек, что еще при своей жизни увидит новых людей. Беда, что она коротка, наша жизнь, слишком коротка. И надо успевать делать в ней свое дело, то, ради которого ты родился. И верить, обязательно верить, что если не при твоей жизни, так при жизни других, кто придет следом, не будет ни лжи, ни подлости, ни тупоумия. Но для того, чтобы вырос этот урожай, надо готовить землю. Работать и работать на ней, под палящим солнцем, под проливным дождем, под холодным снегом, работать не покладая рук, не зная ни сна, ни отдыха. А вера, она на всех одна, и новую, как и велосипед, не изобретешь…»

Так Андрей думал, но в этих его мыслях чего-то еще недоставало, не было еще какой-то последней точки. И только потом, когда уже прошло несколько дней, он понял: надо, чтобы эти мысли вошли в кровь, стали собственной неотделимой плотью.

34

Ноги гудели, шагали неуверенно, не подчиняясь желанию, словно существовали отдельно, сами по себе. Вера иногда останавливалась и оглядывалась, переводила дух. Сиял солнечный, но прохладный денек, какие выдаются летом после долгих дождей. Воздух в лесу был влажный, с густым подмесом грибного запаха. Солнце просекало стройный, подбористый сосняк, дробилось и падало на землю узкими, длинными полосами. Брусничник под ногами едва слышно шуршал.

– Андрей, – не выдержала и взмолилась наконец Вера, – давай передохнем. А то я сейчас упаду. Упаду и не встану. Тогда понесешь меня и мое ведро. Никогда бы не подумала, что ты такой жадный.

– Не жадный, а азартный. Это у меня с детства, даже тетя Паша не могла обогнать. Лучший добытчик был.

Андрей тоже остановился. Поставил на землю два ведра, скинул с плеч лямки объемистого рюкзака и удивленно оглядел свою ношу, словно самому себе задавал вопрос: зачем столько? И представил, как бы ответила тетя Паша: «Запас, он сроду карман не тянет».

В первый раз отправился нынче Андрей за грибами. И – обо всем забыл. Его охватил такой азарт, что он даже не отдыхал, замотал Веру и опомнился лишь тогда, когда вся тара оказалась полной. Двинулись в обратный путь, но, как назло, цепкий взгляд Андрея ухватывал то краешек сухого груздя, торчащий из-под серых сосновых иголок, то бок коренастого белого гриба. Андрей в отчаянии смотрел себе под ноги.

– Слушай, – смеялась Вера. – Предки у тебя ведь кержаки были? Они, наверное, жадные до ужаса? Значит, ты в них пошел.

– Да что ты понимаешь! Кержаки! Они прежде всего работники были великие.

– Работники, но… жадные. Ладно, кержачок, давай я тебя поцелую.

Губы у Веры были измазаны черникой, но пахли они почему-то смолой. Лежали вокруг солнечные полосы, ветер с шумом прокатывался по верхушкам сосен – все сливалось с приятной усталостью тела, и не было выше наслаждения, чем лечь на землю, вытянуться во весь рост, закрыть глаза и отойти в полудрему.

– Андрей, я недавно подумала, что мне всю жизнь придется жить в Крутоярове. Подумала – и ни капли не пожалела.

– А с чего ты решила, что мы всю жизнь будем жить в Крутоярове?

– Я тебя не могу представить в другом месте. Только здесь. Прочно, надежно.

– По-кержацки?

– Не знаю по-каковски, только прочно. Я серьезно говорю.

– Прочно, да не совсем, у меня вот тут не все укладывается, – Андрей постучал по лбу ладонью. – Не понимаю…

Вера его не переспрашивала, она знала, о чем речь. После статьи, после памятного бюро он часто теперь повторял – не понимаю.

И Веру теперь уже не отпускал страх за него, она снова и снова уговаривала Андрея забыть, отступиться, но чувствовала: ее слова до мужа не доходят.

А Андрей в эти дни не переставал думать о словах Аристарха Нестеровича и о самом себе, и чем больше думал, тем сильнее было предчувствие, что та последняя точка, которой ему так не хватало, скоро будет поставлена. Точка после окончательного выбора своей собственной, выстраданной дороги по жизни.

Они лежали в траве и молча смотрели на маленький кусок неба, видный между верхушками сосен, и, хотя там не было даже крошечного облачка, все равно казалось, что небо плывет, движется, отливая прозрачной голубизной. Закроешь глаза, а плавное движение продолжается. Вера и Андрей не заметили, как уснули.

– Вот это грибники, я понимаю! – прямо над ними раздался голос, и кто-то восхищенно поцокал языком. – Набрали, донести не могут.

Андрей открыл глаза и увидел Савватеева – в кирзовых сапогах, в грязноватом легоньком пиджачке, в старенькой кепке, из-под которой выбивались седые волосы.

– Здравствуйте, Павел Павлович.

– Здоров. Прикемарили с устатку? После такой добычи не грех поспать. А я вот сегодня заленился, набрал всего ничего. Кружится голова, не могу в наклон.

Он поставил маленькую корзинку, наполненную крохотными, с пятак, маслятами, и сам присел рядом.

– Загонял он вас, Верочка?

– Ой, не говорите, ног не чувствую, как будто не мои.

– Ну, тогда хотите или нет, а пойдем ко мне в гости. Нефедыч должен скоро подъехать, он вас отвезет. А то тащиться через все Крутоярово. Что, двинулись?

Довольно быстро добрались до дома Савватеева, который стоял на окраинной улице, почти в самом бору. Дом большой, старый, с почерневшими стенами, с сухим запахом. Окна, закрытые пожелтевшими газетами, не пропускали солнечного света, и в комнатах было прохладно.

– Садитесь, отдыхайте, – суетилась Дарья Степановна. – Я сейчас.

Рядом с высоким, сутулым мужем она, маленькая, быстрая, казалась подростком.

Мебель в комнате была старая: шифоньер, комод, стол на толстых резных ножках – все крепкое, прочное, застеленное вышитыми салфетками. На комоде – патефон, стопка пластинок в выцветших конвертах. За всем – недавняя вроде, но уже сильно отличающаяся от сегодняшней жизнь. Внешне она словно замерла, но это только внешне, потому что хозяева жили не в прошлом, а в настоящем. Пал Палыч дотошно расспрашивал о редакционных новостях, сердито выговаривал за опечатку на первой полосе и, обрывая самого себя, тут же сетовал, что июль нынче был сухой и хлеба прихватило жаром.

Вера ушла на кухню вместе с Дарьей Степановной. Савватеев, как только они вышли, резко повернулся и спросил:

– Я вот что, Андрей, напрямую – ты весь район в свои враги записал или половину?

– А вы хотите, чтобы я теперь бегал и плясал от радости? – Андрей тяжело вздохнул. – На душе погано, понимаете, Павел Павлович, погано. Кому верить?

– Себе надо верить, людям. Я тоже через такое прошел, но весь район во враги не записывал.

Андрей догадался, что Савватеев позвал его к себе не только передохнуть, что это наиболее удобная минута, когда можно о многом спросить, многое для себя выяснить.

– Павел Павлович, а верно, что исключали вас из-за Воронихина, когда заступились за него? Если удобно…

– А что ж тут неудобного. Был такой случай в биографии, Воронихин тогда председателем работал в колхозе. Подсчитал, сколько ему кукурузы надо будет, посеял, а все остальное – под хлеб. Нашлась добрая душа, доложила. Воронихина – в райком, с председателей долой. Я на бюро кричал – охрип. Но – большинством голосов. Помню, бюро уже вечером закончилось, пришел к себе в редакцию и не могу успокоиться, трясет всего. Что я мог сделать в моем положении? Схватил авторучку, накатал статью, напечатал в областной газете. Ну и всыпали мне тогда! Председатель райисполкома, помню, кричал – кроме топора ты у нас ничего не получишь! Напугал! Пошел в леспромхоз простым лесорубом. А потом волюнтаризм осудили, партбилет мне вернули, посадили на старое место. У нас бригадиром лесорубов Мешков был, хороший такой старик, все уговаривал меня остаться. Плюнь, говорит, на писанину, у тебя руки золотые, работай да работай.

Павел Павлович невесело улыбнулся, запустил пятерню в седые волосы, крякнул:

– Вообще-то ни о чем не жалею.

– А вы не задавали вопрос: почему так случилось, почему все быстро забывается? Хотя бы этот же Воронихин…

– Задавал. И не раз. Только я тебя наперед послушаю. Лады? Выкладывай, что думаешь.

Такого поворота Андрей не предвидел, и еще раз убедился, что пригласил его Савватеев для серьезного разговора. А Павел Павлович внимательно смотрел на него, ждал. И Андрей решил выложить все, ничего не оставляя за душой.

– Я как нараскоряку живу после этой истории. Многого не могу понять, просто в голове не укладывается. Вот взять нашего Воронихина. Ведь он жулика берет под крыло, а для людей у него совсем другое. Как понять, что почти у каждого крутояровского чиновника свой особняк, квартир им уже мало. А они ведь – послушаешь – высокие слова говорят. А народ чинушам этим не верит, потому что знает: для трибуны у них – одно, для жизни – другое. Проклятые ножницы получаются, которые знай стригут…

– Стоп! – Павел Павлович коротко, но увесисто, так, что брякнули чашки, хлопнул по столу. – Теперь я знаю, что ты дальше будешь говорить. И наговорить можно много. Да, мы, старшее поколение, не безгрешны, мы ошибок действительно немало понаделали, до сих пор икаем от них. Вот подсчитали – сколько у нас на войне убито. А подсчитать бы, сколько всякие перегибы у нас равнодушных и ленивых наплодили, кто привык на пене большой волны жить. Вот в чем суть. Это надо, необходимо знать. И надо знать, почему это случилось – правду хотели обогнуть. А называется она, эта правда, ленинскими нормами партийной жизни. Вот вы ахаете: ах, нас разочаровали, ах, мы какие бедные! Нам идеальный мир нужен, а его таким не сделали! Ах, ах! Почему же вы, сукины дети, другое забываете – мы для вас войну выстояли, мы для вас сорок лет мирное небо храним, вы, наконец, не знаете, что такое хлеба нет, не знаете, что такое обуть-одеть нечего. Мы для вас главное добыли, а вы в этом главном порядок наводите, какой мы не успели. Работать этими пальцами надо, работать, а не по сторонам показывать. Правда, правда… ее по-разному можно повернуть. У нас сейчас столько правдолюбцев наросло, хоть с литовкой косить заходи. За рюмкой, в теплой квартирке они тебе все выскажут: и начальство заелось, и блат живьем жрет, запились все, скурвились. И случаи точные приведут – опять же правда. Посудачат, как бабы у прясла, и со спокойной душой спать пойдут. Они могут только поговорить о правде, а сделать для нее ничего не сделают. Пороть надо таких правдолюбцев, пороть, как сидоровых коз, пока не обмараются. Беда в том, что забыли мы хорошее слово – бороться. Бороться, а не слюни пускать, не ждать дядю со стороны. Да, тяжело, ты на своей шкуре понял, но если каждый честный хоть по одному такому доброму делу сделает – у нас не будет того, о чем ты говорил. Мы не имеем права жить сейчас вполсилы и брюзжать, за нашими спинами столько костей и крови, что, если мы будем только брюзжать, нас надо тогда просто к ногтю. Ведь это равносильно тому, что на могилу к родителям прийти и плюнуть. Миллионы людей головы положили, чтобы вы были смелыми и честными. И работящими – это главное. Понял?

Он надолго замолчал, сердито прихлебывал чай. Андрей тоже молчал, понимая, что у Савватеева есть еще какое-то последнее слово. И не ошибся.

Павел Павлович отложил в сторону ложку, отодвинул пустую чашку, нахмурился:

– Вот это я тебе, Андрей, и хотел сказать. Это мое, как раньше говорили, духовное завещание. Как сыну…

Он снова надолго замолчал. А когда приехал Нефедыч, попрощался необычно тихо и задумчиво. И Андрея вдруг кольнуло горькое, острое предчувствие беды.

35

От машины, нагретой мотором и солнцем, пыхало жаром, к капоту нельзя было прислонить руку. И хотя рядом, в нескольких шагах, стоял густой березовый колок, от него не чувствовалось свежего дыхания. Сухой, прокаленный воздух не двигался и звенел. Ровная стена хлебов золотистого цвета не шевелилась. Через несколько минут первозданную тишину, хрупкую, как ледок, предстояло нарушить. Иван Иванович Самошкин высунулся из кабины своего комбайна, и его сильно загорелое лицо от контраста с чистой белой рубашкой показалось совсем черным. Он поправил воротничок, окинул взглядом выстроившиеся рядом «Нивы» своего звена и негромко спросил:

– Ну что, поехали?

– Иван Иваныч! – крикнул парторг, подмигивая Андрею. – Рубашки-то на минуту не хватит, другую бы надел, потемнее.

– Да старуха, черт бы ее подрал, – засмущался Самошкин. – Одень да одень. Ну ладно, поехали!

Самошкинская «Нива» взревела и плавно двинулась к обкошенной кромке поля. Медленно опустилась жатка и тронула первые стебли пшеницы, они вздрогнули тяжелыми колосьями, обвалились вниз. Взревели остальные комбайны, поле загудело. Самошкинская «Нива» окуталась пылью, ее даже не было видно в серой туче – «плакала» белая рубашка. Но такой уж он человек, Иван Иванович Самошкин, тридцать пятую жатву начинает в белой постиранной и выглаженной рубашке, которую потом разве что на ветошь можно употребить.

Проехал мимо комбайн угрюмого и молчаливого Лехи Набокова, махнул рукой с мостика Серега Костриков и, перекрывая шум моторов, успел крикнуть Андрею:

– К вечеру подъедь! Твою деляну будем убирать, весной сеял, помнишь? Рядом с собой посажу!

– Ого, – удивился парторг, оборачиваясь к Андрею. – Так тебе, оказывается, еще зарплату надо платить.

– Обойдемся без зарплаты, в порядке шефской помощи, – отшутился Андрей.

Комбайны выстроились один за другим, ступеньками. Скоро следом за ними тронулся первый грузовик, колеса примяли свежую стерню, проложили по ней широкие полосы, и они ослепительно золотисто вспыхнули.

Необычное слово – страда. Оно родилось, наверное, от слова «страдать». Страдать за весь год своих трудов. Только после страдания можно понять цену настоящей радости.

Погода словно решила побаловать тех, кто работал сейчас на полях. Дни установились жаркие, безветренные, солнце неистово пекло с самого утра до заката, деревья и трава по обочинам дорог перекрасились в серый цвет, а над самими дорогами, которым долго теперь не знать покоя, почти сутками висела пыльная завеса, и в бору, где она была особенно густой, грузовики шли с зажженными фарами.

Район пропах хлебом, как и это поле, на котором стояли сейчас Андрей с парторгом и по которому двигались, уходя к дальним колкам, уже тронутым желтизной, комбайны самошкинского звена. Пожилой возница на смирной лошадке, лениво отмахивающейся хвостом от мух, привез бочку с водой, напоил их из большой железной кружки и был не прочь потолковать за жизнь, сворачивая огромную, похожую на палку самокрутку, но Андрей торопился, ему надо было еще успеть в два хозяйства, чтобы завтра дать репортаж о начале уборки в районе. Он наскоро попрощался с парторгом и, поторапливая Нефедыча, который уже успел задремать на заднем сиденье своего «газика», поехал дальше.

К концу дня, грязный и пыльный, с распухшим блокнотом и полностью отснятой пленкой в фотоаппарате, он попросил Нефедыча еще раз заехать в Полевское, к комбайнам. Тот пробурчал в ответ что-то непонятное, впрочем, о смысле бурчанья нетрудно было догадаться, но с трассы все-таки свернул.

Поле, еще в обед колыхавшееся тугими колосьями, сейчас казалось пустым, только гряды соломы перечеркивали его неровными извилистыми волнами. Комбайны уже ходили, один за другим, у дальних колков. Чтобы не слышать недовольного бурчанья Нефедыча, Андрей вышел из машины и пошел пешком через поле. Стерня под ногами сухо хрустела и отдавала сухим пыльным запахом.

Сегодняшняя поездка что-то стронула в душе Андрея. Все дни, прошедшие после бюро, он жил в злости и отчаянии, ему иногда казалось, что он все еще сидит в той глубокой и темной яме и не знает, как из нее выбраться. Были даже минуты, когда, кажется, он готов был полностью согласиться с Верой и на всех плюнуть: на Козырина, на Авдотьина, на Рябушкина, плюнуть и забыть, жить спокойно. А когда уж сильно подопрет чувство злости, ругать всех подряд, вымещая на них и на районных порядках свое недовольство. Ведь многие так и делают. Но вставал перед глазами Пал Палыч, звучали в памяти его слова, и Андрей снова начинал метаться в поисках ответов на мучившие его вопросы.

А сегодня, глядя на мужиков, на своих старых знакомых, которые начинали еще одну жатву, он вдруг понял – в его душе что-то сдвинулось и яма уже не казалась такой большой и глубокой.

Из копны соломы на ходу выдернул срезанный пшеничный стебель и, покусывая его, прибавил шагу, направляясь к дальним колкам, откуда доносился упругий гул моторов.

Скоро его обогнал «москвич» с кузовом, который мужики называли каждый на свой лад: «шиньон», «горбатый», «тещин подарок» и даже «половник» – на нем комбайнерам везли ужин. По стерне «москвич» ехал медленно, и Андрей успел разглядеть, что в кабине, рядом с шофером, сидит знакомая полная повариха. Она тоже узнала Андрея и помахала рукой, приглашая к ужину.

Ужинали комбайнеры быстро, компот допивали, уже стоя на ногах, торопливо закуривали, так же торопливо затягивались, затаптывали окурки и спешили обратно к своим местам.

Серега задержался.

– Андрюха, поедешь свою деляну молотить? Давай на мостик!

Комбайн, еще не остывший от дневного зноя и от жара мотора, был покрыт толстым слоем пыли. И когда двигатель снова взревел, пыль зазмеилась по боковинам, словно живая. Андрей следом за Серегой заскочил на мостик. Перед ними стояла сплошная стена густой, налитой тугими колосьями пшеницы. Стебли не шевелились, сливаясь друг с другом, сплошным серо-золотистым ковром уходили вдаль, к трассе, по которой без остановки шли сейчас машины.

– Собственный урожай. – Серега оскалил ослепительно белые зубы на чумазом лице и засмеялся. – Секешь, Андрюха?! Первый урожай, свой, собственный. Не фунт изюма.

Жатка опустилась, и комбайн двинулся вперед, в бункер пошло зерно. Широко раскрытыми глазами смотрел Андрей на убывающий хлебный разлив, на сосредоточенное и даже какое-то злое лицо Сереги, на ползущие впереди комбайны, и ему казалось, что сейчас он соединяется со всеми и со всем, что было и жило на этом поле. Неужели молотят хлеб, который он помогал сеять весной? Сеять ему приходилось и раньше, и убирать вот так же приходилось, но чтобы это был именно тот хлеб, к которому сам приложил руки, – такого еще не было! А эти мужики сеют и убирают его каждый год, сеют и убирают даже тогда, когда их чем-то обидели и даже если они в чем-то разочаровались. Перед ними дело, и они не могут его бросить, потому что за них его делать никто не будет. А он с этими мужиками одной крови, так какого же черта он распускал слюни и собирался убегать в сторону?! Ведь и его работу за него никто не сделает. Если уж начал, доводи до конца, хоть до какого, но – до конца, чтобы потом можно было сказать: я сделал все, что было в моих силах.

– А, как? – не переставал скалить зубы Серега, широко открывая рот, чтобы перекричать гул мотора. – Чуешь силенку?

– Чую! – так же громко кричал ему Андрей.

Из дальних и ближних колков быстро и незаметно выползли сумерки, окутали поле, и оно скоро осветилось лучами фар. Лучи покачивались и ползали по стерне, по еще не скошенным хлебам, словно что-то искали на ощупь и никак не могли найти. Бункер был уже полный. Серега остановил комбайн, посигналил, выключил мотор и выругался – машина запаздывала.

– В штаны там наложили, что ли, еле шевелятся?!

Вытащил из кармана большой грязный платок, вытер им чумазое лицо, откашлялся и сплюнул черную слюну.

Вдали замаячили прыгающие лучи – шла автомашина с зажженными фарами.

– А, вот, разродились наконец! Ну, давай, Андрюха, с машиной доедешь. Слушай, – Серега замялся, махнул рукой. – Короче, толковали седни с мужиками, хотели тебе сказать, да так получилось. Короче, помнишь, весной на тебя бочку покатили, ты уж не злись.

– Да ну, что ты!

– Говорят, тебе по башке за статейку надавали! Правда?

– Было немного.

– Ничего, ты не трусь. Главное – люди тебя поддержат. Люди, они правду всегда знают. А туго будет – зови нас. Прямо всей самошкинской артелью придем. А что? Мы тоже кое-что значим!

– Спасибо, Серега. Потребуется, обязательно позову!

Подошла машина. Серега выгрузил из бункера зерно, и комбайн снова впился в хлебную стену. На подножке машины Андрей доехал до «газика», разбудил Нефедыча, и через несколько минут они уже пылили по трассе, а по правую руку от них светилось огнями поле, на котором трудилась самошкинская артель.

«Как живой воды напился», – радостно думал Андрей и оглядывался, чтобы еще раз увидеть яркие сполохи фар на темном поле.

Рано утром он уже сидел в кабинете у Рубанова.

– А я давно вас жду, Андрей Егорович. Жду, когда вы захотите со мной разговаривать.

Андрей покраснел, вновь вспомнив свой крик после бюро.

Сейчас Рубанов смотрел на него внимательными, умными глазами и чуть заметно улыбался. Он ждал, когда заговорит Андрей.

– Я не согласен с решением бюро о моем наказании.

Рубанов кивнул.

– И вообще не согласен с этим делом, с козыринским. А так как у меня ничего, кроме ручки, нет, то ей я и воспользуюсь, теперь уже для других газет.

– И слышу я теперь не голос мальчика, но мужа.

Рубанов не скрывал своей радости, да и не хотел скрывать. Ему очень важно было услышать эти слова, если бы услышал другие, он винил бы в первую очередь самого себя. Потому что и эту душу, переставшую верить в справедливость, записал бы на свой печальный счет. Конечно, он бы стал воевать за нее, так просто бы ее не оставил, но все-таки…

– По поводу газет, Андрей Егорович, я думаю, надо немного подождать.

– Сколько ждать? Год? Два?

– Нет, несколько дней. И последнее, не думайте, что вы один. Понимаете, о чем я? Не одного вас тревожат худые дела. Савватеев, Кондратьев, да мало ли их… Их большинство. Не забывайте об этом никогда. Вот, пожалуй, и весь разговор.

– А вопрос можно?

– Давай.

– Почему вы с Воронихиным оказались при разных мнениях?

– Видишь ли, – перешел вдруг на «ты» Рубанов, – меня в детстве очень сильно пороли, когда я врал. Даже и теперь помню.

– Я вас серьезно спрашиваю.

– А я тебе серьезно отвечаю. История уже не однажды крепко нас порола, но порет она не одного человека, а целые поколения. Так вот, пора умнеть. Я думаю, особых пояснений тебе не требуется.

Андрей с удовольствием пожал крепкую руку секретаря.

А Рубанов, проводив его, долго еще сидел в кабинете, уставившись в одну точку, сомневаясь: а вправе ли он, второй секретарь, в свои тридцать с небольшим лет говорить такие слова? И отвечал – вправе. На его плечи уже сегодня легла главная тяжесть. Ему ее тащить, ему впрягаться в этот хомут.

Рубанов не зря сказал, что надо подождать несколько дней. На деле оказалось еще меньше. Андрей только вернулся из райкома, как у него в комнате длинно, без перерыва, залился междугородный звонок.

– Агарина можно к телефону?

– Я слушаю.

– Здравствуйте. Из областного управления внутренних дел беспокоят. Старший лейтенант Иванов. Вы будете завтра на месте?

– Буду. А… зачем я нужен?

– Длинная история, не для телефона. Вы о звонке пока никому не говорите, а завтра постарайтесь пораньше прийти в редакцию. Договорились? Да, а грибы у вас пошли или нет?

– Пошли.

– Отлично! До завтра!

Молодой мужчина с неприметным лицом сидел в кабинете Андрея, за его столом, и листал подшивку газеты. Он поднялся навстречу, протянул сильную даже на вид руку.

– Агарин? Не ошибся?

– Он самый. Здравствуйте.

– И я тоже тот самый, который вчера звонил. Садись. – Иванов по-хозяйски показал ему на стул. – Будем на «ты», так лучше для дела. Зачем я приехал, объяснять не надо. Ты каких-нибудь областных корреспондентов возил по району?

– Да приходилось.

– Вот и прекрасно. Я назовусь корреспондентом областного радио. Попросим у твоего редактора машину и поедем. Вопросы потом. Твое дело – свозить меня в Ветлянку. Есть такая деревня? Ну вот, прекрасно.

– Редактор болен, Травников за него, заместитель.

– Значит, попросим у зама. Я вот даже технику захватил. – Иванов поднял с пола и поставил на подоконник маленький магнитофон в черном футляре. – Пошли?

Через час, едва дождавшись, когда Нефедыч выгонит из гаража машину, они выехали в Ветлянку. Андрей сосредоточенно молчал, ломая голову над вопросом: зачем Иванову понадобилось в Ветлянку и зачем весь этот маскарад? А Иванов легко и беззаботно болтал всякую всячину и раз пять уже спрашивал, куда лучше съездить за грибами.

– Ты, парень, поберег бы себя, – посоветовал Нефедыч.

– А что такое? – Иванов с интересом уставился ему в затылок.

– Выдохнешься, а чё потом в свою дуделку дудеть будешь? Тебе ведь деньги платят, когда в дуделку тарабанишь.

Иванов расхохотался и стал тешить Нефедыча бородатыми анекдотами.

– Во, – одобрил тот. – Лучше побасенки. Я, глядишь, какую и запомню.

Так доехали до Ветлянки. Это была центральная усадьба одного из приобских колхозов. Широкие улицы с аккуратными белыми домами утопали в зелени высоких старых тополей. В центре, напротив Дома культуры, торговый комплекс – четыре одинаковых каменных магазина, а между ними, посредине, деревянная контора предприятия розничной торговли, аккуратно обшитая досками и выкрашенная синей краской.

– Вот тут и тормози. Пойдем, Агарин.

Они долго ходили по всем четырем магазинам. Иванов, то и дело поддергивая висевший на плече магнитофон, подолгу расспрашивал продавцов, что почем стоит, рассматривал, щупал товары, только что их не нюхал, а Андрей ходил за ним следом и никак не мог взять в толк – зачем все это? И совсем уж удивился, когда его спутник, повертев так и эдак уродливые башмаки на толстой подошве, купил их.

Они вышли из последнего магазина, Андрей мимоходом глянул на Иванова и поразился – его лицо было искажено ненавистью, сильная рука судорожно тискала ремешок футляра. Рывком открыл дверцу, сел и снова на глазах изменился. Затараторил:

– А грибов я, мужики, настоящих свежих грибов, лет пять уже не ел.

– Так тебя, может, в лес отвезти, за грибами? – спросил Нефедыч.

– Нет, грибы подождут. Поехали домой.

Иванов замолчал. Сразу сгорбился и как бы постарел, это был уже не прежний разбитной парень, а просто усталый человек с мелкой сеточкой морщин под глазами.

Возле конторы райпо Иванов вышел из машины.

– Подожди! – Андрей выскочил за ним следом.

– Со мной пока нельзя.

– Я не пойду. Хочу только спросить: зачем вы меня брали, зачем весь этот маскарад?

– И почему со мной нет черных очков и нагана в кармане? – улыбнулся Иванов. – Ты свое дело, Агарин, сделал, прекрасно сделал. А теперь дело наше. Извини, свои профессиональные секреты. И прошу – пока никому ничего. Я тебя найду. На досуге потолкуем.

Он поднялся на высокое крыльцо райповской конторы, Андрей с Нефедычем поехали в редакцию.

Тридцатилетний Иванов, старший лейтенант ОБХСС, давно уже научился управлять своими чувствами. Когда ему хотелось кричать, он умел улыбаться, когда ему хотелось драться, он мог болтать ерунду. На это потребовалось немало сил и упорства, того, что не входит в служебные характеристики, о чем можно только догадаться, если вдуматься в казенные обкатанные фразы: «Социальное положение – из семьи колхозников. Место рождения – деревня Квашино Аяшинского района. Десять классов сельской школы. До призыва в ряды Вооруженных Сил – тракторист полеводческой бригады. Срочную службу проходил в пограничных войсках на дальневосточной заставе. После службы закончил областной экономический институт. В органах МВД – пять лет. Имеет выговор и четыре благодарности. Последние – за раскрытие особо важных дел, связанных с хищением государственного имущества».

Выговор получил он, когда замахнулся на спекулянта, потеряв терпение, замахнулся, но не ударил. И навсегда усвоил, что публику, с которой возится, ни на горло, ни на кулак не возьмешь. Это были не уголовники с типично узкими лбами и стандартными наколками на груди и руках типа «Не забуду мать родную» или «Нет в жизни щастья». Это были внешне приятные и культурные люди, абсолютно не знающие блатного жаргона. Они умели вежливо разговаривать и мило улыбаться, они многое умели…

Вот и сейчас навстречу Иванову поднялся из-за широкого полированного стола не уголовник с узким лбом и татуировками на запястьях, а высокий, поджарый мужчина с проседью на висках и с небольшими, аккуратно подстриженными усами. Председатель Крутояровского райпо Петр Сергеевич Козырин. Он внимательно выслушал Иванова, внимательно посмотрел удостоверение, и ни одна жилка на его строгом, суховатом лице не дрогнула.

– Места, говорят, у вас грибные, и грибов, говорят, нынче навалом, а я вот с работой связался… – улыбался Иванов, незаметно разглядывая лицо Козырина, думая про себя: «Все равно душу из тебя выну. Еще напомню о Юрке Макарове».

Последнее отозвалось в нем болью.

Он был не первым, кто сидел в этом кабинете с похожими вопросами. Два года назад сидел здесь его лучший друг Юрка Макаров, может быть, на этом же самом стуле. Тогда пытались разобраться с подделкой здесь финансовых документов. Юрка кусал губы – от злости, от бессилия. Он уже ничего не мог сделать, хотя и нашел концы, за которые можно было потянуть тугой клубок. А дело в том, что Юрке вдруг позвонили из областного управления и прямо сказали – дело прекратить. Он заметался, засуетился, пробовал что-то доказывать, но на него просто-напросто прикрикнули, и он опустил руки. Вынужден был уехать ни с чем. А Козырин еще вежливо интересовался – не нужна ли Юрке машина: он, Козырин, может его отправить в город на служебной «Волге». Вернувшись из Крутоярова, Макаров кричал и ругался, изливая свою душу перед Ивановым, называл себя трусом, тряпкой. А утихнув, сел перед Ивановым и печально спросил, глядя ему в глаза: «Что же это такое? Что такое? А?»

Через несколько дней Юрка подал рапорт об увольнении, но ему отказали. Он вроде успокоился, но Иванов чувствовал – в душе у друга что-то хрустнуло. Теперь тот смотрел безразличными глазами, в которых лишь иногда вспыхивал и тут же гас прежний недоуменный вопрос: «Что же это такое? Что такое? А?» Иванов наконец нашел ответ: «Слабость и трусость, которые рождают наглость». У него не стало друга Юрки Макарова.

И вот теперь он сам сидел перед Козыриным, болтал как заведенный свою грибную чепуху, хозяин кабинета ему вежливо отвечал, и со стороны могло показаться, что встретились добрые знакомые, коротающие время за необязательным разговором.

На самом же деле они, как борцы на ковре, топтались друг перед другом, еще не начинали схватки, но уже настороженно прищурили глаза, напряглись, прикидывая силы – свои и противника.

Козырин всерьез Иванова не опасался. Молодой еще, зеленый, и все его грибные для отвода глаз разговоры он раскусил сразу. Думал сейчас только о том, как перед этим милиционером поставить преграду, такую, через которую у того не хватит сил перепрыгнуть. Он вспоминал, перебирал одного за другим знакомых ему людей, которым он когда-то был нужен и еще будет нужен, и таких людей оказывалось немало. Они не должны были дать Козырина в обиду.

«Пошустри, мальчик, пошустри, – говорил он про себя Иванову. – Я не таких орлов видел, а делал их воронами».

36

Для крутояровцев не существовало тайн. Их просто не могло быть, как не может в полночь подняться в зенит солнце. Слухи о том, что Козырина начали раскулачивать, поползли уже через несколько дней. Новость обсуждали на все лады и непостижимым образом знали: кто и сколько взял, кому и сколько продали. Выводы делали самые разные. От злых: «Вот теперь прищучат!» до безнадежных: «A-а, в первый раз, что ли! Выкрутится. Рука руку моет».

Одним из первых о новости узнал Авдотьин. Узнал от самого Козырина. Они сидели на своем любимом месте, у Макарьевской избушки, Авдотьин смотрел на спокойного Козырина, слушал его спокойный голос, и у него потели ладони, он их то и дело вытирал о брюки, а они снова потели. Страх, словно крутая волна, захлестывал его с головой.

– Еще две девицы приехали, – чуть лениво, словно речь шла о пустяке, продолжал Козырин. – Так что попотеть с ними придется. К стройматериалам пока никаких подходов нет, думаю, что не найдут. И тебе с ними лучше не встречаться. На одну твою рожу глянешь – все ясно. Значит, завтра же наведи полный порядок, а послезавтра чтоб ты уже лежал в больнице. Понял? Лучше всего – в городе. Тебя здесь быть не должно, пока не утихнет.

Авдотьин согласно, как заведенный, кивал головой. Ему теперь оставалось только надеяться на Козырина, и он на него надеялся, подчиняясь беспрекословно.

– Завтра же позвони Кирпичу. Пусть сматывает удочки. Короче, сели и притихли.

Авдотьин указания выполнил. Через несколько дней бригады шабашников в районе уже не было, а в областной больнице, в терапевтическом отделении, появился новый больной. Необычно молчаливый и задумчивый.

Узнал о новости, конечно, и Рябушкин. Первым делом он хотел ринуться к Козырину, чтобы услышать ее из первых уст, но передумал. Теперь ему ни к чему было афишировать с таким трудом завоеванное расположение. Он решил подождать, надеясь, что Козырин все-таки вывернется, как уже не раз было. Но события заставили его поторопиться.

К концу рабочего дня, когда Рябушкин уже собирался домой, ему позвонил Иванов и попросил зайти в гостиницу.

– Это не вызов, – предупредил он, – просто для беседы.

Рябушкин пошел. Встретил его Иванов приветливо, налил чаю, расспрашивал о грибах, но Рябушкин, настороженный, как часовой на посту, грибные разговоры отвел сразу – нет, не увлекаюсь.

– Жаль, жаль, а я вот грибник заядлый. Верите – нет, даже ночами снятся.

– Зачем вы меня вызвали? О грибах говорить?

– Ах, да. Простите. Знаете, заговоришься и о деле забываешь, есть такая слабость. Вопрос у меня к вам, товарищ Рябушкин, очень простой. Чрезвычайно простой. Куда делась та объяснительная, которую вы взяли у продавщицы?

– Никакой объяснительной я не видел и не брал.

– Больше вы ничего мне не можете сказать?

– К великому сожалению, я не детектив, чтобы порадовать вас какой-то версией.

Иванов походил по тесному гостиничному номеру, поправил покрывало на кровати, взбил подушку, придвинулся к окну и, стоя спиной к Рябушкину, заговорил:

– Факт перепродажи золота мы уже установили, значит, расписка была. – Он ударил ребром ладони по подоконнику. – Была! И вы ее специально подсунули Агарину, чтобы сломать парню жизнь. Что он вам сделал?! Дорогу перебежал?!

Рябушкин не отвечал, подтыкивал очки и передергивал плечами.

– Хочу вам сказать, Рябушкин, не как должностное лицо, а как простой человек, если бы моя воля, я бы вас судил. За подлость! Но так как это не моя воля, то я вам советую, Рябушкин, со-ве-ту-ю, понимаете, уйти из редакции к чертовой матери!

Иванов еще раз приложился ребром ладони к подоконнику и замолчал, стоял по-прежнему спиной к Рябушкину, не поворачиваясь.

– Я могу быть свободен?

– Да.

«Дело пахнет керосином», – невесело подвел итог Рябушкин, вернувшись домой. Он понимал, что ухватить и наказать его не за что, не имеется доказательств. Но то, что Козырина вывернут наизнанку в этот раз, он своим опытным чутьем определил сразу. Ну а при раздаче шишек ему присутствовать совсем не обязательно, еще, не дай бог, какая из них срикошетит и ему в лоб. С сожалением, с великой неохотой, но Рябушкин все-таки написал заявление. Уломал Травникова, и тот уволил его без отработки.

Получив расчет, Рябушкин принес на работу портфель, долго рылся в ящиках стола, доставая бумаги. Одни складывал в портфель, другие, мелко изорвав, бросал в корзину. Забил ее полностью. Сел на свое место, посмотрел на ворох бумаг, потом на портфель, невесело свистнул:

– Да, не меньше как три романа «Война и мир». Не меньше. И все – фук!

Андрей сидел напротив и хмуро наблюдал за Рябушкиным, с нетерпением дожидаясь той минуты, когда он уйдет.

– Нет, мы еще повоюем, Андрюша, точно, повоюем! – после долгого перерыва обратился к нему Рябушкин. – До последнего дыхания, говоря высоким слогом, будем царапаться. Прощальное слово выслушай, если есть желание.

– Не надо. Сыт.

– Нет, послушай. Ту бумажонку я тебе специально подсунул, с умыслом. Я терпеть не могу таких, как ты! Розовых! Ненавижу всех! Букашки! Сунь вам завтра по жирному куску – сразу песенку смените.

– Ты собрался? Вот и иди отсюда…

– Подожди, я еще не все сказал…

– Иди отсюда!

– Ну, смотри… Тебе жить…

Рябушкин подхватил портфель и ушел. Андрей облегченно вздохнул, когда за ним закрылась дверь.

37

Одна ниточка тянула другую, другая – третью, и огромный запутанный клубок начинал разматываться. Вместе с помощницами, двумя симпатичными девушками, Иванов трудился день и ночь не покладая рук. Он учел печальный опыт Юрки Макарова и торопился, зная, что у Козырина могут найтись защитники, имеющие и положение, и веское слово. Их надо было опередить. Пять часов на сон, а все остальное время – работе. Девушек он тоже не жалел, и к концу недели они словно полиняли. Отчеты, накладные, толстые бухгалтерские книги, чеки, десятки людей, десятки разговоров – все сплеталось, сливалось в одну причудливую и непонятную мозаичную картину, в которой только опытным глазом можно было разглядеть взаимосвязанность и логический порядок.

В самый разгар такой работы (про себя Иванов называл ее лошадиной) пришлось идти в райком, к Воронихину. Ни Козырин, ни Воронихин полностью еще не представляли, что удалось раскопать Иванову, а узнай они – оба бы ужаснулись.

Воронихин попросил проинформировать о ходе следствия. «Во всех подробностях», – добавил многозначительно, нажимая голосом на последнее слово.

– В подробностях, Александр Григорьевич, пока не могу, – славировал Иванов, не хотевший поднимать шума раньше времени. – Многое требует проверки и перепроверки, боюсь ошибиться.

Но Воронихина, старого воробья, на такой мякине не проведешь. Нахмурился, повторил свою просьбу и снова, с нажимом в голосе, добавил: «Во всех подробностях!» Иванов махнул рукой на дипломатию и заговорил «открытым текстом»:

– Ваш Козырин – матерый преступник. Хищения огромны. И спасти его, как два года назад, уже никому не удастся. Получен ордер прокурора на арест. А подробности я доложу вам чуть позднее.

Иванов поднялся. Задерживать его Воронихин не стал. Сложив на столе руки и опустив голову, он сейчас тягуче думал об одном – утром звонил Козырин, просился на прием, и он назначил ему встречу на пять часов вечера: арестуют того до разговора или все-таки придется с ним толковать?

В пять часов Козырин не появился, не появился он и в шесть. Воронихин с облегчением вздохнул и самому себе признался, что он боялся встречи. Боялся и не хотел ее.

Арестовали Козырина прямо в кабинете. Он вздрогнул, как лошадь от удара витого кнута, когда вошел к нему Иванов в сопровождении двух милиционеров, но справился с собой, попросил показать ордер прокурора. Долго его читал, сведя брови над переносицей, вернул бумажку Иванову.

Пухленькая секретарша испуганным взглядом округлившихся глаз проводила своего начальника, милиционеров, Иванова, потом вскочила, подбежала к окну и, не отрываясь, смотрела, как они усаживались в машину.

На следующий день, уже зная об аресте Козырина, Андрей после работы зашел в гостиницу к Иванову. Тот занимал одноместный номер в самом конце коридора; окна комнаты выходили на огороды возле частных домиков. Иванов сидел на подоконнике и смотрел на спелые подсолнухи, выгнувшие свои шеи от тяжести шляпок, на пожухлую уже картофельную ботву, на ровные грядки, ощетиненные стрелками лука и накрытые мохнатыми ковриками моркови.

– Вот, Агарин, любуюсь. Знаешь, сам от сохи, чахну в городе. Вроде и привыкнуть пора, в Москве, в этом муравейнике, пять лет учился, а все тянет, как потерял что. Оторвешься от макулатуры, – он кивнул на стол, заваленный толстыми бухгалтерскими книгами, казенными бумагами, справками, – оторвешься и думаешь – ты же, Ванька, крестьянский сын, твое место в огороде, картошку копать, а не над грязными бумажками геморрой зарабатывать. Ладно, как говорится, ближе к делу.

Иванов спрыгнул с подоконника.

– Садись вот сюда, я долго буду рассказывать. Как твоя статья-то называлась, за которую выпороли? «Хозяин жизни?» – с вопросительным знаком. Теперь давай с восклицательным: «Конец хозяина жизни!» Пойдет? Короче, так. – Иванов стал серьезным, вытащил из-под толстой бухгалтерской книги несколько листков бумаги, мельком глянул на них. – Садись, записывай.

И началась печальная, горькая повесть, составленная из одних только цифр и фактов.

У Козырина существовал особый, председательский фонд. Большая часть дефицитных товаров, поступающих в райпо, оседала в этом фонде. Доступ имели только те, у кого была записка Козырина. Но продавались не все товары. Часть из них отвозили на барахолку в город или сбывали по спекулятивным ценам здесь же, в районе, через доверенных лиц. В некоторых магазинах были огромные недостачи, зная это, продавцы по пять-шесть лет не ходили в отпуска, чтобы не передавать магазин другим, а регулярно проводимые ревизии ничего не обнаруживали, потому что и ревизоры работали «с закрытыми глазами». Козырин в какое-то время уверовал в свою безнаказанность, подмял под себя тех людей, которые могли обо всем рассказать. Он опутал их крепкой паутиной, кого припугнул, кому заткнул рот подачкой. И стоял над всем этим клубком воровства, обмана, лжи, стоял, уверенный, что его не разоблачат, что он везучий.

– А ботинки? – вдруг вспомнил Андрей. – Ботинки, помнишь, покупал? Зачем?

– Это дело особое. На обувной фабрике брали брак, который надо было списывать, гнали его в деревню, там продавали, барыши – пополам. Да ты слушай и записывай самое главное. В финансовых документах…

Но Андрей больше уже ничего не записывал, отложил в сторону блокнот, ручку; он только слушал Иванова и думал о том, сколько же человеческих душ было загублено Козыриным.

За два дня арестовали еще четверых. Крутоярово взбудораженно загудело, ожидая новых известий. Но новых известий больше не поступало. Иванов вместе со своими девушками заканчивал работу. Скоро он забежал к Андрею в редакцию, чтобы попрощаться. Шутливо толкнул крепким кулаком в плечо, по-мальчишески подмигнул:

– Ну держись, теперь ты крещеный. – Почесал затылок. – А я ведь жене грибов обещал. Клялся, что привезу. Ничего, переживет. Правда? Бывай здоров!

Иванов ушел. Но долго еще в кабинете как бы оставался след от его присутствия, от его широкой, добродушной улыбки. Оказывается, он умел радостно, весело улыбаться…

38

В последнее время Воронихину неудобно и беспокойно сиделось в своем кресле. Почему – он долго не мог догадаться. Старался почаще бывать в хозяйствах, ездил на поля, но работа требовала заседаний, внимания к бумагам, волей-неволей в кабинет приходилось возвращаться. Большой полированный стол, аккуратно расставленные стулья, селектор, красные телефоны, мягкая дорожка, скрадывающая шаги, – все это не то чтобы раздражало, но давило на него. И некому было пожаловаться, хотя бы потихоньку. Да и никто в районе, кроме одного человека, не понял бы его, если б и стал он жаловаться. Воронихин жалуется на непонятную тоску – скажи кому, приняли бы за неумную шутку.

«Неужели я начал уставать? – самому тебе задавал вопрос Воронихин и сразу же отвечал: – Ерунда, рано еще!»

Чаще стал задумываться и старательно вспоминать – с какого же времени поселилось это чувство? Неожиданно пришел к выводу – все началось после заварухи с Козыриным, а может, даже и раньше.

Твердо и решительно защищая самого себя, Воронихин пытался расставить всех по местам и расставлял, но уже в то время грыз душу червячок сомнения, грыз и вырастал, становясь уже не безобидным, а опасным. Земля под ногами Воронихина закачалась от его собственной неуверенности. Ну ладно, Савватеев, ну ладно, Рубанов, но этот Агарин, еще совсем зеленый…

Воронихин вызвал его вскоре после бюро, на котором Андрею пришлось так сурово расплатиться за статью.

Еще на бюро поразил Воронихина сухой блеск в глазах высокого, широкоскулого парня и несколько случайно пойманных явно презрительных взглядов в его, Воронихина, сторону. Нетрудно было заметить, что у парня так и рвутся наружу злые слова, а он из последних сил сдерживает их. Сдержал. Воронихину после бюро захотелось узнать, какие это были слова.

Андрей вошел в кабинет в точно назначенное время. Воронихин, как обычно, шагнул из-за стола навстречу, пожал руку, пригласил садиться. Некоторое время помолчал, разглядывая своего посетителя.

– Как живется, как работается? Обижаешься?

Андрей пожал плечами:

– От моей обиды мало что изменится.

– Значит, осерчал. Ну а все-таки, давай по-честному, скажи, что думаешь. Вот два мужика сели и разговаривают по душам. Давай по новой и сначала – почему ты с этой статьей в райком не пошел?

Андрей смотрел мимо Воронихина в окно, раздумывал. Собирался с мыслями. В глазах загорелся сухой блеск.

– А вам как говорить? Как первому секретарю или как мужику?

– По-твоему, секретарю – одно, а мужику – другое?

– Получается так. Косихин о бюро Владимиру Семеновичу рассказывает, а тот за голову хватается: да вы что, сдурели, разве можно первому правду говорить!

Воронихин не удержался и рассмеялся:

– Так это же Травников, он своей тени боится!

– Их много таких. – Андрей вздохнул, набирая в грудь побольше воздуха. – А к вам я не пришел потому, что я вам не доверяю.

– Что-о? – Воронихин стал медленно подниматься над столом. Но тут же себя одернул: – Извини. Продолжай.

– Я много думал о Козырине, пока писал статью, и пришел к выводу, что породили его, выкормили и вырастили вы лично. Вам необходим был такой человек. Кто лучше Козырина может принять гостей? Кто быстрее Козырина может достать что требуется? Кто, кроме Козырина, посреди зимы привезет для ответственной комиссии живых стерлядок? Можно до ночи перечислять. Вы лучше меня знаете. Козырину за этот его талант все сходило с рук. И вы его не раз спасали, даже от тюрьмы. – Андрей замолчал.

– Говори дальше.

– Раз вы настаиваете. Только это неприятно вам будет.

– Говори.

– Я много думал. И временами даже начинал сомневаться в том, во что всегда верил. А верил я вам. Помню, как вы выступали перед посевной, как вы говорили о хлебе, потом ездил, писал, и ваши слова были у меня всегда в голове. Видел я вас на полях, видел, как вы разговариваете с людьми, я даже гордился вами. И вдруг узнаю – Козырин, этот клоп, пьющий государственную кровь, под вашей защитой. Почему? Я временами даже начинал верить – может, так сейчас и надо жить на две половинки? Все-таки убедился – нет. Человек на половинки не делится. Если руководитель с трибуны говорит одно, а делает в жизни другое, то этим другим он зачеркивает все, что говорит. А сейчас люди почти не верят словам и бумагам, они делам верят. И если уж по большому счету, вы в социальном отношении похожи на Козырина, потому что предали те принципы, какие исповедуете на людях. Вы обречены. Вас рано или поздно сдвинут в сторону, у обмана будущего нет. А пока райкомовская машина года два-три, не знаю сколько, будет крутиться вхолостую, рожать слова и бумаги, которым никто не поверит. В конечном счете можно оправдаться тем, что вы отклонялись от нормы для пользы района. Обман. Для самого себя.

Воронихин слушал, задыхаясь от злости – наглый, сопливый мальчишка учит его! – и еще от внезапно поразившей догадки: ведь сидит перед ним не кто иной, как новый Пал Палыч Савватеев. Безоглядный, злой, цепкий. Как только не догадался об этом раньше! Воронихину многие подражали, за многими с усмешкой замечал, как копируют его привычные жесты. Но это, понимал он, только копия, которая всегда хуже оригинала. Значит, нового Воронихина не будет, а новый Пал Палыч есть, вот он сидит перед ним.

Андрей выдохся и обмяк. Теперь снова смотрел не на Воронихина, а в окно. И Воронихину, который не нашел, чего бы возразить, захотелось напугать мальчишку, сказать, что он его просто выкинет с работы, посадит под колпак, и тот ничего не найдет в районе, кроме лесорубного топора. Но не сказал, вспомнив Пал Палыча на давнем бюро, когда председатель райисполкома, краснея лицом, кричал: «Ты у нас, Савватеев, кроме топора ничего не получишь!» И ответ: «Вы меня топором не пугайте, я им с пятнадцати лет махать научился». Этого, видно, тоже не напугаешь.

– Ты твердо уверен, что прав?

– Уверен. И люди так думают. Если хотите, я письма принесу, отклики на статью.

– Хорошо, принеси. Завтра.

На следующий день Андрей принес ему письма. Воронихин положил их в стол и забыл, как забыл о многом после того, как арестовали Козырина. Молодой следователь перед отъездом был у него на приеме и за час с лишним дал полную информацию, которую Воронихин так упорно выбивал из него полторы недели назад. Бесстрастным голосом, изредка заглядывая в бумаги, разложенные перед ним на столе, следователь говорил и говорил, а Воронихин, ошарашенный цифрами и фактами, под конец уже не воспринимал смысла сказанного. Не умещалось в голове. Нет, конечно, он не был наивным мальчиком, он знал многие грехи и грешки, которые водились за Козыриным, но чтобы такое, в таких размерах, что он сейчас слышал, – не поддавалось никакому объяснению.

Разбитый, в полном противоречии с самим собой, Воронихин никак не мог теперь цепко ухватить руль и держать его по нужному курсу – руль вырвался из рук и крутился, не подчиняясь Воронихину. Вскоре после ареста Козырин был исключен из партии. На этом же бюро по настоянию Рубанова пересмотрели дело Агарина и отменили выговор. Это было первое бюро в бытность Воронихина, которое проходило, не подчиняясь ему.

И вот сейчас, разбирая толстую пачку писем в разномастных конвертах, он пытался все собрать воедино, чтобы обдумать и осмыслить, но не мог. Каждое письмо, как ведро холодной воды, без промаха опрокидывалось на голову. Не зря откладывал чтение листков, написанных самыми различными почерками. Лучше бы их совсем не читать. Они просто раздевали донага Козырина, а в конечном итоге и его самого, Воронихина. А он-то думал, надеялся, что его знают только в привычной одежде.

Нет больше сил читать письма. Воронихин сгреб конверты в кучу, оставил их на столе и вышел из кабинета. Он не раздумывал, куда ему ехать, когда сел в машину. Он приехал к Савватееву.

Болезнь сильно изменила Пал Палыча: щеки и глаза ввалились, длинные седые волосы словно бы пожелтели. Он лежал на диване, когда вошел Воронихин, некоторое время, прищурясь, внимательно смотрел на гостя, не узнавая.

– Что, Павел, отдыхаешь? Похоже, работать неохота, притворяешься? – Воронихин шуткой хотел скрыть свою жалость, которую вдруг испытал к сильно изменившемуся Савватееву. Все-таки, несмотря ни на что, он его любил.

– А, это ты. У меня блошки в глазах скачут, пока проморгаюсь да разгляжу. Садись где-нибудь. Как там хлеб нынче убирают?

Воронихин присел рядом с ним на диван, неестественно хохотнул.

– Павел, ты с попами не знался?

– Не доводилось вроде.

– Значит, будешь сегодня вместо попа. Исповедоваться я пришел.

– Что это на тебя накатило?

– Да вот так уж. Слушай, как на духу.

Никому бы в районе никогда не рассказал этого Воронихин, даже не заикнулся бы, а вот Савватееву рассказывал все подробно и обстоятельно. Он не ждал и не надеялся услышать от него утешений, но все-таки испытывал облегчение, что все это теперь будет жить не только в нем одном.

– Дальше не надо, – прервал его Савватеев. – Понятно. Худой я поп, Саня, грехов не снимаю. Знаю, почему ты засикотил – по сопатке дали. И кто – мальчишки, сопляки! Наизнанку тебя вывернули, или, как теперь модно говорить, вычислили. Я знаю, Саня, с чего ты прибежал и чего испугался. Не начальства. Совести своей испугался, заговорила она в тебе. Она тебе душу растравила. Больше ничего не скажу, нечего говорить.

Савватеев растерянно зашарил руками по дивану, вполголоса ругнулся, наконец нашел очки, надел их, но вздохнул и сразу снял.

– Понимаешь, накатит – и как туман в глазах. Видать, отпрыгался орелик.

– Так ты мне больше ничего не скажешь?

– Нет, Саня. И больше возвращаться к этому не будем.

Воронихин прикрыл ладонью глаза и тяжело засопел.

– А ничего мужики, а? – неожиданно спросил Савватеев.

– Какие мужики?

– Андрюха мой с тем следователем… да Рубанов. Слышал, намертво Козырина прижали, тюрьмой пахнет.

– Ты же сам сказал – хватит про это.

– Хватит, так хватит… Давай-ка споем лучше. Помнишь, как раньше?..

Воронихин удивленно посмотрел на него, но ничего не сказал.

Серые запавшие щеки Савватеева чуть зарозовели, мутноватые глаза словно прояснились. Он сел на диване, подпер голову ладонью и, чуть раскачиваясь, запел негромким глухим голосом:

То не ветер ветку клонит,

Не дубравушка шумит…

Воронихин стал подтягивать. Пели тихо, протяжно, сдерживаясь, и от этого песня получалась еще грустней, крепче брала за душу.

Догорай, гори, моя лучина,

Догорю с тобой и я…

Уже наступили сумерки, в комнатах было темновато. Увлеченные песней, они не заметили, как появилась Дарья Степановна. Она присела на стул у дверей и не торопилась вмешиваться. Лишь когда они кончили петь, подала голос:

– Александр Григорьевич, ему ведь волноваться нельзя.

Оба дружно оглянулись. Воронихин смущенно поздоровался.

– И спать ему пора.

– Понятно, Дарья Степановна, раскланиваюсь. Извините.

– Подожди, я провожу.

Савватеев вслед за Воронихиным грузно поднялся с дивана. Оба вышли на крыльцо.

Был один из тех вечеров конца августа, когда лето неслышно и незаметно поворачивает на осень. Такими вечерами становится темнее, прохладнее, ярче высыпают звезды, с огородов тянет влажными запахами, и тишина устанавливается такая, что если замереть и придержать дыхание, то услышишь, как бьется собственное сердце. Они побоялись нарушить тишину, долго стояли на крыльце, и сумерки подступали к ним плотнее.

– Что вы тут, приснули? – окликнула Дарья Степановна.

– Воздухом дышим. Пока, Павел, спасибо за беседу.

– На здоровье, – Савватеев оглянулся, проверяя, нет ли на веранде Дарьи Степановны. – Погоди. Последнее скажу. Я тебя, Саня, люблю того, прошлого, и горжусь, что у меня такой друг был. А нынешнего тебя простить не могу. Хочу, а не могу. Я к тому говорю, что, когда протяну ноги, ты над гробом моим речь не говори. Не позволяю. Пусть другой кто-нибудь, уважь просьбу. Целоваться не будем.

Савватеев круто повернулся.

39

Две недели пролетели для Андрея как один день. Большой уральский город, высокие тяжелые двери университета, гулкие коридоры, наполненные людьми и голосами, бессонные ночи, порядком уже призабытый ученический страх на экзаменах, новые разговоры и споры – все вкатилось в прежнюю жизнь тугим, пестрым комком, в котором еще предстояло разобраться. Но главное оставалось позади – экзамены сданы, в университет зачислен. И поезд весело дергал вагоны, убыстряя ход, стук колес сливался в сплошной гул, он постоянно стоял в ушах. Андрей успел привыкнуть к нему и потом, когда сошел с поезда, когда огонек последнего вагона исчез вдалеке, а он остался один на пустом перроне, в тишине и покое, вдруг почувствовал, что не хватает именно гула, сплошного перестука колес, а может быть, не хватает того, с чем пришлось познакомиться? Он вспомнил яростные споры в общежитии, где полным-полно было ребят, поступавших, как и он, в университет, вспомнил, как отбрасывались в стороны учебники, в которых, даже в самых умных и мудрых, не было главного и нужного позарез ответа на вопрос – как жить? Каждый пытался ответить на него, вспоминая и приводя множество примеров из своей жизни, но что подходило одному, совершенно не годилось другому. Ребята до того разгорались, что иногда начинали оскорблять друг друга и стискивать кулаки. Но все это, понимал сейчас Андрей, стоящий на пустом перроне крутояровского вокзала под бледным электрическим светом, все это намного легче – кричать, спорить, даже драться, чем жить по своему, самим собой установленному правилу. Как легче говорить, что ты перенесешь тяжелый груз, нежели на самом деле тащить его на своих плечах.

Шаги по асфальту пустой улицы звучали гулко, и если навстречу попадался редкий в такой час прохожий, то Андрей, еще не видя его, слышал шаги. Но вот асфальт кончился, песок приглушил звуки, и в полной тишине Андрей добрался до своего дома, в котором – он увидел еще издали – ярко горели окна. Там его ждали, там проснулись посреди ночи и включили свет, Андрей побежал.

Стоило бежать. Ради той вести, какую он услышал. Тетя Паша накормила его, все покачивала головой и приговаривала: «Это надо же – университет, ты гляди-ка!» – потом убрала посуду, чуть заметно подмигнула Вере и ушла в свою комнату. А Вера, выключив свет, в темноте, зашептала ему на ухо о том, что у них будет ребенок.

– Малюсенький такой, беспомощный, наш карапузик, представляешь? Андрюша, ты представляешь? То были просто – я и ты. И вдруг еще маленький, наш, родной. Нет, ты представляешь, Андрюша, ты представляешь?!

Андрей, как ни пытался, представить не мог. Его просто захлестывало незнакомое, еще ни разу не испытанное чувство, захлестывало полностью, без остатка.

Август стоял за окном, сухой и спелый, его последняя ночь. Август держал на себе яркие, сочные плоды, вызревшие за лето. Должен быть у каждого года свой урожай и у каждой жизни, иначе она – пустоцвет, ничто, да и не жизнь уже это. Зерно бросают в землю, чтобы оно дало росток, человеку дается жизнь, чтобы он продолжил ее. Значит, я уже не последний, думал Андрей, значит, и я поведу кого-то за собой.

Он подошел к окну. Темно-фиолетовое небо с яркими мигающими звездами распростерлось над землей. Андрей раскинул руки и повернулся спиной к окну.

– Вера, у нас будет сын! Я уверен, что именно сын!

– Тише, тетю Пашу разбудишь.

– Нет, все равно не могу представить.

– А вот когда он кричать по ночам начнет, сразу представишь.

– Мы с тобой идем и катим впереди коляску, а в ней такое чудо-юдо глазенками лупает. Подожди, как мы его назовем?

Они проговорили до самого утра. А после обеда, когда гуляли по центральной крутояровской улице, навстречу им попалась уже знакомая пара. Андрей обрадовался, словно увидел родных, хотя он до сих пор не знал даже их фамилии. Он видел их вскоре после того, как вернулся из армии, а потом в начале лета. Сейчас они катили впереди себя коляску, а в ней сидел, навалившись на подушку, малыш, он степенно и серьезно озирал мир центральной крутояровской улицы голубыми материнскими глазами.

Андрей снова долго глядел им вслед и радовался тому, что они идут так дружно и вместе катят коляску, и в ней сидит и лупает глазенками маленький крутояровец, исследуя белый свет, в который он пришел.

Тем же поездом, которым ехал Андрей, возвращался из больницы сумрачный, настороженный, как в ночном лесу, прислушивающийся к каждому шороху начальник Крутояровской ПМК Авдотьин. Он заранее купил себе билет в купейный вагон и, не желая встречаться, а тем более разговаривать с земляками (а повстречаться они могли запросто), долго сидел в привокзальном садике и в третий раз перечитывал до последней строчки городскую «Вечерку». Он уже знал об аресте Козырина, но не знал подробностей. А повстречай земляков – разговор непременно зашел бы об этой новости, и тогда пришлось бы что-то говорить и можно было, не зная подробностей, попасть впросак. Лучше доехать одному.

По радио хрипло объявили, что поезд отходит. Авдотьин поднялся со скамейки, сунул в портфель газету и заторопился к своему вагону. Когда он уже подходил к нему, минуя черные вокзальные двери, те вдруг открылись и наперерез ему выскочил Агарин. Его появление было для Авдотьина таким неожиданным, что он отпрянул в сторону и схоронился за необъятной спиной пожилой тетки, навьюченной узлами и сумками. Даже не успел ни о чем подумать, просто отпрянул в сторону, как, не думая, отдергивают руку от горячего утюга. Узнав об аресте Козырина, он жил теперь, день и ночь, каждую минуту, в тягостном ожидании, до сих пор не веря, что его пронесло мимо несчастья. Умом понимал – пронесло, Козырин не расскажет, ему нет никакой выгоды рассказывать, вешать на себя еще одну дохлую собаку, но сердцем не верил. И ждал, постоянно ждал страшного и непоправимого. Потому-то, увидев Агарина, отшатнулся за широкую спину счастливо подвернувшейся тетки. Слишком много неприятностей было связано с широкоскулым и узкоглазым парнем, которого Авдотьин ненавидел и, будь его воля, втоптал бы в землю по самую маковку, прежде всего за свой страх.

Андрей его не заметил, быстро побежал к голове поезда и там запрыгнул во второй вагон – только мелькнул маленький коричневый чемоданчик. Авдотьин облегченно перевел дух и, укоряя себя: «Чего уж я так боюсь? Ну, встретились, ну и что?» – заторопился к своему вагону.

Купе было пустое. Авдотьин взял у проводницы, молодой разбитной девахи, постель, растянул на нижней полке серый истрепанный матрас, застелил его влажноватыми простынями и прилег. Думать ни о чем не хотелось. Он устал бояться, устал от своего страха, ничего сейчас не желал – только вот лежать на влажноватых простынях, слышать внизу, под собой, быстрый, ритмичный перестук колес, смотреть на верхнюю полку, на которой чья-то легкая рука выцарапала большими буквами матерное слово, – лежать, и все.

Он уже начал задремывать, когда дверь в купе резко и широко отъехала и в ее проеме, как в раме, возникла живописная фигура. Сначала бросилась в глаза старая застиранная тельняшка, виднеющаяся бело-голубым треугольником в распахнутом вороте черной спецовки, потом большая серая шляпа с широкими полями, сидящая на самом затылке, черные спецовочные штаны, слегка опускающиеся на новые кирзовые сапоги, покрытые густым налетом пыли. Только после разглядел Авдотьин лицо. Узкое, вытянутое и бледное, как росток картошки, вытащенной весной из погреба. Перебитый, расплющенный нос, маленькие диковатые глаза, тонкие, в нервном изломе синеватые губы и недавно наголо остриженная голова с едва отросшими волосиками. Даже беглого взгляда было достаточно, чтобы определить, что это за птица и из каких далеких краев она сюда залетела.

Мужик шагнул в купе, поставил на столик большую красную сетку, в которой что-то звякнуло, завернутое в газету, плотно закрыл за собой дверь, сел напротив Авдотьина и, не скрывая любопытства, стал его разглядывать. Диковатые глаза были недобрыми.

– Далеко? – почти не разжимая синеватых губ, спросил мужик.

Авдотьин не расслышал.

– Далеко, говорю, едешь?

– До Крутоярова.

– Пить будешь? Нету? Щас будет.

Вышел в коридор, но скоро вернулся.

– Я с собой такого не вожу! – передразнил он, видимо, проводницу. – С-сука. Ни хрена, свою достанем.

Мужик развязал сетку, развернул газету, вытащил из нее бутылку и стакан. Движения были резкими, мужик все время дергался, будто к нему подключили ток.

– Будешь?

Авдотьин отказался. Мужик смерил его длинным, холодным взглядом, словно приценивался. Авдотьину стало не по себе. Мужик выпил, несколько минут посидел, уставившись в одну точку, снова налил и выпил. Изломал тонкие синеватые губы в недоброй усмешке, отрывисто спросил:

– Чё, падла, брезгуешь? Начальник?

Авдотьин, рассудив, что лучше не связываться, отмолчался. Мужик пил и становился все злее: водка будто пробивала в нем брешь, и через эту брешь выплескивалась злоба; темная и непонятная, она коробила, дергала узкие губы в недоброй усмешке. Ему, видимо, нужен был повод, чтобы вылить свою злость, неважно на кого, но – вылить. Раньше Авдотьин в таком случае просто-напросто ушел бы из купе или позвал проводницу, но сейчас сидел и с затаенной тревогой, с любопытством наблюдал за ним. Слова, жесты, взгляд – все впитывал в себя словно губка, а в голове стучала одна-единственная мысль: «А если я там, с такими? Как?»

– Значит, брезгуешь? Попался бы ты мне там, баланду бы из чашки с дыркой хлебал.

Авдотьин привстал на постели и подвинулся ближе к двери, на всякий случай, но не ушел. Мужик продолжал пить. Скрипел зубами и мычал. Авдотьин смотрел и все больше ужасался – для Козырина жизнь вот с такими уже началась. А если завтра начнется и для него, Авдотьина?

Затяжелел мужик так же быстро, как пил. Несколько раз ударил кулаком по столику, свалил стакан на пол, вскинул мутные, ничего не соображающие глаза на Авдотьина:

– Ты, фрайер, храпеть не вздумай. Портянку в рот запихаю, у нас так отучали… – и, не закончив говорить, растянулся на полке, уснул и захрапел.

Этот храп не утихал всю дорогу. Когда стали подъезжать к Крутоярову, Авдотьин, взяв свой портфель, облегченно вздохнул и вышел в тамбур. И там, глядя в окно на приближающиеся огни вокзала, не переставал думать, задыхаясь от охватившего его снова страха перед возможным концом: «А если я там с такими? Как?»

«Как? Как? Как?» – равнодушно и холодно отстукивали колеса.

40

Вот и всё. Надолго, до следующей весны, опустели поля. Вместе с дождями припала к ним, голым и неуютным, глухая осенняя тишина. Березовые колки, недавно нежно золотившиеся и словно плывущие в чистом голубом пространстве бабьего лета, посерели под дождями, прижались к земле и стали меньше.

Андрей вышел за околицу Полевского и невольно замедлил шаги, охваченный грустью предзимья. Он возвращался с большого праздника, который по традиции каждый год устраивали в совхозе после уборочной. Возвращался, поздравив с победой ребят из самошкинского звена, радостный за них. Он ушел незаметно, чтобы сейчас, в эти минуты, побыть одному.

Из Полевского, от высокого белого Дома культуры, доносилась громкая, веселая музыка. Торжественная часть давно закончилась, молодежь танцевала, а мужики постарше скучились на втором этаже, где был буфет. Иван Иванович Самошкин, поставив рядом с собой транзисторный приемник, подаренный ему за ударную работу, невесело говорил:

– А мне ведь, мужики, пенсия нынче выходит. По самой что ни на есть чистой спишут. Сеять без меня будете. А я – отдыхать, здоровья-то нет, все изроблено да извоевано. Имею я право отдыхать?

Мужики дружно кивали головами и соглашались:

– Имеешь.

– А вот как я без работы? Это вы знаете? Куда я?!

Тут мужики отмолчались. А Иван Иванович продолжал елозить рукавом нового пиджака по столу и снова говорил:

– Я ж только работать умею, а отдыхать не умею. Как я отдыхать буду?

– Научишься, – успокаивали его мужики.

– Никто чё-то не научился, – печально гнул свою линию Иван Иванович. – Вот кто меня постарше на пенсию повыходили, два-три года – и в ящик да на песочну гриву. Не пойду я ни на какую пенсию! Работать буду! Я еще долг свой не отработал, у меня ж три сына, и все – фрр! – по городам разлетелись, выходит, мне за них надо потрудиться…

Но тут появилась его дородная супруга и, не дав договорить, позвала Ивана Ивановича домой.

А мужики продолжали толковать. И сходились на том, что, если есть рядом один такой человек, как Самошкин, уже хорошо. Надежней как-то. Незаметно перекинулся разговор на других старших мужиков, многих из которых уже не было, но которых все помнили, и получалось, что мужики те настоящие и не грех их помянуть в такой хороший день. Были помянуты Федоры, Иваны, Василии, ушедшие в землю, на которой они всю жизнь работали. А на первом этаже голос модного певца оглушительно ревел, веселя молодое поколение села Полевского…

Андрей вышел на трассу и тихонько пошагал по ней, зная, что все равно догонит какая-нибудь машина и подвезет.

Было тихо, и в полях, как вечером, накапливались сумерки, потому что дневной свет угасал и терялся от низко ползущих над колками туч. Андрей шел, и на душе было спокойно, как бывает спокойно после большого и трудного дела, сделанного в срок и надежно.

Сильней темнело в полях, осязаемей ложилась тишина на усталую землю, и ощутимей тянуло холодом. Зима была рядом, и чувствовалось, как она дышала.

А наутро выпал первый, ранний в этом году снег. Белый свет, неверный, дрожащий, проник в дом и словно сказал – осень кончилась, скоро придут настоящие снега, бураны и морозы; и еще одно годовое кольцо, по которому движется людская жизнь, замкнется.

Проснувшись, Андрей долго смотрел в окно на обвислые, лохматые от снега ветки тополя. Придавленный пушистой и белой стылостью тополь казался ниже, чем был на самом деле, а дальше, насколько хватало глаз, виднелись белые крыши и телевизионные антенны, тоже белые, необычно толстые. Там, за окном, было холодно. И поэтому еще приятней нежилось в теплой и мягкой постели. Из-за ленты бора выкатилось солнце, и стерильно чистый, но безжизненный до этого снег ожил: заискрился, засверкал. В считаные минуты в мире все изменилось. Словно откликаясь на столь прекрасное зрелище, невидный, где-то над окном, чирикнул, вернее, пропищал воробей.

Вера ушла в школу, тетя Паша гремела на кухне кастрюлями. Андрея никто не торопил, и он поднялся только перед обедом. На улице уже таяло, грязные полосы протянулись от машинных колес, следы редких прохожих становились гуще, тоже сливались в извилистые грязные полосы. Но все равно ощущение яркого, белого света не покидало, не исчезало. Поселившись, оно прочно жило.

41

Морозы нынешней зимой ударили рано, в начале ноября, а следом за ними надолго зарядили дурные бураны. Они и своротили знаменитую черную березу.

Росла она километрах в четырех от Крутоярова, на краю дороги, недалеко от обского берега. Какими судьбами, какими ветрами занесло ее сюда – неизвестно. Высокая, раскидистая, в несколько обхватов у комля, росла на отшибе от остальных деревьев, и летом, когда вместе с другими березами покрывалась зеленой листвой, ее черный ствол не терялся, издали бросался в глаза. Странно было видеть черные изогнутые линии на фоне белого и зеленого цветов березового колка. Странное дерево, отличаясь от своих собратьев, словно не хотело их признавать, располагаясь на открытой всем ветрам поляне. Ему было лет сто, не меньше, и, пока были в кряжистом стволе силы, оно держалось, но, видно, всему приходит конец. С разломанным, расщепленным корнем береза лежала сейчас на ослепительно белом снегу и резко чернела своими голыми ветками.

– Ты погляди-ка! – воскликнул Нефедыч, останавливая машину. – Березу-то и вправду своротило!

Андрей тоже повернулся направо и увидел черную, строгую графику ствола и веток на белом снегу. Увязая по колено в сугробе, он подошел к дереву, снял перчатку и потрогал его рукой. Дерево было холодным, как лоб покойника.

Сколько она повидала, эта черная береза, на своем долгом веку, который был ей отмерен судьбой, о многом могла бы рассказать. Могла бы рассказать и третью историю, хранившуюся в памяти агаринской семьи.

Андрей присел на ствол, невольно подчиняясь нахлынувшим на него чувствам.

…Колосилась и спела на полях рожь – густая, не раздвинуть руками. Недолгие, но шумные, с грозами, перепадали дожди. Дороги не пылили, а воздух был наполнен тяжелым, гудящим зноем. И только в жизни людей не было в это лето ни тишины, ни покоя. Словно кучи подсохшей соломы, загорались одно за другим приобские села по правому и левому берегу. Мужики вытаскивали из укромных мест дробовики, брали вилы, ковали пики. Невидная глазу, незримая, но страшная трещина рассекала людей, и сходились они теперь только в злобе и в ярости.

Ночи выдавались недолгие, но темные. Густой звездопад сыпался на землю, еще не отдохнувшую от дневной жары. Светящимися точками скользили звезды по темному небесному пологу, гасли, не долетев до полей, падали уже невидные.

Не к добру падают звезды, думали люди, веря в старую примету, что каждая звезда – душа умершего ночью. Слишком много погибало людей в страшное лето, потому так и пустел ночами бархат высокого неба.

Маясь в избе от духоты, Степан Агарин в такие ночи выходил на крыльцо, ладил самокрутку, закуривал, и его крупная голова пухла от неотступных, тяжелых дум. Было от чего пухнуть. Жена нарожала Степану, как в сказке, троих сыновей. Ядреные, крепкие выросли мужики, ни разумом, ни силенкой бог не обидел. Будет на кого, надеялся Степан, опереться в старости. Не вышло. Двое старших остались лежать где-то в чужой земле по прозванию Галиция. А младший, Фрол, хоть и вернулся целым, хоть и подарил ему единственную утеху в старости – внука Егоршу, – все не то. Ему бы пересидеть, переждать смутное время, Фролу-то, а он смотался к партизанам, за Обь. Оставил на стариков и жену-молодуху, и парнишку. Уж сколько раз приходили колчаковцы, допытывались, где Фрол, грозились вынуть душу. За себя Степан не боялся, он, слава богу, пожил, потоптал на этом свете землицу. А вот как со снохой да с Егоршей?

Не зря в сказках приговорка имеется про младшего, что тот «вовсе был дурак». Про Фрола, что совсем дурак, не скажешь, но тоже с вывертом: навострился читать книжки, ночами читает – это взрослый-то, детный мужик! Книги-то его, видно, и сшибли с панталыку.

И снова вспоминал, перебирал Степан, как перебирают на ладони зерна, последний разговор с сыном.

– Какого тебе рожна не сидится?! – кричал он в сердцах. – Чё за неволя така?! Да раскинь башкой – нам ни туда, ни сюда нет выгоды. Богатым не пара – сами себя кормим, но и с сумкой по миру не ходим. Самим по себе надо жить.

– Не выйдет, тятя, – отвечал ему Фрол и улыбался, как улыбаются, слушая неразумное дитё. – Теперь сам по себе никто не проживет. Каждый за свою правду дерется.

– Ну а ты-то за чё воюешь? Ты чё получишь?!

– Я? Может, и ничего, разве что пулю в лоб. Другие получат – новую жизнь! Хорошую жизнь.

– Да стоит ли она, твоя жизня, такой крови? Народ как сдурел, друг другу глотки рвут.

– Стоит, тятя, а без крови ее не будет. Баба как ребятенка рожает? С кровью, с криком, со слезами. Так вот и мы новую жизнь рожаем.

Ничего не понял Степан. Всегда младшой мудрит, и отступился. А Фрол подался за Обь. Где он теперь? Что с ним? Какая власть придет?

«Кака бы власть ни была, – думал Степан, – а хлеб надо сеять. И убирать тоже. Жрать все хотят. Вот и занимались бы своим делом, мужичьим, хлебным, а не властя ставили».

Сам он про себя говорил так: «Я ни за белых, ни за красных, я без цвету».

Уходили дни, наполненные обычной работой, таяли ночи, проведенные наедине с самокруткой, вот и август подоспел, не задержался.

Степан косил рожь. Старуха со снохой вязали снопы. В тени под телегой, пуская пузыри, ползал маленький Егорша, ловил букашек и подолгу разглядывал их, гулил – видно, хотел что-то рассказать.

Сноха вдруг оторвалась от работы, подняла голову и замерла, прислушалась.

– Слышь, тятя, никак скачут где-то…

В тишине летнего дня, в его солнечном, знойном покое, нарастая, становясь громче, приближался стук копыт. Скоро показались всадники, их было человек двадцать. Без устали работали они плетками, хотя кони и так шли наметом. Ближе, ближе, ближе, вот уж видно, как с губ запаленных лошадей хлопьями падает на землю пена, видны пыльные и потные лица всадников.

– Господи, пронеси! – шепнул Степан, перекрестился и остался стоять там, где стоял, замер, не двигаясь. Он сразу догадался и поверил, что это не всадники скачут к нему, это на него высоким обским валом катит горе, еще немного – и вал захлестнет с головой и навряд ли удастся из него вынырнуть.

Громко храпели, еще не отойдя от бешеной скачки, лошади, от них ядрено шибало потом. Степан, вдыхая знакомый сызмальства запах, начинал мелко дрожать всем телом. В одном из всадников он узнал поручика Галазянова, командира карательного отряда, при одном имени которого люди в приобских селах вжимали головы в плечи. Но кто лежит поперек седла с мешком, натянутым на голову, чьи это босые ноги намертво стиснуты крепким сыромятным ремнем? Степан хотел сделать шаг, но остановился. Узнал.

Человеку развязали ремни на ногах, сдернули с седла, поставили на ноги и стащили с головы мешок.

– Фролушка! – взвыла сноха и зажала себе рот ладонью. Фрол, растерзанный, страшный, стоял, упершись босыми ногами в кошенину, и его глаз, тот, который не затек кровью, горячечно и остро сверкал.

Галазянов, вытирая платком пыльное лицо, буднично, словно приглашал за стол, попросил жену Фрола:

– Подойдите, сударыня, поближе.

Сноха, продолжая зажимать рот ладонью, приблизилась. С каждым шагом лицо ее сильней бледнело, и, когда она остановилась возле Галазянова, напротив Фрола, оно стало у нее без кровинки, словно посыпанное мукой.

– Послушай, голубчик, – Галазянов легонько постучал плеткой в плечо Фрола, – может, ты теперь заговоришь. Лучше, конечно, заговорить. Иначе… Первым делом посадим тебя на коня, чтобы лучше видел. Выпорем старика со старухой, а уж потом вот здесь, – он показал плеткой себе под ноги, – мои ребятишки поиграются с твоей женушкой. Ну а если и это не пугает, тогда придется всех отправить на отдых.

В глазах у жены Фрола плеснулся страх. Степан охнул, ноги у него подкосились, и он тихо опустился на землю.

– Выбирай, голубчик.

Лицо Галазянова было напротив, и Фрол с ужасом увидел, что глаза у поручика мертвые. В них не было света. Они не зажмуриваются, на что бы ни пришлось глядеть. Фрол вздохнул, переступил босыми ногами, которые начали отходить от крепких сыромятных ремней – их словно покалывало тонкими иголками.

Видел перед собой сморщенное, облитое слезами лицо матери, бессильно сидящего на земле отца, жену с зажатым ладонью ртом – он видел всех их сразу. Дрогнуло сердце – от жестокого битья не дрожало, а тут дрогнуло.

А недалеко от Крутоярова, в глухой обской протоке, сидели и ждали его партизаны. К вечеру он должен был к ним вернуться, рассказать, сколько в селе карателей и где пулеметы. А завтра утром из-за Оби ударят на Крутоярово главные силы. Но это завтра, а перед Галазяновым он стоит со всем семейством сегодня. В какую сторону сделать шаг? Фрол снова переступил босыми ногами на колком жнивье и понял: он не может сделать шага ни в какую сторону.

Из-под телеги, привлеченный многолюдьем и конями, выполз на четвереньках Егорша, на его пухлых губешках надувались и лопались пузыри, белела из-под задравшейся серой рубашки голая попенка. Он прополз немного и остановился, поднял головку с русыми, кудрявыми волосами. Легкий ветерок их чуть шевелил.

– М-да-с, – словно в раздумье проговорил Галазянов и показал плеткой на Егоршу. – Ну-с?

Фрол снова посмотрел на поручика, все в те же мертвые глаза.

– Поехали, – сказал. – Прощайте. Анна, береги Егоршу.

Солдаты хотели было снова связать ноги Фролу и накинуть на голову мешок, но Галазянов, махнув плеткой, остановил их – не надо. Фрола подсадили на коня, но рук не развязали.

– Фролушка-а-а!

Не оглянулся. Сзади, сунув приклад карабина под мышку, ни на шаг не отставая, ехал солдат.

Ныли связанные за спиной руки, худой, измученный конь с выпиравшими наружу ребрами шел тяжело, через силу, словно чуял, что и его всадник едет тоже через силу. Осталась позади елань, не убранная еще рожь. Сосны, тесно сомкнувшись ветками, не допускали солнце на узкую боровую дорогу. Но вот они расступились, отошли в сторону, и перед глазами блеснула недалекая уже синева реки.

Фрол смотрел в широкую спину Галазянова, перетянутую ремнями, а видел его мертвые, остановившиеся глаза. Мужики ждут в протоке, ждут донесения, а он едет позади Галазянова и впереди хмурого бородатого солдата, под мышкой которого торчит приклад карабина, а черный ствол покачивается, готовый в любой момент плюнуть свинцом между лопаток. Сейчас будет поворот, и дорога пойдет вдоль берега до самой черной березы, до того места, где сходятся три дороги. Перекресток. Отсюда, от этой молоденькой черной березы, он уходил к партизанам. Здесь пришли к нему в голову и складно сложились слова. Не в первый раз уже случалось у него – думал о прочитанном, и вдруг откуда-то появлялись слова, вставали одно за другим и удивляли его самого. Вот и тогда:

Лицом к лицу

На перекрестке

Добро и зло

Стоят всегда!

Вот скоро и он, Фрол Агарин, доедет до своего перекрестка. За спиной – черный, настороженный глаз карабина и семья, впереди – мужики, ждущие его с нетерпением, и прямая спина Галазянова, перетянутая коричневыми ремнями. Ехали неторопкой рысью, стук копыт по твердой, непылившей дороге звучал негромко, глухо. Ближе и ближе черная береза, уже хорошо видны ее опущенные вниз ветки, каждая по отдельности. На них густо высыпали сережки – новые семена скоро упадут на землю, новые ростки проклюнутся из них, только не хочется, чтобы стволы будущих берез были черными. Зачем на земле черные березы? Они должны быть белыми. Белыми, как этот прекрасный свет, на котором быть Фролу осталось совсем немного. Он потихоньку вытащил из стремени левую ногу, а когда от березы его отделяло лишь несколько шагов, вытащил и правую. «Лицом к лицу на перекрестке…»

Резко оттолкнулся от ствола березы, с маху слетел на землю, тяжело ударился, хыкнув нутром, и, судорожно перебирая ногами, подталкивая самого себя, связанного и неповоротливого, покатился к обскому обрыву. Со спины на живот, с живота на спину; синее высокое небо перед глазами и сразу – горячая земля; небо и земля, и еще успел в какой-то раз, переворачиваясь, увидеть муравья с малой соломинкой, он показался ему необычайно большим. Выстрел – брызнуло горячим в щеку, с живота на спину – синее высокое небо опустилось и стало красным. Торопились солдаты, не ожидали такой прыти от связанного и промазали. Со спины на живот, с живота на спину – тяжелое тело здорового и сильного мужика стремительно покатилось с крутояра, вздымая за собой пыльный след сухой глины. Звонкий всплеск долетел наверх, и конь, оставшийся без седока, поднял к небу голову и громко заржал.

Принимай своего сына, матушка Обь, принимай в свои объятия. На твоих берегах он родился, твоей водой был вспоен, и в твоей текучей глубине закончилась его жизнь.

Андрей задумался, сидя на черном стволе, а Нефедыч, подняв капот, копался в моторе и не торопил Агарина.

42

Однажды, еще в давнем детстве, Козырин возвращался на лыжах из леса в деревню, и его в открытом поле застигла метель. Он тогда едва не замерз. И с тех пор не любил метелей – они всегда нагоняли на него непонятную тоску. Когда за окном начинала буянить злая сибирская непогодь, когда стекла дрожали от порывов ветра и по ним соскальзывал сухой колючий снег, Козырину всегда казалось, что его ждет какая-то западня, замаскированная снежной каруселью и свистом ветра. Теперь, вытянувшись на узких нарах в камере, в которой было только одно махонькое зарешеченное оконце, он слушал нудные завывания вьюги и с отчаянием сознавал – вот она и подстерегла, западня. Его обложили, как волка, и куда бы сейчас ни кинулся в надежде найти выход, везде будет натыкаться на отпугивающие красные флажки. Козырин был слишком матерым волчищем, чтобы уйти из облавы незамеченным.

Поднялся с нар, подошел к оконцу. Сухой снег скатывался со стекол, накапливался внизу маленьким сугробиком, а новый порыв ветра его срывал и рассеивал пылью в белой кутерьме. Козырин вздрогнул, как будто снова оказался в открытом поле, застигнутый внезапной метелью: упругий ветер хлестал по лицу, не давал вздохнуть в полную силу, не давал даже крикнуть от отчаяния.

Вспомнилось, как следователь, который приезжал в Крутоярово и теперь вел дело, несколько дней назад неожиданно сказал на допросе: «Вы, Козырин, хуже чумы и оспы. От вас кругом ползет зараза!» Но тут же осекся и замолчал – не положено следователю говорить такие слова. Потом повел допрос дальше, по-прежнему поглядывая чуть насмешливыми глазами. Эти насмешливые глаза выводили Козырина из себя, он начинал злиться, нервничать, все чаще отвечал невпопад, путался и кожей, нутром ощущал, как вокруг него все плотнее и плотнее стягивается кольцо красных флажков. Снова вспомнил следователя и, холодея, признался самому себе, что ему отсюда не вырваться.

Метель не утихала, лупила и лупила по оконцу жесткими, настырными лапами. Где-то погромыхивало железо, и резкий, лающий звук насквозь просекал нудное завывание.

«Один, – тянул Козырин такие же тоскливые, как метель, мысли. – Вот ведь как она, житуха, устроена, стоит только слететь с коня – и уже все проходят мимо».

И вдруг зазвучал где-то совсем рядом, словно за спиной, тихий, спокойный голос Надежды: «Ухожу сейчас, когда ты еще в силе, потому что не хочу уходить потом, когда все от тебя отвернутся…»

Вот и отвернулись, вот и остался он один, в камере, длину которой можно измерить пятью шагами. Один. Впору задрать голову и завыть в голос, как загнанный и обессиленный волк. Надежда… Единственный человек, кто смог бы сейчас успокоить и хоть как-то утешить Козырина. Многое бы он сейчас отдал, чтобы она оказалась рядом. Но сказок в жизни не бывает. Козырин в отчаянии закрывал глаза, видел Надежду, ее печальный взгляд, вспоминал ее теплое, упругое тело и ругался самыми черными словами, какие знал. Саднила ободранная душа и молила, просила, чтобы рядом была еще одна, живая и родная, умеющая понимать чужую боль. Но таковой рядом не было, и не надо тешить себя напрасно – не будет.

Сознавая это, он все больше проникался ненавистью к тем, кто его окружал и с кем он был знаком. Он ненавидел сейчас всех. Перебирал в памяти одного человека за другим и задыхался от злости. Неожиданно среди многих лиц мелькнуло особенно ненавистное – широкоскулое, узкоглазое лицо высокого парня. Агарин. Эх, как же он его недооценил, как смог проморгать!..

Козырин снова лег на узкие, жесткие нары, повернулся лицом к стене и уже в который раз прочитал криво нацарапанное на стене изречение какого-то неграмотного уголовного философа: «В жизни, как в карты, проиграть – пожалуйста, выиграть – фиг». Надпись раздражала Козырина своей тупостью, а сегодня она раздражала особенно, он попытался стереть ее, но надпись была выцарапана на совесть, не поддавалась, только ладонь, которой он шоркал о стену, больно заныла.

Суд над Козыриным проходил в Крутояровской районном Доме культуры. Длился он три дня. И три дня в зале негде было повернуться, люди стояли даже в проходах, стояли часами, и никто не уходил. Было душно, висел постоянный шум от негромких разговоров, от кашля, шарканий ног. Зал то замолкал, вслушиваясь в каждое слово, то начинал гудеть, заглушая говоривших.

На Козырина глядели все, а он не глядел ни на кого. Три дня глядел на свои руки, лежащие на коленях, и даже когда отвечал на вопросы судьи или прокурора, все равно смотрел на руки, чуть приподняв их. Прокурор, заметив это, не удержался, спросил:

– Что же вы, Козырин, на людей не смотрите? Стыдно?

Зал загудел. Козырин в первый раз за три дня вскинул глаза на прокурора, усмехнулся и ничего не ответил. Ему не было стыдно, а вопрос показался детским, наивным. Страдал он совсем по другой причине. Страдал, что на глазах многих людей он, Козырин, сидит беспомощный и ничего со своей беспомощностью сделать не может. Он сейчас вообще ничего не сможет сделать. Из-под него выбили почву. И это было всего обидней, всего больнее. А людей он не стыдился, нет. Что ему люди! Его даже не волновала сейчас жена, пришедшая на суд, совсем распухшая от слез и бестолковая, как напуганная овечка.

«Идиотка, – думал про нее Козырин. – Куда ты без меня? Попробуй вот теперь одна. Не обо мне ведь плачешь – о сытой жизни, которую потеряла». Думал о жене с особенной, сладкой для него злостью. Ведь она жила за его спиной, ничего не умея и не делая. И хотя Козырин когда-то сам ее к такой жизни приучил, он сейчас об этом не вспоминал. Они никогда не любили друг друга, и жена знала, что Козырин изменяет ей направо и налево, но не подавала виду – сытая жизнь была для нее важнее. А вот теперь… было от чего плакать.

С состраданием Козырин думал лишь об одном человеке – о самом себе…

Андрей тоже третий день сидел в душном зале, внимательно следя за всем происходящим. Иногда отворачивался от сцены и выискивал глазами Воронихина, хотел посмотреть на него. Но Воронихин на суде не появлялся. Не придет, понял на третий день Андрей, ни за что не придет. Стало больно от своей догадки.

И вот наконец на третий день, уже вечером, судья поднялся со своего места, громко сказал: «Прошу встать», подождал, когда уляжется говор в зале, шарканье ног, хлопанье сидений, и зачитал приговор. Мера наказания была суровая, с конфискацией имущества. Козырин выслушал приговор, не дрогнув ни одной жилкой. А жена его в общей тишине взвыла, как на похоронах.

Толкаясь в густой толпе, Андрей двигался к выходу, улавливая вокруг себя обрывки разговоров:

– Правильно, нечего чикаться!

– Таким, как Козырин, дай повадку, они всю Россию растащат!

– Ну чего, спрашивается, ему еще надо было? Не понимаю…

– Тут и понимать нечего. Есть немного, надо больше, все равно как колодец без дна – сколь ни кидай.

– За что воевали, за что кровь мешками проливали?!

– Куда начальство глядело? Неужели не знали?

– Видно, подход такой имел, чтобы не глядели.

– А эта-то клуша, в голос заревела.

– Побольше поревет, поменьше в уборну сбегат.

– Нет, мужики, что ни толкуй, а вранье или воровство, оно рано-поздно наружу вылезет! Точно говорю!..

Андрей выбрался на крыльцо. По центральной крутояровской улице мела несильная поземка. Темнело. После одуряющей духоты зала, где шел суд, на улице показалось холодновато, и он прибавил шагу. Ветер дул в спину и словно подталкивал, торопил. На повороте Андрея догнала крытая милицейская машина и, обдав его облачком выхлопных газов, проехала мимо.

Савватеев ждал Андрея, хотя уже лежал в постели, укрытый до подбородка одеялом.

Андрей присел рядом на табуретку, стал рассказывать.

– Значит, про стыд прокурор спросил? Нашел у кого спрашивать. Козырин и слова-то такого не знает. Вот и все. Точка. Как и должно быть.

Савватеев удовлетворенно закрыл глаза.

– Порадовал ты меня, Андрей. И не столько тем, что Козырина посадили, а что ты не хрустнул. Теперь я с чистой совестью… – взял со стола аккуратно заполненный четким почерком листок и протянул его Андрею. – Скоро ведь кандидатский срок заканчивается. Моя рекомендация в партию. Не подведи. А теперь извини, – он взялся ладонями за виски, – опять черти горох молотить взялись.

Андрей тихо вышел из комнаты.

Дома его ждал необычный гость. На кухне, прихлебывая чаек, ссутулясь, сидел Шелковников и тихо-мирно беседовал с тетей Пашей, рассказывая, что у него всегда получаются прекрасные огурцы, которые он солит по своему собственному рецепту. Тетя Паша, нацепив на нос старенькие очки, старательно записывала рецепт в свою особую, потрепанную тетрадку. Когда Андрей вошел, Шелковников сбился, смущенно поставил чашку с чаем на блюдце и, сморщив свой маленький носик, поднялся навстречу.

– Ты уж извини, Андрей Егорович, сил нет до утра ждать, чтоб в редакции. Вот, прямо домой. Пойдем на улицу выйдем…

– Да сидите здесь! Места мало, что ли? – удивилась тетя Паша.

– Нет, нет, пойдем выйдем…

Андрей удивленно пожал плечами и вышел следом за Шелковниковым на крыльцо, ступеньки которого уже успела затянуть сухим снегом бойкая поземка.

– Я прямо после суда, – заторопился Шелковников, словно боялся, что ему не хватит времени и он не успеет сказать. – Лето-то помнишь?.. Стыдно мне за себя… после всего, что сегодня… стыдно! Я завтра в ПМК пойду, везде пойду… Авдотьин уцелел… Все выложу, я знаю… Пойдешь со мной?

Андрей кивнул. Шелковников облегченно вздохнул, потоптался еще на засыпанном снегом крыльце, махнул рукой. Двинулся к воротам и уже от них, словно там ему было легче, сподручней, подал негромкий голос:

– Правильно Савватеев толковал: человек не может и не должен быть маленьким, он большой, когда захочет!

Суд над Козыриным, приговор, вынесенный ему, выбили Авдотьина из колеи. Он не находил себе места ни на работе, ни дома, боялся поднимать телефонную трубку – все казалось, что вот сейчас объявят, чтобы и он собирался в места не столь отдаленные.

А тут еще через несколько дней после суда бухгалтер сообщила, что приходили Шелковников и Агарин, смотрели документы, что-то записывали, с ними были еще люди, наверное, из народного контроля. У Авдотьина после этого известия совсем подкосились ноги.

Если уж захомутали такого зубра, как Козырин, рассуждал он, то что же сделают тогда с ним? Авдотьин ехал на своей машине на заправку и возле железнодорожного переезда так задумался, что не заметил, как впереди, пережидая поезд, затормозил грузовик. Спохватился, нажал на тормоз, но было уже поздно. «Жигуленок» по скользкой, накатанной дороге прошел несколько метров и врезался в грузовик. Звонко брызнули осколки разбитого стекла. Авдотьин едва успел зажмуриться. Сидел за рулем, не открывая глаз, чувствуя на лице морозное дыхание ветерка, и слышал, как шуршит, скатываясь с капота, мелкое стеклянное крошево.

– Ты что, мух ловишь?! – раздался громкий голос водителя грузовика. – На телеге надо ездить! Вожжами рулить! – Но тут он увидел, что за рулем сидит начальник, и сразу понизил тон: – Что же вы так неосторожно?..

Авдотьин выпрямился и открыл глаза. Его даже не поцарапало, только осыпало осколками. Он стряхнул их перчатками с куртки и глянул вперед: нос машины был изуродован, капот выгнулся, чернел пятнами в тех местах, где откололась краска.

Водитель грузовика потрогал капот и, желая хоть как-то исправить свою оплошность, высказался:

– Делают тоже – банка консервная. Чуть давнул – и уже ямка. – Тут он оглянулся и присвистнул: – Во, уже поспели. Быстро они.

К месту аварии подъехал гаишник, молоденький лейтенант. Он быстро огляделся, спросил, все ли целы, и протянул руку:

– Ваши права.

Авдотьин подал ему книжечку.

– Ну-ка дыхните. – Принюхался. – Нормально, трезвые, на экспертизу не повезу.

Вернул права и только теперь, когда формальность была исполнена, посочувствовал:

– Рублей на семьсот ремонту. Как же вы так?

– Да затормозил поздно, потянуло…

– Протокол будем составлять?

– Не нужно. Водитель грузовика не виноват.

– Да это я вижу… Может, вас до гаража дотащить?

– Не знаю, попробую сам.

Мотор завелся сразу. Авдотьин кивнул гаишнику, потихоньку выехал, развернулся и, минуя центральную улицу, переулками добрался до своего гаража. Поставил машину и поплелся домой. Голова у него раскалывалась, самого трясло. Но не оттого, что случилась авария, не от убытка, который придется понести, голова болела от непрошеных тревожных мыслей, все тянуло оглянуться назад: словно шел по темной ночной улице, а ему слышалось – кто-то торопится следом, догоняет.

Дома Авдотьин хотел уснуть, чтобы успокоиться, но только ворочался с боку на бок и без толку зажмуривал глаза. Вернулась из школы дочка.

– Папа, у нас сегодня родительское собрание, очень просили, чтобы все пришли.

Авдотьин смотрел на чистенькую, красивенькую дочку, разодетую, как куколка, на ее румяные с мороза щечки, на безмятежное лицо с веселыми глазами и с тоской представлял, что с ней будет, когда и его, как Козырина, посадят где-нибудь в Доме культуры перед многими людьми.

Он снова крутнулся с боку на бок и встал. Встал от пронзившей догадки. Нос машины изувечен, капот погнут, гаишник знает, где и когда он, Авдотьин, врезался в грузовик…

Медленно прошелся по комнате и все смотрел на дочку, которая, не стесняясь отца, переодевалась в легкое домашнее платьице. Она была совсем уже невеста, взрослая девушка, и впереди у нее обязательно должно быть счастье. А вдруг… что тогда с ней случится, как она будет жить?

Авдотьин тщательно умылся, оделся и пошел в школу. «Машина помята, гаишник знает», – никак не мог избавиться от этих слов. Они не отставали, звучали в такт шагам.

Делая вид, что внимательно слушает, Авдотьин отсидел полтора часа на родительском собрании, а когда оно закончилось, сразу заторопился к выходу. В вестибюле увидел, что на лавке, дожидаясь жену, сидит Агарин, и прибавил шагу.

Андрей, придерживая Веру за локоть, вел ее вдоль улицы, медленно, охраняя и сторожа каждое движение. Вечер стоял тихий, морозный, на снегу лежал желтоватый, негреющий свет фонарей, скрип сухого, промерзлого снега далеко слышался.

– Так хочется, чтобы скорей весна наступила, – говорила Вера. – Устала я уже от зимы, от шубы. Тепла хочется, солнышка. Тебе хочется?

– Можно и весну, – снисходительно соглашался Андрей. – Только тетя Паша опять же огород заставит сажать. Нет, пусть пока зима постоит.

– Ну какой же ты упрямый! – тихо улыбалась Вера. – То тебе зиму надо… то непременно сына.

– Какой уж уродился.

– Да, это точно. Зачем ты опять лезешь в это осиное гнездо, в ПМК? Зачем? Мало тебе Козырина? Опять хочешь на всех обозлиться?

– Почему на всех? На всех не надо, – Андрей улыбнулся. – Давай лучше про другое. Как сына назовем?..

Они шли по краю дороги. Навстречу им иногда попадались машины, еще издали выкидывали впереди себя лучи фар. Лучи подскакивали, проносились мимо, а через некоторое время затихал и гул мотора. Тогда скрип шагов слышался особенно явственно и четко.

Авдотьин осторожно въехал на своей машине в переулок и остановился. Мотора не глушил. «Все рассчитано, – уговаривал он самого себя. – Гаишник знает… Ну, давай. А пока шум – уволиться и уехать. Давай…»

Впереди виднелась пустая, без единого человека, улица. Окна домов были темны. Авдотьин вздрогнул, когда увидел Андрея с Верой. Они шли совсем недалеко. Вот сейчас включить скорость и… Но рука вдруг налилась свинцовой тяжестью, и Авдотьин не смог ее поднять. Страх парализовал руку. А впереди маячил страх еще больший. Авдотьин уронил голову на баранку и затрясся плечами.

На следующий день утром в кабинет к Андрею, зажимая лицо ладонями, вбежала Нина Сергеевна, захлебнулась и сумела только выдавить:

– Пал Палыч…

43

Темнота. Густая, непроницаемая, липкая, она обступала, наваливалась со всех сторон. Савватеев проснулся от удушья. Часто, больно колотилось сердце. Он нередко теперь так просыпался и подолгу приходил в себя. Не открывая глаз, перевел дыхание, протянул руку к ночной лампе. Звонко щелкнул выключатель. Савватеев открыл глаза. Но кругом, по-прежнему обступая и наваливаясь, как во сне, была темнота.

«Неужели еще ночь? – удивился Савватеев. – Или лампа испортилась?»

Нащупал абажур, лампочку под ним. Вздрогнул. Лампочка была уже теплая, значит, горела, а света он не видел. Широко открытыми глазами, приподнявшись на постели, оглядывался вокруг – темнота. Хотел закричать, но в последний момент удержался.

«Ослеп», – молча сказал самому себе и откинулся на подушку. Лежал, уставя широко открытые, незрячие глаза в потолок. Тело мелко дрожало, он был словно в пустоте, нереальности и еще в диком страхе, которого давно не испытывал и почти забыл.

В соседней комнате послышались шаги жены, она включила радио, и в дом рванулись бодрые звуки марша.

– Доброе утро, Павлуша! Ты проснулся?

– Доброе утро, Даша.

– Чай будешь пить?

– Нет, полежу.

– Хорошо, полежи, а я в магазин сбегаю. Хлеба надо купить, сахара. Не скучай, я быстро.

Савватеев слышал, как хлопнула дверь, а потом стукнула калитка. И как только стукнула калитка, не удержался, перекинулся на живот, вбил лицо в подушку и застонал. Его тело дергала судорога, каждая жилка была напряжена до стеклянного звона. И он чувствовал, понимал неотвратимость грозного удара. Вот, вот сейчас он настигнет его, страшный удар. Удар, звон и… И не убежать, не уклониться, не спрятаться. Остается только одно – скрепить, зажать сердце и ждать. В какую-то минуту Савватееву показалось, что он лежит не на кровати, не в своей комнате и не в своем доме, а лежит он на жесткой, обгоревшей до черноты траве, на дымном поле, а перед ним медленно крутится длинная граната с деревянной ручкой. И поздно уже, не дотянуться до нее, не отбросить и не скатиться самому в спасательную воронку. Но остается еще одно мгновение, самое малое, и его хватит, чтобы вскинуть взгляд вверх и увидеть: по высокому голубому небу плывут легонькие белые облака. Как последний глоток – высокое небо и белые облака. Только бы увидеть.

Савватеев поднялся с кровати, выставил вперед руки и неловкими, спотыкающимися шагами пошел к окну. Ему казалось, что старый крепкий пол качается. Наткнулся на раму, открыл форточку. В лицо ударил свежий морозный воздух, пахнущий расколотыми березовыми чурками, донеслось чириканье воробья, скрип шагов по снегу, веселый галдеж ребятишек, идущих в школу, и дальний, едва различимый шум леспромхозовской пилорамы.

Савватеев долго стоял у открытой форточки и слушал, как легонько постукивает по стеклу ветка тополя. Протянул руку, потрогал ее. Медленно повернулся к окну спиной. Снова пошел неверными, спотыкающимися шагами, выставив перед собой руки. Дошел до книжного шкафа, погладил корешки старых, зачитанных книг. Постоял. Двинулся дальше, минуя входную дверь, к комоду. Опрокинул флакон, тот громко звякнул об пол, густо запахло «Красной Москвой» – любимыми духами Дарьи Степановны. Нащупал маленькую фотокарточку в картонной рамке, прислоненную к зеркалу. На фотокарточке стоял он сам, под цветущей черемухой, склонив чуть набок голову с развалистым чубом, в военной форме со всеми наградами, а рядом, едва доставая ему до плеча, слегка потупясь, стояла тоненькая девушка. В тапочках, в белых носочках, в косынке, накинутой на плечи, в широковатом платье с большими сборками на рукавах. Он улыбнулся, вспомнив: платье было трофейное, сшитое, оказывается, черт знает из чего, потому что однажды начался дождь и оно стало расползаться. Они бежали по лугу, чтобы укрыться под высокой ветлой. Даша пыталась удержать на себе платье, а оно, намокая, ползло и ползло клочьями. Когда они встали под ветлой, Даша оказалась почти совсем голой, и он накрыл ее своим кителем…

Савватеев погладил фотографию и пошел дальше, все так же вытягивая вперед руки. Наткнулся на шифоньер, открыл легкую дверцу. Перебирая пиджаки на вешалках, качнул свой китель – и многочисленные награды отозвались легким звоном. Во внутреннем кармане кителя нащупал маленькую, тонкую книжечку, крепко сжал ее пальцами и подержал. Когда-то партбилет у него забирали, но звания коммуниста у него забрать не мог никто. Он был им всегда и навсегда им останется.

Медленно выпустил партбилет из пальцев. Книжечка привычно легла ребром на дно кармана.

Он знал, что с ним сейчас случится. Знал и ждал. Без крика, без суеты. Не надеялся на несбыточное. Вот еще один-другой поворот гранаты с деревянной ручкой – и она брызнет желтым огнем, металлическими осколками, обращая в неживое все, что окажется поблизости.

Вспомнились слова старого районного хирурга: «Необратимые последствия контузии… Вот если бы поберечься… спокойная, размеренная жизнь…» Да, если бы поберегся, протянул бы лишних три-четыре года. Но Савватеев никогда не отсиживался в траншее, когда требовалось выскакивать из нее и бежать навстречу огню, по широкому полю, покрытому жесткой, обгорелой травой. Савватеев себе не простил бы, если бы не выскочил и тогда одним из первых и не побежал по сухим бугоркам и низинкам, по горячей твердой земле, испятнанной воронками, навстречу хлесткой пулеметной очереди и крутящейся гранате с деревянной ручкой.

Вот сейчас, сейчас… Желтое пламя, визг осколков… И на широко открытые глаза тихо и медленно опустится высокое голубое небо с белыми облаками…

Отвернулся от шифоньера, снова приблизился к форточке. В нее по-прежнему тянуло свежим морозным воздухом, и в нем по-прежнему чувствовался дух расколотых березовых чурок. Слышались чириканье воробья, шум леспромхозовской пилорамы; шаги по снегу и веселый галдеж ребятишек прекратились, но добавился глухой гул проходящего за лесом поезда. Гул нарастал, становился мощнее, дальше и дальше раскатывался в сухом морозном воздухе. Но вот он подрожал в своем зените и стал угасать, уходить в сторону, а вскоре исчез совсем…

Андрей помогал мужикам копать могилу. Мерзлая земля была твердой, как железо. Развели костер, отогрели ее, ломами отбили черные куски верхнего слоя, а когда выкинули их, пошел плотный, тяжелый песок, он скрипел под лопатой. Могила становилась глубже; чтобы выкинуть песок наверх, приходилось выпрямляться. Андрей вонзал лопату, выпрямлялся, выкидывал песок и в такт движениям бессознательно повторял про себя услышанные сегодня утром слова Косихина:

– Осиротели мы, осиротели…

Скрипела лопата, вылетал наверх песок, тяжело шлепался, образуя темно-желтый холмик среди белого снега.

Давно уже в Крутоярове не было таких многолюдных похорон. Толпа, шедшая за гробом, свернула с центральной улицы на Селивановскую и растянулась от самого ее начала и до самого кладбища. Шел тихий и мягкий снег, неслышно, как шалью, накрывал крыши домов, дворы, деревья… Мужчины сняли шапки, и очень быстро головы у них – черные, рыжие, светлые – стали одинаково белыми. Оркестр громко ревел, но звуки его в плотной стене падающего снега терялись, далеко не проникали.

Андрей нес гроб, нес от самого Дома культуры, не позволяя, чтобы его кто-нибудь сменил. Как ни пытался сосредоточиться, ни о чем не мог думать. Все мысли вышибло, осталась только одна пустота. Не было больше Пал Палыча Савватеева. Не было. Еще ни разу не испытывал Андрей такого одиночества. И все, что происходило потом на кладбище, казалось тоже пустотой; странно было представить, странно было понять и увериться, что рядом нет надежного и крепкого плеча, на которое можно было всегда опереться.

Горьким был свежий, влажноватый воздух, горькой была дорога домой. А снег все шел и шел, словно прорвалось небо и вываливало в огромную дыру все запасы, какие еще не были истрачены за долгую сибирскую зиму.

Мимо Андрея проезжали машины с включенными фарами, но блеклый свет не пробивал стену снега, лишь обозначался в ней мутно-желтыми пятнами. В одном из таких пятен он разглядел неясную фигуру. Кто-то шел навстречу ему, приплясывал и размахивал руками. Когда они поравнялись, Андрей узнал прохожего. То был тот самый парень, которого он видел с девушкой, вернувшись из армии; потом еще раз встречал их – он, Андрей, шел тогда с Верой, и еще раз, когда молодые катили впереди себя коляску с лупоглазым малышом. И парня, и его спутницу, и их ребенка нельзя было представить по отдельности – только вместе. Андрей, изредка встречая их, всегда радовался.

А сейчас парень шел навстречу один, приплясывал, размахивал руками, что-то бормотал самому себе и глуповато улыбался. Андрею показалось, что парень пьян, и его охватило предчувствие беды – неужели у них что-то треснуло, раскололось? Бросился к парню, схватил за рукав:

– Что?! Что случилось?!

Тот недоуменно вскинул глаза и слегка их выпучил:

– Ничё, домой топаю.

– Да что случилось?! – уже не сдерживая себя, закричал Андрей, еще крепче перехватывая рукав.

Однако парень, не ответив на вопрос, вдруг трезво проговорил:

– А, ты Агарин, да? Из газетки? Точно, я знаю. А я Василий Чубаров. А случилось, случилось, брат, событие – моя Любушка-голубушка еще двух мужиков родила! Представляешь, теперь три мужика у меня! Три! Да я четвертый! Во какой чубаровский корень пустили! Попробуй теперь кто ковырни нас. А ты орешь – что случилось? Двое сыновей родились – вот что случилось. Самое главное на сегодня событие.

Андрей облегченно вздохнул. Он очень обрадовался услышанному известию, широко улыбнулся и, протянув руки, обнял парня.

– Спасибо.

– За что, земеля?!

Андрей не ответил.

И дальше, в сплошной стене падающего снега, ему шагалось уже легче.

В доме было пусто и гулко – тетя Паша домовничала у соседей, уехавших в отпуск, а Вера еще не вернулась из школы. Не раздеваясь, Андрей сел на табуретку, так, чтобы хорошо были видны портреты родителей. Портреты были старые, заезжий фотограф сильно их отретушировал, и мать с отцом совсем не походили на себя, какими их помнил сын в жизни. Нервное напряжение последних дней, похороны и их горечь – все навалилось разом, и Андрей заплакал. Его никто не видел, и он мог плакать не таясь.

Осыпаемый снегом, с темными окнами стоял на краю Крутоярова старый агаринский дом, и плакал в нем перед портретами родителей младший из семьи, горюя, что судьба к самым близким ему людям всегда поворачивается суровым боком. Ничем не нарушалась тишина, царившая в доме. Не скрипели двери, не слышалось шагов, не отзывались шагам половицы, не звучали голоса, но зримо и явственно вошли в дом и встали перед Андреем родители. Мать была в старенькой жакетке и в шали, в какой он ее помнил, когда она уходила в больницу, а отец был в черной безрукавке, в той самой, в которой провожал младшего сына в армию. Они стояли совсем рядом, живые, и страшно было подумать, что они умерли. Мать вытерла ладонью табуретку и осторожно присела на краешек. Отец продолжал стоять, по-прежнему высокий и сильный, чуть откинув назад крупную седую голову. Мать смотрела жалостливо, а глаза отца оставались суровыми. Он покачал головой и почти неслышно (но Андрей хорошо слышал) заговорил:

– Что же ты, сын, а? Сопли распустил! Ты же мужик!

Слово «мужик» было у отца высшей похвалой, но сейчас он не хвалил Андрея, только напоминал о том, что сын должен быть мужиком.

– Что же делать, Андрюшенька, – тихо добавила мать. – Жить все равно надо.

– Кошка живет, и собака тоже живет, – строго перебил отец своей любимой поговоркой. – По-человечески надо жить и соплей не распускать. Мы с матерью все вытерпели. И ты не падай духом.

«Но как же так, что они живы?» – спрашивал у самого себя Андрей и хотел спросить у родителей, но не осмеливался. Слушал и ничего не говорил им в ответ:

– Держись, ты же мужик! – заключил отец.

Мать поднялась с табуретки, неслышно приблизилась к Андрею и погладила его по щеке. Ладонь у нее была теплая, мягкая. Андрей потрогал ладонь, и к нему пришла догадка, что ладонь настоящая, живая. Как же так? Вырываясь из сна, он дернулся.

– Что же ты, Андрюша, даже не разделся? Лежи, лежи.

Открыл глаза. Рядом с ним на диване сидела Вера и осторожно гладила его по щеке. В глазах жены был теплый, материнский свет.

Андрей молча прижался лицом к ее теплой и мягкой ладони.

44

Воронихина на похоронах Савватеева не было. Говорили, что его срочно вызвали в обком. Вернулся он только на следующий день, вечером. Отпустил шофера, сам сел за руль и поехал на кладбище. Уже наползали сумерки, но Воронихин поставил машину подальше от входа, под сосной. Ему не хотелось, чтобы его кто-нибудь видел здесь, на кладбище. Пешком дошел до могилы. Она была завалена венками, еловыми и сосновыми ветками, все было темным, сумрачным.

– Паша… – чуть слышно позвал Воронихин, когда остановился возле холмика. – Паша, друг.

Ответа не было. Только в памяти звучали слова, сказанные во время последней встречи: «Не позволяю. Пусть другой кто-нибудь». Да, речь над гробом говорил другой. А у Воронихина не хватило духу даже прийти на похороны. Он специально уехал, его никуда не вызывали…

– Паша, друг…

Внезапная смерть Савватеева, словно конец твердой, рывком выпрямившейся пружины, ударила по Воронихину. Безжалостно, наотмашь. Еще недавно он с нетерпением ждал тех дней, когда избавится от неуемного Пал Палыча и облегченно вздохнет: на донышке его души, не отпуская, ютился постоянный страх перед бывшим другом, страх, смешанный с уважением и даже завистью. Дни эти настали. Но облегчения они не принесли. Воронихин не мог избавиться от преследующего его чувства, странного и живучего: стоит за спиной Пыл Пылыч и, прищурившись, смотрит ему в затылок. Смотрит внимательно, не отводя взгляда, и ждет. Чего ждет? Может быть, окончания их давнишнего спора?

Воронихин пытался зажать себя в кулак, избавиться от ненужных чувств, чтобы дальше делать свое обычное дело – руководить районом. Не получилось. Арест и разоблачение Козырина, бюро, на котором пришлось уступить Рубанову, – все это не отпускало, жило, болело. Каждое событие – как ступенька высокой лестницы, по которой он скатывался на глазах у всех – вниз, вниз… Воронихин прямо-таки физически ощущал, как катится и больно бьется об острые углы ступенек.

Последние события вывернули его наизнанку. Больше ему не увидеть искренних, светлых взглядов на полях и на лесорубных делянках. Он точно знал – не увидеть. Будут взгляды вежливые, холодные, равнодушные, предназначенные обыкновенному чиновнику. Воронихин потерял завоеванный горбом авторитет, которым всегда гордился. А завоевывать его снова не оставалось ни сил, ни времени.

По делу Авдотьина началось следствие. Воронихин еще не отошел от этого известия, а его уже поджидало другое – из обкома ехала комиссия. Вечером ему позвонил хороший знакомый, который всегда предупреждал о таких делах, и тревожным голосом сообщил, что предвидятся перемены, что на него, Воронихина, «катится большая бочка и усерднее всех толкает эту бочку Рубанов». Поступи такая информация несколько месяцев назад, Воронихин немедленно использовал бы ее в деле, и еще неизвестно, чем бы все кончилось. Но сейчас он, как ни старался, не находил в себе сил что-то предпринять. Душевный стержень, всегда помогавший ему в любых трудных случаях, треснул. И не отдельные люди его ломали – ломала сама жизнь. И это был конец. Даже если минует беда и он останется целым и невредимым – все равно конец…

45

И опять, как во все времена, в свой положенный срок властвовала над крутояровской землей неудержимая в вечном движении прекрасная сибирская весна, которую так долго ждали в снегах и холоде люди, деревья и травы. Земля молодела, оживала. Дни радовали душу теплом и солнцем.

В один из таких дней Андрею позвонили из военкомата и попросили прийти к военкому. Тот поздоровался и молча протянул ему письмо. Письмо было в тонком конверте, чуть поуже и подлиннее стандартного; на хорошем лощеном листе бумаги – аккуратный, почти каллиграфический почерк.

«Дорогой Егор! Дорогой наш боевой товарищ! Наконец-то мы разыскали тебя! Так сразу и обо всем хочется сказать, но оставим разговоры до нашей встречи. Мы собираемся уже пятый год, кто остался в живых из нашего батальона, собираемся в Москве, а нынче решили съездить на высоту 150, ту самую. На ней открывают памятник. Сообщи, когда и как приедешь в Москву, мы встретим. Обязательно приезжай. Мы очень ждем. Тамара Сухова (нынче Завьялова) и Галенька Веселова (без всяких „нынче“, по-прежнему)».

Андрей хотел перечитать еще раз, но передумал и сунул лист обратно в конверт. Военком, на подполковничьих погонах которого ярко посверкивали лучики весеннего солнца, кашлянул и извинительно, что совсем не подходило к его лицу старого служаки, проговорил:

– Тут видишь, Агарин, какая история, ошибка канцелярская вышла. Они запрос присылали сначала, ну а девочки мои… вот…

Военком поскреб сивый затылок и печально вздохнул.

– Какие мужики ушли! Соль земли!

Быстро отвернулся, налил себе в стакан воды из большого графина и залпом выпил. Андрей стоял, держал в руках продолговатый конверт. Пора было уходить, а он не уходил, ему казалось, что военком сейчас скажет еще какие-то особенно нужные слова. Но тот молчал, только почесывал сивый затылок и смотрел в окно, где виднелась зеленеющая в самом разгаре весны крутояровская улица.

– Какие мужики! – снова с болью воскликнул военком и резко повернулся к Андрею. – Вот мой совет, Агарин, езжай туда вместо отца. Надо тебе съездить.

Военком был сердитым в эти дни, потому что подкатывали последние дни его службы и он, отдавший лучшие годы армии, боялся остаться без привычного дела. Часто злился неизвестно на кого, а сейчас, когда смотрел на Андрея, совершенно взрослого, тоже со злостью думал – война достала и тех, кто родился после нее, хотя бы вот Агарина. Сыновья после смерти отцов быстро взрослеют, но все равно отцы им, взрослым и самостоятельным, всегда нужны. Отцы, которые долго могли бы еще жить, если бы их, уже после выстрелов, не доконали старые раны.

И Андрей в эту минуту думал почти о том же: слишком поторопилась к отцу смерть, и он не дождался, когда сын будет готов для самых серьезных и нужных разговоров.

– У меня все, Агарин, – сердито бормотнул военком. – Приказывать права не имею, а просить прошу – съезди.

– Разрешите идти? – по давней уже теперь, но крепко въевшейся привычке спросил Андрей, и даже рука дернулась, чтобы отдать честь, но он ее вовремя задержал.

– Иди, Агарин.

На крыльце еще ярче резал глаза неуемный свет блескучего весеннего солнца. Андрей спустился по чисто вымытым ступенькам, остановился на узком деревянном тротуаре и самому себе сказал:

– Поеду.

На домашнем совете решение Андрея поддержали тетя Паша и Вера. Тетя Паша расплакалась, а потом стала говорить, что пусть он едет со спокойной душой, она за Верой приглядит и поможет. «Все как у людей будет. Правда ведь?» Вера смущенно улыбалась и, соглашаясь, тоже говорила Андрею, что все будет хорошо. В эти последние дни перед родами она сильно изменилась: в глазах ее загорелся новый, глубинный свет и словно озарил ее лицо. Андрей смотрел и не мог насмотреться, он знал, твердо знал, что теперь этот свет и это озаренное им родное лицо будут с ним всегда, до последнего смертного часа…

46

Чистенький, вылизанный внутри до блеска фирменный сибирский поезд, отправляющийся в столицу, стоял последние минуты на первом пути и ждал, когда навстречу ему, давая дорогу, загорится зеленый свет. Андрей устроился в своем купе, присел к окну и вдруг увидел, что по перрону, сгибаясь от сумок, торопится какой-то мужчина. Шляпа сползла ему на нос, и лица разглядеть было нельзя, но во всей фигуре, в торопливой походке было что-то знакомое. Андрей пригляделся и узнал – Иван Иванович Самошкин. Через несколько минут, после коротких переговоров с проводницей, они сидели в одном купе, и Иван Иванович, вытирая огромным платком вспотевшее лицо, еще не отдышавшись, жаловался:

– Заблудился, как в лесу, сунулся в другую дверь и бегал по всем путям. Тоже ить своя наука.

Поезд тронулся, набрал ход, поплыли в сторону городские здания, потом они сменились низенькими домиками, и медленно, величаво раскинулись вправо и влево от железной дороги уже зеленеющие поля. На них видны были тракторы. Пашня готовилась принимать в себя зерно.

– Сеять надо, а я вот по гостям, – поудобнее устраиваясь у окна, виновато сказал Иван Иванович. – К сыну собрался, к старшему. Он у меня в Москве, летчик. Давно звал, а я все не мог время выбрать. Теперь пенсионер, порхай, как птичка, никому дела нет. А ты-то далеко?

– Тоже в Москву.

– A-а, ну, дело молодое, в интерес. Статейку-то твою про меня своим выслал, хвалят, хорошо написано. А я и не знал, что герой, оказывается.

Иван Иванович почти все время сидел у окна, только изредка выходил покурить. Смотрел на пролетающие мимо поля, на полустанки, деревни, города и искренне удивлялся, говорил Андрею:

– Ты глянь только, какая махина! Одно слово – Расея.

А поезд стремился все дальше, а Россия готовилась сеять хлеб, и воздух, влетавший в открытое окно, был теплым, упругим, как сто и тысячу лет назад, воздух вечного обновления земли. Огромные пространства входили в глаза, на этих просторах шла непрекращающаяся жизнь великой страны, на карте которой Крутоярово не обозначено даже крохотной точкой. Но пусть страна огромна, ее нельзя представить без Крутоярова, пусть в стране живет множество людей, ее нельзя представить и без отдельного человека, такого, например, как Иван Иванович Самошкин. Обо всем этом Андрею радостно и просто думалось, когда он долго не спал, лежа на качающейся полке. Радостно и светло было думать, потому что такая земля не могла обмануть, не могла дать в обиду, не могла оставить с верой в неправду. Но нужно и самому крепко верить в справедливость – в любых самых трудных случаях.

И еще вспоминался Андрею уже далекий отсюда дом, вспоминалась Вера и тревожный, беспокойный вопрос – как она там?

Ночью, в темноте, едва озаренные светом из вагонных окон, к рельсам подступили каменные бока Уральских гор, покрытые ближе к вершинам густой щетиной леса. Иногда каменные бока отваливались в сторону, и тогда ярко, до рези в глазах, вспыхивали большие озера огней, подсвечивая снизу огромные заводские корпуса и высокие трубы.

– Не спишь? – спросил Иван Иванович, приподнимаясь на полке и подминая под локоть подушку. – И мне тоже не спится. А на душе хорошо. Бывает же. Ты потерпи уж, я покурю, неохота в коридор тащиться.

Они долго еще лежали, молча смотрели в окно, за которым по-прежнему летела необъятная земля, прекрасная в своем весеннем порыве.

А утром, когда проснулись, леса, встречающие и тут же провожающие поезд, оказались зелеными; там, где проехали, они только распускались, а здесь вовсю зеленели, здесь они были в полном наряде весны. Андрей с Иваном Ивановичем вышли в коридор. Возле одного из окон стояли несколько мужчин и вполголоса переговаривались:

– Во, работничек!

– Нет, ты посмотри, ты посмотри только, как он едет.

– С похмелья, наверно.

Поезд шел, делая крутой поворот, так что виден был впереди электровоз, но мужчины смотрели не вперед, а прямо. Заинтересованные, Андрей и Иван Иванович тоже глянули в окно. По полю, которое, наверное, предназначалось для картошки, полз колесный трактор «Беларусь», полз как-то рывками, словно на ощупь. Плуг, прицепленный к нему, ерзал, то залезал глубоко в землю, то едва ее царапал, и пахота получалась неровная, с ямами, словно свинья ковыряла. Андрей даже не успел ничего сообразить, как Иван Иванович высунул голову в узкую щель открытого окна и что есть мочи заорал трактористу, который из-за шума поезда и трактора все равно бы его не услышал:

– Ты что делаешь?! Ты что делаешь?! – Израсходовав нормальные слова, Самошкин, погрозив кулаком, обложил тракториста матом…

Пока умылись, пока попили чаю, Иван Иванович мало-помалу отошел и даже заулыбался. А потом махнул рукой:

– Пойдем-ка, Андрей, в ресторан.

В ресторане они просидели часа полтора, и, когда начали собираться уходить, к ним подсел, появившись из-за спины Андрея, мужчина.

– Извините, земляки, можно с вами?

Андрей вскинул глаза и от неожиданности пролил кофе на скатерть, но даже не заметил этого и поставил чашку прямо на темное пятно, которое расползлось по материи. Перед ним сидел и улыбался, поправляя очки, Рябушкин.

– Далеко ли путь держим?

– Откуда ты? – удивился Андрей.

– О, милый, Андрюша, пути господни неисповедимы. Скажи мне кто-нибудь про такую встречу, никогда бы не поверил, но земля, оказывается, действительно круглая.

Он нисколько не изменился, Рябушкин: те же настороженно-хитрые глаза, укрывшиеся за толстыми стеклами очков, тот же витиеватый разговор и передергиванье, как от озноба, плечами.

– По-прежнему воюешь за справедливость или уже набил шишек и успокоился? Кстати, как поживает Козырин? Чем дело кончилось, чем душа успокоилась?

– Посадили.

– Посадили?! – Рябушкин сдернул очки. – Ну, знаешь!

– Теперь точно знаю. – Андрей ясно чувствовал свою правоту, уверенность и превосходство над Рябушкиным. И что бы сейчас тот ни говорил, какую бы паутину из слов ни плел, Андрей твердо знал цену его словам и цену самому Рябушкину.

– А если подробней, Андрюша?..

– Неохота рассказывать.

– A-а, понятно, осквернение светлых чувств.

Иван Иванович в это время зевнул и поднялся из-за стола.

– Я, Андрюха, подремлю пойду.

– Подожди, Иван Иванович, я тоже.

– Андрюша, ты что, и говорить со мной не хочешь?

– О чем, Рябушкин, нам с тобой говорить?

– Все-таки за одним столом когда-то сидели.

– Ладно, – Самошкин не стал дожидаться, пошел к выходу.

Андрей подумал и остался.

– Как же это Козырина-то удалось раскрутить?

Андрей коротко рассказал. Рябушкин, вздрагивая плечами, внимательно его выслушал. Удивленно помотал головой.

– А ты где сейчас, Рябушкин, в газете?

– Что ты, Андрюша, бери выше. Газетная корка оказалась слишком черствой, не по моим зубам. Руковожу маленькой, но нужной конторой. Один из первых людей в городишке.

– Своего добился?

– Ну что ты! У нас тут своего разве добьешься, того, чего я хочу?! Мне бы туда, – он неопределенно мотнул головой, – вот там бы я развернулся…

Андрей от неожиданности даже отодвинулся от стола.

– Не делай испуганные глаза, не дергайся – это горькая правда. Таким, как я, здесь нет жизненного пространства, только одна ерундовина…

– Какая же ты сволочь, Рябушкин! Ходишь по этой земле, жрешь ее хлеб и ее же поганишь!

– Андрюша! Ну зачем так грубо? – Тут он заметил крепко сжатые кулаки Андрея и усмехнулся: – Не наделай глупостей.

– Не бойся, руки марать не буду. Слышишь, Рябушкин, я не воевал, не знаю. Но, по-моему, власовцев набирали из таких, как ты. Из продажных сволочей. Осиновый кол – вот их память! И твоя такая же будет.

Андрей резко поднялся, так резко, что Рябушкин испуганно отшатнулся и заслонил лицо ладонями. Не оглядываясь, Андрей вышел из ресторана. Он шел по вагонам, с силой распахивая и забывая закрывать за собой тяжелые двери; на переходах, внизу под ногами, громко лязгало и грохотало.

– Это который в редакции, что ли, работал? – встретил его вопросом Иван Иванович.

Андрей кивнул.

– Глаза нехорошие, хитрый, видно, мужик.

– Хитрее некуда.

Больше он ничего не сказал Самошкину. Только молча вытащил у него из пачки «беломорину» и вышел в тамбур. «Какая сволочь! – с остервенением думал Андрей. – Какая сволочь! И тоже ведь вырос и выкормлен на этой земле! Да она ведь должна провалиться у него под ногами! Ну уж нет, теперь я умный, теперь я знаю, что на таких, как Рябушкин, нельзя глядеть и ждать. У них из-под ног надо сразу выбивать почву! Без всякой жалости!»

Поезд мчал и мчал, не сбавляя своего хода, и в свете догорающего солнца вспыхивали маковки церквей, которые теперь мелькали все чаще, – поезд приближался к самому сердцу России, к самой ее середине.

В Москву приехали утром. Андрей даже не успел как следует попрощаться с Иваном Ивановичем, потому что того, как только он вышел из вагона, облапил крепкими ручищами высокий, могутный майор в летной форме, расцеловал и сразу, подхватив сумки, потащил к выходу.

Андрей стоял, не отходя от вагона, оглядывал пеструю, густую толпу. Он был уверен, что женщин, которые написали отцу письмо, сразу узнает, хотя никогда их не видел, даже на фотокарточке. И он узнал, сразу узнал худенькую седую женщину, которая приближалась к нему с удивленными, даже испуганными глазами. Не дойдя до него нескольких шагов, она опустила три гвоздички, которые до этого прижимала к груди, заплакала и проговорила шепотом:

– Егор, все такой же молодой Егор! Егор, какой ты молодой!

Худенькой, узкой ладонью она дотронулась до него, посмотрела снизу вверх и ткнулась лицом в грудь.

– Какой же ты молодой, Егор…

– Я сын.

– Понимаю, мальчик. Это я так… какой же ты молодой, Егор.

Худенькую женщину звали Галиной Владимировной, Галенькой Веселовой, как было написано в письме. Она села в такси рядом с Андреем и, не отрываясь, смотрела на него.

Неширокая московская улица, застроенная многоэтажными домами, напоминающая дорогу на дне ущелья, рванулась навстречу. Андрей был настолько удивлен пестротой и разноцветьем, необычностью, что ничего конкретного в глазах не оставалось, а все сливалось в одну яркую, сверкающую картину. Впереди показался, подпирая легкие весенние облака, шпиль университета. Дорога раскинулась шире, разделилась на две половины, дома отступили от нее дальше, и появилось чувство простора.

– Мы сейчас к Тамарочке поедем, а вечером наши должны собраться, – говорила Галина Владимировна, не отрывая от Андрея своего взгляда. – А завтра на поезд и дальше.

Андрей заволновался, когда такси остановилось во дворе большого аккуратного дома, обсаженного высокими тополями. Он подумал, что совершенно не знает, как себя вести, и уже заранее начал беспомощно краснеть.

– Вот и Галенька приехала! – послышался за дверями, следом за звонком, веселый и громкий голос. Дверь распахнулась.

– Явился, сибиряк! Молодец!

И уже с первых слов, с первых движений, когда ему по-домашнему подвинули тапки и взяли из рук портфель, когда по-свойски подтолкнули в комнату из прихожей, сразу исчезли растерянность и волнение. Здесь жили простые, хорошие люди – это становилось понятно сразу, потому что не было никакой натянутости ни в их улыбках, ни в словах.

– Здесь вот наша Тамарочка и живет, – улыбаясь, проговорила Галина Владимировна. Она говорила тихо, с перерывами после каждого слова, но все, что она говорила, надолго запоминалось. Наверное, настоящие подруги и должны быть такими – ничуть не похожими одна на другую. Галина Владимировна – худенькая, седенькая, а Тамара Алексеевна – полная, черноволосая, с яркими, до сих пор озорными, несмотря на возраст, глазами. Она была невысокого роста, подвижна, говорлива, и любое дело само собой ладилось в ее руках.

– Давайте на обед навалимся, дружно, по-солдатски. Уйму народа сегодня кормить придется. Ты уж, Андрюша, потерпи, берись открывать консервы. Наш разъединственный мужик еще лекцию читает.

Пока Андрей открывал на кухне банки, Тамара Алексеевна успела его обо всем расспросить, то и дело незаметно вставляя свое любимое, как заметил Андрей, слово:

– Жена в школе работает? Так это же прекрасно! В университете учишься? Прекрасно!

Галина Владимировна, помешивая что-то в кастрюле, сбоку смотрела на Андрея, она с самого вокзала не спускала с него взгляда и тихо, печально улыбалась, любуясь им.

Расспросы прервал звонок. В кухню вошел мужчина, обвешанный сетками, как старому знакомому, кивнул Андрею и пожаловался:

– Две женщины в одном доме – это слишком много и опасно. Потому что единственный мужчина может превратиться в ишака.

– Первый шаг к этому ты уже сделал, кричишь на нас, как то самое животное.

– Могу я хоть как-то защищаться?

Видно было, что они часто так шутили друг над другом и все втроем бесконечно любили друг друга.

– Завьялов, – освободившись от сеток, мужчина подал руку, сухую и жилистую.

Снова позвонили в дверь. В прихожей заокал волжский говорок:

– Говорят, тут какие-то особые личности собираются, проверить бы надо…

Звонок не умолкал до самого вечера. Собралось девять человек, и каждого встречали шутками, смехом. Не было ни бурных объятий, ни слез, словно собравшиеся боялись раньше времени прикасаться к тому, ради чего они приехали.

Стульев не хватило, и Андрею с Завьяловым пришлось устроиться на подоконнике. Андрей сверху смотрел на застолье, на почти сплошь седые головы, на блеск орденов и медалей на гражданских пиджаках и платьях и остро, до спазм в горле, жалел, что здесь, на законном месте, не сидит отец.

Первой поднялась худенькая Галина Владимировна.

– Ребята, мы разыскали нашего Егора Агарина. Но опоздали. Вместо него приехал сын, Андрей Егорович Агарин. И поэтому первый тост – в память Егора. А потом мы расскажем сыну, каким солдатом был его отец.

Андрей в детстве часто просил отца, чтобы тот ему рассказал о войне, но старший Агарин больше отнекивался, а если и находило на него иногда желание, то рассказы были совсем не такие, каких ждал Андрей. Не было в них ни пальбы, ни убегающих немцев, ни яростных атак, а было – и это глубоко разочаровывало мальчишку – до обидного негероическое. Примерно такое:

– Помню, нас вши заедать стали, ну прямо поедом ели, хоть реви в голос. Так что делали – бочку из-под бензина приспособим, раскочегарим докрасна, от так вот ошкур выворачиваем и по железу, они только – тррр, прям как из пулемета…

И еще помнится: по радио передавали прямой репортаж с дальневосточной границы; короткие всплески автоматных очередей, взрывы, гул боя. Отец сидит на ящике, застланном вышитой накидкой, вжимается спиной в бок печки, вздрагивает всем телом и, закусив губу, смотрит перед собой остановившимися глазами. Стыдно теперь становится, но Андрей, тогда еще восторженный мальчишка-школьник – «во, наши дают!» – недоумевал, за что отец получил столько наград, если даже по радио боится выстрелов. Надо было пожить, повзрослеть и поумнеть, чтобы понять состояние отца, слышавшего выстрелы и знавшего, как жутко целятся стволы автоматов, очередями изрыгающие смерть…

А теперь об отце рассказывали те, кто был рядом с ним на высоте сто пятьдесят, рассказывали со слезами, с гроханьем кулаков по столу и с непроходящей болью. Рассказывали о том, как он ринулся к окопу, к которому уже подходили немцы, чтобы вытащить раненую Галеньку Веселову. Вытащил из-под самого носа у фашистов, под шквальным огнем. Рассказывали, как врукопашную отбивался от наседающих немецких автоматчиков. Рассказывали о том, что он был для некоторых из них, тогда еще совсем зеленых, старшим. Много нового узнал об отце Андрей в этот вечер.

Узнал, что Галенька Веселова, нынешняя Галина Владимировна, приветливая и молчаливая женщина, всегда его любила и любит даже сейчас, после того многого, что произошло за годы после войны. А случилось так, что не вышло семейной жизни, что живет она одна в маленькой квартирке, в тихом арбатском переулке, занимает большую должность, на работе ее все уважают, но единственную отраду и утеху находит только здесь, у Тамары в доме, который стал для нее родным.

Узнал, что окающий говорок принадлежал лучшему другу Егора Агарина – русому, добродушному Ивану Соколову. В последний день сражения немцы бросили на высоту танки. Иван Соколов вызвал огонь на себя, а артиллеристы, зная, что он сын комдива, медлили, тянули резину; потом доложили, и комдив – отец Ивана, Соколов-старший, отвернувшись, твердо сказал: «Раз просит – дайте». Огненный вал накрыл высоту, из этого ада вышли живыми только четырнадцать человек, оставив позади себя искалеченные, перепаханные, теперь уже совершенно ненужные траншеи, – линию немецкой обороны, как и было задумано, прорвали в другом месте…

В комнате становилось душно. Распахнули балкон, и в синих сумерках ближе придвинулись высокие огни университетского шпиля. Дом стоял далеко от дороги, в затишье, и не было слышно машинного гула, теплая тишина входила в комнату. Из этой тишины родилась негромкая песня:

На позиции девушка

Провожала бойца…

После этой песни вспомнили москвича Давыдова. Он ее пел вечером, перед тем как идти на штурм высоты.

Спел, отложил в сторону бережно хранимую во всех переделках гитару, погладил струны и сказал:

– Прощай, старуха, мне уж больше тебя не трогать.

На него шикнули, потому что не принято было каркать раньше времени, но Давыдов, наверное, знал, что говорил. Когда ворвались в траншею, у него под ногами взорвалась граната…

Многих в этот вечер вспомнили из отдельного десантного батальона, почти полностью оставшегося лежать на высоте сто пятьдесят.

Утром в квартире раздался звонок. Когда Галина Владимировна открыла дверь, недовольный и заспанный мужской голос что-то пробубнил, зашуршала бумага и дверь закрылась. Проснувшись, Андрей хорошо слышал все звуки, услышал и тихие, осторожные шаги Галины Владимировны. Открыл глаза. Галина Владимировна стояла возле его раскладушки и держала в руках беленький бланк телеграммы. Андрей вздрогнул и протянул руку, он уже знал, что в этом листке должно быть написано. И не ошибся. «Поздравляю тебя с сыном, а меня с внуком. Тетя Паша».

Андрей продолжал лежать на раскладушке, прижав к лицу телеграмму, пахнущую, как ему казалось, далеким родным домом… и еще чем-то новым, неизвестным.

«Сын… Павел. В честь Пал Палыча. Когда подрастет, я ему расскажу, какой это был человек».

Дверь на балкон была открыта, слышалось, как переговаривались едва различимо тополиные листья, как радовались новому утру птицы, пробуя голоса; неясно доносился гул машин, и громко включенный у кого-то динамик приятным голосом дикторши поздравлял с новым воскресным днем. Жизнь, не останавливаясь и не зная передышки, шла вперед. И надо было успевать, не отставая, идти вместе с ней в ногу, никогда не забывая тех, кто остался в прошлом. Савватеев остался с ним, с Андреем, в его сердце, и надо сделать так, чтобы потом, когда сам Андрей останется в прошлом, тоже кто-то понес дальше память и любовь о нем.

Каждому человеку при рождении дается имя. Имя чистое и незапятнанное, как белый, нетронутый лист бумаги, и имя это нужно пронести от прошлого к будущему, пронести через настоящее, то есть через всю жизнь, какая она тебе будет отмерена, пронести и передать следующему, который пойдет дальше, но передать только так: чистым и незапятнанным, как передал его Павел Павлович Савватеев. Только так. Иначе быть не должно.

А через день Андрей увидел высоту сто пятьдесят. Увидел еще из поезда, который торопился добежать до маленькой белорусской станции, чтобы остановиться на пару минут и спешить дальше. Высота круглилась посреди ровного поля, закрывая своими скатами с одной стороны лес, с другой – маленькую деревеньку. На высоте не росло ни одного деревца, только ярко зеленела трава да ветер трепал белое полотнище, укрывавшее памятник. Он возвышался над всей округой.

– Давайте сейчас одни сходим, – предложила Галина Владимировна, – пока никого нет. Одни постоим.

Прямо со станции пошли по узенькой тропинке, которая, проскакивая через шаткий мостик над ручейком, вела к высоте.

Догорало весеннее солнце, вода в ручейке алела от его последних лучей. Все щурились, потому что смотреть надо было как раз на закат солнца. Шли молча, без слов, только шумно и взволнованно дышали. Мягкая, зеленая трава скользила под ногами, иногда кто-то спотыкался, и тогда переливчато звенели награды. На середине подъема Галина Владимировна неожиданно остановилась, прижала руку к груди.

– Не могу…

И беспомощно заплакала, тихо, как и говорила. Получилось само собой – Андрей шагнул к ней, поднял ее, легонькую, на руки и пошел дальше, следом за всеми. Пошел, может быть, по тому же самому склону, по которому бежал когда-то на высоту Егор Агарин, бежал и хрипло кричал маленькой беленькой медсестре, поворачивая лицо, перекошенное злостью боя:

– Назад! Назад!

Ее хотели оставить, не хотели брать с собой, но не послушалась маленькая девятнадцатилетняя девочка, ростом «метр с кепкой».

Думала ли она тогда, что ей еще раз придется подниматься на эту высоту и не будет здесь никакого грохота и воя, ни лязгов, ни криков, а будет лишь тихо и устало светить солнце…

Они остановились возле памятника, по-прежнему молча, не произнося ни слова, каждый вслушивался в самого себя и в землю, на которой они стояли, словно ждали, что оттуда, из-под земли, донесется до них хоть какой-то отголосок давних боев, вздох или стон оставшихся в этой земле навсегда. Но земля молчала, она и сама не слышала ничего, кроме роста травы, напитавшейся ее соками.

Андрей держал в ладони вздрагивающую руку Галины Владимировны, смотрел, как ветер треплет седые волосы и полотнище, укрывающее памятник, смотрел на округу, расстилавшуюся перед ним, и понимал… Он очень многое, почти всё теперь понимал…

47

И была еще одна история, которую хранили в агаринской семье. И не только в ней. Еще можно разыскать в Крутоярове древнюю старуху или старика, еще можно попросить, чтобы вспомнили они эту историю, давным-давно сложенную бергалами, так называли работных людей на рудниках и заводах, наполовину из правды, наполовину из выдумки, но так сложенную, что в ней нельзя усомниться. Есть в жизни такое, в чем нельзя сомневаться.

Беглецов обкладывали со всех сторон, как волков на охоте. Солдаты караульной команды, сытые на казенных харчах, службой сильно не ломанные, ходко тянули по следу, настигали работных людишек с медеплавильного завода Кабинета Ее Величества. Настигали обессиленных – вскидывалось ружье, бухал выстрел, горько припахивало в смолевом воздухе нагретого июльского бора истраченным порохом. Вздрагивал бедняга, срезанный на бегу, тыкался в сухую хвою лицом, сгребал ее слабеющими пальцами, затихал.

По бору, по глухим логам, по мелколесью, по топким болотам три дня спешила безжалостная погоня. Гремели выстрелы, и меньше оставалось беглецов. Служивые уморились, пообтрепались, прыть умерили.

На вечерней заре третьего дня капитану караульной команды доложили, что только один беглый остался, одного не догнала пуля. Капитан, довольный, что выполнил приказ и заслужил награду, вытер потный лоб, расправил лихие, вразлет, усы, уверенно бросил:

– Сам сдохнет. Давай назад.

Команда дружно повернула. К сытым харчам, к нетягостной службе.

А последний беглец шел и шел, забираясь в самую дичь и глушь, жрал корни и ягоды, спал чутко, как зверь. Ноги содрал до мяса, гнус разъел лицо, стало оно кровяно-красное. Но не давал беглец себе отдыха. Злая в своем упорстве душа гнала измученное тело, не жалела его и не плакала над ним, а отдохнуть разрешила лишь тогда, когда он не смог подняться.

Лежал беглец на земле, в первый раз за долгое время без опаски поглядывал по сторонам. На добром, красивом месте оставили его силы, и приготовился он умереть. Сверкала совсем рядом большая река, нежилась под солнцем чистая поляна с нетронутым разноцветьем, чуть слышно шумели, убаюкивая, высокие сосны, на разные лады пели птицы. А глаза смотрели не в закопченный потолок угарного цеха, а в чистое, как слеза, без единого облачка, вольное небо.

Беглец приготовился умереть и плакал, глядя в небо, но был счастлив, что умирает здесь, на воле.

Но судьба не торопилась ставить на нем крест. Она еще хотела попытать, способен ли человек, приготовивший себя к смерти, на доброту и жалость. Рядом с ним упала обессиленная птица, которую на пожаре лизнул огонь. Она успела, вырвалась, полетела, оставляя позади огненное кольцо сухого болота, но ненадолго ее хватило. Это была журавлиха. Раскинув крылья, приложив к земле голову, она лежала совсем рядом с человеком. Человек и птица смотрели в глаза друг другу, и каждый хорошо понимал чужую боль. Что не смогла сделать птица, сделал человек. Он поднялся. Ковыляя на изуродованных ногах, собирал в пригоршни твердую, белобокую еще бруснику, кормил ею журавлиху и ел сам. Прикладывал к ногам листья, раны затягивались тугими белыми шрамами. Еще не было дождей, еще тепло грело солнце, и далеко стояли холода. Это спасало человека и птицу.

А потом наступил день, когда журавлиха взмыла в небо, и человек, провожая ее, бежал и кричал:

– Матушка-Журавлиха! Матушка-Журавлиха! Лети! Лети!

Выше взмывала птица, свободней, сильней становился взмах ее крыльев. Вот она скрылась, исчезла, как растаяла в синей дали.

Беглец, набравшийся сил, пошел в другую сторону, к человеческому жилью. Вернулся он к месту своего спасения весной, и вернулся не один. Рядом с ним шла за телегой статная красавица, смотрела на беглеца, смотрела так, что без слов было ясно – не только сюда пойдет за ним, а и на край света.

Он остановил лошадь на том самом месте, где лежал в прошлом году, готовясь к смерти. И как только он встал на том месте, послышалось с неба протяжное курлыканье журавлей, одна из птиц откололась от стаи, спустилась совсем низко, накрыла крыльями беглеца и его красавицу. Радовалась журавлиха за них, глаза ее наполнены были теплым, материнским светом.

Срубил беглец избу, распахал клочок земли, посеял хлеб и снял урожай. Статная красавица три года подряд рожала ему по сыну, и каждый был похож на своего отца, как две капли воды. Звал беглец свою красавицу ласково – Матушка-Журавлиха. Не было, кажется, счастливей жизни, потому что не было бед и горя.

А через три года снова прилетела по весне журавлиха. Она подошла к отдыхавшему на поле беглецу, встала так, чтобы ее и его глаза были вровень, как раньше, когда лежали они оба без сил. В птичьих зрачках было темно и печально, стояли в них невыплаканные слезы. Смотрел беглец в их темноту и вспоминал забытый угарный цех, удушливый запах дыма и блестящий пот на худых обнаженных телах.

«Смотри, хорошенько смотри в мои глаза, – неведомо откуда доносился до него голос. – Ты счастлив и сыт, но все равно смотри в мои глаза. Разве можно быть счастливым и сытым, когда по голым спинам гуляют палки, когда кусок хлеба бывает желанней всего на свете? Разве можно спокойно жить и растить своих детей, когда другие умирают? Смотри, хорошенько смотри в мои глаза и думай, вспоминай свою прежнюю жизнь, какой и теперь живут твои братья. Еще столько ненаказанного зла ходит рядом, а ты забыл про него. Я оставляю тебя одного – думай. Много думай, потеряй покой. Три дороги пересекаются возле твоей избы; к реке, на пашню и в бор. Эти дороги кормят, обувают и одевают тебя. Но все они, все три, не будут ничего стоить, если не протопчешь еще одну – к людским страданиям и справедливости. Будет твой перекресток тяжел, как железный крест, будет давить на твои плечи, не будет тебе покоя. Больше ничего не обещаю. Выбирай. Ты вернулся к жизни, чтобы спасти меня, птицу, неужели ты не вернешься к людям, чтобы спасти их?! Вот тебе мое перо, пришей его к своей шапке, пусть оно хранит тебя. А я улетаю. Выбирай, выбирай, человек!»

Журавлиха взлетела, выронила из крыла перо; перевертываясь, оно медленно падало вниз, пока не замерло на земле у ног беглеца, сидевшего в глубоком раздумье.

А через день он снарядился в путь, повесил на плечо ружье и сказал жене, остановись у порога:

– Не гневайся, сердце горит у меня, до могилы будет гореть, ничего я не смогу с ним поделать. Если сгину, а сыны следом пойдут, то и их не держи. У них мое сердце.

Только плакала Матушка-Журавлиха, когда уходил он.

Эх, и загуляла по окрестным селениям и острогам, докатилась до медеплавильного завода Кабинета Ее Величества весть о лихом человеке, крепко шалившем на дорогах. Подрагивали чиновники, скакавшие на перекладных по казенным надобностям, – а вдруг да лежит за поворотом поваленная сосна? Захрапят, собьются с ходкой рыси кони, присядут от страха, когда острым ножом полоснет разбойный свист. Выскочит варнак в лохматой шапке, к макушке которой пришито журавлиное перо, крикнет – и вытряхивайся тогда из дорогой шубы, выгребай деньги, отдавай лошадей. А потом на твои деньги будут бергалы попивать казенную водочку, посмеиваться да поминать втихомолку добрым словом лихого Журавля – так теперь весь работный люд варнака звал.

Забыл о покое служивый капитан, метался по дороге со своими людишками, выжидал, караулил, а удачи ему не было. Румянец сбежал с крутых щек, лихие, вразлет, усы обвисли. А тут пришла грозная бумага от самого начальника Колыванских и Воскресенских заводов. Приказывалось капитану изловить варнака немедля. Если не исполнит оного, лишится своего места, казенных харчей и денежной платы.

Пригорюнился капитан, понял – не шутки начальник шутит. И отважился тогда на рисковое дело. Натянул на себя драный шабуришко, лохматую бороду прицепил, глаз завязал тряпицей и пошел в кабак разговоры слушать. Сорвалось у одного бергала нечаянное слово, прикусил язык, да поздно. Узнал капитан, где Журавель прячется. Поднял свою команду, погнал коней в дальний лог. Схватили Журавля сонного. Привезли на медеплавильный завод, заковали в кандалы и забили палками до смерти.

Расправил капитан плечи, лихие усы снова на горячем гвозде закрутил.

Но рано радовался. В это время старший сын попрощался с Матушкой-Журавлихой и вышел на перекресток. На шапке у него тоже было нашито журавлиное перо.

Снова загуляла слава про Журавля, снова дрожали на дорогах чиновники и метался, караулил капитан, снова посмеивались бергалы.

В конце концов настигли и этого. Капитан, боясь, что Журавель снова воскреснет, приказал затолкать его в дупло старой ветлы и сжечь. Говорят, с этого времени в крутояровских местах и пошла фамилия Агариных.

Теперь уже не радовался капитан, а ждал со страхом, что будет дальше. Не зря ждал. Объявился новый Журавель. У капитана подкосились ноги, когда он узнал про третьего. В первый раз забыл долг и службу. Заперся в доме на тяжелые запоры, глотал горькую казенную водку, дрожал осиновым листочком. Все мнилось ему, что он с самим нечистым схватился, ведь не может столько раз воскреснуть забитый насмерть палками, сожженный человек! А он воскресал. И был как прежний, только моложе.

Совсем отнялся у капитана язык, помутился ум, и пополз служивый на четвереньках в угол, под иконы, когда увидел однажды ночью Журавля в своем доме. Доставал он пером на шапке до потолка, посверкивал глазами, говорил словно в шутку:

– Вижу, плохо спишь, государев слуга. А будешь еще хуже спать и помрешь от страха. Потому помрешь, что Журавли никогда не переведутся, а перекресток никогда травой не зарастет.

Капитан опамятовался, крикнул караульных, только куда там! Раскидал их Журавель, выбил крутым плечом раму в окне, прыгнул на коня – только его и видели.

Опять пришла капитану строгая бумага, только теперь он пуще бумаги Журавля боялся. Все слышалось ему, приводя в страх и трепет: «Потому помрешь, что Журавли никогда не переведутся». Загнали капитана в петлю неутихающие слова.

Журавли на крутояровской земле и впрямь не переводились: наступало время – приходили все новые и новые, и не было им ни конца ни края.

48

Андрей, вспоминая старую историю-сказку, спускался к тускло мерцающей в ночи Оби. Душа его в этот тихий час была так полна, так нагружена сотнями людских судеб и судьбой своей земли, что он физически чувствовал эту тяжесть, она давила, заставляла крепче стоять на ногах, стоять, чтобы никакой самый сильный ветер не мог сбить. Он грядет, он уже близок, ветер непредсказуемых пока суровых испытаний. Все, что случилось в недалеком прошлом, все, что пережил, испытал, понял Андрей, все это – лишь начало главной работы; еще остались в родной земле крапивные семена, они живут, тянут в себя соки, пытаются пустить злые ростки. И сами по себе никогда не исчезнут.

Медленно и неслышно шел Андрей по сухому прибрежному песку, и в такт шагам складывались слова. Он не знал, не догадывался, откуда они к нему приходили, но они в нем жили и звучали:

Лицом к лицу

На перекрестке

Добро и зло

Стоят всегда!

Вода мерцала неясно, едва заметно отличаясь от берегов; не слышалось даже всплесков – так была тиха и спокойна река в полуночный час.

Андрей остановился на самой кромке берега, лицом к востоку, где начинала редеть и просеиваться темнота, где дрожал неуловимый свет просыпающегося солнца. Почувствовал непонятное волнение и оглянулся. Следом за ним, неслышно ступая, зыбко покачиваясь, шли Журавли в лохматых шапках, шел Фрол Агарин, шли мать с отцом, шел Пал Палыч Савватеев, шел пропыленный, продымленный отдельный десантный батальон, оставшийся на высоте сто пятьдесят… Они шли следом за ним, а когда он оглянулся – остановились и долго испытующе смотрели на него. Тени не могут говорить. Они спрашивали молча…

Оборони и сохрани

Повесть

Зимой по холодному, колючему снегу, весной по оттаявшей влажной земле, летом по мягкой, густой траве и осенью по грязи и распутице она ходила всегда босиком и только ночью, когда всякая жизнь в округе замирала и когда людям особенно спокойно и сладко спалось в теплых, нагретых постелях, появлялась откуда-то из глубины поля, словно возникала из пустоты, из ничего; бесшумно, не нарушая полуночной тишины, выбиралась на проселочную дорогу и крупно, размашисто шагала к деревне. Не оглядываясь, не останавливаясь, никуда не сворачивая, прямо и прямо, боялась только одного – замешкаться и не успеть. Длинная, до пят, посконная рубаха неясно маячила в темноте. Белые, как снег, волосы обрамляли ее лицо, мудрое лицо старой женщины с глубокими, продольными морщинами и ясными, терпеливыми глазами. На околице она внезапно останавливалась, широко раскидывала руки и замирала, словно распятая. Вырастала, поднималась, парила над деревней, разом прикрывая дома и живущих в них людей костистыми ладонями вечной крестьянки. Если случались в ту минуту дождь, снег или ветер – все замирало. Звонкая, напряженная тишина стыла над землей, и звучал в ней лишь один-единственный звук – то ли стон, то ли вздох, наполненный болью и состраданием. О чем, о ком он был, звучащий в темноте, посреди уснувшей земли, под открытым небом? О людях. Он обрывался внезапно, как обрывается человеческая жизнь. Женщина переставала парить, становилась обычного роста и уже медленным, размеренным шагом обходила деревню, подолгу задерживаясь возле каждого дома. Замирала и вслушивалась. Видела лица спящих сейчас людей, перебирала их нехитрые дела, сделанные за день, благословляла, отмахивая рукой крестное знамение, и медленно уходила, чтобы на следующую ночь повторить свой вечный обход. Она знала и берегла каждого, кто жил на этом маленьком кусочке большой земли. Неслышно склонялась над новорожденными и пророчила им долгие, счастливые годы, печально склонялась над умершими и провожала их в последний путь. И все они, умершие и живущие в деревне, были ее родными детьми. От бед и напастей она берегла и хранила их, как матери положено беречь и хранить своих детей, и не ее вина, что это не всегда удавалось, что беды и напасти все-таки случались. У жизни свои законы.

Деревня называлась Белая речка.

Женщину звали Марией-хранительницей.

Глава первая

1

С раннего утра, едва проснувшись, ждал Иван назначенного часа. Когда проходил день и наступали сумерки, он выкатывал из гаража старенький мотоцикл, заводил его, оглушая притихшую улицу громким треском, плотно усаживался на потертом кожаном сиденье и уезжал за деревню. Останавливался у березового колка, всегда на одном и том же месте – на повороте узкой, плотно утоптанной тропинки. Глушил мотоцикл, валился в густую, пахучую траву и слушал землю. Он верил с детства, что земля тоже живая.

На земле стоял август. Тихий, как нечаянный вздох. С темными ночами, с отвесно падающими звездами, с особо ощутимым по вечерам запахом пыли и дозревающих хлебов. Если раздвинуть траву, прилечь на бок и приложить ухо к прохладному, сухому чернозему, обязательно слышишь неясный, но густой, различимый гул. Будто кровь катит по жилам тугими, размеренными толчками. Без остановки, не зная ни дня, ни ночи. Гонит нутряную силу в дозревающие хлеба, в высокие травы, в пахучие цветы и в белые березы. Вдруг вместе с гулом, который шел из глубины, Иван начинал различать на земле легкие, невесомые шаги. Поднял голову и сразу наткнулся взглядом на яркий, пестрый платок, плывущий поверх хлебной стены. Казалось, он плыл сам по себе, как плывет в безветрии невесомая пушинка.

Иван встал и увидел Любаву. Она выходила на поворот тропинки. Легкая, скользящая походка, тоненькая, всегда напряженная фигура, аккуратная толстая коса, каких теперь уже никто не носит, перекинутая на высокую грудь, – все это делало ее похожей на былинку, звенящую на ветру. Всякий раз, когда Иван глядел на Любаву, беспокойство и тревога одолевали за нее, такую хрупкую и беззащитную.

– Давно ждешь? – Любава подняла голову, заглядывая ему в глаза. Усталым движением ослабила узелок и опустила платок на плечи.

– Не знаю.

Он действительно не знал, сколько прошло времени. Вечерами оно для него останавливалось и не двигалось, как затихала и не двигалась рожь, березовый колок и даже воздух.

Он накинул на тонкие острые плечи Любавы пиджак, осторожно прижал ее к себе, чувствуя ладонью, как она легонько, будто от озноба, вздрагивает, и они медленно пошли по узкой тропинке на пологий, песчаный берег реки, сильно обмелевшей за нынешнее сухое лето. Река была непроницаемой и неподвижной, словно течение потеряло напор и вода остановилась посреди берегов. Но робко затеплились на небе две первые звездочки, их далекий, холодный отсвет упал на середину реки, и два маленьких блестящих пятнышка едва уловимо закачались – нет, течение не остановилось и река катит по-прежнему. Мимо хлебных полей, мимо деревни, мимо редких, березовых колков, дальше и дальше, к своему устью, к широкой Оби.

– Любава…

– Что?

– Любава-а…

– Ну что ты…

– Люба-а-ва…

Только один Иван называл ее так. Больше никто. Для всех остальных она была Любой или Любовью Васильевной, а ему нравилось именно это имя, просторное и певучее, – Люба-а-ва…

Она негромко засмеялась, откинулась ему на плечо и неожиданно спросила:

– Знаешь, что о нас в деревне говорят?

– Догадываюсь.

– Ничего ты не догадываешься.

– Тогда расскажи.

– А зачем? Теперь ничего не поменяешь. Да и менять не хочу. Тебя вот только жалко…

– Опять за свое. Договорились же!

Любава замолчала и примирительно потерлась о его плечо щекой. Вдруг решительно протянула руку, крепко сжала его широкую, мозолистую ладонь и повела как маленького за собой. Сначала вдоль берега, потом на широкую, выкошенную поляну, посреди которой неясно маячил приземистый стожок. Он еще не улежался, бока были теплыми, как у остывающей печки, еще дышали запахами июльского разнотравья. Этот запах дурманил голову, от него сильней, напористей стукало сердце, в нем, сухом и удушливом, растворялся, куда-то исчезал окружающий мир и оставались только жаркие, податливые губы, высокая, вздрагивающая грудь под тонкой материей и обжигающие, как огонь, прикосновения. Ладони будто прикипали, и не было никаких сил, чтобы их оторвать. Хотелось лишь одного – остаться вот так навсегда, навечно. Слушать бешеный перебой своего и рядом стучащего сердца и задыхаться, захлебываться в тягучей, сладкой волне, идущей от сухой травы.

Они так долго жили друг без друга, так много думали друг о друге, что теперь, когда снова оказались вместе, торопились наверстать упущенное, с такой силой и страстью торопились, что их не брал даже страх, который заключался в одном простом вопросе: а что же дальше? Не сговариваясь, Иван и Любава гнали прочь этот вопрос, и оба надеялись – со временем все решится само собой, только не надо подгонять. Но как бы ни решилось, как бы ни утряслось, эти тихие, темные ночи отданы им двоим.

– Люба-а-ва…

Шепот замирал, истончался и наконец растворялся в воздухе, чтобы тут же возникнуть снова, с еще большей нежностью.

А на земле – по-прежнему тихо и спокойно лежал август, а в самой земле – по-прежнему слышался ровный, упругий гул, нескончаемый, как и сама жизнь.

…Домой, в деревню, они возвращались уже глубокой ночью. У околицы, где всегда прощались, Иван свой мотоцикл не остановил. Сухо щелкнула скорость, сильнее заголосил мотор, и прямая, дымящаяся в наползающем тумане полоса света от фары запрыгала по пустой, сонной улице.

– Ой, Иван… – Любава безнадежно вздохнула за его спиной, но больше ничего не добавила, только теснее прижалась, обхватив его руками за плечи. Но и без слов было ясно, что сегодня они перешагивали через невидимую черту, а за той чертой для них уже не было ничего, что смогло бы напугать или остановить.

Возле большого старого дома Иван затормозил. Дождался, пока Любава закрыла за собой калитку, поднялась на крыльцо, и только после того, как негромко скрипнула дверь, медленно поехал домой.

2

В темных сенках Любава сняла туфли, на цыпочках прошла в избу, стараясь не наступить на скрипучую половицу. Но осторожничала не из-за боязни, а по привычке. И когда в тишине неожиданно звонко щелкнул выключатель и вспыхнул яркий, режущий свет, она только прикрыла ладонью глаза.

Свекровь сидела у простенка, между окнами, одетая в старый, темный жакет и в такую же старую, темную юбку. Видно, она не ложилась спать. Ее морщинистое лицо было суровым и серым, как на иконе. Блеклые, выцветшие глаза смотрели вбок, в угол. Медленно перевела взгляд на Любаву, спокойно спросила:

– Нагулялась?

Не отвечая, Любава направилась в свою комнату. «Ну не надо, помолчи ради бога», – молча упрашивала она свекровь. Что должно было решиться – решилось. И слова сейчас не имели никакого значения. Зачем? Скорей бы в свою комнату, скорей бы закрыть дверь.

– Нет, ты уж погоди, красавица. Сядь, будь ласкова, поговорить надо.

Любава пересилила себя, вернулась. Присела у стола, напротив свекрови. Перекинула за спину растрепавшуюся косу, тряхнула головой, откидывая со лба волосы, и покорно сложила на коленях руки. Обреченно и спокойно ждала разговора – никуда от него не денешься. Ее спокойствие и покорность сбивали свекровь с толку. Она не знала, а если бы и знала, не поняла бы, что случилось с ее снохой.

– Ишь, головой-то, как молода кобылка от узды… шарахаешься. Скинула, говоришь, узду-то? А дальше как?

– Не знаю, – честно ответила Любава и добавила: – Пока не знаю.

Морщинистое лицо свекрови дрогнуло, нижняя губа приоткрылась и запрыгала, но она была старухой властной, крутой и умела держать себя в руках. Поджала губы, лицо снова замерло, как на иконе.

– Говорила ему, что чужой кусок в горле застрянет. Не поверил. Эх, сынок, сынок, может, в тюрьме тебе голову поправят да надоумят. Что делать-то будем, Любовь Васильевна?

– Не знаю. Если бы знала, давно уж чего-нибудь сделала.

– Ну, раз ты не знаешь, то я знаю. Воли тебе, голубушка, не дам. И на Ваньку, и на тебя найду управу. Приструнят. А Виктор вернется, пусть сам и решает – чего с тобой делать.

Слушала Любава равнодушно, прикрыв глаза, словно собиралась задремать. Слова свекрови ее не трогали.

– Зря вы это. Поздно теперь.

– Ну, это уж моя печаль – рано или поздно. Узду-то замужню сама одевала, никто на тебя ее силком не натягивал. Я все знаю!

Любава словно очнулась. Подняла голову и выкрикнула с такой силой и с такой тоской, что свекровь даже вздрогнула.

– Что вы знаете?! Что вы знать можете?!

Вскочила. Бледная, тоненькая, с высоко вскинутой головой, она снова походила сейчас на былинку, которая дрожит, гнется, открытая всем ветрам, но упрямо стоит на земле, не ломается. У дверей своей комнаты задержалась, не поворачиваясь к свекрови, еще раз повторила:

– Что вы знаете?

Со стуком закрыла за собой дверь, ничком привалилась на кровать, сунула голову под тяжелую пуховую подушку и беззвучно заплакала. Вся ее счастливая сегодняшняя ночь была стоптана. И некого винить, думала Любава, винить надо только саму себя.

3

На крыльце маячила красная точка горящей папиросы.

«Батя, – вздохнул Иван, – опять не спит, мается».

Два года назад отец и сын Завьяловы остались вдвоем. Их жена и мать умерла. Давно больное сердце не выдержало и отказало в одночасье. Она отошла тихо и незаметно, не потревожив соседей по больничной палате, и узнали об этом лишь утром, на обходе. С тех пор и появилась у Якова Тихоновича странная привычка – просыпаться по ночам и жечь табак. Он сидел неподвижно, уставившись взглядом себе под ноги, курил и о чем-то тяжело думал. Однажды признался сыну:

– Понимаешь, Галина снится. Живая. Проснусь – утра не могу дождаться. Говорят, в таких случаях помянуть надо, чтобы не снилась. А я не хочу – пусть снится.

Красная точка папиросы несколько раз вспыхнула и погасла. Яков Тихонович долго, надсадно кашлял. Иван не удержался, выговорил:

– Батя, бросай курить. Прокоптился, хрипишь, как старая гармошка.

– Надо, надо бросить, – охотно согласился Яков Тихонович. – Душит, зараза. Гараж-то закрыл?

– Закрыл. Пойдем спать.

– Да я уж спал. Посижу теперь. С Любкой опять ездил?

– Ну а что?

– Да так, ничего. Боярчиха приходила. Просит, чтоб я тебя к порядку призвал.

– А ты?

– Что – я?

– Не темни, батя, что ей сказал?

– Сказал, что вы, слава богу, большенькие, свои головенки на плечах имеете. Но учти: старуха она – кремень, свое до конца будет добивать.

– Ладно, батя.

– Ладно-то, ладно. Ты мужик. Утрясай, доводи до конца. Туда или сюда. Хватит болтаться, как в проруби.

– Дай время, утрясу.

– Долго трясешь-то.

В темноте не было видно, но Иван догадался, что отец усмехнулся в свои вислые усы, тронутые желтизной от табака. Усмешка относилась не к словам, которые он сказал, а к своим мыслям. В последнее время стал Иван замечать за отцом странность: говорит об одном, а по глазам видно, что думает совсем о другом и в мыслях своих далек и от разговора, и от того, с кем говорит.

«Поженить его, что ли? – размышлял Иван, укладываясь спать. – Не старый ведь, пятьдесят шесть всего».

Но представил, как в их дом, где каждая вещь напоминает о матери, войдет чужая женщина, и понял, что ему это будет неприятно. Можно, конечно, зажать себя и не показывать вида, но все равно будет точить червячок недовольства. А в свои двадцать пять лет Иван больше всего ценил определенность и ясность. Или так, или иначе – терпеть не мог плавать где-то посередине. А вот пришлось. И все она, Любава, его горькая, непонятная, неясная до конца судьба. О чем бы ни начинал думать, в конце концов все равно возвращался к Любаве. Ни обойти, ни избавиться, ни спрятаться, только одно возможно – набраться сил и выпрыгнуть из проклятого круга. Как сказал отец? «Ты мужик. Утрясай, доводи до конца». Конечно, ему, Ивану, утрясать и доводить до конца. Кому же еще.

Он винтом крутился на кровати, то закрывал глаза, то снова открывал, таращился на мутно белеющий потолок, а виделась ему, против воли, полевая дорога и июньский день. Теплый, тихий, едва ощутимо пахнущий первыми цветами.

…Рано утром Иван сошел с поезда, на выезде из райцентра поймал попутку, а когда до Белой речки оставалось километра три, когда на пригорке уже виднелись крыши и разлапистые телевизионные антенны, он попросил шофера притормозить, выскочил из кабины и пошел пешком. Два года мечтал: перед самой околицей пройдется бархоткой по своим коротким сапогам с высокими, неуставными каблуками, расправит вырез на форменке, чтобы получше была видна тельняшка, на самый затылок сдвинет черный берет – любуйтесь, люди, на морского пехотинца. Жаль, усы подвели: жиденькие, белесые, пришлось их сбрить – слишком уж несерьезно торчали. А все остальное в норме, или, как говорил старшина, в стопроцентном ажуре.

Оставалось еще последнее, что требовалось для полного счастья – он входит в деревню, а навстречу, совершенно случайно, ведь бывают же в жизни случайности, плывет Любава. И кончится разом разлука, ожидание писем, начнется новое, неизведанное.

Любаву он увидел. Шагал уже по центральной улице, когда навстречу, из-за поворота, выкатился красный «жигуленок» с розовощекой куклой на капоте, с разноцветными лентами и колокольчиком под медной дугой. Колокольчик на ухабах болтался из стороны в сторону и, наверное, звенел. Но из-за шума моторов, из-за громких длинных сигналов его не было слышно. Иван шагнул ближе к дороге, повернул голову, чтобы разглядеть – кто же это прощается с холостой жизнью? – и словно врезался в каменную стену. Из-под белой, пышной фаты на него с испугом глянули Любавины глаза.

За первым «жигуленком» неслись еще три машины, такие же пестрые и громогласные, набитые веселым, приготовившимся к гульбе народом. Пролетели, прогудели, осталась одна пыль. Она долго и неслышно оседала – день стоял ласковый, без ветра.

Как человек после неожиданного удара долго не может прийти в себя, превозмогая боль и шум в голове, так и Иван стоял посреди деревенской улицы совершенно оглушенный и ничего перед собой не видел. Дома, улицы, зеленая трава на ее обочинах, серая опускающаяся пыль – все исчезло, утонуло в горячем тумане. Ноги не держали. Иван осторожно поставил на землю чемоданчик и присел на него. «Свадьба. У Любавы свадьба». Тупо, вполголоса повторял он одно и то же. Ему было дико слышать эти слова и свой собственный голос. Встряхнул головой и снова увидел дома, улицу, зеленую траву на обочине. Ничего не изменилось в округе, все осталось прежним, мир не рухнул и не провалился в тартарары. И только Иван в этом мире был уже совершенно иным, чем несколько минут назад, хотя и одежда на нем осталась та же, и сапоги с неуставными каблуками, и лихо сдвинутый на самую макушку черный берет.

За спиной завыл мотор. Иван оглянулся. Прямо на него летел разукрашенный яркими лентами «жигуленок», но уже без пассажиров. С писком припав на передние колеса, машина затормозила рядом с Иваном, обдала жаром нагретого мотора. Из кабины, словно его оттуда выкинули, выскочил Ленька Огурцов, попросту Огурец, закадычный дружок и большой баламут.

– Ваньша! – Он подпрыгнул, маленький, сухонький, и, как клещ, вцепился в высокого, плотно сбитого Ивана. – Здорово! Здорово, служивый! Друг сердешный! Давай садись! Быстрей, быстрей, не телись! Поехали!

– К Любаве на свадьбу?

– Да ну ее к… всю свадьбу. Упросили вот гостей до сельсовета подвезти. Пролетел, тебя не заметил. Потом уж бабка Нюра говорит – Иван пришел. Я на сто восемьдесят – и сюда.

– А гостей куда дел?

Глядя на верткого, напористого, ничуть не изменившегося Огурца, Иван начинал приходить в себя и даже попытался улыбнуться.

– Гостей-то? Я как своей коробочке ввалил чаду – под сотню, у баб глаза – во! – по чайнику, тормози, визжат, мы пешком до сельсовета. А мне того и надо. Ты чо торчишь, как кол проглотил? Залезай! Ну выскочила лахудра. Чо теперь, обмараться и не жить? Не ты первый. Вечная история, печали полная. Поехали!

– Я домой.

– Твоих дома нет. В раймаг за мотоциклом тебе собрались. Дядь Яша еще говорил, что завтра утром приедут. Да залезай ты! Багаж не забудь.

Огурец затолкал Ивана в машину, немыслимо круто развернул ее на маленьком пятачке, и через несколько минут деревня уже осталась позади, а под колеса мягко стлалась накатанная полевая дорога. Огурец старался изо всех сил – только бы развеселить Ивана. Привез его на берег реки в укромное место, вытащил из кабины забытую гостями кошелку, заглянул в нее, заорал:

– Ваньша, живем! Бабы закуску и выпивку со страху бросили!

– Ты же за рулем.

– А кто тебе сказал, что я за рулем? Как видишь, из-за руля вышел. Да ты не убивайся, давай за встречу. Я сам две недели назад вернулся. Вишь, еще штаны армейские донашиваю.

Они просидели на берегу до позднего вечера. Как ни юлил Огурец, какие байки ни травил, как ни уводил разговор на сторону, ему все равно пришлось рассказывать о Любаве. Больше, чем сама свадьба, Ивана поразило другое – Любава вышла замуж за Витьку Бояринцева. Дурнее и несправедливее нельзя было ничего придумать: светлая, улыбчивая Любава и угрюмый, себе на уме Витька со злыми, всегда настороженными глазами. Не понимал Иван.

– Ведь до последнего дня писала.

Огурец беспомощно разводил руками.

– Откуда я, Ваньша, знаю, какая ее блоха и за какое место укусила. Трах-бах, как снег на макушку. Вообще-то, по философии, баба инструмент капризный. В любой момент может зауросить. Да не бери ты в голову – плюнуть и забыть! Глянь на себя – медовый парень! Я тебе таких девок… хочешь прямо щас рванем?

Иван отказался. Попросил довезти до дома. Огурец уехал, а он долго еще сидел на крыльце, слушал, как недалеко, через улицу, весело и бестолково шумела свадьба. Сидел и боялся пошевельнуться – такая злая, дикая и бесшабашная сила набухала в нем. Стоило ее чуть потревожить, она сразу бы нашла выход, вырвалась бы, чтобы крушить и ломать, что попадет под руку. И он не шевелился. Словно держал стакан, наполненный до краев водой, и боялся выплеснуть из него хотя бы каплю.

Дождался, когда угомонилась, умолкла свадьба, когда рассвело и погнали в стадо коров. Тогда поднялся, под второй ступенькой крыльца нашел ключ, открыл дом и вошел в него.

За эту длинную ночь Иван проклял и возненавидел Любаву. Был твердо уверен, что проклял и возненавидел навсегда. Но уже через полгода понял, что ничего в его отношении к ней не изменилось. Все осталось по-прежнему, как и было. Не забылись ни руки ее, ни губы, ни то, как целовались они на многолюдном перроне перед самым отходом поезда, который должен был увезти его на два года. Они стояли прямо под фонарем, на них падал яркий свет, и Иван видел в Любавиных глазах отражение этого света и свое уменьшенное до крохотных размеров лицо. Потом он не раз думал, что лицо Любавы отражалось в его глазах. Они как бы передоверили себя друг другу. И в таком перекрестье виделся ему большой смысл, обещание. Вырвать это из памяти Иван не мог. Его снова тянуло к Любаве, и только гордость не позволяла при редких, случайных встречах подойти к ней, заговорить, спросить: как же так, что случилось? Иногда он спохватывался и удивлялся – куда же делась его ненависть, которую он испытывал в ту ночь, когда сидел на крыльце и слушал, как шумит свадьба, куда она бесследно пропала? Однажды рассказал матери и тоже спросил: куда? Мать погладила его по голове, как маленького, и заплакала.

– Любовь это, сынок, она умеет забывать. Такая вот горькая тебе досталась.

Жизнь шла своим чередом.

Иван душил себя работой, вгонял себя в нее, чтобы избавиться от одних и тех же неотступных мыслей. Его заметили, стали вызывать на разные совещания, вручать премии. Иван решил, что свою рану он сможет залечить славой, и от славы у него на некоторое время даже закружилась голова. Но кружилась она недолго. Что бы ни делал, о чем бы ни думал, рядом незримо всегда стояла Любава. Стояла и не собиралась уходить.

Огурец, не раз пытавшийся, как он говорил, расшатать его моральные устои, после полного неуспеха плюнул и посоветовал своему дружку идти в монастырь. «Только не знаю в какой, – добавлял он, – теперь у нас и монастырей-то, наверное, нет, перевелись». Иван на Огурца не сердился, похлопывал по плечу и смеялся, хотя было ему совсем не до смеха. Душа болела. А тут еще и сама Любава при нечаянной встрече обронила тоненькое «Здрассьте». Еще цепче охватило Ивана сильное, упругое течение, и он уже не пытался сопротивляться, полностью отдался в его власть, ожидая с тревогой и надеждой – может, вынесет…

…Сна не было. Вот и отец вернулся с крыльца, покряхтел, улегся, кажется, задремал. Вторая половина ночи скатывалась к утру. В окнах начинало синеть. В который уже раз переворачиваясь на кровати, Иван скользнул взглядом по окну и вздрогнул. Показалось, что на улице кто-то стоит и смотрит на него. Он поднялся и подошел к окну. Что-то белое, неясное мелькнуло перед глазами, исчезло. Показалось… Но на душе почему-то стало легче. Спокойнее. Снова он смотрел на мутно белеющий потолок, снова перебирал в памяти длинные пять лет, прожитые рядом с Любавой и в то же время без нее. Вспоминал с затаенной, привычной болью, но сейчас она была светлой.

…Любава первая подошла к нему. Иван на кладбище ладил столик и скамейку. Мать умерла зимой, поставили тогда лишь железную оградку, и вот по весне, выбрав свободный день, Иван притащил сюда доски и столбики. Он уже заканчивал свою невеселую работу, когда услышал, что идет Любава. Услышал ее невесомые шаги, спиной почувствовал ее взгляд и замер, боясь оглянуться.

– Здрассьте.

Медленно положил он на землю доску, медленно положил на доску топор и с трудом, словно тело его враз стало деревянным, повернулся. Любава стояла у изгороди, несмелая, настороженная, как птичка: шумни – она отскочит, порхнет крыльями и улетит.

– Я цветы принесла теть Гале. Вот. Посыпь, они красиво цветут.

Протянула семена в аккуратном бумажном пакете. Иван взял его, разорвал и осторожно рассыпал мелкие черные семена на песчаном бугорке. Выпрямился и после долгого перерыва посмотрел Любаве прямо в глаза. Глаза были прежними, и прежним был в них любящий свет. Он был для него. Иван все понял. Протянул через оградку руки, взял ее за плечи и спугнул. А может, она сама себя тогда испугалась? Вывернулась из его рук и побежала с кладбища. Иван хотел догнать, задержать ее, но стоял и не двигался. Что-то мешало ему побежать вдогонку.

И снова все шло по-старому до прошлой осени, когда посадили Виктора Бояринцева. В деревне поговаривали, что посадили с помощью Ивана, что он специально выследил, в отместку за Любаву. «Людям рот не заткнешь, каждому в отдельности не растолкуешь», – успокаивал самого себя Иван, когда до него доходили отголоски этих разговоров, но на душе было пакостно. Нет, он не раскаивался, знал, что в любом случае поступил бы именно так, но здесь была замешана Любава.

А случилось по-обыденному просто. На дальнем поле домолачивали пшеницу, работали допоздна, пока не пала роса. Чтобы не терять время на переезды – от поля до деревни почти двадцать километров, – решили ночевать у комбайнов, в соломе. Благо ночь стояла теплая. Иван подумал, что хорошо бы развести костер, и отправился в колок за сушняком. Там и наткнулся на кучу мешков, набитых под завязку зерном. Ясно как божий день. Кто-то из шоферов разгрузил здесь свою машину и теперь дожидался тихого часа, чтобы увезти мешки. Услышав о находке Ивана, мужики разозлились, плюнули на сон и сели в засаду. Грешили на городских водителей, помогавших на уборке. Но ошиблись. Под утро на своем грузовике приехал за зерном Виктор Бояринцев и с ним незнакомый мужик из райцентра, как потом выяснилось – покупатель. Когда их накрыли, мужик со страху сел под березу и больше не шевелился. А Виктор выдернул из кабины монтировку и угрюмо пообещал проломить голову первому, кто подойдет. Высокий, с длинными цепкими руками, он стоял, чуть пригнувшись, будто изготовившись к прыжку, и в лице у него, в глазах, узко и зло прищуренных, было столько ненависти, что Иван, глянув, оторопел – откуда, когда накопилась она в нем? Ко всем сразу – и чувствовалось не из-за одного лишь зерна.

– Не лезьте, сразу черепок проломлю, – еще раз пообещал Виктор и настороженным, напружиненным шагом стал подвигаться к кабине. Мужики в нерешительности замялись. Огурец кинулся сбоку, но получил удар по плечу, свалился, не успев охнуть.

– Что ты делаешь?! – выкрикнул Иван, поражаясь тупой злобе Бояринцева, его остекленевшим, неподвижным глазам. Виктор молча двинулся на него. Но Иван еще не забыл армейскую выучку. Через несколько минут монтировка валялась на земле, а Бояринцев, морщась от боли в скрученных руках, грозился выпустить Ивану кишки. И снова не угроза, а тупая, непонятная злоба поразила Ивана. Это какая же причина довела человека до такого состояния, что он, не задумываясь, готов проломить другому голову? Ни тогда – утром, ни потом – на суде, где ему пришлось быть свидетелем, Иван так и не понял Бояринцева.

С той осени он еще сильнее стал ждать и одновременно еще сильнее бояться новых встреч с Любавой. Старался не заглядывать на ферму, где она работала зоотехником, старался не ходить мимо дома Бояринцевых, но от судьбы, как и от самого себя, видно, не схоронишься. Весной Иван приехал на свое любимое место у березового колка и увидел Любаву. Растерялся, удивленно спросил:

– Ты что тут делаешь?

– Тебя жду…

…У соседей хриплым спросонья голосом прокукарекал петух. В окнах стало совсем светло. В дом ползла прохлада остывшей земли и влажного от росы воздуха. «Спать, спать…» – приказал себе Иван, вбил голову в подушку, чтобы ничего не слышать, и наконец-то уснул.

Глава вторая

1

Было это в прошлом году, после уборки. В колхозном Доме культуры праздновали конец страды. Просторный зал битком набит народом, свежо и ароматно пахло тающим снегом – натащили на ногах с улицы. Снег шел уже несколько дней. Не останавливаясь, мягко и размеренно, как часы. Да, точно, как часы. Иван сидел в президиуме с широкой шелковой лентой через плечо, на которой было написано золотыми буквами: «Передовик жатвы», смотрел в окно на тихо опускающиеся снежные хлопья и слушал, как тикают настольные часы в богатой резной оправе – ценный подарок, только что врученный ему. Переводил взгляд с окна на часы, и ему казалось, что это снежинки падают с таким методичным и холодным стуком. Нечаянно глянул в зал, увидел в первом ряду отца. Бригадир Белореченской бригады сидел принаряженный – в темном строгом костюме, в модной голубой рубашке: рубашку ему Иван привез из заграничной поездки, – помолодевший и светлый, словно отмылся, отпарился от тяжелых осенних трудов. Отец любил такие торжественные дни и готовился к ним со всей тщательностью: весь вечер гладил рубашку, костюм, примеривал и по нескольку раз перекалывал на груди награды, чтобы висели они одна к одной. Но главное – Яков Тихонович широко и довольно улыбался. Делал он это очень редко, но, зато уж когда улыбался, молодел лет на десять.

– …И мы вправе гордиться их честной, трудовой славой! – Председатель колхоза, читавший с трибуны речь, сказал эти слова с таким ударением и нажимом, что Иван, занятый своими мыслями, услышал его. Но тут же отключился, продолжая думать, что слава похожа на опьянение. Поймаешь дурманящий момент легкого, приятного головокружения, беспричинной радости, собственной значимости, и хочется повторения, еще, еще раз, и не заметишь, как привычка войдет в кровь. Ведь не заметил же он, когда стали для него привычными и – если честно – приятными президиумы здесь, в колхозе, и там, в районе, награды, слова о нем с трибуны, уважительное рукопожатие начальства. Но хмель славы тоже не навсегда. Наступает время, и он проходит. Сейчас, глядя на улыбающегося отца, слушая равномерное тиканье, Иван испытывал именно такой момент отрезвления. Будто спал, проснулся и поглядел вокруг иными, здравыми глазами. Поглядел, и ему стало худо.

– …Замечательных тружеников наших полей и ферм! – снова с ударением и нажимом подчеркнул председатель, и Иван снова услышал его. Даже похлопал вместе со всеми.

Тикают часы, и падает тяжелый влажный снег. На крыши домов, на заборы и поля. И те хлебные валки, которые вчера еще можно было различить и увидеть, сегодня уже запечатаны до весны белой, холодной стылостью. Иван поставил локоть на красную скатерть стола, опустил голову и прикрыл глаза ладонью. Нет просторного зала, битком набитого людьми, нет длинного стола для президиума, нет трибуны, а есть большое поле гектаров в двадцать, и на нем лежат длинные извилистые хлебные валки, припорошенные снегом. То там, то здесь из белизны тоскливо торчат одинокие серые колоски. Пусто, глухо. Иван попал на неубранное поле совершенно случайно: по первотропу решил поохотиться на зайцев, но только зря намаял ноги и, возвращаясь в деревню, решил срезать угол. Поле, накрытое снегом, открылось ему сразу своим запустением и тоской.

Пахали осенью землю, весной засевали ее, летом душили сорняки отравой с самолета, считали все это работой, получали за нее деньги, а потом ушли и бросили сваленный хлеб, отдав его мышам и гнили. Выбросили, как выбрасывает икающий от сытости человек ненужную ему черствую корку. И сыпется теперь с неба мягкий снег, хоронит под собой серые колоски и волглую солому.

Иван нагнулся, разгреб снег, вытащил несколько колосьев, вышелушил их в ладонях, сдул мякину и долго смотрел на крепкие ядреные зерна. Сколько их тут осталось лежать?

Сбоку послышался прерывистый глухой шорох. Иван испуганно оглянулся. Большая жирная ворона с лоснящимися перьями тяжело плюхнулась на заснеженный валок и не торопясь, лениво стала выцарапывать колос. Выцарапала и так же не торопясь, лениво принялась склевывать зерна, тупо и равнодушно поглядывая на Ивана круглым сытым глазом.

– Кышш! Зараза! Кышш!

Ворона и не думала пугаться, переступила с лапы на лапу, раззявила черный прожорливый клюв, и протяжное, скрипучее карканье разнеслось над полем. Над длинными извилистыми валками под снегом, над одиноко торчащими колосьями. Ивану стало не по себе от этого карканья, по-могильному скрипучего.

– Кышш! Зараза!

Ворона глядела на него круглым сытым глазом и продолжала каркать, жирным пятном чернея на белом свежем снегу. Иван сдернул с плеча ружье – раздался гулкий, раскатистый выстрел. Опустил ружье, из ствола которого выползала сизая струйка, глянул на ворону, сброшенную дробью с хлебного валка, и напрямик торопливо пошел через поле, испытывая гадкое чувство и запоздало ругая себя за выстрел – ворона-то ни при чем.

На дороге он догнал деревенского старика Евсея Николаевича. Тот шел с большой корзиной, то и дело ставил ее на землю, отдыхал. Коротенькая старая фуфайка, валенки с калошами и потрепанная шапчонка придавали Евсею Николаевичу захамызданный вид. И поэтому только что увиденное поле, жирная ворона на нем и теперь эта одинокая усталая фигура старика, бредущего по дороге с тяжелой корзиной, – все наполнило душу такой безотрадностью, что хотелось закрыть глаза и ничего не видеть. Заслышав сзади шаги, Евсей Николаевич поставил на землю корзину, оглянулся.

– Здравствуй, Евсей Николаевич, с какой добычи идешь?

Маленькое, сморщенное лицо старика стало сердитым и одновременно хитроватым.

– С трудами вашими, Иван Яковлевич, с трудами вашими. От них и кормлю своих курочек.

Иван подошел вплотную, заглянул в корзину. Она была до краев наполнена срезанными колосьями. Сверху лежали ножницы.

– Душа-то болит, – продолжал Евсей Николаевич, – все равно сгниет, а тут хоть на малое дело сгодится. А ты по кому там стрелял, уж не по воронам ли?

Иван покраснел и отмолчался. Перекинул ружье за спину и поднял корзину с земли.

– Давай, дед, помогу.

– Раз сила есть, помоги.

Они пошли по дороге. Иван уже каялся, что подошел к старику. Знал: сейчас не избежать неприятного разговора. И не ошибся.

– Ты, Иван Яковлевич, я слышал, в институте учишься?

– Учусь, заочно.

– Так, так… А считать там вас учат или нет?

– Смотря что.

– Ну вот хлеб хотя бы. Я вот хожу, колоски эти срезаю и все прикидываю. Нынче у нас сколько на круг собрали? Восемнадцать центнеров. А кулижка неубранная, пожалуй, гектаров с двадцать будет. Перемножим восемнадцать на двадцать. Сколько получается? Триста шестьдесят получается. Три с половиной тонны зерна взяли и ухайдакали. Псу под хвост! Работнички… Или как вас теперь называют? Труженики!

Иван молчал. Отвечать ему было нечего. Как ни крути, а прав старик, прав. Вон оно, поле, лежит гниет. И что из того, что ты можешь оправдаться, дескать, я-то работал. Значит, плохо и не так работал!

…Он снова посмотрел в зал, потом в окно, за которым все шел снег, снова не слушал председателя колхоза, все еще говорившего с трибуны, и тягостно, отстраненно от самого себя думал: «Черт возьми! Неужели мы все сошли с ума, неужели у нас у всех, как говорит Огурец, крыша поехала? И даже не заметили, что тронулись. Бросили хлеб, он гниет, а мы говорим речи, сорим словами, как семечной шелухой, и считаем, что так и надо. Какой-то абсурд».

Председатель закончил говорить, в зале захлопали.

– Слово предоставляется передовику жатвы, депутату районного Совета Ивану Завьялову.

«Что это? Меня? Зачем? А, речь держать». Речь у него была написана на бумажке. Бумажка лежала во внутреннем кармане пиджака. Сейчас он достанет ее, подойдет к трибуне, добросовестно прочитает, и ему тоже похлопают. А потом будет концерт, и он сядет в первых рядах вместе с большими мужиками, своими и гостями из района. Когда закончится концерт, его позовут в столовую на банкет, и там поначалу тоже еще будут говорить речи, прежде чем опрокинуть рюмку. И ничего плохого в этом он раньше не видел. Но сегодня будто лучом прожектора высветило: да разве можно им что-то говорить, им надо молчать, молчать и стыдливо прятать глаза друг от друга.

– Иван, – толкнул его кто-то сбоку. – Задремал? Тебя.

Он поднялся из-за стола и стал развязывать узел на алой шелковой ленте. Узел был внизу и сбоку, и ему пришлось почти отвернуться от зала. По залу пошел легкий неясный шум. Вот наконец-то узел развязал. Снял с себя ленту, аккуратно скрутил ее и положил рядом с часами.

– Ты что, Иван, налегке будешь говорить, в майке? – озорно выкрикнул кто-то из зала. Покатился добродушный смешок.

Краем глаза еще успел ухватить вытянутое удивленное лицо председателя колхоза и общее, в отличие от веселости зала, оцепенение президиума. Ничего. Прыгать, так уж сразу, махом.

– Я речь не буду говорить, я другое скажу. Стыдно нам речи говорить, когда мы оставили хлеб под снегом…

Иван передохнул, сделал паузу и услышал в зале необычную, настороженную тишину – даже кашлять перестали. Прыгнул. Все-таки прыгнул. А теперь уже ничего страшного нет. Он рассказывал о гниющих валках, о трех с половиной тоннах зерна, о том, что брошенный хлеб и несделанная работа стали нормой… И в конце сказал – неужели мы все сошли с ума?

Вышел из-за стола и торопливо пошел со сцены. Головы людей, сидящих в президиуме, поворачивались следом за ним. «Как подсолнухи за солнцем», – усмехнулся Иван, чувствуя необыкновенную легкость, будто скинул с плеч давнишний надоевший груз.

Ошибся дверью и вошел в гримировочную, где переодевались девчата из хора. Ошарашенно замер, увидев прямо перед собой чьи-то полные голые ноги, услышал испуганный визг и, вместо того чтобы сразу выскочить, медленно попятился, пытаясь сообразить и понять – куда его занесло? Только на улице дошло, и всю дорогу до Белой речки Иван не переставал посмеиваться над самим собой. В этом смехе было какое-то, хоть и малое, облегчение.

Весной хлебные валки, гнилые, изъеденные шустрыми мышами, исклеванные птицами, сожгли. И сразу пустили трактора – запахивать. Было это совсем недавно. И вот – новая осень.

2

С тревожным ожиданием – неужели опять впустую? – Иван включил мотор. Услышал надсадное чиханье железного нутра, не удержался и выругался. Но мотор выправился, загудел свободно и равномерно. Иван прислушался, облегченно вздохнул – кажется, в порядке. Сделал по двору мастерской несколько кругов и поставил свой комбайн в одну линейку с другими. Шабаш. Хоть завтра в поле. А две недели пропали. Нынче Ивану выделили новый комбайн, а он оказался с заводским браком, и пришлось до последнего винтика разбирать, а потом собирать двигатель. Хорошо, мужики помогли, а то бы один ковырялся до морковкиного заговенья.

Теперь все комбайны, помытые, смазанные, стояли друг подле друга, а их хозяева сидели на лавочке возле бочки с водой, врытой в землю, покуривали и слушали Огурца. Тот, как всегда, солировал, без передышки палил анекдотами и без устали размахивал руками, помогая ими тогда, когда не хватало слов. Никто не торопился расходиться по домам. В эти августовские дни, последние дни перед уборкой, мужиков тянуло на разговоры. Знали, что потом будет не до них, и наговаривались про запас.

Огурец неожиданно на полуслове осекся, показал пальцем на подошедшего Ивана и повернул разговор, как он любил выражаться, на сто восемьдесят.

– Во, Ваньша у нас в институте учится, растолкует. По всем высоким материям и политэкономиям.

– Чего тебе? – усмехнулся Иван. Он уже догадывался, что Огурец хочет разобраться в какой-то глобальной проблеме. На него такое находило. И чаще всего в те моменты, когда у самого Огурца в жизни что-то не ладилось. «Опять с Ольгой поругался», – уверенно подумал Иван, но виду не подал.

– Не мне, а нам, – Огурец широко раскинул руки и величаво показал на Федора Прокошина и Вальку Нифонтова, сидевших рядом, – народ с задних мест интересуется. Недоумевает по одному поводу. Делали твой комбайн на заводе. Колхоз за него гроши выплатил. Так? Выплатил и начал ладить по новой. И опять же гроши выкладывать. Одних электродов вон беремя сожгли. Объясни, как такая лавочка по науке называется?

Огурец приподнялся и приставил палец к груди Ивана. С таким суровым прокурорским видом, словно его лучший друг и был больше всех виноват в организации лавочки. Иван не любил подобных разговоров, похожих на сказку про белого бычка, знал, что они так разговорами и останутся. А слов без дела он не признавал.

– Халтурой называется. Понятно? Ты в прошлом году в Чистом углу напахал, как свинья наковыряла, а теперь будем молотить – душу вытрясет. Знаешь, сколько зерна потеряем? А работяга в городе за молоком стоит в очереди. Ты про него думал, когда свинорой устраивал? И он про тебя так же. Заимообразно. – Чем больше Иван говорил, тем больше начинал сердиться. – Права ты уже качать научился, а работать – нет.

– Эээ, Ваньша, я тебе проблему выкладываю, а ты ее на личность сваливаешь. Не можешь в существо вникнуть. Хреново, видно, в институте учишься.

– Чего завелся, тоже мне деятель! – Федор Прокошин все проблемы решал по-своему. – Езжай на завод, погляди, потом нам расскажешь. Пристал как банный лист. Откуда он, Ванька, знает!

Спорить с Федором Огурец не стал. С этим мужиком спорить было бесполезно. Если он так решил, значит, так оно и есть. Решил, например, что начальству доверять ни в коем случае нельзя, а доверять можно лишь самому себе, и разубедить его в обратном никто не мог – хоть лоб расшиби.

К своим сорока годам Федор нашел ответы на все случаи жизни и жил спокойно. Работал так, что рубаха дымилась, обихаживал свой большой аккуратный дом, по праздникам гулял с соседями и в силу своего тяжелого несговорчивого характера обязательно с кем-нибудь ругался. Еще нарожал пятерых ребятишек, он так и говорил про себя – нарожал. Когда его в шутку спрашивали, зачем такой выводок, ведь нынче обходятся одним-двумя, Федор невозмутимо отвечал:

– Так я, поди, с бабой живу.

И все вопросы исчерпаны.

– Вон Яков Тихонович идет, – подал голос Валька, самый молодой из четверых. – Он вам проблемы сразу разъяснит.

Валька улыбнулся тихой, извиняющейся улыбкой. Такая привычка у него была – говорить, улыбаясь.

По машинному двору торопился Яков Тихонович. В старых кирзовых сапогах, в легоньком пиджаке, он мало походил на бригадира, но мужикам именно это и нравилось. Слушались его беспрекословно, а крикливые разносы, которые он мог устроить любому и в любое время, сносили терпеливо.

– Загораем?

Яков Тихонович примостился на скамейке, сдернул кепку с головы, вытер ею потный лоб и, не дожидаясь ответа на первый вопрос, задал второй:

– Как комбайн?

– Комбайн, шеф, как часики. Только вот у меня вопрос. – Огурец по новой изложил свой вопрос, а заодно и ответ Ивана, правда, про Чистый угол умолчал.

– Мудрецы! – закипятился Яков Тихонович, словно ему наступили на больную мозоль. – Заимообразно! Несообразно! Руки надо отрывать за такую работу! Привыкли теперь – тяп, ляп… и с глаз долой! А надо не мудрить. Напортачил – оставайся без зарплаты. Все! Тогда бы почесались.

– Ты сам-то многих без зарплаты оставил? – спросил Иван.

– А у меня руки связаны. И ты не подначивай. Я его лишу, а на меня и прокурор, и профсоюз, и кака только холера еще не окрысится. Пока там не поймут, – показал пальцем наверх, – что пора гайки закручивать, толку не будет.

– Да что мы за народ такой! – разозлился Иван. – Чуть чего – пальцем в небо – там! А вот тут, у себя под носом, а? Может, беспорядок у нас начинается?

– Ну ладно, – Федор поднялся. – Это вы дома доругаетесь. Тихоныч, когда в поле?

– Дня через два, думаю. А тебе, Иван, так скажу: накрутишься нынче со своим звеном, поглядим, как заговоришь.

– О, черт, вас не переслушать!

Федор поднялся с лавочки и пошел домой. Широкий, угловатый, похожий на комель большого дерева, он и издали внушал невольное уважение своей несокрушимостью.

– Поглядим, как заговоришь, – повторил Яков Тихонович. – А то мы мастера со сцены чудеса показывать.

Иван не ответил. Он прутиком рисовал на земле чертиков. Аккуратных таких чертиков с витиевато закрученными хвостиками. Я в рай, а черти за штаны – к нам давай. Кто же так говорил? А, председатель колхоза Вениамин Павлович, Веня, как его называли за глаза. Тогда, после собрания, уже вечером, он приехал к Завьяловым, где отец с сыном крупно переругались и сидели по разным углам. Яков Тихонович до сих пор не простил сыну той выходки. «Ишь ты, правдолюбец выискался, – кричал он, – ишь ты какой хороший. Встал и положил на всех с прибором. А что мы план по хлебу выполнили – забыл! А что у нас с машинами вечная катавасия – тоже забыл! Выходит, по-твоему, раз погода нас прижала, то людям уже и доброго слова не скажи. А люди по ночам работали!» Короче говоря, наругались всласть. И когда в избу вошел председатель, говорить уже ни о чем не хотелось. Он закрыл за собой дверь, остановился на пороге, внимательно оглядел Завьяловых и сразу определил:

– Поругались? Ничего, Яков Тихонович, почаще нас надо встряхивать. Правильно, Иван Яковлевич. Ну, а теперь давайте спокойно, без крику потолкуем.

Долго они толковали в ту ночь, до самого утра. И мирились, и снова ругались, но в одном сошлись – механизатор нынче на земле, как поденщик. Вспахал – получил, посеял – получил, а выросло что или засохло – дело десятое. И нет никакого другого выхода, кроме одного – ставить человека в зависимость от земли, от урожая, который она дала. Для начала решили создать звено и опробовать его на уборке. Звено с одним результатом и с одним котлом заработанных денег. Если получится, на будущий год увеличить это звено и отдать ему всю землю и всю технику. Если получится… Пока же еще ничего не известно и будущая уборка как в тумане. Что она принесет?

Иван продолжал рисовать чертиков и даже не заметил, как ушли отец и Валька. На скамейке остался лишь один Огурец. Сдвинув на лоб легкую белую кепку, захватанную мазутными пальцами, он с кислым видом оглядывался по сторонам. Следа не осталось от недавней веселости.

«Точно, с Ольгой скандал», – окончательно убедился Иван. Он хорошо знал своего дружка и не сомневался: скандал мог случиться лишь по одной причине: Огурец сорвался на сторону. Такой он был ухарь – ни одну приличную юбку не пропускал мимо. Если это становилось известно, Ольга сматывала в узелок вещички, брала за руку дочку и уходила к своим родителям. Огурец искренне каялся, переживал, становился перед женой на колени и мог даже пустить слезу. В конце концов вымаливал прощение, Ольга возвращалась домой и тогда в деревне (да что в деревне – в округе, в районе!) не было идеальней мужа. Мелким бесом рассыпался он перед Ольгой, пылинке не давал упасть. А потом вдруг, ни с того ни с сего, снова уходил на отхожий промысел, и – плохо играло, начинай сначала.

– Ты чего такой кислый, поганых грибов наелся?

– Помоги, Ваньша. В последний раз. Моя опять к своим старикам удула.

– Ну, знаешь…

– Да не было ничего, Ваньша, во, крест. Еду из райцентра – стоит бабенка на выезде с чемоданом. Я ведь не жлоб, чтоб на пустой машине и мимо. Довез до Шашурова. Спасибо, до свиданья. Чисты, как поцелуй младенца. Доложили, заразы! А Ольга к старикам упорола. Ваньша, поговори, а? Последний раз. Она только тебя и слушает.

– Ты хоть мне не заливай.

В смиренной позе кающегося Огурец долго стоять не мог. Плюнул, крутнулся на одном месте, полез в карман за папиросами. Все у него делалось и получалось по-своему, по-особому, не так, как у других. Он даже закуривал лихо и с удалью – щелкал большим пальцем по пачке, и папироса залетала ему в рот. Прикурил, оглянулся, словно боялся, что их подслушают, снова попросил:

– Ваньша, будь человеком.

– Ладно, пошли.

Ольгины родители жили на другом краю, и друзьям пришлось топать через всю деревню. Встречные бабы были, как обычно, в курсе дела и провожали их понимающими улыбками. Над друзьями бабы посмеивались, а Ольге втихомолку завидовали. Взбрыкивал Огурец не часто, а в остальное время носил жену на руках. В самом прямом смысле. Подхватывал полнотелую, пышную Ольгу и кружился с ней по избе. А то сажал ее в передний угол, не позволял вставать и сам мыл полы, варил ужин, кормил кашей дочку и доил корову. Наверное, за это и прощала его Ольга, ну, и за то, что он вообще такой, Огурец, нельзя на него долго злиться.

Улица кончилась Дальше околица. Дом Ольгиных родителей последний, его едва видно за зеленой листвой высоких, разлапистых тополей.

– Ну, ты иди. – Огурец подтолкнул Ивана к калитке. – Я тут пока, на лавочке.

Иван сделал зверское лицо, показал ему кулак, толкнул калитку, вошел в ограду и столкнулся с Ольгой. Она развешивала после стирки белье. Полная, статная, с приветливыми ясными глазами, Ольга была так мила в своем стареньком коротковатом платьице, такой домашностью и уютом веяло от нее, что Иван не удержался и про себя выругал Огурца: «Балбес! От такой женщины на сторону бегать!»

Ольга степенно повернулась на стук калитки, сразу нахмурилась, но, увидев, что Иван один, что следом не тащится ее благоверный, улыбнулась.

– Гостей принимаете?

– Не всех. Проходи, Ваня. С работы? Хочешь молочка?

Не дожидаясь ответа, направилась в летнюю кухню, вынесла литровую банку молока и стакан. Глядя на нее, Иван еще раз молча выругал Огурца. При такой красавице…

– Ольга, я вот…

– Пей молоко сначала, потом будешь уговаривать. Опять этот потаскун послал. Надоел! И знаешь, самое обидное, всех окрутит, всем пыли в глаза пустит. Мать родная и та… Знаешь, что говорит? От хороших баб, говорит, мужики не бегают. Прошу отца, чтоб машину забрал, у того свое – зачем я ее покупал, если она в гараже будет ржаветь. Как же, Лёне плохого нельзя делать, а дочери родной, выходит, можно.

Ольге надо было выпустить пар, выговориться. Иван пил молоко и внимательно слушал. Он уже заранее знал, что будет дальше. Сколько он их мирит? Лет пять, не меньше. И всякий раз дает зарок – больше не пойду. Хватит. Сами разбегаются, пусть сами и сходятся. Тоже нашли попа-миротворца. Дает зарок, а потом морщится, но отказать Огурцу не может. Не может, хоть плачь.

– Ну, я его проучу, – решительно пообещала Ольга. – Три месяца сроку. Пусть один помается. А ему, Ваня, скажи, что я, мол, ни в какую. Не согласна.

– Скажу, Ольга, обязательно. Спасибо за молоко.

– Пошел уже?

– Дела дома. Ужин надо варить.

– Жениться тебе надо, Ваня. Тогда и ужин варить не будешь.

– На вас глянешь – лучше век холостым.

– Ну, скажешь, Ваня… Не совсем уж мы плохие, – покраснев, поправила его Ольга.

Иван покачал головой и развел руками. Направился к калитке и, закрывая ее, краешком глаза увидел: Ольга стоит на верхней ступеньке крыльца на цыпочках, вытягивает голову, пытаясь увидеть – кто там, за оградой?

Огурец сидел на прежнем месте. Ждал. Вскочил и, забегая вперед, стал заглядывать Ивану в глаза. Спросить боялся.

– Так, Огурец. – В переулке Иван резко остановился. – Мирить мне вас надоело. Больше не подходи. Понял?

– Да это я понял, – досадливо отмахнулся Огурец. – Она, Ольга, что сказала?

– Три месяца карантина. Но учти: еще раз соскочишь с зарубки – так отметелю, не до баб будет.

– А я виноват! – Огурец обиженно крутнулся на одном месте, сорвал с головы и скомкал в руке кепку. – Сам не знаю, чего во мне находят! У них же, у баб, своя философия! Ты глянь на меня, на красавца, – килограмм костей да метр кожи, огурец худосочный. А вот кидаются. Ни одну силком не брал. А? Чего во мне такого особенного? Не знаешь? И я не знаю. А страдаю!

– Ладно, страдалец! Я домой. Но учти: терпенье у меня лопнуло.

Огурец вздохнул:

– Все учат бедного крестьянина. А понять никто не хочет.

И пошагал домой. Походка у него была бодрая.

«Жук навозный», – сердито подумал Иван, глядя ему вслед.

3

Незаметно, со стороны, Яков Тихонович любил наблюдать за сыном. Внимательно приглядывался к его уверенной, развалистой походке, к его большим рабочим рукам, в которых горело любое дело, к высокой, плотно сбитой фигуре, приглядывался и вспоминал себя молодым. Внешне сын был похож на отца. А вот характер материн – сдержанный, все в себя прячет. Но за внешней легкостью и кажущейся податливостью, хорошо знал Яков Тихонович, таились упорство и внутренняя сила. В иные моменты такой характер становится кремнем. Ни испугать, ни переделать. Яков Тихонович на себе испытал. По молодости, был такой грех, начал прикладываться к рюмке и однажды, по пьяной лавочке, хотел поучить Галину, толком и сам не знал за что. Но не успел и шага сделать, во дворе дело было, как увидел перед глазами вилы, показавшиеся ему очень большими и черными. Свистящий шепот выбил из головы хмель: «Шагнешь – проткну». Уже совершенно трезвыми глазами вгляделся в лицо Галины и понял: проткнет. После того памятного случая не то что руку – голоса не поднимал. И перестал без меры заглядывать в рюмку.

Да, характером сын пошел в мать. Завели с ним недавно разговор о Любаве – была у Якова Тихоновича тайная надежда остепенить сына. Хотел спокойный, разумный подход найти. Но вместо этого начал горячиться, а когда он, основательно истрепавший свои нервишки за долгие годы бригадирства, начинал горячиться, – переходил на крик и слов особо не выбирал. Распалившись от обиды за сына – такой парнина по какой-то б… сохнет! – он так Любаву и назвал, и еще кое-что добавил. Теперь уж и не вспомнить – что. Но сказано было доходчиво и выразительно. На Ивана, когда он услышал, страшно глянуть: глаза налились кровью, кулаки белые, а сам дергается, словно к нему ток подвели. Яков Тихонович не на шутку испугался. Но Иван стерпел. Выскочил из избы, отдышался на крыльце, успокоился, а когда вернулся, предупредил:

– Батя, еще раз так о ней скажешь, я тебе не сын.

«Ну порода, – почесал затылок Яков Тихонович. – Точно: яблоко от яблони…»

Больше разговоров о Любаве не заводил. Пусть Иван сам решает. Не маленький. Да и то сказать – в сердечных делах нотациями не образумишь. Но про себя Яков Тихонович продолжал называть Любаву теми словами, каких она, по его разумению, заслуживала. Вильнула подолом, изломала парню жизнь, а теперь снова, да ладом, любовь закрутила. Нет, что ни говори, а толку от бабенки не будет.

Яков Тихонович со вздохом поскреб лысоватый затылок и, отвлекаясь от своих мыслей, снова стал глядеть на сына. Иван в летней кухне хозяйничал у печки. Само собой получилось, что после смерти матери женские дела он взял на себя. Справлялся быстро, ловко, словно тем и занимался всю жизнь, что варил, стирал белье да убирал в избе. Радоваться да любоваться бы, глядя на сына, если бы не чертова баба. Тьфу ты, язви в душу, опять… Яков Тихонович плюнул и закашлялся.

– Батя, бросай курить.

– Да тут не табак, тут другой табак.

– Какой еще?

– A-а… Давай ужинать. Как савраска по полям седни, аж живот подвело. Хлеба нынче, я тебе скажу, загляденье…

Договорить он не успел. Стукнула калитка. Стукнула громко, уверенно, словно хозяин заходил на свой двор. Это был Федор Прокошин. Он молча прошел в летнюю кухню, где сидели хозяева, молча подвинул себе табуретку, с писком придавил ее и широко расставил ноги в старых домашних тапках со стоптанными задниками. Обвел взглядом Якова Тихоновича, Ивана и безо всяких предисловий – Федор не любил и не умел много говорить – выложил:

– Иван, скажи, можно из вашего звена выйти или нельзя?

– Подожди, Федор, не понял.

– Кого тут понимать. Думал и решил – не с руки мне там. Вот и спрашиваю – можно выйти или нет?

Иван растерялся, не знал, что ответить, – так неожиданны были и приход Федора, и его вопрос.

Яков Тихонович не удержался, взвился:

– Нет, ты глянь на его! Завтра в поле, а он надумал. А раньше, год почти целый, где был?

– На работе, дома был. Ты, Тихоныч, не шуми. Не подходит мне звено. Сам посуди. Ну, Иван, ладно, Ленька тоже мало-мало соображает. А Валька? У его ж за спиной надо стоять и глядеть в оба глаза. А деньги поровну. А у меня их пять короедов – все есть хотят. Короче, мне общее хозяйство боком выходит. Один я больше заработаю. Так можно или нет выйти?

– Федор, ведь говорили – за квалификацию тебе доплата, уравниловки нет. Пойми, ведь надо же когда-то за землю браться всем…

– Погляди, погляди на его! – никак не мог успокоиться Яков Тихонович. – Дожились, бляха-муха! Да ему по новой надо коллективизацию проводить!

– Да не шуми ты, Тихоныч. Я спрашиваю – можно или нет? Как-никак обещал. А если б не обещал, я бы и спрашивать не стал.

Иван лихорадочно искал ответ. С одной стороны, без Федора, самого опытного, придется туго, с другой – как с ним работать, если у него уже сейчас такое настроение.

– Нет, нельзя! – отрезал Яков Тихонович. – Я, как бригадир, запрещаю. Поздно, все расписано, все составлено. Иди к председателю, проси у него.

Яков Тихонович, конечно, хитрил, но в то же время и знал, чем взять Федора. Не пойдет тот отказываться от своего слова. Это для него все равно что через себя перешагнуть.

– На нет, как говорится, и суда нет.

– А раньше, раньше где был? Про что думал?

– Быстро, Тихоныч, только кошки любятся. Нынче отработаю, а на будущий год – шабаш. Пошел я.

Федор тяжело поднялся и тяжело направился к калитке. Его сильные короткие ноги крепко подминали густую траву в ограде. По-хозяйски закрыл за собой калитку, натянул на глаза кепку, сунул руки глубоко в карманы и подался домой. Даже не оглянулся.

Яков Тихонович, забыв об ужине, крутился на летней кухне между столом и печкой, похожий на взъерошенного, задиристого петуха, матерился. Иван запивал молоком жареную картошку, помалкивал. Ему ни о чем не хотелось говорить. Он знал: таких, как Федор, надо убеждать делом. А разговоры… Это так, для перекуров.

– А ты что молчишь? Новый труженик деревни.

Про Ивана не раз писали в районной газете, и всякий раз называли его новым тружеником деревни. Яков Тихонович, когда был злой, тоже так его называл, с издевкой. Сын в долгу не оставался. Об отце тоже не раз писали в газете.

– А что я вам должен ответить, уважаемый хозяин деревни Белая речка?

– Ты же первый глотку за это звено драл. Забыл? Забыл, как вы тут с Веней ночью расписывали?

– На память пока не жалуюсь.

– А чего как воды в рот набрал? Вякнул тут при Федоре и замолк?

– Да зря ты. Отпустить его надо было.

– Ну… – Яков Тихонович даже задохнулся. – Ну, знаешь! Зачем тогда людям мозги морочил?

– Неужели трудно понять? Не нужен он мне, если из-под палки в звено… Один скандал.

– Вот теперь и расхлебывай. Вылез на трибуну, навякал, вот теперь и расхлебывай. А завтра Валька с Ленькой придут отказываться.

Яков Тихонович присел, крупным глотком хватнул из кружки чая, обжегся, выплюнул, бросил кружку, поддал ее сапогом и выскочил из кухни. Иван спокойно ел. Он давно привык к отцовским выходкам. Яков Тихонович скоро остынет, угомонится и, виновато улыбаясь, вернется. Так оно и случилось. Отец вернулся, подобрал кружку, сел за стол, подвинул себе поближе сковородку с картошкой, смущенно пробормотал:

– Нервишки, мать их, совсем разболтались. Ты тоже, ухарь, нет, чтобы помолчать.

– Я же молчал. Сам говорить заставил.

– Опять заводишь?

– Ешь, ешь давай. Я поехал.

Когда на улице затрещал мотоцикл, Яков Тихонович сердито бросил ложку.

– От же курва! Надо ж так парня приворожить!

Глава третья

1

Иногда Ивану казалось, что у него уже была жизнь. Иная, не нынешняя, но – была. Он забыл ее, ничего не знает о ней, а она нет-нет да и напомнит о себе. То запахом, то обстановкой, то чувством. Ненадолго, как вспышка. Знаешь, что в твоей нынешней жизни такого не случалось, но в то же время все близко, знакомо. Иван шел по краю хлебного поля, дотрагивался рукой до колючих колосьев, видел серую, литую поверхность пшеницы, уходящую к самому горизонту, и никак не мог избавиться: это с ним уже было. Когда-то. И хлебное поле, и раннее утро, и колючие колосья, и странное, непреодолимое желание подпрыгнуть, взлететь над землей, увидеть ее всю сверху и закричать. От радости, оттого, что живешь и ждешь от своей жизни лучшего.

Иван даже остановился. Хотя знал: не вспомнить ему и не догадаться, когда это уже было, в какой жизни? Только попытался задержать в душе этот миг, постигнуть его до конца. Не получалось. Все исчезало, растворялось, как исчезает и растворяется туман, когда на него падают солнечные лучи. А на смену приходило реальное и вполне понятное: обкошенное по краям поле, четыре комбайна и стоящие возле них Огурец, Валька и Федор.

– Иван, хватит топтаться, поехали! – Громкий хрипловатый голос Федора отсекал все лишнее и ненужное. С сегодняшнего дня, вот с этого часа, время становилось весомым и ощутимым, и, когда оно уходило без дела, как вода сквозь пальцы, рука это чувствовала.

Иван заторопился к комбайнам.

– Значит, так, мужики. Я – первый, вы за мной, Федор последний. Пока по кругу. Обмолот будем за каждым проверять вместе. Поехали!

Одним махом взлетел по лесенке на мостик, завел комбайн и направил его прямо на серую хлебную стену. Стена дрогнула и стала обваливаться тяжелыми колосьями вниз. Большая, грузная машина зашлась дрожью, и от нее понесло жаром, мазутом, пылью, – так от человека, занятого тяжелой работой, разит резким и едким потом.

Иван оглянулся. Остальные выруливали за ним. Грохот съедал тишину. Поле, протянувшееся до самого горизонта, пугало своими размерами. Сотни раз, туда и обратно, требовалось проехать, чтобы осталась на нем только ровная стрижка стерни. Судьба поля зависела теперь только от них, четырех людей, сидящих в эти минуты на комбайнах и думающих каждый о своем. В такие минуты человек всегда думает о чем-то еще, кроме работы.

Валька был расстроен и вспоминал вчерашний вечер. Его сосед и одногодок, служивший во флоте, прислал домой фотографию – во всей матросской красе. Мать дружка не утерпела, побежала с фотографией по соседям. Первым делом заявилась к Нифонтовым. Валька посмотрел на снимок, смущенно улыбнулся и заторопился на улицу. Не хотел при чужих показывать своей слабости: чуть не до слез расстроила его фотография, под самый дых достала. Вальку, единственного из всех его одногодков, не взяли в армию. Пальцы подвели. Большой палец на ноге сросся с соседним – еще с рождения. По этой причине и выдали ему военный билет, где сухими, казенными словами было сказано, что для армии он человек не годный. Корочка у военного билета была красная, но все почему-то говорили, что ему выдали белый билет.

Парни-одногодки стояли на крыльце, покуривали и обсуждали, кого куда направят: одних на флот, других в танковые. Валька стоял здесь же и слушал, вымученно улыбался и едва сдерживался, чтобы не пустить слезу. Обидно было. Получалось, что он какой-то… ну, увечный, что ли. А у него по физкультуре всегда пятерка стояла, и на перекладине он больше всех подтягивался. Мучило Вальку чувство стыда и непонятной вины, и жил он теперь с ними, как живет человек с неизвестной болезнью, не зная, от какой сырости она в нем завелась. И вот сейчас, в облаке пыли, скрипящей на зубах, Валька направлял свой комбайн вдоль поля и невесело думал, что большое дело, которым можно было гордиться всю жизнь, миновало его, обошло стороной.

Комбайн вдруг начал нырять. В прошлом году зябь напахали волнами, весной с руганью засеяли, и снова приходится колотиться, как будто едешь по стиральной доске. Валька привстал с сиденья, напряженно уставился вперед – что там? Сейчас только зевни – сразу жатку запорешь. Мостик комбайна ходуном ходил под ногами. Это и был Чистый угол, о котором Иван говорил недавно Огурцу. Видно, об этом же вспомнил и Иван. Валька видел, как тот приподнялся на мостике, обернулся и погрозил кулаком. Валька тоже обернулся, но Огурца в густой пыли не разглядел.

Огурец же прекрасно все видел: и Ивана, и кулак, и следы своей прошлогодней пахоты. Видел, ругал себя черными словами, каялся и, как нашкодивший школьник, обещал самому себе больше такого не делать. Надо же, словно черт дернул за ногу и попутал. Очень уж хотелось Огурцу прошлой осенью отличиться, схватить премию – мотоцикл с коляской. Вот и старался, выжимал из трактора все, какие в нем были, лошадиные силы. Так торопился, что некогда было плуг отрегулировать. Положенное количество гектаров он все-таки выдавил, но премии не получил. Иван встал на дыбки, когда на правлении решали вопрос о мотоцикле. Не поленился, самого председателя колхоза свозил на поле. Заставили Огурца перепахивать. Может, он и перепахал бы, да погода ему отпустила только полтора дня – такой снег повалил, метель настоящая. Хочешь не хочешь, а пришлось разворачивать трактор и ехать обратно в деревню. А весной уж не до перепашки – скорей бы посеять.

Комбайн потряхивало. «Так за день всю задницу отобьешь», – недовольно подумал Огурец и тут же спохватился, что злиться ему надо на самого себя. Да еще приготовиться к паре ласковых, которые скажет ему Иван. Вот только выдастся свободная минута или обед – отвесит, за ним не пропадет. Никогда и никому не признавался Огурец в том, что побаивается своего закадычного дружка. Вот уж точно – из-за работы ни мать, ни отца не пожалеет. Поэтому и в звено Огурец решился идти только после долгих уламываний самого себя. Догадывался, что под началом Ивана далеко не разбежишься. Дружка своего он всегда сравнивал с телеграфным столбом. Прямой, круглый и надежно вкопан в землю. Но столб хоть спилить можно, а этого попробуй. Зубы у пилы враз поотскакивают.

Над дорогой повисла серая лента. Скоро из нее выскочила кузовная машина и повернула к полю. Проскочила по широкому прогалу между хлебов и пристроилась возле комбайна Ивана. Шоферы были довольны. Теперь не обязательно ждать, когда кто-то намолотит полный бункер. У кого сколько есть, столько и забрал – котел-то общий. Машины между полем и током крутились без задержек. Вот комбайн на минуту остановился, и зерно пошло в кузов. Назад машина поехала осторожно и неторопливо.

Комбайны дошли до края поля, развернулись и тронулись обратно. Теперь они как привязанные будут утюжить и утюжить поле друг за другом, пока не выстригут его до последнего метра. Не день и не два – недели, а то и месяц с лишним, если небо размокнет дождями, потребуется на главную деревенскую работу. И еще много ждет впереди разных событий, поломок и ругани, усталости и отчаяния – ни одна уборочная без них не обходилась.

Федор Прокошин, переезжая через борозды, напаханные Огурцом, крякал и ругал себя за оплошность. Не надо было давать согласия. С такими работничками намотаешь соплей на кулак. Не глянулась ему затея со звеном, получалось, что он зависел теперь не только от своего комбайна, но еще и от троих гавриков. А он не привык ни от кого зависеть, привык надеяться только на самого себя. Сам. Жена его так и называла – Сам. Всю жизнь, сколько помнил себя Федор, ему приходилось рассчитывать только на свою голову и на свои руки. Так уж планида его складывалась с детства. Отец вернулся с фронта в сорок третьем, с латаным, как старая рубаха, животом. Но и такой мужик был в то время видным женихом. Нашлась невеста, женился. Правда, долго не протянул. После Победы его схоронили. Мать Федора осталась с мальцом на руках, и, то ли от бабьей неустроенности, то ли от горя, а скорее всего, от того и другого вместе, запила горькую и настежь распахнула свои ворота для каждого желающего прохожего.

В избе дым всегда стоял коромыслом, ночевали чужие мужики. Они относились к мальчонке по-разному: одни не замечали, как не замечают в избе кошку, другие старались задобрить, одаривали конфетами и пряниками. Федор угрюмо сводил реденькие бровешки и одинаково угрюмо, как дикий зверек, относился и к тем, и к другим. А конфеты и пряники, глотая тягучую слюну, скармливал большому рыжему кобелю Валету.

Мать в иные дни встряхивалась, будто просыпалась от дурного сна, переставала пить, выгоняла мужиков, кидалась целовать и ласкать сына, называя его лапушкой и Федюнчиком, но тот упрямо выворачивался из ее рук, и глубокая, недетская морщинка над переносицей не разглаживалась. Он уже знал, что внезапным и бурным ласкам матери нельзя верить: пройдет неделя-другая, и снова в избе дым поднимется коромыслом.

Ему некому было жаловаться, и Федор сам научился защищать себя в мальчишеских драках. Ему не с кем было посоветоваться, и он сам торил дорогу по жизни: после семилетки отвез документы в училище механизации, или, как его тогда называли, в фазанку. В фазанке кормили за казенный счет, давали бесплатно одежду и место в общежитии. Пока он учился, мать схлестнулась с залетным, проезжим мужиком и укатила вместе с ним в неизвестном направлении. До сих пор ни слуху ни духу.

Федор сильно не горевал. Он уже привык в одиночку. После армейской службы, не давая себе разбаловаться, сразу женился. Рожал детей, как он говорил, радовался им, работал для них и старался, чтобы у них все было иначе, чем у него самого в детстве.

Вдруг Иван остановил свой комбайн.

«Что там еще?» – недовольно подумал Федор и вслух пробормотал:

– Ну, началось…

Иван, вытирая платком грязное лицо, на котором светлели только глаза и зубы, уже шел навстречу.

– Огурец, давай сюда. Идем глянем.

– Чего глядеть-то, Ваньша?

– Валька, и ты тоже, и ты, Федор.

Он подвел их к слишком уж глубокой борозде из того самого «свинороя», наковырянного прошлой осенью. Жаткой здесь никак не приспособишься, и в борозде густо, один к одному, лежали колосья.

– Видишь?

– Ну вижу, не слепой.

– Ни хрена ты, Огурец, не видишь! – Иван заговорил почти шепотом и едва сдерживался, чтобы не сорваться на крик. – Закончим – пойдем по колдобинам, как пионеры раньше, и будем колоски собирать.

– Иван, – подал несмелый голос Валька. – Да кто их теперь собирает?

– Мы будем собирать! Ясно?

«Пацаны. Ну чисто дело пацаны», – удивленно подумал Федор, а вслух сказал:

– На меня можете не рассчитывать. Вот он, – показал пальцем на Огурца, – пусть и собирает. Я за других не нанимался.

– А на своем огороде ты бы бросил картошку?

– За мной и на колхозном не остается. Кончай, Иван, речи толкать, время поджимает.

– Я сказал. Постелим палатку и потащим вдоль колдобин. А потом каждый будет думать. Все, давай по комбайнам.

«Ишь ты, „я сказал“, – усмехнулся Федор. – А я тоже говорить мастак».

Огурец растерянно и виновато смотрел на носки своих обшарпанных сапог. Валька недоуменно по очереди всех осматривал и смущенно улыбался. А Иван уже торопился к комбайну.

2

Объезд своего бригадного хозяйства Яков Тихонович совершал на легонькой кошевке. Кошевка у него была старая, единственная оставшаяся в округе, и особая – на резиновом ходу. Мерин со странной кличкой Пентюх тоже был староват, но бегал еще исправно. Другие бригадиры давным-давно пересели на легковые машины и мотоциклы, а Яков Тихонович продолжал ездить на кошевке. Над ним незлобиво посмеивались. А Веня даже хотел однажды пристыдить.

– Яков Тихонович, – говорил он. – Понимаете, неудобно за вас. Передовая бригада, лучший бригадир, и на тебе – кошевка сороковых годов. Что обо мне подумают? Скажут, что зажимаю.

Яков Тихонович совершенно серьезно отвечал председателю:

– Давайте шофера, я хоть на «Волге» поеду.

– А сами? – удивился председатель. – Что, водить не умеете?

– Научиться недолго. Так я ведь задавлю кого-нибудь. Я ж по сторонам гляжу, не на дорогу. Бригадиру надо по сторонам глядеть, а то зубы на полку. С Пентюхом надежней: где надо – отвернет, на кого не надо, не наедет.

Хитрил, конечно, Яков Тихонович. На него находил иногда такой стих – прикинуться простачком. На машине и мотоцикле он ездить умел и никого бы не задавил. Причина была в другом – очень уж он дорожил своей кошевкой, очень уж много воспоминаний связывало с ней. Садясь в нее, на зеленую, только что скошенную, еще пахучую траву, он вспоминал себя молодым, вспоминал Галину и те дни, когда казалось, что все впереди и где-то дожидается главное, как за поворотом полевой дороги. Поворот, хорошо понимал Яков Тихонович, остался позади, но кошевка помогала вернуться обратно и проехать, в памяти, длинную дорогу с самого начала.

Пентюх бежал неторопкой рысью, Яков Тихонович держал в руках вожжи, оглядывался по сторонам и бормотал, наговаривал себе под нос любимую песню про черного ворона, который кружится над головой и ждет добычи. Напевал, вдыхал сухой запах последних дней августа, замечал желтые пятна в березовых колках и ловил короткие минуты отдыха, блаженствовал душой. Через полчаса, когда он приедет на летнюю дойку, благодушное настроение расколется, как льдинка. Но это потом, не сейчас. А сейчас медленно, как во сне, плывут над головой реденькие белесые облака, а сквозь них просвечивает голубое небо, мягко, едва слышно, шуршат резиновые колеса кошевки, недовольно фыркает хитрый Пентюх, отмахиваясь от мух коротко подстриженным хвостом, и задорно, во всю ивановскую, как по весне, распевает в ближнем колке невидная глазу неунывающая птичка.

«Вот она и есть жизнь, – неторопливо думал Яков Тихонович, – живи, любуйся, дыши. Чего еще?»

Думал и вспоминал Галину. Как она ждала его в молодости, когда он возвращался с работы. Ждала не дома, как все бабы, а за околицей. Он уже знал и, подъезжая, искал глазами знакомую невысокую фигуру. И ничего-то лучше в жизни Якова Тихоновича, кажется, не было. Такое в человеческой судьбе встречается только один раз. И больше не повторяется. Никогда. Яков Тихонович хорошо понимал – не повторяется. Поэтому, когда после смерти Галины вокруг него засуетились добровольные свахи, он их так шуганул, что сразу отбил охотку. Не могли они догадаться, что у человека, если он прожил не пустоцветом, кроме одиночества, есть еще и память. Она обогреет, поддержит и принесет тихую радость. Вот сейчас, только он прикроет глаза, вслушается в тихий шорох резиновых колес, в недовольное фырканье Пентюха, в неумолкающий голос птички, и сразу увидит Галину.

Молча, едва заметно улыбаясь уголками губ, она подойдет к кошевке. Яков Тихонович подвинется, освобождая ей место, но Галина никогда сразу не сядет, сначала растеребит спрессованную за день траву, взобьет ее сильными руками, как хозяйка взбивает перед сном подушку, переймет у него вожжи и только тогда устроится рядом. Яков Тихонович закрывал глаза, клал ей голову на колени, и они ехали. Куда – он не знал, да и не хотел знать, это было неважно, где остановится кошевка: в поле, в колке или на берегу реки.

Потом родился Иван, и Галина больше не выходила встречать за околицу. Но – было? Было. Вот и ладно, вот и добро. В тысячу раз хуже, если бы не было.

Яков Тихонович, отрываясь от своих мыслей, вскинул глаза, увидел, что подъезжает к летней дойке, услышал людские голоса и, перехватив конец вожжей, подстегнул Пентюха:

– Пошевеливайся, зараза, все бы дрых на ходу!

Не столько Пентюха, сколько самого себя подгонял громким окриком. Кончилась тихая минута – дела ждут.

Дела ждали не совсем приятные. На летней дойке сгорел электромотор, скважина не работала и коров гоняли поить на речку, за несколько километров. А тут еще, как на грех, загулял тракторист и не подвез зеленки.

Летняя дойка, обнесенная изгородью из березовых жердей, с длинным дощатым навесом и дощатой будкой, располагалась между двух березовых колков. От нее наносило запахом навоза и подсыхающей свежей травы. Сегодня зеленку подвезли. Коровы толпились возле полных кормушек. Услышав шорох кошевки, поднимали головы и подолгу смотрели большими печальными глазами.

Яков Тихонович готовился отчитывать Любаву, своего бригадного зоотехника, и уже заранее подергивал правым кончиком рыжих усов.

Электромотор еще не работал. Электрик, молоденький парнишка, скручивал и раскручивал разноцветные проводки, а над ним, как над душой, стояла Любава, взмахивала тонкой рукой и что-то выговаривала. На ней были синие в обтяжку брюки, коротенькие резиновые сапоги, стройные ноги словно влиты в них, и голубенькая курточка. Толстая коса от взмахов руки вздрагивала и шевелилась. Красивая все-таки баба. Как Яков Тихонович ни был на нее зол, соглашался, что у сына губа не дура, знает, по ком страдать. Но тут же отбросил некстати появившуюся мысль.

– Здорово живем, работнички!

– Здрассьте.

Лицо у Любавы залилось краской. В последнее время при встречах с Яковом Тихоновичем и при разговорах с ним она всегда терялась и краснела.

– Ну как, Любовь Васильевна, будем тюрю кушать, молочка-то нету?

– Яков Тихонович, зеленку привезли. Скважину сегодня…

– А вчера? Вчера надо было сделать! Где ты вчера была?!

В горячке чуть было не добавил: «По кустам меньше шастать надо», но вовремя спохватился и прикусил язык.

– Яков Тихонович…

– Погоди. Ты своей головкой разумеешь – с планом и так худо, а тут еще… Надо было…

Электрик со злостью бросил отвертку на землю, выпрямился и перебил Якова Тихоновича:

– Хватит тебе разоряться! Выслушай сначала, а то налетел, как петух! Она седни с утра сама эту зеленку возила. А тракторист твой с похмела лежит, воронкой кверху. Вот на него и спускай лайку. А мотор давно выкинуть надо! Весной еще говорил!

– Ты, ты… – задохнулся Яков Тихонович.

– Николаем меня зовут, Завьяловым. Однофамилец твой. Бабка говорит, даже родня какая-то. – На молодом плутоватом лице электрика хитро посверкивали глаза.

Яков Тихонович знал, что перегибает палку, но остановиться не мог. И долго еще воспитывал Любаву, а заодно с ней и однофамильца. Вот ведь натура! Чувствовал за собой дурную слабость, стыдился ее, а совладать не мог. Пока пар не выпустит, не успокоится. Так и сейчас. Отдышался, позвал Любаву, и они пошли осматривать летнюю дойку. Придраться было не к чему. Оставались только скважина да тракторист, с которым еще предстояло разобраться. Что ни говори, а толковая она, Любава, такую хозяйку поискать надо.

– Не могла вчера сразу про этого алкаша сказать? – примирительно спросил Яков Тихонович.

– Вы же с утра на поле… Думаю, пока туда-сюда, только время потеряю.

– Ну, я с его спрос устрою, – с тихой угрозой пообещал Яков Тихонович. – Следи, чтобы зеленка не переводилась.

Он вышел из будки, постоял еще, хмуро взглянул на Любаву – извиниться бы, да язык не поворачивается. Пробормотал:

– Ну давай, хозяйствуй тут.

И пошел к кошевке.

– Яков Тихонович, до конторы меня подвезете? Отчеты еще надо за месяц составить.

– Садись.

Поехали молча. Яков Тихонович косил глаза на свежее, румяное лицо Любавы, на ее толстую пшеничную косу, переброшенную через плечо. Любовался и злился одновременно. Ну, с чего, спрашивается, вильнула хвостом, с какого квасу за Бояринцева выскочила? Дождалась бы Ивана, поженились бы, Яков Тихонович теперь бы внучат тетешкал. А так – ни богу свечка, ни черту кочерга. Непорядок. Яков Тихонович хлестнул Пентюха концами вожжей, тот недовольно мотнул головой, но шагу не прибавил, словно хотел показать хозяину: не следует срывать плохое настроение при помощи вожжей, которые смачно и больно прилипают к широкой спине.

Любава, будто застыв, смотрела вперед остановившимися глазами. Иногда она поднимала руку, поправляла волосы, и Яков Тихонович замечал, как у нее вздрагивают пальцы. Ему хотелось узнать – о чем так глубоко и затаенно думает Любава, но он боялся спугнуть ее неосторожным вопросом и тоже молчал, привычно оглядываясь по сторонам и прислушиваясь к далекому гулу комбайнов, который едва доносился.

Любава думала о письме. Оно пришло вчера от мужа. Обыкновенный листок из школьной тетради в клеточку, а столько боли, столько острых, как иглы, воспоминаний, столько вопросов содержал он в себе, что от тревоги, от ожидания – что же дальше? – впору было задохнуться. А решать надо сейчас, ничего не откладывая на потом, времени у нее осталось немного. Виктор Бояринцев писал, что он попадает под амнистию, что за хорошую работу ему сбавляют срок. Если ничего не случится, он скоро приедет домой. Заканчивалось письмо коротким выразительным словом – ждите. Для Любавы оно дышало зловещей неизвестностью. И все ее существо взрывалось, бунтовало, не хотело, она снова, как в омут, с головой опрокидывалась в прошлое, заново переживала пять лет семейной жизни, и ей хотелось только одного – отчаянным голосом закричать: «Не хочу-у-у!» Любава вздрогнула. Крик нарастал и набухал в ней, готовый вырваться. Боялась, что не сдержится. Но ведь легче после крика не станет. Он не избавит ее от решения одного-единственного вопроса – что же дальше?

Пентюх, завидев впереди крайние дома деревни, побежал быстрее. У мерина была своя, годами выработанная тактика: чем ближе к конюшне, тем охотнее он бежал, и наоборот. Яков Тихонович только головой качал: ну и хитрец сивый.

Колеса зашуршали громче, кошевка стала поскрипывать. Дорога нырнула в лог, выскочила из него – и вот она, Белая речка. Яков Тихонович поднял глаза, наткнулся взглядом на три сухие березки, не удержался и про себя матюкнулся. Никак не мог привыкнуть. До прошлой весны березы стояли здесь живые, зеленели, когда полагается, в срок желтели, зимой одевались в белый иней и в морозном тумане словно плыли впереди деревни. За долгие годы к ним привыкли. Белую речку без берез уже нельзя было представить, как родной дом нельзя представить без знакомого крыльца. Откуда бы ни возвращался, выберешься из лога, глянешь – стоят, всегда нарядные – вот теперь дома. До прошлой весны так было. А весной, в распутицу, забуксовал здесь на своей машине Виктор Бояринцев. Елозил, елозил, выцарапался с разбитой дороги и попер, чтобы не потерять разгон, задним ходом по полю. Хряснул кузовом в березки. А много ли им надо? Тонкие стволы хрустнули, яркая весенняя листва обмакнулась в грязь.

Яков Тихонович, помнится, долго ругал Виктора. Жалко было березок, деревня без них словно осиротела. Отругав, он велел Виктору привезти осенью из колка точно такие же березки и посадить.

Виктор сделал, как велели. Но березки не принялись. Стояли после долгой зимы с жалко растопыренными ветками, и даже почки не набухли у них, остались съеженными и сухими. «Может, примутся», – всякий раз, проезжая мимо, надеялся Яков Тихонович. Но березки продолжали стоять голыми и серыми, береста отстала и лохматилась, когда дул ветер, она неприютно, сиротливо шуршала.

Сейчас, глядя на деревья и продолжая думать о них, Яков Тихонович вслух сказал:

– Пересадить надо будет. Новые из колка привезти. А может, еще примутся, как думаешь?

Повернулся к Любаве, ожидая ответа. Любава обожгла сухим блеском глаз, дернулась вбок, словно хотела выпрыгнуть из кошевки, и крик, который набух и давил ее изнутри, вырвался:

– Не примутся они! Не примутся! Он корни отрубил!

– Как это… отрубил? – Яков Тихонович бросил вожжи.

– Топором!

Не сдерживая себя, не справляясь с вырывающимся криком, Любава на ходу выскочила из кошевки, пошла куда-то вбок от дороги, прямо по полю, вдруг зажала лицо руками и побежала, неловко спотыкаясь, к деревне. Ошарашенный Яков Тихонович остановил Пентюха, слез с кошевки, несмело подошел к березам. Отставшая кора сухо шуршала. Он оборвал несколько берестинок, растер, сдул с ладоней белую пыльцу, помедлил и крепко ухватился за тонкий ствол. Тот легко поддался. Яков Тихонович вытащил его из земли. У основания ствол был полого и остро затесан, как обычно затесывают колья для изгороди. Дерево успело почернеть, но и сейчас еще было заметно – затесывали со старанием, аккуратно, словно ровняли рубанком.

– Да как же он… – растерянно бормотал Яков Тихонович, опускаясь на корточки и разглядывая ствол. – Для чего…

3

Любава сидела в пустой, пыльной конторе, слушала монотонный гул мух, скопившихся на окнах, и составляла месячный отчет. Но делала обычное дело так, словно была во сне. Сердце болело и маялось о другом. Выплеснув свой крик, наплакавшись там, в поле, Любава сейчас чувствовала в себе пугающую пустоту. Прошлое еще крепко держало, а впереди – пусто, бело, как в чистом зимнем поле. Куда она шагнет, если сможет оторвать прошлое? Любава не могла решить и тянула время, словно самообман мог ей помочь.

До конца рабочего дня она закончила отчет, аккуратно переписала его, положила в старую, потрепанную папку, туго завязала залоснившиеся тесемки на петельку и – испугалась. Больше она ничем не могла обмануть себя и оттянуть время. Надо решать. Не поднимаясь, сидела за своим столом, смотрела в окно и хорошо видела, как за дальними увалами скрывается солнце. Чем ниже оно опускалось, тем длиннее становились на земле тени, они на глазах вытягивались, сливались друг с другом. Солнечный свет исчезал с земли, она темнела, как темнеет от времени срез дерева, как затесанные стволы тех березок.

Вспомнив о березках, боясь потерять эту мысль, Любава медленно, словно в темноте нашаривая невидимую тропинку, пошла дальше. Глаза никак не привыкали к темноте, жадно ждали света. И он вспыхнул. Яркий, режущий. Осветил то, что она хотела сейчас увидеть. А увидела Любава несколько лет, прожитых со странным, так и не понятым до конца человеком – Виктором Бояринцевым. Ей надо было обязательно увидеть эти годы. Иначе откуда ей взять силу и твердость для решительного шага?

Любава закрыла контору, сбежала с крыльца и заторопилась домой.

Дома все было перевернуто вверх дном. Свекровь готовилась к приезду сына и затеяла побелку. Будто помолодела. Серое, всегда строгое лицо румянилось. Глаза блестели. И дело спорилось. Без устали точными, экономными движениями прогоняла она по потолку тугую ковыльную кисть. Обернулась, когда вошла Любава, и впервые после долгого перерыва назвала ее по имени.

– Люба, мне седни известки как на заказ отвесили. Нарадоваться не могу. Глянь – потолок, как небушко.

Потолок подсыхал и действительно нежно голубел, как голубеет уже холодное осеннее небо.

– Я и не думала, что у меня так быстро пойдет, – говорила свекровь, – гляжу, а две комнаты выбелила, даже сама не заметила. Ваша только осталась да кухня. Вдвоем-то быстро управимся.

Свекровь говорила, бросала незаметные взгляды на Любаву, видела ее спокойное светлое лицо, и голос становился веселее, она даже попыталась напевать. Свекровь потеряла голову от близкой, почти наступившей радости и видела, замечала лишь то, что хотелось ей видеть и замечать. Думала, что и Любава так же рада. А если рада, значит, все утрясется, устроится. Она не напомнит снохе о ее промашке и Виктору ни слова не скажет. Лишь бы ладно было, а ей больше ничего не надо.

Не теряя времени, Любава быстренько переоделась в старенькое платьице, сунула ноги в растоптанные шлепанцы, повязала голову легкой косынкой, отодвинула шкаф от стены в своей маленькой комнатушке и начала белить. Она всегда любила побелку и умела ее делать. Кисть двигалась плавно, не оставляя после себя ни полос, ни разводов, и там, где она проходила, стены и потолок становились совсем иными – яркими, нарядными, а комнатушка словно раздвигалась шире и выше. И вместе с ней раздвигался весь мир, сама жизнь. Любаве становилось ясней, проще. И легче. Она теперь хорошо знала, что будет делать дальше.

Мелькала кисть, капли известки шлепались на газеты, постеленные на полу, приятной тяжелой усталостью наливалась рука, а в открытые двери хорошо слышался голос свекрови. Та говорила не умолкая:

– Люба, ты бы шапку поглядела Витину. Моль не почикала? Я, правда, в мешок ее заворачивала, в целлофановый. Погляди, будь добра.

Прожив со свекровью под одной крышей почти пять лет, Любава и представить не могла, что голос у нее может быть таким ласковым и просящим. Она положила кисть, спустилась с табуретки и открыла дверцу шкафа. Вытащила целлофановый мешок, развязала и сморщилась от густого, душного запаха нафталина. В мешке лежали два вязаных шарфа Виктора, шерстяные перчатки и большая лисья шапка с длинными ушами. Моль ничего не тронула. Услышав об этом, свекровь затянула «Вот кто-то с горочки спустился», вытянула первый куплет и позвала Любаву на подмогу, но та отмолчалась. Она по-прежнему белила, плавно и осторожно водя кисть по потолку, береглась, чтобы в глаза не капнула известка, но вдруг останавливалась, опускала руку и подолгу смотрела на большую лисью шапку, на ее длинный рыжий мех. Шапка лежала в мешке и видна была сквозь неплотно прикрытые дверцы шкафа. Любава ее хорошо помнила, ей чудилась какая-то закономерность в том, что свекровь вспомнила о шапке именно сегодня, именно в этот час. Хотя ничего странного не было – мать ждала сына и заранее проверяла его одежду, ведь не за горами зима. Все так. Но Любаве чудилась закономерность: вчера письмо, сегодня днем березки, и вот сейчас вечером шапка.

Она снова опустилась с табуретки, в самую глубь шкафа засунула мешок, пахнущий нафталином, и плотно прикрыла дверцу. Пора. Теперь она готова.

…То утро в конце весеннего месяца марта запомнилось ей ярким светом. Ночью на оттаявшие, кое-где уже черные поля выпал последний, слабосильный снежок. У такого снега короткий век, потому, наверное, он так отчаянно, до рези в глазах, блестел, переливался, струился под высоким, только что поднявшимся солнцем. Искрились заборы, крыши домов, сверкали каждой веточкой деревья, и прошлогодняя сухая трава в садике у колхозной конторы блестела. Весь мир был наполнен трепещущим светом.

Любава выслушала последние наставления колхозного зоотехника: сдать в сельхозуправлении отчеты, получить марлю, фляги и еще всякую мелочь для ферм, погрузить и привезти. Выслушала и выскочила на улицу. На яркий свет. Машина уже стояла возле конторы, за рулем сидел в большой лисьей шапке Виктор Бояринцев. Опустив стекло, высунувшись из кабины, он поправлял зеркальце, и солнечный зайчик весело прыгал по стене кирпичного дома.

Виктор, как всегда, был не очень разговорчив, кивнул в ответ на приветствие, включил мотор и равнодушно спросил:

– Поехали, начальница?

– Поехали, только не расшиби.

Машина выкатилась за село на черную трассу, где снег еще с раннего утра перемешали с грязью. Под колесами хлюпало, на ветровое стекло летели мутные брызги. Лицо у Виктора было хмурое и сосредоточенное. Острые глаза узко прищурены, крупные руки с короткими, растопыренными пальцами уверенно лежали на баранке, а нижняя губа по детской еще привычке была крепко прикушена.

До райцентра они добрались благополучно. Любава сдала отчеты, получила, что было нужно. Виктор перетаскал тяжелые ящики из склада в кузов, и двинулись домой. А уже темнело. Дальние колки становились черными и ближе подступали к дороге. За день машины окончательно разбили ее, размочалили, и колеса то и дело плюхались в глубокие ямы, наполненные водой. Одна из таких ям подстерегла их недалеко от деревни. Машина ухнула и намертво встала. Ни назад, ни вперед.

Виктор распахнул дверцу кабины, достал из-под сиденья топор и направился в колок. Притащил оттуда две сухие лесины, затолкал их под колеса и направился к колку во второй раз. Любава выскочила, чтобы помочь ему, и сразу же по колено окунулась в лужу, набрала полные сапоги холодной, грязной воды. Снова залезла в кабину, сидела там и изо всех сил сжимала зубы, чтобы они не стучали.

Виктор притащил еще одну лесину, уложил ее и попробовал выехать. Но колеса крутились вхолостую на одном месте и еще глубже уходили в холодную жидкую мешанину.

– Дело дохлое, начальница. Пешком пойдем или утра будем ждать?

– Да я вот ноги промочила…

Он мельком глянул на ее грязные резиновые сапоги, на мокрые полы пальто.

– Разувайся. Лечиться будем. То еще чахотку схватишь.

Зубы у Любавы выбивали мелкую дробь. Виктор из-за сиденья достал бутылку водки, стакан, там же у него лежали хлеб и сало. Ничего не спрашивая, он уверенно распоряжался. Стянул с Любавы сапоги, мокрые носки, натер ноги водкой. Его сильные руки были горячими. Любава стала согреваться. Потом он заставил ее выпить. Водка ударила жаром, сразу закружила голову. Любава закрыла глаза, откинулась на спинку сиденья, и ей показалось, что она поплыла. Плавно, невесомо. Покачивало, убаюкивало и несло дальше.

Она очнулась внезапно, как от толчка, почувствовав на своем теле шершавые, сильные ладони. Еще окончательно не проснувшись, пыталась оттолкнуть их от себя, но они были как железные. Вскинулась и прямо над собой увидела острые, со злым огоньком глаза.

– Ты тихо, не шуми, никто не услышит.

Голос у Виктора был твердый и спокойный.

– Пусти! Пусти!

Выгибалась, барахталась, хотела вырваться, но в тесной кабине было мало места, а Виктор тяжело придавил, не давая освободить руки. Он не суетился, не уговаривал, а молча, спокойно подминал ее под себя. От крепких, цепких рук не было спасения. Любава закричала. Крик, не вырываясь из плотно закрытой кабины, ударил в ее же уши. Глаза Виктора не дрогнули. Тогда она стала упрашивать его, умолять, плакать. Не помогло. Злой огонек не погас и не потускнел. Старое, продавленное сиденье противно скрипело, в кабине угарно разило бензином.

Так закончился день, одаривший утром обилием света.

Жизнь раздвоилась. Любава ненавидела свое тело, оно казалось ей чужим, растоптанным и раздавленным, будто валялось в грязи. Оно было противным еще и потому, что готово было все повторить. Душа корчилась, кричала, а тело не понимало ее и знало, что последнее слово останется за ним.

Она еще писала Ивану письма, получала ответы, а сама уже твердо знала, что между ними все кончено. Как острый березовый клин раскалывает крепкую чурку, так и Виктор Бояринцев врезался между ними, расталкивая в разные стороны.

Через несколько дней после поездки он пришел к бабе Нюре, у которой Любава снимала квартиру. Без предисловий предложил выходить за него замуж. Не дожидаясь ответа, спокойно, словно речь шла о пустяке, сообщил:

– Откажешься – вся деревня будет знать, как мы в кабине ночевали.

– Я… я на тебя в суд подам!

– Не пугай. Для суда справки надо собирать. А ты не побежишь – стыдно. А я скажу, что полюбовно.

Любава осеклась. Виктор будто читал ее мысли.

– Я тебя давно выбрал, давно выглядел. – Усмехнулся. – Про любовь разве сказать? – Резко поднялся. – Не верю я в сопли-мопли! Ухаживания-провожания… Хреновина на постном масле. Я сразу! И не выпущу! Ты знай! А жить будешь, как у Христа за пазухой! Подумай.

Твердым, деревянным был его напор. Он без особых усилий сминал слабое Любавино сопротивление. Но самое страшное заключалось в том, что ее тело поддавалось быстрее, чем душа.

Через несколько недель Любава согласилась стать женой Виктора Бояринцева.

Что греха таить, мужем он был, по сравнению с другими, не совсем уж плохим. Но чем дольше они жили, тем больше боялась его Любава. Боялась внезапных вспышек злости. Даже не злости, а выношенной ненависти. Глаза распахивались и кровенели, губы вытягивались, тончали, а кулаки так крепко сжимались, что белели казанки, – в такие минуты на него страшно было смотреть. А Виктор распалял себя, доводил до крайней точки и будто не говорил, а плевался:

– С-с-суки… с-с-сволочи…

Он мог сказать такое о ком угодно. Поначалу Любава пыталась спорить, доказывать, что нельзя всех подряд стричь под одну гребенку. Виктор молча выслушивал, наливался злобой и молчал. А однажды ответил тихим, прерывающимся шепотом:

– Кому верить? Ну, кому верить? Все одним миром мазаны, все под себя гребут. Все! Старый председатель вон разорялся – народное добро не бережем, а сам любовнице этой, из управления, колхозное зерно и дрова отправлял. Я сам два раза возил!

– А зачем тогда возил? Отказался бы.

– А он бы меня потом с машины вышиб. Не знаешь, как это делается? Да ты сама-то… чего, спрашивается, Ваньку не дождалась? Любила, поди? А прижал покрепче – и раскололась. Что, не так?

Он выжидающе помолчал и уперся в Любаву взглядом. Она плакала.

В деревне Виктора не любили. Побаивались. Люди чувствовали его злость, хотя внешне он ее почти никогда не показывал. Только при Любаве она прорывалась откровенно и ярко.

Внезапные вспышки повторялись все чаще. А после них Виктор впадал в другую крайность, просил:

– Ты помоги мне. Помоги поверить. Ведь не все они сволочи, а?

Но это было реже.

Как ни билась Любава, как ни старалась, она не могла понять своего мужа, а значит, не могла и помочь. Да и устала, измаялась жить с человеком, который никому не верил. Даже ей. И тогда Любава, как к спасению, как к надежному берегу поплыла к прошлому, к своей памяти, где над перроном еще не погас яркий свет фонаря и где она еще видела в глазах напротив маленькое отражение своего лица.

Виктор оставался прежним. Не переставая ругать всех и вся, он начал тащить из колхоза, что плохо лежало и что подворачивалось ему под руку. Грозился прибить, если Любава скажет хоть слово. И она молчала. Жизнь наступила неверная, шаткая, зыбче становилась земля под ногами и окончательно закачалась, когда Виктор, вернувшись однажды вечером с работы, рассказал ей, как обрубил у березок корни.

– Слезу пустили, ах, ах, красота, друг перед другом выпендриваются. Вот пусть теперь любуются.

Любава долго не могла понять смысла сказанного, а когда поняла, стала одеваться.

– Ты куда?

– Деревья пересаживать.

– Что-о? Деревья пересаживать? Я тебе пересажу! Я тебе пересажу так, что не захочешь!

И Виктор впервые за их совместную жизнь дал рукам волю. А Любава в это время была уже беременной, ее схватило, и ребенок, еще не выношенный, которого она так ждала, появился на свет мертвым.

С того дня Любава окончательно отгородилась от мужа. А когда Виктора поймали в колке с ворованным зерном, она испытала что-то похожее на облегчение.

…Вот и прошла путь, который хотела пройти. До самого сегодняшнего дня, до сегодняшнего вечера, до внезапной побелки.

А дело спорилось. Мысли не были помехой рукам. К полуночи Любава со свекровью успели не только побелить, но и расставить по местам шкафы и столы, и даже помыть полы. Изба дышала свежестью, острым запахом известки. Голубели потолок и стены, поблескивали под электрическим светом еще влажные, широкие половицы, а окна без привычных занавесок казались особенно большими.

Любава обвела взглядом повеселевшую избу, стараясь разглядеть и запомнить каждую мелочь. Вышла на кухню, взяла ведро, налила в него теплой воды.

– Ты куда, Люба? – окликнула свекровь.

– Обмоюсь пойду.

– A-а… я уж спать. Уработалась, кости ноют. Свет в бане не забудь выключить.

Но Любава в баню не пошла. На дощатом помосте за крыльцом она разделась и, вздрагивая голым телом от ночного холода, подставила его под теплую воду. Вода мягко катилась по лицу, по плечам, по спине, ласкала и успокаивала. Вместе с водой скатывалось вниз к ногам и уходило в землю прошлое. Почти пять лет, прожитых в этом доме. Любава подняла вверх тонкие руки, встряхнула ими и засмеялась. Теперь она полностью свободна. Чистая изба, чистое тело и холодок темной ночи. Ее морозило, на коже набухали ознобные пупырышки, груди становились твердыми и холодными. Именно это ей и было нужно – замерзнуть, взбодриться и стать невесомой.

Она неслышно вернулась в избу, нарядилась в новое платье, покидала в чемодан вещички и, не оглядываясь, не мешкая ни одной лишней минуты, перешагнула за порог. Свекровь крепко спала и не слышала.

Бабка Нюра долго не могла понять – чего от нее хочет Любава. А когда поняла, заголосила:

– Эка беда, девка, да ты кого наделала! Может, одумаешься да вернешься?

– Мертвых, баба Нюра, с кладбища не носят.

Баба Нюра покачала головой, охнула и пошла стелить постель своей нежданной квартирантке.

Глава четвертая

1

Пыль… Проклятая пыль. Серой лентой висит она над дорогой, тучами таскается за комбайнами, насквозь, как вода, пропитывает одежду, скрипит на зубах, забивается в нос, толстым сухим слоем ложится на лицо. Трудно дышать. Нет от пыли спасения, нет на нее управы, кроме дождя. Но кому он нужен сейчас – дождь? О нем стараются не вспоминать, чтобы не накликать. Грохот моторов, блеск высокого солнца, запах мазута и запах хлеба сливаются в одно целое, дни кажутся сотканными из железного гула, пыли и бесконечной езды.

Уже несколько дней шла уборка. На доброй половине поля, где молотило звено Ивана, щетинилась золотистая стерня, ряды соломы, изгибаясь, уползали к дороге. Без устали, останавливаясь только на обед или на короткие ночные часы, комбайны утюжили поле из конца в конец.

В эти же дни внезапно, разом, загорелась осень. Желтым огнем занялись ближние и дальние колки, небо поднялось вверх и стало таким прозрачным, таким хрупким, что, докатись до него гул и грохот поля, оно бы, наверное, со звоном раскололось. Но гул и грохот ползли вширь, вверх не поднимались.

Чем тяжелее была работа, чем больше она пугала своими размерами, тем цепче, внимательнее становился Иван. Он даже внешне менялся. Двигался резко, порывисто, и похудевшее лицо, припудренное мелкой пылью, казалось постоянно сердитым. Огурец и Федор, давно его знавшие, этой перемене не удивлялись, а Валька никак не мог погасить вопросительного взгляда. Ему казалось, что Иван сердится именно на него, ведь как он ни старается, одна промашка следует за другой. С самого начала не повезло: в первый день сломался комбайн. Хорошо, хоть под вечер. Иван и Огурец помогали ремонтировать при свете фар. Федор отказался. Посмотрел на них, хмыкнул и молчком уехал домой на мотоцикле.

А на следующий день, также при свете фар, они втроем таскали палатку вдоль колдобин, скидывали на нее колоски, и когда закончили, когда едва дотащили палатку до места, то боялись смотреть в глаза друг другу. Очень уж много было зерна. Иван сквозь зубы ругался, Огурец молчал и сопел, а Валька мечтал только об одном – завтра же отличиться, сделать такое, чтоб Иван похвалил его.

Отличился. Сегодня зазевался и не заметил, как отъехала машина от комбайна, шнек не выключил, и зерно ручьем полилось на землю. Сначала Валька увидел перекошенное лицо Ивана, его раскрытый рот – крика из-за шума моторов не было слышно, – а уж потом только заметил, как на землю валится зерно. Судорожно отключил шнек, заглушил мотор и сидел на мостике, дожидаясь, пока подбежит Иван. Спускаться вниз боялся. Ожидал, что Иван погонит его прочь. Но тот перестал кричать, подошел вплотную к куче зерна и долго молчал.

– Иван… я это… подберу, у меня ведро есть, – суетливо заторопился Валька, схватил ведро и начал спускаться.

Иван не отвечал. Смотрел на Вальку, который ползал на карачках и пригоршнями собирал зерно.

– Я сейчас, быстро.

Иван едва себя сдерживал. Безобразная пахота Огурца, Валькина неумелость, равнодушное хмыканье Федора на все, что не касалось его лично, – это скатывалось в один большой, тяжелый ком, перед которым Иван терялся. Хотел, желал делать одно, а невидимая, тяжелая сила поворачивала по-своему. Он никак не мог с ней совладать.

– Да в бога мать! – не сдержался все-таки. – У тебя откуда руки растут? Из задницы?

Валька поднял растерянные глаза и растерянно улыбнулся.

– Руки, говорю, у тебя откуда растут? – не мог остановиться Иван.

– Я же нечаянно… – Валька снова улыбнулся.

От этой улыбки Ивана передернуло. Понимал: еще немного – и сорвется. Тогда круто повернулся и побежал к своему комбайну.

До обеда работал словно заведенный, не глядя, как обычно, на комбайны Огурца, Вальки и Федора. Не хотел глядеть. Полностью отдавался только себе, только своему делу. Чувствовал комбайн, чувствовал землю, чувствовал хлеб, стоящий перед ним ровной стеной. Вот так бы и работать за самого себя. Впервые за эти дни он пожалел, что работает не один.

На краю поля показалась телега, на которой Евсей Николаевич привозил обед. Один за другим замолкали моторы комбайнов. На поле легла непривычная тишина. Слышно было, как под ногами хрустит стерня. Дышалось легче. И вдруг в тишину, внезапно установившуюся, так же внезапно вплелись далекие печальные звуки. Они опускались сверху, плыли к земле, теряя по дороге громкость, становились неясными, смутными, но именно поэтому особенно сладко и тревожно ложились на душу. Иван вскинул голову. В прозрачном небе колебался темный журавлиный клин. Распадался, снова выстраивался и торопился, уходя на юг, прокалывая темным острием небесную синеву. Иван проводил взглядом улетающих журавлей, опустил глаза и тяжело пошел к подводе, где Евсей Николаевич уже разливал суп по мискам.

Мужики пили холодную воду из деревянной бочки, ополаскивали мазутные руки, прихватывали пальцами, еще дрожащими после работы, края горячих мисок, рассаживались возле телеги. На новой цветастой клеенке Евсей Николаевич раскладывал крупно нарезанный хлеб, и делал это так величаво, словно он не комбайнеров кормил на поле, а распоряжался на дипломатическом приеме. Правда, портил его немного внешний вид: плохо выбритый подбородок с белесой щетиной, старенькая рубашка и мятый пиджачок.

Всю жизнь Евсей Николаевич работал в Белой речке бухгалтером. Как сел мальчишкой еще до войны за конторский стол, так и встал из-за него только после пенсии. Злые языки говорили: «Тяжелее карандаша ничего не поднимал». Когда эти слова доходили до Евсея Николаевича, он вскидывал реденькие белесые брови, удивлялся: «Как же не поднимал? А поварешку? Всю войну поваром прошел».

Но ехидничали над ним редко. В деревне хорошо знали про его необыкновенную честность, наверное, и на фронте его поваром назначили потому, что не умел запускать руку в общий карман. Но вот вышел человек на пенсию и заскучал, чудить начал. Вечерами что-то писал в толстую общую тетрадь, потом начисто переписывал, заклеивал в самодельный конверт и нес на почту. Это были его мысли о государственном переустройстве. В ответ почта доставляла такие конверты и с такими надписями, что старуха боялась их взять в руки и только хваталась за сердце. Ответы были одни и те же: большое спасибо, но практического применения вашим предложениям мы найти не можем.

– Не могут они! – возмущался Евсей Николаевич. – Не хотят – другое дело. Я же проще простого предложил: всех пьяниц от общества изолировать и выслать в необжитые районы на сухой закон. Для нормальных установить норму – одна бутылка к празднику. А за самогонку – пятнадцать лет тюрьмы. И все вопросы решены. Не могут они.

Встревоженная старуха забила тревогу. Кинулась к Якову Тихоновичу. Тот вошел в положение, и на зиму Евсея Николаевича определили сторожем на ферму, а летом он развозил механизаторам обеды и холодную воду. И, пользуясь тем, что слушатели всегда были перед ним, продолжал развивать свои мысли о государственном переустройстве.

Закончив раздачу, Евсей Николаевич окинул взглядом мужиков – не обделил ли кого? Нет, не обделил. Пристроился рядом с Валькой возле тележного колеса, смастерил самокрутку и закурил. У мужиков даже ложки стали двигаться медленней. Знали: сейчас Евсей Николаевич будет держать речь.

– Читал, ребята, районную газетку вчера. Не сводка, рябая курица – где бело, где черно. Одни вперед, другие назад.

– А мы-то где? – спросил Федор.

– Мы посередке – ни вашим, ни нашим. Я про другое сказать хочу. Вот соседи. Сорок лет без урожая живут. И ничего. Дома строят, машины покупают. Не печалятся. Подумать только – бред.

– И что ты предлагаешь? – Иван тоже заинтересовался, ожидая, как всегда, неожиданный ответ.

– А зарплату им не платить. Перевести на натуральную оплату, как раньше, и зерном выдавать. Что заработал, то и получишь. Излишки можешь продать.

– Дед, ты что, всерьез? – Федор расхохотался. – Там через месяц полторы калеки останутся. Остальные ходу.

– А выезд запретить!

Старая бухгалтерская закваска не позволяла Евсею Николаевичу говорить голословно. Из внутреннего кармана пиджака достал замусоленную тетрадку и начал сыпать цифрами. Иван, отставив миску, внимательно слушал. Он понимал, что предложенное Евсеем Николаевичем не лезет, конечно, ни в какие ворота, но в то же время думал, а почему таких людей, ломающих головы над общими бедами, мало. Когда так случилось, что люди привыкли ругать установившиеся порядки и в то же время как бы смиряться с ними? Когда? Ответа не находил. Чтобы не обидеть старика, Иван выждал паузу и спросил:

– Евсей Николаевич, а как у других звенья работают? Вот как наше.

– Одну минуту, я записывал.

Выходило, что точно такие же звенья в других колхозах давно их обскакали. Валька натянул на самые глаза фуражку и старался ни на кого не смотреть. Иван это заметил, и ему стало стыдно за свой недавний крик. Желая загладить оплошность, перебил Евсея Николаевича, спросил у Вальки:

– Слушай, как думаешь, догоним?

– Не знаю, – Валька потупился.

– Догоним и перегоним, – хмуро отозвался Федор. – Вчера и седни специально засекал – два часа из-за машин простояли. А? Тебя, Иван, спрашиваю, ты начальник.

– Машин не хватает, сам знаешь. Все по очереди стояли.

– Все, все, – гнул свою линию Федор. – Получается, один за всех и все на одного. Сколько Валька ремонтировался? А я работал!

– Да хватит тебе, Федор, – врезался в разговор Огурец. – Завтра у тебя сломается.

– У меня не сломается. И пахал я без огрехов. Понял?

Огурец осекся. Валька еще ниже натянул на глаза фуражку. Иван сосредоточенно ковырял в зубах соломиной. Евсей Николаевич, уловив паузу, снова заглянул в свою замусоленную тетрадку.

– А вот по урожайности мы, ребята, одни из первых.

– Погоди, дед. – Иван отбросил соломину, поднялся. – Давайте, мужики, напрямую. Решили вместе работать, значит, и думать обо всех, а не только о себе. И ты, Федор, зря волну не гони. Скажи – у тебя в прошлом году душа не болела, когда хлеб под снег ушел?

– Ты меня к стенке не ставь, я не хуже других…

– Не крути. Говори прямо. Молчишь? Я за тебя скажу – стыдно было. Сам как-то признавался. А почему хлеб остался? Да потому, что такие, как Валька, сами по себе колотились. А мы с тобой гектары накручивали. Что, не так?

– Ты, Иван, с ног на голову не переворачивай, – обозлился Федор. – Знал бы, я ваше звено… как коровью лепеху за два метра обогнул бы.

– Да вы, ребята, не ругайтесь, руганью не поможешь, – попытался примирить их Евсей Николаевич. Но напрасно.

Набычившись, Федор пил компот из выщербленной эмалированной кружки и тяжело сопел. Как всегда, он оставался при своем мнении.

– Ладно. – Иван поднялся. – Поехали.

Скоро у телеги остался один Евсей Николаевич. Он печально посмотрел им вслед, покачал головой и принялся убирать пустую посуду. Не довелось сегодня вволю наговориться, и зря он так старательно выписывал сводки из районной газеты в свою тетрадь.

2

Комбайн дернулся и встал. Поднятая жатка едва заметно покачивалась на весу, задевала ближние стебли пшеницы, и они тоже раскачивали колосьями. Валька охнул и обреченно спустился с мостика. Его догадка сразу подтвердилась – ремень привода лопнул. Болтались на концах белесые обрывки. Железная глыба комбайна, покрытая мягким и толстым слоем пыли, мертво молчала. Валька потрогал обрывки еще теплого от работы ремня, выдернул одну белесую нитку и сосредоточенно стал наматывать ее на палец. Да что же это такое? Одна проруха за другой, без передышки. Еще больнее стягивал крепкой ниткой палец и боялся оглядываться, лишь внимательно вслушивался. Сейчас Иван остановит комбайн и прибежит узнавать, что случилось. Узнает и снова разозлится.

«Уйду, – вдруг решил Валька. – Не буду на шее сидеть». Услышал, как захрустела сзади стерня, и еще раз подумал: «Уйду».

Иван снял ремень, оглядел его и бросил на землю. Ремень был старый, как и весь Валькин комбайн, старый и изношенный. Иван только сейчас об этом подумал. Повернулся к Вальке. Тот все накручивал нитку, кончик указательного пальца уже посинел. Вскинул голову.

– Иван, я, наверное, уйду.

Хотел сказать твердо, решительно, а получилось по-детски растерянно, и он, поняв, что так получилось, виновато улыбнулся.

«Да он же… боится меня, – неожиданно поразился Иван. – Почему он меня боится? Ведь я ему не хочу зла. Разве я боялся Петра Зулина?»

Петр Зулин сейчас живет в городе. Уехал, когда пошли разговоры, что Белую речку снесут. А тогда, когда Иван попал после училища под его начало, он работал на комбайне. Мгновенно, ярко вспомнилось…

…Жара, пыль, точно такой же сентябрь. Иван за штурвалом. Трясется и дрожит, как в лихорадке, комбайн. Плохо слушается еще неуверенных рук. А внизу на земле поспевает быстрым шагом Петр Зулин, и сквозь гул доносится его резкий, сердитый голос:

– Газу! Скидывай теперь! Легше! Легше! Не дрова рубишь!

Мужики над Петром, над его методой обучения смеялись. Действительно, такого, пожалуй, нигде не увидишь. Но Иван-то знает, что такое было, что несколько уроков Петра заменили ему всю училищную практику.

Так почему же он сейчас раздражается? Отвечать надо прямо. Глядя на посиневший кончик указательного пальца Вальки, Иван ответил: очень хочется, чтобы хорошо и ладно было сразу. Безо всяких. Сели и поехали. Создали звено, и оно сразу стало золотым. Ждать не хотелось, а Валька растягивал ожидание и поэтому раздражал. Но ведь кто-то должен ему помочь встать на ноги! И ведь кто-то должен думать не только о своей выгоде, но и о судьбе всего урожая. А эту судьбу ни Иван, ни Федор, пусть они хоть каждый день по рекорду ставят, вдвоем не решат. Ее надо решать вместе.

– Палец-то размотай, синий уже.

– Иван, я сказал…

– А я не слышал. Отец говорит, что ремни из Сельхозтехники только завтра привезут. Ничего, выкрутимся, подожди.

Иван побежал через поле к комбайну Федора. Тот, не останавливая комбайна, лишь наклонив голову, сразу отрезал:

– Не дам!

– Погоди, я еще ничего не сказал.

Иван знал, что у Федора на комбайне есть особый ящик, где всегда лежат самые необходимые запчасти. Федор добывал их через знакомого, работавшего в Сельхозтехнике. Ящик, где они лежали, всегда был под замком.

– Послушай сначала.

– И так знаю, что просить прибежал. Чего там у него?

– Ремень.

– Не дам!

– Завтра привезут. Слышишь, Федор? Привезут – и сразу тебе вернем.

– Нет. Сказал нет, значит, нет.

Федор отвернулся, прочней, удобней устроил свое мощное тело на сиденье и включил скорость. Комбайн тронулся. Издали Федор был похож на неподвижную глыбу. Иван не удержался, вдогонку зло крикнул:

– Куркуль!

Глыба даже не пошевелилась. Такими штучками Федора не проймешь.

Проходя мимо куч соломы, Иван машинально выдергивал пустые, уже обмолоченные колосья, разминал в пальцах. Ни одного зернышка. Куркуль-то куркуль, а работать умеет. Комбайн отрегулирован, как часики.

Валька уныло дожидался Ивана и крутил в руках ремень, словно прикидывая, как его можно соединить.

– Значит, давай так. Придет машина, садись – и в деревню. Отца найдешь, передай – пусть хоть из-под земли ремень достает. Понял? Возьми мой мотоцикл. Быстрей будет.

Огурец гнал свой комбайн уже от другого конца поля, поравнялся, спорхнул вниз. На ходу вышибая папиросу из пачки и закуривая, подошел, снял кепку, раскланялся перед Валькой.

– С пензией вас, дорогой сэр. Чаво ишшо лопнуло?

– Перестань. Ремень вон.

– А Федор, конечно, комбинацию из трех пальцев. Нет, Ваньша, с таким народом ударный коллектив не создашь. По философии, у нас мышление единоличника.

– Перестань. Хватит лясы точить. Давай, Валентин, и скажи – пусть хоть из-под земли выроет.

Огурец поплевал на окурок, проверил – потух ли он, и щелчком запустил его высоко вверх. Пошел, но остановился, вернулся.

– Ваньша, дохлое дело. Глянь на этого ангелочка – он полгода просить будет. Давай лучше я сгоняю. Ремень будет. Валька, дуй на мой агрегат. Только не покалечь.

– Куда ты собрался?

– Какая разница. Отпускаешь?

– Валяй.

Треск мотоцикла прорезался сквозь гул комбайна и скоро затерялся.

Снова дрожь железа, пыль и метры, метры поля. Складываясь, они составляли километры, длинную, немереную дорогу. Конца ей еще не было видно. Солнце клонилось к западу, жаркий, сухой день угасал, и сильнее чувствовалась усталость. Руки и ноги наливались тяжестью, голова гудела, и возникало желание выключить мотор, спуститься на твердую, не дрожащую под ногами землю, добрести до кучи соломы, раскинуть руки и упасть спиной на мягкие, сухие стебли. Закрыть глаза и уснуть.

Иван встряхнул головой. Чего доброго, еще и вправду уснешь. Крепче ухватил штурвал. По привычке оглянулся. Валька на комбайне Огурца и Федор на своем двигались следом.

Ближе к вечеру потянул легкий ветерок, он сносил от комбайнов облака пыли, и они растягивались густыми, рваными лентами, неровно наползали на стоящий еще хлеб и там рассеивались. Дышать становилось легче. Но освежающий ветерок Ивана не радовал, он боялся, как бы вместе с ветерком не пришел дождь. Урывками поглядывал на небо. Оно пока было чистым. Может, пронесет, надеялся Иван, хотя на его памяти еще не было ни одной уборки, которая обошлась бы без дождей или снега. И снова мысли крутились вокруг звена. Если они сами не справятся, опять придется вызывать помощников. А еще хуже, если хлеб снова останется на поле.

Иван даже представить не мог, что тогда будет с ним. Ведь обязательно скажут – назвонил и заглох. А главное – на корню загубится важное дело, и в звено потом никого на аркане не затащишь. И вообще, по своим ли силам он схватил груз? Смогут ли они когда-нибудь, такие разные, Валька, Огурец и Федор, стать под его началом одним целым.

В привычный уже шум комбайновых моторов снова врезался треск мотоцикла. Иван машинально взглянул на циферблат. Ого! Два с половиной часа промелькнуло, даже не заметил. Быстро, словно настеганное, летит время.

Огурец привез ремень. Иван видел, как они вдвоем с Валькой быстро пристроили его на место. Интересно, где Огурец раздобыл ремень? Иван не сомневался: или выклянчил, или просто-напросто спер. Но думать об этом не хотелось. Ладно, как-нибудь… Главное, что все комбайны снова ползут по полю, преодолевая длинную дорогу.

Солнце скатилось за дальний колок, желтая листва, подсвеченная его лучами, ослепительно вспыхнула на короткое время и погасла. И сразу же поползли сумерки. Незаметно, неслышно крались они по неубранному хлебу, по колкому жнивью, переползали через кучи соломы, сливались и затушевывали дневные краски. Полусвет-полумрак зыбко плыл и покачивался над полем.

Но комбайны шли не останавливаясь. Один за другим выбрасывали желтые лучи света от фар, расталкивали густеющую темноту и не прерывали своего монотонного, надсадного гула.

Работали до полуночи. Когда из низин начал подниматься и клубиться белесый туман, Иван заглушил мотор. Ноги дрожали от долгого напряжения, ступали по земле неуверенно. Усталость сделала свое дело. Даже разговаривать не хотелось. Молча рассаживались по мотоциклам. Иван вдруг вспомнил, спросил у Огурца:

– Где ремень взял?

– Где взял, где взял? В магазине купил! Поехали, спать охота, глаза слипаются.

Иван допытываться не стал.

3

Как только отпускали дела и выдавалась свободная минута, Якова Тихоновича начинало мучить воспоминание: голые, сухие ветки, отставшая береста, шуршащая под ветром, и почерневшие затесы на стволах молодых березок. Яков Тихонович не понимал. Не вмещалось в голову. «Ну ладно, отказался бы, заартачился, ну посадил бы как попало – тоже ясно. Но это ж додуматься, дожить до такого надо! Корни отрубить. Витька Бояринцев – человек без корней. Откуда он тогда взялся?»

За долгие годы бригадирства Яков Тихонович нагляделся всякого. И горького, и соленого – под завязку. Думал, что его уже ничем не удивить. А вот гляди ж ты! Еще как удивил Витька Бояринцев. Кому и что он хотел доказать? Яков Тихонович, всю свою жизнь положивший на Белую речку, всю жизнь в ней проживший, испытывал сейчас такое ощущение, будто ему плюнули в лицо. Взяли и харкнули. Дождаться бы Витьку, в глаза ему поглядеть. Что там в них?

Невеселые раздумья Якова Тихоновича прервал Иван, приехавший на мотоцикле. Он долго возился в темноте у гаража с замком, наконец закрыл его, тяжело подошел к крыльцу, молча сел рядом с отцом.

Деревня, намаявшись за день, давно отошла ко сну. Погасли окна, затихли звуки, дома, как в воду, нырнули в темноту и плыли невидные, неразличимые глазом. Ночь, густая осенняя ночь. Земля остывала и покрывалась росой. Иван, сидя, задремывал. Тяжелая голова клонилась к плечу. Яков Тихонович хотел рассказать сыну про Любаву – доложили сегодня, что она ушла от свекрови, – но передумал. Пусть лучше поспит, завтра сам узнает. Тронул сына за рукав:

– Иди ложись, чего кемаришь.

– Ага, – сонно отозвался Иван. – Пошел.

Даже умыться не было сил. Он кое-как разделся, повалился на кровать и уснул.

Яков Тихонович долго еще сидел на крыльце, докуривал последнюю папиросу и вглядывался в беспросветную темноту, словно хотел там что-то разглядеть. Но ночь была пустынной.

В это время на околице Белой речки показалась Мария-хранительница. Ее шаг по-прежнему был невесом и неслышен, но в этот раз по-особому тороплив. Подол длинной посконной рубахи колебался, словно под ветром, а распущенные белые волосы соскальзывали с плеч за спину. На том месте, где еще недавно стояли березки, она замерла. Пусто. Мария медленно опустилась на колени, широкими ладонями засыпала пустые лунки, старательно разровняла землю, прихлопала ее. И долго еще так стояла, на коленях, опустив голову, упершись руками в прохладную, влажную от росы траву. Если бы рядом оказался живой человек, если бы он смог приблизиться и разглядеть лицо Марии, он бы увидел, что она плачет. Настоящие теплые слезы скапливались в уголках глаз, срывались и долго блуждали по глубоким морщинам, смачивая сухую, как пашня в засуху, кожу ее лица.

Настоящее и будущее вырастают из прошлого, как из хлебного зерна, брошенного в землю, вырастает стебель и выкидывает колос. Если хочешь сохранить колос, не нарушай ни корня, ни стебля. Так думала Мария, продолжая стоять на коленях, опустив голову. Взгляд ее, печальный и полный слез, был устремлен в прошлое, и она хорошо видела, как продирался из зерна зеленый росток, он был слабым и немощным, но отчаянно, из последних сил, рвался вверх и к солнцу. Так заложено и определено самой жизнью. Мария и была тем зерном, из которого выросла и встала на ноги Белая речка. Она родила и выпестовала ее. В крови и в муках. Когда и с чего началось? Давно, с огня и с крика.

Горела лучина. По толстым закопченным стенам избушки метались кривые тени, изламывались и перегибались в дикой пляске. Пахло потом и кровью. Когда пламя шарахалось и свет падал вниз, тогда видно было, что на соломе, застеленной суровым рядном, корчится женщина. Вздрагивал крутой, как гора, живот, ослепительно белели голые, влажные бедра и бился, пытаясь вырваться из тесной, душной избушки неистовый крик. Звучал на последнем пределе, еще немного – и сорвется на тяжелый звериный вой.

Женщина рожала. И не знала, не ведала, что творится за стенами избушки. А там по маленькому селению русских, недавно пришедших и обосновавшихся в этих краях, тоже метались тени и пламя факелов. Джунгары в лохматых шапках, на низких поджарых лошадях, пропахшие бараньим салом и ненавистью к пришельцам, жгли и рубили кривыми саблями все, что попадалось им под руку. Тяжелый, густой дым медленно и зловеще поднимался в темное небо.

Некому было принимать роды у Марии. Муж ее, храбрый казак, положив вокруг себя добрый десяток джунгаров, упал и сам рядом с ними, в последний раз обхватив кудрявую голову красными от крови руками.

Внезапно, страшно налетели джунгары, и было их во много раз больше, чем пришедших поселенцев, и скоро уже все селение занялось огнем, и некому было поднять саблю. Но успел кто-то столкать ребятишек к дальней избушке, успел вокруг избушки разлить смолу и поджечь ее, и еще успел накидать в огонь бревен и хворосту. Жарко и ярко пылал огненный круг, джунгары побоялись перескочить через него. Прижавшись к стенам избушки, липким от выступившей смолы, испуганно дрожали ребятишки и молча плакали. Боялись подать голос и обреченно ждали, что вот от следующей искры займутся нагревшиеся бревна. Не занялись.

А в избушке в последний раз, на самой высоте, резанул женский крик и смолк. В крови и в огне появилась на белый свет новая жизнь.

Утром, когда ушли джунгары и потух огонь, сожравший все, что могло гореть, кроме одной избушки, пошатываясь, неверно ступая, Мария выбралась наружу. Перед ее глазами были чужие ребятишки и пепелище, еще горячее, не остывшее, оно дышало, не обещая ей ничего хорошего.

Чтобы жить, надо было спасать жизнь. Семь пригоршней зерна нашла Мария в своей избушке, осторожно высыпала их в белый платок, платок завязала на узелочек, и с тех пор она не знала ни дня, ни ночи, ни праздников. Год за годом она знала только одно – работать и работать, чтоб поставить на ноги ребятишек. Ковыряла сохой землю, сеяла хлеб, убирала его, валила бревна и рубила избушки. Подрастали ребятишки, женились, заводили своих детей, и жизнь, не останавливаясь, шла и шла вперед.

Наступил день, когда Мария поняла, что у нее нет сил. Кончились они, ушли в долгую работу. Едва переставляя ослабевшие ноги, она добралась до берега реки, присела на траву. Медленно повернула голову и увидела, что за спиной целая деревня. Крепкие, осадистые дома, хлева, бани, а дальше за ними – распаханная и засеянная пашня. Звенели детские голоса. От речки поднимался туман; не отрываясь от земли, плыли белые березы. От тумана и от берез река была белой. А ведь не было раньше здесь стройных красавиц с опущенными вниз ветками. Это они уже потом, при Марии, выросли и поднялись. Так уж устроен русский человек: в какие бы края ни забросила его судьба, следом за ним всегда придет береза. Мария смотрела на тонкие зеленые ветки, на белые, светящиеся стволы и знала, что свое дело она сделала. Теперь ей можно уйти. Поклониться деревне и людям, живущим в ней, сказать им негромкое «храни вас бог» и уйти по той дороге, по которой уходят все люди.

Она встала, поклонилась и уже раздвинула губы, чтобы сказать заготовленные слова, но в последний миг остановилась. Разве бог помог сохранить здесь жизнь? Ведь она сама, вот этими руками, ее выходила. А бог равнодушно смотрел. Значит, и дальше он так же равнодушно будет смотреть на речку, белую от берез и тумана, на деревню и на людей в ней. Нет богу заботы и печали. И если кто может это сохранить, то лишь она сама. Она будет приходить и будет беречь память, она не даст пропасть своим детям, какие бы времена ни настали. Она уйдет, как и положено уходить каждому человеку, но, невидимая для людей, останется с ними и будет оберегать и хранить их. И так будет вечно.

Мария медленно и тяжело поднялась с колен, отряхнула рубаху, выпрямилась и направилась по своему пути.

Глава пятая

1

Рано утром Иван с Огурцом ехали па мотоцикле к комбайнам и по дороге нагнали Любаву, которая торопилась на ферму. Иван затормозил. Догадливый Огурец ухмыльнулся и дальше пошел пешком. Иван и Любава остались вдвоем.

Они не виделись несколько дней, дни эти показались необычно длинными, и глаза теперь были особенно внимательны, пристальны, искали – не случилось ли каких перемен в родном лице?

На дороге загудела машина – доярки ехали на дойку. Любава испуганно оглянулась.

– Езжай, а то увидят.

– Наплевать. Пусть видят.

Иван с жалостью заметил необычную бледность Любавы и легкую синеву под ее тихими глазами. Он потянулся, крепко взял ее за руку. Гул машины накатывался ближе. Наплевать, кто там едет и кто их увидит. Еще крепче перехватил тонкую теплую руку, притянул ближе к себе. Их лица были сейчас совсем рядом, глаза в глаза, так близко, что можно разглядеть маленькое отражение своего лица. Машина прокатила мимо, обдала пылью. Доярки деликатно отворачивались, делая вид, что ничего не видят. Любава слабо потянула руку, но Иван не отпускал, чувствуя, как под его сильными пальцами отчаянно и трепетно колотится нежная жилка. Взять бы Любаву на руки и пойти вместе с ней через поле, мимо колков, по неубранным и уже скошенным хлебам, пойти и уйти, забыть обо всем. Ничего не нужно сейчас, кроме этих тихих глаз и теплой руки с отчаянно бьющейся жилкой.

– Хватит, не надо больше, езжай. – Любава осторожно высвободила руку. – Знаешь, я от Бояринцевых ушла. Только ничего не говори, не спрашивай и не говори. Вечером, я у бабы Нюры…

– Любава…

– Не надо говорить. Ничего не надо. Езжай.

В ее голосе звучала мольба, и Иван послушался. Поехал догонять Огурца. Тот, пройдя сотню метров, сидел на обочине, покуривал, размышлял о своем дружке и гадал – чем у них с Любавой все кончится? На хорошее он не надеялся. По его разумению, по философии, история эта должна была завершиться или громким скандалом, или большой дракой. Жалел Ваньшу и давно уже собирался ему дать совет: закрыть любовную лавочку, навесить на нее крепкий замок, а дальше… дальше было бы видно. По обстоятельствам. Лично он, Огурец, так бы и сделал. Но разве Ваньша послушает доброго совета? Лучше и не соваться.

Он затоптал папиросу, молча пристроился позади Ивана на сиденье мотоцикла и укрылся за его широкой спиной от холодного, встречного ветра.

Иван привычно окинул вокруг глазами: Валька и Федор на месте, осматривают комбайны. Огурец свой уже завел и выводил на полосу. Солнце поднималось огромное, рыжее, мигом слизнуло росу и высветило, озарило хлебное поле, наполовину пустое. Даже не верилось, что эту половину они убрали вчетвером. Как не верилось, что они сумеют убрать и другую половину, переехать на новое поле и что там после них останется такая же картина: длинные, изгибающиеся ряды соломы и короткая, жесткая стерня, которую вот-вот распорет плуг.

Иван направился к комбайну, но тут увидел кошевку отца. Пентюх, недовольно вскидывая головой, бежал необычно быстро. На стерне за резиновыми колесами оставался мятый, блестящий след. Яков Тихонович, остановив Пентюха, с кошевки не слезал. Сидел и ждал. Это было на него непохоже и настораживало. Даже Федор неловко и увалисто заспешил к кошевке. Яков Тихонович потрогал жестким пальцем усы, окинул взглядом мужиков и резко заговорил:

– Значит, так. Только что с председателем толковал: через два дня дождь. Беспокоится за это поле, сами знаете – семенное зерно. Убрать в первую очередь и до дождей. Задача ясная? Машины подошли, с отвозкой дело наладится.

Иван невольно оглянулся назад. Ему показалось, что неубранная пшеница стоит не на половине поля, а на всем пространстве, ярко освещенном утренним солнцем.

– Два дня? – угрюмо переспросил Федор. – Ну, ему из кабинета видней, а тебе, Тихоныч, должно быть, понятней.

– Позавчера два новых комбайна пришли. На центральной усадьбе стоят. Садить на них некого. Сегодня двое из райцентра приезжают, с леспромхоза и с ремзавода. Вот председатель хочет их вам на помощь бросить. Они в прошлом году тут работали. Если, сказал, вы не будете против…

– Опять – помощнички! – Федор выматерился. – На их глядеть – сердечный приступ наживешь.

Иван вспомнил прошлую осень: комбайн, зигзагом ползущий с поднятой жаткой прямо по хлебным валкам, клочки нескошенной пшеницы, пустые бутылки, брошенные на полосе… Нет, надо отказаться от помощи. Но голова невольно поворачивалась назад, и он видел неубранное поле, пугающее своими размерами.

Яков Тихонович внимательно смотрел на сына, и в его взгляде нетрудно было прочитать: «Вот она, твоя минута, Иван Яковлевич. Доказывай свою правоту». Грех самому себе признаться, но Яков Тихонович, тревожась и беспокоясь, был доволен, что шибанул сына, как о стенку, о прямой вопрос. Побудь, дорогуша, в такой шкуре, а потом вылезай на трибуну и обвиняй во всех грехах. Давай. По-новому, с материальной заинтересованностью, с организацией труда и прочей словесной чепухой. Решай. Как обойдешься без помощников, когда вот он, семенной хлеб для всего колхоза, стоит и ждет дождя.

– Ну что – слабо?

– Погоди.

– Некогда годить, Иван Яковлевич. Прямо говори – посылать помощников или нет?

– Сказал – погоди. Чего суетишься?

Иван вытащил из кармана толстый блокнот, сделанный из общей тетради, и стал считать, с тревогой ожидая ответа на прямой вопрос – успеют ли?

– Слышь, дядь Яш, а может, прогноз, того, пугают? – Огурец ткнул пальцем в небо. – Там, глядишь, по-своему переделают. Это картинку где-то видел, не помню, сидит бог на облачке, транзистор слушает. А по транзистору чешут: ожидается ясная, сухая погода. Бог послушал, командует: Илья, ну-ка выкрути вентиль.

– Вот он тебе послезавтра и выкрутит на всю катушку. Сядем козла забивать.

Федор тяжело топтался на одном месте, сердито поглядывая на Ивана. Как и все, он тоже ждал его решения. Ждал, испытывая странное, раздвоенное чувство. С одной стороны, не хотел, чтобы приехали помощники. Нагляделся на них в прошлом году. Колотились через пень колоду, а денег получили почти столько же, сколько и Федор. Оказывается, им на предприятии почти полностью зарплата сохраняется. Это так поразило Федора, что он долго не мог прийти в себя. А с другой стороны, он привык надеяться только на свои руки и на свою голову. Если Иван откажется от помощников, придется оглядываться и на других, тогда уж ремень в железном ящике на черный день не оставишь. Тут хором надо кричать, один-то никак не осилишь. Федор боялся давать согласие. Дай – его же соблюдать надо. «Как корова на льду, – недовольно думал о себе. – Ни туда, ни сюда. Чего он там черкает, говорил бы скорее. Грамотные все стали. Послать некого».

Иван неожиданно захлопнул блокнот, сунул его в карман.

– Ну? – Яков Тихонович потрогал усы, чтобы скрыть усмешку. – Не по зубам?

– Если дневная выработка останется такой же, как сначала, – не успеваем. Короче, на каждую коробочку надо накидывать еще по четыре гектара.

– Ни себе чего! – присвистнул Огурец. – Ты там в таблице умножения ошибку не сделал?

– Не сделал. При непрерывной работе эти гектары можно наверстать. Учитываем, что из-за машин стоять не будем. Федор, как думаешь?

Тот перестал топтаться, оглянулся на Якова Тихоновича, словно искал у него поддержки, развел руками:

– А никак, Иван, не думаю. На бумаге-то оно гладко, а поломки куда? В овраг? Их ты считал?

– На каждый комбайн по часу. Давай, Федор, решай.

– Я что, крайний?

– Не крайний, а опытный. Если скажешь, будешь делать. И нам поможешь.

Иван произнес эти слова и даже сам удивился – как он их придумал, сразу, с лету? Единственно верные. Какое-то чутье подсказало их ему. Только они могут задеть Федора за живое. Он по глазам видел, что задели.

– Дай-ка папиросу, – Федор неумело прикурил от услужливо зажженной Огурцом спички, пыхнул раз-другой, аккуратно поплевал на папироску и пошел.

– Ты куда, Федор?

– Работать, куда еще? Хватит, наговорились, а то и вправду помощников придется вызывать.

– Ну вот, батя, решили. Звони председателю.

– Иван, на одну минуту. – Яков Тихонович подождал, когда Огурец с Валькой отошли в сторону, спросил: – У вас вчера ремень ни у кого не полетел?

– Полетел, а что? – Иван насторожился.

– Тогда понятно, я так и думал.

– А что такое?

– У нового комбайна на МТМ ремень сняли. Председатель сегодня ругался. Ваша работа?

– Наша! А что делать прикажешь? Где их взять? Ты когда обещал привезти? Все везешь?

Яков Тихонович только махнул рукой.

«Что-то не так, нечестно, – стучало в голове у Ивана, когда он поднимался на мостик комбайна. – По-другому бы. А как по-другому? Где его взять, распроклятый ремень? К черту, потом разберемся!»

2

Прибой шумел глухо и монотонно. Напуганные чайки метались над белесыми волнами. А берег стонал от гула тяжелых сапог. Рота морской пехоты марш-броском рвалась к назначенному пункту. Автомат, противогаз, подсумок патронный, подсумок гранатный, железная каска на голове и вещмешок за плечами – все это с каждым километром увеличивалось в весе и тянуло к земле. Сердце колотилось у самого горла. Пот по лицу – градом. Когда с моря налетал резкий порыв ветра, он сдергивал со лба и со щек тяжелые капли, они попадали иногда на руки, и было странно, что пот за такое короткое время становится холодным. Тяжелое запаленное дыхание рвалось из сотни ртов. Прорезая глухой топот сапог, вонзался в уши прерывистый командирский голос: «Не отставать! Подтянись!» Казалось, что дорога отодвигается, ускользает и ее уже никогда не догнать. Но зачем же догонять дорогу? Она под ногами. Нет, убегает, ускользает. Больше всего Иван боялся запнуться и упасть. Если он упадет, то никакая сила не сможет его поднять. Бухают сапоги, не замолкая ни на секунду. Грохочет прибой, набирая силу. Небо над головой мрачное, осеннее – Иван успел взглянуть на него перед марш-броском. Теперь не до неба. Силы оставляют. А командирский голос будто ввинчивается в уши: «Газы!» Прохладная резина противогаза плотно прилипает к щекам, через минуту становится теплой, а еще через несколько минут – мокрой. Сил больше нет. Иван замечает впереди большой позеленевший валун. Сейчас он добежит до него и упадет. Упадет и будет лежать, пока не отдышится, пока сердце не перестанет колотиться у самого горла и не опустится на положенное место. Валун уже маячит сбоку, но Иван не падает. Все бегут, и он тоже бежит вместе со всеми. Снова намечает себе валун и снова оставляет его позади. Все бегут, все. Всем тяжело, а не только тебе одному. И он бежал и прибежал вместе со всеми, нигде не отстал. А один он бы никогда такого сделать не смог. Этот закон Иван познал и открыл на собственном опыте.

…Шесть часов. Шесть часов без единого перерыва и без единого перекура. Голова набухла от гула. Ноги затекали, ломило поясницу. Солнце заливало округу ярким прощальным светом. Одна за другой сновали машины, оставляли на земле блестящие вмятины, и убранное поле было украшено странным, запутанным рисунком.

Иван старался не поддаваться усталости, не думать о ней. С усталостью можно справиться. Лишь бы не случилось у кого-нибудь поломки. И тогда они смогут осилить пространство неубранного поля, опередят быстро убегающее время и уберут семенной хлеб до дождя.

Дождь… а то еще ветер или снег. Неласкова природа к этой земле. Но раз уж выпало работать на ней, значит, надо работать. Неужели голова хуже соображает, а руки хуже делают, чем у других? Да ничего подобного! И мы умеем! И мы можем! Надо только научиться разговаривать с людьми, понимать их, поменьше орать и приказывать – многому надо учиться.

Шестичасовая работа, непрерывный гул комбайнов, падающая вниз колосьями под резцами жатки пшеница, дрожь железа – все наполняло тело тугой, вяжущей усталостью, ей становилось труднее сопротивляться, но мысли, на удивление, приходили ясные и четкие. Приходили мгновенно, вроде бы совсем разные, но на самом деле незримо цеплялись одна за другую, как зубья шестерни, и крутились, образуя ровный и законченный круг.

…Небольшая, глубокая хлебница, доверху наполненная тонко нарезанными белыми ломтями, внезапно – Иван даже не успел заметить когда – оказалась перед самым его носом. Фермер, принимавший их туристическую группу и сидевший рядом, заметил удивленный взгляд, придвинулся поближе и поманил пальцем переводчицу. Та подошла. Глядя на Ивана, а не на нее, фермер быстро заговорил. Переводчица слушала и кивала аккуратной, прилизанной головкой.

– Он говорит, что вы можете не стесняться, ешьте хлеба, сколько вам хочется. Он знает, что у вас в России не хватает хлеба и вы его покупаете за границей.

Иван рассмеялся. В первую минуту даже не сообразил, что ему ответить.

– Почему вы смеетесь?

– Вы были в России?

– Давно. После войны, в сорок шестом году.

– С тех пор много изменилось. И хлеба, поверьте, хватает.

– Но вы его все-таки покупаете за границей.

– А это, извините, наше личное дело.

– О! – Фермер похлопал Ивана по плечу. Рука у него была совсем не старческая, крепкая и мозолистая. – У вас это называется вмешиваться во внутренние дела. Я вмешиваться не хочу. Так что покупайте, если вам угодно.

Фермер добродушно улыбнулся и так же внезапно, как поставил, убрал хлебницу в сторону. Застолье с вежливыми и осторожными речами с обеих сторон шло дальше своим ходом, а у Ивана никак не выходил из головы странный вопрос, как не выходит он и сейчас, когда уже прошло почти два года после поездки в одну чистенькую и прибранную западную страну. Почему же мы покупаем хлеб за границей? Иван знал официальный ответ на этот вопрос, но всегда добавлял к нему свое – потому и покупаем, что не научились, как надо, как следует работать и хозяйствовать. Хотя бы вот здесь, в родной Белой речке и на земле вокруг нее.

С тяжелым чувством вернулся он тогда домой. Входил в колею обычной повседневной жизни и с острой болью, каким-то новым зрением смотрел на Белую речку. Свалки мусора на окраине, расквашенные дороги, по которым в распутицу ни пройти, ни проехать, обросшие навозом фермы – все бросалось в глаза, кричало безмолвным криком о нехватке настоящих хозяев. Общую картину не спасали даже новенькие кирпичные домики, возле них было все то же: грязь, поломанные изгороди, и в садиках – засохшие прутики неизвестно каких деревьев. Но еще больше, чем сама эта картина, поражало другое – люди привыкли так жить, жили и считали, что все идет правильно. Противилась душа, не принимала устоявшегося порядка вещей, и Иван не заметил, когда он стал ненавидеть серость и убогость родной деревни, общую укоренившуюся привычку к плохой работе. Странно, непонятно, но ведь привыкли: в одном месте килограмм хлеба рассыпали, в другом. Килограммы вырастают в центнеры, центнеры – в тонны. А от кого зависит? От него, только от него.

Иван даже правило для себя вывел и название ему придумал: «Невидные они и конкретный я». Они – плохо думают, делают ошибки, ляпают плохие комбайны и машины, тащат под себя что плохо лежит, они в грехах, как цыплята в пуху. А я – человек правильный, честный. Если и сделал плохо, и понимаю, что плохо, то быстро найду себе оправдание – обстоятельства так сложились. Ведь оправдал же он самого себя за сворованный ремень? Оправдал. Значит, мало вывести правило, надо еще и жить по нему, не отступая ни на каплю.

Иван умел судить собственные поступки. И чем строже он начинал спрашивать с самого себя, тем шире у него открывались глаза на окружающих, и тогда он замечал много нового, на чем раньше даже не задерживал взгляда.

…Как-то после удачно сданного экзамена заочники сельхозинститута устроили в общежитии на скорую руку пирушку. Разговор покатился по обычному руслу: сначала анекдоты, потом «за жизнь» и наконец – о болячках.

– Чего рассусоливать, раз жизнь поганая пошла! – горячился сосед Ивана по комнате, главный инженер колхоза, напористый, разбитной парень. – Кто я, инженер? Нет, доставала. Выбить, выпросить, украсть. Хорошо, что в городе с мясом туго, а то бы вообще ничего не достать. Под стол коровью ляжку, а на стол накладную. Тогда с тобой будут разговаривать. Вконец оборзели. У нас в колхозе новую кладовщицу назначили – девочку после школы. Отпускает мне мясо и спрашивает: «Евгений Алексеевич, неужели вы его все съедите?» – «Милушка, – говорю ей, – если бы все мясо, какое выписываю, ел, я бы уже ростом со слона был».

Невесело посмеялись и молча согласились. Верно ведь говорил.

А утром Евгений достал из-за окна объемистый целлофановый пакет и стал его укладывать в спортивную сумку.

– Куда спозаранку? – спросил его Иван.

– Да преподавателю надо сунуть, у меня же хвост еще за прошлый год.

Иван ошарашенно глядел и даже не знал, что сказать. Только потом уже додумывал: да ведь никто нам такие штучки не завез со стороны. Мы их сами посадили и вырастили. Сами. А значит, и кивать головой по сторонам не имеем права.

Все-таки странно, почему именно такие мысли приходили сейчас, когда надо бы думать о другом. А может, именно они и нужны?

Иван вытер о брюки пыльный циферблат часов, посмотрел – время обедать. А Евсея Николаевича еще не видно. Запаздывает сегодня. Иван огляделся.

Три комбайна, не останавливаясь, размеренно двигались по полю. Оно заметно уменьшилось. Душа наполнялась радостью. Нисколько не сомневаясь, Иван твердо знал, что такую же радость, наполовину с вяжущей тело усталостью, испытывают сейчас Федор, Огурец и Валька. Не могут не испытывать.

Движение по кругу, закрученное еще утром, не прекращалось. Хлебное поле съеживалось, таяло и убывало прямо на глазах. Валька засекал время и полчаса стоял на ногах, а час сидел. Все-таки разнообразие. Сегодня утром он изрядно напугался, когда решали, брать или не брать помощников. Ожидал, что Федор или Иван скажут о нем, как о никудышном работнике. Но они не сказали, и Валька был сейчас рад. Неуверенность, мучившая его, исчезла. То трясясь на сиденье, то поднимаясь над ним, чувствуя послушный комбайн, Валька – так ему казалось – сам поднимался над полем, уверенный, что сможет сделать на нем любую работу. Сегодня он ни от кого не отстал, никого не задержал, сегодня он равный среди других и ему не надо отводить взгляд в сторону, когда будут обедать.

Еще Валька вспоминал странный сон. Снилось, будто он строит дом. Обтесывал топором толстые смолевые бревна, по слегам закатывал их на сруб, рубил пазы и укладывал, словно впечатывал, одно бревно в другое. Стены росли быстро, как это может быть только во сне. И вот уже Валька оказался на крыше, на самом верху. Ему захотелось запеть. Но он знал, что поет плохо. А радость просила выхода. И тогда он закричал неизвестно откуда пришедшие на ум слова: дале, боле, шире, выше! От собственного крика и проснулся.

Интересно, что скажут мужики, если услышат про этот сон? Посмеются, наверное. Особенно Огурец, тому только попади на язык. Нет, лучше не рассказывать.

Прошел час. Валька поднялся с сиденья, пошире, устойчивей расставил ноги на дрожащем мостике и тут увидел лошадь, телегу и идущего сбоку телеги Евсея Николаевича. Наконец-то.

Как всегда, с появлением Евсея Николаевича на поле наступила тишина. С непривычки она давила на уши. Мужики шли к телеге покачиваясь. Пьяней вина была сегодня работа.

Евсей Николаевич, все в той же мятой рубашке и в стареньком пиджаке с белесой, плохо выбритой щетиной на подбородке, был сегодня необычно молчаливым и тихим. Разлил по мискам дымящийся борщ, крупными ломтями нарезал хлеба, присел на корточки к колесу телеги и задумался. Его маленькое, усохшее лицо казалось детским и обиженным. Смотрел, как мужики хлебают борщ, как дрожат в их руках ложки, как с ложек падают на брюки и на землю золотистые капли, и вздыхал. Первым его необычную молчаливость заметил Федор.

– Дед, чего смурной, заболел?

– Хуже, Федя, хуже.

– Хуже болезни, – ввернул Огурец, – может только гроб быть. А ты еще вовсю топаешь.

Огурец оставался самим собой, даже такая работа не могла его уторкать.

– Я вон в газете недавно читал, – продолжал он. – В твоем возрасте один дед ребятишек еще строгает. Так-то.

Евсей Николаевич медленным взглядом обвел всех четверых, негромко спросил:

– Вы эти два дня по какой дороге ездили? Через лог? Или от переулка сразу на дойку?

– От переулка, как от печки. А что там в логу, мину заложили?

– Хуже, Леня, хуже.

– У, черт! Один балабонит, другой – загадками. Чего там?

– Там, Федя, березок больше нет.

– На бугре-то? А куда они делись?

Евсей Николаевич поморгал реденькими, как у молодого поросенка, ресницами и стал наглухо застегивать мятую рубаху. Пальцы его чуть подрагивали.

О березах он узнал случайно, когда проезжал мимо. Околица показалась ему безобразно голой и сиротливой. И на душе стало пусто и сиротливо. Слишком многое связывало Евсея Николаевича с березами. В детстве он лазил на них за вороньими яйцами, замирал там от высоты и восторга, когда открывался перед ним огромный цветущий мир Белой речки и ее округи. Те березы, на которые он давным-давно лазил, березы, провожавшие его на войну и встретившие после нее, тихо, как старые люди, дожили свой век. Комли у них начали трескаться, гнить, а как-то осенью выдалась сильная буря, и деревья не смогли сдержать ее напора, рухнули. В ту же осень Евсей Николаевич вместе с Яковом Тихоновичем привезли из согры тоненькие прутики и посадили на месте упавших деревьев.

Все мог понять Евсей Николаевич: буря, засуха, нечаянность, когда наехали машиной, но никак не мог понять: зачем корни рубить? Он и сейчас, рассказывая мужикам, не понимал: зачем?

– Конец пришел Белой речке, – негромко закончил Евсей Николаевич. – Дальше уже некуда. На все наплевать.

Федору стало жалко старика – чего уж так убиваться.

– Дед, ты не расстраивайся. Вот немного управимся, привезем и посадим.

Иван, Огурец и Валька тоже на все лады стали успокаивать Евсея Николаевича, тоже обещали, что посадят березы по новой. И никто из них не догадался, что для Евсея Николаевича это было не самое важное. Самое важное – зачем? На этот вопрос они не помогли ему ответить.

3

Комбайны остановились только ночью, когда на землю густо упала роса. Но фар не погасили. Приехал учетчик и попросил посветить, пока он замеряет. Рано утром, как он объяснил, сводка должна лежать на столе у председателя колхоза. На своем Пентюхе приехал на поле и Яков Тихонович. Дожидаясь, когда учетчик закончит обмерять поле, он рассказывал Ивану: председатель колхоза выбил в Сельхозтехнике сварочный агрегат, завтра его привезут сюда.

– Чего вам еще для ударной работы? – явно гордясь привезенным сообщением, спросил Яков Тихонович.

– Много.

– Ну, Иван Яковлевич, тебе не угодишь.

– Не надо мне угождать. Вы дайте то, что положено. Звено техобслуживания! Рацию дайте! Поломка – сразу вызвал. Приехали, сделали – вперед! А ты радость великую сообщил – сварку вырешили!

– Много вы желаете, барин. – Яков Тихонович начинал сердиться.

– Ни капли лишнего. О самом элементарном говорю.

– Да уж точно, Тихоныч, – подал голос Федор. – Верно толкует.

– Жирно будет. Вот раньше…

– Раньше, батя, на быках пахали! Что, пойдем запрягать?

– Горластый ты, паря, стал. Другие вон молчат.

– А кто другие? – Федор обернулся, прошел несколько шагов к комбайну и захохотал. – Другие, Тихоныч, тебя уже не слышат. Глянь.

Бросив на землю брезентовую палатку и завернувшись в фуфайки, Валька и Огурец сладко спали, крепко прижавшись друг к другу спинами.

– Разбуди, пусть домой едут.

– Не торопи, Тихоныч, результат надо узнать. Для того и остались. Долго он там ковыряться будет?

Учетчик, словно услышав, скоро подошел к ним.

– Ну, мужики, жахнули седни.

– Сколько?

– Выражаясь статистическим языком, шестьдесят семь процентов семенного поля убрано.

– Значит, самих себя обогнали? – недоверчиво протянул Федор. – Ты, болезный, в темноте не напутал?

– В темноте, Федор Петрович, я могу попутать только свою жену с соседкой.

– А что, Тихоныч, ничего парнишки-то, а? С ими работать можно. Где лягут, там и спят.

Федор рассмеялся. Смех у него глухой, нутряной, ухал, как в бочке.

4

Давно не заглядывал Иван в знакомый переулок. Старый деревянный тротуар кончился, густая росная трава приглушила шаги. Вот и ограда. Иван перепрыгнул через нее, чтобы не скрипеть калиткой, и согнутым пальцем постучал в раму, надеясь, что баба Нюра, как и раньше, отвела Любаве отдельную комнатушку с единственным, но веселым окном – на восток.

За окном послышался шорох, в темноте мелькнуло что-то белое, и створки распахнулись. Спросонья голос у Любавы звучал негромко и прерывисто, словно в нем появилась трещинка. Придерживая рукой воротник халата, она перегнулась через подоконник. От нее шел нежный и теплый запах.

«Неужели я буду когда-нибудь так жить? Любавины руки, ее губы, этот запах будут со мной каждый день, каждую ночь. Проснешься, а она рядом. Может, это и зовут счастьем?»

– Иван, ты?

Он ухватился за подоконник, приподнялся.

– Я. Раньше не мог. Только приехали.

Любава сняла с него кепку и положила на голову ладонь. Ладонь была теплая и совсем невесомая.

– Волосы как проволока. Весь пылью прокоптился. И пахнет тоже пылью. Ты бы не приходил сегодня – отдыхать же надо.

– Зимой отосплюсь. Я не про это. Знаешь, не первый раз говорю. Давай поженимся. Мне кажется, я понял, что такое счастье. Это когда ты будешь рядом. Всегда. Не отказывайся, Любава. Ну, я не знаю, не могу без тебя.

– Ваня, на днях Бояринцев вернется.

– Скоро он. Но ты же ушла от него.

– Мне кажется… ох, как объяснить… я должна его дождаться и сама сказать. Понимаешь, по-честному. Не торопи меня. Подожди еще, подожди немного.

Любава провела тонкой ладонью по жестким пропыленным волосам, по шершавой щеке и убрала руку.

– Любава…

– Подожди немного, прошу.

– Я больше ждал. Подожду.

– Господи, ты как святой, на все согласен. Боюсь, что не стою тебя. Иди спи. Устал ведь.

– Хорошо, пошел. Наклонись.

Иван с трудом оторвался от Любавиных губ и шагнул в темноту.

5

Ночью, обходя деревню, Мария не пропускала ни один дом, какие бы люди в нем ни жили. Они были все равны для нее, дороги, и обо всех у нее болела душа. Нередко ее изможденное лицо озаряла тихая улыбка. Значит, о ком-то вспомнила. Никто из людей, живших в деревне, не канул бесследно и не провалился в ее памяти. Каждый был с ней, в душе, все едины – живые и умершие.

Возле старого, вросшего в землю, но еще крепкого дома Нифонтовых Мария задержалась. Потрогала руками почерневшие, потрескавшиеся бревна сруба. Они были шершавые, изъеденные ветром, дождями и солнцем. Едва ощутимо отдавали дневное тепло. Дерево долго держит тепло. Как любил говорить Валькин дед, Аким Шарыгин, шире, дале, боле, выше, была бы крыша, а тепло под ней всегда заведется. Мария не удержалась и улыбнулась. Она увидела…

Молодой, кудрявый Аким в мокрой, пропотевшей рубахе сидит верхом на бревне и рубит паз. С легким стуком падают щепки, смолевой запах тягуче плавает в воздухе. Здесь же, возле сруба, бегают трое парнишек, задирают вверх головенки, с восхищением, открыв рты, глядят на отца. Четвертый еще на руках у матери, припал к ее большой налитой груди, сосет, захлебывается и от жадности прихватывает сосок беззубыми, но твердыми деснами. Матери больно, она морщится, но ни единым движением не тревожит сына – пусть, растет ведь парень, сил набирается.

– Марфа! – громогласно кричит сверху Аким. – Корми пушше! Мужик есть должен! Шире, дале, боле, выше! Девку бы нам еще, хозяюшку! А? Давай, давай, не скупись!

Через несколько лет, уже в новой избе, родилась девочка, младшая хозяюшка. Светила семейным солнышком, оберегаемая родителями и четырьмя братьями. Могучим и кудрявым разрослось бы это семейное дерево, на полземли выметнулось бы оно молодыми зелеными ветками, если бы не война. Один за другим загинули на ней братья. Аким, получив четвертую похоронку, рухнул на землю и больше не поднялся. Больная мать осталась на руках дочери, а было дочери в ту пору четырнадцать лет. Пошла она на колхозную ферму и села под корову. Сорок с лишним лет, изо дня в день, почти без отпусков и выходных была Анна занята одним и тем же: таскала корзины с силосом, ведра с холодной водой, бидоны и фляги с молоком и доила, доила, доила – руки стали жесткими, серыми и морщинистыми, похожими на ствол старого дерева. А дома свое хозяйство, трое ребятишек и муж, не любящий выпить ни в праздник, ни в будни.

Когда ей вышла пенсия и когда она поднялась из-под коровы, то с удивлением и горечью увидела – жизнь-то прошла! А много ли сладкого в ней выпало? И брала обида. Ведь прошлого не вернешь. Если уж моя судьба так криво сложилась, рассуждала Анна, то пусть хоть дети не повторят ее, пусть у них будет по-другому. Старших сыновей она сразу после школы отправила в город. Ничего, прижились. Один на заводе, другой на стройке. Квартиры получили. Звали к себе Вальку. Работу ему подыскали и жилье на первое время есть. А поскребыш взял и уперся – дома останусь, никуда не поеду. Тихий парень, смирный, а тут откуда что взялось. Устоял на своем, теперь вот на комбайне мается. Анна точно знала, что мается. И вечером сегодня опять завела разговор: может, в город? Без толку, как от стенки горох отскакивают от сына ее слова.

Сейчас Валька спал. Согнулся калачиком и по детской привычке сунул ладони между колен. Мария через окно глядела на него и радовалась. Мужик, хозяин. А работать научится, дело наживное. Только бы Анна не настояла на своем и не выпроводила в город. Мария хорошо знала, что будет дальше, если уедет и Валька. Изредка, когда выдастся свободное время, сыновья будут навещать родителей, на скорую руку латать дом, а потом приедут один, другой раз на похороны, и дом останется пустым. Начнет стареть и разваливаться на глазах, в ограде и в огороде буйно полезет злая крапива. Сколько Мария уже видела таких домов!

Нет, с домом Акима не должно так случиться. Валька здесь. И в нем еще заговорит та память, которую хранит Мария, заговорит и отзовется в сердце парня.

Мария погладила еще раз шершавое, растрескавшееся дерево – оно уже стало прохладным. Последнее тепло забрала осенняя ночь.

Тишина и покой властвовали в Белой речке. Ни звука. Трава покрывалась влажным, серебристым налетом, и там, где проходила Мария, где она попадала в жесткий желтый свет фонарей, за ней оставался на траве ровный и темный след.

Каменный стандартный дом, поделенный на две квартиры, белел даже в темноте нарядными стенами. Мария не удержалась и заглянула в одно из окон, в узкую щель между тяжелыми синими шторами. В темной комнате она увидела мирную семейную картину. Огурец спал, положив непутевую головушку на пышную грудь Ольги. Беспокойно вздрагивал, как вздрагивают во сне ребятишки. Ольга это чуяла и, не просыпаясь, гладила его по острому, жилистому плечу.

Сегодня вечером, возвращаясь с фермы, Ольга заглянула домой – надо же было проверить, как живет муж на холостяцком положении. В комнатах стояла чистота, а вот на кухне… Плита в желтых разводах, на столе крошки, немытые тарелки и полбуханки засохшего хлеба. Грязное ведро доверху забито пустыми консервными банками из-под килек в томатном соусе. Ольга представила, как муж вернется сегодня с работы, как будет есть кильку с черным хлебом, как он будет утром так же завтракать, а может, и нет, сунет в рот папиросу и побежит; представила, и ей стало его жаль. Она посидела на неприбранной кухне, вздохнула и стала скорехонько готовить ужин.

«Спят. Ну и ладно. Помирились, и ладно». Мария облегченно вздохнула и с легким сердцем отошла от окна. У нее всегда становилось легче и теплее на сердце, когда в семье царил мир.

Утро уже скоро. Пора уходить. Длинная рубаха Марии и ее распущенные белые волосы недолго помаячили в переулке, на околице, на дороге, ведущей из Белой речки, и скоро растаяли, растворились в темной глубине.

Глава шестая

1

За ранним завтраком, подавая Федору на стол, жена рассказывала о ребятишках, о всех событиях, что случились в большой семье за вчерашний день. Событий было много. Сорванцы без дела не сидели. Старший чуть не до слез довел молодую учительницу.

– На уроке баловался?

– Кого там! У них урок какой-то – господи, из памяти вышибло! – ну, призывала она их в деревне оставаться и тут работать. А наш оболтус знаешь, чего он ей наговорил?

– Ну.

– А он ей говорит: вы, говорит, Вероника Степановна, сами ждете не дождетесь, когда у вас отработка после института кончится да когда вы чемодан соберете. А нас агитируете. Вроде какое она право имеет. Я, говорит, и без вашей агитации пойду с отцом работать. А вы, говорит, формализмом занимаетесь. Шпарит, как по-писаному. Научили на свою голову.

– Силен, бродяга. А еще чего?

Другие события были не столь важными: двойка по математике, порванные штаны, синяк под глазом и понос у самого младшего – старшие перестарались, угощая своего любимца ранетками.

– А сама-то как? – Глаза у Федора потеплели, и улыбка, редкая гостья на его лице, тронула губы. Тяжелой грубой ладонью он дотронулся до большого, взбугрившегося живота жены. – Скоро?

– Если по срокам, так дней через десять. Как тут без меня будете, сам на работе.

– Управятся. Старший организует. Тяжелого только не таскай.

– Да знаю, ученая. Я вот что, Федя, ты не сердись только, послушай…

– Ну.

– Нифонтиха вчера в магазине… ругается на вас. Не растолкуют ничего толком, не покажут, а только орут да злятся, что он заработать не дает. А парень весь извелся, аж с лица спал. Грозилась к председателю пойти, а если нет – в город, говорит, отправлю, в шею вытолкаю.

– Так. Ясно. Это Валька ей говорит или Нифонтиха сама придумала?

– Он-то как раз молчит. Вы бы уж, Федя, как-нибудь… парнишечка ведь.

– В советах не нуждаюсь. Сколько раз говорить?

Федор был уверен: если жена начнет давать советы или – не приведи бог до такого дожить! – командовать в доме, тогда это будет не дом, а черт знает что. И, любя свою жену, помогая ей, много воли не давал, держал в руках.

– Так. Ясно, – еще раз повторил Федор, поднялся и стал одеваться. Жена молча подала ему чистые портянки, пиджак, фуражку. Уже у двери, взявшись за ручку, Федор оглянулся. – Ты это самое, Татьяна, поосторожней тут, с грузом.

– Ладно уж. – Татьяна улыбнулась ему, как улыбалась каждый раз, провожая на работу. – Поберегусь.

В это же самое время завтракали и в доме Нифонтовых. Точнее, завтракали только Анна Акимовна и Валька. Хозяин, Гриша Нифонтов, – хоть и дожил мужик до седых волос, а все Гриша, – тыкал вилкой в яичницу, отковыривал маленький кусочек, подносил ко рту, морщился, передергивался и клал обратно на сковородку. Рука у него мелко, как заведенная, дрожала. Гриша жестоко страдал с похмелья, и от одного вида еды ему выворачивало нутро. Был он на несколько лет моложе своей жены, но рядом с ней казался совсем стариком. Во рту дыры от выпавших зубов, небритые щеки обвисли, глаза с мутной белесой пленкой и красными прожилками.

Валька на отца старался не смотреть и ел быстро, торопливо, словно за ним гнались. Хотел побыстрее убежать из дома. Он знал, что произойдет дальше. Мать будет долго ругаться и кричать на отца, а он будет молчать и морщиться от похмельной тряски и ждать удобного момента, чтобы проскользнуть к двери и увеяться к магазину. Если там ничего не обломится – поплетется на работу, а если попадет хоть капля – явится домой только вечером и на развезях. В слюне, в соплях, будет жаловаться и плакать: «У меня судьба такая… судьба обидела. Да, обидела, сука, Гришу Нифонтова».

Когда на улице тепло, он ночует в сенках на старом матрасе, постеленном в углу, когда холодно – забирается на печку, а иной раз и совсем не приходит, отлеживается в конюховке. Вечером Анна Акимовна не говорит ни слова, копит до утра. Вальке противно смотреть на похмельного отца, брезгует и одновременно, до слез, жалеет. Не раз предлагал матери отправить его на лечение, но она и слушать не хочет: «Еще чего! Больного нашел! Пусть вон на ферме вкалывает, там пусть лечится!»

С пьянством мужа она боролась по-своему. Добивалась, чтобы Гришу вызвали в колхозную контору и чтобы председатель или парторг сняли с него стружку. Начальства Гриша страшно боялся. После очередного вызова бросал пить, держался месяц-другой, не больше, и все начиналось сначала.

Валька давно заметил: у матери нет к отцу никакой жалости. Когда он однажды сказал ей об этом, Анна Акимовна отрезала:

– Слезами моя жалость вышла, до капельки!

Вилка в трясущейся руке отца дробно выстукивает по тарелке.

– Не звякай, дай хоть поесть спокойно!

Вот оно, пошло-поехало! Валька вскакивает из-за стола и уже на ходу допивает чай.

– Валентин, подожди, – остановила его Анна Акимовна. – Задержись на минутку, ничего там без тебя не сгорит. Поговорить надо, а то опять до ночи.

Валька останавливается у порога, мнет в руках кепку. Он с детства был приучен матерью к послушанию и не научился ей возражать.

– Алексей письмо прислал, пишет, что у них трактористы нужны и заработки хорошие, опять же – жилье на первый случай есть. А самого его, пишет, бригадиром поставили.

– Мам, ну недавно же говорили. Не хочу.

– Пыль глотать хочешь! Или вот спиться, как папаша? Этого хочешь? Да кака тебя холера тут держит?

Валька молчал, теребил кепку. Он хорошо понимал мать, он вообще умел понимать других людей, догадывался, что у них на душе и почему они делают так, а не иначе. У матери было мало светлых дней, она боится, что и на его долю выпадет то же самое. Не знает, что работа может быть не только тяжелой, но и радостной, такой, какой она была вчера, когда Валька почувствовал себя равным со всеми, когда он, счастливый от упорства и единого порыва, молча пел песни. Не понимает. И боится, что Валька, как и отец, начнет пить. Наивно уверена, что город надежнее убережет его от беды. Нынешней весной, когда сосед уходил в армию, Валька был на проводах, страшно переживая, что провожают не его, сидел вместе с другими гостями за столом и вместе с другими поднял первую рюмку за хорошую службу. Вдруг словно укололи. Поднял голову. Мать смотрела на него остановившимися глазами. В них был такой страх, что Валька невольно поставил рюмку на стол.

– Куда ты парня выпихиваешь? Не хочет, и не надо.

– А, заговорил, забулдыга несчастный!

Валька, чтобы не слушать, выскочил на улицу.

2

Иван удивлялся – когда отец спит? Вчера легли за полночь. Утром поднялся – его уже нет. Приехал на поле – он здесь. Поглаживал рыжие, прокуренные усы, похмыкивал, украдкой поглядывал на сына, оттягивал приятный момент. Но долго не выдержал.

– Сполнил, товарищ командир, как обещал. Принимай механизм.

С гордостью показал пальцем на сварочный аппарат. Новенький, с яркой, еще заводской краской. Рядом стояла тракторная тележка. Иван заскочил на колесо, заглянул. Там были аккуратно разложены запасные части, инструмент и даже лежали стопкой несколько пар брезентовых рукавиц.

– А, как теперь говорят, полный технический сервис.

Яков Тихонович ожидал от сына удивления и радости. А Иван невольно сравнивал этот сервис с тем, что видел в прошлом году в одном из пригородных хозяйств, куда их, студентов-заочников, возили специально. Там у каждого звеньевого была рация. Случится поломка – связываются с мастерской, и через несколько минут машина техпомощи со слесарями уже на полосе. Черт возьми, а он должен радоваться простой сварке!

От внимательного взгляда Якова Тихоновича не ускользнуло раздражение сына, и он взвился:

– Нет, вы на его гляньте! Он еще и морду воротит! Тебе, может, Сельхозтехнику целиком приволочь. Мы, понимаешь, с председателем бились, бились, а он еще и морду воротит!

Иван отмалчивался. Начинать утро с шума не хотелось, а особой радости, как ни старался, он изобразить не мог. Понимал, конечно, каких трудов стоил отцу и председателю «сервис», но радоваться вчерашнему дню не мог.

Обиженный Яков Тихонович долго бы еще отводил душу, но ему помешал Огурец. Он приехал сегодня на «Жигулях» – тещу с утра пораньше отвозил за грибами, – открыл дверцу, выскочил и начал хохотать. Укатывался до слез.

– Гляди, парень, родимчик хватит.

– Точно, дядь Яш, хватит. – Огурец едва отдышался. – С нашим населением не только родимчик, а чо-нить ишшо похрушше хватит. Дед Евсей подает тебе, дядь Яш, сигнал «SOS» – спасите мою душу. И наши тоже, а то без обеда останемся.

– Да скажи толком!

– Бабка на работу не пускает. Там у них сраженье, как на Курской дуге, танковое. Тебя звал на выручку.

Евсей Николаевич действительно попал в беду. Рано утром бабка обнаружила у него под травой в телеге предметы женского туалета, как выражался Евсей Николаевич, рассказывая Огурцу. Недолго думая сгребла их, тигрицей влетела в избу, и предметы сердито загуляли по лицу сонного еще Евсея Николаевича. Вставить хоть слово было невозможно – бабка не слушала. Заперла на замок и сказала, что пойдет искать на него управу в сельсовет.

Комбайнеры могли остаться без обеда.

– Давайте, мужики, жмите, а я на выручку.

– А дед-то какой лихой! – Федор расхохотался.

– Дед как дед. – Яков Тихонович направился к своей кошевке. – Пошутил кто-то. Шутка только дурацкая. Давайте, мужики, давайте, некогда стоять.

Подстегивая Пентюха, он уехал. Мужики расходились по комбайнам.

Новый день занимался над неубранным рабочим полем. Стояла тишина. В такую минуту, если подойти к березовому колку, замереть и придержать собственное дыхание, то можно различить легкий стук, с каким первые листья, задевая за ветки, опускаются к земле. Все в конце концов опускается к земле: и березовый лист, и железо, и люди. Рождаясь, рвутся вверх и даже улетают, но где бы ни парили, в какие бы заоблачные выси ни поднимались, последний путь один-разъединственный – к земле. Она тебя выкормит, она тебя поднимет, она же тебя и примет в положенный срок.

А все-таки жаль было разбивать тишину и хрупкий осенний воздух. Но надо. Ударила тугая, грохочущая волна и подмяла под себя округу.

Федор уже прочно уселся за штурвалом, когда вспомнил, что хотел поговорить с Валькой, сказать ему, чтобы Нифонтиха зря языком не трепала, а он бы ей не жаловался. «С нами шибко не цацкались, – хотел сказать Федор. – Посадят на механизм, и дуй. А для учебы курсы есть. Сам соображай. И поменьше баб слушай».

Но мотор комбайна уже работал, и спускаться с мостика не хотелось. Федор решил отложить разговор до удобного случая.

А Валька думал о Федоре. Боялся, что случится поломка и снова придется звать на помощь, а Федор снова будет ругаться. От одного его взгляда, в котором так и читалось: взяли тут тебя на мою шею… Вальке становилось не по себе и хотелось исчезнуть. Вот если бы Федору понадобилась помощь, а еще лучше, если бы что-нибудь случилось. Вот загорелся бы у Федора комбайн, а Валька бы вытащил его из огня… Представив, как бы это было внушительно, Валька сам себя остановил: «Ты что, сдурел, пожара захотел. Ну, додумался».

Нет, не надо ждать особого случая и надеяться на не го. Надо просто работать, гонять и гонять комбайн от одного края поля к другому, и убирать хлеб, и крепче становиться на ноги.

3

На дверях красовался большой замок. Яков Тихонович спустился с крыльца и постучал в окно. В окне показалось растерянное лицо Евсея Николаевича. Он горестно кивал головой и разводил руками. Ничего, дескать, не поделаешь, заперли.

– Старуха-то где?

– Ушла, Яша, закрыла, как арестанта, и ушла.

– Кто обед-то повезет? Мужики без обеда останутся.

Евсей Николаевич снова безнадежно закивал головой. Яков Тихонович молчком выругался. Бросай сейчас все дела и вызволяй старика. Как в той присказке – и швец, и жнец, и на дуде игрец. Никакая закавыка в деревне без него не обходится, и каждую из них он должен разогнуть по совести и по уму. «Чтоб вас мухи заели!» Но ругайся не ругайся, а надо идти искать старуху.

Яков Тихонович сделал рукой знак Евсею Николаевичу, чтобы тот не рыпался, сидел и ждал, а сам отправился на поиски, внутренне подбираясь, как перед вызовом к начальству. Огонь, а не старуха была у Евсея Николаевича. А вот и сама, легка на помине. Топает по улице, направляясь к своему дому. Яков Тихонович закурил и удобно уселся на лавочке – знал, что разговор предстоит длинный. Но на этот раз ошибся.

Старуха даже не глянула на него, даже «доброго здоровья» не обронила, не сбиваясь с быстрого шага, прошмыгнула мимо, достала из кармана фартука ключ и отомкнула замок.

– Евсей! – заблажила она. – Ты пошто мне ничо не сказал?! Эти свистушки над тобой посмеялись!

– А ты много слушала?! Налетела, как танк, рот открыть не дала.

Но старуха привыкла, чтобы последнее слово все-таки оставалось за ней. С ходу переключилась на Якова Тихоновича:

– А ты, бригадир, куда глядишь? Это ж надо додуматься, такие штуки со старым человеком шутить. Ему зимой нынче семьдесят годов будет! И что за народ за бессовестный пошел!

Яков Тихонович не возражал и помалкивал. Как бы дело не испортить. Дождался Евсея Николаевича, посадил его в кошевку и повез на конюшню. По знакомой дороге Пентюх бежал так охотно и быстро, что его приходилось придерживать. Яков Тихонович натягивал вожжи, а сам круче и круче отворачивался в сторону, чтобы Евсей Николаевич не заметил его улыбки, сдерживаемой из последних сил. Но тот был занят своим невеселым рассказом и глядел под ноги.

Вчера, когда он вернулся с поля и сдал в столовой пустую посуду, его попросили съездить на ферму и привезти оттуда две фляги молока. Евсей Николаевич маленько припоздал и приехал, когда дойка уже закончилась, а доярки, дожидаясь машины, сидели и обсуждали последние новости. Незаметно общий разговор съехал в одну сторону – на все лады костерили мужиков. И пьют много, и работают через пень колоду, и дома не хозяева, и вообще ничего толкового от них не дождешься, даже в сугубо мужском деле. Разговор как разговор, и потух бы он быстро. Но Евсей Николаевич послушал и вмешался. Достал из кармана свою мятую тетрадку, куда он мелким бисерным почерком заносил все газетные дискуссии, и начал просвещать доярок. Популярно им растолковывал, что эмансипация ни к чему хорошему не привела, что женщины зачастую сами виноваты, когда хотят быть в семье главными. Чтобы сказанное выглядело убедительнее, он дословно приводил цитаты и этими-то цитатами вконец разозлил доярок. Горластые, как грачи по весне, они подняли такой хай, что Евсей Николаевич сразу спрятал тетрадку в карман и взялся грузить фляги. Когда он притащил вторую флягу, то заметил среди доярок резкую смену настроения. Они уже не кричали и не ругались, а оживленно посмеивались. Но Евсей Николаевич особого внимания не обратил. Бабы! Что с них возьмешь? Он и предположить не мог, что они ему так отомстят.

– Сплю утром, сон такой хороший видел, про что – не помню, а помню, что хороший, сплю, значит, а она давай меня по лицу охаживать предметами, ну и шуму – полная изба.

– Какие хоть предметы-то? – едва сдерживаясь, чтобы не расхохотаться, и не поворачивая головы, спросил Яков Тихонович.

– Ну, трусы, да этот… натитник. Новенькое все, с этикетками. Не пожалели, заразы! Пристала – кому это ты подарунчики такие носишь? Глашку Арефьеву, покойницу, и ту вспомнила. А прошло-то уж сорок лет. О, наши тяжкие!

– Ничего, Евсей Николаевич, рассосется.

– Рассосется, куда денется. Ладно, Яша, хватит про это. Насмешил на старости. Давай про другое. Семенное поле-то уберут? Успеют?

– Не знаю. От помощников отказались.

– А парень-то у тебя крутой. Наблюдаю за ним – крутой.

– Жареный петух этого крутого не клевал. То ему не так, это неладно. Честное слово, понять не могу. Вот дай ему все, хошь роди, хошь укради. Сварку достал, радуюсь, а он морду воротит. Не знает, как мы раньше за каждой железкой в мастерскую комбайны гоняли.

– Так, Яша, человек в жизни и устроен, чтобы ему всего мало было. Это ж психология. Если сегодняшним доволен, то в завтрашнее не захочется. Я вот тут недавно вычитал…

Евсей Николаевич полез в карман пиджака за своей заветной тетрадкой и вдруг дернулся.

– Нету! Тетрадку вытащила, холера! Ну разве это жизнь, Яша? Ведь убедилась, что не виноват, так все равно назло сделала, тетрадку вытащила! Яша, разве это жизнь?!

– Не убивайся, новую заведешь.

– Да зачем мне новая! У меня там все записи!

Но вот и конюшня. Яков Тихонович оставил расстроенного Евсея Николаевича и заторопился по своим делам, которых у него всегда было под завязку.

4

Свекровь подкараулила Любаву у конторы. Специально пришла пораньше, уселась на лавочке возле крыльца и решила, что не уйдет, пока не дождется. Любава появилась следом за ней. Как всегда, была порывистой, легкой и быстрой на ногу. Только темные круги под тихими глазами словно невзначай говорили, что жизнь у хозяйки не совсем сладкая. Свекровь оглянулась – не видит ли кто? – и придержала Любаву за руку.

– Погоди, голубушка, не торопись. Потолковать надо.

Любава вздрогнула. Ей хотелось вырваться и убежать. Но она послушно остановилась и ждала, что свекровь будет говорить дальше. Мало она слышала от этой женщины добрых слов, никогда не любила ее и за пять лет жизни под одной крышей так и не смогла с ней хотя бы свыкнуться, но сейчас жалела. Потому и ушла украдкой, чтобы избежать тяжелого разговора, и опять же – из жалости, которая у нее обязательно появилась бы к свекрови. Вот и сейчас покорно остановилась, ждала, хотя прекрасно знала, что ни успокоить, ни утешить ее она ничем не сможет.

Свекровь настойчиво тянула за руку, хотела отойти подальше от конторы, из окон которой уже выглядывали любопытные, ожидая маленького, веселого происшествия. Любава подчинилась. Они обошли контору и остановились возле палисадника под старым раскидистым тополем. Здесь их нельзя было увидеть из окна.

– Что же ты так? Ни слова, ни полслова. Муж ведь он тебе. Головой-то думаешь или нет? – Суровое лицо свекрови дрогнуло, разом обмякло, она заплакала и стала говорить совсем по-другому. – Любушка, я ведь на него жизнь положила, один он у меня. Чего хочешь сделаю, вернись только. Он без тебя с ума сойдет или делов натворит. Любушка, ну согласись.

Свекровь говорила торопливо, захлебываясь, сбиваясь, и держала за руку, не отпускала Любаву. А та искала утешительные слова, но их не было. Молча высвободила руку и молча пошла к конторе, едва сдерживаясь, чтобы не зареветь. Свекровь осталась стоять на месте. Глядела вслед, и лицо ее снова твердело. Становилось прежним – суровым и спокойным. Голос тоже затвердел.

– Ох, пожалеешь! До крови ведь доведешь!

Любава споткнулась, но не остановилась. Как шла, так и шла. Свекровь ухватилась руками за тополь, и если бы Любава оглянулась, то увидела бы, как она сгорбилась, скорбно поджала узкие, поблекшие губы и за какие-то минуты постарела на несколько лет.

«До крови ведь доведешь!» Страшные слова пугали и повторялись в памяти. «Да в чем же я так провинилась! – хотелось закричать Любаве. – За какие грехи на меня все это свалилось?!» «До крови ведь доведешь!» Разве она хочет этого? Нет! Но ведь может такое случиться? Вспомнила Виктора, неудержимого в злобе, вспомнила его лицо, вспомнила, как он выговаривал, словно плевался, «с-с-с-сволочи!», и у нее перехватило дыханье. Может, все может случиться. А куда ей податься? Куда?

5

Убрать семенное поле до дождя не успели. После обеда Огурец наехал на железяку, торчавшую из земли, раздался противный скрежет, и ножи жатки полетели. Полотно было изогнуто. Огурец со злости пнул железяку, отбил ногу и, прихрамывая, поковылял к сварочному аппарату, тая надежду, что в тележке лежит запасное полотно, но его там не было. За спиной молча остановился Иван. Огурец свистнул, развел руками.

– В мастерскую надо ехать, Ваньша.

– Давай езжай, вези полотно. Попроси Федора, он сварить поможет.

– Ага, разбежался Федор, спит и видит.

– Тебе надо было получше видеть, куда едешь.

Огурец спорить не стал. Уехал в мастерскую. Иван уже махал рукой Федору, чтобы тот остановился. Готовился к перепалке. Федор тяжело спустился на землю, несколько раз согнулся и с трудом выпрямился.

– Спину сводит. Старею, что ли? Чего там у него полетело?

– Полотно у жатки. Варить придется. Сделаешь?

– А что я за это буду иметь? – спросил Федор, снова сгибаясь и выпрямляясь, держась руками за поясницу.

– Спасибо. Больше ничего не обещаю.

– Спасибо для меня слишком много, а вот три рубля в самый раз.

– Слушай, Федор, – Иван вплотную придвинулся к нему. – Слушай, что ты за человек?

– Из такого же теста. Только речи мне не толкай, ладно? Не могу, не обучен за других ишачить. Он коробочку разинул, а я ему помогай. Не, Иван, не. Обижайся не обижайся, это дело не мое. Черт, надо же как спину свело!

– Вчера же ведь договаривались, обещали, что уберем.

– Да не дави ты мне на горло! Я и так вчера отступку от своей натуры сделал. Ладно, думаю, каких железок не будет, свои дам, ну еще что по мелочи – тоже могу. А это – нет! Не могу, понимаешь?! Приучим вот так, они сядут на шею и ножки свесят. Нет, Иван, не дави.

Федор полез на мостик.

Ремонтировать жатку Огурцу помогал сам Иван. Варить ему приходилось мало, и вдвоем они проковырялись почти до вечера. Поработали после этого часа полтора.

Прогноз не подвел. В темноте над полем тихо и вкрадчиво зашуршал дождь. С каждой минутой он набирал силу. В свете фар влажные хлеба, оставшиеся на семенном поле, казались черными.

Комбайны отогнали в деревню под навес. По его доскам гулко и без перерыва барабанили тугие капли.

– Ох и высплюсь седни, – зевая, приговаривал Федор. – За все дни доберу. Что, перекурим на сон грядущий. Ленька, дай папироску.

Огурец лихим щелчком вышиб из пачки папиросу, и она упала Федору на колени.

– Садись, чего стоите.

И только тут Федор догадался, что происходит непонятное. Все молчат. Молчат и не присаживаются рядом. Иван вообще отвернулся.

– А в чем дело, мужики?

– Дело в том, что это поле мы могли бы убрать до дождя. А не убрали, – ответил ему Иван.

Никто ни о чем не договаривался, но вышло само собой, что трое отодвинули от себя четвертого. Федор насторожился. Еще ничего подобного ему не приходилось испытывать в своей жизни. Чтобы его вот так, запросто, взяли и отодвинули. Хотел сказать, что они слишком молоды, что у них еще под носом мокро, но говорить уже было некому. Иван, Валька и Огурец уходили, оставляя его одного. «Ну и пусть топают, не на того нарвались, не побегу», – решил Федор, оставаясь прочно и надежно сидеть на скамейке.

Темная, редко где освещенная фонарями центральная улица Белой речки закисала грязью. Звук шагов получался уже хлюпающим. И лишь это хлюпанье сопровождало Вальку, Ивана и Огурца. Говорить им было не о чем. Семенное поле весной засевали первым, сейчас оставшийся хлеб будет перестаивать, а если дождь зарядит дней на пять-шесть, он начнет осыпаться. И пусть его осталось всего несколько гектаров, но ведь это самый лучший, самый отборный хлеб, какой только вырос на полях вокруг Белой речки.

По домам разошлись тоже молча.

Иван переоделся в сухое, развесил сушить мокрую спецовку и остановился, прикидывая, как бы побыстрее соорудить ужин. Последние дни ему некогда было заниматься домашними делами, и сейчас, оглядывая кухню и комнату, он видел беспорядок, запустение и ту необихоженность жилья, какая особенно бросается в глаза в холостяцких общежитиях. Опускались руки. Лечь бы на кровать, укрыться с головой одеялом и ничего не видеть, не слышать и ни о чем не думать. Особенно об оставшемся хлебе.

На крыльце послышались шаги, волгло зашебаршил дождевик – пришел Яков Тихонович. Он щурился от света, долго раздевался и разувался у порога. И, лишь пройдя к столу, устроившись на лавке, спросил:

– Не управились?

– Сам знаешь, чего спрашивать.

– Да, тут и спрашивать нечего. Обмарались вы, ребята. Прямо скажем – обмарались.

Иван не отвечал. Яков Тихонович больше ни о чем не спрашивал. Они молчком поужинали, улеглись, но Яков Тихонович вдруг соскочил и, поддергивая большие сатиновые трусы, решительно взмахнул рукой.

– Нет, Иван Яковлевич, скажу я все-таки тебе. Терпежа нет молчать.

Иван лениво откинул одеяло, приподнялся на подушке. Не хотелось ему сейчас слушать отца. Владело им в эту минуту полное безразличие ко всему. И еще чувство беспомощности. Словно на глазах горел дом, а под рукой ни ведра, ни лопаты. И оставалось лишь одно – стоять и смотреть.

Яков Тихонович еще раз поддернул сползающие трусы, прошелся по комнате. Видно было, что изо всех сил он сдерживает раздражение, загоняет его внутрь, собираясь говорить спокойно и рассудительно.

– Скажи мне, Иван Яковлевич, хоть один валок вы нынче положили? А? Ни одного! Все напрямую убирали. А почему? Да потому, что хлеб чистый. А почему он чистый? Да потому, что по парам сеяли. А откуда пары? Их ведь нам не дают иметь. План! Засевай, и точка. Сколько ругани было, сколько нервов мы с председателем на пару истрепали! Тебя ни одним боком не коснулось. Тебе уже готовенькое дали.

– Батя, не мое это дело – за пары воевать. Не мое! Ваше дело с председателем. Вы мне – условия, я вам – работу. Что неясного?

– А работы-то твоей нет!

– И условий тоже нет.

– Не пойму тебя, Иван, не пойму.

Тот еще дальше откинул одеяло, вскочил с кровати, следа не осталось от недавнего безразличия.

– А Федора кто воспитал? Кто его воспитал единоличником? Гони гектары, а там хоть трава не расти. А вопрос с техобслуживанием кто до сих пор не решил? Тоже я?

– Ну, единоличником-то и ты был совсем недавно.

Иван осекся.

– И если уж по совести, то и на Федора шибко кивать не надо. Он вам всем троим сто очков вперед даст. Требовать легко. Вынь да положь. Это и дурак может.

Иван шлепнул себя ладонью по лбу и сел на кровати. Его словно озарило. Только сейчас. Понял, чем он так раздражает отца.

– Батя, вот теперь мне все ясно.

– Что – ясно?

– А почему ты мной недоволен.

– Так, интересно.

– Очень даже интересно. До меня только теперь дошло. Ты сам прекрасно знаешь, что я прав. Не манны ведь небесной прошу – положенного. А ты ничего не можешь. Не можешь и злишься, потому что привык – на нет и суда нет. А чтобы оправдаться, говоришь, что я требую слишком много. А я вправе требовать. Ты не думал, сколько надо мной народу сидит, начиная с тебя и выше. Добрая сотня ртов на пару моих рук. И эта сотня ни черта для меня сделать не может.

Яков Тихонович был сражен наповал. Иван прочитал его самые тайные мысли.

– И я тебя без конца буду дергать, чтобы ты дергал председателя, а он – других, чтобы вся эта сотня хоть мало-мало шевелилась. Нет, батя, не будет нам с тобой мира.

– Войну, что ли, мне объявить собрался?

– Ну, это уж слишком громко. Скажем так, по-современному – конфликт. И давай, батя, спать. Ночь уже.

Они снова улеглись. Но долго еще не засыпали, каждый думая о своем.

Глава седьмая

1

Мария не любила затяжных осенних дождей, особенно в эту пору, когда неубранными стоят хлеба. Сердце болит о несделанном, беспокоится, не находя себе места, а дождь знай себе шелестит и шелестит равномерно и равнодушно, нагоняя тоску и душевную пустоту.

С тополя, уже наполовину раздетого, сорвался мокрый и холодный лист, невидный в темноте, беззвучно покружился, соскользнул по щеке Марии, и она успела его перехватить. Лист был уже мертвый, и даже влага не оживила его, он хрустел в пальцах. Мария прикоснулась к нему губами и вдохнула терпкий, винный запах, запах ненастья, осени и тленья.

Ей захотелось передохнуть. Она присела на лавочку возле дома Федора и закрыла глаза. Холодный дождь не мешал, она его не чуяла. Да и думала сейчас о другом. Мария снова думала о Белой речке, о людях, в ней живущих, и о тех, кто когда-то жил.

Вот и здесь, глубоко в земле, под лавочкой, на которой она сидит, уже, наверное, в прах рассыпались кости белореченского великана Елизара Прокошина. Если вспомнить и посчитать, то приходится он прадедом Федору. Она закрыла глаза и невольно улыбнулась, увидев как наяву огромного молодого мужика с копной рыжих кудрей и голубыми, по-детски наивными глазами.

Он был так силен, что иногда казалось – это не живой человек, а сказочный, придуманный. На деревенских праздниках не было веселее зрелища, когда мужики после долгих упрашиваний уговаривали-таки Елизара, и он, согласившись – неудобно отказывать обществу, – как тоненькие палки ломал оглобли, подлезал под лошадь и поднимал ее на своих крутых, широченных плечах. Много разных молодецких забав мог он показать. По округе шла о нем широкая молва, даже из соседних деревень приезжали, чтобы посмотреть.

Но это в редкие праздники, а в будние дни Елизар занимался тем, чем и положено крестьянину: пахал землю, сеял хлеб, зимой запрягал свою лихую тройку и гонял ямщину до самого города Томска. Дом у него был крепкий, и крепкое было хозяйство, не тряслись над каждым куском хлеба, не считали дни до новины. Мария тогда думала: вот есть у человека что поесть-одеть-обуть, и больше ему ничего не надо. Что еще нужно? Живи, расти ребятишек. Но Елизар ее разубедил – мало, оказывается, этого человеку. Жители Белой речки потом еще не раз разубеждали ее, она набиралась от них опыта и разума, как ручейки в реку сбегались в Марию их думы и мечты, и она, забирая их в себя, знала, что никогда не обмелеет ее река, пока на этом месте, называемом Белой речкой, живут люди.

А Елизар? Елизар, мужик в самой середке, в самой силе и могуте, вдруг затосковал. Остановил однажды посреди улицы деревенского попа, навис над ним, худеньким и тощим, как живая гора, и стал спрашивать:

– Скажи, батюшка, почему у меня душа неспокойна? Чего она мается? Как червяк там какой-то и сосет, и сосет…

Поп внимательно выслушал, вздернул вверх маленькую головку и громовым басом, от которого в церкви свечи тухли – ростом создатель обидел, зато голосом наградил – стал направлять Елизара на истинный путь.

– От нечистого идет твое смущение, от нечистого. Молись Господу нашему, он тебе пошлет благодать.

Елизар молился. Стукался в широкую половицу широким лбом. А обещанная благодать не приходила. Душа по-прежнему ныла, маялась и просила… сам Елизар не знал, чего она просила. Но, смутно предчувствуя, подбирался ночами к главному вопросу, нащупывал его, приценивался и наконец-то понял. Снова встретил попа на улице, склонил над ним рыжую, кудрявую голову и, сам пугаясь приготовленных слов, спросил:

– Батюшка, скажи, зачем я живу?

Поп не понял. Елизар повторил еще раз. Поп взбеленился, посчитал, что ради воскресного дня мужик приложился к косушке, а теперь спьяну лезет с непотребными вопросами.

– Иди-ка ты домой, сын мой, да проспись. И не спрашивай больше непотребных глупостей.

– Понятно, – угрюмо сказал Елизар.

– Вот и ладно, что понятно, – успокоился поп.

– Понятно, что сам ты ни черта не знаешь!

Ругался поп страшно, по-матерному. Но Елизар его не слышал, он уже торопливо шагал домой, и на лице его, впервые за долгое время, блуждала странная, счастливая улыбка.

Дело это случилось по зазимку. А скоро и настоящий снег с морозами подвалил. И впервые не отправился Елизар гонять ямщину в город Томск. Он словно пропал в своей крепкой избе, огороженной плотным заплотом. Никто не знал, чем он там тешится. Жена на соседские вопросы только поджимала губы и прятала глаза.

Все разъяснилось весной. Пасхальный день в тот год выдался ярким, солнечным. Земля играла и переливалась от света. Над серыми избами плыл мягкий, колокольный звон, и под этот звон еще сильнее шла в рост первая трава и нетерпеливей рвались на волю скрученные в разбухших почках зародыши зеленых листочков.

Народ возвращался из церкви со всенощной и, дойдя до переулка, до дома Елизара Прокошина, замирал, останавливался. Где серый, тяжелый заплот, сложенный из расколотых наполовину толстых бревен, где серые от дождей и ветра столбы в два охвата, где привычная глазу картина прокошинской усадьбы? Нет ничего. А что есть?

Легкие воздушные кружева – неужели из дерева вырезаны? – тянутся, не прерываясь, переходя из одного в другое, словно звучит длинная, протяжная песня под стать просторам, раскинувшимся за околицей Белой речки. Но это еще не все – кружева. Кружевами в деревне сильно не удивишь – сами мастера. Другое изумляло и пугало. В самой середине кружева сплетались так тесно, так близко одно к другому, что стоило отойти чуть подальше, и тогда увидишь… По широкому полю, среди цветов, шел мужик, удивительно похожий на самого Елизара, а по правую руку от него была вспаханная пашня, а по левую руку от него стояли стеной спелые хлеба, а на голове у самого Елизара был венок из колосьев, и от венка, как от нимба на иконе в церкви, шел свет. И выше венка ничего на земле не было. Словно бог, похожий на Елизара, шел по земле, или, наоборот, Елизар, похожий на бога.

Народ прибывал и прибывал. Задние толкали передних, пробирались, и, пробравшись, замирали пораженные. Ни бабьего ойка, ни мужицкого кряхтенья – молча, молча, и только плыл над всеми мягкий колокольный звон. Людям казалось, что бог-мужик с нимбом из хлебных колосьев идет под колокольный звон, что звучит он именно для него. Вот освободится он сейчас от деревянной плоти, ступит на грешную землю и пойдет по ней, под тот же колокольный звон, пойдет по переулку, за околицу, в зеленеющие, освободившиеся от снега поля. Пойдет туда, где он и должен быть.

А Елизар сидел тут же, на лавочке, счастливо щурил голубые глаза и чуть пошевеливал пальцами огромных рук, лежащих на коленях. Как только могли такие руки сделать такую филигранную работу, как только они ничего не поломали и не повредили в воздушных кружевах? Оказывается, смогли.

Последним прибежал поп, растолкал народ, пробился в первый ряд. Долго смотрел. И вплотную подходил, и с боков заглядывал. И первым сказал:

– А ты ведь богохульство устроил, Елизар Прокошин.

Тот покачал головой и продолжал счастливо улыбаться.

– Не богохульство, а ответ, какой ты мне дать не мог. Вот, оказывается, я для чего живу! Для жизни вечной! Не червь земной, а человек вечный!

Поп подошел к нему и быстро, со свистом, зашептал, чтобы другие не услышали.

– Убери, Елизар, богохульство, возьми слова непотребные обратно. Иначе – прокляну! В церкви прокляну!

Елизар словно не слышал. Улыбался, смотрел на попа синим, безмятежным взглядом.

– Прокляну, нехристь! Все твое богохульство прокляну!

Подбежал к кружевам, плюнул раз, и другой, и третий, целя прямо в лицо, в колосья, и в свет от них.

– Проклинаю!

Глазом никто не успел моргнуть. Рысью метнулся Елизар. Взлетел поп, распустил, как подбитое крыло, свою длинную рясу и глухо стукнулся о землю. Подергал бедняга маленькой головкой, выгнулся и затих.

Народ в страхе разбежался. Понимали мужики, что надо бы скрутить Елизара да доложить по начальству. Но попробуй его скрути. Можно, конечно, если свои кости не дороги.

Наводить порядок прибыл урядник с помощниками. Налетели служивые на Елизара и быстренько отскочили назад – кто кровь из носа высмаркивает, кто руку вывернутую не знает, куда пристроить. Два раза еще подступались. А Елизар стоял, берег свои кружева. Тогда разозлился урядник, отскочил, вскинул ружье и грохнул. Кружева разбили топорами и тут же в переулке сожгли. Новый поп отпевать Елизара в церкви отказался и хоронить на кладбище, как положено, запретил. Зарыли его на околице, у скотомогильника.

Ночью Мария откопала его, притащила к родному дому и похоронила на том самом месте, где стояли деревянные кружева.

Сколько лет прошло, сколько всякого разного случилось, а Мария и сейчас видит: величаво идет по полю мужик, похожий на Елизара, а по правую руку от него вспаханная пашня, а по левую руку – спелые хлеба стеной, а на голове колосья, и свет от них, а над всем этим – мягкий колокольный звон. И растет трава, и рвутся на волю зеленые листочки.

Мария вздохнула, поднялась с лавочки, прошла несколько метров по пустой темной улице и остановилась возле дома Завьяловых. Косой свет дальнего фонаря, смазанный дождем, едва доставал до палисадника, но и этого света хватало, чтоб разглядеть: каждая штакетина была аккуратно и старательно обстрогана, а потом еще и выкрашена. В погожие дни под солнцем она многоцветно, как радуга, сверкала. Палисадник делал Иван. Добротный, деревянный настил от калитки до крыльца и само крыльцо с покатым навесом, легкое, воздушное, словно игрушка, – все это тоже делал Иван.

Мария часто останавливалась возле дома Завьяловых, смотрела, любовалась и всегда тянула ниточку из прошлого в нынешний день. Не может человек без красоты, думала она, когда бы и где бы он ни жил. Она нужна ему, как растению солнце, и если солнца долго нет, если идут одни только дожди, то растение, пресытившись влагой, начинает гнить, корежиться и уже не тянется вверх.

Мария понимала Ивана, когда тот проникался ненавистью к неухоженности Белой речки. Она тоже боялась этой неухоженности, точнее, не ее самой, а привычки к ней. Когда люди начинают думать только о том, что поесть и обуть, они, даже самые богатые, превращаются в бедняков. Больше всего Мария теперь боялась, чтобы жители Белой речки не превратились в таких бедняков.

Еще недавно ее радовали машины, мотоциклы, цветные телевизоры в крестьянских домах. Она думала, что это заслуженная награда за долгие годы холода и голода. А сейчас – не радуют. Мария вдруг увидела, что вместе с достатком, рядом, растет и на глазах увеличивается пустота незаполненная. И люди, хватаясь только за нынешнюю минуту, думая только о ней, реже задают самим себе вопрос, над которым мучился в свое время Елизар Прокошин: «Зачем я живу?» Если бы каждый задал себе такой вопрос и если бы каждый по-своему, по-разному, но все-таки пришел бы к ответу: «Для вечности», тогда бы многое от нынешней жизни отстало бы, как отстает ненужная шелуха. Все мелкое, не важное. Тогда люди больше бы думали о красоте жизни. А она, эта красота, начинается с дома, с поля, растет, крепнет и становится в конце концов красотой души.

И еще Мария таила одну надежду, возлагая ее на Ивана Завьялова. Надеялась, что он услышит ее и осуществит. Надеялась Мария когда-нибудь увидеть за околицей памятник. Пока она не представляла, каким он будет и из чего его сделают. Но суть его, смысл знала прекрасно… Идет по полю мужик, похожий на бога, на голове у него венок из хлебных колосьев, от них идет свет, и гудит над мужиком вечный колокольный звон. Возносясь над полями и над речкой, над березовыми колками и над деревней, памятник будет постоянно напоминать людям о том, что они, в суете будней, время от времени должны задавать себе вечный вопрос: «Для чего живу?»

2

Федор проснулся от детского хныканья. Младший сквозь сон что-то неясно выговаривал и хлюпал носом.

– Лежи, лежи, – остановил Федор жену. – Я сам.

Подошел к кроватке, накрыл одеялком сынишку, осторожно погладил его по голове, и тот утих. Задышал глубоко и спокойно. Федор еще постоял над кроваткой, послушал сладкое детское дыхание и, стараясь не шуметь, тяжело ступая, направился из спальни.

– Ты куда? – тихо окликнула Татьяна.

– Попью. Пить что-то хочется.

На кухне он сел на лавку у окна, раздернул занавески. По стеклу ровно стучал дождь. Стучал по стеклу, по крыше, по деревне и по неубранным хлебным полям. От этого стука становилось не по себе. Неуютно, неудобно было сейчас Федору. Словно взял со стола не свой, не положенный ему кусок, торопится, ест и все ждет, что вот сейчас хватятся, узнают и отберут.

«Что за дрянь в голову лезет! – чертыхнулся он. – С какой это сырости такие думки завелись?»

Федор никогда не знал сомнений и не знал бессонницы. И потому сегодняшнее неуютное состояние просто-напросто пугало его. Он прикидывал так и эдак, пытаясь понять – откуда оно? Неужели после вчерашнего вечера? Да ну, ерунда. Еще не хватало, чтобы он брал в голову, что ему будут вякать сосунки. Да и с какого боку могут они его зацепить? Сам работает, как бык, комбайн ни разу не чихнул. Ну? Что еще надо?

Так он успокаивал самого себя, уговаривал, а сомнения не уходили, и спать после такого длинного суматошного дня, на удивление, не хотелось.

Федор налил себе в кружку давно остывшего чая, прихлебывал его и продолжал смотреть в окно, по которому не переставая стучал дождь.

На кухню неслышно вошла Татьяна, присела рядом. От ее большого, раздавшегося тела пахнуло теплом.

– Ты чего не спишь?

– Да вот проснулась, и все. Тяжело уж мне. И все на спине да на спине.

– Скоро уж, потерпи.

– Потерплю, куда денусь.

Он молча погладил ее по крутому плечу. Что ни говори, а с бабой ему в жизни повезло. Золотая баба. Жить с ней одна радость. И ребятишки хорошие, и крыша над головой есть, и на столе не бедно. Так откуда же вылезли эти проклятые сомнения? «А, плюнуть, растереть и забыть!» – успокоил себя Федор.

Но утром он снова проснулся с тем же самым проклятым чувством. Завтракал, собирался на работу, а сам нет-нет да и ловил себя на мысли, что он с тревогой ждет встречи с Иваном, Ленькой и Валькой. Ругался и быстрее обычного шагал к мастерской.

Дождь шел уже не такой напористый, брызгал мелко и редко, но и такого хватило, чтобы деревенские улицы закисли грязью. Тяжелый морок нависал над землей. По небу, словно настеганные, неслись лохматые тучи. Надвинув на самый лоб фуражку, угнув голову, Федор шлепал по лужам.

Иван был уже возле комбайнов. Они поздоровались, зашли под навес и остановились друг против друга. Молчание затянулось.

– Чем будем заниматься? – первым спросил Федор.

– Чем заниматься? Лошадок техничить да с моря погоды ждать.

Федор все-таки не выдержал:

– Иван, чего вы так хвосты вчера распустили? Никак, наказать меня решили?

– Наказывать тебя вроде не за что.

– Вот и я говорю – как по-писаному.

– Ну а кроме писаного есть еще и неписаное. Знаешь, Федор, наверное, тебе лучше из звена уйти. Спокойно, без шума. Я тебя не тороплю. Ты подумай на досуге.

Федор опешил. Так это что же выходит? Выходит, его выгоняют? Его, Федора Прокошина? Выгоняют? Он сразу забыл о том, что раньше сам хотел уйти из звена. Ну уж нет, ребята! Такого не было и не будет. Ишь, штучки-дрючки надумали выкидывать!

Решив так, Федор успокоился и, когда стал осматривать свой комбайн, когда занялся привычным делом, обо всем забыл. Он всегда обо всем забывал, когда влезал в работу.

А Белая речка продолжала мокнуть под редким и сирым дождичком, не прекращающимся ни на минуту; округу затянуло белесой мутью, и в этой мути утонули дальние поля, березовые колки, небо опустилось и легло почти на самые верхушки деревьев.

3

После обеда приехал председатель колхоза Вениамин Александрович. Было ему чуть за тридцать. В стареньких джинсах, модной, коротковатой куртке, по-мальчишески подвижный и непоседливый, он вначале вызывал улыбку. Люди никак не могли привыкнуть ни к его странноватой для должности одежде, ни к тому, что он не кричал и что ни разу не слышали, чтобы ругался матом. Ко всем обращался только на «вы» и по имени-отчеству. Помнится, Яков Тихонович предсказывал, что нового председателя горластые колхозники съедят в один присест, даже жевать не станут. Но не тут-то было. Не то что съесть, даже слегка пожевать не смогли – характер у Вени оказался крепкий. Вежливым, тихим голосом он мог разговаривать так, что даже самых отчаянных, запойных мужиков, которых сам черт не брал, кидало в пот.

Памятный ночной разговор, который происходил прошлой осенью, помог Ивану проникнуться к председателю доверием. Была, чувствовалась в Вене внутренняя, не показная сила, на которую можно надеяться и опереться при случае. Но сейчас, после всего, что произошло за эти дни, после стычек с отцом, Иван не хотел встречаться, а тем более разговаривать с председателем. В этом нежелании смешивалось все: и собственная неудача – даже семенной хлеб не смогли убрать полностью до дождя, и понимание, что со звеном дело не ладится и что сам Веня, так же, как и отец, не может еще изменить сложившихся обстоятельств, которые давят на него, на Ивана, и мешают работать так, как хочется.

Об этом он думал, когда увидел подъехавшую красную «Ниву» и вышедшего из нее Веню. Неторопливо вытер ветошью руки и пошел навстречу.

– Здравствуйте. Ну как, Иван Яковлевич? – Председатель смотрел на него внимательно, цепко, словно приценивался. Иван приготовился услышать слова, которые ему говорил отец. Легко, мол, вещать с трибуны и так далее… Но Веня молчал.

– Сами, наверное, знаете, чего рассказывать.

– Про хлеб я знаю. Я спрашиваю про настроение.

– Какое уж там настроение… – Иван махнул рукой.

– Та-ак, значит, настроения нет. Ладно, подождите минутку, поздороваюсь с механизаторами – и поедем.

– Куда?

– Поля смотреть, Иван Яковлевич. Уборка еще не кончилась, а жизнь тем более. Подождите.

Веня ушел под навес. Было слышно, как он негромко поздоровался с мужиками, что-то им сказал, они засмеялись. Иван стоял под редким нудным дождиком, ждал и едва сдерживал желание со злостью плюнуть себе под ноги, выматериться, послать всех куда надо и спокойно вернуться к своему комбайну. И ничего больше, кроме своего комбайна и самого себя, не знать. Пусть хоть земля рушится! Но сам же и понимал, что сделать это, как бы ему ни хотелось, он уже не сможет. Слишком много сил и нервов успел он вложить в звено. Пока неосознанно, неясно, но уже догадывался: со всеми с ними, с четверыми, несмотря на первую неудачу, что-то произошло. Они поняли свою силу, ощутили, пока с краю, ее вкус. Дальше эта сила будет крепнуть и множиться. Иначе быть не может. Иначе – зачем все? Надо только подождать, чуть передохнуть и перетерпеть.

Не заходя под навес, Иван продолжал стоять под дождиком и смотрел на деревню. Отсюда, с небольшого бугра, она виднелась как на ладони. Взглядом отыскал крышу своего дома, покрытую железом и выкрашенную в яркий, зеленый цвет. Даже сейчас, в дождливой мороси, она была нарядной и светлой. Иван, когда выдавалась свободная минута, старательно обихаживал свой дом: сделал крыльцо, украсил ставни деревянными кружевами, поменял штакетник, выкрасил его. Но едва только начиналась распутица, штакетник забрызгивали грязью проходящие машины.

Именно о штакетнике подумал он сейчас, глядя сверху на деревню. Сколько его ни крась, он все равно будет грязным, пока не приведется в порядок дорога. Так и в жизни – сколько ни пытайся быть честным в мелочах, все равно это ничего не изменит, если не будешь честным в главном – в том деле, которое тебе написано на роду. А ему написана на роду вечная забота о земле, которая лежит вокруг. Не только посеять на ней и убрать, но и сделать саму землю, жизнь на ней красивей. Хорошие, простые и понятные мысли приходили к Ивану. Работа, думал он, важна не только гектарами и центнерами, но и тем, что за ними стоит. А стоит за ними новое лицо Белой речки. Словно наяву, видел он широкие асфальтированные улицы, красивые, нарядные дома и главное – людей. Такими, какими их всегда хочется видеть: лучше, чем они есть сейчас.

Он все не заходил под навес, продолжал стоять под дождиком, и ему казалось, что ноги прочней и крепче чувствуют под собой твердую опору.

Дождался председателя, они сели в машину, и «Нива», похожая на красного, юркого жучка, выползла за околицу на полевую дорогу.

Веня сидел за рулем уверенно, машину вел легко, как заправский шофер, и в то же время успевал быстро взглядывать на Ивана. Затянувшееся молчание и быстрые, оценивающие взгляды раздражали. Лучше бы уж выговор или крик – было бы легче. Но Веня молчал. Из-под колес разлеталась грязь, и мелкие мутные капли попадали на ветровое стекло.

– Что же вы молчите, Вениамин Александрович?

– Да я все случай вспоминаю, со вчерашнего дня. Пацаном еще был, как раз с личным хозяйством начали прижимать. Больше одной свиньи держать не полагалось. А у нас пять гавриков и батя с войны без ноги пришел, учетчиком работал. Сам понимаешь – какие капиталы у учетчика. Короче говоря, ведет он к нам какого-то районного уполномоченного ночевать. А две наши свиньи на улице пасутся…

Иван все удивленней смотрел на председателя. А тот, словно ничего не замечая, продолжал:

– Открывает батя ворота, а они в ограду. Он сначала растерялся, а потом сообразил: одну пропустил, а вторую пинает деревяшкой и уполномоченному жалуется: повадилась вот соседская свинья, лезет и лезет… – Веня невесело усмехнулся. – Как сейчас, вижу. Недавно сход проводили, чтобы люди личным хозяйством занимались. Но вкус-то у них уже отбили. Понимаете, Иван Яковлевич?

– Это я понимаю. Только к чему вы?

– Не догадался. А я вот догадываюсь, о чем ты думал. Думал ведь так: кто Прокошина воспитал, тот пусть с ним и мается, кто приучил за гектары деньги платить, а не за урожай, тот пусть и выправляет дела, кто людей распустил, деревню обезлюдил, тот пусть и мается. Главная наша беда, Иван Яковлевич, в том, что мы хорошо знаем прошлые ошибки. И знаем их частенько не для того, чтобы по новой не делать, а чтобы все на них сваливать. У меня тоже иногда такое бывает – взять бы старого председателя за грудки и набить ему морду. Но от этого ровным счетом ничего не изменится. Переделывать и хозяйствовать по-новому нам. Больше некому. Не сделаем – землю псу под хвост пустим. Вот так и настраивайтесь: хотите что-то изменить – докажите, что звено выгодно. На деле. Где-то читал: мало объяснить мир, надо его переделывать. Я, наверное, сумбурно и неясно говорю?

– Нет, я все понимаю. – Иван пошевелился на своем сиденье, отвернулся и стал смотреть в боковое стекло на медленно проплывающее мимо хлебное поле. – Я хорошо понимаю, Вениамин Александрович.

– Вот и прекрасно. Больше к этому возвращаться не будем, а неудачу вашу возьмем в помощники для опыта. Вот и приехали.

Веня остановил машину на краю хлебного поля, открыл дверцу и вышел из кабины. Иван поспешил за ним.

4

– Ваньша, давай через часок ко мне подваливай.

– Зачем?

Огурец развел руками и состроил жалостливое лицо. Вплотную подошел к Ивану и стал его озабоченно разглядывать.

– Не придуряйся, чего надо?

– Память-то у тебя, паря, девичья стала. Ни шиша не помнишь. Сегодня твоему товаришшу двадцать семой годок стукнул. От сюда прямо. – Указательным пальцем он показал себе на лоб.

– Как бы он последнее оттуда не вышиб.

– Обижаешь, начальник. Идем только на плюс.

– Оно и видно. Кто еще будет?

– А Вальку еще позову. Дата не круглая, да и гулять шибко, сам понимаешь, не тот случай.

– Ладно, приду.

…В доме Огурцовых заливался баян. Сам хозяин, принаряженный и торжественный, сидел в переднем углу, а дочка его, растопырив тонкие ручонки, самозабвенно танцевала. Ни она, ни отец не заметили гостя – так были заняты своим веселым и, казалось, единственно важным делом. Иван остановился у порога, смотрел на детские ручонки, на быстро крутящиеся ножки в легоньких сандалиях и голубых носках, на алое от восторга личико, на большой белый бант, и в груди у него тоскливо замирало. Особенно обостренно ощутил он сейчас там пустоту, которая должна быть заполнена. Черт возьми, эти ручонки, этот бант, съехавший на ухо… Иван дернулся, как бы отстраняясь, и громко, притворно стал кашлять.

Огурец сдвинул баян, дочка, тяжело дыша, остановилась, перевела дух и направилась к зеркалу поправлять бант.

– Начальству – первое место, садись по правую руку.

Стол был уже накрыт. Иван присел рядом с именинником, еще раз огляделся, спросил:

– А где хозяйка?

– Хозяйка-то? – Огурец отвел в сторону хитроватый взгляд и стал застегивать на баяне ремешок. – К соседям дунула, перец там у нее, что ли, кончился…

Иван заметил и хитровато отведенный в сторону взгляд, и что голос у Огурца был немного загадочный, заметил, но расспрашивать не стал. Надо будет – Огурец сам выложит. И только тут вспомнил, что он совсем забыл о подарке, пришел с пустыми руками. Надо же! Магазин уже закрыт, и дома ничего подходящего нет. Иван машинально глянул на часы: да, магазин закрыт. Часы у него были командирские, со светящимся циферблатом и фосфорически поблескивающими стрелками. Еще с армии. Огурец, обожавший разные необычные вещи, не раз на них заглядывался. Иван без сожаления расстегнул потрескавшийся, залоснившийся от пота ремешок и протянул часы.

– Держи. Будь здоров и не чихай.

– Ну, Ваньша, ты даешь. Ни себе чего. Не жалко?

– Держи, держи.

– Смотри, мы люди не гордые, не откажемся.

Огурец взял часы, в тумбочке отыскал новый металлический браслет, приспособил, застегнул на руке, и Иван – в который раз уже! – подивился. Все, что надевал на себя и что носил Огурец, сидело на нем как-то по-особенному, красиво и ловко, даже обычная и затрапезная фуфайка. И большие часы со светящимся циферблатом как нельзя лучше подходили к его неширокой жилистой руке.

– Папа, дай я посмотрю. – Дочка деловито оглядела часы, потрогала их и озабоченно добавила: – Время уже много, а мама все не идет. Она тетю Любу уговаривает, да? В телевизоре говорили – невеста не должна сразу соглашаться, ее уговаривать надо…

Иван медленно заливался краской и смотрел на Огурца злыми глазами. Тот смутился, но тут же и справился со смущением, развел руками, захохотал.

– Понял, как в телевизоре вещали? Уго-ва-ри-вать сначала требуется. Да ладно ты, красна девица, зарумянился. Скоро они там? О, вроде топают.

Но пришел Валька. Долго и старательно вытирал грязные башмаки, прошел в комнату, тихо улыбнулся и протянул Огурцу электробритву.

– Поздравляю.

– Поздравляюсь, – ухмыльнулся Огурец. – Лучше бы себе оставил, а то вон развел цыплячий пух, брить пора.

Валька потрогал рукой подбородок, обметанный тонкими белесыми волосками, снова улыбнулся.

– Ну где они там, засохли? А, давай садись. Сами начнем.

Огурец ловко и сноровисто стал распоряжаться за столом. И в это самое время стукнула дверь. Ольга подталкивала перед собой Любаву. Иван даже привстал со стула. Боже ж ты мой! Да Любава ли это?! Словно на глазах переродился человек, словно взял да и переделал самого себя. Пышные волосы были распущены по плечам, под тоненьким расстегнутым плащиком ярко голубело нарядное платье, но даже не это, не внешние перемены поразили Ивана. Не было у Любавы той постоянной, не отпускающей ее ни на минуту напряженности, глаза горели залихватской бесшабашной удалью. Что-то случилось с ней сегодня. Валька сначала удивленно смотрел, а потом застыдился и отвел взгляд, Огурец качал головой и чесал затылок. Иван сидел неподвижно.

– Привет честной компании. – Любава скинула с себя плащик, бросила его на спинку стула. – Именинника целовать можно?

– Нужно! – Огурец с готовностью вскочил, платочком вытер губы и двинулся ей навстречу. Любава расцеловала его по-старинному, троекратно. Огурец цвел. Иван лишь ошалело хлопал глазами.

– Ольга, ты погляди, они нас и ждать не хотят! Вот они, кавалеры, нынче какие пошли!

Щеки ее зарумянились, глаза горели еще сильнее – и вроде та Любава, и совсем не та, новая, неизвестная, непонятная. Она беспрестанно смеялась, шутила, забивала даже Огурца, и только вокруг нее вращался и крутился бестолковый шум праздничного застолья. Поставила на колени Огурцу баян, погладила перламутровую крышку, по-особому, задушевно сказала:

– Давайте споем, для сердца.

Именно так и сказала: для сердца.

Огурец мгновенно отстегнул ремешки на баяне и, проверяя себя и инструмент, пробежал ловкими пальцами по клавишам.

Кабы знала я, ведала,

Молодешенька чаяла

Свою горькую долю.

Все разом притихли. Огурец выждал первый куплет и только тогда стал несмело подбирать незнакомую мелодию. А Любава вела песню дальше:

Пустила бы долю

По чистому полю,

Пустила бы красоту

По цветам лазоревым.

Всю себя, все свои чувства, которые были сейчас в ней, отдавала Любава песне, душу свою, растревоженную, беспокойную, не находящую места, вкладывала в нее, и взгляд затуманенных глаз был устремлен в не известное никому пространство, может быть, в ту самую даль, где когда-то сидела вот так же деревенская женщина и, глотая слезы, думая о своей несложившейся судьбине, складывала слово за словом эту протяжную, по-русски горькую песню. Только сейчас понял Иван, что случилось с Любавой. Сегодня для самой себя она что-то окончательно решила, но только вот что она решила? И еще поражался – откуда знает она эту старинную, ни разу им не слышанную песню?

Примолкли за столом. Даже дочка замерла на коленях у Ольги, восторженно распахнув и без того круглые голубые глазенки.

Гуляй, гуляй, воля,

По чистому полю,

Белейся, белета,

По белой березе…

– По белой березе… – прошептала Любава последние слова. Посидела все в той же позе, наклонив голову набок, вдруг тряхнула рассыпанными по плечам волосами, весело крикнула: – Ну что вы притихли?! Не поминки, а именины справляем! Леня, давай играй что-нибудь. Валька, пойдем танцевать!

Она подхватила Вальку, и они стали кружиться на тесном свободном пятачке в комнате. Огурец старался, играл, словно работал. Иван рассеянно ковырялся вилкой в салате, изредка поглядывал на танцующих. Решилась Любава, решилась, а на что решилась? Холодно, тревожно обмирало сердце. Нет, что бы ни случилось, во второй раз он ее от себя не отпустит. Пусть хоть камни с неба валятся. Мертвой хваткой будет держать. Ведь он тоже человек, он устал ждать.

Вдруг входная дверь настежь распахнулась, и в проеме, как в портретной раме, нарисовался запыхавшийся Федор. Тревожным взглядом окинул компанию, перевел дыхание.

– Леха, выручай. С женой худо. Приспело. Ни одной машины. «Скорая» в логу застряла, как на грех… – шепотом выругался.

– Ой, – Ольга прижала пальцы к губам. – Так по срокам?

– Я откуда знаю ваши сроки! В больницу надо, а не на чем. Не на мерине же трясти!

Огурец уже расстегнул белую рубашку.

– Ольга, давай штаны рабочие и сапоги. Да быстрей, мама, быстрей шевелись, родимая.

– Давай я тоже с вами. Вдруг сядете?

– Не, Ваньша, в тебе весу чуть не центнер. Вальку лучше, давай переодевайся. Сядем, толкать будешь. Давай, давай, чего телитесь.

В доме поднялась суматоха. Через несколько минут Огурец выгонял своего «жигуленка» из гаража. Валька и Федор сели в машину. Мотор взревел, и рядом с размочаленной дорогой, на сравнительно сухой обочине, четко отпечатались следы узких колес.

– А у меня пельмени еще, – растерянно сказала Ольга. – В холодильнике. Может, сварим.

– Да ладно уж, Оля, какие пельмени, – вздохнула Любава и стала прежней. – Да и поздно. На работу завтра. До свидания.

Она пошла следом за машиной, ступая на след узкой колеи. Иван тоже попрощался с Ольгой, заскочил еще в дом, захватил Любавин плащ.

Белая речка купалась в сумерках. Смешанные с легким прорывающимся дождем, со слякотью и мокретью, сумерки были угрюмы и тяжелы. Иван догнал Любаву, накинул ей плащ на плечи и пристроился рядом, стараясь приноровиться к ее быстрому, словно летящему шагу. Молча они прошли улицу, молча свернули в переулок.

– Любава, что с тобой сегодня?

– Ничего. В том-то и дело, что ничего со мной нет. Ничего и никого. – Она усмехнулась, и эта усмешка только была не ее, не Любавина, потому что раньше она никогда так не усмехалась – безразлично и тускло.

– Да что с тобой, объясни?

Он взял ее за руку, но Любава тут же дернулась и побежала к калитке. Догонять ее Иван не стал, понимал – бесполезно.

5

Половину дороги до центральной усадьбы, где была больница, проскочили лихо – по полю. Маленький, юркий «жигуленок» ловко вилял между колдобинами, осторожно заползал на бугры и так же осторожно сползал с них. Земля здесь была твердой. А дальше – овраг, будь он неладен, узкий, неглубокий, а не перескочишь. Как ни крути, надо выбираться на трассу, разъезженную и разбитую. Огурец вывернул руль вправо, подбросил газу, и «жигуленок», надсадно подвывая, стал царапаться вверх. Огурцу было легче – делом занят. А вот Вальке… Вжав голову в худые плечи, согнувшись, он затих на переднем сиденье, боялся взглянуть назад и едва удерживался, чтобы не заткнуть уши. Татьяна кричала надсадно, тяжело, на одной протяжной глухой ноте. Валька такого крика еще ни разу не слышал. По телу ползли противные мурашки, словно его окунули в холодную воду. Федор неловко на руках держал голову Татьяны, а она выгибалась, стараясь ее вывернуть. Рожала она всегда тяжело, видно, и в этот раз будет не легче.

– Ничо, Татьяна, ничо, Татьяна, ничо, ничо… – скороговоркой бубнил Федор, крепче сжимая голову жены большими, тяжелыми руками и стараясь не глядеть на ее побледневший лоб с серыми родовыми пятнами и крупными каплями пота, на ее раскрытый, словно провалившийся рот. Крик бился в тесной кабине и глушил звук мотора.

Огурец выжимал из своей коробочки все, что она могла. Летели ошметки грязи. Ветровое стекло было черным, дворник не успевал его чистить.

– В бога мать! – не разжимая зубов, по-черному ругался Огурец. – Да когда здесь дорога будет? При коммунизме?

Черная жидкая лента ползла и ползла под колеса. Казалось, что ей не будет конца, как и крику Татьяны. А проехали-то всего несколько километров. «Жигуленок» начал скрести днищем и скоро встал. Пытаясь выехать, Огурец дергал его то назад, то вперед. Ни с места. Лишь колеса, выбрасывая дымящимися шинами грязь, оседали все глубже.

– Вылазь, мужики, приехали.

Федор достал из-за спины подушку, осторожно уложил на нее голову Татьяны и открыл дверцу. Валька уже выскочил. Вдвоем они уцепились за скользкое, грязное железо, напряглись до дрожи в коленях, и машина нехотя, медленно-медленно стала продвигаться. Вытолкали на более-менее сухое место. Огурец с разгона прогнал ее еще несколько метров и остановился.

Федор первым шагнул к машине, но вдруг в звуках, ставших уже привычными – гул мотора, чавканье грязи, непрекращающийся крик Татьяны, – уловил еще один. Кто-то всхлипывал. Обернулся. Валька шел следом за ним, размазывал грязь по лицу и вздрагивал плечами.

– Ты что? – Федор схватил его за локоть. – Ты что?

Отворачивая лицо с грязными потеками, по-детски всхлипывая, Валька растерянно выдавил:

– Жалко…

Федор даже запнулся. Он тоже жалел Татьяну, тоже сейчас психовал и боялся, но чтоб заплакать… Из-за чужого в принципе человека?

И снова полз вперед «жигуленок», снова Федор держал голову Татьяны, но теперь уже не на руках – в грязи все – а на подушке, и снова Валька неподвижно замер на переднем сиденье, вжав голову в худые плечи.

Они буксовали еще два раза, еще два раза чуть не на руках вытаскивали машину. Татьяна сорвала голос и перестала кричать. Теперь она только глухо стонала.

– Во, наконец-то, – выдохнул Огурец, когда впереди замигали огни центральной усадьбы. Не удержался и облегченно выматерился.

Навстречу, раскидывая грязь, летел мощный ЗИЛ. Остановился, из кабины выскочил молодой шофер.

– Вы из Белой речки? Я за роженицей.

– Здорово ночевали! – отрезал Огурец. – А где раньше был? Убирай свою колымагу, теперь сам доеду.

– Ну сами дак сами, – огрызнулся шофер. – Чего тогда всех перебулгачили. Веню довели – в первый раз услышали, как он матом кроет.

– Это, наверное, ему Иван хвоста накрутил, – ухмыльнулся Огурец. – А ничо, для пользы дела.

На крыльце больницы их уже ждали. Нянечка и сестра увели Татьяну.

Огурец сел на лавочку, достал папиросы, но никак не мог щелкнуть большим пальцем по пачке, руки дрожали, и он промахнулся. Федор тяжело опустился рядом. А Валька по-прежнему сидел в кабине, вжав голову в плечи.

Ветер становился холодным, с неба сыпала мокреть, и здесь, на лавочке, начинал пробирать озноб. Огурец затоптал окурок.

– Ладно, Федор, оставайся. Мы домой. Проскочим, пока совсем не развезло.

– Давайте, – согласился Федор, продолжая неподвижно сидеть на лавочке и думая сразу обо всем: о Татьяне, о родах, о дороге – будь она проклята! – и о Вальке. Это ж надо – заплакал.

В это самое время, до хрипоты накричавшись и наругавшись, Яков Тихонович вместе с Иваном дозвонились наконец до больницы, узнали, что роженицу привезли, и облегченно вздохнули. Закрыли контору и направились домой.

В свете редких фонарей, под дождем, с густой грязью на улицах Белая речка была особенно серой, неуютной, необихоженной. Иван, шагая позади отца, оглядывался по сторонам и после стольких событий сегодняшнего дня ловил себя на одном – он снова ненавидел деревню, в которой жил. Ненавидел ее грязь, серость и неприютность. Жить в ней по-старому он больше не сможет. И оставалось ему только одно – закатывать рукава и переворачивать здесь все с ног на голову. Переворачивать и устанавливать.

А у Федора родился сын.

Глава восьмая

1

По пустой, грязной дороге, размытой дождями и разбитой машинами, шагал человек в черной фуфайке, в черных брюках и в тяжелых кирзовых сапогах. Он торопился. Ни разу не присел, не оглянулся назад в надежде на попутную машину, шагал и шагал, как заведенный, напрямик по лужам и колдобинам. Тяжело оскальзывался, глухо ругался. Чавкала под ногами грязь, резвился, разгоняя тоску сонной, притихшей земли, сильный, напористый ветер. Особенно буйствовал он на бугре. Когда человек поднялся туда, ветер еще сильнее принялся трепать широкие черные штанины и задирать полы фуфайки.

Внизу под бугром лежала деревня. Человек медленно стал опускаться на землю. Будто навалилась разом усталость длинной дороги, и он не устоял под ней. Неловко присел на корточки, обхватил руками голову и вдруг ткнулся ею в жесткую траву, нахолодавшую от ветра и влаги.

Близилась ночь. Человек еще был на бугре и не торопился сходить вниз. Но вот в деревне погасли почти все окна. Тогда человек, осторожно ступая, словно на каждом шагу ожидал внезапного подвоха, стал опускаться вниз.

На центральной улице ему повстречалась допоздна загулявшая парочка. Человек испуганно шарахнулся в сторону, но его успели заметить при желтом свете фонаря, и, уже удаляясь, он расслышал удивленный голос:

– Вроде Бояринцев? Не обознался? Вернулся, значит? Эй, Витька, ты?

Но человек вжал голову в плечи, заторопился и растаял в темноте. Только слышно было, как чавкала грязь под его сапогами.

Да, это был он, Виктор Бояринцев. Он не хотел, чтобы его увидели в казенной одежде, и вообще не хотел сейчас ни с кем встречаться. Потом. Все потом. Главное – домой. Он будет дома. В нормальной одежде, в тепле. В чистой постели. Упадет и будет спать сколько влезет, пока не надоест. Заспит, что было, проснется и посчитает прошлое за дурной сон. Бывают нелепые, дурные сны, нагонят страху и жути, а утром их и вспомнить не можешь.

Вот и переулок. Девятый дом по левому порядку, мокрый штакетник, низенькая калитка, высокое крыльцо. Окна беспросветно темны. На легкий стук злым и хриплым голосом откликнулась соседская собака. И сразу же распахнулись двери. Мать не спала.

2

Он ждал звонка. Злого, настырного, влезающего в уши, сталкивающего с койки на холодный пол в самый сладкий час раннего утра. Но звонка не было. Сроки, когда он должен пронзительно зазвенеть, прошли, а Виктор продолжал спать. Разбудил его тихий, почти неслышный вздох. Он скорее почувствовал его, чем услышал. Медленно открыл глаза. Над ним, низко склонившись, сидела мать. Он сразу вспомнил, что подъем по звонку остался в прошлом, и еще вспомнил вчерашнюю дорогу, пустую и грязную, темную деревню, лай собаки, первой откликнувшейся на его стук, долгий ночной разговор с матерью и невеселую новость о Любаве.

Мать плакала. Смахивала кончиком платка слезы с дряблых щек, вздыхала и ниже склонялась к лицу сына. Когда он во сне морщился и плотно сжимал губы, она тоже морщилась и хмурилась. И проснулась, казалось, вместе с ним, обрадованная, как и он, что плохое осталось в прошлом и не надо его ворошить, ведь вот оно – настоящее: сын вернулся домой, отдохнул с дороги, открыл глаза и улыбнулся, выдернул из-под одеяла руки и тянет их, как в детстве, к ней. Когда Виктор был маленький, он любил играть ее густыми волосами, уложенными в косу, пухленькими пальчиками расплетал ее и перебирал, а она замирала и впитывала в себя нежные прикосновения. И сейчас, положив голову в сильные, шершавые ладони сына, она тоже была счастлива, может быть, даже счастливей, чем раньше.

– Наконец-то… Вернулся. Я думала, у меня и слезы кончились, а вот видишь… плачу…

– Не надо, живой, здоровый, руки-ноги на месте. Проживем!

– Проживем, Витя, конечно, проживем. Ты, может, поспишь еще? Или есть хочешь?

– А сколько время?

– Да обед уж, обед.

– Вот это я дреманул. Нет, вставать надо.

– Я тогда на стол быстренько соберу.

Виктор долго осматривал комнату. Трогал руками вещи, стены и ничего не узнавал. Вроде те же стены, те же окна, та же мебель на своих местах, но все чужое. Чужое, потому что не было Любавиных вещей. Именно ее платьев, женской мелочи на трельяже не хватало, чтобы дом был как дом. А раньше он даже внимания не обращал на это и не задумывался. Вот уж точно: что имеем – не храним, потерявши – плачем. Ну нет. Плакать он не станет. К черту! Как искра, упав на сухую солому, мгновенно высекает яркое пламя, так и мысль, что он не будет убиваться, разжигала в Викторе злость. Он с радостью отдавался ей в руки, судорожно искал какого-нибудь действия – ударить, разбить, разломать. Он выскочил на крыльцо под резкий холодный ветер. Остыл под ним, отошел и внимательно осмотрелся.

Погода за ночь круто переменилась. Тучи исчезли, от вчерашнего дождя не осталось и следа. Поднималось солнце и вместе с ветром, еще не потеплевшим, сушило землю. Может, и в его жизни, круто и резко, еще все переменится?

Виктор вернулся в дом. Старательно выбрился, умылся, открыл шифоньер и, не торопясь, с удовольствием, надел чистую, выглаженную рубашку, старательно вычищенный костюм, тонкие нейлоновые носки – все, от чего он успел отвыкнуть. Мать ждала его за столом. У Виктора больно сдавило сердце: как же подкосил ее этот год!

– Садись, ешь хорошенько.

Она подождала, пока он поест, подождала, когда он выкурит сигарету, и только после этого задала главный вопрос, который мучил ее:

– Витя, с Любой-то как?

– Не знаю, мать. Пока ничего не знаю. Поглядим.

– Ради бога, сынок, не натвори только. Прошу тебя. Я ить больше не выдюжу.

Виктор угрюмо молчал, глядел в пол, на его щеках, чисто, до синевы выбритых, ходили желваки.

3

Первым, кого увидел Виктор, выйдя после обеда из дому, был Гриша Нифонтов. Сгорбленный, потухший Гриша потерянно брел по обочине дороги, загребая землю обшорканными носками кирзовых сапог. Смотрел себе под ноги, потому что остальной свет был ему сейчас не мил.

Виктор окликнул его. Гриша вскинул голову, долго, не мигая смотрел мутными, ничего не понимающими глазами, наконец признал:

– Витька, ты, что ли?

– Непохож?

– Да нет, похож вроде. С возвращением, значит. А я вот… – Гриша захихикал, прикрывая рот ладошкой. – И вот, понимаешь, того маненько… перебрал вчера.

Черт возьми, криво усмехнулся Виктор, ничего в родной деревне не изменилось. Все прежнее, скучное и до тошноты знакомое. Сейчас Гриша, хихикая и прикрывая рот ладошкой, будет просить на опохмелку, а его благоверная, если узнает, вечером прибежит ругаться… длинная история.

– Так это, Витя… – Гришины глаза ожили и заблестели. – За встречу полагается…

Минуту назад Виктору даже в голову не приходило опохмелять Гришу. Но неожиданно, как у него это часто случалось, появилась мысль, что честнее всех о Любаве, о деревенских разговорах сможет рассказать Гриша. Деревенские разговоры, он знал по опыту, бывают самыми верными. Кивнул и зашагал к магазину, слыша за спиной тяжелое, прерывистое дыхание и шарканье сапог. Гриша не отставал. Но в магазин не пошел, остался за углом. Тоже знакомо – боится показываться на глаза продавщице, которой задолжал.

Виктор поднялся на крыльцо, толкнул широкую дверь, обитую войлоком, и шагнул в полутемный и тесный магазин. В нем, к счастью, никого, кроме продавщицы, не было, а значит, не было любопытных взглядов и вопросов. Из магазина вышел с вином. Гриша, как тень, возник за его плечом.

– Куда?

– Да лучше вон в садочек.

За магазином был небольшой садик. Там среди кустов, на чурках, поставленных на попа, они обосновались. Виктор налил Грише, подождал, пока тот отмяк, и стал расспрашивать. Если бы он знал, что несколько лет назад, точно так же Иван расспрашивал Огурца о Любаве, он бы, наверное, над самим собой посмеялся. И еще бы раз подумал, что ничего нового в деревне нет.

Гриша унял дрожь, уловил в теле живое тепло и захлебывался от благодарности. Понимал, что чем хуже скажет о Любаве с Иваном, тем больше угодит Виктору, и, может быть, таил надежду, расколет его еще на одну бутылку.

– Ванька-то хвастался, – хихикал Гриша, уже не прикрывая рот ладошкой и показывая редкие уцелевшие зубы, – хвастался, будто он еще при тебе с ней крутил. Витька, говорит, мне тьфу! Надо будет, снова посажу.

Виктор сидел, опустив большие, крупные руки между колен, иногда сжимал их в кулаки и сразу разжимал. Гриша мельком увидел его руки, стукнуло в голове неожиданно трезво – что-то я не то несу… Но накатила новая волна дурмана, захлестнула, и он говорил, уже сам не зная что. Язык тяжелел и ворочался неуклюже. Гриша понес всякую ахинею. Виктор оставил ему недопитую бутылку, поднялся.

Сам того не подозревая, Гриша разрешил сомнения Виктора Бояринцева. Ведь тот всегда был уверен, что Любава лучше его, и это всегда мучило. Но вот оказалось, что и она такая же, как все. Потаскуха. Из-под мужа – да под мужика. Значит, он имеет теперь полное право распоряжаться так, как хочет. Он им покажет веселую жизнь. Злоба, тщательно вскормленная за длинный год, цепко брала его в свою узду и правила, как хотела.

А день разгулялся. Стихал ветер, солнце старательно сушило землю, и в воздухе было предчувствие, что благословенные дни бабьего лета еще не кончились, просто их разорвали неожиданные дожди на две половины. Некоторые хозяева начали копать картошку. Слышны были глухие стуки и звон ведер, пахло сухой картофельной ботвой и разрытой землей. Все это Виктор видел, во все вслушивался, но знакомые картины и запахи ничего, кроме скуки, у него не вызывали. Он даже испугался – неужели за целый год не соскучился по этим домам, переулкам и огородам? Выходит, нет.

Шел Виктор в контору, надеясь увидеть там Любаву. Но встретил не ее, а Якова Тихоновича. Столкнулся с ним в дверях, нос к носу. Несколько секунд в упор они смотрели друг на друга. Первым посторонился, уступая дорогу, Яков Тихонович.

– Ко мне?

Виктор кивнул.

В маленьком и тесном кабинетике с застойным запахом табака Яков Тихонович сел за стол и, по-прежнему глядя Виктору прямо в глаза, отрывисто спросил:

– Зачем пришел?

– Как зачем, Яков Тихонович? На работу надо определяться. Наказание свое я отбыл, а вы обязаны обеспечить меня работой.

– Прямо-таки обязаны? И какую работу надо? Пыль с пряников сдувать?

Рыжие, прокуренные усы Якова Тихоновича дергались. Не глядя, он шарил по столу руками и, не глядя же, перекладывал с места на место листочки и сводки. Виктор был спокойней.

– Ладно, поехали.

– Куда, Яков Тихонович?

– На кудыкину. Поехали, говорю.

Он посадил Виктора рядом с собой в кошевку и так огрел концом вожжей по широкой спине Пентюха, что тот с места взял рысью. Через несколько минут они были уже на околице. Виктор понял, куда его везет бригадир, кисло усмехнулся. Он и раньше-то редко улыбался, а за этот год отвык совсем и теперь мог только усмехаться, опуская вниз уголки красивых губ.

Возле березок Яков Тихонович остановил Пентюха, вылез из кошевки и потянул за рукав Виктора.

– Слезай. И скажи мне одно, поясни – зачем? Не понимаю я. Объясни.

Виктор подошел к березке, похлопал ладонью по стволу.

– А я опыт хотел провести. Отрастут или нет. Видишь, не отросли.

– Я ж тебя серьезно спрашиваю.

– А я серьезно отвечаю. Не удался опыт. Не удался, Яков Тихонович, вот жалость. Ладно, хватит темнить. Скажи, они что, нужны тебе, эти дрова? Нет, конечно. Но надо же покрасоваться, что у тебя за каждое деревце душа болит. А я не хочу красоваться, я вот такой. Они мне на хрен не нужны, ни сырые, ни сухие. Отрубил к ядреной баушке и воткнул. Ясно теперь?

Яков Тихонович смотрел непонимающими глазами.

– Виктор, ты откуда такой взялся?

– Да из вас же, откуда.

– Не, ты не наш. Ты черт знает чей!

Яков Тихонович повернулся, двинулся к кошевке. Разобрал поводья.

– Ты вот что. Уезжай куда-нибудь. На работу я тебя не возьму.

– Да брось, Яков Тихонович, возьмешь.

– Нет!

– Куда денешься. Заставят. А что насчет этих дров – кто сказал, что я их отрубил? Ты видел? Не пойманный, сам знаешь, еще не тот. Назад-то не повезешь?

– Сам уйдешь, не маленький.

Яков Тихонович был растерян. Буром перла на него неприкрытая наглость, и он не знал, как с ней справиться. Его немалый опыт, приобретенный собственными шишками, оказывался беспомощным. Не встречал он раньше такого. В первый раз. Если бы Виктор отпирался, если бы он оправдывался – было бы понятно. А так – нет. Яков Тихонович подстегнул Пентюха и поехал. Несколько раз оглянулся. Виктор стоял возле березок, глубоко засунув руки в карманы, криво усмехался и провожал его холодным взглядом.

Дождался, пока кошевка скрылась в логу, сел прямо на мокрую еще землю и неторопливо закурил. Смотрел на деревню, которая лежала перед ним, и старался ни о чем не думать. Он научился не думать там, в холодном прокуренном бараке, когда оставался один на один с выматывающей бессонницей. Она подталкивала к воспоминаниям, заставляла решать какие-то вопросы, винтом крутила на спрессованном, плоском, как блин, матрасе, заставляла быть в постоянном напряжении и измучивала хуже всякой работы. Тогда он научился лежать с открытыми глазами и бессмысленно глядеть в мутно белеющий потолок. Ни одной мысли, кроме странного желания – что-то увидеть, разглядеть. Крепко помогало, успокаивало, и время бежало скорее, а потом приходил и сон.

На деревню он сейчас смотрел, как в потолок.

4

Это детское воспоминание постоянно жило в нем, иногда даже снилось – в самых мелких подробностях. Сначала Виктор удивлялся, а потом понял, что детские воспоминания – наиболее яркие. Во взрослой жизни зачастую не помнишь, что делал на прошлой неделе, но зато как наяву видишь случай двадцатилетней давности. Сейчас ему тридцать, а тогда было десять, ровно десять лет.

Мать будила его рано утром, еще до того часа, когда прогоняют коров в стадо. Под крыльцом лежали приготовленные с вечера литовки, полотно их было обмотано тряпками, а сверху перевязано еще и бечевками. Мать держала корову, а накосить сена в те годы стоило великих трудов. Наделы колхозникам давали до смешного маленькие, и каждому приходилось выкручиваться в силу своего разумения и ловкости.

Следом за матерью Виктор тащился по пустой дороге к дальним колкам. Там, когда весной сеяли пшеницу, трактористы для быстроты срезали большой угол, и к середине лета он густо зарастал высокой травой. Косить ее было одно удовольствие, если бы в открытую. А то приходилось постоянно прятаться. Едва с дороги доносился гул машины, мать сдергивала со своей головы платок и ничком ложилась на землю. Виктор падал рядом с ней, замирал и с затаенным страхом, перемогая отчаянный стук сердца, ждал – вот заглохнет сейчас мотор, стукнет дверца кабины, придут сердитые, неумолимые дядьки и опишут, как говорила мать, кошенину. Витька не понимал, как это можно описать траву, но боялся, если не дай бог такое случится. Он начинал бояться с той минуты, когда его будила мать, и страх не отпускал на покосе целый день. Измученный им, он как-то предложил матери:

– Мам, давай продадим корову.

Они как раз сидели на дальней полянке в колке и обедали. Мать невесело улыбнулась, положила на чистый расстеленный платок кусок хлеба и малосольный огурец, по-старушечьи сложила на коленях тяжелые, изработанные руки. А потом со вздохом сказала:

– Да как же мы, Витя, без коровы-то? Я без нее и жить не умею. Как без молока-то будем?

– Я и без молока проживу, лучше воду пить.

– Нет уж, сынок, пока сила у меня есть, воду ты пить не будешь.

А через два дня их поймали. Сам председатель колхоза. Он хорошо знал окрестные поля и машину оставил далеко на дороге, пришел пешком, и они его не услышали.

– Так, так, значит, колхозную травочку рубаем…

Он не ругался, не кричал, говорил ровно, спокойно, но с какой-то нехорошей усмешкой. Она таилась в уголках губ, в прищуренных, цепких глазах, и от нее становилось не по себе. Мать охнула и от неожиданности выронила литовку. Председатель подошел поближе, пошевелил ногой высокий валок, удивленно покачал головой.

– Да, сенцо-то первый сорт будет… Описать придется.

– Семен Федорович, – взмолилась мать, – дак все равно ить пропадет.

– Как это пропадет? Опишем, увезем на ферму, вот и не пропадет.

Голос у председателя был по-прежнему спокойный и по-прежнему в уголках губ и прищуренных глазах таилась нехорошая усмешка. Мать стояла растерянная, беспомощная, не похожая на саму себя, и – жалкая. Витька даже отвернулся, чтобы не смотреть на нее. Стыдно ему было сейчас смотреть на мать.

– Семен Федорович, голубчик, одна ведь я, без мужика колочусь… – Мать всхлипнула. – Парнишка вон, его кормить надо. Не описывай, я бы уж отслужила…

– Ишь ты как… – Председатель негромко хохотнул и наклонился к самому уху матери, что-то коротко, негромко сказал, и Виктор видел, как лицо матери густо покраснело.

Кошенину у них не описали. Через два дня, потемну, они привезли ее домой и сложили на крыше пригона. В эту же ночь мать надолго куда-то ушла, вернулась только под утро, и Виктор слышал, как она негромко и безнадежно плакала.

Толком он еще не осознавал, что произошло и почему у них не описали кошенину, но уже догадывался своим маленьким сердчишком – случилось что-то стыдное, нехорошее, унизительное и для него, и, особенно, для матери. Ведь если бы ничего не случилось, она бы не ходила как в воду опущенная и не отводила бы от него взгляд.

А потом, по осени, председатель пришел к ним в школу и был там уже совершенно другим человеком. Он широко и открыто улыбался, по-отцовски трепал их по головам и говорил о том, как много в колхозе делается для того, чтобы люди жили еще лучше. Но Виктор ему не верил. И уже догадывался, что одни и те же люди могут быть разными, могут делать одно, а говорить другое.

Этот случай, как первый кирпичик, лег в основание жизненного опыта Виктора. Он перестал верить словам и людям. А сам всегда искал скрытый смысл. И нередко его находил. А если не находил, думал, что просто иной человек умеет старательно скрывать свои настоящие мысли.

Виктор смотрел на жизнь прищуренными глазами и взрослел, видел в ней только то, что ему хотелось видеть, что подтверждало его правоту. Но вечное недоверие, презрение к окружающим его людям начинало тяготить, ему хотелось избавиться от них, хотелось поверить. Надеялся, что поможет Любава. Не помогла. Не смогла понять.

В зоне Виктор работал на пилораме на пару с одним разбитным и шустрым мужиком лет сорока, бывшим директором мясного магазина. Мужику дали кличку Окорок, и он на нее охотно откликался.

Однажды, во время перекура, когда они сидели на толстом сосновом кряже, бросив под задницы рабочие рукавицы, Окорок неожиданно спросил, за что Виктор попал в эти далеко не курортные места. Он был шутник и говорил всегда витиевато, с юморком. Виктор, под настроение, рассказал. Окорок зашелся в беззвучном хохоте и в изнеможении сполз на землю. По его толстому, не исхудавшему даже здесь лицу катились слезы. Виктор опешил – что смешного? Разозлился и хотел уже тряхнуть Окорока за грудки, но тот внезапно оборвал беззвучный хохот, снова забрался на бревно и, вытирая одной рукой слезы, другой похлопал Виктора по колену.

– Витя, милая ты моя крестьянская душа. Вопрос, который ты решал, воруя пару с…х мешков, я давно уже для себя решил: моя вера порушена, веры, как таковой, нет, вместо нее – ширма, туман, блеф! Каждый хочет жить так, как ему удобней. Вот и живи так, как тебе хочется, только не забудь, надень, как на новогоднем карнавале, маску честного труженика. А если будешь маяться раздвоенными чувствами: доказывать кому-то или пытаться понять – ты просто сопьешься или попадешь снова сюда за какую-нибудь доморощенную глупость.

Договорить Окороку не дали. Перекур закончился. Они снова принялись катать бревна и больше к этому разговору не возвращались.

«Может, Окорок и прав? – думал иногда Виктор. – Может, так легче? Надеть, как он говорил, маску и успокоиться? Нет, не получится».

Сам себе не признаваясь, он хотел совсем иного: научиться смотреть на жизнь новыми глазами, хотел иметь под ногами твердую землю. Но злость, с которой он не мог справиться, мешала ему, и земля под ногами качалась.

5

Обедали мужики торопливо, наскоро. Даже Евсей Николаевич, понимая их торопливость, сдерживал себя и не заводил беседы. Дождливые дни, вынужденное безделье и постоянное, выматывающее ожидание доброй погоды так смертельно надоели, что все сейчас были рады, дорвавшись до работы. До всех просто и ясно дошло – если они упустят еще день-два, им самим с хлебом не справиться. Тогда зови помощников, и все пойдет по-старому, как попало. А они, несмотря на первую неудачу, уже почувствовали свою силу. Никто об этом вслух не говорил, но про себя думал каждый. Даже Федор. Ему сейчас казалось, что он сползает со старого удобного сиденья, где ему было привычно и просто, и пересаживается на новое, еще неизвестное и потому пугающее. То и дело украдкой поглядывал на Вальку и всякий раз вспоминал: дождь, влажный, скользящий капот машины, черные ошметки из-под колес, грязь, которую Валька размазывал по лицу, и его всхлипыванья. Валька плакал не о своем, а о его, Федора, горе. Тяжело и неуклюже ворочались неясные мысли. Он еще ничего не мог в них понять, но одно становилось очевидным – эти парни ему сейчас ближе, чем раньше.

Федор заметил, что Валька перехватил его внимательный взгляд, смутился, отставил в сторону кружку с компотом и, чтобы скрыть неловкость, как можно равнодушней сказал:

– Ты на поворотах не газуй. А то как на гонках. Выдержи немного и спокойно. Суетишься, как первый раз с бабой…

Огурец фыркнул и захлебнулся компотом, едва отдышался.

– Федор, я тебя привлеку за развращение малолетних. Он у нас еще целомудренный, а ты такие сравнения толкаешь.

Уши у Вальки розовели, и он улыбался своей тихой привычной улыбкой. Ему было хорошо. Хорошо, что снова работают, что работа ладится и что Федор совсем не сердится, когда говорит, как надо вести комбайн на поворотах.

– Перекурим это дело, – Огурец выщелкнул папиросу, но Иван его остановил:

– Некогда курить. Пошли.

– Куда податься бедному крестьянину! Сам не курит и другим не дает.

– Пошли, пошли, крестьянин.

Тяжелыми, крупными шагами Федор догнал Вальку, тронул его за плечо.

– Сейчас за мной пристраивайся и погляди, как я на поворотах. Понял? Ну, давай, целомудренник.

Погода спутала планы. Молотить напрямую было нельзя. Пришлось переоборудовать комбайны, и хлеб теперь валили в валки. Рисковали, но выхода не было. Теперь следом за комбайнами оставались изогнутые строчки валков, то здесь, то там ощетиненные одиноко торчащими колосьями.

Валька внимательно смотрел, как Федор ведет свой комбайн, старался делать все точно так же. Получалось. Комбайн шел ровно, спокойно. Валька весело улыбался. Огурец и Иван были на другом конце поля. Разделенное теперь на два равных прямоугольника, оно почти на глазах таяло, съеживалось, и все больше и больше становилось пространства заштрихованного извивающимися, тугими, словно куда-то ползущими валками.

Снова Иван ощущал, почти физически, как проходят часы и минуты. Снова думал лишь о том, что надо опередить их, обогнать. Тогда он сможет смело посмотреть в глаза любому, и в первую очередь отцу.

«Эх, батя, батя, неужели ты не можешь понять, что надо теперь и жить, и думать по-новому, и никогда не быть довольным. Довольный человек вперед не пойдет, он будет сидеть на месте. Да знаю, знаю, что ты в эту Белую речку жизнь вколотил, знаю, что ты ее спас, когда хотели снести. Кланяюсь. Но ведь этого теперь мало. Вперед надо, вперед. Неужели ты не хочешь этого понять?»

Так он мысленно спорил с отцом, жестко, сурово спорил, и одновременно жалел его, потому что понимал: пройдет еще несколько лет, и отец станет тормозом. Яков Тихонович не хотел ничего нового, он просто боялся его. Ничего не хотел понять в налаженном механизме своей бригады. Он и на звено согласился, догадывался Иван, со своей целью: пусть поколотятся, отобьют охотку, и больше уже никаких выдумок, пойдет по-старому.

Да, если говорить честно, Яков Тихонович так и думал. На его бригадирском веку было много разных новшеств, если взяться их перечислять, то все он даже и не вспомнит. Сегодня заставляли сеять кукурузу квадратно-гнездовым способом, завтра про это забывали и требовали уже другого. Сначала Яков Тихонович старательно выполнял указания, а потом до него дошло: да ведь эта чехарда никогда не кончится. И, смекнув своим изворотливым мужицким умом, сумел приноровиться. Гидропонную зелень заставляют выращивать? Пожалуйста, вот она, растет в горшочках, для любой комиссии. А уж телят мы по-старому – молочком – будем на ноги ставить. Звено решили создать? Ради бога, пусть попробуют. Набьют шишек – и успокоятся. На следующий год все пойдет по-старому. Главное, чтобы планы были выполнены. Так или эдак, но чтобы были. И если надо, не грех другой раз и схитрить. Все это было устоявшимся, прочным. Поэтому Яков Тихонович никак не мог понять сына, который из этого привычного, устоявшегося хотел выпрыгнуть. Ну и что, если колхоз своими силами не может справиться на уборке? Не одни они бедствуют. Поломки… так без них никакая уборочная не обходится. На то оно и железо, чтобы ломаться. Вот еще про грязь на улицах Иван говорит… Так она испокон веку, грязь, тут, куда от нее денешься. Придет время, может, и асфальт положат.

Раздумывая об этом, Яков Тихонович объезжал свое хозяйство, подстегивал Пентюха, торопясь побывать у комбайнеров. Он уже ожидал там увидеть какую-нибудь неполадку, задержку даже готов был увидеть.

Но увидел совсем иное: мужики работали как одержимые, и работа у них ладилась.

Долго стоял Яков Тихонович возле валка, поглядывал на равномерно ползущие комбайны, прикидывал скошенное в гектарах и начинал ощущать в мощном наступательном движении иную, незнакомую ему силу. Он такой силы не знал. И именно потому, что не знал, пугался. Зачем он тогда будет нужен, незнающий?

Сердце тревожно вздрагивало. И с этой затаенной тревогой Яков Тихонович уехал с поля.

6

Виктор вошел в дом и остолбенел: за столом, напротив матери, сидела Любава. Сидела неестественно прямо, откинув голову, с широко распахнутыми глазами. Ничего не скажешь, подумал Виктор, приятный выдался денек – что ни встреча, то целый спектакль. Настороженно, как чужие, они поздоровались. Мать, медленно поворачиваясь всем телом, смотрела то на сына, то на сноху и мучилась тревожным ожиданием – что будет? Она уже потеряла надежду помирить их, свыклась и жалела, молила теперь лишь об одном – чтобы хватило у них благоразумия разойтись тихо и без шума.

Большие настольные часы медленно и равномерно отбивали время.

У порога Виктор разделся, прошел к столу и тоже сел напротив Любавы, рядом с матерью. Старался, чтобы каждое движение, каждый шаг были спокойными и уверенными, но получалось плохо – руки заметно вздрагивали, под выбритой кожей бугрились желваки. Он жадно смотрел на лицо Любавы, пытаясь отыскать в нем перемены. И находил. Спокойная решительность была на лице у Любавы, такое выражение бывает у человека, который долго топтался перед препятствием, но вот наконец насмелился и перемахнул через него.

– Ну? – сказал он, и так много вложил в это короткое «ну», что мать тревожно вскинулась. Виктор вдруг поймал себя на том, что у него мелко вздрагивают колени, как от страха. Но страха он не испытывал. В нем поднималась тягучая, горячая волна желания: схватить Любаву на руки, прижать к себе, чтобы разом почувствовать ее тело, его незабытый свежий запах. Только в эту минуту понял, как тяжело соскучился по Любаве. Нет, что ни говори, а он ее по-своему любил. Но встать сейчас, подхватить ее на руки не мог. Мелькнула даже досада на мать – могла бы выйти. Нет, совсем не то… Душил желание, и на смену ему приходила, заполняла сердце до отказа холодная злость.

– Ну? – еще раз повторил он, и в этот раз голос прозвучал еще громче и суровей.

Любава, сидевшая все так же неестественно прямо, с откинутой назад головой, вздрогнула. Это «ну» выбивало ее из прежней решимости. И она, как прежде, заколебалась под напором Виктора, под его режущим взглядом. Он всегда надвигался на нее, как трактор, и, как трактор, не замечая, подминает под себя молоденькие деревца, так и Виктор, не обращая внимания, подминал ее слабое сопротивление. Еще минута-другая, и, если продлится тяжелое ожидание ответа, она не выдержит и расплачется. Тогда – конец. Тогда Виктор снова будет вить из нее веревки, тогда на всю жизнь ее подомнут железные гусеницы. Не подчиняться, не бояться – лишь бы только хватило сил. Ей нужно было энергичное движение, движение, рывок, чтобы сбросить с себя старое ожившее наваждение. Любава вскочила со стула. И сверху, глядя Виктору прямо в переносицу – почему-то ей легче было смотреть именно в переносицу, – быстро, срываясь, заговорила:

– Я подаю заявление на развод. Жить с тобой больше не могу и не буду. А почему – ты знаешь сам.

Она хотела сказать не так, хотела сказать по-другому, но с языка срывались первые слова, какие приходили на ум, деревянные, неживые, но она все-таки их сказала. А это – главное. Это – ее победа! Ради своей победы она ждала его, чтобы сказать, чтобы наконец-то выстоять и не уступить. Дело сделано. Не только Виктора, но и саму себя победила сейчас Любава.

Осторожно отодвинув в сторону табуретку, она пошла к порогу, пошла спокойно, словно тугая струна, которая была натянута в ней до звенящего предела, вдруг разом ослабла.

За спиной у нее равномерно и громко отстукивали время настенные часы, потом они с присвистом зашипели и блекло отбили семь вечера.

На крыльце Любава облегченно вздохнула и так же облегченно пошла со двора.

Виктор с матерью по-прежнему рядышком сидели за столом. Губы у Виктора кривились в недоброй усмешке, а мать, облегченно вздохнув, протянула руку и погладила его по плечу.

– Вот и ладно, Витя. Вот и ладно. Ничего.

– Что – ладно?

– Хорошо, говорю, что так, по-мирному.

– Да что – по-мирному?

– Ну, Любу отпустил. Не пожилось – чего уж…

– Не пожилось, не прижилось… Ужинать будем?

Обрадованная мать молодухой выскочила из-за стола, побежала на кухню. Загремела там кастрюлями и чашками, Виктор сидел на прежнем месте не шелохнувшись. Если бы мать смогла прочитать его мысли, она от страха и от предчувствия несчастья завыла бы в голос, но она хлопотала на кухне, радуясь, что все устроилось по-мирному, и не мешала Виктору думать. А он, стараясь не показать своего возбуждения, своей нервной лихорадки, обещал: «Ну уж нет, Любовь Васильевна, так просто ты от меня не ускачешь. Я вам создам уют…»

7

Иван знал, что это случится. Был готов. Не удивился, когда в темноте переулка, неожиданно отделившись от изгороди, ему преградил дорогу человек. Свет фонаря сюда не доставал, но и в темноте он сразу узнал, что дорогу ему преградил Виктор Бояринцев.

Они стояли теперь друг перед другом, и оба напряженно молчали.

Драки, если она случится, Иван не боялся. Ему было страшно за другое – неужели они сейчас на кулаках будут решать судьбу Любавы? Виделось ему в этом что-то постыдное для нее.

Молчание затягивалось и становилось зловещим.

Виктор хотел напугать Ивана. Больше он ничего не желал. Вечером, выходя из дома, захватил самодельный нож с выкидывающимся лезвием. Держал его сейчас в кармане, крепко обхватив потными пальцами наборную плексигласовую ручку. Вот выдернет, нажмет на кнопку, и блестящее тонкое лезвие выскочит перед самым носом Ивана, тот испуганно отшатнется… Нет, Виктор не собирался пускать свой нож в дело, ему нужно было иное: напугать Ивана, слышать от него трусливые слова, услышать, что он отказывается от Любавы. Больше ему ничего не надо. Он пойдет к ней и расскажет, что здесь произошло, и еще раз убедится, что у всех людей есть двойное дно, что ради самих себя они готовы на все.

Плоская ручка лежала в ладони, как влитая. Они с Иваном примерно одного роста, и лезвие сверкнет прямо у него перед глазами.

Но до этого момента надо было еще что-то сказать. Виктор напрягался и не мог найти подходящих слов, только выдохнул по привычке короткое и властное:

– Ну?!

Иван увидел, что одна рука Виктора спрятана в кармане, и, странное дело, не испытал ни страха, ни даже простого чувства опасности. Глупость, подумал он, разве можно что-нибудь решить таким способом?

– Да не прячь, доставай свой ножик, что ты его в кармане держишь. Только учти – ничего не изменится.

Виктор хрипло спросил:

– Не боишься?

– Нет. Это тебе надо бояться. За самого себя.

Голос у Ивана был усталый, и нотки страха не сквозило в нем. Он был уверен в своей правоте и стоял на ней прочно, надежно. У Виктора такой правоты, полной и безоговорочной, не было.

Его вела только злость, но и сейчас она давала сбой, прибуксовывала.

Виктор медленно разжал крепко сведенные пальцы, оставил нож в кармане и вытащил руку.

– Все равно я тебя где-нибудь достану. Вот увидишь – достану.

Резко повернулся и пошел прочь по темному переулку.

8

Один день цеплялся за другой, и они скользили в прозрачной синеве, под ярким, но уже слабо греющим солнцем. Жатва перевалила зенит и уже двигалась к своему концу и требовала работать быстрей, быстрей и еще быстрей.

Отложив в сторону отвертку, Виктор вытер руки, измазанные в машинном масле, еще раз со всех сторон оглядел зерносушилку и включил рубильник. Зерносушилка дробно, по-рабочему, задрожала, и скоро от нее пошел ощутимый жар.

Под навес заглянул Яков Тихонович, окинул взглядом гудящий механизм, довольно кивнул и вышел. На Виктора даже не взглянул. Он вообще не замечал его все три дня, как будто на току и не существовало нового электрика.

Яков Тихонович тяжело переживал свое поражение. Виктор, как он узнал, съездил к председателю и там ему все выложил: Завьялов не хочет брать на работу. Но ведь он, Виктор Бояринцев, уже понес наказание, и нельзя за один проступок отвечать всю жизнь. Виктор умел, при надобности, говорить долго и обстоятельно, правда, председатель, которого на части разрывали телефонные звонки, не дослушал.

– Вы извините, Бояринцев, видите, я в запарке. А работа будет. Электриком на ток пойдете? Согласны?

Виктор кивнул и, успокоенный, направился домой.

Яков Тихонович долго ругался с председателем по телефону, кричал, что такие, как Бояринцев, ему на дух не нужны. Председатель внимательно выслушал и приказал определить Виктора на ток электриком.

– Есть, Яков Тихонович, законы, и их надо выполнять. А людей мы должны воспитывать.

– Вот приезжай сам и воспитывай! – разозлился Яков Тихонович и бросил трубку. Пошумел, пошумел, но – деваться некуда – выполнил приказание.

Третий день Виктор аккуратно рано утром приходил на ток, чинил и приглядывал за электрохозяйством, а сегодня его разбудили ночью – сломалась сушилка. Ни слова не говоря, он оделся, и вот через час механизм работает, и высокий сухой голос мотора вливается в общий гул тока, не отдыхающего даже и сейчас, ночью.

Виктор вышел из-под навеса и закурил, оглядывая большую асфальтовую площадку, заваленную зерном и освещенную ярким светом больших фонарей. Шумели погрузчики, закидывая на черных спинах своих транспортеров зерно в кузова машин, суетились люди с широкими деревянными лопатами в руках, и их лица в свете фонарей казались неестественно белыми, словно неживыми, а все вместе – машины, погрузчики, горы хлеба и суетящиеся люди, – все это было похоже на развороченный, тревожный муравейник.

– Эй, Бояринцев! – вдруг услышал он веселый, озорной голос. – Большим начальником стал? Давай бери лопату, помогай!

Кричала Ольга Огурцова. Виктор увидел ее и удивился: почему здесь сегодня доярки? Значит, догадался, устроили что-то типа ночного субботника… значит, где-то здесь и Любава должна быть.

Он не ошибся. Яков Тихонович, когда комбайнеры закончили работать, решил вывезти скопившийся хлеб на элеватор. Машины были, он сам пошел по дворам, уговорил женщин, и на току в полночь кипела работа.

Под навесом Виктор отыскал деревянную лопату с ровной гладкой ручкой и пристроился к крайнему погрузчику, возле которого работала Ольга. Кидал зерно, что-то отвечал на задирки женщин, а сам, поворачиваясь к погрузчику то одним, то другим боком, старательно искал глазами Любаву. Она была нужна ему, нужна именно сейчас, этой суматошной ночью. Увидел внезапно, совсем рядом. Машинально подгребал лопатой зерно, а сам не отрывая глаз смотрел на толстую тугую косу, вздрагивающую на синей нейлоновой куртке.

Любава спиной почувствовала прожигающий взгляд, оперлась на лопату, медленно выпрямилась и медленно обернулась, отыскивая – кто так глядел на нее? Отыскала, несколько секунд, замерев, они смотрели друг на друга. Виктор словно завороженный вскинул лопату на плечо, подошел ко второму погрузчику, встал рядом с Любавой. Люди, занятые делом, уставшие после рабочего дня, даже и не заметили этого перемещения, а Виктору и Любаве казалось, что на них все смотрят.

Машины уходили одна за другой. Горы зерна оседали на глазах. Удачная добрая работа прибавляла людям сил, не видно, но крепко соединяла их вместе. Она захватила и Виктора. Без устали накидывая лопатой зерно, он взглядывал на Любаву, видел ее лицо, чуть блестящую толстую косу, капельку пота на лбу, и ему хотелось, чтобы это продолжалось как можно дольше, без конца, всю жизнь. Он никому сейчас не завидовал, ни к кому не испытывал злости, ровное и тихое спокойствие были на душе, полное согласие между желаниями и тем, что есть на самом деле. В какой-то момент ему даже поверилось: а ведь ничего не было, еще совершенно ничего не было: ни пяти лет жизни с Любавой, ни березового колка с мешками, ни драки с Иваном, ни темного года, проведенного в бараке с махорочным запахом, – еще только самое начало. Эта вот ночь, согласная с душой работа, и Любава, которая находится совсем рядом, стоит только протянуть руку – и можно дотронуться до прохлады куртки или стереть со лба капельку пота, которая никак не может скатиться.

И еще поверилось ему: уйдут последние машины, затихнет ток, они с Любавой поставят под навес лопаты и пойдут домой. Или торопливо, чтобы обогнать горластых баб, или медленно, чтобы отстать от них, чтобы остаться вдвоем, чтобы наступил тот счастливый час, когда никакой посторонний не нужен, когда…

– Все! – громко закричала Ольга Огурцова, выпрямляясь и вскидывая лопату на ядреное плечо. – Все, Яков Тихонович. Спецзадание твое выполнили, давай награду.

Последняя машина, осторожно и тяжело покачиваясь, выползала с тока, на прощание блекло подмигивала красными габаритами. Выключили зернопогрузчики, непрерывный тугой гул стихал, и только сушилка еще подавала свой надсадный и сухой голос.

– Милые вы мои бабоньки! – отвечал Яков Тихонович, картинно прижимая руку к сердцу. – Дайте только с уборкой расплеваться, потом я каждую лично отблагодарю.

– Натурой, что ли? – озорно выкрикнула какая-то пожилая женщина.

– А что? Будет надобность – обращайтесь…

И пошла-поехала стремительная, с неприличными намеками, перепалка про коня, который борозды не портит, но и пашет мелковато, а еще про кума, которому кума говорила, что если бы я знала, что ты такой, то я бы и не мерзла… Случается иногда среди женщин такая минута, нападает на них игривость, они отдаются ей, как дети, без остатка, и горе тому, кто попытается соперничать – забьют, заклюют. Яков Тихонович только руками замахал и юркнул, провожаемый дружным хохотом, под навес.

Составив в кучу лопаты, женщины быстро ушли – поспать надо успеть, завтра опять день и привычные хлопоты. Но сегодня еще оставалась минута, хорошая, светлая минута бабьего единения, не хотелось ее растратить просто так, бездумно. И тогда грянули они на подходе к деревне дружную песню про вызревшую калину и про вызнанный неверный характер миленочка.

Яков Тихонович вздрогнул под навесом, когда услышал песню, привстал и вышел оттуда, чтобы лучше разобрать знакомые слова – очень уж Галина ее любила – и простенькую, нехитрую мелодию. Давно, давно уже не поют вот так в деревне, собираясь на работу или возвращаясь с нее, разве только на гулянках, после третьей, затянут. А почему не поют? – спросил самого себя Яков Тихонович и растерялся от неожиданно пришедшего к нему ответа. Может, потому и не поют, что редко стали испытывать согласие и радость общего дела. Тянут каждый под свой куст. Может, и прав Иван, колотясь со своим звеном, пытаясь сделать из него одно целое?

И опять раздумья, как все чаще стало случаться с ним в последнее время, одолели Якова Тихоновича. Неужели он не может поймать за хвост нынешнюю жизнь и разглядеть ее во всех подробностях? Опять возникали перед ним то Иван, то Виктор Бояринцев, то почерневшие затесы березок. Все эти дни, приезжая на ток и наблюдая за Виктором, за его работой, Яков Тихонович не раз думал: «Вот же, стервец, руки золотые и голова светлая!» И в то же время постоянно боялся, ожидая от него какого-нибудь выверта. Не было надежды. Вот хоть убей Якова Тихоновича на месте, не было у него надежды, простой и основательной, на Виктора Бояринцева. Казался он ему временным человеком. Это как одуванчик, что стоит на толстой сочной ножке, радует глаз, пока тихая погода, а чуть дунет ветерок, и разлетелась аккуратная кудрявая головка на все четыре стороны – поминай как звали, ни собрать, ни разыскать.

Чем больше маялся он нелегкими думами, тем чаще и каждый раз ярче и четче возникали в памяти аккуратно затесанные комельки берез. Корни… Корней-то не было. Высохли без них березки, ненадежно стояли, шатко. Но ведь прежде чем Бояринцев стал рубить корни березок, кто-то отрубил, еще раньше, корни у него самого в душе… догадался Яков Тихонович, что где-то близко разгадка, что он уже вплотную подступил к ней.

А Виктор Бояринцев, отстав от женщин, с которыми была и Любава, шел следом за ними. Дождался конца песни, дождался, когда тесная кучка распалась и все разошлись по домам. Ему повезло: у Любавы не оказалось попутчиц. Она одна торопилась по темному переулку к дому бабы Нюры. Виктор без труда догнал, пошел рядом. Любава вздрогнула, отшатнулась, заторопилась еще сильнее, но ее мелкий и дробный шаг не мог сравниться с шагом Виктора, широким, размашистым. И они шли рядом. Ни единого слова. Кончился деревянный тротуар, влажная трава приглушила звуки, и они по-особому чутко и явственно различили тяжелое, напряженное дыхание друг друга. Виктор опередил Любаву и спиной крепко придавил калитку.

– Пусти.

Он молчал и стоял на прежнем месте.

– Пусти. Я все сказала.

Виктор не знал, что ему говорить. Понимал только – больше такого случая судьба ему не отпустит, и, понимая, безнадежно и отчаянно ахнув, резко, словно ему подсекли ноги, встал на колени. Любава испуганно шарахнулась. А Виктор продолжал стоять, подняв вверх голову. В Любаве искал он сейчас защиту от самого себя, только с ней, когда она рядом, он смог бы вычерпать из себя эту муть. Только с ней. Должна же она понять, не глухая ведь! Ему хотелось кричать, но, стиснув зубы, так, что закаменели желваки, он продолжал стоять на коленях.

Любава его понимала до последней капельки. Знала, что только она сможет вылечить этого человека, поставить его на ноги, и потребуется от нее совсем немного, малость – быть рядом. Ах, если бы раньше… А теперь поздно. Поздно и бесполезно бежать за ушедшим поездом, только зря потратишь силы и разобьешь в кровь коленки, запнувшись о шпалу. Нет. Она боком, быстро, стараясь не задеть Виктора, проскользнула в калитку, и он услышал лишь мягкий стук резиновых сапожек на крыльце да звяк замка.

Медленно и тяжело поднимался Виктор с коленей, словно постарел сразу на несколько лет. Поднялся, старательно отряхнул брюки, сказал то ли самому себе, то ли Любаве вдогонку:

– Зря…

Глава девятая

1

Комбайн задрал подборщик, круто развернулся, сдал назад и оказался один на один с длинным извилистым валком, последним валком на большом поле, раскинувшемся от трассы до старых развесистых берез на берегу реки. Еще недавно оно пугало размерами, работой, а сейчас, пустое, поникшее, было милее милого. Убранное поле, которое завтра начнут пластать плуги.

Валька был горд. Именно ему на этом поле выпал последний валок. Знал, что из темноты на него смотрят Иван, Огурец, Федор, но не испытывал волнения, не боялся, что в чем-то оплошает. В последние дни его постоянная боязнь прошла, и не заметил, когда и где растерял ее. Просто было дело, и он приноровился его выполнять. А ведь совсем недавно он думал, что настоящее дело обошло его стороной. Теперь об этом смешно было вспоминать. Не обошло, а нашло его. Вот он, Валька Нифонтов, неполных девятнадцати лет, заканчивает убирать огромное хлебное поле. Зерно, которое он выгрузил из бункера своего комбайна, теперь уже на элеваторе, а дальше у него начнется длинная дорога, может, по всей стране. И будут есть хлеб, выращенный у Белой речки, самые разные люди, они никогда не узнают о Вальке Нифонтове, но он-то знает, что они все едят хлеб, который он убирал.

Вальке хотелось запеть. Но он сдержал себя. Опустил подборщик, двинул комбайн вперед. Густые короткие тени испуганно шарахнулись и исчезли. Через несколько минут валка на земле уже не было. Поле убрано. Валька осторожно направил комбайн к другому краю, где мутно виднелись очертания еще трех комбайнов и людей возле них.

После многочасовой тряски и грохота, после пыли, которая над тобой и перед тобой каждую минуту, твердая, недрожащая земля, прохладный и свежий воздух казались нереальными.

Валька спустился с мостика, глубоко вздохнул и неуверенно пошел по земле. Она под ним качалась.

– Ты что, Валька, так бредешь? Укачало? – Федор гулко хохотнул.

– Да, есть немного, – Валька улыбнулся.

– Ну, мужики, от лица службы объявляю благодарность. – Голос у Ивана чуть дрогнул и выдал волнение. Он и в самом деле волновался сейчас. Знал: за последние дни они вместе перешли какую-то очень важную черту, наконец-то перешагнули ее, и там, за этой чертой, они уже не каждый по себе, а стали одним целым. И хотя внешне это абсолютно ни в чем не выражалось, тем не менее такое объединение произошло. Случилось. А дальше будет легче. Главное – они одержали победу, прежде всего над собой, доказали, что могут быть хозяевами на своей земле, могут обходиться без помощников. Оставшийся хлеб – еще одно большое поле – они уберут сами. Теперь у них хватит сил и умения.

Со спокойной душой уезжал Иван на этот раз домой и без слов, ни у кого ни о чем не спрашивая, знал, что так же, со спокойной душой, уезжают сегодня и мужики.

2

Хлеб шел влажный, тяжелый. Когда его высыпали из кузовов, он не шуршал, а глухо бухал. Бурты росли. До отказа заполняли асфальтовую площадку. Вывозить зерно на элеватор не успевали. Яков Тихонович теперь пропадал на току. Торопил людей, торопился сам, иногда брался за лопату, чтобы помочь женщинам, и через каждый час закатывал рукав пиджака, совал растопыренную пятерню в глубину бурта. Шевелил в его нутре пальцами, пытаясь определить – не загорелось ли? Но зерно пока еще было прохладным, только в некоторых местах начинало уже отдавать ощутимую теплоту. Поймав, уловив эту теплоту, Яков Тихонович еще быстрее начинал бегать, громче шуметь и грознее отдавать приказания.

Здесь, на току, когда он присел перекурить под дощатым навесом, его и разыскал Евсей Николаевич. Старик был так взволнован, что не шел, а потешно, припадая сразу на обе ноги, пытался бежать. Обессиленно опустился на лавку, вытер потный лоб, едва отпыхался.

– Во, дожился, голова впереди, а задний мост сзади, – горько пожаловался он Якову Тихоновичу, – думал, не застану.

– Что за пожар?

– Из района приехали. Тебя ищут, в конторе там. Я краем уха слышал. Нехорошее дело, Яша, расценки приехали резать. Говорят, у ребят помногу выходит. Держись, Яша, отступишь – под корень ребят рубанешь.

Яков Тихонович уже предчувствовал неприятность, поспешил в контору.

В его маленьком прокуренном кабинетике, настежь распахнув окна, сидели главный экономист сельхозуправления Зырянов, сухощавый, угрюмоватого вида мужик лет под сорок, и молоденькая девчушка, которую Яков Тихонович не знал, – видно помощница. Бухгалтерша бригады уже выложила перед ними нужные бумаги и документы. Зырянов вместе со своей помощницей их читали, время от времени что-то подсчитывали на своих калькуляторах, негромко переговаривались и согласно кивали головами.

Якова Тихоновича они не заметили. Он вошел, остановился у порога, несколько минут молча смотрел на них, потом негромко кашлянул.

– О, вот и хозяин. – Зырянов быстро поднялся из-за стола, поспешил навстречу. – Яков Тихонович, чтобы время не терять, мы тут без вас начали, да практически уже и закончили. Надо только кое-что уточнить.

Яков Тихонович прошел к столу, хотел закурить, но покосился на помощницу и передумал. С тревогой ждал, что они ему будут говорить.

Зырянов извинился, попросил чуть подождать и, торопливо нажимая разноцветные клавиши своей машинки одной рукой, другой четко писал на бумажке колонку цифр. Потом подвел жирную черту и вывел итог – четырехзначную цифру. Листок пододвинул Якову Тихоновичу.

– Вот средняя зарплата членов вашего звена. Боюсь, что к концу уборки она еще подскочит.

– Ну и что?

– Как что? Яков Тихонович! – Зырянов соскочил со стула и нервно заходил по кабинету. – Да не имеем мы права выплачивать такие суммы! Понимаете, если мы выплатим, завтра об этом будет известно в соседнем колхозе, и в пятом, десятом. И все тоже будут требовать. Нельзя развращать людей большими деньгами, нельзя.

– Погоди, не пойму я. – Яков Тихонович действительно ничего не понимал. – Что, незаконно начислили?

– Да нет! – Зырянов поморщился, сердясь за его непонятливость. – Сумма! Вы видите, какая сумма?! И это одному!

Помощница тоже закончила считать, сложила бумаги и теперь, позевывая, смотрела в окно. Видно, происходящее было ей скучно и неинтересно. Прикрыв пухлой ладошкой очередной зевок, она вдруг спросила:

– Скажите, а у вас гуся можно купить? Мне гусь нужен на день рождения…

– Люда! – сердито оборвал ее Зырянов.

– Молчу, молчу.

И она снова стала смотреть в окно.

– Как я понял, – кашлянул Яков Тихонович, – все законно. А раз законно – надо платить.

– Вот здесь вы и ошибаетесь! Глубоко ошибаетесь! Надо просто по-другому все подсчитать. Все, что касается доплат… Вот смотрите… – Зырянов присел сбоку Якова Тихоновича, подвинул поближе к себе бумаги и стал быстро, торопливо сыпать цифрами. Яков Тихонович никак не мог вникнуть в их суть. Только туговато соображал: такой выработки в районе на один комбайн, какая получилась в звене, никогда не было. И в районе этой выработки просто-напросто испугались, точнее, не самой выработки, а зарплаты. Нарушались какие-то инструкции, нарушался установленный порядок. Теперь, задним числом, чтобы привести дело в обычное и спокойное русло, торопятся переверстать по-иному, в сторону уменьшения. И еще думал вот о чем: в прошлом году в отделении, вместе с помощниками, на комбайнах работало восемь человек, в два раза больше. Общая сумма заработка была выше, чем сейчас у четверых, – выходит, экономия. Про это он попытался сказать Зырянову, но тот его перебил:

– Яков Тихонович, я еще раз вам популярно объясняю…

И снова стал сыпать цифрами, каждую из них словно подтверждая резким стуком авторучки по столу. Яков Тихонович перед этим напором терялся. Не мог весомо возражать, потому что запутывался в бесконечной цифири, беспомощно плавал в ней и никак не мог найти твердую опору. Зырянов подминал его под себя. Яков Тихонович сдался, уже не пытаясь что-то понять и в чем-то разобраться, только отстраненно и горько думал: «Не с моими коридорами тут… Хорошо было раньше – трудодни: поставил палочку, и все ясно. Нет, не с моими коридорами…»

Соглашаясь сам с собой, Яков Тихонович кивнул головой, а Зырянов понял так, что он согласился с ним, перестал сыпать цифрами и постукивать авторучкой по столу. Замолчал. Ему надо было убедить Якова Тихоновича, чтобы потом можно было и на него сослаться: вот, дескать, мнение бригадира…

– Яков Тихонович, – снова спросила помощница Люда, – а где все-таки можно у вас гуся купить?

– Гуся-то? Да вон пятый дом по порядку, по левой стороне. Спросите, может, продадут.

Зырянов вместе со своей помощницей скоро уехали, как они объяснили, им надо было побывать на центральной усадьбе. Яков Тихонович их проводил, вернулся в контору, плотно закрыл двери и долго сидел так, невесело размышляя.

Тут его и застал звонок председателя колхоза.

– Яков Тихонович, что вы говорили Зырянову?

– Да почти ничего и не говорил.

В трубке было слышно, как Веня тяжело дышит.

– Яков Тихонович, извините, но вы спороли несусветную дурость. Почему вы согласились с Зыряновым? Вы что думаете? Ведь мы же звено на корню подрубим! Нам тогда цена будет – копейка в базарный день. Очень вас прошу – о разговоре с Зыряновым никто из звена знать не должен. Ни один человек! Ясно? Хоть это вы себе, пожалуйста, уясните.

Говорил Веня жестко, напористо, как он еще ни разу не разговаривал с Яковом Тихоновичем. Тот растерялся. Осторожно положил трубку, сел в кошевку и поехал на ток. Надо было еще сегодня изловчиться и выкинуть хлеб на элеватор, ехал знакомой дорогой, смотрел на нее, а на душе было пусто и больно.

3

Островерхие макушки крапивы торчали густо, одна к одной. Там, где они торчали, посреди улицы зияла прореха. Справа – дом и слева – дом, а между ними остров крапивы. Проклятая, живучая трава, вечно ищущая бросовую, необихоженную землю. Найдет, вцепится, и гонит, гонит в рост, ни тля, ни засуха ей не помеха. Даже теперь, осенью, была она еще крепкой и кусала без жалости.

Мария ломала иногда свой порядок, не обходила деревню, а вытаптывала крапиву, кулигу за кулигой, – сколько хватало сил и времени. Давила ногами на влажные стебли, вминала их в землю, слышала жирный хруст и торопилась. Под ноги попадали обломки кирпича, деревянные гнилушки, гвозди, изъеденные ржавчиной, – крохи, жалкие останки веселого крепкого дома, стоявшего когда-то на этом месте. Мария его помнит. Она все помнит.

…Стук молотка летел над избами, над заборами, над банями и поленницами – над всей деревней, которая затаилась и притихла, как живой человек, и, как живой человек, напряженно вслушивалась. А в звенящей тишине мартовского утра властвовал только один звук: по-кладбищенски тоскливый звук молотка. Он раздавался глухо, нервно, вгонял в податливое дерево острые железные гвозди и захлебывался от своей спешки, промахиваясь и стукая иногда вхолостую. Так торопятся забить гроб с покойником, чтобы закончить скорее печальный, рвущий душу обряд. По одному, по двое подходили люди, останавливались против дома Петра Зулина. Молчали, смотрели, как хозяин досками крест-накрест забивает окна. Затейливо вырезанные наличники с белыми цветочками и голубками, крепкие, ладно подогнанные бревна, не тронутые еще ни одной трещиной, веселый, тоже резной, карниз и деревянная вертушка на крыше – все было живым и радовало глаз. Но радовало последние минуты. Крест-накрест ложились серые доски, влезали в дерево острые гвозди, и дом на глазах становился незрячим, старым и брошенным. Было ясно, что без живого духа, без хозяйского догляда, жизнь ему отмерена короткая. По счету это был двенадцатый дом – первые начали заколачивать по осени, когда управились с огородами. Тогда же закрыли медпункт. Теперь, ходили слухи, на очереди школа, а там, по всему видно, доберутся и до магазина.

– Непроспективные мы, на обочине. Вот теперь на проспект будем выбираться, – тихо вздохнул кто-то из толпы.

Мария слышала этот голос. Слышала и думала, что мечта ее, выстраданная и давняя, как тяжелая дорога, отодвигается и уходит в необозримую, невидимую глазом даль. Долгие-долгие годы она мечтала: вот кончатся и голодные и холодные времена, и уже ничто не вытолкнет жителей из деревни. Ведь издавна гнали с родной земли голодуха, нужда, война. А теперь ничего этого не было – сыты, одеты, обуты, война не грохочет и не гонит никто. Но зато нет главного – будущего деревни, на которой поставили крест. И уходит народ, так густо уходит, как еще никогда не уходил. Никогда еще не была Белая речка под такой угрозой – остаться без жителей, развалиться и загинуть в крапивном засилье.

С тревогой и молчанием ждала Мария – что же дальше?

Петр Зулин вбил последний гвоздь. Подергал доску – прочно ли? – сунул молоток в карман фуфайки и пошел к людям. Глаза диковато сверкали. Закрыл за собой калитку, глянул в дальний конец переулка, где стояли две машины, загруженные домашним скарбом, и дернул черноволосой, цыганистой головой, словно хотел стряхнуть наваждение.

Рвалось у Петра сердце, и рвалось оно у Марии. Хозяин, настоящий хозяин, каких она всегда любила и ценила, уезжал из деревни. Он еще раз дернул головой и через силу выдавил:

– Ну вот, соседи… чего теперь… прощевайте…

– Господи! – со слезой отозвался ему женский голос. – Высохнет наша речка, совсем высохнет!

Все. Теперь надо повернуться, идти к машинам, садиться в кабину и ехать. Но Петр, расставив ноги в блестящих от солидола сапогах, чего-то еще ждал, что-то ему еще нужно было. И тут подошел Яков Тихонович. Вот что надо! Выкричать, выплеснуть обиду и злость.

– Что, Яков Тихонович, уговаривать?! Где оно, твое обещанье? Профукали деревню, мать вашу так!

Петр кричал, что не верит больше обещаниям, что больше его здесь никто не удержит, что плевал он на все и пусть теперь дураков ищут в другом месте. Яков Тихонович молча и виновато слушал. Нечего ему было ответить. Не только Петру, у которого была больная жена, всем обещал, что медпункт не закроют и школу с магазином не тронут. Закрыли и тронуть собираются – он уже знал. Потому и молчал. А Мария не уставая просила его: «Яша, придумай, помоги, не дай пропасть Белой речке! На тебя надеюсь! Неужели ничего нельзя сделать, Яша?!»

Опустив голову, Яков Тихонович побрел прочь. В эту минуту Марии показалось, что не Яков Тихонович, а ее надежда уходит, опустив голову, оставляя после себя пустоту и уныние.

Петр Зулин подался в другую сторону. Железно хлопнула дверца кабины, загудели моторы, машины тронулись. Над дальним увалом вставало солнце. Один его луч упал на уголок зеркала, с которого сползла старая тряпка, отскочил веселым пятном на крышу заколоченного дома и, пока ехали машины по переулку, пятно неторопливо скользило по серому шиферу, а потом сорвалось и исчезло.

И снова притихла, насторожилась деревня, цепче вцепились в землю оставшиеся дома, глухая тишина и пустота властвовали сейчас над ней.

…Крапива сопротивлялась, выгибалась поломанными стеблями, пыталась подняться. Но Мария поворачивала, опять торила одну тропинку за другой, жестче, надежней переламывала стебли и листья. Запоздала она нынче – вызрели семена. Ничего, вернется весной, вытопчет свежую поросль. Но больше всего надеялась Мария на будущего хозяина. Верила, что он придет сюда, привезет свежие сосновые бревна или гладкие тяжелые кирпичи. Застучит топор или зазвякает мастерок, и начнут расти, подниматься стены. Тогда крапива сама уползет, исчезнет. Не любит она тех мест, где появляются новые дома.

Мария остановилась передохнуть, тяжелой рукой откинула с лица белую прядь и снова задумалась, ее опять потянуло назад, в прошлое… Якова Тихоновича выслушивали, кивали головами, иногда понимающе, иногда снисходительно улыбались и в конце концов вежливо выпроваживали из кабинетов, давая понять, что дело идет так, как надо, как и задумано, а если проще и яснее – Белой речке пришел каюк. Яков Тихонович не понимал и не соглашался. Мария издали наблюдала за ним, видела его хождения по кабинетам и боялась только одного – лишь бы он не махнул рукой и не отступился.

Яков Тихонович, поиздержавшись в городе, вернулся без копейки в кармане, так и не найдя поддержки. Но зато он привез с собой злость, холодную, расчетливую злость.

Дома уехавших стояли заколоченными и безобразили лицо деревни, как бельма. Покупателей на них не находилось. Яков Тихонович списался с хозяевами, разыскал покупателей – какой-то дачный кооператив – и решил биться до последнего. Если даже все уедут, он останется здесь один. Останется и будет жить на развалинах деревни, которую не смог сберечь.

Когда понаехали в Белую речку шустрые, ловкие городские мужики, когда они сноровисто и со знанием дела взялись ломать дома и грузить бревна на лесовозы, в деревне с людьми случилось неожиданное, но именно на эту неожиданность и рассчитывал Яков Тихонович. Не сговариваясь, без собраний и речей, каждый для себя в отдельности, а значит, и все вместе, решили – держаться за землю. Не уезжать, не бросать ее, а она не выдаст. Ни одна семья больше не тронулась с места. Люди поверили, что все зависит от них. И оказались правы. Оказалось, что судьбу деревни могут решать не только люди, сидящие над ними в кабинетах, но и сами жители. В районе и области для их писем заводили специальные папки, а белореченцы не уставая били и били в колокола. И их услышали. Оставили на месте школу и магазин, снова открыли медпункт, потом, когда пришло время, начали строить новые дома, столовую и ферму.

…Крапива была вытоптана. Ноги горели. Мария отошла в сторону и остудила их в холодной росной траве. Еще раз оглядела прореху, зияющую в улице, и опять увидела дом с белыми цветочками и голубками на наличниках. И еще хозяина. Цыганистого, горячего Петра Зулина с его диковатым взглядом и крепким шагом чуть кривоватых ног. Где он теперь? Бывший тракторист и отменный плотник. Да вот же он! В недавно полученной квартире, уютной, им самим обихоженной, он сидит в кресле перед телевизором, а на коленях у него первый внук. Мальчонка – вылитый дед. Чернявый, остроглазый. Не дает смотреть телевизор, дергает за рукав.

– Дед, а вот когда ты маленький был, во что играли?

– Да ведь рассказывал.

– А я еще хочу.

– Ну, лотки делали. Плаха толстая, а к ней руль, сиденье – все чин чинарем, а потом плаху навозом обмазал, на морозе водой облил, как только застыло – так и езжай.

– А плаха – это что такое? А навоз?

Петр терпеливо объясняет и про плаху, и про навоз, смотрит в окно на высокие яркие многоэтажки и хмурится. Страшно хочется ему сейчас взять топор и смастерить для внука лоток. Но не в квартире же. Да и навозу где найдешь? Никому, даже жене, не признается он, что мается душа и просится обратно. От хорошей работы, где его ценят и разве что на божницу не сажают, от уютной просторной квартиры, от доброй зарплаты. Петр сердится. Ну, чего надо, какого еще? Живи, радуйся. Нет ведь. Точит, точит непонятная тоска. Хоть бы утро скорее да на работу, там он обо всем забывает, там ни тоски, ни сомнений – работа. Работу он за радость любит.

…Мария уходила от того места, где когда-то стоял дом Петра Зулина, уходила и оглядывалась, видела в деревенской улице пробитую брешь. Ей казалось, что вся Белая речка пробита такими дырами и за каждым пустым местом – мужик, хозяин, переселившийся в дальние края. Тот самый, которого не хватает сейчас в деревне. Того же Петра Зулина. Вот кто был бы первым помощником Ивану, вот на кого бы он мог опереться…

Отрываясь взглядом от поляны с вытоптанной крапивой, Мария смотрела вперед и надеялась только на одно – должны же когда-то поумнеть люди, от своих и чужих неверных шагов. Пришло время, пора умнеть…

4

«А все-таки мы сами. И лучше. Да, лучше, чем раньше». Время от времени Иван повторял эти слова, и незнакомая гордость возникала в душе. Совсем не та, которую он испытывал раньше за самого себя, теперь она была иная – за всех сразу: за Вальку, за Огурца, за Федора, с которым по-прежнему было нелегко разговаривать, если упирался во что-то свое, решенное.

«А все-таки мы сами, сами». Стучала и не затихала в груди Ивана гордость. Она стучала еще и потому, что сегодня с утра он проехал по убранным полям. Ходил по краям, на мотоцикле заезжал в середину и не видел огрехов: рассыпанного зерна, нескошенных кулижек, разбросанных куч соломы. Этот порядок остался после них. «Значит, можем», – уже в который раз твердил он.

Едва уходили комбайны, на убранных полях появлялись тракторы со стогометами и с плугами, вырастали рыжие скирды, и земля, переворачиваясь нарезанными пластами, из светло-золотистой становилась аспидно-черной. Но это там, за спиной, а здесь пока стояла стеной пшеница и было ее еще много. В последние дни снова установилась добрая погода. Поле было чистым, и хлеб убирали напрямую.

В самом дальнем конце загонки стоял Валькин комбайн. Хозяин нетерпеливо суетился на мостике и прикладывал козырьком ладони ко лбу. Высматривал – не запылит ли на дороге грузовик. Ивану тоже пришлось тормозить – бункер был под завязку. Минут через двадцать встали комбайны Федора и Огурца.

Пользуясь передышкой, Валька взялся прикручивать изолентой чуть покривившийся красный флажок. Недавно такие флажки затрепыхались на всех четырех комбайнах, но, кажется, никто не был рад так, как Валька. Флажок он перекручивал уже в третий раз. Огурец с Федором незлобиво над ним посмеивались, он молча выслушивал и улыбался своей тихой, смущенной улыбкой.

Валька прочно залепил конец изоленты, спустился с мостика и, довольный, поглядел вверх – вьется, трепыхается на свежем ветру алый огонек.

«Если бы так же хорошо было все остальное», – невесело подумал Валька. Дома было плохо. Анна Акимовна никак не могла успокоиться, написала старшему сыну письмо, и тот в скором времени пообещался приехать. Отписывая матери об этой новости, он сделал специально для брата приписку: «Ты, парень, дурью не майся. Собирай манатки и давай ко мне. Еще спасибо будешь потом говорить. Короче, сам приеду, и обо всем потолкуем».

Но как можно разговаривать на разных языках? Не понимала его мать, а уж про брата и говорить нечего. Кажется, только отец мог понять его, но что отец… Гриша не просыхал уже неделю, куролесил по деревне и домой приползал на четвереньках. Плакал, размазывал по лицу сопли и слезы, жаловался: «Судьба у меня такая… Валька, слышишь, с-судьба у меня не выплясалась…»

С отцом надо было что-то делать. Вчера Валька снова предложил матери отправить его лечиться, но Анна Акимовна разозлилась на него. «На белые простынки! – кричала она. – Таблеточку ему на подносике?! Черта лысого!» Валька смотрел на лицо матери и впервые, стыдясь своей мысли, подумал, что она злая. И свое зло за неудавшуюся жизнь вымещает на отце. Ей жалко саму себя, жалко загубленной молодости, а раз так случилось, должен быть ответчик. И этот ответчик оказался под рукой. Отец… Валька умел понимать других людей, умел понимать чужую боль, и свою мать он тоже понимал, но не мог согласиться с тем, как она смотрит на отца – равнодушно, отстраненно, а тот катится и катится вниз, уже ничего не видя в мутном, хмельном тумане. Горько и больно Вальке, чуть не до слез. Но не хватает у него силы спорить с матерью. И вчера тоже не хватило. Выждав, когда она прокричится и успокоится, Валька спросил, хотел выяснить для себя:

– Мам, а ведь раньше он не был таким. Ты же помнишь?

– Все я забыла, всю память у меня отшибло. Паразит этот последнюю кровь выпил. Всю жизнь он таким был!

Нет, не соглашался Валька. Он ведь помнит. Помнит себя маленьким, а мать и отца еще не старыми. Они втроем сидят на телеге и едут в березовый колок резать ветки на веники. Мать с отцом поют песню, на всю жизнь остались в памяти слова «На муромской дорожке стояли три сосны». Было, было. Солнечный свет сквозь березовые ветки, поскрипыванье телеги, запах терпкого конского пота и безмятежная детская радость, когда он засыпал на теплых коленях матери, а на голове у него лежала шершавая отцовская ладонь. Но это было давно. Образ того отца, поющего вместе с матерью, начинал колебаться, как в тумане, колебаться и уплывать. А на смену ему приходило совсем другое – беззубое, вечно пьяное лицо и хриплый, плаксивый голос: «Судьба у меня такая…» Отец заставляет забыть себя прежнего. Неужели Валька со временем забудет, и неужели он тоже возненавидит его, как и мать. Валька этого не хотел. Он хотел отправить отца лечиться, надеялся… Эха-ха…

А время между тем шло, и машин не было. Огурец выщелкивал из пачки третью папиросу. Федор успел накла́няться, разминая свою широкую поясницу, а воздух над дорогой по-прежнему оставался прозрачным, не замутненным пылью. Иван нетерпеливо топтался на одном месте, сосредоточенно жевал соломинку и сплевывал. Молчаливое беспокойство охватывало всех.

– Слышь, Ваньша, они там, хмыри, спать легли?

– Завалились после обеда, чтобы жирок завязался, – подал голос Федор. – Или в баньку подались, суббота сегодня.

– А может, авария? – скромно предположил Валька.

Так они стояли, переговаривались и смотрели на дорогу, которая была пустой.

– Я поехал, ждите.

Иван стал заводить свой мотоцикл, но тут на своей телеге показался Евсей Николаевич. Кинулись к нему.

– Дед, машины не видел? Куда делись?

– А разве нету? – Евсей Николаевич поморгал глазами, поднял их, вспоминая. – С тока-то они выходили, я видел. Постой, постой, да они ж в деревню повернули, я еще подумал, зачем им туда… Показалось, думаю, за делом.

– Дед, можешь не креститься, тебе не кажется. – Огурец лихо сплюнул под ноги и предложил: – Ваньша, поедем, морды набьем!

– Подожди. Толком можешь?

– Да куда толковей! Генка Великжанин женился, из города вчера приехал. Значит, сегодня свадьбу справляют. Это мы тут передний край грудью держим, а люди…

– Помолчи.

– Да чо молчать, чо молчать-то! Плюнули и поехали. А нам нельзя! Так давай хоть морды набьем!

Федор одной рукой крепко взял Огурца за затылок, другой стянул с головы замасленную кепку и прикрыл ему рот. Подержал мычащего и дергающегося Огурца, потом отпустил.

– Успокоился?

– Ты что, Федор, с коня упал? Лапы-то, чуть не задушил.

– А не суетись.

Иван с угрюмым лицом заводил мотоцикл.

– Уговаривать поехал? – спросил Федор. – Брось. Дохлое дело. Они уж там в угаре, поди.

– Иван, давай я с тобой?

– Да что вы как пацаны! – разозлился Федор. – Начальство есть, оно и разберется. Кому на орехи, кому на шишки.

– Тихоныч-то в район уехал, – вставил Евсей Николаевич. – До обеда еще уехал.

– Приедет – разберется.

– Завтра, а хлеб – вот он, сегодня, вот он стоит!

– Иван, не пори горячку!

Но Иван уже не слышал. Мотоцикл взревел и вылетел на дорогу.

– А обедать-то! – запоздало всполошился Евсей Николаевич.

5

В ограде у Великжаниных шумела свадьба. Во всю мощь орал магнитофон, ему подтягивали нестройными голосами, пахло жареным и пареным. В переулке, недалеко от ограды, стояли две машины. Шоферы были с центральной усадьбы, почти свои. Серега Дьяков и Михаил Постников. Широкоплечие, коренастые, как два дубка, они сидели за столом, напротив незнакомых городских девчат и, набычившись, серьезно и старательно пели. Иван, не закрыв за собой калитку, вошел в ограду, остановился, разглядывая праздничное застолье. Только бы не сорваться да не натворить глупостей. Спокойней. Уговаривал себя, а сам уже чувствовал, как у него начинают подрагивать колени.

Первым Ивана заметил жених, Генка Великжанин. Он поднялся со своего места во главе стола, что-то шепнул невесте на ухо. Иван не успел глазом моргнуть, а невеста уже стояла перед ним с подносом, на котором красовался большой фужер, налитый вровень с краями.

– Иван, поздравь меня. Ира, представляешь, мы с ним в армию вместе уходили, учебку вместе протопали. Помнишь, Иван, а?

Конечно, он помнил. Изматывающие марш-броски, сухой запах сгоревшего пороха после автоматных очередей, письма из дома, которые они читали друг другу… Ничего не забыл Иван. Но сегодня это к делу не относилось. Там, на поле, оставался хлеб, оставался и ждал работников.

Серега с Михаилом, прекратив песню, смотрели на него с ожиданием, с немым вопросом. Плюнь сейчас Иван на все, опрокинь фужер, который держит перед ним на подносе Генкина красавица, и Серега с Михаилом сразу заулыбаются, подвинутся и посадят рядом с собой. Еще и зауважают за негласный уговор. Черт возьми! Да вот же она, отгадка! Ты не видишь моих левых поворотов, я твоих. Мы дружно и стыдливо отведем глаза. Нам все понятно, как солнечный день. Мы на равных. И ползет уговор, как крапивная зараза, дальше и дальше. И никому ничего не надо, и всем все до лампочки, до фени. И гниет хлеб, и дохнут коровы, и земля начинает отвыкать от хозяев, стонет и терпит на себе не то сезонников, не то шабашников. Но долго она не вытерпит, в конце концов ее терпение лопнет…

– Давай, Иван, давай за мою семейную жизнь.

– Поздравляю, Гена, и вас тоже, Ирина. А пить я не могу – работа.

Он повернулся и пошел к Сереге с Михаилом.

– Всю обедню испортил! Свадьба же у людей!

– Давайте ключи кто-нибудь. Быстро!

Дубки недоверчиво и недоуменно переглянулись. Не ожидали такого поворота.

– Иван, мы что, не люди, – заговорил Михаил.

– Да не разжевывай ты ему. Он передовик, ему награды надо получать, а мы несознательные, мы вот пришли поздравить товарища. Правда, Ген?

– Иван, может, как-нибудь… – начал Генка.

– Да не может никак! Не может! – заорал Иван. – Дело стоит. Вы что, все с ума посходили?! – это он кричал уже застолью, кричал, не сдерживая себя, своей обиды и злости. – Вы что, забыли?! Уборка идет! Не время водку жрать и свадьбы справлять! Не время!

Начав, он не мог уже остановиться. Что наболело и накипело у него на душе, он выкладывал сейчас людям, сидящим за столом. Выкладывал, чувствуя, как с каждым словом он становится им ненавистнее.

Дубки угрожающе поднимались с места. Назревала потасовка. Но Ивана и это не могло остановить, он готов был схватиться на кулачках со всем застольем.

– Давайте ключи, кому сказал! Ключи давай!

Дубки замешкались, они соображали.

– Ладно, ребята, отдайте ключи, – негромко посоветовал Генка и пошел к своему месту во главе стола. Пошел обиженный. Но Ивану было плевать на эту обиду. Он знал одно – он прав. Прав по большому, высокому счету.

– А если не дадим, что будет?

Все-таки выпили они крепко. Их так и тянуло на скандал. Хотели, наверное, грехи собирать до кучи – семь бед, один ответ.

– Дадите, никуда не денетесь. Ну?

– А на, подавись!

Иван взял ключи, выбежал из ограды. Свадьба за его спиной молчала.

6

А все-таки Федор молодец. Соображает своей лобастой головой. Пока Иван ездил в деревню, он нашел ровную площадку у дороги, и зерно из комбайнов выгрузили прямо на землю. Ничего. Потом вывезут. Сейчас главное – не потерять время. Не отвечая на расспросы, только отмахиваясь рукой, Иван загрузил машину и помчался на ток. Поставил там машину под разгрузку, а сам побежал к телефону. Долго не мог дозвониться, но вот подняли трубку.

– Завьялов из Белой речки звонит. Дайте председателя.

– Он в район уехал.

– Инженера давай.

– Никого нету, все в районе на совещании вместе с бригадиром.

Иван осторожно положил трубку, и ему захотелось – ни больше ни меньше! – запеть. Что-нибудь этакое бесшабашно-веселое. Прикинуться дурачком и пройти с переплясом. Нет уже сил, как говорит Огурец, колебаться и выбрировать. Выскочил из каморки, где стоял телефон, и столкнулся с Виктором Бояринцевым.

– Слушай, мужики загуляли, возить некому. Садись на машину. Поехали.

Виктор ошарашенно смотрел на него.

– Хлеб возить некому, понимаешь?

– Меня твой папаша вообще не хотел принимать. А приперло, так сразу на машину.

– Потом разбираться будем, потом! А теперь хлеб надо возить! И мы с тобой потом разбираться будем! Во всем! А теперь хлеб надо возить!

Неуемная сила двигала Иваном, самого черта смог бы он сейчас уговорить. Не давая Бояринцеву опомниться, сунул ему в ладонь ключи и, как маленького, за руку потянул к машине. Виктор дернулся, пытаясь освободиться, но Иван не отпускал его.

Машина была уже разгружена.

– Ездить разучился? Давай трогай.

– А если и вправду разучился? – усмехнулся Виктор. – Сколько по твоей милости за руль не садился.

Иван молчал. Он напряженно смотрел в ветровое стекло, видел золотистую гору зерна, задранный вверх погрузчик, а дальше, за ними, покатые и крутые, серые, красные и зеленые крыши Белой речки, лиственные кипы желтых тополей над ними, а еще выше – прозрачное, бездонное небо сентября, самого тяжелого месяца. Смотрел, отдавшись тяжелому, выжигающему чувству, когда ни слов нет, ни мыслей, одна только тяжесть, под которой гнутся плечи и клонится голова. Виктор, нечаянно увидев поникшего, словно раздавленного Ивана, испуганно отодвинулся на сиденье, стыдливо отвел взгляд и торопливо включил скорость.

До комбайнов они доехали, не проронив ни слова.

7

Ночь выдалась темная и сухая. Холодало. Набирал силу режущий северный ветерок. Когда глаза у Виктора начинали слипаться, он опускал стекло в дверце кабины, высовывался и подставлял лицо под упругий холодок. Сонливость как рукой снимало, и по-прежнему четко, ярко виделась в свете фар дорога, ее колдобины, подъемы и спуски. К ночи дорога стала знакомой, он выучил ее наизусть, как стихотворенье. Общий азарт, общая спешка, которые чувствовались на поле, закрутили его, как вихрь, и он гонял машину, стараясь успеть за всеми комбайнами.

В очередной раз приехав на ток, Виктор увидел там Якова Тихоновича. Непохожий на себя, угрюмый и сосредоточенный, тот сидел на лавочке возле весовой, низко опустив голову. Когда по нему скользнул свет фар, он поднял глаза, внимательно оглядел въезжавшую машину, Виктора в кабине и снова понурился. Будто безразлично было ему. Виктор выпрыгнул из кабины – надо же доложить бригадиру.

– Яков Тихонович, тут мужики загуляли, мне пришлось… Если, так сказать, я могу место освободить…

Яков Тихонович посмотрел на него тихими, грустными глазами, словно спрашивая: о чем ты? – и ничего не ответил.

«Какая муха его укусила? – удивился Виктор. – Как мешком стукнули». Но вида не подал. Ждал, что скажет бригадир. Яков Тихонович молча махнул рукой. Иди, мол, работай, не лезь ко мне. Опять машина летела по дороге, два луча, пропарывая темноту, то подскакивали высоко вверх, то падали вниз и бросали отсветы на колок, на скирды соломы, и тогда колок и скирды начинали качаться.

Да что же случилось с Тихонычем, думал Виктор, что с ним такое? А, ладно, решил он, без меня разберутся, я здесь ни при чем. Выручу вот сегодня, поработаю немножко, и бу-у-удьте здоровы, дорогие земляки. После последней встречи с Любавой, после стыда, который еще и сейчас мучил – на коленях ведь стоял, дурак осиновый! – после пережитого за последние дни Виктор твердо решил уехать.

Сегодня, неожиданно для себя, он позавидовал мужикам, работающим на поле, поймал себя на том, что ему тоже хочется, как Ивану, болеть за какое-то дело, рвать за него глотку, до слез переживать. Нет, не получится у него, не получится. Он совсем другой. Надо уезжать. Любаву не вернешь, а прилепляться к другим Виктор не хотел.

Вот и поле. Видно, как ползут, покачиваются комбайны. «А сильны мужики, – с невольным уважением отметил Виктор. – На ходу подметки рвут».

Глава десятая

1

Баба Нюра поднималась рано, до свету. Щепала лучину, топила комелек – холодно было уже по ночам; шаркала по полу шлепанцами, вздыхала, охала и сама с собой негромко разговаривала. Эти звуки, теплые, домашние, будили Любаву. Она просыпалась, но глаз не открывала, еще некоторое время лежала не двигаясь, слушала и улыбалась. Первые утренние минуты были для нее самыми счастливыми. Еще не надо было ни о чем думать, еще ничего не тревожило и не болело, и можно было просто лежать и только слушать.

Но надо вставать и начинать новый день. Любава оделась и вышла из своей комнаты на кухню.

– Баба Нюра, давай помогу.

– Да некого помогать. Умывайся, завтракать будем.

Умывальник еще стоял на улице. Холодная с ночи вода обжигала лицо, разгоняла остатки сна, а вместе с ними разгоняла и тихое спокойствие, которое Любава только что испытывала. День начинался, а вместе с ним начинались и неотступные думы. Решительно отрубив все, что ее связывало с Виктором, полностью избавившись от тягучей неопределенности, Любава словно застыла в растерянности. Уходить к Ивану? Она так и думала раньше. Но вдруг забоялась. Забоялась не за себя, за Ивана. Сможет ли он забыть, не вспоминать о пяти годах, хватит ли у него силы? Не вырвется ли потом обида попреками? Да, виновата она перед ним и перед их любовью, но нельзя ведь постоянно жить с ощущением этой вины.

С Иваном после тех именин они больше не виделись. Тогда Любава не находила себе места и делала совсем не то, что ей хотелось. Изображала буйное веселье, а сама, пугаясь и замирая, ждала: вот встанет сейчас Иван, решительно возьмет за руку и уведет. Так решительно и надежно, что ей не будет даже времени подумать, останется только одно – с радостью и легкостью подчиниться.

Думая об этом, Любава не замечала, что противоречит сама себе. Не догадывалась о главном – ее собственные душевные силы иссякли, и сама без посторонней помощи она уже не могла сделать решительного шага.

– Новость-то вчерашнюю слышала? – спросила ее баба Нюра, когда они сели за стол.

– Какую новость?

– Ну, про Ивана Завьялова. Чуть свадьбу у Великжаниных не разогнал. Шофера подъехали, ну, гулеванят сидят, а Иван-то с поля на мотоцикле приехал и давай их чихвостить. Кричит, глаза вытаращил, а сам, говорят, аж трясется весь. Забрал ключи, на одной машине уехал, а свадьба так и расстроилась.

Любава слушала и не могла представить себе кричащего, трясущегося Ивана. Не могла, потому что ни разу его таким не видела. А ей казалось, что она знает его хорошо, как саму себя.

Баба Нюра вдруг положила ложку на стол, передником вытерла сморщенные, полинялые губы и негромко заговорила:

– Ты, девка, послушай меня, старуху. Я тебе скажу. Я тоже молодой была. Боевяшша, да и личиком бог не обидел. Ты послушай, послушай. А у нас парень тут один был, Ефим, хороший парень, спокойный, разумный. Так он, как на веревочке привязанный, за мной ходил, все предлагал – давай, Нюра, поженимся. А я того – ветерок в голове! – насмешки строила да обещаниями кормила. А нравился мне Ефим, нравился, такой смиренный парень был. Водила его за нос, сама не знаю зачем. Потом натешилась, ну ладно, думаю, предложит, больше отказываться не буду. А он мне больше и не предложил. Тут война. Вернулся он в сорок четвертом, по ранению, и побежала я к нему сама. – Баба Нюра шумно вздохнула. – Полежали мы с ним три ночки на сеновале, а тут меня, как назло, турнули на лесозаготовки. Вернулась, а его опять уж на фронт забрали. Остались мне на всю жизнь только три ночки. Если бы не дурила, до войны мы бы два года могли пожить, глядишь, и деток бы еще нарожали. А так вот не довелось. Все последнего приглашения ждала.

Баба Нюра снова вытерла передником губы, взяла ложку, да так и не притронулась к еде, сидела задумавшись, смотрела в окно. Любава никогда не слышала, чтобы хозяйка рассказывала о себе. Она взволновалась и спросила, не удержалась:

– Замуж-то выходили потом? Дети же у вас?

– Дак это, Любанька, уж по необходимости, тут уж голова подсказывала, не сердце.

– Баба Нюра, для меня ведь рассказали, специально?

– Ну а для кого же! Сплю-то по ночам плохо, ты уж извиняй, слышала как-то разговоры ваши. Сколько времени? На работу-то не опоздаешь?

– Ой, бежать уже надо!

Любава на ходу поцеловала бабу Нюру в дряхлую щеку и выскочила на улицу.

Прозрачно, светло. Тополиные листья устилали переулок, и каждый шаг отзывался сухим шуршанием. Любава остановилась, подняла глаза и впервые за долгое время легко улыбнулась. Так улыбается человек после длинной дороги, когда замаячит впереди теплый, живой огонек. И она просто, буднично подумала: сегодня надо вы брать время, съездить на поле, увидеть там Ивана и все ему сказать. А вечером, сразу после работы, пойти и собрать чемодан.

2

Из дома, как обычно, Яков Тихонович направился в конюшню, запряг Пентюха, сел в кошевку, взял в руки вожжи и замер. А куда и зачем ему, собственно, торопиться? Застигнутый врасплох своей же собственной догадкой, бросил вожжи и суетливо зашарил по карманам, разыскивая курево.

Пентюх переступил с ноги на ногу, не дождался привычной команды и тихонько пошагал знакомой дорогой к конторе. Шагал и недоумевал: почему хозяин не подстегивает его сегодня, не кричит, а тихо-мирно сидит в кошевке, даже вожжи бросил?

Впервые за свое долгое бригадирство Яков Тихонович не знал, что ему делать. Хотя дела были и ждали его, он не думал сейчас о них. Мысли приходили разные, но, словно по кругу, они опять возвращались ко вчерашнему дню. Он начался обычно, не предвещая ничего особенного. Перед обедом вместе с Веней Яков Тихонович выехал в район на совещание. Одних за уборку ругали, других хвалили, а всех вместе подгоняли – быстрей, быстрей, как можно быстрей.

Потом секретарь райкома отдельно похвалил звено Ивана, оказывается, в последние две недели они добились самой высокой выработки в районе. Закончив, секретарь райкома попросил выступить Веню. Тот упруго соскочил с места и легко, по-мальчишески, поднялся на трибуну райкомовского конференц-зала.

«Хоть бы штаны другие надел, – недовольно отметил Яков Тихонович. – Райком все-таки, не танцульки». Он не уважал несерьезности, а на Вене и впрямь были старенькие, застиранные джинсы, хорошо, хоть за трибуной не видно. Но как только председатель начал говорить, Яков Тихонович сразу забыл и о штанах, и о несерьезной мальчишеской походке. Спокойным, негромким голосом, каким Веня всегда разговаривал, он врезал сразу, без предисловий, установив в приморившемся зале напряженную тишину.

– Вот здесь хвалили звено Завьялова, правильно хвалили. На наших глазах рождается коллектив, способный брать на себя ответственность, тот самый коллектив, который нам сейчас позарез нужен. Но что получается? Мы его хвалим и одновременно затягиваем на горле удавку.

– Конкретней, пожалуйста, – попросил секретарь райкома.

– Конечно. Недавно в бригаду приехал главный экономист сельхозуправления товарищ Зырянов. И знаете, чем он занялся первым делом? Думаете, помог сделать какие-то расчеты, думаете, встретился с механизаторами? Ничего подобного. Первое, что сделал, начал петлять вокруг норм и расценок, как испуганный заяц.

– Вы поаккуратней все-таки, – подал кто-то голос из зала.

– Я не на светском приеме. Экономистам вдруг почему-то показалось, что механизаторы слишком много зарабатывают. Он так и сказал – нечего баловать большими деньгами. Бред! Заработанные деньги не балуют. Заработанные деньги – воспитывают! А теперь позвольте спросить, почему наши уважаемые экономисты так испугались? Да потому, что не готовы они ни к звену к такому, ни к его работе. Не готовы! На словах мы за новое, но вот оно приходит, и мы отмахиваемся от него, как черт от ладана. Надо ж привычки ломать, самого себя ломать, а не лучше ли резануть зарплату, и дело с концом. Спокойнее. Лучше убытки по-старому считать, чем прибыль по-новому. В прошлом году район не выполнил план по хлебу. Значит, все мы работали плохо. Но зарплату свою мы получили полностью, до копеечки. Такие деньги, выходит, не развращают. А вот заработанные механизаторами честным трудом, получается, развращают. Да дайте мне в хозяйстве вырастить три таких звена, я тогда всю нероботь из колхоза выгоню. Пусть эти три звена их зарплату между собой разделят. Государство только выиграет от этого. Переубедить Зырянова я не смог. Он остался при своем мнении. Так вот здесь я хочу официально заявить: если звено развалится, то виноват в этом будет главный экономист, который желает жить спокойно. Все!

Веня прямо со сцены спрыгнул в зал и заторопился на место. В зале зашумели, будто в улей сунули палку. Секретарь райкома долго стучал по графину, пока не навел порядок.

– Яков Тихонович, вам, как бригадиру, нечего добавить? Вопрос застал врасплох. Что он мог добавить, если вся арифметика оставалась для него темным пятном. – Яков Тихонович поднялся с места, растерянно развел руками.

– Да нет, вроде нечего мне добавить.

– Позвольте мне, я внесу некоторую ясность. – Зырянов, как школьник, хорошо выучивший урок, высоко поднял руку. Но секретарь райкома глянул на часы.

– Я думаю, дискуссий сегодня устраивать не будем. Приготовьте расчеты, одним словом, все, что нужно, и мы вас послушаем. И председателя с механизаторами тоже послушаем. Все свободны.

Едва только после совещания Яков Тихонович сел в председательскую «Ниву», Веня сразу спросил:

– Что же вы меня не поддержали? Разве вы не согласны?

Яков Тихонович умел обманывать начальство, умел прикинуться простачком, если был убежден, что это на пользу дела. И не считал такой обман за грех. Но когда дело касалось его лично, он врать не умел и говорил только правду.

– Вениамин Александрович, я еще тогда хотел, по телефону, да духу не хватило. Запутал он меня. Не могу ничего понять, как заколодило. Пень пнем. Моих классов… короче, не для меня наука.

Они уже выехали из райцентра, и ровная, накатанная дорога шла среди соснового бора, красного от закатного солнца. Веня покивал головой и неожиданно сказал:

– Яков Тихонович, смотрите, какие сосны красивые.

– Что?

– Сосны, говорю, смотрите, какие красивые. А всего-то навсего солнышко осветило.

– Не пойму.

– Так вот и мы: попадем иногда в ситуацию, нас и осветит. Кого ярко, кого не очень. Яков Тихонович, вы честный человек, и я буду говорить с вами тоже честно. Не то беда, что вы в бухгалтерии не разобрались, дело это в принципе поправимое. Сели бы вечерком вместе, посчитали бы, уяснили. Дело в другом. Успокоились вы, Яков Тихонович, вот беда так беда. Добились уровня, за который не ругают, и держитесь. Это как на графике прямая линия. А в жизни такая линия, прямая, не подходит, в жизни она либо вверх, либо вниз. Нас может устроить только одно – вверх.

Яков Тихонович напрягся, кажется, уже понимая, к чему клонится речь.

– Эго что же, выходит, я не управляюсь?

– Как бы вам сказать? А, не в бирюльки играем! Сегодня, Яков Тихонович, внешне вы управляетесь, завтра – нет. А завтра – не за горами, завтра придет уже весной, когда землю будем отдавать безнарядным звеньям. И главный наш козырь за них – сегодняшнее звено Ивана. Только в таком случае – вверх. А вы таили маленькую надежду, что поколотятся мужики, набьют шишек и отступятся. Мало ли их, таких новшеств, на вашем веку было. Честно – так или не так?

«Будто за жабры берет», – подумал Яков Тихонович и снова не смог сказать неправду.

– Если честно – так. А дальше что? Выходит, заявление надо писать, по собственному…

– Яков Тихонович, вы должны сами решать.

Вот и решал сейчас Яков Тихонович неожиданно свалившуюся на него головоломку. Точнее, не решал, а только смотрел на нее, не зная, с какого боку подступиться. Да и не хотел пока подступаться вплотную – туман обиды плыл перед глазами. Столько лет, можно сказать, всю жизнь вбухал в свое бригадирство, и вот – благодарность. За все труды.

Катит иногда машина по глубокой колее, никуда не сворачивая, катит и катит, но вот бросило ее в сторону, выскочила она из колеи и пошла то юзом, то в сторону…

Яков Тихонович никак не мог собраться в это утро. Впервые появилось у него желание убежать от дел, убежать куда глаза глядят, выпрячься, освободиться от привычного хомута и спокойно, не торопясь подумать. Яков Тихонович подобрал вожжи, понужнул Пентюха и направил его за околицу. У него было место, где он мог подумать и рассказать.

В прошлом году деревенское кладбище огородили штакетником. Дерево еще не успело посереть от дождей и солнца, поэтому от новизны и крепкой надежности изгороди у человека не возникало здесь безысходной тоски. Новое напоминало о жизни.

Пентюха Яков Тихонович оставил у оградки, а сам прошел в воротца и сел на крепкую аккуратную лавочку возле могилы Галины. Подумал, что Иван постарался на совесть. Вон даже цветы посадил. И ограда вокруг кладбища тоже его дело, как депутату наказ давали. Странно, молодые заботятся о кладбище, а это все-таки забота стариковская, чтобы без суеты, неспешно. А может, так и надо? Пусть молодые почаще думают и вспоминают о том, что придет время, и для них, в свою очередь, наступит последний срок. Может, так…

Яков Тихонович закурил, не поднимаясь со скамейки, дотянулся до портрета жены и ладонью вытер со стекла пыль. Лицо Галины, словно умытое, тихо заулыбалось ему навстречу.

– Здравствуй, Галина. Вот, в гости пришел. Никак собраться не мог, а тут подфартила незадача. Да, незадача у меня вышла. Помнишь, как на бригадирство ставили, при тебе же было? Рыбин тогда секретарем райкома был. Помнишь, приехал, а тут хлеб преет, работать некому, бригадир пьяный. Мы еще пахали с тобой, ты у меня прицепщицей была. Подъезжает он к нам, как маршал Жуков в кине, и бригадира привозит. Тот сразу протрезвел. «Вот, – секретарь говорит, – ты на трактор пойдешь, а ты, – на меня показывает, – принимай бригаду. Приеду через неделю – проверю. Провалишь уборку – сухари суши». Да, поработали, попотели. Я ведь, ты знаешь, пятерых председателей пережил. Все, кажется, постиг: где приврать, где припрятать – лишь бы польза… А вчера… сказали мне, Галина, что никуда я не годный стал. За жизнью, говорят, не поспеваю. Как консервную банку: открыли, выхлебали и выкинули. Пришел вот, поплачусь тебе, может, что и подскажешь. Ты ж у меня разумница, большая разумница.

Он остановился, передохнул и долго глядел на тихо улыбающееся лицо Галины, пытаясь представить, услышать, что бы она ему посоветовала. Но представить так и не смог. Однако, странное дело, когда выговорился, обида стала стихать, блекнуть, была уже не такой сильной, как прежде. Он успокаивался, и думалось спокойней, обстоятельней.

– Вишь, как я привык к тебе. Бывало, нашумлю, напсихуюсь, а ты глянешь так тихонько, улыбнешься, я и остыну.

Долго еще сидел Яков Тихонович у могилы. То молчал, то снова начинал говорить, и ему казалось, что он беседует с живой Галиной. Чтобы не потерять это чувство, чтобы остаться с ним наедине, он после кладбища не поехал в деревню, а поехал по тем местам, где они когда-то любили бывать: на берег речки, к березовому колку и даже заглянул на дальний увал, где собирали молодыми первую землянику.

3

Солнце светило ей прямо в глаза. Любава прикрывала их ладонью и так, из-под ладони, смотрела на Ивана. Он сидел на мотоцикле, невыспавшийся, посеревший, сидел и улыбался. Любава, освещенная солнцем, словно звенящая в утренней прохладной свежести, была совсем рядом.

– Говорят, ты свадьбу вчера разогнал. Правда?

– Их разгонишь, как раз. Я тебя давно не видел, Любава…

«Чего ты боишься, дурочка, – подумала Любава. – Ты только погляди на него. Не будет попреков. А твоя вина останется только с тобой. Ничего не растерял, ничего не забыл, тебе тоже помог не растерять и не забыть. Это главное, а все остальное – мелочи».

Она шагнула к Ивану, обняла за шею тонкими руками и ткнулась ему губами в щеку.

– Знаешь, теперь я свободна. Совсем свободна. И теперь все можно. Придешь вечером?

Осторожно придерживая руками тонкие Любавины плечи, Иван лишь кивал. Мимо, обдав пылью, на бешеной скорости пролетел грузовик, а они стояли, ничего не видя и никого не слыша, кроме самих себя.

На грузовике проскочил Виктор Бояринцев. Он их, конечно, увидел еще издали. Рванул руль вправо, в сторону, объезжая, и, уже проскочив, еще несколько раз оглянулся. Они стояли по-прежнему, тесно прижавшись друг к другу, и голова Любавы лежала на плече у Ивана.

Еще издали Иван увидел на поле возле комбайнов красную председательскую «Ниву», а когда подъехал ближе, разглядел и стоящих рядом Серегу Дьякова и Михаила Постникова. Вид у дубков был невеселый. Помятые, похмельные, они разом взглянули на Ивана и разом отвернулись, набычились.

Следом приехали Валька, Огурец и Федор.

– Так, труженики в сборе. – Веня присел на капот своей «Нивы» и с какой-то легкой веселостью, совсем не подходящей к моменту, продолжал: – Прекрасно. Давайте-ка разберемся по поводу вчерашнего события. Я, как говорится, по должности должен проводить воспитательную работу. Но мне, мужики, честно, взрослых людей воспитывать не хочется. Решайте-ка вы сами. Вот ребята вам вчера козу сделали, а вы – решайте. Как скажете, так и будет.

Дубки приободрились. Они надеялись, что мужики не будут такими суровыми, как председатель.

Иван вспомнил вчерашнее отчаяние, злые лица Михаила и Сереги на свадьбе и спокойно подумал о том, что жалеть их сейчас нельзя.

– Вениамин Александрович, – чуть вперед выступил Серега. – Ну, виноваты мы, конечно. Сам посуди – столько времени ни выходных, ни проходных. До этого же на всю катушку пахали. И теперь тоже пахать будем.

Веня молчал. Он поглядывал на комбайнеров и с нескрываемым интересом ждал, что скажут они. Ждал с нетерпением.

– Слушай, председатель, – хмуро заговорил Федор, присаживаясь на корточки, словно готовясь к долгой беседе. – Я вот скажу, а у тебя духу не хватит. А? Как тогда?

– Говори.

– Нет, ты мне не ответил.

– Хватит, Федор Петрович.

– Хорошо. Значит, так. Время мы вчера потеряли, заработок тоже потеряли, значит, наши потери ты с них высчитай, а самих орлов вышиби с машин. Чтоб другим неповадно. Только ради бога не начинай их воспитывать. Все они понимают, только на горшок не просятся…

Веня просиял. Именно это ему и нужно было. Чтобы не он, а такие же работяги, как и шоферы, сказали эти слова.

– Кто еще хочет внести предложения?

Желающих больше не было. Согласие с предложением Федора выразили молча.

– Постников и Дьяков, вы свободны. Вопрос о дальнейшем трудоустройстве будем решать в конторе. Жду в два часа.

Оба дубка были так ошарашены неожиданным поворотом дела, что даже не нашлись что ответить и возразить. Несколько раз растерянно оглянулись и тихо пошли с поля.

– Бояринцева оставим на машине, второго шофера я уже нашел. – Веня серьезно и сосредоточенно поглядел на Ивана, прямо ему в глаза, потом точно так же на всех остальных. – А теперь еще один вопрос. Хотел поначалу от вас скрыть, а потом подумал, что это нечестно. Давайте на минутку присядем…

Веня подробно рассказал о приезде Зырянова, о том, что тот хочет срезать расценки, и о том, что было сказано вчера в райкоме на совещании. Рассказал и снова по очереди стал всех внимательно осматривать. Ждал.

Особой радости рассказ его не вызвал. Долго молчали. Федор первым поднялся, несколько раз наклонился, разминая поясницу, и крепкими твердыми шагами направился к комбайну.

– Федор Петрович, вы куда?

– Работать, председатель.

– Что же вы ничего не сказали?

– А говорить тут не о чем, воду в ступе толочь? На это, кроме нас, мастера найдутся. Мы, председатель, свое дело сделали. Сегодня-завтра кончаем. Теперь твое дело. Если урежут нам зарплату… – Федор запнулся. – Не знаю пока… Короче, делай, председатель, свое дело, а мы свое сделали.

Федор уходил к комбайну, тяжело и прочно придавливая землю своими крепкими ногами. Следом за ним потянулись остальные. Веня внимательно смотрел им вслед, и на лице его отражалась холодная решимость.

4

«Лучше бы я другой дорогой поехал», – горько и запоздало подумал Виктор. До последней минуты, когда он увидел обнявшихся Любаву и Ивана, не признаваясь самому себе, он еще надеялся – может, что-то изменится, наладится к лучшему, надеялся и держался за тонкую, спасительную ниточку, чувствовал ее в своих пальцах. Теперь и она, натянутая до отказа, лопнула. Пустота. Любаву ему уже никогда не вернуть. Убедившись, поверив, что он окончательно потерял ее, Виктор испытывал отчаяние. Но он всегда отчаяние заменял злостью. Он и сейчас выпускал ее на волю, ощущая знакомую радость.

Коли так – он уедет. Но уедет, оставив по себе память, такую, чтобы оба они, Иван и Любава, на всю будущую жизнь запомнили Виктора Бояринцева. Не мог он тихо отступиться от них. Пока еще не представлял даже, что придумает и сделает, но что придумает и сделает – знал точно.

На поле еще ночью привезли зернопогрузчик, чтобы с утра вывезти высыпанное вчера на землю зерно. Это и торопился сделать Виктор до того времени, когда начнут работать комбайны. Азарт, захвативший его, не отступал и сейчас. Он даже не задумывался – разрешат ли ему и дальше работать на машине. Просто сел и поехал. И душа была спокойной. Зачем только он их увидел?

Погрузив зерно, Виктор погнал машину на ток, а сам не переставая повторял: «Ну, ничего, я им создам уют». Нет, не мог он все-таки справиться со своей злостью, она уже в кровь вошла, жила в нем надежно и постоянно.

На току сгрузил зерно и снова поехал на поле.

Поторапливал женщин, управляющихся у погрузчика, сам брался за лопату, чтобы им помочь, и спешил, спешил, не зная куда. Все это время лихорадочно думал. Злость бушевала сильнее, упорней и требовала – придумай, отомсти, накажи, не забудь про гордость, не уезжай, как побитый щенок, которого небрежно оттолкнули ногой.

Все-таки он придумал.

С тока завернул в деревню и остановился возле магазина. Где-то здесь должен быть Гриша. Не ошибся. Гришу он нашел за магазином. Приютившись на завалинке, скрюченный, он не то дремал, не то бодрствовал. Когда Виктор тряхнул его за плечо, Гриша поднял голову, протер мутные, с красными прожилками, глаза.

– А, Витя, – хихикнул, прикрывая рот ладошкой. – А я вот, понимаешь, болею маненько.

Виктор достал из кармана трешку.

– Вот, на. Просьбу одну выполнишь?

– Выполню, Витя, выполню. Как же! Ты для меня, я для тебя! Всей душой! Да я…

А сам уже косил глазом за угол, словно прикидывал расстояние от завалинки до прилавка.

– Подожди, успеешь. Сегодня вечером, как только стемнеет, возьмешь лошадку и к колку у поворота подъедешь. Там мешки будут. Заберешь их и в ограду к Завьяловым сгрузишь.

– А зачем вечером-то?

– Надо! Понял? И чтобы ни одна душа не видела. И чтоб на ногах был. Смотри у меня!

– Да я, Витя… Сделаю! Как сказал, так и сделаю. Остальное меня не касается.

– Чтоб никто не видел. Забрал, привез, в ограду скидал и уехал. А я потом рассчитаюсь.

Гриша смотрел преданными глазами, и Виктора передернуло. До чего людей водка доводит – даже не спросил, что и как, на все согласен. И сделает ведь. Только бы не напился к вечеру.

– Не забудь.

– Не, Витя, не…

«Вот и посчитаемся, – уже в кабине усмехнулся Виктор. – Той же самой монетой и посчитаемся».

Матери не было дома. Виктор открыл кладовку, где на жердочке висели чистые, выстиранные мешки. Оглядел их – меток никаких не было. Он скрутил мешки и сунул под мышку.

Виктор все рассчитал. В один из рейсов надо изловчиться и заскочить в колок, успеть насыпать в мешки зерна, чтобы никто не заметил. Остальное сделает Гриша. А уж стукнуть кому следует про зерно он и сам сможет.

Но чем больше Виктор раскладывал по полочкам свою задумку, тем меньше у него оставалось уверенности. Она будто таяла, стекала куда-то и растворялась. На смену приходила неуверенность и не позволяла ему затормозить у березового колка, всякий раз он пролетал мимо, даже не сбавляя скорости. Скрученные мешки упали с сиденья и валялись теперь на полу кабины, мазались в пыли.

Но откуда же она, эта неуверенность? Ведь он так хорошо рассчитал! Почему же не тормозит у березового колка? Боится? Но он не из трусливых. Там, в бараке с махорочным запахом, был случай, когда он ходил на нож. И страха не было. Значит, что-то другое… Что?

Виктор подъехал к комбайну, привычно заскочил в кузов машины, разгреб лопатой зерно, натянул палатку. Спрыгнул на землю и уже взялся за ручку дверцы, когда услышал крик Ивана. Из-за шума мотора не разобрал. Поднял голову. Иван махнул рукой – подожди! – и стал спускаться с мостика. От него, как от мотора, пыхало жаром. На грязном лице сверкали только глаза да зубы.

– Слушай, забыл сказать. Сегодня председатель приказ подпишет. Официально тебя на машину. И просьба: сегодня и завтра на полную катушку, пока не закончим. Осталось тут, сам видишь. Завтра надо шабашить.

Иван его ни о чем не спрашивал, не уламывал, говорил напористо, как о решенном. Его напористость, его горячечное состояние, яростный блеск глаз на грязном лице невольно захватывали другого человека. Захватывали и Виктора. Он лишь кивнул головой и полез в кабину.

Снова ехал мимо березового колка, снова успел глянуть на него и на мешки, валяющиеся в кабине, и удивительно просто ответил на мучивший его вопрос: откуда же появилась неуверенность? Да ее не могло не быть. Кто поверит, что Иван Завьялов своровал зерно? Никто. Даже он сам, Виктор Бояринцев, не поверил бы, а если бы ему кто всерьез сказал об этом, он бы про себя расхохотался. Да, все так, очень просто. Не поверят. Еще никогда и ни к кому не испытывал Виктор такой жгучей зависти, как сейчас к Ивану. Вот ведь может поставить себя человек – даже подозрение не падает на него. Наверное, это счастливое чувство. Виктор за свою жизнь его ни разу не испытал.

Он с силой переключил скорость, до отказа выжал педаль, словно хотел выместить на машине свою тоску и неосуществленную злость. Мотор взвыл. На крутом повороте грузовик обогнул старенькую избушку, где раньше была конторка, и вот уже впереди ток, весовая. Надо скинуть скорость. Виктор потянулся к ручке, и в этот самый момент кто-то отделился от стены избушки, сделал несколько быстрых шагов, качнулся и упал на дорогу.

– А-а… – выдохнул Виктор. Рванул одной рукой руль. Машина послушно отвильнула в сторону от лежащего человека. Колеса на немыслимо крутом развороте содрали землю и, не израсходовав бешеную, накопленную силу, рванулись еще вбок. А на обочине стоял крепкий телеграфный столб с железобетонным пасынком.

Трешки, которую ему дал Виктор, Грише хватило только на одну бутылку – вино в этот раз продавали дорогое. Бутылку Гриша выпил. Поспал в садике за магазином, проснулся и с тоской подумал о завтрашнем дне – опять мучиться? Ему хотелось сделать запас. И он потихоньку побрел на ток искать Виктора. Надо попросить еще одну трешку, купить запас, припрятать его подальше, потом еще немного поспать в тихом уголке и к вечеру ехать в колок. Грише стало радостно, когда он это придумал. Добрался до избушки перед током, и тут ему захотелось по малой нужде. Оглянулся: никого не было – и пристроился за угол. Тут зашумела машина, он выглянул, увидел, что машина Виктора, заторопился к дороге, но в самый последний момент нога зацепилась за ногу, его мотнуло, Гриша упал. Совсем рядом увидел черное огромное колесо, оно жестко обдало его песком, песок больно резанул по глазам, и Гриша сжался…

Удара и звука Виктор не почувствовал и не расслышал. Он только увидел, как радиатор и капот полезли вверх. Медленно, мягко, словно были из пластилина. Сухим мелким дождем брызнули стекла. Страшная сила плотно уперлась в спину и легко двинула его вперед, грудью на руль. Когда боль полыхнула по телу, он услышал царапающий по железу звук разбитых стекол.

Гриша разглядел переломленный железобетонный пасынок, изуродованную машину и испугался. Бежать! И он побежал, тяжело и неловко переставляя дрожащие ноги.

5

Еще издали Яков Тихонович заметил людскую толпу возле машины, круто наклонившийся столб, который держался на проводах, услышал бестолковые, испуганные голоса. Раскрутил над головой вожжи, погнал Пентюха рысью. Сердце торопилось, подсказывало – беда.

Яков Тихонович ругал себя самыми черными словами, какие знал. Да что же он, как красна девица, разобиделся? Как он мог уехать сегодня и бросить все без наказа и без догляда? Ведь никто его с бригадирства не снимал, и деревня как была, так и осталась на его плечах, а он оставался в ней хозяином и отвечал за все, что бы ни случилось. Он, он отвечал, Яков Тихонович Завьялов! Так какого же черта тебя не было на работе?! С чего, спрашивается, расквасил ты сопли?! Ты, хозяин?! Хреновый хозяин!

«Хреновый хозяин!» – еще раз подумал Яков Тихонович, на ходу соскакивая с кошевки.

– Что тут, что случилось? – спрашивал он, расталкивая людей и пробираясь вперед к машине. Ответов не слушал – самому стало видно.

Дверцу кабины согнуло в гармошку и заклинило. Двое мужиков пытались открыть ее топором. Толстая жесть не поддавалась.

– Через окно давай! – сразу сообразил и скомандовал Яков Тихонович. – Через окно!

Один мужик забрался на покореженный капот и просунулся в кабину. Кое-как Виктора удалось вытащить. Он не шевелился. Голова безвольно откидывалась, а лицо, там, где оно не было измазано кровью, белело, словно мел. Сняли кто пиджак, кто фуфайку, побросали на землю. Опустили на них Виктора.

– Врача! – крикнул Яков Тихонович. – Врача вызвали?

– Сразу позвонили, вон едут.

– Счастливый парень, «скорая»-то в деревне сегодня оказалась.

По дороге действительно летела «скорая».

Но люди уже смотрели не на нее, а в другую сторону. Ближайшей тропинкой, которая вела от деревни, бежала мать Виктора. Задыхалась, прижав обе руки к груди, но все равно бежала. Люди расступились перед «скорой» и перед матерью. Виктора подняли. Он слабо пошевелил рукой и застонал.

Мать не плакала, не кричала. Поддерживая шевельнувшуюся руку сына, шла к машине, и в наступившей тишине слышалось только ее прерывистое и хриплое дыхание. В машине Виктора уложили на носилки. Мать хотела тоже подняться туда, к нему, но молодая медичка остановила:

– Не надо вам, пожалуйста. Только мешать будете.

Вежливо, но твердо отстранила ее и закрыла дверцу.

«Скорая» понеслась по дороге, оставляя за собой клубящийся, пыльный хвост. А люди стояли, не расходились, глядели ей вслед. Боярчиха медленно подняла руку, стянула с головы платок, тяжелым взглядом обвела стоящих перед ней людей и увидела Любаву. Тоненькую, сжавшуюся, с застывшим, бледным лицом. Увидела, дернулась и шагнула к ней.

Яков Тихонович успел только встать между ними.

– Сука! – срываясь на шепот, медленно выговорила Боярчиха. – Сука подколодная! Это ж ты его загубила! Ты, ты его расшибла! Пусти, я космы ей выдеру, шары бесстыжие выцарапаю!

Пыталась оттолкнуть Якова Тихоновича в сторону, но тот стоял крепко. Боярчиха кричала. Потом вдруг осеклась, замолкла и тихо заплакала. Прижала к лицу платок и медленно, шаркая ногами, побрела к деревне, по той самой тропинке, по которой она бежала, задыхаясь, всего несколько минут назад.

Яков Тихонович безнадежно плюнул, кучеряво, про себя, выругался и трясущейся рукой полез за куревом.

– Тут ребятишки недалеко играли, слышь, Яша, – тронул его за рукав Евсей Николаевич. – Говорят, Гриша Нифонтов ему на дорогу вывалился. Из-за избушки, помочился там и вывалился.

– Где он теперь?

– Кто его знает, – Евсей Николаевич пожал плечами и стал застегивать на рубашке пуговицы.

– Потом разберемся. Давайте расходитесь, не концерт.

Все разошлись. Остались только Яков Тихонович да Любава. Она застыла на том же месте, сжалась, словно на нее замахнулись. Сухие, широко раскрытые глаза не могли оторваться от искореженной машины.

– Что, девка, начудила делов?

Любава даже не шевельнулась, будто не слышала.

– Как тебя перевернуло. Пойдем.

Яков Тихонович взял ее за руку и повел к кошевке. Любава послушно сдвинулась с места, послушно села рядом с Яковом Тихоновичем и лишь тогда с трудом разомкнула крепко сжатые губы.

– Всю жизнь – зло. И даже теперь от него – зло.

– Ты о чем?

– Да ведь мы решили сегодня с Иваном. Понимаете, решили! А если он умрет, он всю жизнь перед нами… Ну сколько, сколько может быть зла в человеке! Яков Тихонович, откуда в нем столько зла?

Любава разрыдалась и упала ему на грудь. Яков Тихонович смущенно крякал, отворачивался и неловко гладил ее жесткой ладонью по голове.

6

На поле об аварии узнали быстро. Новость привез Евсей Николаевич. Он рассказывал, трогал уже застегнутые пуговицы рубашки и смотрел на Ивана. Тот сумрачно слушал и только изредка покусывал губы. Его большие рабочие руки непривычно бессильно и растерянно висели вдоль тела.

Валька тоже смотрел на Ивана, на его руки и, как всегда, хорошо понимал, о чем тот сейчас думает. Ему до слез было жалко обоих, его и Любаву. Валька видел их вместе один раз, они так подходили друг к другу, смотрелись такой красивой и ладной парой, что он потом еще не раз вспоминал и те именины у Огурца, и тот вечер, так внезапно нарушенный приходом Федора. Валька любил счастливых людей, и ему очень хотелось, чтобы Иван и Любава были счастливы. Но сейчас, на его глазах, они становились несчастливыми, и виноват в этом был отец.

Вот и случилось, чего Валька боялся больше всего, – он ненавидел в эти минуты отца. Ненавидел его пьянство, его лицо, его жалобы на судьбу, его голос – все ненавидел.

Но дело стоять не могло. Последнее поле с неубранным хлебом ожидало последнего рывка. Мужики молча разошлись по комбайнам. Даже Огурец в этот раз ничего не сказал.

Поздно вечером, вернувшись домой и узнав, что отца до сих пор нет, Валька отправился в конюховку, он догадывался, где его можно найти.

В темноте нашарил ручку низенькой двери маленькой бревенчатой постройки, потянул ее, вдохнул теплый, сладковатый запах кожи и конского пота, нащупал выключатель. Резкий щелчок, Валька на секунду зажмурился и в какой-то короткий момент успел подумать – лучше бы отца здесь не было, лучше бы он его не нашел. Пока работал на поле, пока ехал домой, он ощущал такую незнакомую, такую непривычную ненависть к отцу, что далее пугался. Откуда она так внезапно вспыхнула? Ведь раньше он только жалел отца, ну, может, испытывал еще иногда брезгливость. Но вот ненавидеть, до дрожи в руках, – никогда.

Он открыл глаза и сразу увидел отца. Гриша лежал, удобно устроив голову на хомуте, спал и едва слышно, умиротворенно сопел. Валька подошел к нему, наклонился и сморщился от кислого, застоялого запаха перегара. Дернул хомут, голова отца глухо стукнулась о деревянный пол. Гриша ошалело вскочил. Молча, с размаху Валька ударил отца по отекшему, заспанному лицу, раз, и еще раз, и еще… В Гришиных ничего не соображающих мутных глазах мелькнула осознанная мысль, он увидел сына и напугался. Напугался не ударов, а того выражения ненависти, которое увидел на его лице. До Гриши как-то сразу все дошло. Даже не прикрывая лицо, стоял он перед Валькой и трезво, горько понимал – сына у него больше нет. В следующую секунду, получив новый удар, упал на пол, хотел подняться, но запутался в вожжах, пытался освободиться от них и запутывался еще больше.

– Валя, сынок, да… сынок же!

Но в конюховке уже никого не было.

Гриша, так и обмотанный вожжами, остался лежать на полу, подтягивая к животу острые коленки, и плакал, плакал в первый раз за долгое время трезвыми, тяжелыми слезами.

И вспомнилось вдруг: ровная полевая дорога вкатывается в березовый колок, сквозь листву пробивается солнце, и на дороге, серой, накатанной, лежат неровные теплые пятна. Даже на вид теплые, так и хотелось свеситься с телеги и приложить к ним ладонь. Но рука у него лежала на головенке младшего сына, и он боялся его потревожить. Только наклонялся и счастливо жмурился от чистого, спокойного дыхания. В тот раз они ездили за вениками и, возвращаясь, вместе с Анной дружно и негромко пели какую-то песню. Проснувшийся Валька слушал их и пытался подтягивать. Какую же песню они пели? Гриша пытался вспомнить и не мог. Дальше – туман, один туман и тяжелый запах перегара, от которого можно задохнуться.

– Нашел этого ирода? – вопросом встретила Вальку мать. Она, как всегда, была сердита, и в хрипловатом голосе слышались злые нотки. От ее голоса Вальке стало еще тоскливей. Все известно наперед. Крики, ругань и снова, как спасение, – езжай в город. Лицо матери под жестким электрическим светом было… неродным, отпугивало. И медленно, но верно доходило до Вальки: что он ни скажи сейчас, какие слова ни придумай – напрасно. В своей застарелой обиде на горькую жизнь, на отца, вообще на все, мать никогда не сможет ничего понять. Переродись завтра отец, стань другим, он такой – другой – пожалуй, ей будет не нужен.

Откуда и зачем пришло оно к нему, это понимание других людей, как самого себя? Вот и мать, поняв ее до конца, он уже не сможет любить по-прежнему. Все переворачивалось, становилось с ног на голову и пугало до замирания, до пустоты в сердце.

Валька тяжело опустился на табуретку, посидел, обхватив голову руками и сжимая ее изо всей силы. Потом встал, толкнулся в двери и пошел. Не помнил, как очутился на улице у какого-то дома, на какой-то лавочке. Вздрогнул, когда на плечо легла тяжелая рука.

– Ты чего здесь? – Перед ним в майке, трусах стоял Федор. – Чего скулишь?

Валька не отвечал. Федор, вздрагивая от прохлады, присел рядом и не торопил его. Когда Валька стал рассказывать, тоже не торопил, молча слушал. А Валька говорил и говорил, и выходило так, что родители ему не нужны, что он от них отказывается. Сейчас он верил в это. Федор не перебивал, хотя думал он совсем по-другому, а когда Валька выдохся и опустил плечи, легонько поднял его со скамейки своей сильной железной рукой и повел к себе в ограду.

– Знаешь, у нас вакантные места разобраны, мы с тобой на летнюю кухню. Я тебя на раскладушку, а сам на топчан. Пошли, пошли. Квас будешь пить?

Федор не успокаивал Вальку, не переубеждал его, да он и не умел этого делать. Было у него только одно желание – прикрыть острые, по-мальчишески ссутуленные плечи своей рукой. Прикрыть и держать так, пока они не расправятся. И еще удивлялся сам себе: ведь что-то случилось с ним за эти несколько недель. Что? Он не находил подходящего определения, и на ум приходило лишь одно, еще неосознанное, неоформленное, про что пока можно было сказать лишь так: не чужие. Не чужие они сами друг другу, не чужая им земля и работа, которую они на ней делают.

– Ну вот, здесь и укладывайся. И спи хорошенько. Завтра целый день еще пахать, слава богу, последний. Квасу попей…

Он напоил Вальку квасом прямо из банки, дождался, когда тот успокоился на раскладушке, улегся сам на жесткий, застланный фуфайками топчан и закрыл глаза.

– Не чужие… – бормотал Федор, уже смариваясь в сон. – Не чужие… Ишь ты…

Глава одиннадцатая

1

Виктор задыхался, ему не хватало воздуха. Гулко, редко бухало сердце, всякий раз, словно в последний, ноги подкашивались, и он падал лицом прямо в грязь. Собирал силы, вставал на четвереньки, оглядывал бесконечное, пустое поле и от бессилия, от усталости и отчаяния начинал выть. Утробно, по-звериному. Он знал, что там, за полем, должен быть лес и ему надо до него добраться. Там – твердая земля, там – чистый, прохладный воздух, там можно упасть на мягкую, влажную траву, вздохнуть полной грудью и перевести дух. А здесь он задыхался, по колено проваливался в грязь, падал, судорожно извивался, раскидывая руки и ноги, и тоже знал: если не вырвется отсюда – пропадет. Захлебнется в душной, вонючей слизи, она залижет его – и скроет под собой, навсегда упрячет. Его не будет.

А еще Виктор знал, что сначала ему надо увидеть березки. Когда он увидит их, стоящие чуть на отшибе, он обязательно доберется до леса. И тогда – выживет.

Дрожали и подсекались ноги, каждый шаг давался с великим трудом, будто груз неимоверной тяжести гнул книзу. Устоять бы под ним, удержаться. Виктор напрягался до стона и снова падал, со всхлипом разевал рот, чтобы глотнуть воздуха, но вместо воздуха захлебывался мерзкой, вонючей жижей.

А вокруг – никого. Выплюнув изо рта черные сгустки, он перевернулся на спину, хотел увидеть над собой небо, но и неба над ним не было. Пустота бездонная. Он смирился, что выхода ему отсюда не будет. И лежал теперь спокойно, дожидаясь последней минуты, уже равнодушно чувствуя, как зализывает его, тянет вниз жидкая, но цепкая, с дьявольской силой, черная грязь. Обреченно закрыл глаза. Прислушался, как бухает сердце. Реже и глуше. И тут ему захотелось подумать и вспомнить. Прикоснуться к чистоте и свету. В последний раз. Но глаза застилало туманом, грязь плотно и надежно держала за руки, за ноги, сковывала тело, и светлого он вспомнить не мог. Совсем другое накатывало: из серого полумрака выплывало темное от страха и боли Любавино лицо с остановившимися неживыми глазами. Когда оно таким было? «Да не этого я хочу! Не хочу я это вспоминать!» – хотел закричать Виктор, но только хриплое, невнятное бульканье вырвалось изо рта. А Любавино лицо приближалось вплотную. Он вспомнил. Оно было таким, когда он ее бил, когда она, защищаясь, поворачивалась к нему боком, а его кулак натыкался на что-то мягкое, зыбкое, и он, в одержимости злобы, хотел это мягкое, зыбкое пробить насквозь. Да ведь это была жизнь, жизнь его ребенка – запоздало и горько услышал он, словно не от самого себя услышал, а кто-то сказал ему со стороны. И он пробил эту жизнь. Вдруг, подпрыгивая, дергаясь, перед его усталыми, измученными глазами замелькали, закружили странные картины с цветом, запахом и звуком: тесная кабина с бензиновым перегаром, молящий крик, бьющий в уши, тугие мешки с зерном и еще какие-то ветки, тоненькие, жидкие, пытающиеся выпрямиться, ветки на стройных стволах, а стволы у основания затесаны топором и мертвы.

Он попытался еще раз вырваться, дернулся, закричал. Все исчезло. Скорей бы окончательно засосала грязь и он бы затих, успокоился под ее толщей и в ее мерзком запахе. Но что это? Кто-то вытаскивал его. Сильными, короткими рывками поднимал вверх, пытаясь поставить на ноги. Вырвал, поставил. По лицу заскользила суровая материя, стирая грязь. Он с трудом разлепил глаза.

Высокая костистая старуха в длинной белой рубахе, с растрепанными седыми волосами держала его и не давала упасть. Крепкие руки вцепились в плечи, и от них будто вливалась новая сила. Он сделал первый шаг, тяжелый, мучительно-маленький, словно неразумный ребенок, только-только начинающий ходить. Качнулся, но крепкие руки помогли устоять. Тогда он сделал еще один шаг. Снова его мотнуло, уже в другую сторону, и снова крепкие руки не дали упасть. Он даже не подумал, не задал себе вопроса: откуда появилась эта старуха? Кто она? Он ухватился за нее, как тонущий судорожно хватается за спасательный круг, нутром чувствуя, что спасение близко.

Грязь была такой же цепкой, липкой, и по-прежнему несло от нее нестерпимой вонью, но что-то уже маячило впереди, брезжило и давало надежду.

Долгим-долгим показался Виктору путь. Но было легче, он знал – спасется. Еще немного, а там – березки. Он не заметил, когда пошел без поддержки. Вот сейчас – березки. И он их увидел: жиденькие сухие ветки с нераспустившимися почками, корни отрублены, а комли аккуратно затесаны. Значит, не будет ему спасения? Виктор в страхе оглянулся назад – где же старуха? Но она уже уходила в глубину поля, спокойно, неспешно, словно уплывала. Ее белая рубаха таяла, исчезала, как тает и исчезает туман.

Виктор упал прямо к изуродованным березкам, заорал без слов, вкладывая в свой неистовый крик и ужас, и мольбу, и надежду на прощение и спасение.

Усталый, глухой голос откликнулся ему:

– Думаю, будет жить.

Виктор сразу обмяк, успокоенно вытянулся на твердой, сухой земле, горько и тихо спросил:

– А как? Как жить?

2

Еще одна ночь неслышно легла на Белую речку. Темная и прохладная сентябрьская ночь. Она принесла с собой неясные шорохи, сонные бормотания и надежду на доброе солнечное утро.

Отполыхали далекие зарницы, отгорели на высоком небе яркие лохматые звезды, проплыла и исчезла легкая паутина бабьего лета – начиналась настоящая осень.

Земля лежала усталая, обессиленная и умиротворенная, как женщина после тяжелых, мучительных родов. Все, что вызрело в ней, она отдала. Переживала теперь тот сладкий, особый момент облегчения, который дается только после соленых праведных трудов. Благость царила на убранных пустых полях, в притихших березовых колках, в их пожухлой, срывающейся листве, в аспидно-черных пашнях с ровными рядами уложенной в скирды соломы, и в самой деревне, на ее центральной улице и в узких переулках.

Заканчивали свои дневные дела, готовились отходить ко сну и сами жители Белой речки.

Горели еще окна в избе Евсея Николаевича. Хозяин поставил последнюю точку в предложении, закрыл толстую общую тетрадь, исписанную до последнего листочка, протер усталые, натруженные глаза и вслух повторил последнюю фразу: «Не ленись, не пей, не воруй, не трепись языком без дела. Простое правило. Вот когда оно дойдет до каждого человека, тогда и наступит настоящая жизнь». Евсей Николаевич очень хотел верить, что правило дойдет до каждого человека и что настоящая жизнь наступит.

Мирно спали на летней кухне Федор и Валька. Пришла Татьяна, зажгла свет, посмотрела на них, осторожно поправила одеяла и неслышно закрыла за собой дверь.

У Анны Акимовны болели руки. Она не спала, сидела за столом, ждала Вальку и не знала, как удобней их положить.

Плакала Боярчиха в пустом большом доме.

Всхлипывал Гриша Нифонтов, тыкался в конюховке из угла в угол, запинался за хомуты и за вожжи и никак не мог вспомнить – какую же песню пели они с Анной, когда ездили за вениками.

Огурец весь вечер рассказывал дочке сказки. Его сказки нравились ей больше, чем книжные, и она просила: «Еще, ну еще одну». Приморившийся Огурец отказать был не в силах и усаживал Бабу Ягу на свой комбайн, заставлял работать, Кощей на Змее Горыныче пахал огороды, а Иван-дурак ездил на «Колхиде» и развозил ребятишкам подарки. Ольга, разобрав постель, подала команду спать, и дочка, вдруг выпростав из-под одеяла тонкие теплые ручонки, обвила Огурца за шею и в самое ухо жарко ему шепнула: «Папа, я вас больше всех люблю, крепко-крепко, тебя и маму». И уснула сразу же – тихая, счастливая. У Огурца неожиданно защекотало в носу, он заморгал глазами, схватил со столика папиросы и выскочил на улицу.

– Ты что? – спросила Ольга, выходя следом за ним и присаживаясь рядом на крыльце.

Огурец ничего не ответил, положил ей голову на колени и замер.

В доме у Завьяловых тоже горел свет. За столом сидели Любава и Яков Тихонович. Они ждали Ивана.

А Ивану было страшно возвращаться в деревню – какая новость его там ждет? С половины дороги он повернул обратно. В поле. Бросил мотоцикл, упал на колючую стерню возле кучи соломы, раздвинул жесткие, коротко обрезанные стебли и ухом приложился к остывшей уже земле. Родной и горькой. Это была его земля. Она жила. Даже сейчас, осенью, из нее ясно шел густой гул, будто кровь катила по жилам тугими, размеренными толчками. Без остановки, не зная ни дня ни ночи. Мощному движению не было конца, оно было вечным, как и сама жизнь.

Иван лежал, широко раскинув усталые руки, слушал землю, и ему виделась длинная вереница знакомых людей, ни разу не виденных им воочию, но знакомых. Они возникали и безмолвно шли перед ним: вечные пахари, воины, плотники и ямщики. Шли твердо, сосредоточенно, как ходят только рабочие люди, знающие себе цену. Иван узнавал каждое лицо, как узнавал и старую женщину, шедшую впереди всех, ее длинную, до пят, посконную рубаху, ее белые волосы, рассыпанные по плечам, ее легкую, сноровистую походку. Иван всматривался в знакомые лица и ясно понимал, что все эти люди – отдельные, но крепко зацепленные друг за друга звенья прочной и нерушимой цепи. Она складывается и тянется из года в год, из века в век. И вот сейчас, когда они пройдут, ему надо подняться и замкнуть последнее звено. Замкнуть, зная, что живет он не только свою собственную жизнь, но еще и вмещает в себя сотни других жизней, прожитых до него, их радости, горести и неосуществленные надежды. Кровь ушедших бродит в нем. Значит, не напрасным и не зряшным был путь, пройденный до него, и надо сделать все, чтобы твои помыслы, твои беды и радости отозвались в тех, кто пойдет следом.

Короткие минуты длилась эта картина, похожая не то на сон, не то на явь. Но Иван нисколько не удивился ей. Он ждал ее. Ждал, чтобы постигнуть самый высокий, самый затаенный смысл той работы, которую он делал на земле.

Он поднялся, завел мотоцикл, и длинный жесткий луч фары просек белесую дымку, поднимающуюся над полем, прямо лег на маленький неубранный клочок пшеницы. Иван катил мотоцикл вперед, жесткий луч тоже продвигался вперед, и, когда он достиг края неубранного хлеба, Иван остановился. Стоял и смотрел. Завтра взревут моторы, и здесь останется лишь рыжая стерня. Завтра…

Content

Михаил Николаевич Щукин
Морок
Сборник

Морок Роман

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

Имя для сына Роман

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

Оборони и сохрани Повесть

Глава первая

1

2

3

Глава вторая

1

2

3

Глава третья

1

2

3

Глава четвертая

1

2

3

Глава пятая

1

2

3

4

5

Глава шестая

1

2

3

4

5

Глава седьмая

1

2

3

4

5

Глава восьмая

1

2

3

4

5

6

7

8

Глава девятая

1

2

3

4

5

6

7

Глава десятая

1

2

3

4

5

6

Глава одиннадцатая

1

2