Сергей Протасов

Цусимские хроники: Чужие берега

Серия «Военная фантастика»

Выпуск 163

© Сергей Протасов, 2019

© ООО «Издательство АСТ», 2019

Выпуск произведения без разрешения издательства считается противоправным и преследуется по закону

ВОСТОЧНЫЙ ПОХОД

…Еще три часа мы плясали

Под музыку взрывов!

И шли броненосцы проливом,

Волна за волной!

И тряпки шипели на раскаленных стволах

Всех калибров!

Казалось нам,

Целую жизнь продолжается бой!

Слова из песни

Глава 1

Уже спустя два дня после боя у Цусима-зунда русские достаточно надежно обосновались на Цусиме. Все населенные пункты, находящиеся почти исключительно в прибрежных бухточках, были прочесаны пехотой и десантными отрядами с кораблей. При этом удалось взять живьем только двоих совсем юных мичманов, найденных ранеными в хижинах рыбаков в бессознательном состоянии, да нескольких рядовых из пехоты и матросов, пытавшихся укрыться у местных жителей.

Не менее трех десятков японских солдат и несколько младших пехотных офицеров были убиты в перестрелках, порой вспыхивавших в ходе осмотра деревень, или покончили с собой, чтобы не попасть в плен. Наши потери оказались больше, так как всячески старались не задеть местных, из-за чего нарывались на выстрелы из-за угла.

По причине явной малочисленности гарнизона было очень важно добиться максимальной лояльности мирных жителей, ведь некоторые из них еще наверняка помнили давние визиты русских кораблей. Благодаря этому имелись шансы наладить добрососедские отношения. Старожилы могли сравнить их с визитами тех же англичан. Отличия в стиле ведения переговоров у наших моряков и у «просвещенных мореплавателей» тогда были весьма серьезными[1]. Правда теперь англичане – союзники Японии, а мы – враги, так что, как поведут себя подданные князя Со, еще было неизвестно.

С аборигенами в любом случае предстояли сложности, связанные с неизбежным ограничением их мореходства, вызванным соображениями секретности. Из-за гористого рельефа островов, делавшего пригодным к земледелию лишь незначительные участки земли в долинах и на некоторых склонах, кормились здешние жители преимущественно рыбой и всем прочим, что добывали в море. Теперь же рыболовство разрешалось только во внутренних акваториях, уверенно контролируемых с разворачиваемой сети сигнальных постов.

Недостаток в продуктах питания, который при этом обязательно должен возникнуть, предполагалось компенсировать крупами и зерном. Однако из-за больших потерь в грузах этот вопрос еще только предстояло решить в перспективе за счет трофеев с перехваченных в море судов или за счет подвоза из Владивостока, либо перенаправления части судов со снабжением, шедших на Дальний Восток из Европы и Азии на новые земли.

Береговая черта Цусимы большей частью извилиста, с множеством бухт, бухточек, прибрежных ущелий и гротов, весьма сложная для контролирования. С моря из-за рядов невысоких гор с круглыми, плотно заросшими лесом вершинами Цусимские острова напоминают спину спящего древнего азиатского дракона, какими их изображают китайцы и японцы. Но благодаря нескольким доминирующим и приметным вершинам, с моря ориентироваться довольно просто.

Ничего особо примечательного в ходе осмотра территории обнаружено не было. Как и следовало ожидать, от основанного экипажем корвета «Посадник» более четырех десятков лет назад русского поселения в бухте Имосаки почти ничего не осталось. Склады леса давно израсходовали на свои нужды местные, а изрядно обветшавшие бараки использовались время от времени рыбаками, не утруждавшими себя их ремонтом и ограничивавшимися лишь латанием крыши. Видимо, совершенно иная конструкция всего строения, не вписывающаяся в местную архитектуру, пришлась им не по душе.

Вообще же архитектура во всех поселениях Цусимы оказалась откровенно бедной, даже можно сказать, убогой. Причем это не только в рыбацких деревушках или поселках, но и в довольно крупных городках. Хоть какой-то интерес среди массы преимущественно деревянных местных строений вызвали величественные древние противопожарные стены столицы княжества Цусима Идзухары. Возведенные бог знает сколько веков назад из камня, они должны были предотвращать распространение огня между кварталами.

Несмотря на изрядную запущенность и кажущуюся ветхость, эти сооружения, широко использовавшиеся японцами при обороне последнего их оплота на Цусимских островах, выстояли даже под огнем современной артиллерии, в том числе и флотских калибров. Хотя, конечно, не без ущерба. Все-таки выдержать прямое попадание двенадцатидюймовой стальной бомбы, выпущенной всего с двух миль, не способна даже бетонная стена, не то что старая, размытая дождями и раскачанная растительностью, каменная кладка.

Сама бухта, на берегах которой расположена Идзухара, небольшая, но довольно живописная. Она имеет сравнительно широкий вход, более трех кабельтовых между мысами Торазаки и Яразаки, нависающими над водой крутыми густо-зелеными сопками. Причем южный мыс, Торазаки, гораздо массивнее.

От входа виден круто поднимающийся вверх западный берег бухты, с возвышающейся над ним горой. И только войдя в нее саму, открываются южный и северный рукава, заканчивающиеся небольшими долинами впадающих в бухту рек, отгороженных от моря рядами горушек. Северная река по местным меркам довольно крупная. В ее устье и находится Идзухара. Еще одна, гораздо меньше, с юга. Там тоже какое-то селение, даже с несколькими улицами, неизменно выходящими к деревянным пристаням. Расстояние между этими устьями чуть меньше мили.

Благодаря своей форме и высоким гористым берегам, бухта напоминает миниатюрный фиорд. Вода почти пресная. Много рыбы, довольно крупной, буквально высовывающейся из воды. Но самой главной достопримечательностью этой гавани, несомненно, стал затонувший за мысом Торазаки японский пароход, потопленный нашими подводниками. Его борта с полностью облезшей краской и прогнувшиеся от жара бимсы, оставшиеся от палубы после того, как ее деревянный настил сгорел, буквально притягивали к себе внимание всех русских, кто появлялся здесь. Но их было не много. Основная жизнь кипела в Озаки и Такесики.

У входа в Цусима-зунд развернули серьезные строительные работы. Уцелевшую пару 240-миллиметровых пушек привели в полный порядок, оснастив дальномером системы Петрушевского с современной связью. Орудийные дворики тщательно замаскировали и защитили траверзными и тыловыми прикрытиями из бревен, покрытых железом, и такой же крышей. Подобную защиту получили и пути подачи боезапаса с командным постом.

Не став восстанавливать остальные японские батареи, доказавшие свою низкую эффективность, матросы и саперные части пехоты в кратчайшие сроки отрыли котлованы в каменистом грунте и соорудили деревянные основания под шестидюймовые пушки системы Канэ, доставленные на борту пароходов «Калхас» и «Джина». К вечеру 22 июня они уже закончили установку шести таких орудий на вершине холма у мыса Камасусаки. Их позиции разместили таким образом, чтобы обеспечить максимальные углы обстрела в направлении от северо-восточных до южных румбов, откуда могли появиться японцы. Часть пушек вообще имела круговой сектор обстрела.

Пробные залпы этой батареи, прогремевшие в вечерних сумерках, были замечены с японского дозорного крейсера «Акаси», державшегося в восьми милях западнее. Об этом он по радиотелеграфу сообщил в Фузан и Мозампо, а уже оттуда, снова по радио, была извещена крепость Бакан, а через нее и Главная Квартира. Все эти телеграммы, перехваченные нашими станциями, были разобраны довольно быстро.

Японцы не знали, что орудия стояли на позициях, обнесенных временными брустверами из валунов и мелкого камня, сложенными безо всякого раствора, не имели погребов боезапаса, жилья и укрытий для расчетов, а командный пункт размещался в небольшом окопчике, обложенном булыжниками и прикрытом сверху навесом из жердей и парусины. Зато имелся полноценный дальномер и телефонная связь с сигнальными постами и соседними позициями береговой обороны. В случае необходимости можно было напрямую связаться даже со штабом.

К обеду следующего дня отстреляла пробные залпы такая же батарея на мысе Гоосаки. Сразу занялись составлением таблиц согласования взаимодействия с трофейной тяжелой батареей, для пушек которой под завалами нашли японские пристрелочные карты. Развернутые у самого уреза воды трехдюймовые противоминоносные батареи был готовы к открытию огня еще раньше. В дальнейшем велись активные работы по обустройству и усилению этих позиций.

Кроме того, под четыре 120-миллиметровые пушки и три трехдюймовки с «Изумруда», которые удалось восстановить после взрыва и пожара, начали сооружать батарею на мысе Эбошизаки, для прикрытия входа в Цусима-зунд и рейда Озаки.

«Владимир Мономах» обзавелся, кроме противоторпедной защиты, еще и импровизированным волноломом из двух выгоревших небольших каботажников, затопленных у его борта со стороны моря. Их корпуса заполнили камнем, а загораживавшие обзор надстройки срезали. На палубах крейсера из мешков с песком и колосников устроили дополнительные прикрытия орудий, отчасти компенсировав так и недополученные в ходе модернизации щиты. Подобную защиту получили пути подачи боезапаса, пожарные магистрали и другие боевые посты. Поскольку плотно сидящий на грунте почти без крена крейсер был теперь не восприимчив к перегрузке, баррикады соорудили вполне основательные. Материала для этих работ на берегу было достаточно.

Командир был отправлен в госпиталь, развернутый в Озаки, и быстро шел на поправку. Правда, обратно на корабль не рвался. Командовал «Мономахом» теперь старший офицер капитан второго ранга Ермаков. Под его руководством провели основную и резервную телефонные линии для связи с берегом и штабом, согласовали взаимодействие с остальными батареями, а также выполнили ремонт фундаментов всех вновь переставленных шестидюймовок.

Выяснилось, что их детали, выполненные в строгом соответствии с чертежами, частично были собраны на болты. Ими наживляли всю конструкцию до окончательной сборки. После резьбу предполагалось заменить клепками, но по недосмотру в спешке этого не сделали. От выстрелов гайки быстро слабели, из-за чего весь фундамент терял устойчивость.

Поскольку испытания артиллерии после ремонта ограничились несколькими залпами на предельных углах возвышения орудий, не выявивших остаточных деформаций, своевременно это обнаружено не было. Только после боя, когда стали выяснять причину появившихся при стрельбе вибраций, все вскрылось. Заменить болты клепками сейчас возможности не было, так что все гайки просто протянули заново, законтрогаив для надежности.

Инцидент, имевший место на мостике «Урала», огласке не предавали, указав в документах причину гибели командира крейсера «осколок снаряда». Но на совещании штаба, посвященном этому вопросу, заслушав свидетелей, решили в дальнейшем в приказном порядке обязать всех командиров кораблей проходить регулярное психологическое обследование. Командовать «Уралом» поставили бывшего старшего офицера погибшего «Изумруда» капитана второго ранга Паттон-Фаттона-де-Верайона, чье ранение в руку оказалось не опасным.

На входе в бухту Миура, на северной и южной оконечностях острова Коросима, в кратчайшие сроки развернули противоминоносные батареи из скорострельных 75-миллиметровых флотских пушек с круговым сектором обстрела. Устроили защитные боны, а на обращенных к Цусиме склонах – батарею поддержки из восьми старых 107-миллиметровых пушек на переделанных под большие углы возвышения станках и другие укрепления.

Подходы пристреляли со всех позиций, что позволяло встречать приближающегося противника сосредоточенным огнем еще до того, как он сможет наблюдать расположение орудий. Фортификации района Миура находились под единым командованием мичмана Панаева с крейсера «Россия». Они защищали стоянку барж с углем, водой и бензином, организованную в глубине бухты, которой постоянно пользовались наши миноносцы и подводные лодки.

Батареи Миура дважды отражали попытки прорыва японских легких сил на внутренний рейд бухты. При этом юный мичман, едва закончивший обучение в Морском корпусе, но успевший досконально изучить «Последние наставления по управлению артиллерийским огнем с использованием современных средств связи», изданные очень ограниченным тиражом кустарным способом во Владивостоке после прихода флота, блестяще показал себя как организатор мобильной береговой обороны.

Используя для отражения нападений огонь не только задействованных в бою позиций, но и с противоположного прорыву мыса, он добивался сосредоточения массированного огня скорострельной артиллерии всеми имевшимися в распоряжении видами боеприпасов, исходя из ситуации, на наиболее опасных направлениях. В результате его действий у японцев сложилось мнение, что в бухте Миура несут дежурство крупные корабли, усиливающие береговую оборону этой передовой базы, что не позволило в итоге проникнуть на ее внутренний рейд.

Протока Кусухо была надежно заперта противодесантной батареей, размещенной на ее повороте, в ложбине. Это делало позиции артиллеристов недоступными для огня с моря, позволяя в то же время простреливать с прямой наводки продольным огнем отрезок протоки, длиной почти полмили. Этот участок считался непреодолимым еще и потому, что был перекрыт тремя рядами надежных минированных боновых заграждений, разводимых при необходимости дежурным катером.

С развертыванием береговой обороны получившие значительные повреждения большие эскадренные броненосцы вывели в резерв и поставили в ремонт. Предварительные проекты восстановления для каждого из пострадавших кораблей были подготовлены заранее. Также предварительно начали заготовку материалов и всего необходимого, используя привезенный с собой задел и трофейные запасы. Поэтому работы сразу развернулись в полную силу и продвигались весьма успешно.

Поскольку основной набор корпуса не пострадал, ограничились восстановлением дымоходов, систем вентиляции котельных и машинных отделений, а также артиллерии. Пробоины в бортах заделывали наложением заплат из тонких стальных листов внахлест, без замены поврежденных участков обшивки. Внутренние ремонтные работы сводились к восстановлению герметичности водонепроницаемых переборок, дверей, люков и горловин, для чего широко применяли бетон. На большее не было времени, да и возможности «Камчатки» и отбитых у японцев портов были далеко не безграничны.

Левое машинное отделение на «Бородино» полностью восстановили, благодаря круглосуточной работе машинной команды броненосца и специально сформированной бригады базы Озаки. Поскольку, своевременно остановив машину, удалось избежать серьезного повреждения ее трущихся частей попавшими осколками, трудоемкой полной разборки не потребовалось. Полностью очистить ее от посторонних предметов, частично перебрать, подогнать и притереть все сопрягаемые движущиеся части удалось уже через трое суток. А спустя еще девятнадцать часов машину отладили как швейцарские часы.

Броненосцы Небогатова и Йессена, сохранившие боеспособность, использовали сначала как подвижный резерв, но в море они почти не выходили и приняли участие лишь в подавлении остатков японской обороны на островах; после этого три дня занимались переборкой механизмов, стоя на рейде Озаки, рядом с плавмастерской «Камчатка». К этому времени оборону входа в Цусима-зунд уже полностью возложили на новые береговые батареи и «Мономаха».

Боезапас на всех кораблях был принят по усиленной норме, что почти полностью исчерпало запасы для скорострельной артиллерии на борту «Анадыря». Тяжелых снарядов также оставалось совсем немного. Двенадцатидюймовых только 56 штук. Из них почти половина сегментных. А десятидюймовых – 72 бомбы закаленного чугуна да полсотни сегментных. Полноценные бронебои и фугасы для «ушаковцев» все были уже в погребах броненосцев. Зато девятидюймовых для второстепенного калибра «Николая» после восполнения убыли оставался еще почти полный комплект. Но это исключительно благодаря тому, что перед выходом из Владивостока исполнили приказ наместника на получение дополнительного боезапаса с девятидюймовых мортирных батарей, изъяв оттуда абсолютно все найденные современные стальные фугасы.

Сложности с дальнейшим наполнением погребов становились очередной потенциальной проблемой, каких уже набирался целый ворох. Существенного пополнения снарядного парка ждать в ближайшее время не приходилось, поскольку, покидая базу, из арсеналов было взято все до железки, что предназначалось флоту, и большая часть того, что флоту не предназначалось, но могло быть им использовано.

Это было совершенно необходимо, поскольку интенсивные артиллерийские учения во время стоянки в базе обошлись почти в четыре тысячи шестидюймовых выстрелов только из скорострельных пушек, что вылилось в итоге еще и в замену артиллерии главного калибра «Богатыря». Кроме того, были расстреляны до упора почти половина орудий среднекалиберных батарей «Наварина» и «Нахимова», стоившие еще почти трех с половиной тысяч шестидюймовых снарядов и восьми стволов старых шестидюймовок. Для их замены были взяты пушки с разоруженных барж-плавбатарей.

Это далеко перекрывало темпы подвоза орудий и боекомплектов по железной дороге. Возобновить в полном объеме артиллерийские запасы крепости в ближайшее время совершенно не представлялось возможным. Единственная железнодорожная ветка, связывавшая Дальний Восток с Россией, была не в состоянии обеспечить соответствующее снабжение армии и флота, начавших наконец воевать в полную силу. Однако такой фантастический перерасход боеприпасов позволил в кратчайшие сроки поднять до нужного уровня выучку артиллеристов на эскадре, что наглядно продемонстрировали последние события. Но об истраченных тысячах снарядов и приведенных этим без боя в негодность «почти полусотне» орудий стало быстро известно в столице, что вызвало массу гневных депеш из-под шпица и из артиллерийского комитета.

В них едва не дошло до прямого обвинения в саботаже. Теперь где-то в пути была специальная комиссия, назначенная для расследования этого вопиющего случая расточительства в военное время. От прямого отстранения от должности и ареста Рожественского, по сути, спасло только возобновившееся наконец, причем весьма успешно, продолжение кампании.

Столько событий произошло после выхода эскадры с Балтики, а конца войне все еще не видно… Год назад казалось, что стоит дотянуть до Аннама эту армаду, и японцы пойдут на переговоры о мире. Сам Рожественский был в этом уверен и своей задачей считал именно обеспечить переход. Воевать он не собирался. Впрочем, тогда он был совершенно другим человеком.

Кто-то из древних сказал: «Хочешь рассмешить бога, расскажи ему о своих планах!» Получив категорический приказ, воевать все же пришлось. Хорошо еще опомнились в дороге да готовиться начали. Повезло, конечно, что японцы дали до себя дотянуться. Прорвались во Владивосток. Но и этого оказалось мало.

Даже теперь, когда, собрав все оставшиеся силы, снова надавали японцам по морде, они не сдаются. Все предвоенные доктрины летят псу под хвост. Планы штабов, уже новые, казавшиеся абсолютно безупречными и логичными, не срабатывают. Враг стойко держит удар за ударом, а силы тают! Не хватает всего!

Новый наместник императора на Дальнем Востоке потерял всякую надежду найти взаимопонимание в верхах. Все его прежние связи перестали действовать. А завистливых взглядов и злобного шипения за спиной становилось только больше. Причем не только в столице, но и здесь. Слишком многих отодвинул от кормушки или наступил на мозоли.

Вице-адмирал Бирилев, назначенный командовать на Тихий океан, едва прибыв к месту базирования своего флота, был проинформирован доброхотами о творящемся в крепости безобразии и, вполне ожидаемо, пришел в ярость, увидев наиболее выразительные цифры, касающиеся как расхода снарядов, так и небоевых потерь в части артиллерии, а особенно в миноносном флоте, и без того весьма скудном[2]. Однако, побывав на практических стрельбах уже обученных такой ценой комендоров «Олега», в сравнении со стрельбами не прошедших дополнительной подготовки новых береговых батарей, укомплектованных опытными расчетами и вооруженных такими же пушками, свой гнев умерил. Разница в уровне боеспособности была слишком большой.

А после показательных ночных учений минных отрядов с лихими выходами в атаку при слабом свете одних лишь осветительных ракет и без использования прожекторов и состоявшегося сразу после них обстоятельного разговора с замотавшимся до последней степени Зиновием Петровичем в целом одобрил все его начинания.

Имея к этому времени представление о возможностях Владивостока, как базы для целого флота, он был согласен с тем, что у России в этой войне сейчас имеется шанс лишь на единственный, верный и сокрушительный удар, который может решить всё. В таких условиях экономить на подготовке этого удара просто преступно.

Уже на рассвете следующего дня Бирилев отправил в адмиралтейство основательную депешу с обоснованием необходимости понесенных казной расходов в сложившейся ситуации, а также с запросом на скорейшую отправку на Дальний Восток всех пушек, снятых в ходе ремонта и планируемого перевооружения с броненосца «Александр II». Их предполагалось использовать для обороны наиболее важных пунктов побережья, а при необходимости для замены поврежденных в бою орудий аналогичной конструкции.

Кроме того, он считал весьма желательным для этих же целей как можно скорее доставить во Владивосток хотя бы по десятку современных патронных орудий всех калибров и освободившиеся тридцатипятикалиберные картузные пушки со списанных черноморских канонерских лодок и из других мест, где будет возможно их изыскать. Вплоть до снятия малопригодных для использования в бою ретирадных шестидюймовок с броненосцев типа «Екатерина». При этом в обязательном порядке снабдить орудия старых моделей новыми замками улучшенной конструкции и максимальным боекомплектом.

Помимо депеши в адмиралтейство также отправил пространное послание лично генерал-фелдцейхмейстеру великому князю Михаилу Николаевичу, возглавлявшему артиллерийский комитет, с описанием сложившейся ситуации с артиллерией и, самое главное, с ее боеприпасами на театре боевых действий. Он настаивал на срочном принятии самых действенных мер по увеличению пороховых и прочих боевых припасов, заявляя, что иначе мы просто упустим уже почти добытую победу.

Но в Петербурге всего этого понять не могли. Великий князь Алексей Александрович требовал немедленной отставки Рожественского, прямо заявляя: «Коль скоро подготовка эскадры оказалась достаточной для разгрома японского флота при Цусиме, не было никакой нужды приводить в негодность бессмысленными стрельбами исправную артиллерию кораблей! Видимо, ранение сказалось на здоровье Зиновия Петровича гораздо сильнее, чем считают врачи!» Телеграмма об этом заявлении и многие подобные ей, требующие немедленного ответа, изрядно потрепали нервы наместника до начала операции.

С началом активных боевых действий, перепоручив ведение всей высшей канцелярии принявшему дела комфлота Бирилеву и «сбежав» от этой бесплодной переписки на Цусиму, Рожественский наконец получил возможность заняться непосредственно противником, безо всякого сомнения заслуживающим самого пристального внимания.

После уже двух цусимских боев и ряда сопутствующих этому успехов враг все еще был силен и очень опасен. Одолеть его в прямом противостоянии не было никаких шансов. Он имел гораздо больше возможностей для восстановления своего флота, чем мы, не только стоя на отбитой у японцев Цусиме, но даже базируясь во Владивостоке. Однако останавливаться и, тем более, отступать, сейчас было нельзя! Единственной выигрышной стратегией продолжения кампании виделось ведение активной маневренной морской войны.

С Цусимы открывался сравнительно свободный выход на оперативный простор, что позволяло добраться до восточного побережья Японии не только с севера, но и с юга. Причем с большей безопасностью и гораздо более значительными силами. Казалось, что появилась возможность наносить разнонаправленные частые и сильные удары по жизненно-важным центрам японской империи и ее коммуникациям, избегая генерального сражения.

Это теоретически ставило более сильного противника в позицию обороняющегося, в которой он, не зная, где будет следующий удар, вынужден будет тратить значительные ресурсы на создание достаточной обороны везде, что заведомо безнадежно. Но для этого было очень важно сохранить темп начатого общего наступления на море, что без боеспособных кораблей было невозможно в принципе.

Для максимального сокращения сроков ремонта главных сил флота делалось все возможное. В авральных работах были задействованы даже экипажи транспортов, не занятые боевой подготовкой. Поскольку ремонт шел круглые сутки, свободные от вахты отдыхали на берегу, где был оборудован лагерь. Вместо сожженных японцами казарм и бараков разбили палатки. Благо лето и климат приятный.

Параллельно с ревизией механизмов и устранением боевых повреждений проводились интенсивные артиллерийские учения и стволиковые стрельбы. Отрабатывались до автоматизма способы применения трехдюймовых шрапнелей, составлялись и корректировались новые таблицы стрельбы и методики массированного применения этих боеприпасов, на основании опытных стрельб, проведенных еще во Владивостоке, и уже полученного первого боевого опыта.

Флагманским артиллеристом Берсеньевым была предложена новая, весьма оригинальная, тактика борьбы с береговыми батареями, разработанная на основании сведений об организации береговой обороны противника, полученных от пленных. Ее суть сводилась к максимальному использованию медлительности японских тяжелых крепостных орудий устаревших систем с минимальным уровнем механизации процесса стрельбы и примитивными системами управления огнем.

Он предлагал делить атакующие силы на несколько быстроходных групп, маневрирующих индивидуально. При этом первая группа была отвлекающей, так сказать заигрывающей с батареями. Она должна была состоять из быстроходных кораблей. Маневрируя в виду фортов, явно обозначая агрессивные намерения обстрелом или попыткой прорыва через охраняемые воды, эта группа вызывала огонь на себя, заставляя противника открыть свои позиции. После чего в дело вводилась группа подавления, действующая по обнаруженным огневым точкам, выбивая, в первую очередь, самые опасные батареи. После введения в бой подавляющей группы, отвлекающая могла отойти из-под обстрела, либо продолжить участвовать в бомбардировке, в зависимости от обстоятельств.

Такая тактика позволяла подавляющей группе или даже группам стрелять в самых благоприятных условиях, хотя бы на первых порах, одновременно вынуждая батареи переносить свой огонь с одной цели на другую, что в принципе было делом непростым, а под интенсивным обстрелом осложнялось еще больше, заметно снижая общую эффективность ответного огня.

Идея поначалу вызвала множество споров, ввиду явной рискованности. Особенно для заигрывающих кораблей. Но после нескольких проработок с макетами на боевых планшетах ее признали стоящей, а риск вполне приемлемым. При благоприятном стечении обстоятельств это позволяло отвлекающей группе прорваться на прикрываемый батареями рейд еще до подавления активной обороны противника и воспрепятствовать его минированию или блокированию любыми другими способами.

Кроме тактических и стратегических вопросов, активно прорабатывалась возможность утечки информации о планировавшемся захвате Цусимы. После всестороннего анализа в штабе считали наиболее вероятной причиной столкновения со всем японским флотом у Цусима-зунда именно заранее подготовленные ответные действия противника. Вероятность случайного сосредоточения стольких отрядов на ограниченном участке моря в самый неподходящий момент была слишком незначительной.

Исходя из того, что японцы явно не ожидали полноценной высадки и захвата островов, высказывалось предположение, что они были извещены только о цели атаки, но не имели сведений о ее масштабе и задействованных средствах. Отсюда напрашивался вывод, что столь ценные сведения были получены вражеской разведкой с самого верха, где не знали подробностей.

Это казалось вполне вероятным, учитывая непозволительную словоохотливость некоторых больших начальников и тот факт, что карты Цусимы запрашивались из столицы. В том числе и внутренней ее акватории, изданные гидрографическим департаментом Морского министерства еще по результатам промеров глубин офицерами клипера «Посадник».

Добавила пищи для размышлений штабистам и аналитическая записка флагманского специалиста лейтенанта Леонтьева, в которой обобщались результаты перехватов вражеских телеграмм в ходе только что закончившейся операции. Из нее следовало, что японцы ввели новый телеграфный код, начав заменять им старый, уже хорошо освоенный нашими специалистами.

Если к началу операции даже не целые перехваченные телеграммы, имея значительную часть текста, в большинстве случаев удавалось довольно быстро разобрать, используя перевод добытого владивостокскими крейсерами на одном из перехваченных пароходов кода, выполненный нынешним флагманским переводчиком Занковским еще весной прошлого года, то теперь некоторые депеши, даже принятые станциями целиком, не читались. Причем таковых становилось все больше. Требовалось добыть новые коды.

Пока штаб думал, как быть дальше, а основные силы флота приводили себя в порядок, стоя в Такесики и Озаки, охрану вод, прилегавших к Цусима-зунду, обеспечивали номерные миноносцы, прикрываемые «Жемчугом» и дежурившими поочередно по двое суток тройками истребителей. Однако «Жемчуг» вскоре был также снят с дежурства и ушел на ремонт и бункеровку. Хотя повреждения на нем были минимальными, требовалось основательно осмотреть и проверить главные механизмы. Единственному быстроходному разведчику, оставшемуся у эскадры, при любом дальнейшем развитии ситуации хлопот наверняка хватит, а вот время для ремонтов уже вряд ли удастся выкроить.

При этом машинной команде крейсера ставилась задача, в первую очередь, добиться максимальной надежности и экономичности, поскольку о достижении проектной скорости хода речи, конечно, быть уже не могло. Хотя «Жемчуг» еще совсем недавно вышел из завода, теперь уже было совершенно ясно, что обеспечить быстрый и качественный восстановительный ремонт главных механизмов мастерские Владивостока все еще были не способны. Воспользовавшись предоставленной возможностью, механики сразу приступили к вскрытию холодильников и переборке паровой и водяной арматуры, закончив работы к утру 29 июня.

Одновременно с вводом в строй береговых батарей, вооруженных современными патронными орудиями, уплотнялись и усиливались дозорные линии. Выводились из консервации все доставленные на палубах транспортов катера и миноноски, перевооруженные в чисто артиллерийские корабли еще во Владивостоке. Уже на третий день освоения новых земель из привезенных на Цусиму четырнадцати миноносок восемь несли дозорную службу вместе с катерами. А оставшиеся шесть вместе с восемью паровыми катерами, несколькими портовыми и грунтовозными шаландами и четырьмя небольшими трофейными пароходами составили партию траления водного района Цусима-зунда.

Первые две ночи японцы активно стремились проскользнуть на рейд Озаки, не считаясь с потерями. Их многочисленные катера и миноносцы пытались нащупать прорехи в линии русских дозоров, но им это так и не удалось. При этом были потеряны пять катеров. Тогда они начали минную войну. В ней широко применялись даже небольшие парусные суденышки, конфискованные у корейских рыбаков и доставлявшие на внешний цусимский рейд по две-три мины за один рейс.

Факт начала минирования западного Цусимского пролива выяснился при достаточно трагических обстоятельствах. В ночь с 23 на 24 июня дозорная миноноска № 3 обнаружила рыбацкую шхуну, шедшую к берегу в четырех милях юго-западнее мыса Гоосаки. Немедленно двинувшись на перехват, через мегафон по-японски потребовали убрать паруса. Но судно попыталось уйти.

Мичман Бачманов, командир миноноски, решил взять шхуну на абордаж, надеясь перехватить японских лазутчиков, но когда приблизились к ней, раздался мощный взрыв, которым смело с палубы всю абордажную команду. От удара взрывной волны в корпусе открылись сильные течи. Пар в котле сразу «сел», и миноноска почти лишилась хода.

Более-менее уцелели лишь контуженые машинист и кочегар, которые с большим трудом смогли привести покалеченный кораблик в Озаки. Попутно они подобрали из воды своего командира и еще одного матроса, находившихся в бессознательном состоянии, а также оглушенного японца, чудом выжившего при взрыве. Все остальные погибли.

Этот-то японец и рассказал потом, что шхуна входила в состав только что созданного специального диверсионного отряда «Кокутай», задачей которого было блокирование русского флота на Цусиме. На взорвавшейся посудине имелись готовые к постановке две обычные якорные мины, которые подорвал динамитной шашкой командовавший судном мичман Тадзима. Пленный сиганул за борт, едва был подожжен фитиль, потому и выжил.

После этого случая дозорные суда либо открывали огонь с безопасного расстояния, либо ограничивались наблюдением, с последующей отметкой мест возможных минных банок. В случаях попыток минирования значительными силами в бой вступали истребители и миноносцы, отгонявшие японцев, активно огрызавшихся в ответ. В этих стычках получили серьезные повреждения и встали на ремонт к борту «Камчатки» миноносцы № 211 и № 203. О японских потерях ничего известно не было, но как минимум один миноносец они утащили от Цусимы на буксире. Это было обнаружено сначала катерным дозором, а с рассветом подтверждено наблюдателями с «колбасы».

В ответ на японские минные постановки наши истребители тоже начали навещать входные фарватеры Фузана и Мозампо, выставив за три ночи пять минных банок. Перестрелки между дозорами как у Цусимы, так и у корейских шхер стали привычным делом и уже не вызывали тревоги. Кроме того, корейские воды вблизи японских передовых баз начали скрытно осваивать подводники. Работая во взаимодействии с миноносцами, они выявляли районы маневрирования патрулей и учились их обходить на узких и достаточно мелководных фарватерах.

В ходе этих вылазок была перехвачена корейская шхуна с военной контрабандой, шедшая из Шанхая в Ульсан. От ее капитана и из найденных на борту газет узнали, что японцы объявили о начале блокады Цусимы, а заодно и берегов северо-восточной Кореи и российского тихоокеанского побережья. Проливы восточнее и западнее Цусимы объявлялись закрытыми для любого судоходства. С конца июня японцы считают вражескими любые суда, даже принадлежащие нейтральным странам, направляющиеся в эти районы, и будут топить все, что увидят там и у русских берегов днем и ночью без досмотра.

В ответ на это Рожественский отправил по беспроволочному телеграфу во Владивосток официальное заявление, в котором сообщалось, что в такой ситуации русский Тихоокеанский флот считает себя вправе также топить все корабли, которые находятся в Японских водах и портах, без различия национальности. Кроме того, будут приняты самые активные меры по предотвращению подвоза снабжения из Европы и Индокитая для японских армий, ведущих боевые действия в Маньчжурии.

Депеша ушла открытым текстом, так что ее приняли не только во Владивостоке. Но для большей ясности заявление в тот же день огласили на специально созванной пресс-конференции, на которую были приглашены все пребывавшие во Владивостоке журналисты, число которых менее чем за месяц увеличилось в разы.

Новость сразу напечатали в нескольких дальневосточных газетах с сопроводительными комментариями. Причем тон этих комментариев колебался от одобряющего, исходившего со страниц «Чифу Дейли Ньюз», до резко осуждающего в англоязычной прессе. Немецкие и французские газеты ограничились лишь дословной перепечаткой с краткими нейтральными пояснениями.

В дальнейшем оба заявления были многократно перепечатаны многими серьезными изданиями и моментально дошли до Европы, вызвав массу споров и протестов. Из Петербурга во Владивосток пришло немало гневных депеш и нот от английского, американского и некоторых других правительств, переданных российскому МИДу. От Рожественского требовали предоставить немедленные разъяснения для «Певческого моста»[3], которые помогли бы сгладить негативную реакцию ведущих держав.

В ответ в столицу ушло уведомление, что наместник императора на Дальнем Востоке отбыл по делам на Цусиму, а поскольку телеграфного сообщения с этим островом пока нет, любые разъяснения нашей позиции по этому вопросу несколько задерживаются. Кроме него никто во Владивостоке комментировать это не вправе.

Несмотря на грозный и решительный текст русского и японского заявлений, фактически подтвердить их было нечем. Японцы ремонтировались в Мозампо, перегнав туда еще две свои плавмастерские. В море выходили только старички «Нанива» с «Такачихо», вспомогательные крейсера да «Цусима» с «Акаси». К их сопровождению привлекался первый отряд истребителей, не участвовавший в последнем бою, но потерявший по техническим причинам один корабль из своего состава, вставший к стенке порта для переборки главных механизмов.

Самой заметной их операцией стал набег на Владивосток и залив Посьет 30 июня. Но эта акция, наделавшая много шума, не имела результата с военной точки зрения. Пострадали лишь жилые кварталы города и поста Посьет. Ни порту, ни мастерским никакого урона нанесено не было. Из-за неустойчивой радиосвязи о ней на Цусиме стало известно уже много позже.

Русские тоже пока вынужденно не проявляли большой активности, ограничившись продолжающимися действиями крейсеров. Но время работало против нас. После зачистки Цусима-зунда и занятия удобных для обороны позиций на обоих Цусимских островах перед Тихоокеанским флотом остро встала проблема обеспечения гарнизона новых земель продовольствием и топливом. А после потери части грузов на погибших пароходах список потребностей еще больше расширился, а сроки на решение этого вопроса наоборот сократились.

Оба новейших броненосца получили достаточно серьезные повреждения в бою у Цусима-зунда и нуждались в заводском ремонте, поэтому ни о каком длительном океанском плавании речи пока быть не могло. Между тем ситуация диктовала необходимость, в первую очередь, защищать новые, протяженные и чрезвычайно уязвимые коммуникации между Приморьем и Цусимой. Срочная проводка конвоя под носом у противника представлялась делом весьма непростым и очень рискованным, неизбежно грозящим столкновением с основными японскими силами и крайне нежелательным новым большим сражением. Найти выход из этого противоречия между стратегией и тактикой никак не удавалось.

Тактическая пауза явно затягивалась, хотя все в штабе Рожественского понимали, что тянуть нельзя. Стоявшая в Озаки эскадра и суда сопровождения ежедневно расходовали только угля около семисот тонн, не считая прочих статей довольствия. Планировавшееся изначально дальнейшее использование бронепалубных крейсеров, базирующихся на Цусиму, на судоходных путях между Японией и Кореей неожиданно оказалось недостаточно действенным средством.

У разведки появились сведения, что японцам удалось скрытно протащить к Чемульпо армейский конвой под охраной крейсеров «Нанива», «Такачихо» и старых кораблей седьмого боевого отряда контр-адмирала Ямада. Хотя эти транспорты были каплей в сравнении с потребностями армий маршала Оямы, проводка конвоя показала возможность снабжения войск на континенте через корейские порты даже под носом у всего русского флота.

Имелись достоверные сведения, что в Симоносеки, Модзи, Сасебо и Нагасаки стоят в ожидании отправки десятки судов с грузами для войск на материке. Причем их число быстро растет, так как все неохраняемые перевозки пока приостановлены специальным распоряжением морского министра, а грузы продолжают прибывать как из Европы и Америки, так и из японских портов тихоокеанского побережья и внутреннего моря.

Из Гонконга и Шанхая поступили известия о возможном открытии в ближайшее время новых кредитов для Токио английскими и американскими банками, что позволит японцам скупать уже не грузы, а целиком груженые пароходы. Предполагается вести их часть пути из Европы под английским флагом и под управлением английских команд, а на заключительном отрезке маршрута даже под эскортом английских крейсеров.

При этом конечным пунктом маршрута по бумагам должен был быть Вей-Ха-Вей. От него до Дальнего буквально рукой подать, так что этим пароходам совершенно ничего не стоит просто свернуть не туда. Суда планировалось передавать под управление японского экипажа уже в порту разгрузки.

При успешной реализации противником этой схемы снабжения перехватить их будет невозможно, а вероятность вызвать международный скандал в случае такой попытки будет невероятно высокой. Предотвратить подобное развитие ситуации могли только дипломаты, но они явно не хотели ввязываться в баталии с джентельменами.

В то же время базирование на Цусиму крупных кораблей было связано с серьезным риском из-за постоянных набегов японских миноносцев, шхун и паровых катеров, начавших активно ставить мины по ночам. Прикрывавшие их миноносцы и истребители всегда уходили от прямого боя, но не упускали случая напасть исподтишка. Опыт подобного противостояния после Порт-Артура у японцев был весьма богатый.

Ожидавшегося всеми аналитиками штаба Тихоокеанского флота оставления противником своих баз на юге Кореи с захватом нами Цусимы так и не последовало. Несмотря на фактический обрыв их коммуникаций, японцы и не думали уходить, наоборот, начав укрепляться там по-настоящему, подтягивая войска. Даже свои поврежденные крейсера они не увели в Сасебо или еще куда-то, начав ремонтировать их прямо под носом у засевшего в Озаки всего русского флота с его миноносцами и подводными лодками. Даже демонстративные и неожиданно результативные действия подводников, на которые особенно рассчитывал Рожественский, не дали желаемого результата.

Впрочем, результат все же был. Крупные японские корабли возле Цусимы не появлялись. Отмечались проходы на большой скорости бронепалубных крейсеров и отрядов миноносцев и истребителей в зоне видимости с береговых постов или аэростатов, но в общем и целом активные действия в светлое время суток велись только малоценными боевыми единицами и на приличном расстоянии, что заметно облегчало положение русских.

В условиях полной пассивности противника, ограничившегося ночными вылазками легких сил, пострадавшие в артиллерийском бою большие корабли Тихоокеанского флота России исправляли повреждения в более-менее спокойной обстановке, находясь на рейде Озаки, а для производства сложных работ переходя в Такесики.

Поскольку возведение главных береговых укреплений в ключевых точках обороны Цусимских островов было почти закончено, а строительство противодесантных позиций и дальнейшее совершенствование главных фортификаций могло продолжаться и после ухода флота, было решено все же увести эскадру во Владивосток. Там было гораздо больше возможностей для полноценного ремонта и обеспечения всем необходимым.

Крейсера планировалось также отзывать из рейда уже в ближайшее время. Их базирование на Цусиму с уходом флота становилось слишком рискованным, а действия на торговых путях с опорой на временную угольную станцию на островах Рюкю были бы явно недостаточно эффективными. К тому же оккупация рейда Наха в любом случае скоро перестанет быть тайной.

Тогда пункт снабжения придется делать «кочующим», к тому же постоянно охраняемым, что еще более снизит эффективность действий крейсеров и надежность их обеспечения припасами. Исходя из этих предпосылок, планировалось, что они пойдут с флотом, чтобы прикрывать отход поврежденных кораблей, а затем защищать наши новые растянутые коммуникации вдоль корейских берегов. Иного выхода, кроме глухой обороны и крейсерской войны непосредственно из Владивостока, казалось, не было.

Предстоящий переход, затем довольно длительный ремонт, формирование конвоя – все это займет массу времени и даст возможность японцам опомниться и очень хорошо приготовиться. А все наши дальнейшие действия легко предсказуемы. Нужно будет вести конвой на Цусиму. Вести снова с боем и новыми потерями! При таком раскладе, без гарантии успешной доставки снабжения, флот быстро и гарантированно должен был потерять боеспособность. Возможно, уже окончательно.

В этой ситуации штаб командующего искал варианты развития достигнутого успеха. Решено было, воспользовавшись захватом рейда Наха, максимально активно развернуть крейсерскую войну в Тихом океане, как это планировалось изначально. Имевшие теперь недобор топлива «Днепр» и «Терек» отправили в глубокий рейд к восточному побережью Японии с промежуточной бункеровкой на Окинаве, где обосновался Добротворский со своими крейсерами и трофеями. Но этого было явно недостаточно, чтобы заставить микадо начать мирные переговоры. К тому же это никак не влияло на обстановку вокруг Цусимы.

Когда на «Орле» получили телеграмму о трофейных картах, совершенно неожиданно для всех оказалась вполне исполнима одна из чисто теоретических проработок походного штаба. Рожественский тут же распорядился организовать доставку документов на Цусиму и созвал срочное совещание командиров и флагманов. Он предложил более детально проработать возможные варианты форсирования Симоносекского пролива и последующей атаки Осакского залива, исходя из предположения, что нам теперь будет известен весь фарватер, примерное расположение фортов крепости Бакан и проходы между возможными минными полями.

Это мероприятие, при его успешной реализации, позволит, не теряя темпа общего наступления, решить проблемы со снабжением Цусимы, избежав нежелательного генерального сражения. Но для достижения успеха предполагаемую операцию против Симоносеки и Осакского залива нужно было провести в ближайшее время. Иначе будет потерян эффект внезапности, и японцы могут исправить свои ошибки, допущенные ранее. Особенно в части береговой обороны.

Атака портов Симоносекского пролива и его форсирование крупными силами, с последующими активными действиями у японского тихоокеанского побережья неминуемо отвлекут весь боеспособный флот противника на восток. При этом, в случае успешного прорыва, у расского флота будет большая фора по времени, так как узкий и извилистый пролив с мелководным фарватером можно достаточно быстро и надежно блокировать, что вынудит преследователей терять время на его расчистку или путь в обход. В данном случае в обход значило обогнуть остров Кюсю с юга, на что потребовалось бы не менее суток. За это время эскадра будет уже далеко.

Серьезной схватки с береговыми батареями в случае форсирования пролива никак не избежать, но скопившиеся в нем многочисленные войсковые транспорты явно достойны того, чтобы к ним прорваться с боем. По этому поводу Рожественский даже пошутил, сказав, что, ловя пароходы оптом, прямо в портах, угля спалим в разы меньше, чем гоняясь за ними по морю, перехватывая поштучно.

В то же время, уже пройдя пролив, открывалось направление на Осакский залив, с достаточным запасом времени. А после атаки Кобе и Осаки имелись два варианта отхода: либо на юг вокруг острова Кюсю обратно на Цусиму с последующим отступлением всеми силами во Владивосток, либо на север с прорывом через пролив Цугару и дальнейшим прорывом во Владивосток или форсированием проливов Курильских островов с последующим прорывом через пролив Лаперуза. По заверениям инженерного корпуса эскадры, кратковременный океанский переход все корабли, даже поврежденные броненосцы, гарантированно выдержат.

В обоих вариантах все японские силы с большой долей вероятности будут оттянуты далеко от Цусимы, так как игнорировать такой удар противник явно не сможет без катастрофического ущерба для престижа страны. Воспользовавшись этим, можно будет провести на острова несколько судов с войсками, продовольствием и боеприпасами из Владивостока или Гензана под прикрытием отряда Энквиста и наших легких сил, остающихся в Озаки и Такесики.

Теоретически штурм Симоносекского пролива, или пролива Коммон, как его называли японцы, был теперь вполне выполним, но при обязательном условии непротиводействия главных сил японского флота в первой стадии операции, по крайней мере до начала атаки Симоносекского порта. Крепость Бакан, по докладам разведки, не имела современных орудий, а ставить мины в активно используемом проливе с сильными переменными приливными и прочими течениями никто не решится. Хотя даже в этом случае при форсировании узкого фарватера, прикрытого фортами с тяжелыми батареями, без потерь не обойдется.

Но риск все же признавался приемлемым. Для сдерживания противника на начальном этапе должна быть проведена предварительная показательная атака подводными лодками основных фарватеров у Фузана и Мозампо. К тому же вражеский флот теперь был все время у нас на виду, так что считалось, что сюрпризы, подобные тому, что был у Цусима-зунда, исключались.

Помимо военной целесообразности этой операции существовал еще и гораздо более важный ее политический аспект. Разгром крупнейших и, несомненно, очень хорошо охраняемых японских портов Симоносеки, Модзи и промышленного района Кобе – Осака должен будет серьезно подорвать престиж Страны восходящего солнца на мировой арене и ослабить японскую экономику, заодно показав всему миру, кто в японских водах хозяин. А это уже, вполне возможно, заставит микадо искать мира.

Правда, при формировании экспедиционного корпуса для действий в Тихом океане неизбежно придется ослабить гарнизон Цусимских островов, так как больше флоту войск взять просто негде. Это, по мнению Рожественского, можно будет компенсировать дальнейшим повышением огневой мощи береговой обороны путем насыщения наиболее угрожаемых позиций скорострельной артиллерией. Либо прикрыть побережье полевыми гаубицами и устаревшими тяжелыми и шестидюймовыми мортирами, снятыми с владивостокских фортов и развернутыми на закрытых со стороны моря позициях, позволяющих простреливать прибрежные воды на десантоопасных участках навесным огнем. Всю дополнительную артиллерию планировалось доставить с конвоем.

Войска, изъятые из обороны Цусимских островов, в случае их невозврата обратно, впоследствии должны были быть быстро замещены прибывающими из европейской части страны пополнениями. Причем обязательно регулярными, хорошо обученными, полностью боеспособными и укомплектованными частями.

В окончательном варианте операции Тихоокеанский экспедиционный корпус Российского Тихоокеанского флота, комплектуемый войсками цусимского гарнизона, должен был состоять из флотского добровольческого батальона, бравшего Такесики, и тридцать второго полка восьмой восточно-сибирской дивизии. Этот полк в полном составе прошел ускоренный курс подготовки к высадке на необорудованный берег еще под Владивостоком и поэтому считался наиболее подходящим для предстоящего дела.

Для усиления им придавался батальон добровольцев из экипажей транспортов «Изумруда» и «Владимира Мономаха», с тремя десантными пушками и шестью пулеметами, снятыми с этих крейсеров. Кроме того, десанту передавались все имевшиеся на Цусиме легкие горные орудия калибра 64 миллиметра и большая часть боекомплектов к ним. Предполагалось также широкое использование десантных рот со всех кораблей.

Десантные части и их снабжение начали спешно собирать в Озаки, чтобы затем быстро загрузить на отзываемый из так и не начавшегося рейда в Тихий океан «Терек», как только он придет с Окинавы. Несмотря на огромные размеры коммерческого крейсера, всем войскам на нем будет явно тесно, поэтому «Уралу» было приказано, не дожидаясь его прихода, начать принимать на борт пехоту и пушки. При этом обязательным условием было сохранение возможности использования воздухоплавательного парка в полную силу.

Предполагаемая теснота в палубах пароходов-крейсеров была вынужденной и временной мерой. В дальнейшем часть пехоты и все отряды, комплектуемые личным составом флота со своей артиллерией, должны были при первой же возможности перейти на вспомогательный крейсер «Днепр», когда тот присоединится к эскадре после выполнения уже приготовленного штабом для него специального задания.

К моменту, когда «Днепр» доставил карты и прочие трофейные бумаги с Окинавы, совещание шло уже вторые сутки. За это время были в общих чертах подготовлены боевые приказы для Добротворского, вспомогательных крейсеров и пароходов-угольщиков. Потратив около часа на изучение карт, проверку их по уже имевшимся сведениям от агентов, пленных и полученных от подводников и на окончательную доработку плана операции, в конце концов, утвердили один из предварительно проработанных вариантов. Командиру крейсера-гонца вручили секретные пакеты и отправили обратно.

Одновременно на Окинаву по беспроволочному телеграфу передали приказ бронепалубникам готовиться к выходу на соединение с флотом и не пользоваться радио, чтобы не выдать место стоянки, а во Владивосток приказ срочно готовить конвой из быстроходных судов с грузами для цусимского гарнизона. Также было приказано начать разоружать форты на острове Русском, свозя пушки с них в порт. Но поскольку в шифрованной телеграмме, да еще и по беспроволочному телеграфу, все сообщить было просто не реально, в главную базу также пришлось снарядить гонца.

На следующий день, уже в вечерних сумерках, на закончившем разгрузку пароходе «Иртыш» во Владивосток отправили офицера связи со срочными распоряжениями для коменданта крепости, а также с телеграммами, в том числе императору.

Воспользовавшись штормовой погодой, большой трансокеанский пароход легко прорвал блокаду и вышел в чистые от противника воды севернее Цусимы. Из соображений скрытности перехода скалы Лианкур и остров Дажелет он обошел восточнее и, держа на протяжении всего перехода максимальный ход, благополучно достиг Владивостока, доставив секретную корреспонденцию.

Там его уже ждали. Начальник владивостокского порта контр-адмирал Греве немедленно отдал все необходимые распоряжения о погрузке судов и формировании конвоя, а комендант крепости генерал-лейтенант Казбек распорядился начать отгрузку старых пушек и их артиллерийских парков. Хотя сам и не мог точно представить, зачем флоту могли понадобиться в срочном порядке гвардейские полки из столицы, тяжелые осадные и гаубичные батареи и завалявшиеся на складах, давно списанные горные пушки Барановского.

Единственное, что полностью соответствовало, в его понимании, потребностям флота на далеких Цусимских островах – это запрос на все имевшиеся в наличии стодвадцатипудовые шестидюймовые осадные орудия, ограниченно пригодные для береговой обороны, а также на большой запас снарядов к ним и всем другим пушкам, уже имевшимся на Цусиме. Соответствующий список прилагался, но те цифры, что там были указаны, перекрывали все мыслимые расходы артиллерийских припасов в пять, а то и в восемь раз.

Генерал-лейтенант Казбек имел достаточно четкое представление о нормах отпуска снарядов на полевые и крепостные батареи, поэтому счел, что столь серьезный запас потребовался, вероятно, потому, что все, что уже было отправлено с флотом, ушло на дно вместе с потопленными японцами пароходами. И теперь голодная пехота сидит там с пушками, но без снарядов. А поскольку ни о какой встрече отправляемых в сопровождении всего одного старого крейсера и двух номерных миноносцев судов отрядами Небогатова, Йессена или Рожественского ни в полученном по радио сообщении, ни в доставленных пароходом бумагах не было ни слова, решил, что дела у флота совсем плохи.

Но только что полученный письменный приказ наместника, подтверждавший полученное ранее по радио распоряжение о разоружении фортов, изрядно нервировал коменданта, считавшего, что всей сухопутной обороной крепости командует только он. Снимать пушки с готовых капитальных оборонительных позиций казалось ему чрезмерным. Особенно теперь, когда флотские, судя по всему, «сели в лужу». С этим злополучным приказом он отправился к вице-адмиралу Бирилеву.

Но тот не нашел никакой крамолы в перевозке пушек с тыловых позиций обороны, каковыми теперь считались старые форты острова Русский, на Цусиму. Для успокоения генерала он посоветовал отправить в столицу запрос на новые пушки взамен отдаваемых флоту, добавив, что такого старья уже не пришлют, так что крепость окажется только в выигрыше.

Более комендант не решился оспаривать распоряжения удачливого наместника императора, и, поскольку в телеграмме, а потом и в письменном приказе с Цусимы указывались конкретные, весьма сжатые сроки проведения работ по демонтажу устаревших мортир, который он до сих пор всячески откладывал, немедленно отдал необходимые распоряжения. А вечером даже поехал лично проконтролировать начало их исполнения.

Несмотря на то что о содержании штабной почты с Цусимы знал довольно узкий круг лиц из штаба крепости и флота, а своими впечатлениями о прочитанном комендант вообще ни с кем не делился, слухи о критическом положении предпринятой наместником южной экспедиции распространились по городу невероятно быстро. После возвращения в свой кабинет генерал-лейтенанта Казбека начали донимать журналисты, задававшие подозрительно заковыристые вопросы. Звонил комфлота Бирилев, также страдавший от чрезмерного внимания прессы и весьма неприятно удивленный ее информированностью.

Об истинных масштабах этих слухов стало известно уже к ночи, когда начальник разведывательного отдела штаба Тихоокеанского флота капитан второго ранга Русин положил на стол коменданта депешу одного из многих расквартированных в городе иностранных корреспондентов, взятую с телеграфа. Правда, уже после отправки ее адресату. Поскольку постоянного дежурства офицеров разведки на телеграфе еще не было, о ней стало известно только из ежедневного отчета, предоставляемого служащими.

Некий Бруно Аткинсон передавал в редакцию своей газеты в Шанхае сильно видоизмененный список загружаемых на транспорты материалов и в несколько раз увеличенное количество отправляемых именно на Цусиму судов. А также сведения о якобы имевших место случаях отказа капитанов пароходов следовать на Цусиму без охранения и требованиях получить расчет немедленно.

Объяснить столь быстрое получение, хотя и искаженной, информации о формируемом караване именно на Цусиму каким-то писакой генерал-лейтенант Казбек не смог. С его слов был быстро составлен список всех, ознакомленных с последними телеграммами и приказами, после чего Русин удалился.

* * *

Согласно полученному с возвращением «Днепра» боевому приказу окинавские угольщики должны были отправить один пароход в Сайгон с депешами для князя Ливена, а остальные покинуть рейд Наха сразу, как закончат бункеровку пароходов-крейсеров. После чего следовать в район ожидания севернее островов Бородино, где ждать дальнейших инструкций до 15 июля. Если за это время новых распоряжений не будет, следовать в Сайгон. Всем призам, кроме «Малазиен», приказывалось отправляться во Владивосток в обход Японии в общем строю немедленно по готовности выйти в море, а французу – держаться вместе с угольщиками. На не задействованные в бункеровке пароходы возлагалось несение дозорной службы.

Большие вспомогательные крейсера, по плану операции, предполагалось использовать как быстроходные войсковые транспорты, а не эскадренные угольщики. В связи с этим «Тереку» было приказано прервать бункеровку и срочно возвращаться на Цусиму для погрузки войск, а «Днепр» должен был догрузиться углем до полных ям, не заваливая эмигрантские палубы, и следовать к проливу Бунго, где предполагалось встретиться с флотом. На переходе ему следовало вести поиск возможных пароходов-контрабандистов и японских судов, следующих на материк вокруг Кюсю.

Крейсера первого ранга в полном составе задействовались в атаке портов пролива Симоносеки. Но никакого предварительного сосредоточения сил не планировалось. Они должны были присоединиться к эскадре уже на заключительном этапе броска к проливу, пройдя ночью вдоль западного берега Готских островов и обойдя остров Икисима с юга. Попутно предполагалось атаковать прибрежные японские коммуникации от Симоносеки к Сасебо и Нагасаки.

Это – вместе с захватом Окинавы, о чем противнику уже, возможно, известно, и с действиями «Днепра» – должно было создать у японцев впечатление отвлекающих маневров юго-восточнее Цусимского пролива, в Тихом океане и южнее Кюсю, в то время как с Цусимы на север будет прорываться сильно охраняемый конвой пустых транспортов. Это, в свою очередь, отвлечет блокадные силы, дежурившие по ночам вблизи Цусимы, от направления на Симоносеки. Начало операции назначили на третье июля. Но тут коррективы внесла погода.

Юго-восточный ветер продолжал усиливаться и к рассвету 30 июня развел приличную волну. Усилились дождевые шквалы. В бухте Наха на западном берегу Окинавы, прикрытой от ветра островом, волнения не было, так что погрузка угля шла полным ходом. Когда «Днепр» прибыл на рейд, крейсера первого ранга уже развели пары и были готовы к выходу в море. Получив пакет с боевым приказом, Добротворский созвал на совещание командиров всех крейсеров и пароходов.

Совещание продлилось более двух часов, после чего крейсера двинулись к Цусимскому проливу. Бронепалубники шли экономическим ходом. «Терек» ушел еще накануне, после получения по радио приказа из Озаки о его срочной отправке. Он грузился первым и успел не только принять полный запас в угольные ямы, но и частично завалить другие, приспособленные под топливо помещения.

Шторм продолжал набирать силу. Уже после обеда Добротворский решил отправить на Цусиму запрос о подтверждении точек рандеву, в условиях испортившейся погоды. Но ответа не было. Так шли в штормовом море до вечера, когда станция «Олега» сквозь фон помех начала принимать невнятные обрывки телеграмм. Вскоре в этих телеграммах, повторявшихся каждые полчаса, удавалось разобрать уже по нескольку слов. Передававшая депеши станция была аналогична тем, что устанавливались на русском флоте.

Незадолго до полуночи смогли наконец сложить весь текст депеши. В ней говорилось, что из-за шторма начало операции переносится на два-три дня. Добротворскому приказано возвращаться на Окинаву и бункероваться там, ожидая дальнейших инструкций. С «Олега» отправили квитанцию о получении, сообщив также, что «Терек» должен был достичь Цусимы еще к утру этого дня, и начали разворачивать отряд на обратный курс. Вскоре с Цусимы пришел условный сигнал, что депеша получена, и радиопозывной «Терека». Это означало, что он на месте.

После прихода «Терека» в Озаки на него сразу начали свозить войска, но тут выяснилось, что часть эмигрантских палуб занята углем. Его уже перегружали в несколько освободившихся после перехода угольных ям, но весь «излишек» там явно не мог поместиться. Получалось, что в таком состоянии он сможет принять лишь чуть более батальона пехоты с тяжелым вооружением, то есть менее половины назначенных на него войск.

Поскольку погода окончательно испортилась, начало операции перенесли на несколько дней, что дало возможность выгрузить лишний уголь на береговой склад. Внеплановые работы растянулись больше чем на двое суток, после чего в авральном порядке снова принимали войска и вооружение.

Пехоте предстоял новый «круиз» в тесноте и с минимальным комфортом, но теперь еще и в грязи. Вычищать угольную крошку и пыль, оставшуюся в нижних палубах, начали только выйдя в море. Раньше для этого просто не было времени. В этом, без особого принуждения со стороны команды, активно участвовали все «пассажиры», что несколько отвлекло их от собственных ощущений. Хотя отголоски стихшего шторма еще слегка раскачивали огромный корпус крейсера, с непривычки вызывая неприятные спазмы желудков и слабость в ногах, болтаться на волнах среди разъедающей легкие и кожу угольной пыли никому не хотелось.

Крейсерам после разворота идти на юг было труднее, так как приходилось бороться с тяжелой встречной волной. Лишь к обеду первого июля достигли наконец острова Ихейя, лежащего в двадцати милях севернее Окинавы, и укрылись от шторма под его северо-западным берегом. Дав отдых экипажам до рассвета следующего дня и исправив некоторые штормовые повреждения, двинулись к Наха, куда прибыли к половине первого часа пополудни, тут же встав на бункеровку.

Пароходы и призы, к счастью, пережидали непогоду в бухте, так что никого догонять не пришлось. Признаков явного беспокойства со стороны противника пока также отмечено не было. Никаких подозрительных судов не появлялось. Шторм заметно слабел, но дождь по-прежнему лил стеной. В таких условиях, учитывая достаточно долгое пребывание на вражеской территории, можно было в любой момент ожидать появления противника, причем крупными силами.

Добротворский приказал, по возможности, держать артиллерию в готовности к бою. Поскольку видимость была отвратительной, все дальние наблюдательные посты и их линии связи снимались, заменяясь не занятыми в работах пароходами, курсировавшими севернее и западнее бухты, чтобы иметь возможность всем отрядом и конвоем моментально покинуть стоянку в случае возникновения угрозы. Кроме того, он распорядился иметь под парами не менее четверти котлов на каждом из крейсеров, на всякий случай, невзирая на запредельную усталость машинных команд.

«Ливония», избавившаяся от груза и всплывшая много выше грузовой ватерлинии, уже привела себя в порядок и держалась северо-западнее, у входа на рейд, готовясь отправиться в Сайгон. На нее возложили обязанности брандвахты, усилив сигнальные вахты матросами с остальных пароходов. Крейсера встали к бортам «Китая» и «Олафа», принимая воду для котлов и бытовых нужд и машинное масло с швартовавшегося к ним поочередно «Метеора».

Все свободные от вахты в кочегарках и у пушек назначались на ремонтные работы, но их вскоре пришлось свернуть. Люди слишком устали. Командам дали десять часов отдыха, сократив вахты до двух часов. В это время малайцы из Сайгона начали восполнение потраченного топлива и прочих расходных материалов.

Для ускорения процесса к работам решили привлечь и филиппинцев, размещенных на «Ливонии». Но те потребовали оплатить свои услуги, так как считали, что дорогу домой уже отработали. Расходовать скудный бюджет судовых касс Добротворский запретил, поэтому с ними договорились о расчете выменянным у местных рисом и рыбой. Это всех устроило, и вскоре они также участвовали в угольном аврале и приемке провизии. К рассвету третьего июля ямы и кладовые были вновь полны, но приборку еще не начинали. Доверить это дело грузчикам никто не решился.

Едва закончилась приемка припасов, с «Ливонии» передали фонарем, что видят быстро приближающийся большой пароход на северных румбах. Он был заметно крупнее патрулировавшего в этом секторе «Оскара», прозевавшего его и подавшего условный сигнал прожектором уже после того, как нарушителя спокойствия обнаружили с внешнего рейда. Почти сразу после этого из мутной рассветной дождевой пелены на северо-востоке проявился силуэт быстро приближавшегося большого судна с двумя близко расположенными трубами и двумя мачтами.

Он направлялся к входу в бухту, явно зная фарватер. На всех бронепалубниках немедленно сыграли боевую тревогу, начав срывать парусиновые чехлы с орудий и наводя их на незнакомца. Рубили швартовы и давали ход, пытаясь перехватить внезапно появившееся судно до того, как оно станет удирать. Началась всеобщая суматоха и свалка.

Однако довольно быстро все прояснилось. С парохода передали фонарем позывные «Кореи» и запросили место для стоянки рядом с «Малазиен», сообщив, что имеют важный пакет для начальника отряда. Еще даже не ошвартовавшись к борту француза, с «Кореи» спустили шлюпку, тут же двинувшуюся к «Олегу», вставшему на якорь неподалеку.

* * *

Учитывая неудовлетворительные условия работы радиосвязи, что могло серьезно повлиять на организацию атаки в самом начале и привести к непредсказуемым последствиям в дальнейшем, было решено продублировать доставку всех распоряжений старым проверенным способом. Необходимость этого вполне подтвердилась при первом боевом развертывании всех разбросанных по морям отрядов. Для избежания «накладок» Рожественский выслал на Окинаву транспорт «Корея», как связной пароход с дополнительными инструкциями и приказом бронепалубным крейсерам быть в условленной точке готовыми к атаке пятого июля к шести часам утра.

Попутно на нем отправили сводный, а точнее надерганный почти повзводно, батальон из состава 32-го полка с легким вооружением для последующей пересадки на «Днепр» (все, что успели найти в Озаки до выхода в море). В сплошной суматохе тех дней, сопровождавшейся неизбежным бардаком с документацией и снабжением, погрузка войск была проведена в авральном порядке без уведомления армейского командования еще только формирующегося экспедиционного корпуса. Это заметно смягчило вопрос перенаселения жилых палуб на остальных пароходах-крейсерах, позволив разместить там запланированное число штыков, но зато перемешало войска, нарушив их организацию и вызвав заметные трудности при последующей высадке.

На обратном пути «Корея» должен был доставить жизненно необходимые трофейные тяжелые полевые пушки и моторные катера, а также машинное масло, керосин, бензин из недр наливного транспорта «Метеор» на осажденную Цусиму. Изрядный запас своих и трофейных бочек подо все это имелся на борту. Считалось, что после перенесения активных боевых действий на другую сторону Японских островов плавание в районе Цусимы будет сравнительно безопасным, и большой пароход сможет прорваться обратно в Озаки без эскорта.

Как только Добротворский получил пакет, он снова созвал совещание. Тем временем на всех крейсерах его отряда продолжалась подготовка к походу. Окончательно исправляли штормовые повреждения, смывали угольную пыль и грязь. Экипаж «Кореи», не теряя времени, приступил к перегрузке крупповских гаубиц и боеприпасов, доставляемых обратными рейсами шлюпок и собранных из них грузовых плотиков, отвозивших пехоту с ее имуществом на «Днепр». Трофейные катера перевели на буксире, так как не удалось запустить их двигатели. Не нашлось специалистов, хотя топлива было в избытке.

Спустя два часа «Днепр» уже вышел в море. Почти сразу после него «Олег», «Богатырь», «Аврора» и «Светлана» также покинули рейд Наха. Отсалютовав флагами своим угольщикам и трофеям, они встали в колонну с «Олегом» во главе и двинулись на север. Приказ командующего был доведен до всех командиров и старших офицеров крейсеров и совместными усилиями доработан, исходя из фактической обстановки в отряде. Считалось, что все учтено и все готовы, однако вскоре начались неприятности, вынудившие крейсера разделиться.

Глава 2

Еще при возвращении на Окинаву на «Олеге» начали снова сдавать котлы. Во время угольной погрузки провели кое-какие работы с запорной арматурой и заменили часть водогрейных трубок, где это было возможно. Но полностью восстановить их работоспособность не смогли. И вот теперь, хотя для экономии угля отряд шел пока далеко не полным ходом, на флагманском крейсере вскоре пришлось разводить пары во всех котлах, иначе он не мог держать эскадренные 12 узлов.

К обеду пришлось загасить по одному котлу в первой и третьей кочегарках, а в остальных пока удавалось держать пар, хотя трубки лопались, порой сразу по несколько штук. Вскоре стало ясно, что «Олег» не сможет держать предписанные 15 узлов при прорыве вдоль Готских островов. Скрепя сердце в сорока милях южнее островов Данджо Добротворский перешел на «Богатырь», так как должен был командовать отрядом, а «Олег» занял место в хвосте колонны.

От мысли отослать его обратно на Окинаву отказались, так как почти весь запас трубок был уже израсходован, и устранить неполадки было возможно только в базе, а промедление с ремонтом грозило полной потерей возможности передвигаться самостоятельно. Планировалось, что «Олег», идя след в след за своим отрядом, пройдет в его «тени» до пролива Ики, преодолев японские дозорные линии, после чего повернет к Цусиме.

Если удастся удержать ход в пределах 12 узлов, то большую часть пути можно преодолеть еще ночью. Это, с большой долей вероятности, позволит крейсеру самостоятельно достичь Цусимы, учитывая тот факт, что появляться непосредственно у цусимских берегов японцы все еще не решаются. Даже если до рассвета и не удастся довести крейсер до наших берегов, после начала штурма Симоносеки, когда все японские силы будут брошены на восток, шансы на благополучное завершение плавания были все же достаточно большими.

Перейдя в хвост колонны, «Олег» сразу начал заметно отставать. Как стемнело, шедшие впереди три оставшихся боеспособными крейсера быстро пропали из вида. Злополучные трубки меняли на ходу. При ремонте котла № 4 кочегары Подгайло и Письменный залезли в еще горячий котел и выполнили все работы, вскоре введя его снова в работу[4]. Но, несмотря на то что машинная команда «Олега» делала все возможное, чтобы увеличить скорость, она постепенно снижалась сначала до 13 узлов, а потом и еще меньше.

Тем не менее крейсер благополучно продвигался вперед. Контактов с противником не было. Удачно выйдя в просвете дождя к южной оконечности острова Фукуэ, по уже хорошо знакомым береговым ориентирам удалось точно определить свое место, оказавшееся в двенадцати милях восточнее ожидаемого. Учтя поправки, проложили новый курс, огибавший прибрежные скалы, и продолжили движение.

Около трех часов утра пятого июля, когда уже повернули от северных Готских островов к Цусиме, станция беспроволочного телеграфа «Олега» начала принимать шифрованные японские телеграммы. Их становилось все больше, а передатчик был где-то совсем рядом. Сигнальные вахты были заменены и удвоены, орудия заряжены. Все так же временами находил дождь, резко сокращавший и без того плохую видимость. Вокруг никого не было. Так шли до рассвета.

Едва начало светать, дождь кончился. С юга шла тяжелая океанская зыбь, порывистый юго-восточный ветер слабел. Вдруг в 03:51 позади правого траверза всего в 15 кабельтовых были обнаружены силуэты двух одинаковых однотрубных двухмачтовых кораблей, шедших параллельным курсом.

Примерно в 02:30 с «Нанива» и «Такачихо», шедших на усиление японских дозоров у Симоносекского пролива, в разрыве дождевых шквалов на кормовых углах левого борта был обнаружен трехтрубный крейсер, пробиравшийся на север-северо-запад от острова Ошима. Контр-адмирал Уриу приказал развернуться и ложиться на параллельный курс, приготовившись к бою. Вскоре русского снова удалось обнаружить и надежно опознать. Это был бронепалубный башенный крейсер «Олег» или «Богатырь». Об этом тут же отправили шифрованную телеграмму, получив приказ следить за ним и сообщать о его маневрах. Почти до самого рассвета, скрываясь от русских за их же дымом, «Нанива» и «Такачихо» вели наблюдение.

Обнаружив и опознав японцев, «Олег» первым открыл огонь, стреляя носовыми плутонгами по головному «Наниве», а кормовыми по «Такачихо». Японцы ответили, начав подрезать корму, чтобы поставить русский крейсер под продольный огонь.

Видимость быстро улучшалась, но над водой пока еще держалась дымка. Ветер разгонял остатки ночной сырости и тумана. Вскоре начались попадания с обеих сторон. «Олег» был вынужден часто менять курс, чтобы не позволить японцам громить себя с острых кормовых углов. Тогда в 04:10 японцы разделились. «Нанива» остался висеть на правом траверзе, ведя частый огонь всем бортом, а «Такачихо» начал уходить под корму, стреляя носовыми залпами.

До мыса Коозаки оставалось всего восемь миль, но боевое маневрирование увело русский крейсер много восточнее. Японский перекрестный обстрел был очень мощным и эффективным. Русские пушки замолкали одна за другой. Полноценно отвечать «Олег» мог только «Наниве», обстреливая вертевшегося за кормой «Такачихо» лишь из кормовой башни, стрелявшей заметно реже казематных и палубных пушек.

«Нанива» тоже получал попадания, и его огонь несколько ослаб, но увеличивать дистанцию японцы не спешили, стремясь нанести максимальный ущерб. В 04:22 «Олег» получил попадание 152-миллиметрового снаряда в корму, от чего нарушилась работа телемотора рулевого привода, и крейсер покатился в неуправляемую циркуляцию вправо, прямо на «Наниву».

Японцы сначала приняли это за попытку тарана, начав маневр уклонения. Но быстро разобрались, в чем дело, вернувшись на прежний курс, резко усилив обстрел и начав приближаться. Попадания в «Олега» участились, начались пожары. В то время как русским комендорам стрелять в продолжающемся развороте было затруднительно.

Починить руль удалось лишь через десять минут, когда крейсер описал полный круг. Для исправления повреждения истратили три пуда глицерина, залив его в восстановленную магистраль. Положение было критическим. Носовую башню заклинило, кормовая действовала только на ручном управлении. Половина палубных и казематных пушек вышла из строя, начались сильные пожары в корме и на рострах. А японцы все наседали. Из-за пробоин в трубах упала тяга, и ход снизился до десяти узлов. Крейсер с большим трудом мог управляться.

В 04:38 из-за мыса Коозаки, видневшегося на западе на расстоянии уже меньше четырех миль, показались большие шапки дыма. Еще несколько дымов быстро приближались со стороны бухты Миура. Восстановив управление, «Олег» продолжал отходить на запад. В этот момент «Нанива» расходился с ним контркурсом правым бортом на расстоянии всего в шесть кабельтовых. Едва ворочавшаяся кормовая башня дала двухорудийный залп, легший под самым бортом японца. Даже без бинокля было видно, как всплески от этих двух снарядов окатили шкафут «Нанивы». Без сомнения, снаряды легли в ватерлинию.

Оба эти снаряда были фугасами, что спасло японцев от более тяжелых последствий. «Нанива» получил две пробоины ниже ватерлинии в нижней яме правого борта первой кочегарки, уже почти пустой. Ее, а через разодранную осколками переборку и соседний такой же бункер, быстро затопило, начав заливать и верхнюю яму, где угля не было. Вода разливалась вдоль скоса бронепалубы и над ней, вызвав крен в пятнадцать градусов. С большим трудом дальнейшее затопление удалось остановить. «Такачихо» сопровождал поврежденный флагманский крейсер до Икисимы. Радио вышло из строя из-за повреждений, что не позволило мало пострадавшему «Такачихо» принять участие в дальнейших событиях.

То ли повреждения от этих попаданий оказались достаточно серьезными, то ли не желая иметь дело с тем, кому принадлежали приближающиеся большие дымы, японцы начали отходить на восток, продолжая обстрел, пока снова не хлынул дождь. «Олег» активно маневрировал и стрелял в ответ, но попаданий больше не добился, сам получив еще два снаряда, один из которых проделал большую пробоину в подводной части левого борта в нижней угольной яме второго котельного отделения, которую быстро затопило. От этого возник крен на левый борт в пять градусов, и через пробоины в корме теперь заливало жилую палубу. Затопления в корме удалось остановить, заделав течи и дыры подручными средствами, но с креном справиться не удавалось.

Дойдя до Коозаки, с «Олега» увидели, что большие дымы, спугнувшие японцев, принадлежали двум небольшим трофейным пароходам из состава тральных сил Озаки, которые встревоженные приближавшейся перестрелкой поднимали пар в котлах, чтобы покинуть опасный район. Трофейный японский уголь жутко дымил.

От Миура подошли три номерных миноносца. Когда японские крейсера совсем пропали из вида, начали формировать походный ордер, для перехода в Озаки. На «Олеге» к тому времени удалось остановить распространение воды, и он мог уверенно держать десятиузловой ход. Пожары взяли под контроль, но дым еще густо валил из офицерских кают и со шкафута. В голову строя вышли оба парохода, поставившие трал, за ними двинулся крейсер, а миноносцы держались восточнее, пока огибали южную оконечность Цусимы, чтобы прикрыть от возможных японских атак.

Затем они перешли на левый борт крейсера, держась в полутора-двух милях западнее, и так провожали его до Цусима-зунда. При этом в трале, буксируемом пароходами, когда уже приблизились к форту Гоосаки на пять с половиной миль, взорвалась мина. После чего небольшой караван вышли встречать еще две пары тральщиков-миноносок, благополучно приведших «Олега» в Озаки, где он встал к борту «Камчатки» для ремонта.

* * *

Расставшись с «Олегом», Добротворский продолжал гнать оставшиеся три крейсера на рандеву с флотом. Для компенсации вынужденной задержки ход увеличили, вскоре достигнув острова Фукуэ. Когда впереди по курсу на несколько секунд сверкнул яркий свет, на шедшей в голове колонны «Авроре» решили, что это маяк Таманоура, на западной оконечности острова Фукуэ. Всех удивило, что он работает в военное время. Ход снизили, передав сообщение о близости земли дальше по отряду. На других крейсерах этого света не видели из-за дождя.

Начав склоняться влево, чтобы обогнуть скалистый мыс, на котором стоял уже не видимый в темноте маяк, обнаружили справа по борту в просвете дождя куполообразный островок. Возле маяка такого островка не должно было быть. Судя по описанию в лоции, это был остров Буро, лежащий у мыса Таишозаки, почти в четырех милях от предполагаемой точки нахождения отряда. Об этом немедленно сообщили на остальные корабли, внеся соответствующие поправки в штурманские прокладки.

В этот момент за кормой замыкавшего строй «Светланы» была обнаружена неясная тень, двигавшаяся на юго-запад. Что это было за судно, разглядеть так и не удалось. Оно, не проявляя беспокойства, быстро скрылось из вида. Это сильно встревожило Добротворского. Он распорядился внимательно следить за радиоэфиром и забивать любые близкие передатчики немедленно. Но пока все было тихо.

Огибая юго-западную оконечность Фукуэ, удалось надежно определиться по горе Хошияма, подтвердив уже известную невязку места. Никаких признаков беспокойства противника по-прежнему не было. Оставив по правому борту едва угадывающуюся за пеленой дождя двугорбую тень острова Сагано, еще совсем недавно бывшего временным приютом для всей эскадры, отряд продолжал быстро продвигаться на север-северо-восток, вдоль западного побережья Готских островов.

Потеряв время на возню со своим бывшим флагманом, Добротворский теперь вынужден был наверстывать. Дальнейший курс проложили к маяку Сиросе. Чтобы прибыть на место вовремя, было приказано держать семнадцатиузловой ход. Тяжелее всех в этой гонке приходилось «Авроре», как изначально самой тихоходной. Но с момента переезда командира отряда со своим штабом на «Богатыря», оказавшись головным в колонне, крейсер капитана первого ранга Егорьева уверенно держал свое место и предписанную скорость.

Мглистая погода, временами переходящая в мелкий дождь, не позволяла уточнять свое место астрономическим способом. Чисто случайное определение координат по юго-западной оконечности Фукуэ было пока единственной привязкой на всем переходе в условиях порывистого бокового ветра, попутной зыби – отголоске стихающего сильного шторма и добавившихся теперь еще и течений, малоизвестных и порой даже разнонаправленных в прибрежных водах.

Снижать скорость было нельзя, оставалось надеяться на штурманское чутье и зоркость впередсмотрящих. Наблюдение за горизонтом и морем под бортом, а особенно прямо по курсу велось постоянно, причем сигнальщики и впередсмотрящие сменялись каждые полтора часа, пока глаз не успевал «замылиться» в ночной мгле, разбавленной дождевыми разводами. Возможно, именно это и спасло крейсера от гибели.

Когда в начале двенадцатого часа ночи с четвертого на пятое июля только что заступивший на пост впередсмотрящий на баке «Авроры» заорал, что видит маяк прямо по курсу, а сразу за этим и буруны справа по носу, в ходовой рубке успели перевести ручки машинного телеграфа на «стоп машина», а затем сразу же на «полный назад» левой машине, переложив руль до упора влево.

Благодаря принятым мерам, крейсер успел уклониться влево, с лихим креном пройдя на расстоянии прямой видимости торчавших из воды двух скал в виде гигантских зубов, на большей из которых возвышалась белая башенка маяка. С палубы и мостика был прекрасно виден прибой, окутывавший белой пеной этот разломленный островок, и уходящий от него на северо-запад риф, постепенно понижавшийся до уровня моря. Это мог быть только маяк Сиросе.

Державшиеся позади крейсера так же круто положили лево руля и избежали мели. Благодаря большой дистанции между кораблями, столкновений тоже не было, хотя строй смешался. По расчетам штурманов маяк должен был остаться правее, в стороне от курса отряда. Вероятно, дрейф от ветра оказался меньше предполагаемого, а от течений, наоборот, больше.

Чтобы безопасно обогнуть рифы, отряд развернулся на северо-запад, держа малый ход и ведя постоянный промер глубин. Выйдя на глубокую воду, снова построились в кильватер, начав вскоре склоняться к востоку, постепенно выйдя на исходный северо-восточный курс. Опять дали полный ход, стремясь компенсировать новую задержку. Неожиданное маневрирование у маяка увеличило общее отставание от графика выдвижения на исходные позиции почти до часа, наверстать которое до соединения с главными силами флота крейсера так и не успели.

Приблизившись к проливу Хирадо, ход снизили. Сразу обнаружили неизвестное судно, шедшее без огней в пролив. Преследовать его не стали. Справа по борту проплывали тени островов Икитсуки и Азуши-Ошима. Скоро впереди открылся островок Футагами, лежащий уже на входе в пролив Кии. Его обогнули с юга, обнаружив в отдалении справа несколько судов, двигавшихся в направлении селения Хирадо, на северной оконечности одноименного острова. Их тоже не трогали, боясь спугнуть возможную добычу впереди.

Когда справа по курсу открылся остров Мадара, взяли чуть левее, войдя в пролив Кии. Теперь со всех крейсеров наблюдали вокруг интенсивное судоходство из малых каботажных пароходов и парусников всевозможных типов и размеров. Воды между мысом Коямазаки на южной оконечности острова Икисима и островами Мадара и Какара у южного берега пролива были буквально забиты судами, шедшими как от Симоносекского пролива, так и к нему. Все они двигались с погашенными ходовыми огнями, зато навигационные знаки на берегах самого пролива горели, хотя и вполнакала.

Быстро втягиваясь в промежуток между островом Икисима и рифами Хенджима и Куджима, лежащими на севере, и островами Модара и Кокора – на юге, все еще не обнаруженные противником, крейсера открыли ураганный огонь на оба борта по множеству хорошо видимых целей, не используя боевое освещение. В проливе сразу началась паника. Навигационные огни на берегу погасли. Кто-то пускал сигнальные ракеты, но ответного огня не было. Результатов собственной стрельбы разглядеть не удалось из-за ночной тьмы и большого хода крейсеров. Все наблюдатели были ослеплены вспышками первых же выстрелов, что вынудило снова заменить сигнальные вахты.

Но, форсируя самую узкую часть пролива, с «Богатыря» и «Светланы» наблюдали не менее пяти парусных и паровых судов на отмелях вдоль берегов Кокоры и скалах Хенджимы, часть из которых горела, освещая море и собратьев по несчастью вокруг. Кроме этих пятен света, все остальное полностью скрывалось в ночной тьме. Воды пролива совершенно опустели. Вероятно, все, кто здесь был, оказались либо на рифах, либо уже на дне. Заниматься спасательными работами и сбором пленных не стали. Времени для этого не было.

Как только русские начали стрелять, оказавшаяся у них на пути японская мелочь из прибрежного каботажа поспешила укрыться под берегом. Вспышки выстрелов были хорошо видны и позволяли определять, где находятся источники опасности. Но они приближались довольно быстро, вынуждая суетиться свои потенциальные жертвы.

В результате пароход «Рюхо-Мару» в 578 тонн, везший среди прочих грузов еще и керосин в жестяных банках, выскочил на камни Хенджимы. Часть этих жестянок раскатилась и была раздавлена другими грузами. От случайной искры керосин загорелся. Оказавшиеся рядом несколько рыбацких и каботажных судов тут же занялись спасением экипажа аварийного судна. Их надстройки и мачты ярко озарялись отсветами пожара.

Более никто не затонул. Еще три судна получили незначительные повреждения от обстрела, но, благополучно отстоявшись под берегом, самостоятельно продолжили движение с рассветом. Какими силами было произведено нападение на пролив, японцы так и не поняли. С атакованных транспортов и береговых постов сообщали о пяти больших кораблях или даже более.

Когда, немного погодя, в отсветах горящих судов слева показался остров Орано с горой Нукаяма, обнаружили световую сигнализацию с вершины горы. Одновременно начали принимать знаки японского телеграфирования по радио. Сигнал был сильный, видимо, станция находилась совсем рядом. Крейсера вошли в море Дженкай-Нада, громко заявив о себе.

Сыграли дробь артиллерии, оставаясь по-прежнему в готовности к немедленному открытию огня. Кранцы первых выстрелов пополнялись по усиленной норме, а сигнальные вахты удвоили и лишний раз «накачали» на предмет повышенной бдительности. Пушкарям вставили «фитиль» за стрельбу до сигнала ревуна, что привело к ослеплению верхней вахты, старший артиллерист лично прошел по плутонгам, напоминая правила ночного боя.

Хотя, покинув опасные в навигационном отношении воды, держали максимально возможный ход, к назначенному времени все равно не успели. Это привело к тому, что броненосцы Рожественского были вынуждены начать штурм Симоносеки без поддержки скорострелок своих бронепалубников и без надежной авангардной разведки, так как рассвет застал их в виду неприятельского берега еще до того, как Добротворский достиг назначенной точки рандеву.

Уже занявшие исходные позиции для решающего броска «Орел» и «Бородино», в сопровождении нескольких вспомогательных кораблей и отряда контр-адмирала Небогатова под прикрытием отвлекающих действий минных сил флота в заливе Вакамацу, приблизились вплотную к северному устью Симоносекского фарватера пятого июля, как только начало светать.

Глава 3

Японские дозорные силы у Цусима-зунда были атакованы вечером четвертого июля. В начале седьмого часа пополудни пять русских номерных миноносцев бросились на дежурившие у входных створов истребители первого отряда. Поскольку «Акацуки» находился в ремонте в Мозампо, капитан первого ранга Фудзимото, начальник отряда не решился ввязываться в бой с превосходящими силами противника и предпочел отступить к корейским шхерам, за остров Ару-сому, а затем вдоль берега к северо-востоку.

До того как село солнце, с его кораблей видели дымы крупных паровых судов на востоке, двигавшиеся вдоль цусимского берега к Окочи, о чем все время телеграфировали в Мозампо по радио. Установить численность и состав обнаруженных сил не позволяли русские миноносцы и истребители, атаковавшие всякий раз, как японцы пытались приблизиться. Все прилегавшие к Цусимским островам воды просматривались с русских аэростатов, постоянно висевших над Озаки и Окочи. Возможно, именно по их наводке и действовали контрминоносцы, так как при начале сближения они неизменно оказывались на пути Фудзимото.

Радиотелеграфированию никто не мешал, но эфир буквально трещал от множества отправляемых обоими противниками телеграмм. В конце концов, японцы были вынуждены отступить, так как обнаружили перископ подводной лодки в непосредственной близости от головного в строю «Харусаме». Резким маневром и сосредоточенным огнем из всех стволов артиллерии атаку удалось предотвратить, но телеграмма об этом контакте перед самым закатом вынудила отказаться от немедленного использования тяжелых кораблей для перехвата русского флота, предположительно покидавшего ловушку Цусимы, в которую он сам залез.

Вместо этого в море были высланы все наличные минные силы – от паровых катеров с подрывными зарядами и древними шестовыми минами и минами заграждения до истребителей и миноносцев, даже с минимальными запасами топлива и воды. Чтобы не мешать им, дозорные линии севернее Цусимы в Корейском проливе временно сворачивались. Всем судам, задействованным в этих дозорах, предписывалось укрыться в Фузане и бухте Унковского.

Вскоре после заката был установлен боевой контакт с русским головным дозором, наткнувшимся на катера и шхуны отряда «Кокутай», покинувшего Фузан полтора часа назад. Яростная стрельба из скорострелок и пулеметов, далеко разносившаяся над водой, дала достаточно надежный ориентир для всех остальных японских отрядов, начавших стягиваться к северо-западной оконечности Цусимы.

Звуки боя и вспышки орудийного огня постепенно смещались к северу, притягивая к себе все новые японские силы. Но поскольку на кораблях отряда «Кокутай» не имелось никаких средств связи кроме флажного семафора и сигнальных фонарей, точно прояснить обстановку не удавалось до половины десятого вечера.

Лишь когда в бой на ближней дистанции ввязались истребители капитана первого ранга Фудзимото, стало известно о больших кораблях, прорывающихся на север от Озаки под прикрытием миноносцев и истребителей. Атаковать их не удалось, но было достоверно установлено, что они способны поддерживать высокий эскадренный ход и ведут точный огонь из скорострельных противоминных и среднекалиберных орудий.

Поскольку боевым освещением они не пользовались, контакт был вскоре потерян. Уже глубокой ночью из Мозампо вышли все три броненосных крейсера, а также «Акаси» и «Цусима». К ним присоединились пять вспомогательных крейсеров из состава дозорных сил, после чего японцы двинулись вдоль корейского берега на северо-восток, чтобы с рассветом перехватить русских и навязать им бой, если те все же уцелеют после ночных атак.

Ускользнуть на этот раз у них шансов не было. Для страховки решено было поднять по тревоге и всемерно усилить дозоры у Симоносеки и залива Вакамацу, так как ожидались отвлекающие атаки легких сил или русских крейсеров на этих направлениях. Но из-за трудностей со связью, после потери Цусимы и проходивших через нее кабельных телеграфных линий, исполнить это распоряжение удалось лишь после полуночи.

К этому времени с Икисимы уже сообщили по радио об интенсивной стрельбе в проливе Ики и наблюдаемых всполохах пожаров. Затем все стихло. По сведениям сигнальных постов, противник значительными силами атаковал прибрежное судоходство в проливе, после чего скрылся в неизвестном направлении. Это сообщение, благодаря двум авизо, занявшим позиции на линии между Окиносимой и Фузаном и исполнявших роль ретрансляторов, дошло до Мозампо по радио даже быстрее, чем по проводной телеграфной линии из Сасебо через Чемульпо.

Среди множества донесений о действительных и ложных контактах с неизвестными судами в Цусимских проливах, а также восточнее и даже южнее, совершенно незаметно проскользнул доклад о нарушении работы телеграфной линии Кагосима – Окинава – Формоза, что было, по всей вероятности, делом рук ушедших с Цусимы к югу русских больших вооруженных пароходов. Этот рапорт вполне укладывался в теорию активных отвлекающих действий крейсеров противника, поэтому тревоги и немедленных ответных действий не вызвал. Ограничились продлением запрета судоходства в тех водах, переданным в Гонконг, Шанхай и Манилу.

Охранявшие коммуникации южнее Готских островов крейсера «Нанива» и «Такачихо» вечером четвертого июля получили приказ выдвигаться в район между островами Окиносима и Икисима, для прикрытия восточных дозоров от возможных отвлекающих атак. Около трех часов ночи с «Нанива» была получена шифрованная телеграмма о том, что обнаружен русский башенный крейсер, пробирающийся к Цусиме от Готских островов. Контр-адмирал Уриу получил приказ следить за ним, после чего связь с его кораблями была потеряна.

Нападение на суда в проливе Ики, обрыв телеграфа, потом этот крейсер – все это по-прежнему было похоже на попытки отвлечь внимание от главного направления, поэтому всерьез не воспринималось. Главные силы японцев продолжали выдвигаться к Мацусиме, для перехвата противника, который, как считалось, прорывался на север. О результативности минных атак пока ничего не было известно, кроме того, что второй и третий отряды «Кокутай», имевшие с ним контакт, понесли потери, не добившись результатов.

А между тем севернее Цусимы, после пары коротких яростных перестрелок, все совсем стихло. Миноносцы, получившие приказ передвинуться к северо-востоку, впустую резали своими острыми форштевнями ночные воды Японского моря. Лишь перед самым рассветом были обнаружены быстро отходящие на север большим ходом крупные суда, но сблизиться для атаки или хотя бы опознать их не удалось, так как они изменили курс и вновь пропали в темноте.

Утро началось с потока панических телеграмм из залива Вакамацу. Вскоре после рассвета, когда еще держался густой туман, в штаб действующей эскадры в Мозампо по радио пришла телеграмма теперь уже с сигнальной станции на острове Осима о доносящихся с запада звуках артиллерийского боя. А спустя два часа по телеграфу пришло известие о нападении на залив Вакамацу. Поскольку там были замечены только миноносцы, это сначала тоже не вызвало беспокойства. Хотя сразу уточнить ситуацию по радио не удавалось. Оба ретрансляционных авизо телеграммы принимали, но дальше к востоку связи уже не было.

Прошло совсем немного времени, и снова по проводным линиям пришло сообщение из крепости Бакан о нападении на северное устье Симоносекского фарватера. А из района севернее Цусимы новостей все не было. Сначала это также считали отвлекающим маневром хитрого лиса Рожественского, обеспечивающим его прорыв во Владивосток. Но очень быстро стало ясно, что отвлекающими были все предыдущие его действия.

* * *

Как только начал стихать шторм, Рожественский приказал готовить тральные партии к очистке фарватеров. Хотя всерьез завалить минами прилегающие к Цусима-зунду воды японцы еще не успели, риск нарваться на шальную мину или даже целую минную банку все же был достаточно велик.

За прошедшее со штурма Цусимы время на всех кораблях очистили днища от водорослей и моллюсков, перебрали и отрегулировали машины, провели щелочение котлов. Приняли полные запасы топлива и усиленные почти до двух норм боекомплекты скорострельных орудий. Ящики с трехдюймовыми снарядами были рассованы практически по всем углам. Эскадра увозила с собой весь запас 75-миллиметровой шрапнели, так как основными целями корабельной артиллерии в предстоящей операции должны были стать береговые батареи.

Штормовая погода дала небольшую передышку экипажам, попутно предоставив время, чтобы освободить дополнительные помещения для размещения войск на «Тереке». В то же время у штаба появилась возможность более детально проработать предстоящую операцию. Совещания старших офицеров кораблей и флагманов шли чуть ли не круглые сутки. После появления дальнобойной нарезной артиллерии ни в одном флоте мира даже не думали атаковать защищенные мощными фортами проливы и расположенные в них охраняемые порты. И, тем более, не начинали столь серьезного дела без предварительного сосредоточения сил.

Но у русских на это просто не было времени. В штабе Рожественского опасались, что японцы могут резко усилить береговую оборону исходя из полученного урока у Майдзуру и Цусимы. Несмотря на огромный риск, на который шел Тихоокеанский флот в этом деле, шансы на достижение большого тактического успеха с далеко идущими перспективами, пусть и ценой серьезных потерь, были достаточно высоки. В то время как сбережение флота, в свете складывающейся общей военной и политической ситуации, сводило на нет все прежние победы и гарантированно вело к проигрышу в стратегической перспективе.

Посылка быстроходных транспортов-гонцов к крейсерам на Окинаву и во Владивосток увеличивала вероятность того, что удастся добиться согласованных действий всех участвующих в операции боевых групп и своевременной посылки конвоя со снабжением, но поскольку подобного никогда ранее не практиковалось, всех терзали большие сомнения. Слишком от многого зависел успех. И в первую очередь, от внезапности нападения на решающем направлении, поэтому большое внимание уделялось соблюдению строжайшей секретности и тщательно спланированным отвлекающим действиям.

В общих чертах окончательный план был таков. Ближе к ночи четвертого июля при помощи трех уже разгрузившихся быстроходных транспортов «Джина», «Воронеж» и «Калхас», прикрываемых всеми минными силам, планировалось имитировать попытку прорыва флота с Цусимских островов на север во Владивосток или Гензан. Для большей убедительности каждый пароход должен был тянуть за собой по две баржи на длинных буксирных концах.

Эти баржи, груженные японским углем, пролитым машинным маслом, смешанным с керосином и подожженным перед началом движения, должны были дымить за весь флот. Открытого огня сваленный в кучу японский уголь не давал, а вот дымил после такой проливки изрядно. Это проверили опытным путем, попутно выяснив, что обычная портовая баржа выгорает и идет ко дну только после шести часов использования. Двенадцативесельного деревянного баркаса, груженного бочками с таким углем, хватает на полтора, максимум два часа. Железный держится несколько дольше.

Пока пароходы будут имитировать выход флота, миноносцы и истребители при помощи указаний с аэростатов будут гонять японских соглядатаев, не давая им разоблачить обман. Как стемнеет, транспортам следовало утопить баржи и налегке полным ходом прорываться на север под непосредственным прикрытием наших номерных миноносцев, активно действующих против дозорных сил противника и отходящих затем к бухте Миура.

Все шесть имевшихся у Тихоокеанского флота эсминцев должны будут обеспечивать дальнее прикрытие при выдвижении пароходов севернее Цусимы, а с темнотой скрытно совершить бросок на северо-восток к эскадре, покинувшей Озаки вечером и обогнувшей Цусиму с юга. Однако еще до того, как эсминцы соединятся с броненосцами, им предстоит на рассвете атаковать японские суда в заливе Вакамацу.

Таким образом, первой задачей истребителей после выхода из Озаки было прикрыть номерные миноносцы и вместе с ними не допустить прорыва легких разведочных сил противника к отвлекающему конвою, чтобы не позволить раскрыть обман. А второй – уже после ночного рывка на юго-восток и достижения залива Вакамацу отвлечь японские дозоры от северной части судоходного фарватера Симоносекского пролива.

Изначально, учитывая важность обеих задач, планировалось усилить минные отряды «Жемчугом». Но от этого отказались, чтобы избежать возможного «дружественного огня» в ночных свалках на короткой дистанции. Кроме того, оставлять броненосцы совсем без крейсерского прикрытия на переходе от Цусимы до Симоносеки не решились.

Косвенным усилением отвлекающего отряда должны были стать действия подлодок. Еще утром, в крайнем случае днем, если позволит погода, к острову Корджедо для демонстрации планировали отправить одну или две лодки, чтобы сковать действия главных сил японцев хотя бы на первое время и вынудить их убрать из проливов крупные корабли.

Несмотря на опасную близость передовых японских баз, шансы на успех прорыва конвоя были достаточно большими. Пока японцы, учтя присутствие подлодок, собирают силы для атаки наших пароходов, уже стемнеет. А ночью можно будет оторваться от противника, используя большой ход разгруженных судов.

В это время вся эскадра, обогнув Цусиму с юга, стремительным броском на восток достигает исходных рубежей для штурма Симоносекского пролива. Бронепалубные крейсера с Окинавы должны были подойти туда самостоятельно и выйти на связь с истребителями и главными силами. В отправленных с пароходами приказах Добротворскому все было расписано достаточно подробно, так что в дополнительных инструкциях он не нуждался. Ну а дальше уже бой покажет.

Вероятность незаметно проскочить до самого фарватера считалась достаточно большой. Предполагалось, что с началом выдвижения на север наших отвлекающих судов с Цусимы японцы полностью закроют судоходство в проливах Кии, Хирадо и из Симоносеки в направлении портов южной Кореи. Действия крейсеров должны будут их дополнительно простимулировать к этому.

Далее, если удастся обеспечить скрытность выдвижения главных сил, истребители отправляются в залив Вакамацу и действуют по плану, в то время как броненосцы и крейсера начинают атаку северного устья западного рукава Симоносекского фарватера, выбранного основным для прорыва через пролив.

До рассвета эскадра должна была соединиться с крейсерами на исходных рубежах для атаки, построиться в боевой порядок и изготовиться к штурму укреплений. Начать форсирование пролива планировалось, как только удастся надежно определиться по береговым ориентирам. Учитывая его значительную протяженность, продвигаться по фарватеру предстояло с максимальной быстротой, чтобы не позволить японцам заблокировать узкую часть.

С началом штурма истребителям надлежало прекратить действия в заливе Вакамацу и сразу атаковать возможные японские дозорные суда в самом проливе у южной оконечности острова Хикошима. После чего двигаться впереди главных сил для ведения разведки береговой обороны по пути движения эскадры и для пресечения попыток перекрыть фарватер действиями из портов Симоносеки и Модзи, располагавшихся в самом проливе.

С утра 4 июля отложенные из-за непогоды приготовления к выходу флота были возобновлены. Контрольное траление регулярно проводилось русскими и ранее, поэтому не должно было встревожить противника. Движение японских дозорных судов достаточно плотно контролировалось сетью наших береговых наблюдательных постов, а по мере улучшения видимости и ослабления ветра еще и с вновь поднятых в Озаки и Окочи воздушных шаров.

Подлодки «Сом» и «Фельдмаршал граф Шереметев», единственные способные на тот момент выйти в море, покинули Озаки сразу после обеда, двинувшись на северо-запад. Планировалось достигнуть корейских шхер в надводном положении и, пройдя в таком виде вдоль берега у главных японских фарватеров бухты Чинхе, обеспечить свое обнаружение береговой обороной противника, после чего скрытно покинуть неприятельские воды. Но вскоре после выхода тяжелой зыбью, шедшей с океана, на «Соме» сорвало лист обшивки надстройки в корме. Это вынудило подлодку срочно вернуться в базу. «Шереметев» продолжал поход в одиночку. Однако вскоре и на нем из-за ударов волн вышли из строя приводы носовых горизонтальных рулей. С большим трудом удалось исправить повреждение, но до темноты добраться до острова Корджедо уже не успевали.

К тому же пришлось погружаться, так как с юга показались дымы и мачты нескольких кораблей. Вскоре стало ясно, что дымы идут прямо на лодку. Ведя постоянное наблюдение через перископ за приближающимися кораблями, командир «Шереметев» лейтенант Заботкин маневрировал для выхода в атаку. Когда в них опознали три японских истребителя, он стал действовать осторожнее, лишь на время поднимая перископ, чтобы не выдать себя раньше времени.

Но видимо, из-за волн при одном из всплытий под перископ лодку выбросило на поверхность. Хотя над водой показалась лишь рубка, и то ненадолго, этого оказалось достаточно. Немедленно начатый обстрел заставил уйти на глубину, отказавшись от продолжения атаки. Когда стрельба прекратилась, в перископ было видно только уже удалявшиеся большим ходом японские корабли. Однако, несмотря на сорвавшуюся атаку, главная цель похода была достигнута. Противник теперь знал, что наши лодки в море.

* * *

До начала улучшения погоды японцы не показывали никаких признаков беспокойства. Когда во второй половине дня 3 июля в еще штормовом Корейском проливе вновь появились их дозорные вспомогательные крейсера, они все время держались на приличном расстоянии от западного побережья Цусимы, не пытаясь приблизиться.

С утра 4 июля вспомогательные крейсера появились снова, но по-прежнему не проявляли излишнего любопытства, не став препятствовать начатым тральным работам. Сменившие их, по мере улучшения погоды, три истребителя также держались достаточно далеко от берега, ограничившись наблюдением за устьем Цусима-зунда.

Судя по всему, последовавшая вечером атака этого дозора нашими миноносцами не стала для японцев чем-то из ряда вон выходящим. Не было отмечено никакого всплеска активности в переговорах по беспроволочному телеграфу. Такое уже случалось и раньше, причем не однажды. Не приняв боя, противник охотно отошел за остров Ару-Сому. Его не преследовали, но продолжали наблюдать с аэростатов, сообщая обо всех маневрах. Когда эти же три истребителя попытались приблизиться к Цусиме, но уже севернее, их снова встретили, заставив отвернуть. К этому времени отвлекающий конвой уже начал свое движение, и его дымы наверняка были видны японцам.

Они начали активный радиообмен, явно клюнув на наживку. Скоро с шара над Окочи сообщили, что наблюдают движение паровых судов северо-восточнее и восточнее Цусимы в направлении отвлекающей группы. Из-за большой дальности и начинавшихся сумерек определить типы приближающихся судов не удалось, но шли они не быстро. До заката насчитали уже пять вымпелов, шедших с разных румбов примерно в пятнадцати – девятнадцати милях курсом на северо-восток. Их скорость была определена в десять, максимум двенадцать узлов, так что до темноты они никак не успевали выйти к конвою.

Когда в 19:40 с «колбасы» висевшей над Озаки, сообщили, что южнее и западнее Цусима-зунда воды пусты, из пролива между двумя половинками Цусимы начали вытягиваться броненосцы и крейсера. Следуя за парой трофейных пароходов, шедшей, на всякий случай, с тралом по уже протраленному фарватеру, отмеченному вехами, эскадра вытянулась в длинную колонну, медленно продвигаясь на запад по кратчайшему расстоянию до безопасных в минном отношении вод.

Ход вынужденно держали не более пяти узлов, так как тральная пара на большее была не способна. Под парами сначала держали только котлы для этого хода, поэтому дыма было не много. Сильнее дымили лишь броненосцы береговой обороны да «Наварин», имевшие старые огнетрубные котлы, которые нужно было долго раскочегаривать. Насколько было видно с эскадры, горизонт был пуст. Аэронаблюдатели это подтверждали.

Расставшись с тральщиками за стометровой изобатой, все так же не спеша повернули на юг, постепенно ускорившись до девяти узлов. Уголь использовали только отборный боевой, чтобы меньше дымить. Почти достигнув южной оконечности Цусимы, начали поднимать пар во всех котлах, готовясь дать полный ход. Быстро темнело.

Благополучно обогнув мыс Коозаки, расстались с последними двумя сопровождавшими эскадру пароходами, оставшимися под мысом до особых распоряжений, и двинулись к Симоносеки. Обмениваться любыми световыми сигналами было запрещено. Отставшим по техническим причинам судам предписывалось возвращаться в Озаки самостоятельно. Временами находил дождь. С юго-запада шла тяжелая зыбь, быстро начавшая слабеть, как только миновали остров Икисима, оставшийся где-то справа милях в десяти от эскадры.

Около полуночи с юга стали слышны звуки выстрелов. Почти сразу радиостанции всех кораблей начали принимать телеграммы, идущие японским кодом. По нескольким удачно взятым пеленгам определили, что часть неприятельских передатчиков работает к югу от эскадры, на небольшом расстоянии, где по расчетам должны были находиться наши крейсера, но от них никаких известий пока не было. Согласно отправленному им с «Кореей» боевому приказу, они должны были сообщить по радио о встрече с крупными силами противника, если таковая произойдет, но бронепалубники молчали.

После недолгого раздумья решили продолжать движение, предположив, что это Добротворский добрался до японского прибрежного каботажа, который все же не остановили, и теперь береговые посты подняли тревогу. Вскоре с замыкавшего строй «Донского» доложили, что видели слабый отблеск света. Возможно, это был дозорный пароход, прошедший большим ходом позади эскадры куда-то на юг-юго-восток. Наши корабли с него, похоже, не обнаружили. Вскоре в той стороне, где он скрылся, блеснул луч прожектора, но сразу же погас, лишь быстро скользнув вдали по горизонту.

Море становилось все спокойнее. Дождь совсем прекратился. Уже на рассвете на «Орле» приняли короткую кодированную депешу от Матусевича, в которой сообщалось, что он находится западнее входа на фарватер, видит брандвахтенный пароход у северной оконечности Айношимы. Его отряды направляются в залив Вакамацу и пока не обнаружены противником. Ему дали «добро», сразу получив квитанцию о получении. Пока все шло по плану. Боевое развертывание для штурма было почти закончено, только крейсера еще не появились, и никто не знал, где они.

Глава 4

В начале шестого утра главные силы достигли точки общего сбора в море Хибики-нада, западнее северного устья Симоносекского фарватера, примерно в пяти милях к северо-западу от низменного островка Оншима. Матусевич к этому времени уже хозяйничал в забитом мелкими парусниками заливе Вакамацу, о чем сообщил телеграммой еще в 04:58. Это подтверждалось быстро разгоравшимся заревом в мглистой юго-восточной части горизонта. Его было достаточно хорошо видно, хотя броненосцы Рожественского находились от Вакамацу более чем в десяти милях. В штабе не могли понять, что там могло так хорошо и быстро разгореться.

Но, несмотря на столь эффектное начало, общая ситуация была далеко не радужной. Добротворский явно опаздывал, и от него по-прежнему не было известий, так что авангарда атакующей колонны, по сути, просто не имелось. Однако откладывать далее начало атаки было уже нельзя. Пик прилива миновал почти два часа назад, и вода начала убывать. Утренняя дымка быстро редела, и вполне возможно, что эскадру уже обнаружили с берега.

С учетом всего этого промедление было непозволительно, так как быстро сужало возможности для маневра и лишало нас главного козыря – внезапности. Кроме того, в случае дальнейшей задержки переменные приливно-отливные течения в самом проливе могут сильно осложнить дело. Единственный шанс на успех был только в том случае, если удастся уложиться в короткий промежуток перемены направления течений.

Чтобы прояснить ситуацию, Добротворского вызвали по радио, сразу получив ответ, что он на подходе, готов к выполнению поставленной задачи, но будет не ранее чем через полчаса. Узнав об этом, Рожественский приказал начать штурм немедленно. Использовать крейсера, как планировалось изначально, уже не получалось, поэтому их новой задачей становилась закупорка пролива. Вместо головы штурмовой колонны они едва успевали занять место в ее хвосте.

Эскадра быстро набирала ход, перестраиваясь в боевой порядок. С мостика «Орла» постоянно шли флажные и световые семафоры с изменениями в боевых задачах отрядам в связи с непредвиденными обстоятельствами, а на «Урале», начали поднимать шар. Место наблюдателя в корзине снова занял лейтенант Большов, как самый опытный из всех.

Когда аэростат достиг высоты шестьсот метров, стали хорошо видны возвышенный южный берег Симоносекского пролива и вершина горы Конзумакияма на южной оконечности острова Футодзима, лежавшего в пяти милях к северу от входа в западный, почти прямой и самый широкий рукав фарватера. По переданным с шара пеленгам на береговые вершины флагманский штурман Филипповский точно определил место, с удовлетворением отметив, что невязка не превышает одной мили.

Берега и прибрежные острова пока закрывало утренним туманом но, получив надежную привязку, можно было уверенно вывести эскадру на фарватер. Лейтенант Большов сообщил также, что в направлении острова Хикошима, лежащего на самом изгибе пролива, видны дымы нескольких паровых судов, а в стороне Вакамацу поднимается огромный дымный шлейф, быстро разрастающийся и ярко подсвеченный заревом серьезных пожаров снизу.

На юго-западе хорошо просматривались дымы трех больших кораблей, идущих большим ходом, сходящимся с эскадрой курсом примерно в семи-восьми милях от хвоста броненосной колонны. В том, что это были пропавшие крейсера, никто не сомневался. Но, судя по дымам, их было только три, а не четыре, как должно было быть в отряде Добротворского. Похоже, что-то серьезное стряслось с нашими крейсерами, но прояснение этого вопроса решили отложить до присоединения отряда.

* * *

Капитан второго ранга Матусевич, назначенный старшим над обоими отрядами истребителей трехкорабельного состава, с вечера 4 июля обеспечивал секретность продвижения отвлекающего конвоя. Успешно отразив три попытки прорыва к охраняемым пароходам и потопив несколько мелких судов, все его миноносцы не получили повреждений. Даже уже после наступления темноты он еще полтора часа отбивался от подходящих с запада японских миноносцев и истребителей, совершенно потеряв из вида в ночи все три охраняемых судна, обрубивших буксирные концы дымовых барж и рванувших на север-северо-восток на полном ходу под эскортом номерных миноносцев.

Поскольку баржи к этому времени еще не догорели и тонуть не собирались, флагману всей группы эсминцев пришлось прикончить их огнем под ватерлинию в упор. На стрельбу сбежались остальные корабли отряда, что вызвало короткую, к счастью безрезультатную, перестрелку еще и с ними. Потом появились японцы. Причем один из двух небольших каботажных пароходов, успевших первыми, выкатился прямо на тонущие «имитаторы» и только потом был обнаружен и уничтожен. Второй, державшийся много дальше, успел скрыться, воспользовавшись сильным задымлением района боя. Что он успел разглядеть, никто сказать не мог. Следом за этой парой были другие, небольшие паровые и парусные суда. Сомнений в том, что все они военные, не было, поскольку каждый яростно отстреливался из мелких пушек или пулеметов.

Убедившись, что все баржи пошли ко дну, Матусевич еще какое-то время продолжал продвигаться с боем на северо-восток, не пропуская противника восточнее своего отряда. Впереди по курсу вскоре также началась канонада. Причем с использованием довольно серьезных калибров. То ли японцам все же удалось найти транспорты, то ли «сыны Ямато» ввели в дело свои крейсера, было не ясно. С эсминцев крупных целей до сих пор не видели. Зато всяких мелких судов, явно имевших агрессивные намерения, становилось все больше.

Хлопки скорострелок севернее Цусимы теперь практически не стихали. Строй эсминцев распался, и каждый действовал самостоятельно или в составе пары, на которые корабли были разбиты перед походом. В этих перестрелках повреждения получили «Бодрый» и «Громкий», но боеспособности поврежденные истребители не потеряли и сохранили ход.

Наконец, сочтя свою задачу на первом этапе выполненной, Матусевич подал условный сигнал ракетами и развернул оба отряда на юго-восток, держа ход в пятнадцать узлов, чтобы гарантированно не было факелов из труб. Номерные миноносцы по этому сигналу должны были еще какое-то время оставаться в этом районе, прикрывая отрыв истребителей на юго-восток и транспортов на север, после чего уходить в Окочи.

Оставляя за кормой периодически возобновлявшуюся перестрелку, эсминцы парами растворились в ночи. Никаких ориентиров вокруг видно не было. О близости Цусимы говорил доносившийся даже сюда свежим ветром запах преющего сена, смешивавшийся с «благоуханием» уже начавших гнить водорослей, выброшенных на берег штормом, и с каким-то необычным, кисловатым оттенком, вероятно от хвои цусимских сосновых лесов.

Острова вокруг Владивостока пахли совсем по-другому. Там преобладали ароматы полевых цветов, распространявшиеся на несколько миль, и специфический запах нагретой солнцем земли. Только теперь, когда миноносцы вышли из боя, на это обратили внимание. Раньше как-то все было не до того. Ни когда шли к Цусиме с десантом, ни потом, осваивая ее. Игравший в жилах адреналин заглушал все. Сейчас же, когда напряжение после схватки начало отпускать, вдруг неожиданно пришли в голову такие лирические мысли.

Собраться вместе среди все еще неспокойного моря миноносцам удалось лишь спустя почти два часа. К счастью, слабых отсветов использованных при этом пиронафтовых[5] фонарей противник не заметил. В течение ночи трижды уклонялись от встреченных судов, возможно из японских дозоров, но неважная видимость позволяла каждый раз избегать обнаружения. После полуночи ход увеличили, чтобы успеть до рассвета проскочить пролив.

Сигнальщиков в вороньих гнездах сменяли каждые полчаса, так как их сильно укачивало на зыби. В конце концов, решили вообще не посылать пока людей наверх, ограничившись усиленной вахтой на мостике. Когда по счислению были уже под японским берегом, зыбь пропала почти совсем. На фоне начавшего сереть восточного горизонта обнаружили с левого борта остров Футодзима. Его возвышенности было хорошо видно на фоне зарождавшейся зари. Со стороны пролива белой волной наползал туман. Определив примерно свое место, двинулись на юго-восток, к Оншиме, вскоре снизив ход и ведя постоянный промер глубин.

Еще до того, как ползущим навстречу туманом накрыло все вокруг, успели разглядеть острова Оншима и Айношима, а также небольшой пароход у северной оконечности Айношимы, у самого входа в фарватер, вероятно брандвахту. По взятым пеленгам определили точное место, прикинув по картам возможный маршрут дальнейшего движения. На эскадру отправили радио о достижении исходной точки для атаки залива Вакамацу и обнаруженном дозорном судне. Очень быстро получили разрешение на начало активных действий и отправили свою квитанцию.

Идя в тумане, в 04:15 повторно обнаружили Оншиму по правому борту в полутора милях. От него двинулись почти строго на юг, огибая скалы, лежавшие к юго-западу от Айношимы. Спустившись к югу почти на пять миль, повернули на восток-юго-восток, прямо на вход в залив Вакамацу. Имея точную штурманскую карту, копию трофейной, истребители шли глубинами от трех до четырех метров, к тому же прилив, как раз достигший максимума, добавлял еще пару футов воды под килем, так что плавание было достаточно безопасным.

Никаких дозоров с этого направления у Вакамацу не было, поэтому устья залива удалось достичь совершенно беспрепятственно к 04:45. Внезапно выскочив из дымки в плотном строю, обстреляли входившие и выходившие суда, а также обнаруженный под западным входным мысом брандвахтенный пароход, тут же загоревшийся.

С него отвечали, и то с большим опозданием и не долго, только две небольшие пушки. Но вскоре и они замолчали. Одна из двух выпущенных истребителями торпед угодила брандвахте в нос, окончательно прикончив. С берега вообще не прозвучало ни единого выстрела, лишь взлетело несколько сигнальных ракет, а вскоре где-то поблизости заработал японский беспроволочный телеграф. Мешать ему не стали. Прочитать текст кодированных телеграмм не удалось.

Разделавшись с брандвахтой и разогнав мелочевку в устье залива, оставили «Громкого» дежурить на фарватере. Остальные эсминцы на полном ходу ворвались в сам залив и атаковали целую толпу парусных суденышек всех размеров, курсировавших во внутренней акватории и стоявших на рейде или у причальной стенки селения Вакамацу. Огонь артиллерии дополнялся действиями абордажных команд, снабженных улучшенными «пехотными бомбочками» – гильзами от 47-миллиметровых патронов, заполненными пироксилином и оборудованными запалом, которые прикреплялись куском телеграфного провода к небольшим жестяным банкам с керосином.

Этот элемент экипировки призовых партий миноносцев был введен командирами кораблей именно для набега на залив Вакамацу, о котором было известно как о месте столпотворения мелких парусников, вывозивших преимущественно уголь с местных копей. Расход обычных подрывных патронов, а вместе с ними и времени, в предстоящем деле был бы неоправданно большим. А эффективность малокалиберной артиллерии при уничтожении даже малых деревянных судов вызывала серьезные сомнения. Тогда как взрывы таких поджигательных зарядов должны вызывать сильные пожары, гарантированно уничтожавшие любое мелкое парусное судно. На практике эффект оказался даже больше, чем рассчитывали. Вместо шумной отвлекающей операции получился форменный погром.

Вскоре после начала атаки артиллерию уже не применяли, ограничиваясь короткими пулеметными очередями по парусам только для принуждения к остановке и эвакуации экипажа. После того, как несколько первых шхун мгновенно превратились в огненные облака, японцы делали это весьма охотно. Истребителям оставалось только сблизиться и забросить на палубу покинутого судна зажигательный заряд, безо всяких переговоров и досмотров. Времени экономилась масса.

Поскольку рейд был буквально забит деревянной парусной мелочью, часть из которой к тому же шла груженной углем, гореть было чему. Юго-восточный ветер сносил неуправляемые горящие суда к причалам, где также начинало все гореть. Спустя всего полчаса западную часть залива заволокло густыми клубами дыма, в которых ярко сверкали всполохи пожаров, уже перекинувшихся на деревянные пристани и береговые постройки.

Однако большая часть парусников и несколько небольших пароходов отвернули в глубину залива, в сторону селения Явата, где у японцев был большой металлургический завод и, вероятно, имелась серьезная береговая оборона. Матусевич вознамерился было провести разведку японских укреплений в южной части залива, чтобы затем навести на завод броненосцы. После первого ошеломляющего успеха цель казалась вполне достижимой и очень заманчивой. Призвав сигналом к флагману гонявшиеся за парусниками истребители, начали углубляться в залив, но не успели.

В 05:30 с «Громкого» сообщили, что видят два крупных паровых судна, приближающихся к заливу с севера и северо-востока по фарватеру. Это точно были не наши, поскольку дымы эскадры, поднимавшиеся из тумана на северных и северо-западных румбах, было уже хорошо видно из вороньего гнезда дозорного миноносца.

Получив это известие, Матусевич приказал всем своим миноносцам срочно покинуть залив и продвигаться на восток, отправив телеграмму Рожественскому об успешной атаке Вакамацу. Тут же был получен приказ обеспечить разведку позиций береговой обороны на острове Хикошима и далее к востоку вдоль пролива и не допустить блокирования фарватера. Для поддержки к истребителям направлялся крейсер «Жемчуг». Это было весьма кстати, учитывая появление новых действующих лиц со стороны противника.

* * *

Быстро улучшавшаяся видимость вскоре позволила окончательно сориентироваться на месте по открывшимся даже для сигнальщиков на мостиках больших кораблей островам Оншима и Айношима. В остатках тумана русская эскадра закончила перестроение, воспользовавшись свободой маневра на глубокой воде.

Изначально планировалось вести бой по последним тактическим разработкам штаба, выделив группу разведки и выявления батарей из крейсеров, прикрываемую броненосцами береговой обороны, держащимися за ними в небольшом отдалении. Эти корабли с гораздо меньшей, чем у эскадренных броненосцев, осадкой могли более свободно маневрировать на мелководье под неприятельским огнем. Потом должна была идти группа подавления из новых броненосцев, следом, на солидном расстоянии, аэростатоносец и второй пароход-крейсер, охраняемые двумя старыми броненосцами. Они не должны были попасть под огонь береговых батарей и обеспечивали тыл эскадры от возможного появления флота противника.

Но из-за задержки Добротворского «заигрывающий» отряд получился неадекватно слабым и состоял всего из одного крейсера второго ранга. Двинутые ему в помощь малые броненосцы не успевали, так что после завершения перестроения возглавлял боевую колонну только «Жемчуг». На нем из-за собственного дыма, сносимого за корму, и тумана не видели семафоров с флагмана и на полном ходу ушли вперед, как и планировалось.

Но в назначенной точке рандеву крейсеров первого ранга с него не обнаружили. К этому времени он уже на пятнадцать кабельтовых опережал шедших за ним в строе левого пеленга «Ушакова», «Сенявина» и «Апраксина», выжимавших все из своих машин, но все равно отстававших. Туман почти совсем пропал, и все отряды теперь были видны.

В полумиле за малыми броненосцами дымили «Дмитрий Донской» и оба «бородинца», двигавшиеся компактной колонной. В миле позади эскадренных броненосцев двумя парами шли «Урал», «Терек» и прикрывавшие их с тыла пара старых броненосцев Небогатова. Вся штурмовая колонна растянулась в длину на четыре с половиной мили.

Быстро улучшавшаяся видимость теперь позволяла пользоваться флажным семафором для связи. Поэтому, даже не закончив перестроение, Рожественский распорядился довести до командиров всех кораблей последние данные о противнике, полученные от истребителей. После чего приказал увеличить ход до максимально возможных для старых броненосцев четырнадцати узлов, а головным кораблям идти вперед по способности, имея главной задачей – недопущение минирования фарватера и перекрытия его какими-либо другими средствами.

В 05:40 броненосцы первой волны достигли входа в канал. Навигационные знаки, вехи и буи, ограничивающие фарватер, были хорошо видны[6]. Ход снизили до десяти узлов, чтобы уменьшить риск аварий. Попутное течение добавляло к этой скорости еще пару узлов, одновременно осложняя управление. Малые броненосцы старались сохранить строй уступа, развернутого влево, чтобы иметь минимальную ширину строя, не теряя мощи носового огня отряда, так как предполагалось, что форты, охраняющие вход в пролив, будут прямо по курсу на северном и западном берегу Хикошимы или напротив этого острова на южном берегу пролива.

«Жемчуг», также снизивший скорость на мелководье, к этому времени уже огибал Айношиму, втягиваясь в западный рукав фарватера. Держась всего в восьми кабельтовых от этого плоского, заросшего мелколесьем и кустарником островка, с крейсера не обнаружили на нем никаких следов укреплений, о чем сообщили сигналом. Дозорного судна у северной оконечности Айношимы, о котором говорилось в телеграмме истребителей, полученной более часа назад, на месте не оказалось. Но дальше по каналу был виден небольшой пароход, направлявшийся к Вакамацу. Возможно, это и была брандвахта.

Дальше, уже под самым берегом Кюсю в устье залива Вакамацу, были едва видны несколько небольших паровых судов, двигавшихся на запад. До них было около пяти миль. Вскоре удалявшийся пароход открыл огонь по тем, что выходили из залива, исходя из чего, на мостике крейсера решили, что те суда, что показались со стороны Вакамацу, были нашими истребителями.

С «Жемчуга» тут же начали стрелять носовым плутонгом по японскому пароходу. Быстро добившись накрытий, перешли на беглый огонь, продолжая движение. «Японец» повернул влево и начал отвечать уже «Жемчугу» из бакового и ютового орудий, одновременно выпустив несколько сигнальных ракет.

В 05:46 западнее Хикошимы в остатках туманных разводов был обнаружен второй пароход, тут же двинувшийся навстречу крейсеру и открывший огонь с большой дистанции. Перед нашим авангардом теперь был прямой участок фарватера, и командир «Жемчуга» капитан второго ранга Левицкий приказал увеличить ход, желая быстрее сократить дистанцию, чтобы надежно прикрыть свои миноносцы.

Заметив это, оба японских вооруженных парохода начали разворачиваться, собираясь видимо, отходить в глубину пролива. При этом они все так же вели частый огонь. Тем временем обнаруженные у Вакамацу малые паровые суда, уже достоверно опознанные с трех миль как «Невки» второй эскадры, развернулись и двинулись на японцев с кормы. С головного мигал морзянкой фонарь. Сообщали, что южнее Хикошимы никаких судов нет. Батарей на западном берегу этого острова не видно, так же как и на участке побережья от Вакамацу до Кокуры.

К 06:02 на левом траверзе «Жемчуга» был уже лежащий в миле от фарватера плоский скалистый островок Умасима, окруженный рифами, чуть дальше за ним торчал зеленым горбом Мутсуресима, поросший лесом и потому казавшийся лохматым с такого расстояния. У его южной оконечности виднелись два небольших парусных судна и какой-то пароход. На обоих этих островах никаких укреплений не просматривалось.

До западного мыса Хикошимы, где сходились северные рукава фарватера, было менее тридцати кабельтовых, а до устья залива Вакамацу на южном берегу Симоносекского пролива чуть более тридцати пяти. Но ни с Хикошимы, ни со стороны Кокура по-прежнему никто не стрелял. В бинокль было хорошо видно покрытое густой зеленью холмистое побережье, но ни брустверов, ни каких-либо других фортификаций не просматривалось.

В канал уже втягивались «Донской» и большие броненосцы Рожественского, а замыкающая группа с висящим над ней шаром приближалась к входу в фарватер. Японские форты пока не видели ни с авангарда и миноносной разведки, ни с идущих следом кораблей. Никаких укреплений не было видно даже с воздуха. Хотя у Майдзуру и на Цусиме массивные сооружения батарей уже просматривались с таких дистанций через хорошие бинокли и зрительные трубы, даже если их пушки молчали.

Еще на стадии разработки операции в штабе возникала мысль, что узкий, извилистый и сложный в навигационном отношении пролив Симоносеки может вообще не иметь современных береговых укреплений. Теперь, похоже, эта версия подтверждалась, хотя, конечно, еще рано было говорить об этом. Впереди был большой порт Симоносеки, откуда японские пушки уже стреляли по чужим кораблям[7]. Не было достоверно известно, срыли старые форты или нет. На картах они были отмечены, но сведений об их вооружении не имелось.

Таким образом, на данный момент единственным обнаруженным препятствием на пути русского флота оставались два небольших вооруженных парохода, маневрировавших между Хикошимой и входом в залив Вакамацу. Они перенесли огонь своих орудий на истребители, пытаясь заставить их развернуться. При этом достаточно точный обстрел с «Жемчуга» полностью игнорировали. Никаких попыток минирования не предпринимали, но постоянно сигнализировали ракетами и прожекторами куда-то к востоку от себя, также активно работая передатчиками. Телеграммы о больших русских кораблях на выходе с симоносекского фарватера в Японское море шли открытым текстом.

Вполне вероятно, что в бухточках западного берега Хикошимы скрывались дежурные миноносцы или минные катера. В условиях узкого фарватера они могли оказаться чрезвычайно опасными, но с «Жемчуга» и наших эсминцев пока их не видели. Несколько обнаруженных небольших парусных судов, скорее всего рыбацких, спешно покидались командами и угрозы явно не представляли.

Поскольку все наши корабли теперь были в зоне прямой видимости друг друга, японскому радиотелеграфированию немедленно начали мешать нашими станциями. Догоняющий эскадру отряд крейсеров активно обменивался с ней флажными и световыми сигналами. Часть из них читали на остальных кораблях, и вскоре уже все знали, что «Олег» ушел на Цусиму из-за проблем с котлами.

К 06:08 дистанция от быстро продвигавшегося вниз по фарватеру «Жемчуга» до яростно отстреливавшихся пароходов сократилась уже до двенадцати кабельтовых. В этот момент очередной двухорудийный залп стодвадцаток наконец-то попал в цель. Оба снаряда легли в корму головного японца, вызвав пожар. Вероятно, был поврежден рулевой привод, так как пароход повело влево, на Хикошиму. Тут его накрыл следующий залп, давший еще одно попадание, на этот раз под мостик. Из трубы и вентиляторов выбросило пар, и он начал терять ход, продолжая стрелять по истребителям из носовой пушки.

Русский флот к этому времени уже полностью вошел в узости, потеряв возможность маневрировать. Момент для открытия противником огня был вполне подходящий, и ждать этого долго не пришлось. Но вопреки ожиданиям первые залпы японских батарей прогремели глубоко в тылу эскадры и оказались весьма удачными.

Глава 5

Когда в 06:10 втянувшийся в канал «Урал» огибал Айношиму, идя посередине фарватера в миле с небольшим к востоку от острова, из зарослей на берегу часто застучали выстрелы явно скорострельных орудий. Хотя пушки и были не более трехдюймового калибра, их оказалось больше десятка, и они стояли близко. Снаряды кучно ложились в высокий борт «Урала» и рядом с ним. Часть из них изначально летела гораздо выше палубы и предназначалась аэростату. Прежде чем что-то успели предпринять, парусиновый тент на юте был прошит навылет много раз. Но несколько снарядов разорвались, вспоров его обшивку, Прочная ткань обвисла по бокам лохмотьями, часть палубной обслуги воздухоплавательного парка выбило осколками, а оболочку шара пробило в нескольких местах. Оборудование для подъема и опускания «колбасы» не пострадало благодаря прикрытию из мешков с углем, сооруженному по приказу нового командира перед выходом в этот поход, но привязной трос перебило. Начавший быстро снижаться аэростат сносило ветром за корму «Наварина» и «Николая», а ни один из русских кораблей не мог развернуться в узком канале, чтобы оказать помощь его экипажу.

Подходившие с запада крейсера Добротворского видели потерю аэростата, но были еще в шести милях. Хотя вышедший к этому времени в голову колонны «Богатырь» и дал сразу самый полный ход, приняв влево со своего курса, когда он подошел к месту приводнения «колбасы», на поверхности плавала лишь почти полностью стравившая газ оболочка и разбитая корзина рядом с ней. Несмотря на несколько галсов в этом районе, лейтенанта Большова и его напарника мичмана Галицкого найти не удалось.

Быстро выловив оболочку, кое-как размещенную на палубе юта, «Богатырь» вернулся к своему отряду, встав в хвост крейсерской колонны, уже втягивавшейся в фарватер и молотившей по японским батареям с обоих бортов.

Поскольку в сторону Айношимы смотрело немало стволов с русских кораблей, ответный огонь был открыт почти сразу, хотя и не очень прицельный. Еще в течение трех минут засадная батарея острова продолжала стрелять более-менее точно, но потом ее просто задавили. Однако к этому времени показали себя все остальные японские форты и батареи западного сектора обороны крепости Бакан. Хоть этого и ждали, но стрельба с минимальных дистанций, начатая одновременно всеми фортами, все же вызвала заметное замешательство. Еще больше ситуация осложнялась невозможностью любого маневра как ходом, так и рулем.

С Умасимы и Мутсуресимы, всего с двенадцати – пятнадцати кабельтовых, почти прямо в борт по броненосцам Йессена открыли частый и очень точный огонь две четырехорудийные среднекалиберные батареи современных скорострельных орудий. К ним присоединился и невзрачный пароход, стоявший под берегом, но его две небольшие пушки заметной роли не играли.

А ушедший вперед «Жемчуг» угодил под снаряды сразу более десятка тяжелых пушек, размещавшихся в двух батареях на возвышенностях западной оконечности Хикошимы. Вскоре выяснилось, что одна из этих батарей гаубичная, а потому не столь опасная. Зато вторая, пушечная, хотя и была нескорострельной, зато имела солидный калибр и явно опытные расчеты. Дистанция до нее в момент открытия огня была менее полутора миль, и снаряды первого залпа легли в опасной близости, осыпав палубу и надстройки осколками.

Японские укрепления совершенно не просматривались с воды и с воздуха со стороны фарватера благодаря искусной маскировке. С такого расстояния не было возможности разглядеть, чем это достигалось, но даже после начала стрельбы точные места расположения орудий установили не сразу. Пороховой дым быстро сносило, а никаких ориентиров на зеленых склонах не было.

Миновав к началу канонады позиции японских скорострелок, головной крейсер русской штурмовой колонны уже вышел четырнадцатиузловым ходом на широкую часть фарватера западнее фортов, где сходились восточный и западный каналы, ведущие в Японское море. Это давало возможность активного маневра, чем он и воспользовался, еще добавив хода и двинувшись в глубину пролива к слиянию основного фарватера с отходящим к Вакамацу рукавом. По Хикошиме били левым бортом, одновременно продолжая бой с дозорными судами орудиями, способными простреливать носовые секторы правее генерального курса.

Почти сразу с острова начали стрелять еще семь пушек среднего калибра, но это были, по-видимому, мортиры совсем старых образцов, стрелявшие дымным порохом. Их снаряды ложились с большим разбросом, давая одновременно перелеты и недолеты в каждом залпе. Учитывая равномерность расположения всплесков по достаточно большой площади, вероятно, это можно было считать накрытием.

Легкий крейсер резко маневрировал и пока избегал повреждений. Благодаря быстрому изменению своего положения относительно фортов удалось разминуться со следующим залпом тяжелых батарей. Японцы просто не успевали разворачивать за ним свои пушки и после второго залпа, снова не давшего попаданий и легшего уже за кормой, переключились на приближавшиеся малые броненосцы, не имевшие возможности уйти от их снарядов в узком канале.

В 06:15 «Жемчуг» находился в пятнадцати кабельтовых почти строго к югу от японских фортов на Хикошиме, оказавшись у них в тылу, продолжая двигаться на юго-восток по фарватеру. Он бил по батареям из кормовых орудий, сосредоточив огонь остальных стволов на дозорных судах. По нему теперь вообще никто не стрелял. Подбитый пароход уже выбросило течением на мель под батареями, где он горел, прекратив ответный огонь после еще нескольких попаданий. А оставшееся в одиночестве второе брандвахтенное судно, петляя, уходило в глубь пролива, пытаясь достать истребители, которые к тому времени уже обогнали его и густо осыпали своими мелкими снарядами с носовых углов.

Проскочив, на полном ходу, под берегом, они уже обогнули Хикошиму с юга и почти скрылись за крутым поворотом пролива. Сразу за островом русло резко поворачивало сначала на восток, после на север, а потом на северо-восток. Видимо, японский обстрел на наших эсминцах никак не отразился, по крайней мере видимых повреждений не было. Все шесть кораблей Матусевича уверенно держали место в строю и сохраняли высокую скорость, маневрируя и часто стреляя.

Йессену пришлось намного хуже, чем «Жемчугу» с миноносцами. Небольшая дистанция и скованность в маневре позволяли противнику вести беглый огонь с максимальной частотой и невероятной в обычных условиях точностью. Это было буквально избиение, к счастью, не долгое. Накрытия начались с первых же залпов японских скорострелок, а вскоре последовали и попадания. Под градом снарядов малые броненосцы тем не менее держали строй и отвечали.

Первым пострадал флагманский «Ушаков». Уже в третьем залпе он получил снаряд в борт у носового барбета, а в следующем еще два в кормовую часть надстройки. Эти попадания вызвали потери в расчетах среднекалиберной батареи левого борта и пожар в кранцах кормовых трехдюймовок. Взрывающиеся в огне шрапнели разбрасывали горящий порох во все стороны, увеличивая площадь пожара, и не позволяли бороться с огнем.

Пламя быстро набирало силу, что вынудило прислугу кормовой башни покинуть свои посты из-за дыма и жара. Комендоры стодвадцаток тоже не могли стрелять. Лишь благодаря самоотверженным действиям пожарного дивизиона под руководством поручика Н. Е. Трубицина огонь не перекинулся на батарею левого борта, вскоре возобновившую огонь. Сам Трубицин погиб, сраженный осколком одного из детонировавших в огне снарядов. Из двенадцати человек его пожарного расчета уцелело только трое.

Затем пришел черед «Сенявина». После безвредного рикошета от горизонтальной брони кормовой башни на нем целой серией попаданий были выбиты две скорострелки стреляющего борта и повреждена вторая труба, после чего японцы занялись еще и «Апраксиным». Но при этом продолжали гвоздить по первым двум броненосцам из части скорострелок, поддержанных залпами устаревших орудий с Хикошимы, сразу давшими накрытия по «Ушакову».

В 06:17 «Апраксин» уже лишился ходовой рубки, разрушенной до основания двумя снарядами. В носу японский снаряд пробил борт под самой палубой и разорвался, ударившись в переднюю часть носового барбета. Взрывной волной и осколками разрушило верхнюю палубу, загорелись рундуки команды. Однако башня, ее механизмы и расчет не пострадали. Еще один снаряд почти безвредно разорвался на броне носовой башни левее амбразур, обдав массой осколков мостик и носовые стодвадцатки и трехдюймовки. А обстрел, судя по всему, только набирал обороты.

Открывшие ответный огонь из всех скорострельных стволов и начавшие разворачивать влево свои башни сразу после обнаружения японских позиций, малые броненосцы испытывали серьезные трудности не только от обстрела, но и из-за довольно сильного течения, раскачивавшего небольшие корабли, заставляя их «вилять» на курсе. На такую «болтанку», естественно, никто не рассчитывал.

Не имея возможности вести прицельный огонь даже по ближайшим японским позициям, отряд Йессена не справился со своей задачей. Его броненосцы не только не смогли прикрыть головной крейсер, но даже не сумели должным образом постоять за себя. Несмотря на частый ответный огонь, они не справились даже с передовыми японскими укреплениями, так и не подавив ближайшие батареи Умасимы и Мутсуресимы, лишь незначительно ослабив их огонь.

Гораздо точнее были шедшие следом «Дмитрий Донской», «Орел» и «Бородино», быстро накрывшие позиции японских скорострелок с двадцати – двадцати пяти кабельтовых. Большие броненосцы не видели Хикошиму из-за впереди идущих кораблей и потому целиком сосредоточились на открывшихся батареях слева по курсу. Быстро пристрелявшись в полигонных условиях, они принялись методично перемалывать их в щебень. По ним никто не стрелял, течением тяжелые корабли не мотало, так что расчеты работали как на учениях. Это спасло ситуацию и позволило «Ушакову», «Сенявину» и «Апраксину» переключиться на Хикошиму в 06:18.

Не добившись результата с «Жемчугом», в 06:15 эти тяжелые батареи взялись за броненосцы береговой обороны, накрыв «Ушакова» без пристрелки. До них было меньше двадцати кабельтовых. Обстрел этого форта «Жемчугом» никак не сказывался на его боеспособности. Японцы давали залп за залпом через каждые три-четыре минуты, а густые шапки порохового дыма при каждом выстреле с позиций среднекалиберных мортир выбрасывало намного чаще.

Шедший головным в отряде Йессена флагманский «Адмирал Ушаков» все еще сильно горел, но вместе со всеми начал пристрелку по фортам из стодвадцатимиллиметровых орудий левого борта. Примерное место крупнокалиберных батарей удалось засечь еще после их первого залпа, когда они накрыли верткого «Жемчуга», так что к моменту переноса японцами огня на вторую волну атакующих русских кораблей целеуказания были готовы и поданы во все плутонги.

Накрыть цель удалось третьим залпом, после чего перешли на беглый огонь из всех калибров, введя в дело и шрапнель. Добравшись наконец до широкой части канала, примыкавшей к западному берегу Хикошимы, три броненосца Йессена приняли вправо, приведя форты себе почти на левый траверз. После чего начали перестроение из строя пеленга в короткую колонну и били с максимальной частотой. Дистанция не превышала полутора миль и теперь не менялась, что позволяло держать постоянным прицел на орудиях и установку трубки на шрапнелях. В сторону берега хлынул буквально поток стали и огня калибром 75 и 120 миллиметров, подкрепляемый тяжелыми фугасами.

Этот обстрел был, без сомнения, очень результативным. Течение здесь было не столь чувствительно, и удавалось держать корабли на боевом курсе без рывков. Начавший слабеть огонь, как с оставшихся уже позади скорострельных батарей, так и с форта на Хикошиме, позволял вести броненосцы без резких маневров, руководствуясь исключительно глубинами под килем, удобством собственной стрельбы, буями и береговыми навигационными знаками.

К 06:25 Хикошима оказалась уже под перекрестным огнем, так как «Донской», «Орел» и «Бородино» наконец смогли разглядеть форты впереди и начали пристрелку носовыми залпами. Одновременно они продолжали добивать скорострельные батареи из остальных стволов. В этом им теперь помогали вспомогательные крейсера и старые броненосцы. Оба островка слева от фарватера совершенно скрылись из вида в тучах пыли и дыма. Но оттуда все еще сверкали вспышки редких ответных выстрелов, хотя и совершенно не прицельных.

В 06:26 в «Апраксин», шедший третьим, угодил тяжелый снаряд, разорвавшийся в жилой палубе позади второй трубы. Сразу же после вспышки разрыва, сопровождавшейся столбом бурого дыма, броненосец окутался паром. Осколками перебило паропровод от вспомогательного котла и повредило сам котел, который, как выяснилось, был под парами вопреки боевой инструкции.

Старшему механику «Апраксина» Милевскому с разрешения командира корабля капитана первого ранга Лишина пришлось пойти на это, так как на переходе главные паропроводы начали травить пар через фланцы и паропроизводительности основных котлов стало не хватать для работы изрядно изношенных машин на почти предельном ходу. К тому же много пара было необходимо для работы паро-динамо, которые на «Апраксине», по причине электроприводов башен главного калибра, были мощнее и загружены гораздо сильнее, чем на обоих других броненосцах этой серии. Исправить паропроводы до боя не было возможности.

Тут же всю корму корабля заволокло белыми клубами пара, а в третьем отделении жилой палубы стало невозможно находиться вовсе. Давление в магистрали упало. Встали три из пяти паро-динамо. Скорострелки и кормовая башня прекратили огонь, а носовая была вынуждена перейти на ручное управление. Спустя несколько секунд еще один тяжелый снаряд разорвался на палубе юта, но без тяжелых последствий. Были разрушены три офицерские каюты и кают-компания, но пожара не было. Броню башни только оцарапало осколками, разорвав брезентовые чехлы на мамеринце.

Резко положив право руля, Йессен вывел свой отряд из-под накрытий, увеличивая дистанцию. Подбитый «Апраксин» продолжал парить и начал отставать, выйдя из боевой линии и уйдя еще дальше вправо. Горячий пар втянуло вентиляцией во вторую кочегарку и машинные отделения, из-за чего их пришлось на время покинуть. Также пришлось оставить кормовое подбашенное отделение, где находились кормовые динамо-машины и общий распределительный электрический щит. Это не позволило быстро переключить всю сеть на носовые электромашины, еще работавшие в полную силу, поскольку поврежденный паропровод быстро перекрыли. Хотя давление перестало падать, обороты на винтах снизились.

Благодаря четким действиям аварийной партии, возглавляемой инженер-механиком штабс-капитаном Милевским, спустя пятнадцать минут с повреждением удалось справиться. Электричество в кормовых помещениях подключили, кочегарку и машинные отделения провентилировали, и люди вернулись на свои посты. «Апраксин» начал вновь набирать ход, что позволило отставшему от своего отряда кораблю занять место позади «Бородино» и принять активное участие в завершении боя.

Второго боевого галса у Хикошимы не потребовалось. Когда к половине седьмого Йессен достиг траверза южной оконечности острова, форт уже совершенно утратил боеспособность. Хотя часть его пушек еще стреляла, но никакой угрозы этот обстрел теперь не представлял. Снаряды ложились далеко в стороне, в то время как наши залпы точно впечатывались в его позиции. Облачка шрапнельных разрывов над батареями слились в сплошную серую тучу, размазываемую ветром на северо-запад и постоянно мигающую новыми вспышками, уже почти незаметными в общей массе.

Также были подавлены и пушки на других островах у входа на фарватер. Наконец догнавшие эскадру крейсера активно в этом участвовали. Их скорострелки вместе с башенными установками «бородинцев» и казематными пушками старых броненосцев и броненосцев береговой обороны покрыли сплошным ковром разрывов японские позиции, не позволяя расчетам опомниться. Ежесекундно в расположении фортов и рядом с ними взрывалось по три-четыре стодвадцатимиллиметровых или шестидюймовых снаряда. К этому прилагалось еще более десятка тяжелых фугасов за каждую минуту, а сосчитать количество шрапнелей было вообще безнадежным делом.

С пожаром на «Ушакове» почти справились, но полностью сбить огонь все еще не удавалось. Хотя казалось, что в стальных надстройках и палубах было просто нечему так гореть. Из кормовых трехдюймовок три полностью вышли из строя из-за жары, четвертую, на шлюпочной палубе по правому борту, еще можно было исправить. Броневые щиты защитили среднекалиберную батарею, вполне оправдав свое назначение. Все стодвадцатки продолжали действовать.

Следуя фарватером за ушедшим вперед «Жемчугом», оставляя за кормой дымящиеся развалины форта, а справа по борту впечатляющие пожары в Вакамацу, Йессен все ближе подходил к южному берегу пролива, ожидая кинжального залпа очередной артиллерийской засады. Головной крейсер и обогнавшие его эсминцы уже давно скрылись за поворотом фарватера, но это, как показало начало штурма, не давало никаких гарантий.

Все орудия, способные простреливать носовые секторы, обшаривали своими стволами заросшие лесом ряды крутых островерхих холмов, уходивших в глубь суши от берега вокруг старинного портового города Кокура, с возвышавшимися над ним развалинами древнего замка. Но больше никто не стрелял. На рейде порта были только небольшие парусные суда, на которые не обращали внимания. Ползший по проложенной вдоль берега железной дороге поезд также не обстреливали, ожидая появления более опасных целей.

В этот момент откуда-то из глубины пролива, перекрывая не прекращавшуюся канонаду, докатился грохот мощного взрыва. Почти сразу в ложбине между гор Хикошимы слева по борту показалось и начало быстро расти вверх огромное грибообразное облако дыма, поднимавшееся откуда-то из-за острова. По расчетам, там сейчас должны были осматривать гавани Симоносеки и Модзи наши авангардные легкие силы. Этот взрыв явно имел к ним отношение, но подорвали кого-то из наших, или это они так отметились, никто сейчас сказать не мог.

Все так же в максимальном напряжении начали поворачивать по фарватеру влево. Скоро впереди должен был открыться рейд порта Симоносеки на западном берегу. А почти напротив него и чуть выше по проливу и уже на восточном берегу – Модзи. По объемам проходивших через него грузов он был одним из крупнейших японских портов. Оттуда, судя по все еще невольно приковывавшему к себе взгляды, уже начавшему терять свою форму дымному грибу, вполне стоило ждать новых неприятностей.

Кормовые плутонги продолжали палить по Хикошиме, и под их грохот с палуб и мостиков внимательно осматривали все вокруг. На гористом побережье Кюсю вдоль железнодорожного полотна были разбросаны небольшие рыбацкие селения, у каждого из которых стояла своя флотилия мелких парусных посудин. Обогнавший броненосцы поезд уже почти скрылся из вида. Только дым его паровоза, поднимавшийся от подножия сбегавших к самой воде зеленых холмов, еще угадывался где-то впереди.

Время шло, а новых целей все не было. В 06:35 с «Ушакова» и «Сенявина» в узком просвете между петляющими берегами уже показался ушедший почти на три мили вперед, «Жемчуг», находившийся как раз сейчас под обстрелом у самого мыса Мекари. Откуда по нему били, с броненосцев не могли разобрать из-за дыма из его труб, сносимого ветром почти вдоль пролива. Миноносцев Матусевича и вовсе видно не было.

Через несколько минут, когда окончательно обогнули возвышавшиеся один за другим на самой юго-восточной оконечности Хикошимы крутые холмы, слева по курсу показались мачты и трубы нескольких судов, торчавших из-за плоского островка у входа в гавань Симоносеки. Вскоре открылась и вся акватория порта.

Там уже явно похозяйничал «Жемчуг» и скрывшиеся за очередным поворотом пролива эсминцы Матусевича. На рейде дрейфовал, фонтанируя паром из трубы, буксир, а один из пароходов затонул прямо на месте стоянки. Другой, сильно разрушенный, тоже быстро погружался в воду, приткнувшись носом к отмели и заваливаясь набок уже на самой границе гавани. От всех остальных спешно отваливали шлюпки с покидавшими их командами. Огромное количество мелких судов стремилось протиснуться в узкий пролив Косето, между Хикошимой и Хонсю.

У противоположного берега, где продолжал подниматься в небо колоссальный жирный столб дыма, уже начавший терять четкость своих контуров, растягиваемый ветром, скрывалась гавань Модзи, еще не видимая за поворотом береговой черты. В той стороне угадывалось еще несколько дымов явно из пароходных труб.

Сопротивление в Симоносеки все еще не было подавлено окончательно. Среди начинавшихся пожаров на палубах и в надстройках нескольких судов дружно сверкнули вспышки выстрелов, и впереди броненосцев встали всплески от упавших недолетом небольших снарядов. Поскольку никаких береговых укреплений никто так до сих пор и не увидел, батареи среднего калибра левого борта «Ушакова» и «Сенявина», все еще дымивших остатками добиваемых пожаров, сразу открыли огонь по быстро приближавшемуся пароходному ряду. Терпеть обстрел с каких-то купцов Йессен явно не собирался. Но наблюдение по горизонту не ослабляли ни на секунду.

Скоро справа открылась и гавань Модзи, еще совсем недавно плотно заставленная пароходами и парусниками всех размеров. Теперь же она представляла собой настоящее побоище. Сразу бросалось в глаза бурое, уже совершенно бесформенное, облако дыма, висевшее над водой на границе акватории порта и пролива, под которым в толчее волн скакали многочисленные обломки. Правее него находились два больших парохода, один из которых уже лег носом на грунт и валился на левый борт, задирая корму, другой быстро оседал в воду правым боком. На обоих не было ни труб, ни мачт, а надстройки казались свернутыми набок.

Чуть дальше начинал чадно гореть крупный парусный корабль, все мачты которого были повалены на стоявшие между ним и причальной стенкой пароходы. Сами эти пароходы были плотно прижаты друг к другу, густо опутаны остатками такелажа парусника, обрывками его и своего рангоута и обломками легких надстроек, из-за чего тоже имели довольно побитый вид.

Тут и там в гавани виднелись днища еще нескольких небольших судов, перевернутых вверх килем страшной силой, вырвавшейся на волю совсем еще недавно. Большая часть крыш на портовых постройках и ближайших к проливу домах отсутствовала. На уцелевших мачтах удержавшихся на плаву судов развевались обрывки грузового рангоута. К причалам и даже просто к берегу тянулись шлюпки. При появлении броненосцев люди, еще не успевшие спуститься с палуб в стоявшие под бортами лодки, начали просто прыгать в воду.

С «Жемчуга», все еще маневрировавшего среди всплесков выше по проливу, мигал ратьер. Но его сигналы почти все время закрывало дымом. Сигнальщикам едва удавалось разобрать передаваемые им сообщения. В них говорилось о батареях на выходе из пролива, под огнем которых сейчас и находился крейсер. Причина погрома на рейде Модзи не объяснялась. Крейсеру сейчас явно было не до того.

* * *

В 06:27 Матусевич уже видел с мостика своего головного эсминца симоносекский рейд. Его шустрые кораблики резво неслись вперед, постоянно работая рулем, так как водные потоки, огибавшие Хикошиму, мотали их как щепки. Гнавшийся за ним брандвахтенный пароход изрядно отстал и парил под огнем «Жемчуга», не видимого теперь за изгибом «кишки» пролива. Судя по всему, «японец» был тяжело поврежден и с трудом управлялся. С эсминцев видели, как он не справился с течением и приткнулся к южному берегу сразу за причалами порта Кокура.

Но он по-прежнему стрелял вдогонку эсминцам, хотя и не точно. Должно быть, его тоже раскачивало достаточно сильным в этом месте течением. Несмотря на множество накрытий, добиться попаданий японским артиллеристам так и не удалось, а вскоре их и вовсе заставили замолчать снаряды нашего крейсера, быстро настигшего свою обездвиженную цель.

Когда обогнули южную оконечность Хикошимы, в нескольких милях впереди слева по курсу даже без бинокля стало возможно разглядеть множество пароходов, стоявших у причалов и на якоре в акватории порта, за островком Ганрюдзима. Поначалу они сливались в сплошную стену серых и черных корпусов, труб, надстроек и густой лес мачт. Флагов видно не было, но по хризантемам на трубах и обвесах мостиков и нарисованным у форштевней глазам дракона было ясно, что если не все, то по крайней мере подавляющее большинство судов японские. Некоторые были под парами, вяло дымя из труб.

Когда подошли к Ганрюдзиме, чуть выше по проливу на его противоположном берегу открылся еще более плотно заставленный пароходами рейд Модзи. К этому времени слева уже была видна вся акватория порта Симоносеки. Оттуда с двух небольших пароходов, стоявших рядом с плавучим доком почти в самом проливе между Хикошимой и Ганрюдзимой, часто замигал сигнальный фонарь, запрашивая позывные. Вероятно, это был вооруженный дозор или что-то в этом роде, охранявшее непосредственно порт, и расположенные за высокой коробкой плавучего дока портовые мастерские. Поднятых на эсминцах Андреевских флагов оттуда, по-видимому, еще не разглядели.

Матусевич приказал ответить, что нуждается в помощи, и продолжил движение, увеличивая скорость и приготовив минные аппараты к выстрелу, начав разворачивать их влево. По мере приближения наши флаги все же узнали. К тому же повернутые минные аппараты не оставили у японцев сомнений, кто перед ними. Но появления русских кораблей, да еще так быстро после начала стрельбы с той стороны Хикошимы, здесь явно не ожидали. Возможно, поэтому огонь открыли с некоторым опозданием. Первые выстрелы прозвучали, только когда эсминцы уже вышли на траверз брандвахты, оказавшись в удобной для стрельбы минами позиции.

Сначала отстреливались только эти два судна из своих девяностомиллиметровых пушек, стоявших на баке. Но потом почти с каждого транспорта захлопали такие же или малокалиберные скорострельные пушки. Стрельба быстро усиливалась, но была не точной. Десятки всплесков окружили истребители, державшиеся середины пролива. Но при всей своей внешней эффектности эта мешанина вздыбленной снарядами воды только мешала наводчикам. Попаданий было всего три, и те мелкими снарядами без ущерба для боеспособности.

Разорвать дистанцию и прижаться к противоположному берегу Матусевич не решился, так как предполагал там наличие пушек, охранявших подходы к Модзи. К тому же от дальнего берега было бы затруднительно контролировать акваторию порта Симоносеки, а эта задача была первоочередной в боевом приказе. Миноносники открыли ответный огонь из орудий и пулеметов, а в каждый из дозорных пароходов выпустили по одной мине.

Дистанция была небольшой, а условия для стрельбы оптимальными. Но то ли из-за спешки, то ли из-за сильного течения в проливе они обе прошли мимо, никого не задев. Также благополучно они миновали громаду дока, после чего пропали из вида где-то за его высокими стенами. Ущерб от нашего артиллерийского огня, хотя и точного, также был незначительным и не повлиял заметным образом на боеспособность охраны порта.

Не сбавляя скорости, эсминцы прошли мимо Ганрюдзимы, а потом и забитого судами рейда, обстреляв показавшийся из-за дока буксир и выпустив еще три торпеды в два парохода, имевших возможность дать ход, судя по дыму из труб. Опасаясь задерживаться в столь враждебно встретившем его Симоносеки, Матусевич хотел таким образом обезопасить фарватер от возможных попыток его перекрытия путем затопления чего-либо достаточно крупного.

Однако при наводке аппаратов под огнем, видимо, был взят неверный прицел или все же снова не учли снос от течения. Из трех торпед в назначенные им цели попала лишь одна, и та, угодив под самую корму, не взорвалась, просто ударившись о перо руля и затонув позади своей жертвы. Две другие поразили транспорт, стоявший на якоре рядом, чуть выше по проливу. От их взрывов пароход начал быстро тонуть.

В него точно никто не целился, но вынужденно начатая эвакуация команды мгновенно перекинулась на соседние суда. Скоро уже все остальные транспорты начали спуск шлюпок. Сопротивление в Симоносеки оказалось явно сломленным. Стрельба хотя еще и не стихла, но стала совершенно неуправляемой.

За кормой снова показался «Жемчуг», которому можно было передать охрану фарватера в порту Симоносеки от его хозяев. На него ратьером передали сведения о месте стоянки брандвахты, предупредив также, что почти все пароходы вооружены. Эсминцам нужно было спешить, чтобы не дать японцам шанса перегородить канал дальше в самом узком месте, обозначенном на трофейных картах как Хаятомо-но-Сэто у мыса Мекари. Совсем рядом, чуть ниже по проливу на восточном берегу, был порт Модзи.

Стоявшие там суда с мостиков и палуб эсминцев было видно очень хорошо. В отличие от Симоносеки, оттуда не стреляли. Это вызывало некоторую тревогу, поскольку казалось противоестественным. На всякий случай, артиллерией носовых плутонгов и правого борта прочесали высокие борта и надстройки быстро оказавшейся в зоне досягаемости справа по курсу пароходной шеренги.

Никакого шевеления в порту, даже после начала обстрела, видно не было. Хотя кто-то в дальнем ряду довольно сильно дымил, явно находясь под парами. Только когда входные створы Модзи уже уходили за корму, в одном из промежутков длинного ряда транспортов и десятков мелких судов, стоявших в довольно небольшой гавани почти борт к борту, показался нос парохода средних размеров, уверенно двигавшегося на пересечку курса миноносцев. Но он опоздал. Догнать Матусевича никаких шансов не было. С его высокого бака вдогонку ухнула стодвадцатка.

Снаряд упал с перелетом. В ответ часто захлопали кормовые трехдюймовки и дробно затрещали «максимки», осыпая противника своей мелочевкой без особого эффекта. По крайней мере, заставить замолчать пушку не удалось, и менее чем через полминуты она бухнула снова. Снаряд лег уже ближе, но все еще с перелетом. Маневрировать в самой узкой части пролива даже миноносцам было сложно, и они вынужденно убегали за мыс под огнем, вытянув свой строй почти в струну.

Третий и четвертый снаряды легли уже в промежутках между миноносцами непосредственно в их колонне, когда головные начали ворочать вправо, за спасительный мыс Мекари, где японец не сможет их достать. Но прежде чем вышли из-под огня, часто бывшая пушка выпустила еще семь снарядов.

Дистанция была небольшой, и первые промахи японцев объяснялись, вероятно, исключительно нервозностью расчета. Потом они вполне реабилитировались. «Грозный» получил попадание в носовой кубрик, где загорелись вещи команды, а осколками пробило обшивку, в том числе и ниже ватерлинии. Еще один снаряд разорвался под самым бортом напротив второй кочегарки, что вызвало течь в угольной яме, но поскольку угля в ней было уже не много, ее удалось быстро заделать. На «Бодром» осколками от близкого разрыва пробило сходной тамбур в офицерские жилые помещения и заклинило носовой минный аппарат. Троих матросов ранило, одного убило. Серьезнее всех пострадал «Блестящий». Угодивший в его правый борт стодвадцатимиллиметровый снаряд пробил обшивку между 34-м и 35-м шпангоутами под самой палубой, прошел наискосок узкую угольную яму правого борта первой кочегарки и разорвался, ударившись в ее носовую переборку. От взрыва пострадало оборудование котельного отделения, что вынудило почти сразу вывести из действия котел, аварийно сбросив давление в нем. Истекая паром и сбавляя ход, эсминец с большим трудом смог уйти из-под огня.

Наконец оба отряда оказались вне зоны досягаемости из порта Модзи. И почти сразу оттуда, откуда только что выскочили миноносцы, громыхнуло так, что казалось даже быстро расширяющийся пролив вокруг и уходившее за горизонт море впереди вздрогнули. Следом по кронам деревьев и кустов на берегах прошла рябь сильного порыва ветра, а из-за холмов справа выбросило султан темно-бурого дыма, быстро поднимавшегося клубами вверх и сворачивавшегося в огромный гриб. Но долго разглядывать его не пришлось. Сразу за мысом Мекари Матусевича ждал сюрприз, довольно приятный.

* * *

С «Жемчуга», следовавшего по уже протоптанной миноносцами дорожке, отчетливо видели всплески сдвоенного торпедного взрыва среди пароходов в Симоносеки. Наблюдая «теплый» прием, какой оказали японцы нашим миноносникам, и разобрав мигание сигнального фонаря, крейсер сразу прекратил почти бесполезный обстрел уже невидимых фортов и перенес огонь на портовую брандвахту. Быстро приближаясь к стоянке пароходов, он скоро был всего в двенадцати кабельтовых к югу от все еще боеспособной охраны порта.

Стреляя из баковой стодвадцатки и всех пушек левого борта, он быстро добился нескольких попаданий в ближайший из двух пароходов. Тот замолчал и начал травить пар, но пока не тонул. Одновременно правым бортом и кормовой пушкой главного калибра добивали оставшийся позади вооруженный пароход, уже горевший на мели, а трехдюймовками обстреливали транспорты на рейде, чтобы заставить молчать их пушки и максимально ускорить эвакуацию экипажей.

Спустя три минуты был виден весь симоносекский рейд. С берега никакого противодействия до сих пор вообще не оказывалось, и это казалось многим совершенно невероятным. За линией пароходов дымили трубы портовых мастерских, на причалах бегали люди. В узкий и мелководный пролив севернее Хикошимы втягивалась вереница небольших парусных судов, бежавших из гавани. Выше по проливу в акватории порта беспомощно дрейфовал небольшой буксирный пароход, но отмеченные на картах старые форты молчали. Отбиваться пытались по-прежнему только стоявшие на рейде пароходы.

На убегавшую мелочь с крейсера не обращали внимания. Целей у комендоров и так было в избытке, гораздо больше, чем пушек. Лишь несколько шальных перелетов легли в их плотном строю. Плавучий док тоже не избежал шальных снарядов. Минимум два фугаса среднего калибра разорвались в его недрах, дав неяркие вспышки на высоченном борту.

Покончив с первым брандвахтенным пароходом, перенесли огонь на второе сторожевое судно, которое теперь было всего в трех кабельтовых чуть впереди левого траверза. Стреляли полными бортовыми залпами с максимальной частотой. Но так продолжалось не долго. Начавшие приходить в себя артиллеристы с пароходов все больше досаждали одинокому крейсеру, к которому пока никто не мог прийти на помощь.

К этому времени набиралось уже больше десятка попаданий мелких японских снарядов. На палубе появились раненые, и даже убитые. К тому же от интенсивной стрельбы вышло из строя шканечное орудие левого борта, а у стоявшей дальше к корме другой такой же пушки оборвало ствол от собственного выстрела. Отказала и одна из трехдюймовок.

Техника была исправной, просто уже более получаса «Жемчуг» часто и непрерывно стрелял из всех орудий влево. Для охлаждения их стволы поливали водой и обкладывали мокрыми тряпками, сильно парившими и шипевшими при этом. Но в каналах нарезки накопилась стружка, снятая с ведущих поясков десятков снарядов, прошедших через стволы. Это, в сочетании с перегревом, и было причиной происшествий. По всем инструкциям следовало прекратить огонь и пробанить пушки, но такой возможности не было. Японские пароходы стреляли все увереннее и точнее.

Но гораздо хуже было другое. В 06:32 прямо по курсу показался небольшой пароход, выходивший из-за остова уже легшего на грунт и все сильнее разгоравшегося подорванного транспорта. По нему дали предупредительный залп носовые трехдюймовки, принуждая к остановке, но оба легших под форштевень снаряда он проигнорировал, продолжая движение к фарватеру по кратчайшему пути, быстро набирая ход и, возможно, собираясь затопиться на нем.

Прекрасно понимая возможную опасность этого его намерения, командир «Жемчуга» капитан второго ранга Левицкий приказал дать полный ход и бить по нему из всех стволов. Правда, достать его теперь могли только две стодвадцатки да три трехдюймовки. Но дистанция не превышала полумили, и промахов было не много. Пароход густо запарил, хотя продолжал ползти вперед, уже садясь в воду кормой. Попадания сыпались градом, так как крейсер быстро приближался. Надстройка была разбита, из-под палубы валил дым вперемешку с паром. Когда до парохода оставалось не более полукабельтова, Левицкий скомандовал: «Стоп, машина!»

В 06:34 «Жемчуг», уже сбросивший скорость, ударил тонущего японца левой скулой по касательной в правый борт перед мостиком позади полубака, столкнув его с траектории, проходящей поперек фарватера. Положив перед самым ударом руль до упора влево и работая машинами «враздрай», попытались отжать его еще левее. Но узкий корпус крейсера только скребнул почти всем бортом по полубаку разбитого судна, со страшным лязгом и грохотом выбивая снопы искр, и быстро ушел вперед.

От этого тарана крейсер пострадал гораздо больше своей жертвы. Оказались свернуты с фундаментов носовая и шканечная стодвадцатимиллиметровые пушки левого борта, что сократило бортовой залп влево всего до двух стволов, смяло фальшборт, вплоть до третьей трубы. Обшивка получила глубокие вмятины и несколько длинных разрывов в верхней части надводного борта. К счастью, левый винт не пострадал.

Хотя удар был скользящий, брандер все же развернуло. Совершенно неуправляемый пароход продолжал на остатках инерции катиться по пологой дуге влево от середины фарватера, быстро погружаясь, пока не коснулся дна носом севернее гавани Симоносеки. Лейтенант барон Врангель, командовавший носовым плутонгом, удовлетворенно отметил, глядя на него: «Через дыры от наших снарядов так быстро тонуть он не может. Не так уж и много их наберется. Значит, кингстоны открыты. Точно самотопом был!»

Большая часть надстройки на пароходе была деревянной, и теперь ее разбило снарядами в щепу. В бортах чернели пробоины, но, как ни странно, он не горел. Течение начало разворачивать судно поперек пролива, но, вероятно, днище уперлось в подводное препятствие. Это остановило разворот и сильно накренило пароход на левый борт. Дальше он не двигался, затонув на самой кромке глубоководной части канала. При этом корма полностью ушла под воду, рядом с буями, ограничивавшими фарватер, но все же не выходя на него.

Это с огромным облегчением наблюдали с «Жемчуга», бывшего уже в полумиле севернее гавани Симоносеки, фактически на рейде порта Модзи. Стоянку судов в акватории этого порта начали обстреливать всеми орудиями правого борта. Ответного огня, как ни странно, почти не было. Только один пароход, уже имевший ход и двигавшийся к мысу Мекари, отстреливался из двух стодвадцаток. Тот самый пароход, что до этого очень точно гвоздил по уходящим за мыс нашим эсминцам. С «Жемчуга» видели шлейф пара, выброшенный одним из них после накрытия. Естественно, ему уделили большее внимание, чем всем остальным.

Результат оказался молниеносным и оглушительным. Едва получив свои первые попадания, «японец» исчез в яркой вспышке, разметав обломки по всей гавани, и сразу ее почти полностью закрыло огромным облаком дыма, закручивавшимся внутрь себя и продолжавшим сеять обломки, поднимаясь в небо на темной клубящейся ноге с прожилками остатков пара. В этот момент докатился жуткий грохот. Все, кто это видел и слышал, невольно присели и замерли на доли секунды. А потом пришла и взрывная волна заметно качнувшая крейсер влево, хотя ее удар и пришелся с носовых углов.

Что она натворила в самой гавани – было просто ужасно. Несколько небольших судов, оказавшихся поблизости, этим ударом перевернуло или мгновенно раздавило. Даже большие стальные пароходы не выдержали его. Попадали трубы, мачты и грузовые стрелы. Надстройки, словно бумажные, смялись и порвались. Обшивка бортов лопнула, как гнилая парусина. Два ближайших соседа водоизмещением не менее пяти-шести тысяч тонн явно тонули. Стоявший в северном углу порта трехмачтовый барк сорвало с якоря и бросило на соседние пароходы, которые накрыло его рухнувшими мачтами. Всех остальных тоже встряхнуло до потери сознания, пообрывав якоря и швартовые концы, а кто был у причалов, наверняка приложило о стенку с последствиями разной степени тяжести. Ни одной крыши на ближайших постройках не уцелело.

Потрясенные увиденным, комендоры прекратили огонь. Только почти сразу возобновившийся обстрел из уходившего за корму слева Симоносеки вернул всех к реальности. Однако стрелять в пароходы больше не решались. Продолжая движение, «Жемчуг» скоро оказался прямо напротив гавани и рядом с мысом Мекари. Из-за поросших лесом возвышенностей на мысу и правее него взлетели вверх сразу несколько сигнальных ракет. Сначала дважды пачками по четыре-пять, а потом одна за другой. Это были явно не наши сигналы.

О них пытались сообщить по радио на пропавшие где-то за кормой и все еще не показавшиеся из-за Хикошимы броненосцы, но связи не было. Левицкий понимал, что в такой ситуации покидать воды между этими двумя портами нельзя. Японцы явно не смирятся с возможностью прохождения нашего флота сквозь весь пролив и всячески будут мешать. А остановить их в случае ухода «Жемчуга» пока было некому. Нужно, так сказать, передать эстафету из рук в руки.

Не имея возможности развернуться в узком канале, крейсер работал машинами на заднем ходу против течения. Это позволяло удерживать минимальную дистанцию до симоносекского рейда, одновременно контролируя гавань Модзи, в ожидании отряд Йессена. Все уцелевшие пушки изрядно поцарапанного эскадренного разведчика, способные бить влево, снова стреляли в гущу транспортов с максимальной частотой, хотя из-за начавшегося рыскания, вызванного напором воды в узком канале, уже не прицельно.

Главной целью было принудить экипажи к продолжению прерванной эвакуации. На пароходах что-то уже горело, иногда взрывалось, но не очень сильно. Судя по тому, что даже некоторые иностранцы начали разворачиваться назад к своим пароходам, повторения того, что случилось в Модзи, здесь никто не опасался.

Справа ситуация была совершенно другой. Стрелять не требовалось. И так все спешили добраться до берега. Нехватка спасательных средств никого не останавливала. Бросались вплавь со всем, что попадало под руку. Пожар на изувеченном паруснике быстро усиливался. Один из пароходов между ним и причальной линией заметно проседал. Видимо, имел большую течь в трюме. Некоторые из «перевертышей» постепенно также уходили под воду. Толчея волн на месте взрыва начала успокаиваться. Там постоянно всплывали какие-то обломки.

Плотный огонь из мелких калибров со стороны Симоносеки слабел, но зато проявили себя сразу две новые береговые батареи. Они располагались впереди по курсу на северном берегу восточного устья, выше пляжа Дан-но-Ура, прямо по оси пролива. Точно определить их позиции после первого залпа не удалось, но расстояние не превышало полутора-двух миль. Как обычно, японцы сразу накрыли свою цель, хотя попаданий и не добились. Судя по всплескам, стреляли четыре тяжелых и столько же среднекалиберных орудий.

«Жемчуг» оказался в чрезвычайно затруднительном положении. Он не мог двинуться вперед, пока Йессен не придет ему на смену и будет полностью контролировать рейды Симоносеки и Модзи вместе с каналом фарватера в пределах этих портов. И не мог сам вернуться в Симоносеки, увеличивая дистанцию до открывшихся фортов, так как маневрировать в узком проходе, идя задним ходом против течения, с его разнонаправленными потоками, весьма чувствительными в этой сужающейся части пролива, было очень сложно. Свернуть вправо и скрыться от обстрела за мысом Мекари, войдя в гавань Модзи, после того, что там произошло, просто не решались. Кто знает, сколько там у японцев еще пароходов с взрывчаткой?! Уж лучше перетерпеть пять минут. Все на крейсере надеялись, что дольше не придется.

Наконец в 06:45 наши малые броненосцы показались на юге из-за поворота пролива. На них сразу передали семафором, что в Симоносеки стоят вооруженные транспорты, а в Модзи, вполне возможно, имеются суда с взрывоопасным грузом. Один, предположительно вспомогательный крейсер-минзаг, уже взорвался.

Противоминные калибры обоих «адмиралов», оставшихся в передовой группе поддержки после прорыва японской обороны, немедленно присоединились к обстрелу. С «Жемчуга» видели, как японские и иностранные команды опять стали покидать свои теперь уже обреченные суда, но не все. Ответная стрельба не прекращалась. На броненосцы снова передали ратьером, что в портах есть транспорты под парами, чтобы там были готовы топить любого, кто снова полезет на фарватер, но разобрать, что сигналили в ответ, не смогли. Возможно, и Йессен не видел, что передавали с крейсера. Слишком много дыма было в проливе.

«Жемчуг» сильно раскачивало и мотало на курсе. Его с трудом удавалось удерживать в пределах фарватера. О точной стрельбе нечего было и думать, поэтому отвечать открывшимся впереди фортам даже не пытались, а с появлением отряда Йессена стрельбу вообще задробили, приступив к обслуживанию перегревшихся пушек. Осыпаемый снарядами, тонкошкурый быстроходный разведчик гордо молчал, дав «малый вперед» машинам и двинувшись вверх по проливу. С него снова начали мигать сигнальным фонарем, передавая на броненосцы береговой обороны координаты батарей и приметные ориентиры.

В течение последних нескольких минут вокруг вертящегося на пятаке, как уж на сковородке, русского крейсера упало около полусотни японских снарядов. Два из них достигли цели. Первый разорвался у многострадального шканечного орудия левого борта, разрушив палубу, повредив надстройки и вызвав небольшой пожар. К счастью, все неиспользованные снаряды оттуда уже успели растащить, и развороченные шкафчики кранцев первых выстрелов оказались пусты. Второй пробил правый борт под мостиком, прошел через жилую палубу и разорвался на настиле бронепалубы между дымоходами из первой и второй кочегарок правее диаметральной плоскости корабля. Дым от его разрыва втянуло в котельные отделения, но он не был таким удушливым, как при прежних попаданиях. Никто не отравился, и люди смогли остаться на своих постах, продолжая работать[8]. Осколками повредило вентиляционные шахты правого борта и один из вентиляторов, но главные механизмы не пострадали, и корабль сохранил ход.

Оба снаряда калибром не превышали ста двадцати – ста пятидесяти миллиметров. Место этой батареи точно установили уже спустя две минуты. Ее пушки располагались на юго-восточном склоне одной из небольших гор, возвышавшейся дальше по побережью от Симоносеки, между зеленым массивом горы Руджуйсен и западным устьем пролива. На трофейных картах она значилась как Дайкарокуома, и на ее вершине имелись ночные навигационные знаки. Причем по вспышкам залпов определили, что орудия стояли в двух двухорудийных двориках, один над другим по склону. Лес вокруг них был вырублен для освобождения секторов стрельбы.

Позиции тяжелой батареи, которая, судя по вставшим почти вертикально столбам порохового дыма ее второго залпа, была гаубичной, выявили тоже быстро. Очищенная от деревьев вершина возвышенности, лежащей чуть южнее Дайкарокуомы, откуда она стреляла, просматривалась достаточно хорошо, а сметенная собственными выстрелами маскировка представила ее мощные каменные брустверы взорам наблюдателей во всей красе. На карте этот косогор был подписан как Чауши. На нем находились позиции одного из старых фортов и тоже были ночные навигационные огни.

Второй залп гаубиц снова лег накрытием. На этот раз один из снарядов рванул под самым бортом, обдав осколками и окатив полубак каскадами воды. Крышку якорного клюза погнуло, пробив в двух местах, дали течь через заклепки швы обшивки впереди носовых погребов. От сильного сотрясения отказали приборы Гейслера у носового орудия и заклинило снарядный элеватор, но сама пушка не пострадала.

Как и у западного входа в пролив, на его выходе тоже не удалось заранее определить места расположения японских укреплений. Позиции орудий были очень хорошо замаскированы и совершенно не выделялись на фоне заросших лесом многочисленных холмов. Сейчас все с замиранием сердца ждали оживания других старых фортов, расположенных на склонах выше жилых кварталов Симоносеки. Те, что на карте отмечались номерами 2 и 3, были совсем рядом слева по борту, а четвертый и пятый уже за кормой, но тоже недалеко. Одного их общего залпа вполне могло хватить слабо бронированному крейсеру второго ранга. Но они молчали.

Насколько можно было разглядеть через оптику биноклей и других приборов, маскировка уже выявленных позиций достигалась укладкой свежих зеленых сучьев на капитальные сооружения. Бетонные или каменные брустверы орудийных двориков стали вполне видны только после первых залпов, когда это импровизированное укрытие смело пороховыми газами. Теперь десятки пар глаз обшаривали густую зелень слева в поисках чего-либо подобного.

Наконец, в 06:50 «Ушаков» и «Сенявин» уже вплотную подошли к акватории Симоносекского порта, и «Жемчуг» смог со спокойной совестью покинуть свою позицию, двинувшись к восточному выходу из пролива. По-прежнему под огнем обогнув мыс, крейсер обнаружил справа от себя в небольшой бухте под южным берегом пролива, называвшейся Таноура, еще одну большую стоянку судов. Там, в стороне от основного русла, по которому гоняли туда-сюда океанские воды переменные приливные течения, стояли на якорях десятки больших пароходов. Среди них торчали высокие мачты с оснасткой барков и шхун. Причем некоторые шхуны были очень большие, четырех– и даже пятимачтовые.

Получив возможность строго держать курс, немедленно открыли огонь по обеим выявленным японским батареям, закономерно уделяя больше внимания более скорострельной, а потому более опасной среднекалиберной пушечной. Хотя, учитывая, что теперь на левый борт стреляли только две стодвадцатки и столько же трехдюймовок, комендоры скорее показывали идущим следом кораблям точное место противника, нежели имели шанс нанести ему заметный урон.

В сторону стоянки тем временем развернули почти не стрелявшие до сих пор бортовые пушки и противоминный калибр правого борта, открыв огонь по палубам и надстройкам многочисленных транспортов. Бить в корпус все еще опасались, не зная характер груза судов. Пароходов и крупных парусников в этой гавани было намного больше, чем в Симоносеки и даже в Модзи. Среди них уже сновали истребители.

Два судна, видимо торпедированные ими, сидели в воде много выше ватерлинии, заметно накренившись, возможно, затонув на мелководье. Три наших эсминца, рассыпавшись в цепь, держались на фарватере дальше к востоку. Все их орудия вели частый огонь по берегу и палубам судов, откуда им стреляли в ответ. Трех других нигде видно не было. Скорее всего, они углубились в заставленную судами бухту.

Свернув с судоходного канала в акваторию стоянки, четко обозначенную буями, крейсер снизил ход и шел теперь впритирку к стоящим буквально борт к борту друг с другом судами всех размеров – от портовых буксиров до приличных океанских пароходов. По нему били со всех сторон малокалиберные пушки транспортов и батареи, не угомонившиеся даже когда «Жемчуг» оказался рядом с пароходами. Риск накрыть своих ничуть не охладил боевой дух самураев.

Но скоро форты пляжа Дан-но-Ура сменили свою цель. Теперь они посылали залп за залпом в пролив, переключившись, видимо, на броненосцы береговой обороны, еще не видимые с «Жемчуга». Зато со стороны Таноуры прилетало все больше, в том числе из стрелкового оружия и развернутых прямо на берегу полевых орудий. Еще несколько человек на палубе было ранено. По бортам и надстройкам часто стучали винтовочные и шрапнельные пули, но попаданий снарядами крупнее миноносных калибров не было.

Крейсер продолжал медленно продвигаться к выходу с фарватера, стреляя на оба борта. В 06:47 впереди справа по курсу открылись заросшие сосновым лесом возвышенности мыса Есаки. Фарватер теперь просматривался до восточного входа. Никаких крупных судов на нем не было. Явной угрозы со стороны Таноуры тоже.

Зато дальше, милях в пяти-шести, от обилия целей буквально рябило в глазах. Небольшие парусники, удалявшиеся в восточном и северо-восточном направлении, буквально закрывали горизонт. За ними на разном удалении поднимались к небу несколько столбов дыма, вероятно, от каких-то уходивших судов, тоже драпавших на восток полным ходом.

Слева по курсу были отчетливо видны холмы острова Манджу и шапка леса на расположенном между ним и уходившим от пролива на северо-восток берегу Хонсю, небольшом плоском каменистом островке. Там вполне могли находиться другие японские батареи, но пока они не проявляли активности, хотя дистанция до островов по дальномеру не превышала двадцати – двадцати пяти кабельтовых и продолжала сокращаться.

* * *

Достигнув Симоносеки, «Ушаков» и «Сенявин», не сбавляя хода, шли мимо, ведя огонь из скорострелок левого борта по всему, что видели в гавани. Брандвахта у Ганрюдзимы очень быстро оказалась разбита этим огнем. Один из сторожевиков взорвался, вероятно, имел мины или минные аппараты на корме. Пожары на пытавшихся отстреливаться пароходах усилились. Это подавило остатки воли к сопротивлению у большинства гражданских команд стоявших в порту судов, и стрельба резко ослабла, хотя окончательно и не прекратилась.

Видя бедственное положение, в котором оказался головной крейсер штурмовой колонны, Йессен спешил ему на выручку. Стремясь в то же время максимально обезопасить фарватер для прохождения остальных сил флота, он приказал развернуть на пароходы башни главного калибра. На фалах «Ушакова» подняли сигнал по международному своду: «Стравить пар и срочно покинуть судно», а с мостика замигал ратьер, передавая целеуказания для второго корабля в колонне.

Спустя две минуты, когда одно из дымивших трубой судов, пытавшееся сняться с якоря, было взято на прицел и стало ясно, что предупреждение не возымело желаемого действия, последовали двухорудийные залпы с обоих броненосцев. Десятидюймовые фугасы из кормовых башен кучно легли в цель, буквально разорвав неугомонный транспорт, а носовые башни сразу начали наводиться на следующего.

После этого оставшиеся люди с палуб стоявших во внешнем ряду транспортов начали прыгать не только в шлюпки под бортом, но и прямо в воду. Началось массовое бегство остатков экипажей. Стрелять из порта перестали совсем. Русские также прекратили обстрел, давая возможность спастись тем, кто этого хотел. Судов, явно готовых дать ход в гавани Симоносеки, больше не было видно. Все, у кого шел дым из труб, теперь травили пар либо из пробитых котлов, либо добровольно открыв клапаны. Отсутствие явных угроз для судоходства позволило избежать ожидавшихся в этом месте задержек, и Йессен сразу двинулся дальше, готовясь к бою с новыми батареями.

Трехдюймовки и стодвадцатки, не способные простреливать носовые секторы, оставив в покое пароходы, начали засыпать шрапнелью и фугасами не видимые для них склады, причалы и мастерские в портах на обоих берегах Симоносеки, стараясь не дать развернуть там хоть какую-то береговую оборону и нанести максимальный ущерб портовой инфраструктуре. Кормовые башни тоже дали пару залпов.

Используя половинные заряды, они имели реальный шанс достать своими мощными фугасами привлекательные цели, скрытые за рядами разгружавшихся или ждущих очереди на разгрузку судов. Первоначальным планом предполагалась обязательная бомбардировка портов, но при этом должна была быть корректировка с аэростата. Теперь же, когда аэростат оказался потерян в самом начале боя, били по целеуказаниям из артиллерийских рубок. Фактически по площадям, поскольку из-за недостаточного обзора не имели ни малейшего понятия о результатах своего огня. Осознав это, стрельбу задробили, опасаясь зацепить жилые кварталы.

Как стало известно уже после войны, серьезных разрушений в районе доков и складов не было, а несколько все же упавших в черте города Симоносеки снарядов вызвали лишь небольшой пожар среди домов и на мануфактуре. Зато стрельба по площадям шрапнелью, дававшей значительный разброс, сильно затрудняла все передвижения по улицам и портовым зонам, не позволив своевременно вывести на причальные стенки полевую артиллерию ожидавших погрузки армейских частей, стоявших лагерем поблизости и поднятых по тревоге.

Порт Модзи казался полностью разрушенным. Даже длительный обстрел из тяжелых орудий вряд ли дал бы такой впечатляющий результат. Все суда, что были в его гавани, либо уже лежали на дне, либо тонули с различной скоростью. По крайней мере, так казалось на первый взгляд. Среди остовов судов и на берегу все сильнее разгорались пожары, так что толком разглядеть что-либо было довольно трудно. Восточнее, там, куда ушел «Жемчуг», а еще раньше эсминцы, из-за крутых холмов также поднимались дымы, то ли из труб наших головных кораблей, то ли японских. А может, и от пожаров. В небо постоянно взлетали сигнальные ракеты.

Дальнейшая зачистка портов Симоносекского пролива и приведение фарватера в непригодное для использования состояние в задачи отряда поддержки авангардной группы не входили. Поэтому терять время здесь Йессен не собирался. Его цели теперь были дальше, тем более что за кормой отряда из-за Хикошимы уже показались корабли третьей группы.

Стрелять по раскрывшим себя обстрелом «Жемчуга» японским батареям у восточного устья пролива сразу оказалось невозможно, даже несмотря на переданные головным крейсером ориентиры. Горизонт в том направлении был закрыт дымом из его труб. А когда он ушел вправо за мыс Мекари и цели, к тому же дополнительно обозначенные его стодвадцатками и шрапнелью, наконец открылись, уже мешало течение, опять начавшее раскачивать броненосцы береговой обороны.

Зато японцам никаких препятствий не было, чем они и воспользовались. Их залпы гремели прямо в лоб кораблям Йессена. Под этим точным огнем оба малых броненосца молча проходили самую узкую и бурную часть пролива, не имея возможности эффективно отвечать. А просто выбрасывать снаряды в сторону противника было непозволительной роскошью. Правда, на этот раз скорострелок у японцев не оказалось, так что повторения того, что было полчаса назад, не произошло. Тем не менее им удалось добиться четырех попаданий средним калибром.

«Ушаков», идя в голове колонны, принял на себя их все. Сначала ударило в якорную полку правого борта, перебив якорную цепь и скинув в воду сам якорь. При этом обрывок цепи сорвало со скоб, и он, свесившись за борт, волочился по воде. Затем разворотило левое крыло мостика, повредив трехдюймовку, стоявшую под ним и выбив весь расчет. Третий снаряд угодил в вертикальную броню носовой башни и ушел рикошетом в воду по правому борту без разрыва. А четвертый разворотил палубу перед правой носовой стодвадцатимиллиметровой установкой, повредив осколками трехдюймовку под мостиком и переранив семерых человек из ее расчета и из обслуги подачи снарядов в надстройке. Люди в среднекалиберной батарее, прикрытой щитами пушек и брустверами, не пострадали.

Гаубичные чемоданы снова ложились довольно близко, но с серьезным разбросом, иногда заливая палубы всплесками и осыпая осколками. Реального ущерба от них не было, но все же хорошо, что этих залпов было только два. Имей гаубицы меньшее рассеивание и большую скорострельность, пришлось бы совсем туго.

В 07:03, наконец преодолев последний поворот бесконечно длинного пролива, броненосцы береговой обороны, один за другим легли на северо-восточный курс. Сравнительно небольшая осадка и еще недавно миновавший свой пик прилив позволяли достаточно свободно маневрировать даже за пределами фарватера, где по картам были подходящие глубины, так что удалось уйти влево со струи течения, приблизившись еще больше к японским укреплениям и сбив неожиданным маневром пристрелку.

Открывшаяся за мысом Мекари большая стоянка крупных грузовых судов уже «опекалась» «Жемчугом» с эсминцами. Помощи они не запрашивали, так что Йессен целиком сосредоточился на подавлении береговой обороны. До японских фортов на Хонсю теперь было от пяти до девяти кабельтовых, и русские пушки, управляемые опытными комендорами, методично сравнивали их с землей.

К этому времени стволы всех скорострельных орудий левого борта, почти не замолкавших с начала боя, сплошь покрылись волдырями вздувавшейся от перегрева краски, хотя их постоянно поливали водой из ведер и пожарных рукавов. Пока, к счастью, отказов и поломок в артиллерийской части не было.

Гаубичную батарею с полумили густо накрыли шрапнелью, сосредоточив огонь уцелевших трехдюймовок с обоих броненосцев, а среднекалиберную начали обрабатывать фугасами. Минимальная дистанция была вполне комфортна для нас, позволяя хорошо видеть позиции противника и уверенно вести прицельный огонь, экономя далеко не безграничный боекомплект.

Уже первые русские залпы дали гарантированные накрытия, после чего броненосцы перешли на беглый огонь. Главный калибр снова стрелял ослабленными зарядами. Разрывы десятидюймовых стальных пироксилиновых бомб были весьма эффектными и эффективными. Хотя, к сожалению, не такими частыми, как хотелось. В башнях начались проблемы с гидравликой приводов, из-за чего орудия порой пропускали залпы. Несмотря на точный и плотный обстрел, моментально привести к молчанию японские пушки было невозможно.

А вскоре их поддержал и еще один форт, показавший свои зубы с мыса Есаки. Там снова были тяжелые гаубицы и нескорострельные среднекалиберные пушки. Причем последних оказалось более десятка. Все орудия размещались в трех батареях, расположенных настолько близко друг к другу, что почти сливались в одну, вытянутую вдоль побережья на пятьсот-шестьсот метров артиллерийскую позицию.

Они открыли огонь сразу, как только корабли Йессена накрыли форты на северном берегу пролива. Дистанция до мыса Есаки к тому времени была около двух миль, и броненосцы начали отвечать из скорострелок правобортных батарей почти без задержки, ведя бой теперь на оба борта. Вскоре к ним присоединился «Жемчуг», вышедший прямо на траверз мыса и оставивший пароходы на стоянке Таноура миноносникам.

Его скорострелки часто били с прямой наводки, отыгрываясь за все сразу, постоянно давая накрытия. А затем из глубины пролива подтянулись и большие броненосцы с «Донским» и вновь вернувшимся в боевую линию еще парящим из кормовых помещений «Апраксиным». Там, откуда они пришли, в небо вставали столбы густого черного дыма.

С приходом больших броненосцев, оказавшись под сосредоточенным перекрестным массированным огнем, японцы на обоих берегах пролива стали стрелять заметно хуже, в то время как наше давление, наоборот, быстро набирало силу.

Едва обогнув мыс Мекари, корабли третьей группы, которым не нашлось «работы» в проливе после подавления западного сектора японской обороны, сбавили ход до малого и перестроились поперек фарватера в правый пеленг. Проходя акватории Симоносеки и Модзи по уже пробитой дороге, им так и не довелось пострелять. Назначенные цели на берегу оказались недоступными, а все прочее уже разбитым, так что у пушкарей, буквально «чесались руки».

И вот теперь, справившись окончательно с пожарами и другими повреждениями, насколько это было возможно, имея форты в подходящих секторах стрельбы, они начали пристрелку по мысу Есаки носовыми плутонгами и башнями, не забывая одновременно бить из всего остального за корму влево и по видимым очагам сопротивления среди транспортов и едва проглядывавших за ними хлипких построек селения Таноура справа.

Очень быстро японские форты оказались под мощным, хорошо управляемым, подавляющим огнем с минимальных дистанций. Полевые батареи, весьма досаждавшие миноносцам, занявшимся уже подбором подходящих трофеев, были моментально сметены со своих открытых позиций. Превосходство флота было неоспоримым, что быстро начало сказываться.

Двигаясь на восток, следом за «Ушаковым» и «Сенявиным», державшимися северной кромки фарватера, «Орел», «Бородино», «Апраксин» и «Донской» перекрывали оставшуюся часть судоходного канала и оставляли у себя слева по корме еще стреляющие, но уже почти не опасные батареи района Дан-но-Ура, совершенно скрывшиеся из вида среди разрывов.

Уверенно накатываясь на мыс Есаки, русские броненосцы били все точнее и чаще. Последний серьезный очаг сопротивления крепости Бакан оказался буквально окружен русскими кораблями. Пройдя траверз мыса, броненосцы последовательно ворочали на обратный курс и возобновляли огонь. Форт огрызался из последних сил, но ничего сделать уже не мог.

Вслед за кораблями Рожественского пришел «Наварин», также активно включившийся в перестрелку обоими бортами, стоя против мыса Мекари. Флагман Небогатова вынужденно задержался в порту Симоносеки, но и без него шансов у японцев уже не было никаких. Первыми, после серии мощных взрывов на позициях, окончательно замолчали пушки на северном берегу. Им больше не удалось добиться ни одного попадания. Хотя с мыса Есаки и продолжали стрелять еще в течение получаса, открыть счет попаданий в русские корабли его артиллеристам так и не удалось. Это была уже агония.

К четверти восьмого утра пятого июля наш флот полностью контролировал Симоносекский пролив за островом Хикошима и гавани портов Симоносеки и Модзи. Хотя на берегу хозяйничали исключительно японцы, в портах и на стоянке Таноура полным ходом шел сбор трофеев, сопровождавшийся сухими хлопками ружейного огня с берега и вспышками частой стрельбы мелких пушек и пулеметов с наших катеров и кораблей в ответ. Иногда ухали залпы средних калибров.

Японцы стягивали в города войска, разворачивали полевые батареи. Всего этого у них здесь было много, но это уже не могло изменить общего положения дел. Покончив с капитальными береговыми укреплениями, самые опасные из этих незначительных очагов сопротивления подавили очень быстро, не став отвлекаться на остальные.

Все попытки японцев перекрыть фарватер, к чему они, как показали проведенные после разбирательства и опрос пленных, были готовы, благодаря стремительности атаки удалось пресечь в самом начале. Весь пролив оказался пройден нашими отрядами насквозь менее чем за час, при этом без потерь в корабельном составе. Это был несомненный и, надо сказать, ошеломляющий, неожиданный успех.

Хотя при этом серьезно пострадали «Николай I», «Апраксин», «Ушаков», «Жемчуг» и несколько эсминцев, все они смогли продолжить плавание, исправить повреждения на ходу и активно участвовали в дальнейших действиях. В то время как японскому судоходству был нанесен очень серьезный урон. Помимо уничтожения и захвата судов с грузами удалось наглухо перекрыть еще и важный маршрут снабжения.

Глава 6

Когда группа Небогатова входила в акваторию порта Симоносеки, он считался уже безопасным. Прошедшие ее перед этим главные силы не открывали огня и сами не были обстреляны даже из винтовок. Это казалось подозрительным, поэтому Небогатов приказал усилить наблюдение, а трехдюймовкам, на всякий случай, «прочесать» пароходную шеренгу.

Опасения еще больше усилились, когда из гавани на фарватер начало сносить небольшой двухтрубный пароход. Экипажа на нем видно не было, судя по тому, что дым из труб не шел, машина не работала. Поскольку никаких своих маломерных судов ни с броненосцев, ни со вспомогательных крейсеров спустить на воду еще не успели, флагман группы, возглавлявший колонну и бывший к нему ближе всех, двинулся наперерез.

Судно выглядело совершенно брошенным и не опасным. Решили, что его просто вынесло течением, после того, как одним из наших снарядов или его осколками перебило швартовы или якорную цепь. Пароход догнали и притерлись к борту почти без удара. Палубная команда под руководством боцмана едва успела свесить кранцы. Если бы не они, обшивку помяли бы, как минимум. А так только пару кранцев размазало по борту, словно они не из пенькового каната были сплетены, а из гнилой соломы.

Под матюги боцмана, недовольного лихачеством командира, который, по его мнению, «играется броненосцем почти в десять тысяч тонн как маленьким крейсером», быстро пересадили на потенциальный трофей людей, подав швартовые концы и начав осмотр, готовясь к буксировке. Но едва закрепили швартовы, грянул достаточно сильный взрыв, разрушивший корму судна и заваливший шканцы и ют броненосца обломками.

От осколков и обломков пострадало много людей, занятых в этот момент в палубных работах на обоих кораблях. Были выведены из строя четыре орудия. Разбиты иллюминаторы и повреждена обшивка по левому борту. От сильного сотрясения сработали предохранительные клапаны во второй кочегарке, а в левой машине лопнул паропровод. Подводная часть броненосца не пострадала, и течей нигде обнаружено не было, хотя медная и деревянная обшивка была раздавлена в щепу или вовсе сорвана на большом протяжении.

Вероятно, пароход был подготовлен к подрыву и запальные шнуры уже горели, когда его вынесло на фарватер. Взрыв заложенных подрывных патронов вызвал детонацию боеприпасов, которыми, как позже узнали из сохранившихся судовых бумаг, был частично загружен кормовой трюм. Этот взрыв и повредил «Николая».

Несмотря на тяжелые потери в экипаже «Николая I», аварийные работы с механизмами были начаты сразу же, одновременно с оказанием помощи всем пострадавшим. Швартовы оборвало, рулевой привод вышел из строя. Тем не менее, работая одной только правой машиной, броненосец своим массивным корпусом со страшным лязгом и снопами искр отжал пароход с фарватера, но сам на него вернуться уже не смог.

Утечку пара прекратили довольно быстро, перекрыв поврежденные магистрали. Это позволило без перебоев работать правой машине, но восстановить работу руля сразу не удалось. Когда японский «брандер» наконец лег на грунт, «Николай», отработавший в последний момент «задний ход» правым винтом, но все же сносимый течением, мягко уткнулся носом в отмель севернее Симоносеки под старым фортом № 3, рядом с первым неудавшимся японским пароходом-самоубийцей.

В действии все еще оставалась только правая машина. Пар в котлах сел из-за поврежденного паропровода, и ее неполной мощности на заднем ходу было недостаточно, чтобы немедленно сойти на глубокую воду. Ее едва хватало, чтобы справиться с течением, норовившим развернуть броненосец лагом и прижать бортом к затонувшему судну. В этом случае потери правого винта было бы не избежать. К счастью, руль исправили быстро.

Спешно спустили последнюю уцелевшую шлюпку и начали заводить стоп-анкер. Машинная команда – трюмные и те, кто уцелел после взрыва на палубе, – делала все возможное. Уже через двадцать минут восстановили поврежденный паропровод, а давление в магистрали поднялось настолько, что стало возможным дать полный задний ход обеими машинами. Одновременно по распоряжению флагманского механика Орехова затопили несколько небольших отсеков в корме. В результате нос немного приподнялся, и броненосцу самому удалось сняться с мели. К этому времени с «Николая» уже готовились подавать буксир на «Урал», державшийся рядом для оказания помощи, но этого не потребовалось.

Пока продолжались аварийные работы на флагмане Небогатова, паровые катера, спущенные с «Урала», державшегося в гавани Симоносеки, и «Терека», маневрировавшего на траверзе Модзи, развозили по рейдам японских портов штурмовые группы, высаживавшиеся на брошенные суда. До причалов, с которых часто щелкали винтовочные выстрелы, добраться даже не пытались, щедро осыпая мелкими снарядами и пулеметными очередями наиболее заметные скопления стрелков.

Откуда-то с ушедших вперед кораблей прилетала шрапнель, рвавшаяся над портом и городом, и среднекалиберные фугасы, падавшие с большим разбросом, преимущественно в уже опустевший пролив Косето. Лишь немногие накрывали южную окраину города и портовые мастерские. С больших кораблей, находящихся в Симоносеки, причальные стенки были вообще не видны за множеством судов, поэтому огня они не открывали, опасаясь без корректировки разрушить город.

* * *

Замыкавшие штурмовую колонну крейсера Добротворского достигли порта Симоносеки в 07:03. Пушки там уже не стреляли, а винтовочный огонь с берега никого всерьез не беспокоил. Входя на рейд, с мостиков бронепалубников насчитали в гавани восемнадцать пароходов вместимостью от полутысячи до трех тысяч тонн и более. Между ними сновали наши катера. Палубы транспортов были пусты. На некоторых занимались пожары и были видны разрушения от артиллерийского огня и взрывов. Один уже лежал на грунте и сильно горел. Рядом с ним торчали из воды искореженные надстройки другого судна. Еще два затонули на мелководье севернее портового рейда. Возле них был «Николай I». Он, видимо, имел повреждения и с трудом мог управляться. Ему помогал «Урал», державшийся с правого борта по корме. «Терек» маневрировал на фарватере пролива несколько севернее и прикрывал действия многочисленных катеров у обоих берегов.

Отстрелявшись, на всякий случай, по открывшимся всего на несколько минут портовым мастерским, южной части причалов и здоровенному плавучему доку, за которым все это скрылось, крейсера, держась у острова Ганрюдзима, спустили все свои шлюпки и тоже приступили к осмотру ближайших судов.

Поскольку Добротворский оказался замыкающим в штурмовой колонне, ему было приказано помогать вспомогательным крейсерам в работах по блокированию канала и уничтожению или захвату всего, до чего удастся дотянуться. Краткие инструкции он получил семафором, пока добирался сюда.

«Богатырь», «Аврора» и «Светлана» установили связь с катерами, мелькавшими между тушами транспортов, уже начавшими сбиваться в кучу из-за неуправляемых дрейфов, поскольку часть швартов и якорных канатов была перебита осколками или расклепана японцами. Быстро согласовали границы зон ответственности и вплотную занялись осмотром добычи.

К этому времени штурмовые группы с катеров бегло проверили пять судов в северном углу гавани. Ничего подозрительного обнаружено не было, и после того, как убедились, что они еще не тонут, перешли на другие, подыскивая пароходы, способные быстро дать ход, чтобы увести с собой.

Но после взрыва транспорта у борта «Николая I» все катера и шлюпки получили приказ тщательнее осматривать груз. Поскольку два из пяти уже проверенных пароходов были в грузу, на них вернулись и начали искать более тщательно. В ходе этих поисков так и не обнаружили ничего опасного, но время потеряли, так что помощь шлюпок с крейсеров была кстати.

Так как экипажей на японских пароходах уже не было, установить маршрут следования и характер груза путем опроса не представлялось возможным. Поэтому, кроме взрывчатки, искали, в первую очередь, судовые документы. Но в большинстве случаев все бумаги и карты были сожжены, а тщательно шерстить каюты капитанов и вскрывать сейфы времени не было, так что приходилось спешно метаться по трюмам. Наиболее подходившие по размерам и характеру груза для дальнейшего использования пароходы отмечались специальными бело-красными вымпелами, поднимаемыми на мачтах. После чего ими занимались уже другие люди, имевшие свою задачу.

Как только набралось шесть таких судов, а на остальных не выявили взрывоопасных предметов, по сигналу с «Николая I» «Богатырь», «Урал» и «Светлана» вместе с броненосцем открыли огонь по всем остальным на потопление. Гребные шлюпки, тем временем, прекратили осмотр Симоносеки и, подав буксирные концы на «Аврору», у нее на буксире двинулись к Модзи. В штабе Небогатова опасались скорого появления крупных сил японского флота, с приходом которых обстоятельно растаскивать пароходы и топить их поперек канала уже точно не получится.

Довольно быстро прикончив все ненужное и вызвав все-таки несколько вторичных детонаций, правда, не очень сильных, «Николай I», уже закончивший свои аварийные работы, вслед за «Авророй» двинулся вверх по проливу. Когда он покидал гавань порта, начались окончательные приготовления к прекращению японского судоходства в проливе Симоносеки.

Все оставшиеся неосмотренными пароходы уже тонули, а некоторые из них еще сильнее загорелись. В то время как отобранные шесть, имевшие довольно значительное количество взрывоопасного груза на борту, тщательно минировались. Причем заряды закладывались у самого днища в машинных и котельных отделениях и под взрывчатку в трюмах, что гарантировало большие и трудно поддающиеся заделке, особенно под водой, разрушения корпусов. Впоследствии это должно было максимально осложнить судоподъемные работы.

Дрейфовавший на рейде буксир, осмотренный в первую очередь, оказался в исправном состоянии. Попав под обстрел, экипаж просто покинул судно, стравив пар из котла. Поднявшаяся на его борт группа досмотра с «Авроры» быстро перекрыла клапаны и вновь подняла давление в магистрали, о чем сразу сообщили Небогатову, до ухода «Николая» бывшему старшим на рейде. Это серьезно упрощало блокирование канала.

Еще до завершения минирования он начал швартоваться к брандерам лагом и поочередно вытягивал их на фарватер южнее Ганрюдзимы, где пароходы ставили на якоря поперек судоходного канала. Когда спустя чуть более часа установкой трех пароходов формирование первичной баррикады было закончено, подожгли запалы. Груз в трюмах и все надстройки перед подрывом облили керосином, мазутом, газолином. В общем, всем, что хорошо горело. Из-за малой глубины подорванные суда, упокоившись на грунте, возвышались над водой. Но, благодаря предпринятым мерам, быстро разгорелись.

Пока трофейный буксир возился с этой троицей, «Богатырь», «Урал» и «Светлана» ошвартовались бортами к трем оставшимся минированным судам и вместе с ними двинулись на фарватер пролива, покидая гавань Симоносеки. Здесь швартовы отдали, отпустив подожженные пароходы дрейфовать сначала под действием ветра вверх, а потом по течению вниз по проливу.

Буксир вдогонку за ними пытался вытянуть из гавани громадину плавучего дока, очень медленно тонувшего, несмотря на несколько подводных пробоин от снарядов. Покидавшие гавань корабли провожались разрывами шрапнелей с развернутых на берегу полевых батарей. Ответить японцам с крейсеров не могли, так как не видели, откуда по ним бьют. Впрочем, обстрел был не точным.

Течение с запада на восток прекратилось и уже начало менять направление на обратное, так что проблем с буксировкой на спокойной воде не было никаких, вот только отяжелевший от принятой воды док двигался медленно, а шрапнель рвалась все ближе. Поэтому, едва выволокли его на фарватер рядом с «баррикадой», буквально протиснувшись между горящими транспортами, на буксир передали приказ: «Рубить концы и идти в Модзи полным ходом». Высокий угловатый ящик дока, сильно покосившийся из-за неравномерных затоплений, еще какое-то время видели с наших кораблей, но когда догорели запальные шнуры и начали рваться заряды в его чреве, он совсем скрылся в дыму.

Осмотр гавани Модзи тоже сопровождался ружейным огнем с берега. Но ничего, пригодного к буксировке, там обнаружить не удалось. Из тридцати двух пароходов и пяти крупных парусных судов к моменту начала осмотра с катеров на плаву держались только двенадцать транспортов. Все остальные уже легли на грунт или сильно горели. Ни одного мелкого каботажного судна не уцелело. Что не утонуло, оказалось выброшено на берег. Да и из этих двенадцати ни одного потенциального приза не было. У троих разошлись заклепочные швы, и они медленно тонули, остальные имели повреждения надстроек, рулей или механизмов. Это все выяснилось достаточно быстро, так что к моменту подхода «Николая I» основные работы были закончены.

В машинных отделениях тех, что еще не тонули, начали закладывать подрывные патроны, груз готовился к поджогу. Как только из Симоносеки пришли крейсера и буксир, с их помощью принялись вытягивать брандеры на фарватер, просто оставляя их дрейфовать с горящими запалами. Всего таким способом вывели четыре судна, расставив их от отмели, ограничивавшей акваторию Модзи с юга, до противоположного берега пролива, где городские кварталы спускались почти к самой воде. Когда вытягивали четвертый, сработал заряд на первом. Следом и остальные. Транспорты легли на дно, перечеркнув пролив поперек ломаной линией. Все, что осталось от них над водой, очень быстро оказалось объято пламенем. Таким образом, судоходная часть фарватера, имевшая здесь ширину около трех кабельтовых, была полностью перекрыта уже во второй раз.

Напоследок вывели все три и без того тонувших парохода. Два из них вытянул «Терек», а третий – «Николай I». Они были последними нашими судами, покинувшими Модзи. Буксир, собравший все катера, ушел чуть раньше. Течение уже развернулось, порождая водовороты вокруг мыса Мекари, где буксирные концы со вспомогательного крейсера и броненосца обрубили. Изувеченные и предварительно подожженные пароходы медленно начали сплавляться вниз по проливу, поворачиваясь и постепенно расходясь в стороны. Один из них выбросило на отмель у границы гавани Модзи, чуть западнее затопленных брандеров, а два других навалились на их остовы и так затонули.

Крейсера же, когда вытянули свои полузатонувшие «прицепы» до мыса Мекари, пропустили вперед «Терека» с «Николаем», только что избавившихся от своих «хвостов», после чего поднялись в самую узкую часть пролива, где с пароходов отдали якоря. После чего, приняв обратно штурмовые группы, отдали швартовы, снова дав ход. Запальные шнуры уже горели, и в течение получаса все заряды исправно сработали.

Когда вскоре после восьми часов утра это наконец произошло, среднего в их ряду уже начало разворачивать. Грунт не удержал кормового якоря, так что в заграждении, организованном фактически в самом узком месте пролива, сразу после поворота, открылся узкий проход. С замыкавшего колонну «Богатыря» это хорошо видели.

Вода убывала, и течение, развернувшееся в обратную сторону, набирало силу. Крейсера ушли на стоянку Таноура, оставив в запертом теперь с юга и севера Симоносекском проливе только два больших разгромленных портовых рейда, забитых остовами уже затонувших, а также горящих и тонущих судов. Хотя из всего, что было на берегу в обоих портах, почти ничего не пострадало, вывезти оттуда какие-либо грузы морем теперь было весьма непросто.

* * *

Поскольку нападения с западной стороны пролива теперь можно было не опасаться, а с востока нападать было просто некому, в Таноура можно было, не торопясь, разжиться трофеями. Когда огнем противоминных и миноносных калибров удалось выгнать японцев с судов на берег, на палубы всех, кто еще держался на плаву, поднялись наши матросы. Они действовали быстро, заделывая опасные пробоины, где это было еще возможно, и проверяя исправность механизмов и наличие угля, где это было нужно.

Из двадцати четырех пароходов и восьми крупных парусных судов, стоявших в бухте в два, а местами и в три ряда, наибольший интерес вызывали четыре транспорта. Два английских – «Шропшир» в четыре с половиной тысячи и «Виндекс» в шесть тысяч тонн водоизмещения, оба с ходом в тринадцать узлов. Их трюмы были уже пусты, зато угля в ямах хватило бы дойти до Сайгона, а может и дальше. На немецком угольном пароходе «Галатея» в пять тысяч тонн, загруженном австралийским первосортным углем, кроме генерального груза нашли еще около полусотни первоклассных пятикратных цейсовских биноклей в заводской упаковке. Последним, признанным достойным, призом в гавани Модзи был новенький быстроходный американский транспорт «Лизком-бей» с тушенкой и стальным прокатом, имевший очень яркую окраску. Его скорость была на полузла меньше, чем у англичан, но ценный груз вынудил провести полноценный захват и вывести это судно почти от самого берега на фарватер.

Эти четыре парохода решено было взять с собой, и сейчас шло комплектование перегонных команд трофеев. Осмотреть как следует все, что было на стоянке, конечно, не успели. А с усилением сопротивления эти попытки и вовсе прекратили, ограничившись только осмотром с воды. Судя по внешнему виду, все остальные суда были преимущественно японскими пароходами, шхунами и барками среднего размера, большей частью изрядно изношенными, с армейскими грузами в трюмах и на палубах.

Два транспорта, пытавшиеся дать ход при появлении Матусевича, были торпедированы его миноносцами и затонули прямо на месте стоянки. Причем один из них, английский «Арчер», пытался таранить «Безупречного», за что и поплатился. Видя явную угрозу для своего флагмана, шедший следом «Блестящий», не мешкая, отстрелялся из всех калибров по мостику. А точный двухторпедный залп окончательно устранил риск столкновения и наглядно показал перспективы для остальных иностранцев-контрабандистов, активно протестовавших поднятыми флажными сигналами по международному своду и готовившихся дать ход, чтобы покинуть порт.

Из тех судов, что еще оставались доступными для осмотра, отобрали несколько кандидатов в брандеры и, убедившись в их безопасности, приступили к основательному минированию, не жалея взрывчатки. Захваченные у бортов транспортов портовые баржи и два наливных водяных бота также готовили к затоплению. Все не нужные и не способные передвигаться самостоятельно или старые корабли подлежали уничтожению на месте без различия груза и флага.

Захваченные абордажными партиями, высаженными с эсминцев, у мыса Мекари сразу после прорыва через пролив три портовых буксира были полностью исправны и даже под парами. Им досталось много работы. Еще до окончания боя, под ружейным и шрапнельным огнем, они начали вытягивать трофейные пароходы и брандеры на чистую воду. В итоге, к приходу «Николая» с «Тереком» из Модзи и крейсеров из Симоносеки все призы стояли на кромке фарватера на якорях, их новые машинные команды шуровали в топках, поднимая пары в котлах, а освободившиеся буксиры спешно занялись почти готовыми брандерами.

Когда крейсера Добротворского показались из-за мыса, пароходики сразу двинулись к ближайшему от пролива, уже заминированному судну, стоявшему с почти пустыми трюмами, начав сталкивать его на фарватер, оттягивая в пролив. У самого мыса, уже разминувшись с «Богатырем» и «Светланой», минеры подожгли запальные шнуры и покинули судно, обрубив канат. Буксиры сразу двинулись обратно на рейд за следующим. Якорей с пароходов на этот раз не отдавали, просто сплавив их по течению на запад. По длине шнура заряды должны были сработать где-то через четверть часа, у мыса Мекари.

Контролировать процесс и наблюдать за проливом позади баррикады отправили два катера с «Терека». Они сопровождали первое неуправляемое судно, держась в паре кабельтовых позади него. С них хорошо видели, как транспорт снесло до преграды. Наткнувшись кормой на торчавшие из воды останки утопленников у мыса, он прекратил дрейф. Но набирающим силу течением корпус развернуло поперек пролива и затолкнуло нос на мель уже западнее фарватера.

Тут и рванули уложенные под фундаменты котлов и машин ящики с пироксилиновыми шашками. От взрыва, вскрывшего днище на большой площади, пароход вздрогнул всем корпусом, прогнав по воде вокруг волну ряби и выбросив из покосившейся и просевшей трубы облако серого дыма, после чего сразу провалился кормой, слегка наклонившись вправо.

Получилось даже лучше, чем планировали. Имевший небольшую осадку полупустой пароход, таким образом, расширил завал. Остальные брандеры уже не имели шансов миновать это препятствие и только уплотняли его. Четыре дополнительных утопленника в самой узкой части пролива перекрыли его весьма основательно и на всю ширину. Взрывчатки для их подготовки израсходовали изрядно, так что образовавшаяся баррикада была достаточно надежна и долговечна. Большие разрушения днища у всех подорванных транспортов, в сочетании с сильными течениями переменной направленности, гарантировали максимальные осложнения для тех, кто будет вынужден очищать фарватер от этого металлолома.

Но наблюдать за этим спокойно японцы не дали. Плотный ружейный огонь с берега вынудил катера отойти почти сразу. Заставить замолчать стрелков, укрывавшихся за деревьями, катерные пулеметы и малокалиберные пушки не смогли. Понеся потери в экипажах и покинув назначенную позицию, с них отмигали фонарем запрос о помощи. Опасаясь, что проливом могут незаметно подкрасться японские миноносцы, к мысу отправили «Жемчуг».

Как раз заканчивавший очередной боевой галс бронепалубный крейсер не стал снова разворачиваться на восток, двинувшись к мысу Мекари. Еще на подходе он обстрелял поросшие лесом склоны холмов на обоих берегах пролива, после чего, невзирая на начавшийся обстрел еще и шрапнелью откуда-то из городских кварталов, держался поблизости от формировавшегося завала. С него и с катеров просматривалась часть пролива вплоть до окраин Симоносеки и горящих напротив него на фарватере затонувших судов. Ничего похожего на попытки преследования обнаружено не было.

Тем временем корабли эскадры и их штурмовые группы занимались уничтожением тех судов, что не представляли для нас интереса. Из соображений экономии, старались не стрелять. Подрывные заряды, усиленные подручными средствами, обнаруженными на борту транспортов, вполне справлялись с потоплением пароходов. При наличии горючих грузов их просто поджигали. Хотя до портовых барж, ботов и прочей мелочи, укрывшихся под самым берегом, всерьез добраться так и не удалось, рейд Таноура был фактически в кратчайшие сроки приведен в негодность.

Работа продвигалась быстро. К половине девятого сплавили последний брандер, а из-за мыса Мекари все время глухо докатывались раскаты не прекращавшихся мощных взрывов.

Закончив на стоянке и вернувшись от мыса, плодотворно поработавшие катера подходили к высоким бортам своих пароходов-крейсеров, где их принимали на шлюп-балки под грохот не прекращавшихся взрывов в трюмах, котлах и машинах японских судов на рейде. Крейсера также принимали свои шлюпки и людей. Стоянка Таноура была окончательно разгромлена. Некоторые суда уже затонули, остальные быстро ложились на грунт. Глубина была небольшой, так что крупные пароходы, погрузившись всего на три-пять футов, плотно обосновывались на дне. Те, что помельче, погружались по палубу. Все сильно горели, а русский флот готовился продолжить поход на восток.

Не став дожидаться, пока трофеи разведут пары, Рожественский приказал заканчивать работы по закупорке фарватера и выдвигаться. Из доклада о полученных боевых повреждениях стало известно, что серьезно пострадали «Жемчуг», «Адмирал Ушаков», «Генерал-адмирал Апраксин» и «Николай I». Причем у двух последних довольно тяжелые повреждения в главных механизмах, и для их устранения необходимо вывести из действия машины на несколько часов.

Их пока придется тянуть на буксире. Кроме того, не может идти своим ходом истребитель «Блестящий», а «Бодрый» в ближайшие три-четыре часа способен держать только восьмиузловой ход. Все остальные эсминцы имеют повреждения различной степени тяжести, но сохранили боеспособность.

Времени для ремонта не было. Нужно было спешить, чтобы успеть пройти узости пролива Хойо до заката, поэтому все работы решено было провести на переходе. Эскадра начала вытягиваться с фарватера пролива Симоносеки, преодолевая уже развернувшееся и ставшее теперь встречным течение. Вперед на разведку выслали «Жемчуг».

В строю главных сил головными теперь шли оба больших броненосца Рожественского, следом большие вспомогательные крейсера, каждый из которых тянул по подбитому броненосцу. «Урал» так и не расстался с «Николаем», а «Терек» взял на буксир «Апраксина». За инвалидной командой в кильватер встали «Сенявин» и «Ушаков», тянувшие подбитые миноносцы. «Наварин» замыкал строй, ведя на буксире «Виндекс».

Выглядело это со стороны довольно печально. Буксировщики с большим трудом справлялись с набиравшим силу течением, поэтому головные корабли эскадры периодически стопорили машины, поджидая отстающих. На стоянке еще оставались русские крейсера и миноносцы, метавшиеся в разные стороны, собирая свои и трофейные шлюпки и катера, что еще больше растягивало строй, окончательно лишая его внешних признаков организованного отхода.

«Громкий», сменивший «Жемчуга», держался у мыса Мекари до половины десятого, наблюдая за проливом южнее уже затопленных на фарватере пароходов. Там, на отмели за гаванью Модзи, начиналось какое-то движение, но толком разглядеть не удавалось из-за большого расстояния и слишком узкого открыто просматривавшегося участка пролива, к тому же затянутого дымом.

Сплавляемые из Таноуры два последних подожженных судна усиливающимся течением прижало к уже лежащим на дне пароходам, перекрыв фарватер примерно от его середины до границы у западного берега пролива сразу за мысом, где рванула взрывчатка, окончательно прикончив транспорты. Причем первый из них почти перевернулся и затонул лежа на правом борту. Но у мыса, под самыми скалами, уже за границей фарватера, все еще оставался узкий проход с примерно трехметровой глубиной в малую воду.

Буксиры заполнили этот промежуток пятью загруженными мостовыми конструкциями и рельсами стальными портовыми баржами, приведенными ими в пролив в своем последнем рейсе. После чего их экипажи открыли кингстоны и подорвали машины, встав на якорь в просветах этой баррикады. Окончательно запечатав пролив, моряки перебрались на «Громкого», покидавшего Симоносекский пролив последним.

Ему навстречу по течению дрейфовали еще два парохода, с сильно горящими грузами в трюмах и на палубах. Один из них имел заметный крен на правый борт, а другой неестественно глубоко сидел в воде кормой. Их сорвало с якорей после серии взрывов боеприпасов в трюмах, детонировавших от жара. Было ясно, что эта парочка совсем скоро станет дополнением к уже вполне сформировавшейся третьей преграде в проливе.

После ухода броненосцев еще какое-то время в Таноуре оставались крейсера Добротворского, занятые сбором разбежавшихся по стоянке досмотровых групп и готовившиеся буксировать три оставшихся трофейных парохода, пока те не смогут идти самостоятельно. С ними держались и боеспособные миноносцы, обеспечивающие гарантированный подрыв или поджог того немногого, что оставалось на плаву.

Подойти к берегу им так не удалось из-за усиливающегося обстрела. Успели только всадить несколько снарядов в плавкран да слегка пощипать обширную стоянку барж и грузовых фунэ. Уведя свои побитые истребители за линию начавших погружаться пароходов, Матусевич собрал все шлюпки, привел их к крейсерам, дождался подхода «Громкого» и под градом шрапнели покинул бухту Таноура последним в 10:53. Крейсера со своими ведомыми судами двинулись на восток чуть раньше.

Головные броненосцы к одиннадцати часам утра уже почти скрылись из вида. Но с них было прекрасно видно жирный черный дым, густым шлейфом встававший за кормой и сносимый ветром на север от стоянки. Складированные на берегу грузы тоже горели в нескольких местах, но не сильно. Вероятно, их уже тушили. Из-за зеленых гор полуострова Бузен, самой северной части острова Кюсю тоже вставали густые столбы дыма от горевших судов в портах Модзи и Симоносеки и затопленных поперек фарватера в самом проливе.

Правда, по мнению офицеров из штаба Рожественского, оба порта сохранили почти все свои портовые плавсредства и береговую инфраструктуру и все еще могут обслуживать небольшие суда, проход для которых старательные японцы расчистят уже довольно скоро. Это понимали и многие на палубах броненосцев и крейсеров, поэтому приказ на срочный отход без массированной бомбардировки практически павших городов при отсутствии явной угрозы со стороны надежно запертого пролива вызвал недоумение. Однако спорить никто не решился. О дальнейших планах штаба наместника императора, в которых еще предстояло немало пострелять, были пока осведомлены только командиры кораблей и флагманы отрядов.

Глава 7

Эсминцы замыкали походную колонну, развернувшись завесой позади крейсеров, буксировавших трофеи. Убедившись в том, что их не пытаются преследовать, завесу вскоре свернули, приказав миноносцам держаться при главных силах. Получив по радио этот приказ, они перестроились в кильватер и, обойдя появившийся у флота обоз с правого борта, быстро догнали броненосную колонну, густо дымившую в пяти милях впереди бронепалубников.

Трофейные пароходы вскоре смогли дать ход под своими машинами, что избавило крейсера от обузы, позволив тоже начать нагонять авангард. Поскольку «Николай» и «Апраксин» все еще были «иждивенцами», главные силы не могли дать более семи узлов, так что отряд Добротворского, вместе с призами, вскоре после полудня также догнал остальную эскадру.

По мере удаления от входа в пролив течение слабело и почти не мешало движению. Эскадра набирала скорость. Пострадавшие механизмы на «Николае» и «Апраксине» спешно приводили в порядок. Снова, как на переходе, Политовский мотался между аварийными броненосцами «словно водовоз на пожаре». В итоге к половине первого часа дня все корабли смогли дать ход. Оставались еще кое-какие мелочи по механической части, но при сохранении тяги вспомогательными крейсерами, необходимую эскадренную скорость в девять узлов теперь все держали уверенно.

Отмеченные дымными столбами Симоносеки и Модзи к этому времени были далеко за кормой. Уже невозможно было точно разглядеть, но многим казалось, что несколько южнее и дальше за ними все еще был виден дымный шлейф пожаров в заливе Вакамацу. Русский флот пересекал море Сио-Нада, одно из многочисленных спокойных внутренних морей Японской империи. Обычного для этих мест кишения всевозможных мелких судов не было и в помине. Даже паруса рыбаков крайне редко мелькали в зоне видимости.

Поскольку главным силам японского флота теперь, чтобы добраться до нас, требовалось как минимум обогнуть остров Кюсю с юга, в течение ближайших суток вероятность большого артиллерийского боя сводилась к нулю. Некоторую угрозу могли представлять вспомогательные крейсера и миноносцы из Куре и Хиросимы, но днем они вряд ли рискнут приблизиться.

Так что до наступления темноты активных действий со стороны противника не ожидалось. Воспользовавшись этим, Рожественский отправил «Светлану» и «Богатыря» провести поиск судов и обстрелять порт Убе в устье реки Кото и осмотреть бухты Ямагути, Айо и Оми на южном побережье острова Хонсю. А «Аврору» отправили к Накацу, на северном берегу Кюсю.

В этих пунктах предполагалось наличие транзитных и таможенных якорных стоянок на подходе к Симоносеки и Модзи. О том, что стоянки обитаемы, говорили хорошо видимые с мостиков и марсов дымы, поднимавшиеся из-за все еще мглистого горизонта в этих районах. Однако крейсера нашли там лишь местную парусную мелочь да небольшие каботажные пароходы.

Обстреляв их и маяки, они почти одновременно сообщили об отсутствии достойных целей по радио, запросив разрешения на осмотр прилегавших бухт и островов. Но получили приказ на возвращение, так как точных карт этих вод не имелось, а шнырять между многочисленными островками, не зная фарватеров, на больших крейсерах было слишком рискованно. К тому же времени для этого уже не оставалось.

Когда «Аврора», а за ней и «Богатырь» со «Светланой», распугивая по пути рыбацкую мелочь, вернулись к эскадре, она уже повернула на юго-восток к мысу Секи и входила в широкий проход между островами Химесима на юге и Касадо и Иваи на севере и востоке. Справа по борту левее зеленых скатов груглоголовой Химесимы были хорошо видны величественные вершины гор Футаго и Вашиносудаке, возвышавшиеся на разделявшем моря Сио-Нада и Джуо-Нада полуострове северного берега Кюсю, который огибали сейчас русские корабли. А где-то далеко за ними проглядывали сквозь легкую дымку еще более высокие горы. С левого борта, так же как и за кормой, тоже был виден японский берег, уходящий к горизонту островами и островками, с неизменно густо-зеленым покрывалом на них и встававшими, казалось, прямо из моря еще дальше живописными горами. Только впереди была вода. И ни одного дымка или паруса в пределах видимости.

Исходя из того, что на некоторых из островков, а также не менее чем в трех местах на большом берегу ясно просматривались перемигивания береговых сигнальных постов и дымы, от планировавшейся изначально экспедиции крейсеров и миноносцев в залив Бепу отказались. Там, скорее всего, тоже уже никого стоящего не было.

В это время по беспроволочному телеграфу была принята депеша с позывными крейсера «Олег». В ней сообщалось, что он находится в Озаки, имеет серьезные повреждения, полученные в ходе боя с крейсерами «Нанива» и «Такачихо», произошедшего юго-восточнее мыса Коозаки. Выйти в море в течение ближайших пяти-восьми дней возможности не имеет. Это известие прояснило некоторые неясные моменты в поведении японцев и их радиопереговорах незадолго до рассвета.

В ответ отбили телеграмму об успешном прорыве и захваченных трофеях, а также запросили последние сведения о ситуации вокруг Цусимы и у западного устья пролива Симоносеки. Присутствие станции беспроволочного телеграфа дальней связи в Озаки оказалось весьма кстати. К тому же тот факт, что «Олег» смог благополучно добраться до Цусимы, был, несомненно, еще одной хорошей новостью.

Видимо, японцы начали опять ставить помехи, так как переговоры по радио между флагманами отрядов стали невозможными. Пришлось перейти на сигнализацию фонарями. Но, несмотря на это, спустя полчаса «Уралом» был принят ответ из Озаки. В нем говорилось, что утром с аэростата в Окочи видели отряд из четырех больших судов, шедших от корейского берега на восток. Из-за большой дальности опознать корабли не удалось. «У Цусимы дежурят…» Далее телеграмма обрывалась, и шли одни помехи. Возобновить связь не удавалось. В штабе уже успели привыкнуть, что даже в случаях плохой радиосвязи, вызванной противодействием противника, на полностью доведенных до рабочего состояния новых немецких станциях всегда хоть что-то, хоть клочками, но принимать и передавать было можно. И теперь требовали от минеров обеспечить переговоры с Окочи.

Однако, как пояснил вызванный в штаб флагманский специалист по радиоделу лейтенант Леонтьев, японцы, судя по всему, начали препятствовать нашим переговорам на всех частотах. Если сначала они перебивали передачи только обычными своими станциями, с длиной волны, сопоставимой с основными нашими, что привело к невозможности внутриэскадренных переговоров, но позволяло принимать отправленные издалека депеши с «Олега» станциям «Орла», «Николая» и дальнобойной станции «Урала», имевшими большую длину волны, то теперь задействовали и аналогичную им по волне. Пока она работает длинной искрой, депеши даже наших самых новых и мощных станций проходить не будут.

Тем временем, по мере приближения к проливу Хойо флот перестроился, готовясь к возможной перестрелке с береговыми батареями. Между мысом Сада на острове Сикоку, ограничивающим пролив с востока, и островком Така у побережья Кюсю – его западной границы, был довольно узкий проход. Считалось вероятным наличие в этом районе батарей и других укреплений противника. Крейсера выслали вперед на разведку вместе с сохранившими ход миноносцами.

Когда они приблизились к проходу, от группы разведки отделились эсминцы, имитируя высадку десантной партии на узкий каменистый полуостров, идущий от Сикоку к мысу Сада. Японцы на это никак не реагировали. Не было отмечено даже работы беспроволочного телеграфа. Ожидавшихся брандвахтенных или патрульных судов также не было видно. Опасаясь какого-либо нового подвоха со стороны противника, большим кораблям пока запретили подходить близко.

Нагнавший свою разведку флот был вынужден маневрировать на малых ходах, в виду прохода, в то время как Добротворский предпринял аналогичную демонстрацию против острова Така, у западного берега пролива. Результат был таким же. Даже никаких запросов с сигнальных постов, которые непременно должны были быть в этом месте.

Тогда, держась под самым берегом, крейсера начали бомбардировку хорошо видимых маяков, провоцируя противника на открытие ответного огня. А эсминцы тем временем, приняв на палубы тралы, до этого возимые на «Тереке», занялись поиском возможных минных заграждений, ползая в сцепках попарно вблизи берега.

Но японцы молчали. Тогда крейсера придвинулись ближе, идя по проверенному фарватеру и не прекращая бомбардировку. Спустя пятнадцать минут, под прикрытием этого обстрела, с «Богатыря» высадили штурмовую группу на остров Така, а «Аврора» обследовал мыс Сада, но кроме маяков и их обслуги, прятавшейся в расщелинах, никого обнаружить не удалось[9]. Никаких признаков крепостного минного поля тоже не было, а ставить неуправляемое заграждение на такой оживленной судоходной трассе японцы бы точно не стали.

Поскольку ни мин, ни батарей в проливе не оказалось, флот незамедлительно возобновил движение. Смотрителей быстро доставили на флагман и допросили. Выяснилось, что наблюдение за проливом велось только непосредственно с маяков, имевших телеграфную связь. Японские флотские связисты и сигнальщики покинули посты при появлении наших главных сил и отправились в свои гарнизоны с докладом, приказав смотрителям телеграфировать о передвижениях русских.

В это верилось с трудом, поэтому пленных оставили на броненосце для последующей более вдумчивой беседы. Искать среди скал, возможно, прятавшихся там, наблюдателей не стали. Маяки подорвали, после чего штурмовые группы вернулись на крейсера, а эсминцы свернули тралы и догнали флот, продолжавший движение на юго-восток в Тихий океан.

Воспользовавшись небольшой задержкой в проливе Хойо, Рожественский созвал совещание на борту флагманского «Орла». Нужно было решать, как быть дальше. С повреждениями от огня японских батарей удалось справиться, насколько это было возможно в походных условиях. Пробоины в бортах заделывали деревом, парусиной и бетоном, механизмы привели в относительный порядок.

Трофейные пароходы уже давно шли своим ходом. Ревизия их запасов показала, что они вполне в состоянии преодолеть путь до Владивостока, даже если придется ждать у Курильских островов, пока откроются проливы. Отправлять их все, еще до начала собрания, было решено одной компактной группой, так как это считалось более безопасным. При эскадре оставался только бывший американец «Лизком-бей», из-за своего преимущественно продовольственного груза, который планировалось выгрузить на Цусиме.

Начальник отряда крейсеров капитан первого ранга Добротворский прибыл на совещание с опозданием, вызванным возней в проливе, которой он лично руководил. К этому времени уже было известно, по какой причине задержались крейсера и не дошел «Олег». Но от командира отряда с нетерпением ждали подробных объяснений, как такое могло произойти на новом крейсере, к тому же только что вышедшем с заводского ремонта.

Даже было высказано мнение, что Добротворский умышленно оттягивает визит к начальству, чуя вину за собой. Впрочем, дело было непростое, и начальнику разведочной завесы, отвечавшему за обеспечение безопасности по маршруту движения флота, имелись все резоны контролировать обеспечение этой самой безопасности. Но когда он все же явился, да еще и с «подарками», это невольно вызвало несколько ухмылок, сразу замеченных им.

Еще когда катер с «Богатыря» ошвартовался к трапу и капитан первого ранга поднимался на палубу броненосца, все обратили внимание на двух матросов, тащивших следом за ним большой деревянный ящик. Судя по тяжелому дыханию дюжих моряков, весил тот ящик изрядно. Все открылось, когда наконец добрались до адмиральского салона, где проходило совещание.

Дело в том, что при закупорке Симоносекского пролива штурмовая группа с «Богатыря» обнаружила на пришвартованном к крейсеру пароходе контрабандный груз из пистолетов «Маузер 96» и патронов к ним. Уложенные в ящики пистолеты с запасными обоймами перенесли на крейсер. Всего набралось 146 ящиков. Сколько в них было пистолетов, сосчитать никто до сих пор не успел. Патроны к ним, лежавшие в таких же ящиках рядом, просто ссыпали в мешки для экономии места, сколько успели набрать до подрыва судна, и свалили потом все это кучей в кают-компании. На большее тогда времени не хватило. Считать и сортировать их пока еще не начинали. И вот теперь ящик этих маузеров Добротворский приволок к адмиралу и раздарил всем, кто здесь оказался.

По-своему истолковав ухмылки на лицах некоторых офицеров, явно глубоко его задевшие, он сразу заявил, что это боевой трофей. Что с бою взято – то свято! Никаких задержек в ходе операции это не вызвало, а что удача улыбнулась его отряду, так то карта так легла. Никого от этого пирога он не отжимал и все добытое сдаст по описи. Завидовать не надо.

Пока штаб и вызванные командиры кораблей и отрядов приходили в себя от его напора, Добротворский, уже не на шутку распалившись, попытался взять инициативу в свои руки. Со свойственной ему самоуверенностью он заявил, что кроме ценных подарков готов вынести на рассмотрение совета перспективное предложение.

Полученные некоторыми кораблями при прорыве повреждения, конечно, довольно серьезные, но в конечном итоге ни один из пострадавших не имеет сколько-нибудь значимых затоплений. Боеспособность сохранили все, поэтому командир отряда крейсеров заявил, что считает возможным и нужным отправить один крейсер на Цусиму прямо сейчас в обход острова Кюсю с юга для набега на японские коммуникации южнее Цусимских островов, которые наверняка заметно оживятся после ухода флота. Причем это следовало сделать немедленно, чтобы успеть до прекращения массового перехода скопившихся за последние недели транспортов, так как он мог уже начаться. Но основной задачей отделяемого крейсера было создание у противника иллюзии, что весь наш флот идет на юг.

Кроме ущерба для армейских перевозок на заключительном этапе прорыва, это позволяло организовать очаг напряжения в районе южной оконечности Кюсю и его западного побережья, заставив противника нервничать и оттягивать дополнительные силы от Цусимы. Даже если обман раскроется, присутствие в том районе одного-единственного полноценного крейсера не позволит снять и части дозорных судов с южного направления, чтобы не оголить свои главные коммуникации. А это, в свою очередь, облегчит прорыв конвоя с севера.

Когда начнется штурм Осакского залива и японцы, вне всякого сомнения, поймут, что их обманули, они могут организовать полноценную охоту на этот крейсер. Но у него будет свобода маневра и запас топлива на угольщиках в условленном районе встречи, так что загнать его в угол вряд ли удастся.

Предложение сразу признали дельным и приняли к дальнейшей разработке, но от капитана первого ранга все же потребовали объяснить, как вышло, что на «Олеге», всего месяц назад закончившем ремонт и имевшем опытных кочегаров, вышли из строя котлы.

Этот вопрос Добротворский воспринял вообще как личное оскорбление. Начав багроветь лицом и с трудом сдерживая свой гнев, он сказал, что все причины были подробно изложены им в докладной записке, отправленной штабу на связном вспомогательном крейсере, но никто не потрудился не только изучить ее, а даже просто принять для рассмотрения. И теперь хотят во всех грехах сделать виноватым его одного.

Поскольку ни о какой докладной записке никто из присутствующих ничего не слышал, это вызвало некоторое замешательство. А Добротворский продолжал своим громким властным голосом, перейдя уже к обвинениям непосредственно в адрес высшего штабного руководства в низких интригах, направленных против него лично, в угоду которым едва не угробили не только «Олега», но и весь отряд крейсеров, сначала отправив его на вражеские коммуникации без прикрытия броненосцев, а потом еще и поставив задачи с явно невыполнимыми сроками.

Успокоить разбушевавшегося начальника отряда пытался флаг-капитан штаба Клапье-де-Колонг, но получил в ответ порцию претензий в некомпетентности и отсутствии контроля за обработкой поступающих наиважнейших сведений от воюющих отрядов, что, сидя в тылу, в тепле, он не может понять того, как быстро меняется ситуация непосредственно в ходе проведения операции и какую огромную ответственность несет на себе начальник отдельного отряда, по сути отрезанного от остального флота!

Тут уже вмешался Рожественский, резко потребовавший от Добротворского прекратить истерику. Он сказал: «Насчет ответственности, так ее на штабе поболее вашего будет, а насчет тыла, так вы, когда к борту подходили, сами пробоины видели, а некоторые теперь вообще на дне покоятся, а на ваших крейсерах только краску штормом посмывало! Так что тут вы тоже погорячились, дорогой Леонид Федорович! Что же касаемо докладной записки, то с этим вопросом, конечно, разберемся. Вас лично никто ни в чем не обвиняет. Просто нужно разобраться в причине, чтобы не допустить подобного в дальнейшем, вот и все!»

С большим трудом Добротворский все же совладал со своими чувствами. Объявили перерыв, велев подать чаю и бутерброды. Потом еще и коньяку для успокоения нервов. Заодно начали выяснять судьбу злополучной бумаги, скоро узнав, что ее получил от капитана второго ранга Скальского вахтенный начальник командир правой кормовой шестидюймовой башни мичман Бубнов 4-й, провожавший его у трапа. Тот передал ее сразу в канцелярию штаба, о чем имелась соответствующая запись в документах. К концу чайного перерыва нашлась уже и сама докладная записка, так и лежавшая в канцелярии в залитом сургучом конверте. В бешеном сумбуре тех дней про нее никто даже и не вспомнил.

После почти получасового перерыва продолжили совещание. В итоге в рискованный рейд, предложенный Добротворским, решили отправить «Аврору», которой почти не довелось пострелять в ходе симоносекского дела. Полный боекомплект мог оказаться весьма кстати на оживленных судоходных трассах. На крейсер, для расширения возможностей при высадке штурмовых групп или призовых партий, передали дополнительно четыре шлюпки с трофейных пароходов, доведя численность судовых плавсредств до половины штатной. Еще до завершения общего собрания командир крейсера капитан первого ранга Егорьев отбыл на свой корабль, для подготовки к одиночному плаванию.

А на продолжившемся заседании штаба и старших офицеров, кроме решения вопроса с призами, снова прорабатывали предварительный план атаки Осакского залива. К слову говоря, потери и повреждения при штурме пролива Симоносеки оказались меньше ожидаемых, так что по количеству стволов и наличию боезапаса ситуация была сейчас лучше, чем предусматривалось изначальными планами. Отделять в отдельный отряд тяжело поврежденные корабли не понадобилось, поэтому вероятность благоприятного развития дальнейших событий заметно увеличилась. За атаку Кобе и Осаки высказались все. Возражений не было, оставалось еще раз проработать детали, что было уже обязанностью штаба.

На этом пришлось свернуть военный совет, так как был получен сигнал с «Богатыря» о появлении дыма на горизонте. Нужно было срочно возвращать офицеров на места. Всем флагманам и командирам было приказано подготовить свои варианты выдвижения на рубеж атаки и предоставить их на рассмотрение штаба не позже завтрашнего утра.

К этому времени «Аврора» уже отделилась от эскадры и двинулась на пятнадцати узлах к заливу Саэки, в то время как флот продолжал идти на юго-восток, перехватив и потопив некстати вылезший в море каботажный пароход, лишь перед самым закатом довернув к югу. Крейсера и миноносцы шли впереди, развернувшись в широкую завесу, прочесывая пролив Бунго на всю ширину. Встречные суда топили, ссаживая экипажи в шлюпки. Но кроме парусной прибрежной мелочи никто больше не попадался, что было совершенно нехарактерно для этих обычно весьма оживленных вод.

Гористое японское побережье и разбросанные вдоль него скалистые острова, самыми крупными из которых были Цукуми, Осима и Хибури, было хорошо видно с обоих бортов. Наш общий поворот на юг гарантированно заметили. К тому же крейсер «Аврора» постоянно мозолил глаза у самого берега, продвигаясь в том же направлении.

Достигнув горла пролива Бунго, эскадра буквально уперлась в маяк, возвышавшийся среди прохода на одинокой скале. На него передали сигналом приказ спасаться по возможности, одновременно броненосцы развернули в его сторону свои башни. После того, как от островка отвалила шлюпка, ее подобрал «Орел», приняв пассажиров, а «Николай» и «Наварин» отстрелялись тяжелыми калибрами с прямой наводки. Белая каменная башня полностью обрушилась после двух прямых попаданий.

Когда вышли в Тихий океан, передовая завеса из крейсеров разошлась еще шире, в то время как истребители были вынуждены вернуться к эскадре из-за тяжелой встречной зыби. Флот теперь держался на некотором отдалении от берега, но его дымы все время было видно. Забыть о нас не давал и трехтрубный крейсер, проводивший разведку восточного побережья Кюсю и обстреливавший навигационные объекты.

Вялая бомбардировка с «Авроры» маяков у Саэки и далее к юго-востоку, скорее всего, не причинила заметного ущерба, но панику среди шнырявшей вдоль берега парусной мелочевки подняла приличную. Две подвернувшиеся по пути флотилии небольших рыбацких судов с крейсера также обстреляли, рассеяв и обратив в бегство.

Тем временем основные силы наконец наткнулись на добычу. Незадолго до заката «Светланой» был обнаружен дым встречного судна. Доложив об этом на флагман по радио, крейсер пошел на сближение и вскоре остановил голландский пароход «Эверстен». Несмотря на приличную волну, с третьей попытки на него все же высадили досмотровую партию и приказали следовать в кильватер крейсеру, чтобы провести досмотр на ходу.

Со слов капитана, пароход шел в Модзи из Суробайи с грузом керосина и риса. Контрабанды не было. Поэтому голландец отказывался ложиться на обратный курс, не желая терять время, и требовал его отпустить. Сначала вызванные сильной волной задержки с высадкой, а потом препирательства с капитаном заняли довольно много времени, и крейсер успел отстать от ушедшего дальше флота. Настырного голландца уже хотели отпустить, однако документы на груз были показаны не все, что вызывало подозрения.

Досмотр ускорили и быстро обнаружили под мешками риса деревянные ящики, в которые были упакованы разобранные станции беспроволочного телеграфа производства фирмы «Телефункен» и немецкие пневматические станции с наборами инструмента для сверловки, рубки, клепки и чеканки, что однозначно являлось контрабандой. Пароход перешел под управление призовой команды, которая повела его к главным силам флота, а голландцы теперь должны были съехать на один из вспомогательных крейсеров, как только позволит погода.

Глава 8

Тихий океан встретил русский флот тяжелой зыбью. Это серьезно осложняло жизнь миноносникам. Хорошо, что ремонт на обоих пострадавших эсминцах успели закончить. Все остальные корабли переносили такое волнение вполне прилично. Учитывая, что встреч с японским флотом в течение ближайших суток можно было не опасаться, эсминцам приказали гасить котлы и подать буксиры на пароходы.

Все четыре приза из Симоносекского пролива и свеженький голландец пока шли в середине общего строя, так что миноносцам пришлось втягиваться внутрь ордера и уже там начинать возню с канатами. При этом «Безупречный» подал конец на «Терек», оказавшийся ближе всех, так как трофея для него не хватило.

Следующей целью Тихоокеанского флота был Осакский залив. Переход до него планировалось осуществить с соблюдением максимальной скрытности. Для этого за ночь с пятого на шестое июля предполагалось выйти южнее основных морских путей, проходивших вдоль южного побережья острова Сикоку, затем повернуть на восток-северо-восток, чтобы к полудню следующего дня оказаться примерно на 140 миль южнее пролива Кии. Попутно нужно было встретиться с «Днепром» с которым к ночи была установлена устойчивая радиосвязь.

До наступления темноты встретили еще два небольших японских каботажника и три шхуны, шедших в пролив Бунго с юга и востока. Их не стали досматривать из экономии времени, быстро продырявив трехдюймовками, предварительно ссадив экипажи в шлюпки. Оттуда их забирал дежурный «Жемчуг» и переправлял на борт флагманского броненосца для последующего опроса. Флот при этом не останавливался ни на минуту.

Ночью шли плотным строем, выключив все ходовые огни. Крейсера приблизились к броненосцам, держась всего в миле впереди них по курсу, выбросив длинные туманные буи, чтобы было проще ориентироваться в темноте. Все трофейные пароходы, тянувшие миноносцы, на всякий случай, вывели из общего ордера левее строя эскадры, где они шли в более свободном построении.

Незадолго до полуночи достигли назначенной точки рандеву с «Днепром» и по кодовой комбинации огней на мачтах нашли его. Взаимное опознавание прошло без эксцессов. Повтора сигналов не потребовалось. На переходе никаких судов наш рейдер не встретил, так что призов не привел.

Его проводили к броненосцам, где он занял предписанное ему место, после чего эскадра начала круто ворочать к востоку, двинувшись на исходные рубежи для атаки. Ход держали не менее девяти узлов, уже не опасаясь встретиться с кем-либо в этих обычно пустынных водах. Однако крейсерскую завесу с рассветом развернули снова.

Почти сразу «Жемчуг» обнаружил дым на северо-востоке и полным ходом пошел на сближение. Пароход шел от японских берегов, но его курс вел к колонне броненосцев, поэтому было решено судно остановить. Им оказался французский пароход «Артемия», направлявшийся, по словам капитана, с небольшим попутным грузом из Кобе в Сингапур.

Выяснив это, с «Жемчуга» передали приказ Рожественского следовать за ним и привели к каравану транспортов, поставив в хвосте колонны. Радиопередатчика на судне не было, поэтому рассекретить эскадру, идя с ней, он не мог. Француза обещали отпустить через сутки, если тот не будет пытаться скрыться, а за это время оставленные на борту офицер и два матроса осмотрят судно на предмет контрабанды. Задержку и перерасход топлива предложили компенсировать деньгами в нашем консульстве по прибытии судна в Сингапур.

Капитан, естественно, был против, заявляя, что он идет из Японии и потому контрабанды на судне быть не может. Он требовал немедленно покинуть палубу, а пароход отпустить.

В ответ досмотровая партия была увеличена, и скоро нашлись патроны для японских винтовок «Арисака» и 75-миллиметровые снаряды. Все производства осакского арсенала.

Под давлением этих фактов капитан признал, что имеет небольшой военный груз до Шанхая, где предполагалось передать его на японское судно в ходе промежуточной бункеровки. Поскольку контрабанда была лишь небольшой частью от общего груза, ее можно было просто выбросить за борт, а пароход все же отпустить, когда уже не будет необходимости в соблюдении секретности. Конечно, если почтенный шкипер согласится рассказать что-либо заслуживающее внимания о подходах к Осакскому заливу, о нем самом и проливе Кии.

Капитана «Артемии» такой вариант развития событий вполне устраивал, и он охотно согласился прогуляться вместе со старпомом и еще двумя офицерами на катере на флагманский «Орел» для окончательного решения вопроса. А тем временем с его парохода полетели за борт ящики с патронами. Выбрасывать военное имущество было жаль, но перевозить это все в такую погоду казалось слишком рискованным. К тому же времени заняло бы непростительно много, а так никакой заминки не возникло.

Из беседы с капитаном и его штурманом выяснили, что ночью никаких береговых огней ни во входе, ни в глубине пролива Кии нет. В самом проливе запрещено любое передвижение судов от заката до рассвета. Тех, кто до ночи не успевал добраться до таможенного отстойника Вакаяма, останавливали сигналом с берегового поста на острове Исима, отправляя на рейд Гобо на противоположном берегу пролива, откуда за ними приходил брандвахтенный пароход.

Никаких дозорных судов французы не видели, кроме старого сторожевого судна у острова Токушима в проливе Китан, ведущем уже непосредственно в Осакский залив, и еще одного, такого же древнего, на рейде порта Вакаяма. Однако в заливе несут службу несколько японских небольших миноносцев. Их видели, когда бункеровались в Осаке.

Торговых судов в заливе много, в том числе и иностранцев. Навстречу «Артемии» попалось несколько пароходов, направленных японской береговой охраной в Осакский залив и Харимское море, чтобы переждать набег русского флота. Однако капитан Жерве счел, что ему ничего не угрожает, поскольку он шел уже обратным рейсом, благополучно доставив в Кобе груз взрывчатых веществ и стальных отливок. Принятая довеском контрабанда была надежно припрятана.

Карты фарватеров и навигационные знаки Кобе и Осаки, показанные французами, совпадали с добытыми на «Малазиен». Часть рассказанного была уже известна нашей разведке и подтверждалась данными из других источников. Но вместе с тем было и много нового. Например, о запрете любого ночного судоходства в проливе Кии и новом отстойнике судов на рейде Гобо никто и ничего до сих пор не знал.

Это наталкивало на мысль, что ночью дозорная служба в проливе все же несется. Скорее всего, миноносцами или небольшими пароходами. В связи с этим был изменен первоначальный план прорыва к укреплениям на входе в Осакский залив и выбран другой вариант боевого построения. Рейд Гобо, в дополнение к ранее определенной Вакаяме, назначили запасной целью, в случае если прорваться в залив не удастся.

Флот продолжал движение на восток-северо-восток. Состояние моря все так же не позволяло провести угольную погрузку, в которой нуждались эсминцы, поэтому никаких задержек не планировалось. До начала второго часа пополудни шестого июля с флагмана не было никаких сигналов. Штурм Осаки назначили на рассветные часы завтрашнего дня. Море вокруг было совершенно пустынным. Радиотелеграфисты не отмечали никаких признаков работы чужих станций поблизости.

После полудня, учитывая отсутствие явных признаков близости хотя бы даже разведки противника, Рожественский счел возможным сделать профилактическую остановку для осмотра и необходимого ремонта механизмов, на которой уже давно настаивал флагманский механик Политовский. К этому времени «Николай I» с явным трудом мог держать эскадренные девять узлов. Это было совершенно неприемлемо, в свете предстоящего прорыва через охраняемые воды к Осакскому заливу и возможного боя. Для неотложных работ по восстановлению работоспособности механизмов на нем необходимо было вывести из действия часть котлов во второй кочегарке и левую машину, что было невыполнимо на таком ходу.

Шар не поднимали, чтобы не выдать своего места. Но когда флот лег в дрейф, призы и пароходы-крейсера машины не останавливали и обеспечивали его охрану, рассыпавшись веером вокруг до границы видимости. Попутно было созвано очередное совещание, для обсуждения возможных вариантов атаки, в случае если так и не удастся восстановить боеспособность «Николая», и окончательного согласования действий всех отрядов с учетом новых сведений.

На нем присутствовали и пехотные командиры, сразу высказавшие претензии к погрузке войск, приведшей к полнейшему беспорядку в частях, вызванному спешной и бессистемной рассадкой пехоты. Получилось, что командиры старшего и среднего звена оказались на одних кораблях, а их части – совершенно на других, причем порой сразу на всех троих вспомогательных крейсерах. Исправить это сейчас в полном объеме было невозможно, но часть старшего командования все же начали перевозить туда, где было больше всего их подчиненных. Также обещали пехоте обеспечить максимально возможные условия для связи с началом высадки, но десантные группы пришлось переформировывать на ходу.

Предложенная Берсеньевым тактика отдельных боевых групп вполне оправдала себя в Симоносеки, поэтому единодушно было решено при штурме укреплений Осакского залива действовать по такой же схеме. Дело облегчалось тем, что флот теперь был в одном кулаке, и исключался этап сосредоточения отрядов, что резко снижало вероятность возможных накладок и задержек.

По имевшимся данным разведки, крупных сил японского флота у Осаки быть не должно. Только несколько номерных миноносцев и вооруженные пароходы. Чтобы не дать противнику времени на приведение береговой обороны в полную готовность и минирования подходов к портам, атаковать нужно было в лоб, через пролив Китан, при этом подобравшись к нему незаметно, пройдя проливом Кии почти тридцать миль.

В случае движения в обход, предположительно слабо укрепленными проливами Наруто и Акаси, огибая остров Авадзи с запада через Харимское море, шансов остаться необнаруженными не было никаких. Следовательно, к моменту появления наших передовых отрядов в Осакском заливе противник будет готов к продолжительной осаде, которую мы себе позволить не могли.

Главным препятствием были три японских укрепленных района, прикрывавших как пролив Китан, самый подходящий вход во внутреннюю акваторию, так и район порта Вакаяма, восточнее этого пролива. Из-за незначительной ширины входного канала эти укрепления обеспечивали достаточно надежную защиту.

На западном берегу пролива Китан располагался район Юра. По сведениям разведки в нем было одиннадцать батарей, насчитывавших в общей сложности 62 орудия калибром от 90 до 280 миллиметров. На острове Токушима – восточном берегу пролива – размещались еще шесть батарей с тридцатью четырьмя орудиями калибром от 120 до 280 миллиметров. И наконец, самым восточным укрепленным районом был район Када, расположенный между мысами Када и Арида севернее Вакаямы. Там было восемь батарей с сорока восемью орудиями снова от 90 до 280 миллиметров.

Допускалась вероятность наличия береговой артиллерии и внутри залива, у самих портов, но достоверной информации на этот счет не имелось. Точные места расположения орудий предстояло выявить в ходе боя. Все известные батареи были вооружены орудиями старых моделей.

Мин не опасались, так как из-за интенсивного судоходства, в значительной степени иностранных пароходов и сильных приливно-отливных течений, никаких заграждений там не ставилось. Это было известно наверняка. К тому же глубины пролива Китан исключали вероятность его сплошного минирования.

Однако сам залив, сравнительно мелководный, особенно в своей восточной части, мог быть быстро и достаточно серьезно прикрыт оборонительными минными заграждениями, выставленными с дежурного минзага, или даже нескольких, предположительно имевшихся в готовности к выходу в Кобе и Осаке. Для этого было достаточно перегородить лишь узкие судоходные фарватеры, ведущие к рейдам портов.

В случае заминки с преодолением входных проливов времени для этого у японцев будет достаточно. А минные заграждения в сочетании с возможными береговыми батареями и мелями на подступах к портам сделают невозможным или чрезвычайно затруднит высадку десантов. В случае срыва высадки, уже не будет возможности разрушить, или хотя бы достаточно серьезно повредить верфи, арсенал и другие важные военные объекты.

Обстрел с моря с большой дистанции, из-за линий возможных экстренных оборонительных заграждений, не окажет желаемого воздействия на крупные промышленные объекты, даже при корректировке огня с аэростата и израсходовании всего боекомплекта эскадры. Это было ясно всем собравшимся, поэтому такой вариант даже не рассматривался.

Чтобы избежать заминки, планировалось отправить броненосцы береговой обороны, крейсера и истребители сразу на прорыв через пролив Китан под прикрытием огня с больших броненосцев еще до подавления береговой обороны пролива. Угля на эсминцах для действий в заливе гарантированно хватало, но потом нужно будет искать подходящее место для бункеровки, либо бункероваться трофейным прямо в захваченных портах. Тут уж по обстоятельствам. Как повезет.

Взяв под контроль фарватеры и причалы портовой зоны Кобе и Осаки, передовые отряды обеспечивают их удержание, при поддержке огнем с кораблей, и высадку основного десанта с больших вспомогательных крейсеров и бронепаубников, высаживающих свои десантные роты. Их подход ожидался в пределах получаса после появления наших передовых кораблей у японских портов внутри залива.

Главной целью наземной части штурма в Осаке являлся Осакский арсенал, являвшийся одним из основных поставщиков тяжелой артиллерии для армии и флота, а также боеприпасов и прочей военной техники. Он располагался почти в шести верстах от берега рядом с развалинами древнего замка в черте города, так что к нему еще предстояло прорваться. Поэтому все хорошо подготовленные регулярные стрелковые части задействовались именно в Осаке. Пехота, пробившись к комплексу зданий арсенала, должна будет очистить его от японцев и обеспечить условия для закладки фугасов прямо в цехах. Их подрыв приведет к остановке производства, хотя бы на некоторое время. После этого следовало немедленно отступать обратно на корабли.

Одновременно с Осакой атакуется верфь и все портовые сооружения порта Кобе, одного из крупнейших портов Японии. Но пехоты на Кобе уже не хватало, поэтому большую часть работы на берегу там предстояло выполнить десантным ротам с кораблей эскадры. Вся операция в заливе должна завершиться к ночи, поле чего флот снова выдвигается в южном направлении. Так, в общих чертах, выглядел окончательный план штурма.

К трем часам пополудни Политовский доложил, что эскадра готова начать движение. Механизмы исправны и после притирки и регулировки некоторых вспомогательных агрегатов, что можно доделать уже на ходу, способны работать на максимальной мощности достаточно продолжительное время. Запасов угля, воды и машинного масла на всех кораблях достаточно.

К этому времени успели обсудить все основные вопросы, поэтому старшие морские и армейские офицеры немедленно разъехались по своим кораблям, после чего флот двинулся в пролив Кии. Эсминцам было предписано иметь пары для экономического хода к наступлению темноты. По готовности механизмов отдать буксиры и двигаться самостоятельно, согласно боевому приказу, имевшемуся у командиров отрядов. Уже ближе к вечеру этими эсминцами развезли пакеты с окончательными боевыми приказами для флагманов, командиров кораблей и командиров, формируемых фактически заново, штурмовых пехотных отрядов. Командиры всех трофейных судов также получили свои приказы и инструкции.

Двигаясь на север, держали не более восьми узлов хода, чтобы машинные команды имели возможность отдохнуть и спокойно закончить работы. Время пока позволяло не спешить. Снова выслали вперед крейсера, но потом их вернули, поскольку для скрытности решили держать перед флотом трофейного американца, а за ним, в качестве репетичных кораблей, пару эсминцев. Крейсерам же было приказано находиться за ними, то есть в четырнадцати милях позади авангарда, и быть в готовности выдвинуться на перехват.

Такое построение обеспечивало более скрытное контролирование водного пространства впереди по хорду движения. Одинокий пароход с явно коммерческой внешностью не вызовет ни у кого тревоги, а дым держащегося на пределе видимости у него за кормой одинокого репетичного эсминца никак не должен ассоциироваться с нашей эскадрой. Так как входили в район интенсивного судоходства, радио пользоваться было запрещено.

Скоро достигли основных судоходных путей, сходившихся у горла пролива Кии. Вполне ожидаемо, снова обнаружили дымы. Высланные по наводке головного дозора крейсера остановили два крупных японских парохода. Первого перехватил «Жемчуг». Судно называлось «Сикоку-Мару», везло хлопок, рельсы и телеграфный провод из Америки и было объявлено призом. Другой пароход, остановленный «Светланой», назывался «Миёси-Мару». Он оказался пассажирским судном, шедшим из Кагосимы. Контрабанды на нем не было, но отпускать его сейчас значило раскрыть всю операцию, поэтому его поставили пока в хвост колонны трофеев, позади «Арабии», откуда многого было не разглядеть, обещав отпустить, когда отпадет надобность в соблюдении секретности. Ни одно из перехваченных судов не имело радио и потому не могло сообщить о нашем появлении, так что важнейший фактор – скрытность – соблюсти пока удавалось.

С наступлением темноты «Арабия», «Виндекс», «Галатея», «Эверстен» и «Сикоку-Мару» отделились от эскадры и двинулись на юго-восток. На «англичанах» за прошедшие сутки силами команд установили по четыре трофейные 47-миллиметровые пушки, превратив их в хилое подобие вспомогательных крейсеров. Им предстояло произвести поиск на южных подступах к Токийскому заливу, на путях следования пароходов с Гавайских и Марианских островов, не приближаясь к самому заливу, чтобы не столкнуться с его дозорными судами.

Для действий на торговых путях отводились одни сутки. Командовать ими поставили лейтенанта Гернета, пришедшего с Окинавы на крейсерах Добротворского и теперь возвращавшегося во Владивосток из своего затянувшегося похода вокруг Японии. Он же был старшим над всем конвоем.

Проведя короткий набег на коммуникации, ему следовало скрытно догонять остальные призы, которые будут огибать район залива по широкой дуге под охраной «Сикоку-Мару», вооруженного его прежними хозяевами двумя короткоствольными 50-миллиметровыми старыми немецкими пушками. После чего совместно произвести разведку и поиск контрабандистов уже северо-восточнее Токийского залива, на пути судов, следующих из Америки по дуге большого круга. Рекомендуемый маршрут был в стороне от основных судоходных трасс, из соображений максимальной безопасности.

По этой же причине задерживаться в районах поиска категорически не рекомендовалось, проведя его лишь попутно с основным движением конвоя через Курилы в Корсаков и далее во Владивосток. На случай перехвата новых призов во время последней остановки перегонные команды импровизированных вспомогательных крейсеров были значительно усилены, чтобы иметь возможность скомплектовать минимум два новых экипажа с каждого.

Хотя после появления здесь русских все судоходство на Тихоокеанском побережье наверняка встало, считалось вероятным встретить кого-либо именно вдали от берега, поскольку там могли быть как суда, ожидающие возможности войти в порт, так и те, кто еще не получил предупреждения японских властей, находясь в море.

Этот караван благополучно достиг Владивостока 17 июля. У Токийского залива никого встретить не удалось, несмотря на активный поиск с охватом максимально возможной площади моря. Зато на переходе от корсаковского поста до Владивостока, когда не имевшие никакого эскорта пароходы, для большей безопасности, шли, разделившись на два отряда, да еще и с большими интервалами между судами (чтобы только иметь возможность видеть ракетные сигналы друг друга), были перехвачены три шхуны из флотилии, насчитывавшей семь кораблей, которые возвращались с хищнического промысла у берегов Сахалина и Охотского моря.

Это были совершенно новые крепкие, ходкие и мореходные суда, довольно большой грузовместимости. Именно поэтому четырем остальным удалось скрыться. Трофейные шхуны привели на буксире во Владивосток. А те, что ушли, добравшись до японских берегов, распространили известие, что русские теперь загородили сплошными дозорными линиями из вооруженных пароходов все пути на север, полностью перекрыв хорошо освоенные ранее места браконьерского промысла.

Вскоре после ухода каравана призов пассажирскому «Миеси-Мару» и «Артемии» было приказано стравить весь пар из котлов и залить топки. Эти мероприятия плотно контролировали русские офицеры, вернувшиеся затем на свои корабли. Потерявшие на время возможность самостоятельно передвигаться пароходы просто оставлялись на месте, чтобы после ухода флота, вновь разведя пары, спокойно следовать в любую сторону.

Имея огнетрубные котлы, после такой процедуры «старый японец», так же как и достаточно «пожилой француз» могли дать ход не раньше чем через три часа. За это время эскадра уже почти достигнет пролива Китан, через который планировалось ворваться в Осакский залив. Как потом стало известно, японский пароход был встречен судами, мобилизованными береговой охраной, уже много позже начала атаки и благополучно отстоялся под берегом до ухода русского флота, а французский успешно добрался до Шанхая.

Ярко раскрашенный «Лизком-бей» так и остался с эскадрой, продолжившей движение к своей цели. С него, в случае успеха штурма, планировали перегрузить в спокойных водах залива большую часть продовольствия, в котором нуждался цусимский гарнизон, после чего также отправить во Владивосток со штабной почтой.

* * *

Приблизившись к входу в пролив Кии около полуночи, для ведения разведки впереди по курсу, в голову колонны главных сил в дополнение к репетичному миноносцу выслали остальные корабли Андржиевского, а Матусевич на своих трех эсминцах прикрывал фланги. Опасались как японских разведчиков, так и случайных коммерческих или каботажных судов. Строжайший запрет на радиопереговоры без экстренной необходимости по-прежнему соблюдался.

Спустя полтора часа у самого устья пролива «Грозный» остановил большой английский пароход «Нефертити». Шедшее с юго-запада со всеми включенными ходовыми огнями судно было хорошо заметно, в то время как истребитель совершенно скрывало тьмой, поэтому его появление было полной неожиданностью для англичан.

Когда, сблизившись до пятидесяти метров, через мегафон по-английски потребовали остановиться и не пользоваться радио, пароход начал ворочать в сторону истребителя, пытаясь раздавить его своим корпусом. Русские совершенно не были настроены либеральничать, поэтому открыли огонь при малейшей угрозе. Длинная пулеметная очередь по самому верху мостика парохода быстро остудила горячие головы просвещенных мореплавателей.

От двух десятков трехлинейных пуль пострадали лишь доски стенок и подволока ходовой рубки. Те, кто был слишком близко от стекол, отделались мелкими порезами. Остальные только легким испугом. После пулеметной очереди пароход сразу начал травить пар и лег в дрейф. Поднявшиеся на его палубу матросы с «Грозного» закрыли клапаны, но давление к этому времени уже упало почти до нуля. Все лишние огни немедленно погасили, чтобы не демаскировать пароход.

Пулеметная стрельба была, конечно, не такой громкой, как орудийная, но в этом районе интенсивного судоходства ее вполне могли услышать с других пароходов, возможно, находившихся рядом. Никаких огней вокруг не просматривалось, но их вполне могли успеть погасить. Успокаивало, что до берега было еще достаточно далеко, так что оттуда разглядеть или расслышать что-либо было невозможно.

Учитывая тот факт, что на пароходе имелась станция беспроволочного телеграфа, имелся шанс, что ею успели воспользоваться, хотя минеры миноносца все время следили за эфиром и никаких сигналов не слышали. К тому же было известно, что в заливе базировалось два дивизиона миноносцев. Исходя из этого, считалось вероятным, что часть из них может быть задействована в дозорных линиях. Нервное напряжение росло с каждой минутой.

На звуки стрельбы со стороны эскадры вскоре подошел «Безупречный». Находясь на прицеле орудий и минных аппаратов двух эсминцев, англичане совсем сникли. Капитан, отказавшийся предоставить документы на груз, но вопреки всему уверявший, что следует в Сингапур из Йокосуки, а в Осаке у него лишь бункеровка, молча удалился в свою каюту. Старший офицер, штурман и механик, порезанные разлетавшимися осколками стекол ходовой рубки, просто не стали разговаривать с нашими офицерами, оставшись на мостике и всем своим видом выражая возмущенное презрение, периодически прикладываясь к сильно початой бутылке виски. Остальная команда, состоявшая преимущественно из малайцев и индусов, никаких препятствий русским морякам не чинила.

Осмотр корабля и его трюмов провели поверхностно, но и этого было достаточно. Стальные и чугунные отливки, а также листовая сталь в трюмах были запрещены к ввозу в любую из воюющих стран. Имея ценный груз, «Нефертити» был новым судном, спущенным на воду всего три года назад. Мог принять на борт до шести тысяч тонн груза и держать при этом полный ход в одиннадцать узлов.

Из беседы с матросами парохода выяснилось, что груз предназначался осакскому арсеналу. Но сдвинуть с места новый ценный приз в течение ближайшего часа, а то и больше, не представлялось возможным из-за севшего пара в котлах. Машинную команду «Нефертити» отправили на место поднимать пары, а «Безупречный», оставив на пароходе семнадцать человек для охраны, и «Грозный» под бортом, на всякий случай, двинулся к эскадре, чтобы сообщить адмиралу о трофее.

Узнав о нем, Рожественский сначала хотел отправить его вдогонку за остальными призами. Но до начала штурма оставалось около трех часов, а пароход все еще не мог дать ход. Поэтому было решено англичанина топить, чтобы не путался под ногами. Когда все еще лежащий в дрейфе пароход догнала вся эскадра, с него сняли экипаж, перевезя его на «Днепр», и открыли кингстоны, предварительно отдав оба якоря, чтобы не снесло течением и ветром на мелководье, поскольку таким бесшумным способом он должен был тонуть довольно долго.

В каюте капитана «Нефертити», в сейфе, вскрытом топорами и кувалдой, нашли судовой журнал, японский морской телеграфный код, правда, как почти сразу выяснилось, старого образца, документы на груз и пароходную кассу. Деньги отдали капитану под расписку, а все остальные бумаги отправили на флагманский броненосец для предстоящего суда, определяющего призовое право. Начавший медленно садиться в воду и едва заметно крениться вправо большой транспорт еще какое-то время маячил за кормой флота темной громадой, но вскоре совсем пропал в ночи.

Оставшиеся четыре миноносца тем временем продолжали осторожно продвигаться вперед. Ожидавшихся дозорных судов на подступах к проливу Кии и на его входе обнаружено не было, других торговых и каботажных пароходов – тоже. Даже рыбацкие шхуны не попадались на пути. Русский флот беспрепятственно приближался к своей цели, и это уже становилось подозрительным.

Сигнальные вахты были заменены отдохнувшими усиленными. Все, кто был на мостиках и палубах, вглядывались в темноту вокруг. Многие сосали сахар, надеясь так улучшить свое ночное зрение. Лишние огни давно погасили, иллюминаторы закрыли заслонками, а все примыкавшие к верхним палубам помещения освещались только слабым светом пиронафтовых фонарей. Передвижения по кораблям максимально ограничили, а разговаривать невольно старались как можно тише.

Боевого развертывания до определения точного места не планировалось, поэтому шли обычным походным ордером. Впереди «Лизком-бей», следом, несмотря на сильную качку, держались эсминцы, занимавшие места в голове и по обоим бортам основной колонны, не выходя за пределы просматриваемой зоны. Между средними трубами они несли белые полотнища, на всякий случай, чтобы не словить снаряд от своих в случае ночной схватки. Основные силы возглавляли крейсера, шедшие клином с «Жемчугом» во главе. За ними шли броненосцы в двух колоннах. Замыкал строй «Донской».

Весь предыдущий день, а теперь и ночью, небо закрывало облаками, берег был далеко, и его еще не было видно, так что определиться с местом возможности не имелось. Шли по счислению, полагаясь на опыт штурманов. Полученная в результате прокладки точка довольно серьезно не совпадала с координатами, взятыми со штурманского стола на мостике «Нефертити», имевшего последнюю обсервацию по береговым ориентирам сегодня до полудня.

Но полагаться на английского штурмана, оказавшегося в момент ареста судна сильно пьяным, тоже было нельзя. В этой ситуации координаты, выданные флагманским штурманом Филипповским, внушали гораздо больше доверия. По ним до ближайших отмелей было еще достаточно далеко. Да и глубины под килем пока не вызывали тревоги.

Однако по мере втягивания в пролив решили все же предпринять некоторые меры предосторожности, помня о едва не случившейся позавчера аварии с крейсерами у западного побережья Готских островов. Рискнув воспользоваться притушенным фонарем, «Жемчуга» подозвали сигналом к борту флагмана и передали на него пакеты с новыми инструкциями для командовавшего американским пароходом мичмана Картавцева, а также для головных миноносцев.

Увеличив ход и начав опережать броненосные колонны, крейсер второго ранга тихой тенью миновал завесу миноносцев и приблизился к «Лизком-бей», задержавшись у его борта лишь для передачи пакета с приказом. После чего так же тихо вернулся к миноносцам головного дозора, передав и на них распоряжение флагмана, сразу уйдя влево и начав медленно оттягиваться за их корму на свое место в ордере. А эсминцы расступились, пропуская сквозь свой строй одного из собратьев, который как репетичный корабль должен был связать с эскадрой уходящего дальше вперед трофейного впередсмотрящего.

Все маневры были выполнены без единого проблеска света и в полной тишине. Пользоваться станциями беспроволочного телеграфа на передачу было категорически запрещено, хотя возле них постоянно дежурили минеры. Аппараты принимали лишь отдаленные редкие переговоры японских судов или береговых постов, причем даже не всегда кодированные. Никаких признаков тревоги не было.

Море вокруг, сколько удавалось разглядеть в темноте, казалось пустым. Зыбь заметно стихла, но все еще заметно качала корабли, особенно миноносцы, то совершенно пропадавшие из вида между гребнями волн, то вылетавшие на их вершины, стряхивая с палуб каскады воды. Впрочем, такая погода для здешних вод и этого времени года считалась тихой.

Глава 9

Потери транспортного тоннажа и грузов, понесенные за первую неделю после высадки русских на Цусимских островах и выхода их крейсеров на судоходные пути в Корейских проливах, а также южнее и западнее них, вынудили японскую Главную Квартиру полностью остановить переброску снабжения войскам на континенте, чтобы избежать новых потерь.

Затем судоходство между Кореей, Китаем и портами Японии возобновилось, но только в виде единичных прорвавшихся судов или редких хорошо охраняемых крупными силами флота конвоев, двигавшихся в темное время суток. Объемы перевозок резко сократились, а их стоимость наоборот возросла.

Из-за невозможности наладить полноценное снабжение базирующегося на Мозампо флота на специальном совещании при Совете Генро начальник Генерального штаба Императорского флота маршал флота Ито Сукэюки предложил даже покинуть Южную Корею и действовать опираясь только на базу Сасебо. Но начальник штаба действующего флота контр-адмирал Като, занявший эту должность еще при Того, был категорически не согласен.

Он заявил, что это будет большой ошибкой. Несмотря на близость Сасебо от Цусимы, только из Мозампо можно надежно контролировать пути подвоза из Владивостока к захваченным противником островам. Кроме того, эта позиция обеспечивает оптимальные условия для прикрытия основными силами флота всех армейских коммуникаций и патрульных линий в Корейских проливах. А русский флот, если он останется на Цусиме, можно надежно запереть там минными заграждениями.

Постоянное минирование вод, прилегающих к Цусима-зунду, вполне возможно обеспечить ночными действиями легких сил отрядов «Кокутай», формируемых в Фузане и Мозампо, прикрываемых миноносцами, истребителями и вспомогательными крейсерами. Это позволит достаточно быстро восстановить боеспособность тяжелых кораблей и держать действующую эскадру в постоянной готовности к выходу в море для решительного сражения, к которому русские теперь совершенно не готовы.

В то же время минная война неизбежно вынудит Рожественского сократить количество выходов крупных кораблей, а с немногочисленными русскими миноносцами вполне могут справиться их японские собратья, для которых время подхода для перехвата в этом случае будет минимальным. В конечном итоге русские будут вынуждены и вовсе увести свою эскадру обратно во Владивосток, так как отремонтировать броненосцы, серьезно пострадавшие после боя, возможно только там. Таким образом, база в Мозампо является жизненно необходимой для осуществления полноценной блокады Цусимских островов. А угроза для коммуникаций, ведущих в Южную Корею, лишь временная.

После недолгих сомнений Совет Генро согласился с доводами контр-адмирала Като, но потребовал от него немедленных решительных действий. Было также одобрено ускорение формирования отрядов «Кокутай» и для их вооружения и комплектования выделены средства от министерства финансов. Также выделялось все необходимое для развития береговой обороны Мозампо и Фузана и для активного минирования прилегавших к Цусиме вод.

Далее на этом совещании обсудили ряд мер по противодействию русским крейсерам и предотвращению их дальнейших вылазок вдоль западного побережья империи. Отдельно обсуждались вскрывшиеся недостатки в организации береговой обороны и принятые в связи с этим меры. Был намечен ряд первоочередных мероприятий для восстановления нормального судоходства к западу от Кюсю. Начатую Номото программу радикального усиления патрульных сил единодушно было решено продолжать.

Для повышения безопасности судоходства к югу от Кореи началось спешное расширение сети береговых сигнальных постов на островах Гото. Часть из этих постов планировалось оснастить пародинамо и станциями беспроволочного телеграфа, для возможности быстрой прямой связи с базами в Сасебо, Мозампо и флотом. Обсуждалась также возможность прокладки новой телеграфной линии от южной оконечности Корейского полуострова к Сасебо, но ввиду чрезмерной рискованности этой операции в данный момент ее отложили на неопределенное время.

Контр-адмирал Ямада после потери Цусимских островов получил предписание перебазироваться со своим флотом из Фузана в Нагасаки и с тех пор был занят только охраной этого порта и японских армейских перевозок между Кюсю и Кореей. Но особенно в этом не преуспел. Имевшиеся в его распоряжении устаревший броненосец, четыре канонерки и около десятка вспомогательных крейсеров были не в состоянии надежно прикрыть столь значительную площадь моря.

Нормальную охрану конвоев, следовавших из метрополии на континент, удавалось обеспечивать, лишь привлекая крейсера контр-адмирала Уриу. Но их формирование требовало непозволительных затрат времени. Два первых таких каравана из пяти и восьми пароходов благополучно достигли Чемульпо. Вообще после возобновления судоходства удалось доставить менее десятой части грузов, обычно перевозимых за это время, чего было явно недостаточно.

Организованные с помощью англичан поставки продовольствия и прочего снабжения для армии из Индокитая и Сингапура обходились неимоверно дорого и все равно не покрывали потребностей войск. В то время как в портах западного побережья Кюсю и Симоносекского пролива скопилось огромное количество судов с необходимыми грузами. В сложившейся ситуации в Токио возобладало мнение, что главной задачей флота становилась охрана судоходства и недопущение подвоза снабжения русскому гарнизону Цусимских островов.

От продолжения наступательных действий на море пришлось временно отказаться, направив все немногие оставшиеся ресурсы на укрепление позиций на континенте. В этой связи была составлена специальная директива для руководства флота и отданы соответствующие приказы морским министром.

Получив эти распоряжения, новый командующий действующим флотом контр-адмирал Като, назначенный на эту должность после гибели Номото и того памятного совещания в ставке, немедленно занялся формированием большого конвоя. Он приказал сосредоточить все суда с грузами для армии в Маньчжурии на охраняемых рейдах крупных портов западного побережья Кюсю, и использовать только паровые суда, что облегчало управление этой армадой. На все транспорты были назначены флотские офицеры и сигнальщики, для обеспечения нормальной связи с силами флота, выделяемыми для их охраны в море.

В качестве отвлекающего маневра и ответной меры на захват корейских портов и Цусимы и атаки на Майдзуру решено было подвергнуть бомбардировке с моря Владивосток и военные объекты в заливе Посьет, где, по данным разведки, начали строить новые укрепления. Для этого набега разрешили использовать только бронепалубники контр-адмирала Уриу и первый отряд истребителей, усиленные всеми наличными вспомогательными крейсерами и обеспеченные отрядом прорыва заграждений из шести больших пароходов, груженных жмыхом и пробкой.

Уже тридцатого июня, воспользовавшись мглистой погодой, крейсера при помощи катеров смогли преодолеть две линии минных заграждений у мыса Басаргина и проникнуть в Уссурийский залив. Потеряв один из пароходов-прорывателей на минном поле у бухты Соболь, о котором не было сведений от разведки, пользуясь корректировкой огня с державшихся в виду берега истребителей, они обстреляли город.

Наблюдалось зарево сильных пожаров, а охранявшие ударную группу вспомогательные крейсера потопили два миноносца, пытавшихся атаковать японские корабли. Ответный огонь батарей был неточным, поскольку с них не видели целей, кроме подорвавшегося судна, снесенного ветром к берегу, а истребители, едва угодив под накрытия, уходили в туман, сбивая пристрелку.

После этого Уриу наведался в Посьет, где также обстрелял поселок. Но в самом заливе тумана не было, что позволило вести уже прицельный огонь. В результате все видимые с моря постройки были уничтожены, а не успевшие скрыться во внутренних мелководных бухтах небольшие суда потоплены. У японцев никто более не пострадал.

К моменту возвращения Уриу организационные работы шли ускоренными темпами. Грандиозный конвой планировалось отправить под прикрытием всего действующего флота, как только будет закончен ремонт броненосных крейсеров. Но русские опять опередили, буквально на два-три дня.

Когда шторм, разыгравшийся в первых числах июля, начал стихать, они снова отправили в море свои подводные лодки, занявшие позиции у выхода с фарватера Мозампо. Это вынудило контр-адмирала Като до наступления темноты отказаться от выхода крупных кораблей. Четыре вспомогательных крейсера, задержавшиеся в Фузане и Мозампо, не успели занять своих патрульных районов. А уже к вечеру четвертого июля стало ясно, что русский флот пришел в движение.

Еще днем были атакованы дозорные истребители у Цусима-зунда. Это сначала никого не встревожило. Такое уже случалось, и не раз. Но когда им начали активно мешать вернуться на позиции, появились первые подозрения. А после обнаружения дымов многих больших кораблей, пробиравшихся вдоль западного берега Цусимы на север, все сомнения отпали. Это было давно ожидаемое событие, и Като считал, что его флот к этому готов. Но его переиграли.

Имитировав попытку прорыва с Цусимы на север вечером четвертого июля, русские уже ночью атаковали своими крейсерами прибрежное судоходство в проливе Кии. Также был обнаружен одиночный башенный крейсер, пробиравшийся на Цусиму. В штабе действующей эскадры решили, что это ложная атака, призванная отвлечь внимание от уходящего флота, поэтому продолжали действовать по исходному плану, по которому в первую очередь должны были быть уничтожены русские главные силы. Като активно вел их поиск севернее Цусимы всю ночь.

Но утром следующего дня Рожественский внезапно атаковал считавшийся очень хорошо укрепленным Симоносекский пролив, попутно уничтожив более сотни мелких парусных судов, перевозивших уголь и прочие грузы в заливе Вакамацу. Никакой береговой обороны там не было, так как считалось, что к нему можно пройти только симоносекским фарватером, надежно прикрытым фортами крепости Бакан.

Однако Рожественский снова удивил. Залив атаковали только немногочисленные легкие силы. Прошедшие не по фарватеру, а мелями в большую воду, русские истребители на рассвете молниеносно разделались с брандвахтой (старым корветом «Тенрю», даже не успевшим задействовать свое мощное вооружение) и хозяйничали на внешнем рейде Вакамацу почти час. Расположенный в южной части залива металлургический завод в Явата, также не имевший обороны с моря, не был атакован ими, вероятно, только по причине нехватки времени.

Дозоров к востоку от Цусимы оказалось явно недостаточно, раз целый флот смог их преодолеть незамеченным. К тому же часть из них была снята с позиций и направлена на поиски русских севернее, когда они начали движение. Там же действовали и почти все крейсера. Никому просто не могло прийти в голову, что на поврежденных тяжелых кораблях можно решиться на штурм хорошо укрепленного, мелководного, извилистого и сложного в навигационном отношении пролива.

Начав штурм на рассвете, воспользовавшись неожиданностью своего нападения, русским удалось довольно быстро подавить все батареи крепости Бакан, в том числе и новейшие, вооруженные скорострельной артиллерией. Это оказалось возможным лишь благодаря тому, что отвлеченные нападением на залив Вакамацу дозорные суда у западного выхода с симоносекского фарватера не обнаружили приближающийся флот противника. А тот, в свою очередь, сумел максимально использовать полученное с первых минут преимущество и снова навязал стремительный артиллерийский бой на минимальной дистанции.

Хотя японской береговой обороне и удалось нанести прорывающемуся флоту тяжелые потери, в том числе уничтожив аэростат, но предотвратить сам прорыв из-за его внезапности оказалось невозможным. Быстрые и решительные действия нападавших не дали возможности перекрыть канал минами. Минный заградитель «Тотоми-Мару», стоявший в готовности в гавани Модзи, угодил под обстрел с головных русских кораблей и взорвался, не выполнив своей задачи. Детонация имевшихся на нем мин и оказавшегося рядом парохода со взрывчаткой разрушила порт и уничтожила большинство стоявших там судов.

После падения фортов крепости Бакан и гибели «Тотоми-Мару» остановить русских было уже нечем. В результате в портах Симоносеки и Модзи было потеряно более четырех десятков крупных пароходов с ценными грузами, а сами порты, как и пролив, оказались полностью блокированы корпусами затопленных на их рейдах и на фарватере судов. Лишь к вечеру пятого июля удалось расчистить узкий и не безопасный проход для миноносцев в большую воду.

Кстати говоря, потери могли быть гораздо больше. Как только из штаба крепости Бакан сообщили в портовую кантору, что русские все же смогут форсировать Симоносекский пролив, как минимум миноносцами и малым крейсером, уже прорвавшимися за рубежи батарей, комендант порта Модзи приказал разводить пары на всех судах, стоявших в гавани. Но выполнить это распоряжение уже не смогли, поскольку рейды в глубине пролива оказались атакованы.

Как только стало ясно, что в проливе уже никого не спасти, брандвахтенному вооруженному пароходу «Росетта-Мару», охранявшему восточные входные створы фарватера, было отдано распоряжение следовать полным ходом на восток и предупредить всех, кто движется к проливу, о скором появлении противника.

К этому времени уже начали разводить пары в котлах на судах, стоявших на стоянке Таноура за мысом Мекари. Но далеко не на всех пароходах в этот момент были команды. К тому же русский авангард продвигался по проливу без задержек, так что, к сожалению, времени не хватило. Зато действия «Росетта-Мару» позволили спастись четырем крупным пароходам и нескольким большим парусным судам, следовавшим в Модзи и Симоносеки и после предупреждения укрывшимся в Хиросимском заливе.

По телеграфу были извещены якорные стоянки Убе и Накацу, располагавшиеся в центральной части моря Сио-Нада, на противоположных берегах (Убе на севере, Накацу на юге). Это позволило стоявшим там судам рассредоточиться по укромным бухтам, избежав захвата или потопления. При этом три парохода с ценными грузами, в том числе два иностранных, едва успели укрыться за островом Озу, войдя в бухту Токуяма, где на них загасили котлы, чтобы не выдать себя дымом. С сигнальных постов на острове видели, как русские крейсера, осмотрев и обстреляв Убе и окрестности, где только что находились транспорты, прошли всего в пяти милях южнее.

Все имевшиеся в окрестностях Симоносеки и Модзи войска, полицейские и ополченческие формирования начали стягивать в порты, готовясь отбивать десант. Из лагерей ожидавших погрузки войск галопом отправляли артиллерию, организовывая оборону. Однако полностью подготовиться к отражению нападения все же не успели, так как времени на это, как оказалось, не было.

До появления русских миноносцев непосредственно в гаванях Симоносеки и Модзи даже не все посыльные еще были отправлены, так что оборону заняли только полицейские отряды общей численностью 179 человек. Тем не менее они успешно отразили все попытки десантов и удержали под контролем причалы до начала прибытия войск.

С появлением полевой артиллерии был начат обстрел русских кораблей, пытавшихся приблизиться к причальным стенкам или захватить суда на рейде. Но они вскоре перестали появляться в виду батарей, выполняя свою работу, прикрываясь корпусами многочисленных пароходов в портовых акваториях. Заметных повреждений никому из нападавших армейские артиллеристы не нанесли.

Хоть каких-то успехов им удалось добиться только в Таноуре. К моменту появления там русских в окрестностях селения удалось развернуть уже три батареи, в том числе одну гаубичную. Они активно обстреливали миноносцы, крейсера и даже броненосцы, ведущие бой с фортами на мысе Есаки и на другом берегу пролива. Однако большая часть развернутых в спешке на открытых позициях пушек была быстро выбита русскими скорострелками, с тяжелыми потерями в людях для обороняющихся формирований. После этого все попытки высадки на причалы отбивались почти исключительно ружейным огнем, под непрекращавшимся обстрелом из корабельных калибров.

После разрушения броненосцами фортов возможности к сопротивлению были почти полностью исчерпаны. Но, используя рельеф и застройку, удалось скрыть движение пехотных колонн, благодаря чему войска в Таноура прибывали во все возрастающих количествах. С их помощью ополченцы так и не позволили высадиться русским на берег, неизменно встречая приближавшиеся миноносцы и катера ружейными залпами и стрельбой из немногих уцелевших полевых пушек. Хотя в этот раз нога захватчика так и не ступила на японскую землю, к сожалению, предотвратить уничтожение всех крупных судов на стоянке и затопление нескольких пароходов в самом проливе на фарватере не удалось.

Поняв, что попытки высадки на берег обречены на провал, русские покинули пролив. С прилегавших к восточному устью Симоносеки возвышенностей было отлично видно, как формировалась их колонна, уходившая на восток. При этом новые броненосцы шли очень медленно, иногда совсем останавливаясь. Вероятно, имели повреждения в главных механизмах. А броненосец с двумя трубами и башней главного калибра только в носу и один из броненосцев береговой обороны вообще не могли передвигаться самостоятельно, жестоко пострадав от огня береговых батарей. Взявшие их на буксир большие вооруженные пароходы едва вытягивали против набиравшего силу встречного течения. Защитники пролива Симоносеки записали на свой счет еще два тяжело поврежденных вражеских истребителя, также уведенных на буксирах с поля боя.

Сразу после прорыва русского флота через Симоносекский пролив по всему тихоокеанскому побережью Японии, вплоть до Токийского залива, была объявлена боевая тревога. По радиотелеграфу до самой ночи постоянно передавали приказ всем судам, находящимся в море, срочно укрыться в защищенных гаванях. Хотя принять это предупреждение могли лишь немногие суда, оснащенные радио, это все же позволило заметно очистить воды южнее пролива Бунго.

В самом проливе и далее в океан судоходство было извещено о приближении флота противника через сеть береговых сигнальных постов и двумя брандвахтенными пароходами, снятыми с позиции в узости пролива Хойо и отправленными на юг для предупреждения всех встречных судов. До наступления темноты они успели развернуть четыре больших парохода и более двух десятков парусников, преимущественно небольших каботажных шхун. Но, несмотря на все предпринятые меры, избежать новых потерь не удалось. Несколько судов все же были перехвачены русской эскадрой, уходившей вдоль восточного побережья Кюсю к югу, но об этом стало известно только когда их экипажи смогли добраться до берега.

Кроме прямого ущерба, вскоре появились дополнительные потери в транспортном тоннаже, косвенной причиной которых был прорыв Рожественского. Из-за уничтоженных его флотом маяков в проливах Хойо и Бунго и множества навигационных знаков на восточном побережье Кюсю в течение трех последующих суток на камнях разбились восемь небольших парусных судов и три каботажных парохода, а французский парусно-винтовой транспорт «Мерт», следовавший в Куре, в ночь с шестого на седьмое июля выскочил на отмель между мысом Секи и островом Така у западного побережья пролива Хойо и был впоследствии разбит штормами.

Судя по донесениям с береговых постов и от экипажей потопленных русскими кораблей, их флот в относительном порядке продвигался к югу. Все действия Рожественского теперь сводились к набегам крейсеров, почти не участвовавших в боях в Симоносекском проливе, в то время как броненосцы не поддержали их даже при разрушении береговых объектов, в проливе Хойо, держась на значительном удалении. Хотя теперь, как отмечали наблюдатели, все они и могли передвигаться самостоятельно.

Это косвенно подтверждало версию о тяжелых повреждениях большей части броненосных кораблей от огня береговых батарей или, по крайней мере, израсходовании ими боезапаса до критических пределов, так как в ходе штурма пролива и портов стреляли они много.

Като считал, что Рожественский не сможет без промежуточного ремонта на Цусиме достичь Владивостока. Прорваться через пролив Цугару или Курильские острова тоже было не реально без бункеровки, провести которую в ближайшее время в океане просто не возможно из-за погоды. К тому же у него в этот раз с собой не было угольщиков. Оба больших быстроходных парохода имели на борту пехоту. Это было известно из показаний очевидцев боя в проливе и из сведений, полученных от агентуры на Цусиме.

Следовательно, свежий японский флот имеет теперь все шансы перехватить и уничтожить ослабленную и побитую русскую эскадру на подходах к Цусимским островам. Поэтому после неудачных поисков вечером четвертого и утром пятого июля севернее Цусимы и последовавшего затем запоздалого броска на максимальной скорости к Симоносеки он приказал всем кораблям идти в свои порты, пополнить запасы и быть готовыми к решающему сражению.

Главные силы вернулись в Мозампо, откуда гарантированно успевали перехватить Рожественского, ожидаемого с юга, до того как он достигнет Цусима-зунда, и одновременно не допустить подвоза снабжения на Цусиму с севера. Попытка прорыва груженых русских судов со стороны Японского моря была весьма вероятна.

Короткая передышка позволила кораблям Уриу принять боекомплект, уголь и воду до полных запасов и привести в полный порядок механизмы после штормового перехода от Владивостока до своей базы.

Сложившаяся с уходом Рожественского в Тихий океан ситуация делала запоздалыми, а потому бесполезными все попытки его поиска, пока он не обогнет остров Кюсю с юга. К тому же командование военно-морских районов Куре и Йокосука просто не располагало достаточными силами для этого. Но зато появлялась возможность отправить на запад скопившиеся в Сасебо и Нагасаки пароходы с грузами для армии, так как угроза со стороны Цусимы значительно уменьшалась.

Все перевозки теперь было достаточно прикрыть от русских легких сил развернутыми южнее Цусимских островов дозорами из вспомогательных крейсеров и кораблей контр-адмирала Ямада. Это гарантировало полную безопасность в светлое время суток. А в случае, если из Цусима-зунда и из Кусухо никто не выйдет, так как вполне возможно, у русских не осталось на Цусиме боеспособных кораблей, движение можно будет продолжить и ночью.

О приближении главных сил Рожественского с юго-востока заблаговременно должны будут предупредить дозоры из каботажных судов, начавшие выдвигаться со второй половины дня 5 июля в район южнее Кюсю и в пролив Осуми. Все отправляемые туда пароходы были оснащены передатчиками. Миновать скрытно целым флотом две, а местами и три линии патрулей и береговых сигнальных станций было невозможно, а о приближении конвоя с севера известят оставленные там обычные дозоры.

Уже во второй половине дня 5 июля из вод, прилегавших к Сасебо и Нагасаки, а также из самих этих портов потянулись на запад пароходы, шхуны, барки и прочая плавучая братия. С наступлением темноты судоходство снова перекрыли, так как поступило сообщение, что из Озаки вышли русские миноносцы.

Суда, уже ушедшие за меридиан островов Данджо, получили приказ уходить к югу, а с рассветом снова повернуть к Корейскому побережью. С ними держались «Фусо», «Майя» и «Чекай» из седьмого боевого отряда. Утром они снова вернулись на линию своего дозора. Три другие канонерки и вспомогательные крейсера загоняли обратно в Нагасаки и Сасебо тех, кто не успел отойти далеко от японских берегов. Возобновить перевозки удалось лишь на рассвете.

Движение быстро набирало силу. Лишь ближе к полудню японские берега покинули последние суда этого грандиозного каравана. Всего в море на этот момент находилось более шести десятков транспортов всех размеров. Они заполнили промежуток в тридцать с лишним миль между островами Данджо и Гото, растянувшись в длину на полсотни миль. Никакого строя в этом «миграционном потоке», естественно, не соблюдалось, но зато с запада и севера держалась дозорная цепь из пяти вспомогательных крейсеров и всех кораблей седьмого боевого отряда.

Поступившие к полудню шестого июля сведения о приближающемся с юго-востока русском флоте вынудили послать два самых восточных в завесе вспомогательных крейсера к северу, чтобы вернуть задержавшиеся с выходом транспорты, еще не достигшие меридиана Томиэ, обратно в Сасебо или Нагасаки. Точных сведений о противнике пока не было.

Из донесений береговых постов стало известно, что несколько крупных паровых судов прошли между архипелагом Удзи и островом Симокосики, самым южным из островов Косики еще утром. Их дымы, удалявшиеся на северо-запад, хорошо видели, но численный состав был неизвестен. Еще раньше подозрительные дымы, продвигавшиеся в том же направлении, видели с острова Куросима и сигнальной станции на горе Набехирояма в районе Мурадзаки.

Судя по всему Рожественский за ночь протащил свою эскадру через несколько проливов между многочисленными островами у пролива Осуми, пройдя сам пролив незамеченным, либо обойдя его. Теперь все японские дозорные суда у Кюсю оказались много южнее, так как караулили русских в более безопасных в навигационном отношении водах ниже Якусимы и юго-западнее Кусакани и уже не успевали его нагнать.

Для уточнения обстановки на перехват были брошены дозорные вспомогательные крейсера и миноносцы от Сасебо. Им совместно с парой вспомогательных крейсеров, выдвинутых от Готских островов, предстояло обнаружить русский флот и обеспечить наведение на него главных сил контр-адмирала Като, начавших выдвижение из Мозампо к юго-востоку, чтобы дать бой южнее Цусимы еще до заката.

Однако русские все не появлялись. Атака их крейсером или крейсерами войсковых транспортов юго-западнее Готских островов была принята за очередной отвлекающий маневр, поэтому Като распорядился прекратить все судоходство западнее Кюсю и приказал контр-адмиралу Ямаде справляться своими силами, не желая раздергивать флот. В помощь Ямаде направили лишь пятый отряд миноносцев для поиска отбившихся от каравана судов и их конвоирования к ближайшим портам, в то время как сам контр-адмирал Като держался в двадцати милях южнее мыса Коозаки, ведя активный поиск вспомогательными крейсерами, отрядами истребителей и миноносцев на южных румбах, вплоть до Готских островов.

В ходе нескольких перестрелок, произошедших после полудня шестого июля между русскими крейсерами и эскортом конвоя южнее и юго-западнее острова Фукуэ, были потеряны три парохода с грузами. Еще два выбросились на отмели у южного берега острова, где один из них впоследствии полностью выгорел. Пять поврежденных и восемь развернувшихся и ушедших от преследования судов смогли добраться до Нагасаки к утру следующего дня своим ходом, а одного привели на буксире вспомогательные крейсера, также пострадавшие в перестрелках. Остальные суда добрались до корейских шхер и смогли пробраться вдоль берега в Мозампо и Фузан. Лишь четыре парохода из 58, вышедших в море утром, достигли одной из целей своего плавания – Чемульпо. Еще два прорвались даже до Дальнего. Грузы с остальных хоть и не были потеряны, их доставка в войска заняла еще более полутора месяцев.

С наступлением темноты поиски только усилились. Дозорные линии между Готскими островами и Квельпартом, а также между Квельпартом и корейским берегом были всемерно уплотнены, чтобы обеспечить своевременное обнаружение русских, если те попытаются прорваться к Цусиме ночью. В море южнее Цусимы было отправлено все, что имело радиостанции на борту, даже дозорные суда, патрулировавшие раньше на северных подступах к Корейскому проливу.

Такая концентрация сил принесла свои плоды. По сообщениям штаба Като, поздно вечером шестого июля и ночью с шестого на седьмое японские дозоры у острова Квельпарт неоднократно обнаруживали русские крейсера, пытавшиеся прорваться к Цусиме, а миноносцы даже вступали в бой с ними. Это, вероятно, был авангард эскадры Рожественского, сумевший избежать обнаружения до наступления темноты.

При этом минимум один крейсер был торпедирован и, вероятно, затонул (сразу с нескольких миноносцев наблюдали взрыв торпеды под его кормой), остальные отступили, так и не преодолев блокаду проливов с юга. До самого рассвета контактов с противником больше не было. Крупных артиллерийских кораблей обнаружить за всю ночь так и не удалось.

С рассветом продолжили поиски флота противника южнее Цусимы. Однако так никого и не нашли, что, впрочем, не исключало, что противник все же смог преодолеть дозорные линии ночью. Но если даже русские смогли миновать все заслоны и снова проскочить в Цусима-зунд, без ущерба на этот раз им этого сделать не удалось.

Дело в том, что кроме усиленной блокады дозорами были приняты меры по минированию Цусима-зунда. Еще до полудня 6 июля начальник отряда минных заградителей базы Мозампо капитан второго ранга Ода получил приказ командующего действующей эскадрой контр-адмирала Като произвести постановку мощного минного заграждения на южных подходах к Озаки. Разработка операции и прочие приготовления заняли весь день. А вечером из Мозампо вышли минные заградители «Хейдзе-Мару», «Кориу-Мару» и двенадцать груженных минами шхун под эскортом первого отряда истребителей.

У Цусима-зунда истребители ввязались в перестрелку с дозорными русскими миноносцами, обеспечив минзагам безопасные условия для работы на небольшом удалении от берега, в то время как шхуны двинулись к самому побережью. Две из них были перехвачены миноносками русской береговой охраны и уничтожены еще до достижения района постановки заграждений, но оставшиеся десять вывалили свой груз по назначению и благополучно вернулись в базу. Причем половина из них минировала фарватер, идущий в Озаки вдоль берега с севера, который постоянно тралили русские. Всего за ночь выставили более двухсот мин.

Столь массовое минное оружие применялось впервые в ходе войны. Результат был получен незамедлительно. Этой же ночью, но уже перед самым рассветом, с дозорного судна «Хидзен-Мару», остававшегося в Корейском проливе после окончания операции, наблюдали зарево от прожекторов, осветительных и сигнальных ракет, появившееся в стороне Цусима-зунда после сильного взрыва, грохот которого докатился уже после появления боевого освещения.

Причем это зарево сопровождалось длительной артиллерийской канонадой, то стихавшей, то вспыхивавшей с новой силой. Судя по звуку, использовались пушки среднего калибра, что наводило на мысль о бое крупных кораблей. Было похоже, что противник нарвался на только что выставленные мины и теперь освещал подходы к проливу, в поисках миноносцев.

Подойти ближе было опасно, так как там уже начинались минные банки. С «Хидзен-Мару», державшегося на границе безопасных в минном отношении глубин, было видно только, что светили прожекторами и стреляли русские береговые батареи и какие-то суда у самого входа в Цусима-зунд. Но что это были за суда и по кому они стреляли, выяснить сразу не удалось. Японских кораблей в том районе к этому времени уже точно не должно было быть. Все участвовавшие в минировании и их прикрытии начали отход еще до полуночи. Получалось, что русские били по своим.

* * *

В ночь с шестого на седьмое июля к Цусиме с севера приближался конвой из трех больших пароходов с грузами для осажденного гарнизона. Колонну транспортов возглавлял «Тобол», везший продовольствие и боеприпасы, следом шли «Аргунь» и «Алантон», груженные подобным образом, но имевшие еще дополнительные боеприпасы в кормовых трюмах. Все предметы снабжения были распределены более-менее равномерно между тремя транспортами, чтобы потеря любого из них не была критична ни по одной из статей снабжения.

Кроме грузов в трюмах пароходы имели на палубах по четыре миноноски, только что доставленные по железной дороге с Балтики и Черного моря. Эти суденышки предназначались изначально для охраны рейда Владивостока, но после захвата Гензана были запланированы к отправке туда и даже погружены на палубы. Однако после получения запроса с Цусимы снова переадресованы, вместе с самими пароходами, в трюмах которых слегка изменилось содержимое. Основная масса грузов, уже имевшихся на борту, изначально совпадала с заявкой цусимского гарнизона.

Догрузка дополнительными снарядами и кое-чем еще для пострадавших в боях кораблей не заняла много времени, и вскоре, получив приказ: «Срочно начать движение!», пароходы отправились в путь, сопровождаемые броненосным крейсером «Адмирал Нахимов» и номерными миноносцами № 205 и 206, отозванными от корейских берегов. Старшим в конвое был контр-адмирал Энквист, державший свой флаг на «Нахимове».

Из соображений скрытности маршрут был проложен вдали от побережья и рассчитан таким образом, чтобы достичь входа в Цусима-зунд к рассвету 7 июля. На завершающем, самом опасном, участке пути эскорт должен был усилиться всеми наличными боеспособными миноносцами с цусимской базы. Также силами тральных партий и патрульных отрядов Цусимы должна была обеспечиваться безопасная проводка вдоль побережья. Это все оговаривалось в доставленных «Иртышом» приказах и было согласовано по радио.

Вначале все шло по плану. Даже лучше. Ожидавшихся японских дозорных судов у Цусимы не встретили, но усиление эскорта составили только два миноносца. Остальные, как выяснилось, были заняты в перестрелках на ближних подступах к Озаки. Японцы, по неизвестной причине, этой ночью вели себя гораздо активнее, чем обычно.

От варианта переждать неспокойную ночь в Окочи отказались, так как эта стоянка хорошо просматривалась из пролива и в отсутствие флота была не безопасна. Решили прорываться прибрежным фарватером, пока еще не рассвело. Броненосный крейсер, имевший большую осадку, был стеснен в маневре у самого побережья, изобиловавшего подводными камнями, поэтому решили вести его отдельно.

Войдя в западный проход Цусимского пролива, пароходы с встретившими их миноносцами втянулись в фарватер, максимально прижимавшийся к цусимскому берегу, в то время как «Нахимов» со своей парой сопровождающих держался западнее, идя зигзагом и прикрывая от возможных атак. Все огни на нем были потушены, и за соблюдением светомаскировки следили строжайшим образом, чего нельзя было сказать о пароходах.

Оказавшись у конечной точки своего маршрута, их экипажи, судя по всему, расслабились. С флагмана контр-адмирала Энквиста периодически замечали в стороне оставленного каравана то слабый проблеск света в открытом люке или иллюминаторе, то сноп искр из дымовой трубы, то проблеск фонаря. Чтобы пресечь это безобразие, не обозначая своего места, пришлось отправить к конвою один из миноносцев.

Гонец добрался до пароходов, когда они уже догнали тральную партию, состоявшую из двух пар миноносок и четырех портовых грунтовозных шаланд, ожидавших их в условленной точке у Окочи, и активно перемигивались с ними фонарями. Получившие «втык» командиры транспортов резко сбавили активность переговоров и приняли другие положенные меры. После чего двинулись к Цусима-зунду, держась за тральщиками строго в узкой проверенной полосе, обозначенной временными вехами. Миноносцы ушли вперед на разведку. Где-то много южнее все еще периодически вспыхивали перестрелки. В этой тревожной обстановке караван медленно продвигался вперед.

Как только слева по борту открылась бухта Ната, появились еще две дозорные миноноски. От них узнали, что в районе пролива между двумя половинками Цусимы действуют японские миноносцы. Их численность установить не удалось. По этой причине никакие навигационные огни включить невозможно. Держать «Нахимова» на открытой воде становилось слишком рискованно, и за ним отправили того же «двести пятого», что привез нагоняй от начальства.

Тем временем с миноносок на борт головного «Тобола» поднялся бывший старший штурманский офицер «Изумруда» Полушкин, уже хорошо знавший подходы к нашей базе на Цусиме. Он кратко проинструктировал командира транспорта и согласовал с ним основные кодовые сигналы, после чего, дождавшись подхода кораблей Энквиста, перебрался на одну из миноносок головной пары тралящего каравана.

Уже оттуда, ориентируясь по чуть видневшемуся слева берегу, он дал сигнал к началу движения. Далее подавал команды рулевому и голосом сообщал рекомендуемый курс на остальные суда тральной партии. Доставившие его миноноски и оба миноносца, оставшиеся при конвое, двумя группами заняли позиции западнее головных тральщиков и крейсера, вставшего в кильватер пароходам на протраленную полосу, и начали активный поиск противника.

В 03:17, не дойдя примерно пяти миль до мыса Камасусаки, «Аргунь» налетел на мину. Ее, болтавшуюся на волнах, за несколько секунд до взрыва видели впередсмотрящие, но что-либо предпринять уже никто не успел. Вероятно, ее подрезали тралом, и она всплыла, сдрейфовав под борт парохода.

Взрыв пришелся на самую ватерлинию левого борта под клюзом. Через пробоину быстро затопило все помещения в носу, вплоть до носовой переборки первого трюма. Пароход сразу заметно сел носом, но сохранил ход и управляемость. Попытки подвести пластырь на ходу оказались безуспешными. Переборка опасно прогнулась и началась фильтрация через ослабшие заклепки. Но воду из трюма успевали откачивать.

О подрыве и его причине немедленно известили все корабли конвоя. На полубаке «Тобола», а затем и обоих других транспортов выставили вооруженных винтовками матросов для своевременного расстрела подобных мин в дальнейшем. Однако это быстро привело к полнейшей панике. Плавающие мины начали мерещиться всем впередсмотрящим. Кроме того, сигнальщики замыкавшего колонну «Алантона» углядели под берегом буруны миноносца, якобы атакующего конвой с кормовых углов.

Это добавило к частой, неуправляемой и бестолковой ружейной пальбе еще залпы осветительных ракет и грохот артиллерии. К пушкам «Алантона», усердно расстреливавшим прибойную волну, почти сразу присоединились комендоры подорвавшегося парохода, а затем и «Тобола».

В течение почти трех минут не удавалось навести порядок на палубах. Хорошо еще, что на мостиках паники не было и транспорты не начали шарахаться в разные стороны. Но на сигналы, передаваемые ратьером, а потом сигнальными ракетами и даже прожектором с «Нахимова», никто не реагировал. Только когда мнимые миноносцы были освещены прожектором с броненосного крейсера, стрельба наконец стихла. Сразу погас и прожектор. Но на звуки канонады к конвою устремились ближайшие дозорные катера и миноноски. Их появление с носовых курсовых углов в зоне, едва освещаемой уже почти упавшими в воду ракетами, вызвало новый приступ неуправляемой частой стрельбы из всех калибров и впечатляющей световой иллюминации.

Только когда все русские москитные силы, приближавшиеся к транспортам и их эскорту, вывесили в небе множество осветительных ракет, удалось опознать в «нападавших» своих, и перестрелка прекратилась. К этому времени успели несколько раз прострелить хрупкие корпуса миноносок, траливших фарватер, повредив котел на одной из них. Обоих подраненных тральщиков пришлось срочно менять, вызвав дежурную пару, что привело к задержке в сорок минут прямо среди обнаруженного свежего минного поля у входа в северный входной фарватер.

Все это время москитные силы цусимской базы, вместе с батареями обеспечивали охранение неподвижного каравана и почти постоянное освещение вод западнее него. Каждую минуту ожидали атаки маячивших в проливе и словно ждавших именно этого всю первую половину ночи японских миноносцев. Но, к всеобщему удивлению, ее так и не последовало.

Когда возобновили движение, довольно скоро к освещению подступов к каравану подключились и мощные прожекторы береговых батарей. Остаток пути до прохода в своих оборонительных минных полях конвой преодолел в свете постоянно выпускаемых с берега и эскорта ракет и пробегавших по горизонту лучей боевого освещения, так что обошлось без эксцессов.

Несмотря на помощь пришедшего из Озаки буксирного парохода, ошвартовавшегося к борту поврежденного судна и также начавшего качать воду, из-за задержки на входе «Аргунь» с трудом дотянул до отмели у мыса Эбошизаки, где уткнулся в грунт рядом с остовом «Изумруда». Корма оставалась на плаву. К этому времени совсем рассвело.

В течение первой половины дня седьмого июля, воспользовавшись отливом, закрыли пробоину пластырем, подкрепленным деревом и бетоном, частично разгрузили носовые трюмы. При этом все время качали воду. Но она не убывала. Оказалось, что камнями продавило обшивку. Только когда в затопленный отсек спустились водолазы и смогли частично заделать новые течи, нос оторвался от грунта.

Это позволило перейти на рейд Озаки, где, продолжая разгрузку, начали ремонт силами «Камчатки». После освобождения от грузов и искусственного кренования на противоположный борт вся пробоина оказалась над водой, и ее удалось надежно заделать временной деревянной заплатой, обшитой снаружи железом, а ослабшие стыки листов у днища забетонировали.

Глава 10

После встречи с «Нефертити» на кораблях усилили наблюдение по всем румбам. Поскольку в течение последних полутора суток эскадра не имела возможности определить своего точного места, имелась большая вероятность вылезти на камни у любого из берегов пролива Кии, так и не добравшись до второй цели экспедиции. К тому же считалось, что на входе могут ждать японские сторожевые суда. Чтобы обезопасить эскадру от неприятных неожиданностей и в то же время не встревожить противника раньше времени, после короткого совещания на борту флагмана решили все так же держать перед флотом нестандартного разведчика, страхуя его эсминцами, держащимися за кормой.

Продолжая углубляться в пролив, передали на борт трофейного американца, уже давно имевшего опытную усиленную сигнальную вахту, приказ командующего выдвигаться вперед с соответствующими инструкциями. Яркая окраска «Лизком-бей» полностью исключала даже мысль о возможности военного использования судна. Поэтому было маловероятно, что его будут сразу топить японские дозоры, окажись они в проливе, в то время как он успеет сообщить о контакте на идущие следом истребители, почти невидимые в ночи.

Расчетные координаты к началу второго часа ночи были где-то между островком Исима у западного берега устья пролива Кии и мысом Энджукаиган его восточного берега, примерно на середине прохода, имевшего ширину чуть больше десяти миль. Лотом постоянно проверяли глубину, но дна пока не доставали. Шли на восьми узлах, чтобы не было бурунов, но механизмы держали в готовности дать полный ход в любую минуту. Попутное приливное течение добавляло еще полтора-два узла. Ночь была темной. Тучи по-прежнему закрывали луну и звезды, не позволяя провести обсервацию.

В начале третьего начали перестраивать эскадру в боевой порядок. Следом за американцем низкими тенями неизменно скользили уже два связных истребителя. На всякий случай. Малые броненосцы и крейсера выдвигались вперед главных сил, сопровождаемые четырьмя оставшимися истребителями. «Урал» готовил к подъему запасной шар, уже заполненный газом и державшийся на привязи в наспех заштопанном ангаре. Пары на всех кораблях подняли до максимума, готовясь к боевому маневрированию. Экипажи заняли места по боевому расписанию.

Десантные части, назначенные для захвата батарей, проверяли снаряжение на палубах, изготовившись к погрузке в боты и трофейные лихтеры. Паровые катера для их буксировки усердно дымили последние полчаса, разводя пары на вываленных шлюпбалках. Сети для быстрой высадки пехоты лежали вдоль бортов «Урала» и «Терека», исполнявших при эскадре роль быстроходных десантных пароходов.

Основная часть пехоты заканчивала переформирование, вызванное сумбурной погрузкой. Командиры старшего и среднего звена, не переставая материться, изучали цели и подходы к ним, находившиеся уже внутри залива. Попутно знакомились со своими новыми подчиненными, совершенно сбившимися с ног и сорвавшими глотки, заново формируя роты из надерганных в Озаки откуда придется и затолканных в необъятные недра пароходов взводов, порой тоже сводных. Экипаж «Днепра», помимо расквартированного на нем батальона, готовил к высадке еще и сводную роту из своего экипажа.

Согласно первоначальному плану операции, войска для зачистки батарей должны были оказаться на берегу в пределах получаса после начала огня на поражение с основных сил флота. Считалось, что к этому времени стрельбы с берега уже можно будет не опасаться. Исходя из опыта Майдзуру и Цусимы, в штабе были уверены, что никаких противодесантных батарей в столь отдаленном от театра боевых действий районе у противника быть еще не может. Не могли японцы так быстро исправить свою главную ошибку. Так что самым главным было найти подходящее место, чтобы скорее добраться до фортов.

Вся эскадра пришла в безмолвное движение, проводя рокировку для предстоящей атаки. Причем отдельные отряды на время потеряли из вида друг друга в обманчивой темноте. И в этот момент с шедших в голове флота истребителей фонарем сообщили, что «Лизком-бей» выскочил на камни. Немедленно корабли передового отряда снизили ход до самого малого, усилив вахты впередсмотрящих на полубаках и ведя частый промер глубин.

Почти сразу с левого борта на три румба впереди траверза возглавлявшего передовой отряд «Ушакова» была замечена работа сигнального прожектора, запрашивающего морзянкой название и принадлежность судна. К счастью, к этому времени к отряду уже подошел посланный от авангарда связной эсминец «Безупречный», с которого сообщили, что «американец» вылетел на каменистую отмель и с него видят слева береговые скалы. Причем на этих скалах явно просматриваются какие-то слабые огни, зажженные уже после аварии и даже теперь плохо различимые с самого аварийного судна. С оказавшегося немного позади него «Ушакова» эти огни были вообще незаметны даже сейчас.

С остальных кораблей Йессена в ночной тьме по левому борту никаких огней также не видели. Однако вскоре удалось разглядеть слева едва видную пену разбивавшихся о скалы волн, и оттуда, как всем теперь казалось, доносился шум прибоя. На фоне ночного неба чуть угадывался контур возвышенного побережья из двух холмов с явной пологой седловиной между ними.

Исходя из этого решили, что эскадра слишком близко подошла к западному берегу пролива и, вероятнее всего, сейчас виден остров Икисима, чей силуэт, по характерной седловине, был хорошо узнаваем. А «Лизком-бей» оказался на отмели отходящей от мыса Нобезаки северо-восточной оконечности Икисимы. И теперь с возвышенности чуть южнее этого мыса и моргал морзянкой прожектор. Очевидно, с японского сигнального поста видят потерпевший аварию пароход, а возможно, и часть эскадры.

В этот момент на берегу, рядом с сигнальным, открылся боевой прожектор, целиком осветивший «Лизком-бей» и скользнувший за его корму. Йессен немедленно приказал дать ход и ворочать вправо, уходя от берега и электрического света. К счастью, луч погас, не дойдя до флагмана группы и отбежавших к нему связных миноносцев всего пару кабельтовых. Это давало надежду, что до сих пор открыт только головной «американец».

На больших броненосцах в это время еще не знали о том, что творится впереди. С них тоже не видели слабых береговых огней, а потому столь близкая световая сигнализация, да еще на такой высоте от уровня воды, оказалась полной неожиданностью. Считалось, что берег достаточно далеко. Еще большую тревогу вызвал появившийся впереди луч боевого прожектора, лишь немного не дошедший и до колонны главных сил.

Шедший сразу за крейсерами «Орел», так же как корабли Йессена, а следом и Добротворского, немедленно положил право руля, стремясь скорее удалиться от источника света, каким бы он ни был. Остальные броненосцы, пароходы-крейсера и «Донской» в точности повторили его действия, ожидая разъяснений от идущих впереди отрядов. Связной «Безупречный» приблизился к «Орлу», едва успели начать маневр уклонения. Его командир быстро объяснил, что происходит, и миноносец сразу отправили дальше вдоль колонны, для предупреждения всех остальных, с приказом потом вернуться к флагману для получения распоряжений.

Известить все корабли скрытно и быстро не было возможности. Запрещалась любая световая или звуковая сигнализация. Никто не знал, откуда был тот прожектор и сколько вражеских кораблей скрывается в ночи вокруг. Все распоряжения передавались голосом или пакетами с записками, забрасываемыми на палубы. Броненосцы, крейсера и пароходы, так и не обменявшись никакими сигналами, один за другим отворачивали вправо, ориентируясь по туманным буям, свешенным с кормы впереди идущих кораблей.

Еще не сформировавшийся строй эскадры сломался, но корабли все же не сбились в кучу. На разном расстоянии друг от друга, ломаной кривой линией они более-менее организованно отходили в одном направлении. При этом многие командиры по-прежнему не имели понятия о происходящем. Лишь спустя четверть часа после обнаружения прожектора, когда с прошедшего вдоль всей колонны «Безупречного» забросили на палубы пакеты с разъяснениями, напряжение несколько спало.

До пролива Китан оставалось еще двадцать семь миль, поэтому было крайне важно не позволить противнику понять, кто перед ним. В этот момент «Днепр» оказался на левом траверзе флагманского «Орла». Пароход-крейсер призвали к борту сигналом и передали приказ приблизиться к берегу и, назвавшись только что утопленным «Нефертити», запросить помощи. Попутно принять на борт команду с «Лизком-бей» и окончательно определиться с местом, пока основные силы будут отходить на северо-восток.

Согласовав точку рандеву, капитан второго ранга Скальский развернул свой пароход на прежний курс, прорезав строй отходящего флота. Пушки спешно завешивали парусиной. При этом на баке и юте пришлось городить декорации из подручного материала, чтобы хоть как-то замаскировать вооружение. Скоро удалось разглядеть слабые проблески света слева по курсу, оказавшиеся световой сигнализацией, а потом и тушу «американца». Довернули прямо на него и почти сразу включили все положенные ходовые огни. Еще даже не получив запрос с берега, просигналили прожектором, что пароход английский, называется «Нефертити», идет в Осаку и сбился с курса в темноте. Уже стопоря ход рядом с «Лизком-бей», запросили указать курс на Вакаяму, являвшийся обычным таможенным отстойником на подходах к Осакскому заливу.

На «Лизком-бей», уже давно сообщившего на берег свое название и национальную принадлежность, прочитав морзянку «Днепра» и сообразив, что к чему, тоже начали наглеть, врубили все положенные огни и потребовали помощь лоцманов и буксирных судов, чтобы с большой водой сняться с мели.

С острова, уже ратьером, передали приказ обоим судам немедленно выключить все освещение, оставаться на месте до утра и ждать катер с офицером, после чего луч снова боевого прожектора поочередно мельком осветил оба судна с вывешенными флагами согласно названной национальной принадлежности, прошелся по горизонту и погас. А с берега повторили требование убрать огни, иначе пригрозили открыть огонь.

С «Днепра»-«Нифертити» ответили, что предпочитают дождаться рассвета на глубокой воде и рассчитывают получить шлюпку с лоцманом утром. После чего предложили свою помощь «американцу», все же отключив основные огни, но, начав освещать фонарями борт соседнего парохода, торчащего на камнях.

На «Лизком-бей» тоже погасили ходовые огни, но активно использовали фонари, постоянно семафоря на сигнальный пост, что не могут совсем выключить освещение, так как пытаются заделать пробоину и сойти с камней самостоятельно. Тем временем небольшой экипаж суматошно носился по казавшемуся огромным из-за темноты и неосвоенности судну, спешно осматривая нижние помещения, устанавливая степень повреждений и вероятность продолжения плавания.

Расчет был на то, что с берега палить все же не станут. Звук над водой разносится далеко, а свет фонарей в предутренней дымке не так заметен. Зато японские сторожевые суда, если они здесь есть, пойдут, в первую очередь, разбираться с источником света, что позволит флоту благополучно ускользнуть.

Результаты осмотра аварийного парохода оказались неутешительными. Вода в первом и втором трюмах прибывала довольно быстро, а пробоины, судя по всему, немаленькие, были в днище. Учитывая близость вражеского берега, командовавший призовой командой мичман Картавцев со «Светланы» решил покинуть судно. На «Днепр» фонарем послали запрос о шлюпке для спасения команды, одновременно начав семафорить на пост, что пароход тонет и экипаж с него уходит. Тем временем спустили имевшийся на правом борту, смотрящем от берега, свой баркас, начав обстоятельно грузить его самым ценным, что попадалось на глаза.

С берега почти сразу приказали все фонари погасить, на что с «американца» ответили, что экипаж покидает судно и огни выключат, когда все сойдут в шлюпки. Грести к берегу из-за прибоя опасаются и переберутся до утра на «англичанина». После чего, погасив большую часть огней, начали открыто спускать на воду все оставшиеся плавсредства. В эти шлюпки также спешно перетаскивали ящики с трофейной тушенкой и всю судовую документацию.

Уходя с корабля, открыли кингстоны в машинном отделении, подбросив угля в топки котлов и перекрыв предохранительные клапаны и основную паровую магистраль. В работе оставили только пародинамо для освещения палуб, чтобы не спотыкаться в темноте. Отдраили горловины всех люков и водонепроницаемых дверей, чтобы ускорить затопление. Морская вода, добравшись до раскаленных котлов, гарантированно должна была прикончить пароход, но уже после того, как экипаж его покинет.

С «Днепра» тем временем спустили катер. Он забрал все шлюпки с экипажем «Лизком-бей» и доставил их к борту парохода-крейсера. Людей и часть грузов подняли на палубу и сразу дали ход, едва приподняв катер на талях над водой. На кильблоки штатного места его поставили, когда уже набрали приличную скорость, развернувшись обратно в океан. Все остальные шлюпки и вовсе оставили за бортом, собрав на длинный буксирный конец, так как свободных шлюпбалок не было, да и времени на возню с ними тоже. Они до самого начала штурма так и болтались за кормой, раскачиваясь в кильватерной струе и рассыпая содержимое открывшихся от падения ящиков.

В этот момент рванули котлы на тонувшем судне. «Днепр» тут же погасил последние свои огни и повернул на северо-восток. С Исимы вновь открылся боевой прожектор, осветивший быстро заваливающийся на правый борт «Лизком-бей», окутавшийся облаком пара, за которым укрылся вспомогательный крейсер. Быстро скользнув по горизонту, свет погас. Никаких сигналов более не видели. По беспроволочному телеграфу также никаких депеш не перехватывали. Обычные переговоры сигнальных постов, с обычной регулярностью. Причин для тревоги, кажется, не было.

* * *

Броненосцы первого отряда, отойдя примерно на десять миль от мыса Нобезаки к северо-востоку, застопорили ход, вглядываясь и вслушиваясь в горизонт. Скоро подтянулись остальные отряды, выводимые в точку рандеву сновавшими между ними эсминцами. Это казалось невероятным, но обошлось без столкновений, и никто не потерял своего отряда. Всеобщую сумятицу удалось преодолеть достаточно быстро.

Утраченной американской тушенки и стального проката было, конечно, жаль, но зато авария с «Лизком-бей» позволила определиться с местом, хотя и вызвала некоторое замешательство, еще более усугубившееся потерей строя. По уточненному, но все еще довольно приблизительному счислению корабли находились примерно в двух с половиной милях от восточного берега пролива западнее островка Арисима, лежащего у входа в бухту Юра. Где-то справа должно было быть селение Арида, но ни берега, ни селения видно не было. Здесь планировалось дождаться «Днепра» или каких-либо новостей от него или японцев. На юго-западе, где почти час назад пропали из вида ходовые огни наших пароходов, показавших свои места, еще два раза открывался прожектор с Исимы. Затем докатился тяжелый гул, похожий на далекий приглушенный взрыв. Но никакой стрельбы слышно не было ни тогда, ни в течение всего прошедшего с тех пор времени. Световых сигналов и радиотелеграфирования тоже.

Довольно скоро появился и явно спешащий «Днепр», несмотря на полностью выключенные ходовые огни и прочую светомаскировку, издалека обнаруженный по большому пятну пены, разгоняемой его форштевнем в стороны. Он заметно уклонился к северу и явно проскакивал мимо поджидавшего его флота. Опасаясь, что на таком приличном ходу крейсер уходит от какой-то опасности, никаких сигналов ему не подавали, усилив наблюдение в том направлении, откуда он появился. А на перехват выслали пару миноносцев, чтобы провести разведку и, по возможности, прикрыть.

Если все спокойно, «Днепр» следовало вывести к флагману для доклада. Флот тем временем начал движение, придерживаясь южного курса. Передали приказ: «Усилить бдительность». Хотя казалось, куда уж там усиливать!

Как скоро выяснилось, опасения оказались напрасными. Капитан второго ранга Скальский просто спешил найти своих. Когда его крейсер подошел к «Орлу» и на броненосец передали пакет с коротким рапортом и точными координатами, ход увеличили. Наш «спектакль» прошел даже лучше, чем ожидалось. Повезло в главном. Никакого, даже самого замызганного брандвахтенного, корыта у этой самой Исимы не оказалось!

Опасаясь, что японцы могут выслать для уточнения обстановки дозорные суда или миноносцы из Вакаямы, флот повернул на северо-запад, к проливу Наруто, спеша убраться с вероятного пути противника. Согласно плану через полтора часа, то есть перед самым рассветом, рассчитывали занять исходную точку для боевого развертывания восточнее островка Нусима. Этот необитаемый островок-скала был в стороне от основных, весьма оживленных в этих проливах, судоходных путей, к тому же находился достаточно далеко от основных известных укреплений, что позволяло надеяться на его полную заброшенность. По нему предполагалось окончательно определиться с местом перед штурмом.

Поскольку идея с «призраком „Нефертити“» оказалась удачной, по правому борту и в голове колонны главных сил выставили все три парохода крейсера с зачехленными пушками, готовые при появлении японцев со стороны Осакского залива назваться «Нефертити», а между их колонной и основными силами держались истребители, для связи или атаки, как повезет. У заряженных орудий на всех кораблях стояли комендоры, готовые открыть огонь по первому приказу. Но было крайне важно не начать палить во все подряд раньше, чем будет отдан этот самый приказ. Ожидавшейся нервозности в командах не было. Всплеск адреналина после входа в устье пролива Кии уже угас. А после Симоносеки прорыв этим широким каналом, да еще ночью, был уже не так страшен.

Наличие японских дозоров в самом проливе считалось весьма вероятным, однако никаких встреч до самой исходной позиции больше не было. Когда небо на востоке начало сереть, на северо-западе в утренней дымке показались едва видимые контуры возвышенностей Нусимы. До него было не более семи-восьми кабельтовых. Получив последний ориентир, без каких-либо дополнительных сигналов приступили к боевому развертыванию.

Крейсера первого ранга, ведомые Добротворским, и миноносцы, быстро набирая ход, двинулись к проливу Китан. Следом за ними на максимальных оборотах шла их группа поддержки из трех малых броненосцев Йессена и крейсера «Дмитрий Донской». Все большие броненосцы в кильватерной колонне также повернули на северо-восток, идя следом с небольшим отставанием. В голове их строя держался флагманский «Орел», а в хвосте – броненосец младшего флагмана Небогатова «Николай I».

Огромные вспомогательные крейсера держались в полумиле от их правого борта, слегка отставая. «Урал», шедший головным в этой колонне, уже поднимал шар. Все прочие заканчивали приготовления к высадке войск. Хотя их участие в артиллерийском бою никакими планами категорически не предусматривалось, комендоры, всю ночь отдежурившие у своих заряженных пушек, не покидали постов.

Одинокий «Жемчуг» маневрировал на больших ходах восточнее флота, почти на пределе видимости, прикрывая от возможных атак миноносцев со стороны рейда Вакаямы и ведя разведку по флангу. К половине пятого утра фланговый разведчик находился примерно в двух милях южнее «Богатыря» и «Светланы», совершенно не видя их в утренних сумерках и накатившем тумане. С его мостика чуть позади левого траверза были видны только два головных корабля контр-адмирала Йессена «Адмирал Ушаков» и «Сенявин», которых он сейчас как раз обгонял. О примерном месте всех остальных можно было только догадываться, исходя из предписанной диспозиции. Флот приближался к наверняка охраняемым водам, так что контакта с противником ожидали в любой момент.

Только-только светало. Плотные тучи закрывали небо. Зари видно не было, лишь хмарь становилась не черной, а серой на востоке. В этот момент сигнальщики «Жемчуга» обнаружили справа по курсу неясную тень, похожую на довольно крупный пароход. Но прежде чем об этом успели сообщить на другие корабли, «тень» разразилась серией сигнальных ракет и попыталась скрыться в восточном направлении. Почти сразу такой же набор сигнальных огней взвился впереди русской колонны. Это истребители Матусевича наткнулись на японские дозорные паровые катера. На них не было никакого вооружения, но известить всех в округе о нашем появлении они возможность имели, что и продемонстрировали незамедлительно. О контакте миноносники сразу сообщили по радио, атаковав встреченный дозор.

Поняв, что скрытность потеряна, капитан второго ранга Левицкий, командир «Жемчуга», приказал передать ратьером на «Ушакова», что видит подозрительный пароход справа, и тоже бросился в погоню, открыв огонь. Противник явно уступал в скорости, и, казалось, что шансов на спасение у него нет никаких. Но поскольку для расширения просматриваемого сектора и уклонения от вероятного торпедного залпа из мглы крейсер шел широким зигзагом, продвигаясь лишь примерно на восток, дистанция до противника не сокращалась и попаданий не было. А вскоре беглец и вовсе пропал из вида, нырнув в более густую полосу тумана. Быстро светало. Спустя какое-то время этот пароход был обнаружен снова уже почти на рейде Вакаямы. Но до него было более двадцати пяти кабельтовых.

Глава 11

Когда эскадра была обнаружена, Рожественский приказал дать радио на «Жемчуг», чтобы он прикрывал группу пароходов-крейсеров, не отрываясь от них, но квитанции так и не получили. Тогда «Уралу» приказали вести свою колонну на восток за «Жемчугом» и держаться вне зоны возможных перелетов с берега. Судя по пасмурному утру, у командующего были сомнения, что удастся использовать аэростат. На сей раз квитанция пришла сразу. Эта депеша была последней, которую успели передать. Японцы принялись усиленно глушить все радиопереговоры.

Уже в 04:40, неожиданно быстро, открыли огонь береговые укрепления. Сначала с западного берега пролива Китан, примерно с двадцати кабельтовых по обоим отрядам истребителей начали пристрелку две среднекалиберные батареи, имевшие по пять орудий каждая. Вскоре к ним присоединились еще две батареи, уже из тяжелых гаубиц, стоявшие совсем рядом, лишь чуть выше и левее по склону берега острова Авадзи, выходящего к проливу Китан. Они дали свои первые двухснарядные залпы по крейсерам первого ранга, легшие с небольшим перелетом.

В течение следующей минуты на заросших лесом склонах слева по курсу засверкали вспышки выстрелов еще в трех местах. Причем из-за тумана не все позиции удалось точно зафиксировать сразу, несмотря на сравнительно небольшую дистанцию. Японские снаряды кучно рвались неподалеку от крейсеров и истребителей, быстро приближавшихся к проливу. Пушки на Токушиме пока молчали.

Угодив под очень плотный обстрел, Добротворский начал активно маневрировать, стреляя в ответ чисто символически. Чтобы сбить японцам пристрелку, резко повернули почти строго на север. Точно так же действовали и истребители. Но едва корабли, возглавлявшие русскую штурмовую колонну, легли на курс, явно обозначающий попытку прорыва, откуда-то из гущи японских батарей укрепленного района Юра взлетели три красных ракеты. Почти сразу такой же сигнал взвился с Токушимы.

Спустя всего минуту проявили себя сразу пять новых батарей среднего калибра. Четыре из них располагались на каменистой косе под левым берегом пролива, большей частью на крутом холме в ее северной части, а еще одна на западной оконечности Токушимы на косогоре у самого пролива. Причем все эти пушки, стреляя по нашим головным кораблям, в перспективе должны были начать бить поперек прохода. От берега до берега между Авадзи и Токушимой было две с небольшим мили, так что обойти простреливаемую часть возможности не имелось. Летящие с обеих сторон японские снаряды непременно найдут свою цель.

Огонь с батарей быстро стал мощным и точным. Противник оказался явно готов к отражению атаки. Радовало, что скорострельных пушек не было. Но и без того почти три с половиной десятка орудийных стволов, открывших огонь последними и наглухо перекрывших пролив Китан, успевали выпускать достаточное количество снарядов, чтобы перемолоть хрупкие корпуса всех шести эсминцев одного за другим или даже оптом.

Шедшие следом за ними бронепалубники тоже не продержались бы долго под таким огнем. К тому же они не могли вести прицельную стрельбу, так как постоянно резко маневрировали, уходя от накрытий. Добротворский огрызался против Авадзи из орудий левого борта. А силы носового залпа его отряда было явно недостаточно для расчистки прохода. Группа прикрытия Йессена также оказалась под огнем, хотя и не столь плотным, как крейсера. Но помочь они не могли, будучи связаны боем с укрепленным районом Юра. К тому же от них до батарей в самом проходе было более трех миль, и курсовой угол был неподходящим. Колонна главных сил находилась еще дальше. В этой ситуации нашим миноносникам не оставалось ничего другого, как, резко отвернув вправо, выйти из-под огня, отказавшись от самоубийственного прорыва. Выполняя этот маневр, отряды разделились.

Матусевич на полном ходу ушел к юго-востоку, сразу оказавшись в полосе тумана и быстро потеряв из вида все остальные отряды. Не имея связи по радио и не видя никого из флагманов, он решил атаковать запасную цель, которой являлся порт Вакаяма. Там он рассчитывал встретиться с остальными. А Андржиевский, сбросивший скорость, когда японцы перекрыли огнем подступы к проливу и потому отставший от первого отряда, успел получить приказ Йессена «держаться поблизости». Скоро с «Грозного» увидели адресованный им сигнал об отходе к югу, поднятый на «Орле». Выйдя из-под огня со своими истребителями, он маневрировал вне зоны обстрела в двух милях южнее прохода, оказавшись за линией наших бронепалубников. Не имея возможности оказать какую-либо поддержку в артиллерийском бою, миноносцы ждали дальнейших распоряжений, пока в 04:58 не получили приказ с крейсеров о повторной попытке прорыва.

С миноносцев наблюдали разгоревшуюся дуэль флота с берегом. С запада с встающих круто из воды берегов пролива Китан били японские форты. Их довольно быстро закрыло облаком пыли и дыма от разрывов наших снарядов и собственных залпов. Набегавшим с океана ветром его словно вдавливало в лесистый склон, от чего он весь стал серым, с проплешинами зелени торчащих верхушек самых высоких деревьев. А над фортами, где это облако продолжало распухать рывками, словно дыша, все время сверкали вспышки.

Отряды русских броненосцев и крейсеров на южных румбах, контрастно освещенные только встающим солнцем, окруженные огромными бирюзовыми столбами воды, постоянно вздымаемыми фугасами, тонули в клубах черной угольной гари из труб, смешивавшейся с клочьями разорванного серого туманного покрывала и порохового дыма от частой собственной стрельбы. Их залпы подсвечивали это все изнутри.

* * *

В 04:48, когда истребители вынужденно отвернули к востоку, Добротворский также положил право руля, ложась на курс NO – 83є, чтобы обстрелять полными бортовыми залпами японские заградительные батареи в проливе. До них в момент разворота было от пятнадцати до двадцати пяти кабельтовых. Этим маневром удалось вывести крейсера из-под накрытий с Авадзи.

Японцы сразу перераспределили цели. Все батареи района Юра, кроме тех, что стояли на косе, теперь занялись отрядом Йессена, а заградительные с обоих берегов пролива били по крейсерам, хотя пока и не очень точно. Им отвечали.

Оказавшись на прямом боевом курсе, бронепалубники пристрелялись по батарее на западной оконечности Токушимы, стоявшей на небольшой горушке у самого пролива, и быстро дезорганизовали ее огонь. К тому же теперь они к ней приближались, что еще больше усиливало воздействие, в то время как стрельба пушек с косы на другом берегу пролива стала неэффективной, поскольку для них крейсера быстро смещались как по горизонту, так и по дальности.

Но, как выяснилось, продолжать обстрел в тепличных условиях «Богатырю» и «Светлане» было не суждено. Уже в 04:53 оба крейсера снова угодили под точный огонь. Сначала грянули два пристрелочных трехорудийных залпа со среднекалиберной батареи с холма примерно на середине острова Токушима, сразу давших накрытие. Следом, видимо уточнив таким образом дистанцию, проявились сразу две тяжелые гаубичные батареи, размещавшиеся неподалеку. Их залп кучно накрыл «Светлану». При этом один из девяти снарядов разорвался в опасной близости. Появились осколочные пробоины, в том числе подводные в нижней угольной яме второй кочегарки левого борта. Заклинило одну из трехдюймовок. Появились потери в прислуге орудий по всему кораблю.

Однако отступать Добротворский не собирался. Игнорируя гаубичный обстрел и довольно точную и частую стрельбу более мелких пушек со средней части острова, крейсера по-прежнему обрабатывали батарею на западной оконечности Токушимы, продолжая двигаться на восток-северо-восток. Ход снизили. Оказавшийся недоступным пролив уже уходил за левый траверз в кормовые сектора, и Добротворский был на фланге заградительной позиции восточного берега пролива Китан.

Продольный огонь с небольшой дистанции по орудийным дворикам, развернутым в линию вдоль пролива, был просто опустошающим. А ответная стрельба с холма прекратилась. Крейсера просто вышли из секторов стрельбы этих пушек. С косы били часто, и снарядов вокруг падало много. Однако попаданий не было.

Так везло, пока в 04:55 с Токушимы не начала стрелять еще одна тяжелая батарея. Причем к ней отряд приближался. Этот форт открыл огонь следом за гаубицами. По сообщениям из артиллерийских рубок, новым противником оказалась предположительно четырехорудийная пушечная батарея серьезного калибра, расположенная на возвышенности в восточной части острова. Учитывая малую дистанцию, она была очень опасна. Повезло, что ее первые двухснарядные залпы легли перелетами.

Не имея возможности воевать на двух крейсерах против всех фортов Токушимы и считая, что сделал все, что мог, Добротворский приказал отходить. Но командир «Богатыря» предложил развернуться не через правый борт, что было ожидаемо и логично, а через левый. И не удаляться от острова, а возвращаться к проливу, держась как можно ближе к берегу. Поскольку гаубицы не имели возможности стрелять прямой наводкой, приближение к ним не делало их более опасными, скорее наоборот. А среднекалиберные пушки могли просто не успеть сильно напакостить, учитывая их медлительность. Зато был шанс почти сразу оказаться в мертвой зоне для самой опасной тяжелой батареи. Если бы это удалось, открывался путь в залив вдоль восточного берега пролива Китан, где укрепления, уже почти потерявшие боеспособность, еще явно не пришли в себя. Имелась реальная возможность прорваться, что и являлось первоочередной задачей для крейсеров и миноносцев.

Недолго думая, Добротворский согласился. Одновременно с началом разворота, находясь в двенадцати кабельтовых к югу от самой южной точки Токушимы, сигналом призвали к себе истребители Андржиевского, видневшиеся на юго-западе.

В 05:02 под плотным обстрелом «Богатырь» и «Светлана» закончили разворот на северо-северо-западный курс. Выровняв строй и снова дав полный ход, они возобновили частый огонь на оба борта. Орудиями, способными простреливать сектора справа по курсу, добивали заградительную позицию пролива на Токушиме, очень удачно оказавшись у нее в тылу. Остальными пушками правого борта начали пристрелку по среднекалиберным батареям и гаубицам в середине острова. Одновременно левым бортом били по носовым румбам, усмиряя шестиорудийную батарею в южной части каменистой косы на противоположном берегу пролива Китан. До нее и трех других на злополучной косе пока «не доходили руки» у броненосных отрядов, занятых подавлением наиболее опасных тяжелых пушек на Авадзи.

Истребители большим ходом приближались слева, начав быстро сокращать расстояние между собой и крейсерами. Они никем не обстреливались и неслись по прямой, держа курс на север-северо-восток, правя прямо на середину пролива, быстро набирая скорость. Все японские укрепления, уже связанные боем, а частью временно подавленные, помешать им не могли. Путь в залив оказался практически открыт. В этот момент в «Богатырь» попало сразу два снаряда. Первый был тяжелый, как потом выяснилось по найденным осколкам, калибром 240 миллиметров. Он угодил в офицерские жилые помещения, разрушил две каюты по правому борту и повредил кают-компанию. Возник серьезный пожар, из-за которого расчету кормовой башни пришлось на время ее покинуть, но броня остановила осколки, и ни механизмы, ни пушки не пострадали. Второй снаряд шестидюймового калибра пробил среднюю трубу чуть выше кожуха и противоосколочного бруствера, разорвавшись на выходе уже с противоположного левого борта. Его осколками было убито четверо и ранено еще семь человек из расчетов орудий на батарейной палубе, а в котельном отделении повредило один из котлов, который пришлось сразу вывести из действия.

Оба эти попадания выглядели весьма эффектно. Крейсер, сразу начавший густо дымить из кормовых помещений, пустил в небо струю пара из второй трубы и окрасился фейерверками вспышек разлетавшегося пороха из пробитых осколками гильз в беседке с трехдюймовыми патронами. Защитные траверсы минимизировали ущерб. Разбитую беседку выбросили за борт, а так и не разошедшийся пожар на шканцах быстро потушили.

Шедший следом крейсер «Светлана» попаданий не имел, но пострадал от еще одного близкого разрыва гаубичного снаряда. Упавший всего в трех метрах от правого борта тяжелый фугас обдал борт и мостик осколками, часть из которых, пробив щит шестидюймовки в носовом спонсоне, вывела орудие из строя до конца боя. Две палубные трехдюймовки, стоявшие поблизости, имели большие потери в расчетах, но уцелели. Через новые осколочные пробоины у ватерлинии вода начала быстро поступать в полупустую верхнюю яму первой кочегарки.

Ответный огонь бронепалубников уже давал результаты. Под шапками разрывов шрапнелей и столбами желтого дыма, бурой пыли и битого камня от фугасных снарядов, часто встававших среди японских позиций, шестидюймовки с Токушимы отвечали заметно реже и не так точно, как в начале, а гаубицы стреляли и вовсе не прицельно, одним-двумя орудиями в залпе. Это уже никак не могло остановить крейсера.

От самой опасной и пока не обстреливаемой никем тяжелой пушечной батареи на восточной оконечности острова вскоре, как и рассчитывали, закрылись изгибом береговой черты. С левого борта сходящимся курсом быстро приближались истребители Андржиевского. На них флажным семафором передали приказ «идти на прорыв под самым берегом Токушимы». Приняв сигнал, они на максимальной скорости проскочили перед носом колонны Йессена, двигавшейся на северо-восток, и вошли в пролив, прижимаясь к его восточному берегу. В результате эсминцы оказались в канале почти одновременно с крейсерами, держась чуть правее и впереди них.

Имея превосходство в скорости в четыре-пять узлов, они быстро уходили вперед, без заметных последствий преодолев узость. Правый берег, «выметенный» пушками крейсеров, вообще не подавал признаков жизни, а с косы, засыпаемой снарядами скорострелок, стреляли заметно реже и большей частью с недолетами.

С «Богатыря» и «Светланы», огибавших западную оконечность Токушимы, из всех стволов, что могли бить вправо, додавливали пушки на холме. Их уже изрядно обглоданные брустверы из красного кирпича и камней в двух группах по три позиции с совсем небольшим промежутком между ними, словно кокошник перекинутые через вершину возвышенности, были отлично видны менее чем в полумиле справа по борту, даже без биноклей.

Вдруг, совершенно неожиданно, перед носом головного «Богатыря», державшегося дальше от берега, чем Андржиевский, встали шесть всплесков от снарядов, явно адресованных уходящим вперед миноносцам, но прошедших чуть выше них и легших перелетом. Кто стрелял, видно не было из-за склона холма. Хотя еще никто не пострадал, ситуация снова оказалась критической.

Добротворский приказал немедленно разворачиваться и дать сигнал на эскадру, что пролив стерегут японские крейсера. Но капитан первого ранга Стемман резонно заметил, что, начав разворот в проливе, как раз на косу, под их пушки и вылезем, а так, бог даст, проскочим за дымом, а уж потом, оглядевшись, и доложим, кто там палит и откуда.

Тем временем сигнальщики сообщили, что из-за холма показалась еще одна батарея, явно засадная. Ее сектор стрельбы ограничивался горушкой, чью вершину до сих пор тщательно перепахивали пушки бронепалубников. Но зато она ее надежно закрывала, и шесть исправных стволов калибром не менее пяти дюймов встретили рвущихся в залив русских. Будь миноносцы одни, тут бы они и остались. Даже крейсерам мало не показалось бы, не изведи японцы первый свой залп, считай, впустую. Дистанция-то плевая. С такой ни скосы, ни гласисы не спасут.

Батарея выглядела монументально. Ее правый фланг возвышался на каменном основании, воздвигнутом на прибрежной отмели. В толстенных серых брустверах явно просматривались широкие амбразуры. На позициях копошились люди, что-то горело, но пушки смотрели теперь прямо в борт крейсерам. Долго ждать залпа не пришлось. Он плотно лег под бортом «Светланы». С «Богатыря» сквозь всплески видели, как откуда-то из-под мостика выбросило огонь и дым, корму заволокло облаками разрывов.

На это ответили сразу, покрыв брустверы серыми брызгами разлетающейся от попаданий каменной крошки и клубами дыма сработавшей начинки фугасов. Однако форт оказался отнюдь не хрупким, и первые залпы, даже в упор, перенес легко. Пока державшие полный ход крейсера огибали его позицию, вгоняя залпы в казавшийся монолитом камень, японцы ответили еще дважды. При этом сквозь пыль и дым неизменно сверкали шесть вспышек дульного пламени.

Правда, своих целей канониры уже явно не видели, лишь снова зацепив одним снарядом корму «Светланы». Все остальное легло позади, хотя и совсем рядом. На этом испытания закончились, поскольку, как оказалось, отряд вышел из секторов обстрела этой батареи. Повезло, что держались не середины пролива, а прижимались к его восточному берегу. Иначе всего тремя японскими залпами точно не отделались бы. Да и сами так кучно бить бы не могли.

В 05:15 позади прорвавшихся миноносцев и крейсеров, начавших склоняться вправо, чтобы гарантированно выйти из зоны досягаемости засадных пушек, виднелись четыре корабля отряда Йессена. Они двигались на запад, уже развернувшись на второй галс и начав обстреливать батареи в середине и на востоке Токушимы с прямой наводки, и находились менее чем в полумиле к югу от острова. Примерно на милю южнее и немного позади них почти закончили разворот через правый борт в том же направлении новые броненосцы, стрелявшие носовыми залпами по батареям района Юра и на правый борт из всего остального по Токушиме. Они уже нащупывали пушечную батарею, подпалившую «Богатыря». А еще южнее шли на восток к Вакаяме старые эскадренные броненосцы Небогатова. Они били по кормовым секторам и в нос по левому борту. Восточный берег Авадзи, плотно закрытый клубами дыма от сгоревшей взрывчатки и поднятой разрывами пыли, постоянно вздрагивал и озарялся изнутри вспышками новых разрывов русских фугасов и шрапнелей и уже нечастого ответного огня.

В этот момент сначала шедшим впереди истребителям, а потом и начавшим отставать от них крейсерам, открылась небольшая бухта на северной стороне Токушимы. В ней дымили трубами несколько малых паровых судов, немедленно давших ход, при появлении наших кораблей. Разглядеть, что это за суда и сколько их, не удавалось. Бухту закрывало дымно-пылевым шлейфом. Никаких агрессивных намерений по отношению к крейсерам они не выказывали и начали движение на запад, как будто на другую сторону пролива, пытаясь, видимо, скрыться под восточным берегом Авадзи. Быстро потеряв их из вида, про них сразу забыли в горячке боя с фортами.

Добротворский приказал принять еще больше вправо, ведя свои крейсера теперь на северо-восток и огибая Токушиму с севера. Он хотел как можно скорее выйти в тыл к злополучному форту в проходе и к самой опасной батарее на вершине холма в восточной части острова. Обе эти позиции уже просматривались, и бронепалубники открыли огонь, посылая залп за залпом во фланг и тыл японцам.

С востока орудийные дворики засадной батареи оказались защищены только кирпичными стенами, поддававшимися шестидюймовым фугасам и даже «дубовым» трехдюймовым бронебоям с прямой наводки. Кирпичная крошка, осколки и выставленная на картечь шрапнель в течение следующих нескольких минут буквально вымела их, выкосив расчеты и, как выяснилось позже, заклинив орудия.

Суда, обнаруженные в бухте, скоро снова оказались в поле зрения сигнальщиков. Однако их все еще невозможно было толком рассмотреть. Лишь когда они уже огибали западную оконечность острова, почти скрывшись за ней и окончательно разминувшись и с истребителями и крейсерами, стало видно некоторые из них.

С подстреленного и потому немного отставшего крейсера «Светлана» в просвете дыма увидели, что за небольшим однотрубным пароходом в середине группы этих подозрительных судов идут три малых прибрежных миноносца, все однотрубные с поворотными минными аппаратами на корме. У двух мачта была перед мостиком, а у замыкавшего строй – позади трубы. В них опознали миноносцы третьего класса в пятьдесят тонн водоизмещением. Что за корабли шли перед ними и сколько их, по-прежнему невозможно было разобрать. Угадывались лишь смутные тени, быстро ускользавшие за остров. Обо всем этом сообщили ратьером на «Богатырь», но из-за дыма пожара на корме это сообщение там сразу не разобрали. Предпринять что-либо против них крейсера уже не успевали. Оставалось только известить броненосцы с той стороны Токушимы об опасности минной атаки ракетным сигналом, что и было немедленно исполнено по приказу капитана первого ранга Шеина. Этот сигнал увидели с флагманского «Богатыря» одновременно с повторным семафором.

Новость о миноносцах, ушедших за Токушиму к флоту, вынудила Добротворского отдать приказ прекратить только начавший сказываться обстрел японских укреплений с фланга и тыла и разворачиваться через левый борт, чтобы идти вдогонку за ними. На развороте обнаружили и обстреляли еще одно скопление мелких паровых и парусных судов, обнаруженное за скалой Камишима, ограничивавшей бухту с востока.

Результатов не наблюдали, так как цели быстро скрылись из вида за островком, густо поросшим корявыми японскими соснами. Причем растительность на Камишиме, начинаясь на некоторой высоте от уреза воды, раскидывалась в стороны, из-за чего он напоминал зеленый мохнатый гриб на толстой серой ноге. Миноносцы, тем временем оказавшись совершенно без поддержки, продолжали углубляться в Осакский залив. Маневр крейсеров с них, похоже, не видели.

Едва развернувшись на обратный курс, еще даже не войдя обратно в пролив, разглядели мигание сигнального фонаря с нашего аэростата, показавшегося над сопками Токушимы и дымом на острове и за ним. Полностью сообщение разобрали не сразу, только позывной Добротворского в самом начале да распоряжение миноносцам следовать к намеченным целям уже в конце. Крейсера снизили ход, держа артиллерию в готовности встретить любого противника с любого направления, начав передавать на шар светограмму с запросом повторной передачи распоряжения. Но полностью отбить ее даже не успели. Сигналы с «колбасы» повторили раньше.

Теперь послание разобрали полностью. Из него следовало, что Добротворскому вместе с миноносцами следовало немедленно выдвигаться к портам, обеспечить блокаду пролива Акаси и возможность высадки десантов. Распорядившись отмигать квитанцию, начальник отряда скомандовал к развороту. Но немедленно приступить к исполнению не удалось. Со «Светланы», уже имевшей заметный крен, сообщили об отказе рулевого привода. И без того было видно, что крейсер катится вправо. Ход почти сразу застопорили, оказавшись вполоборота кормой к только что форсированному проливу. «Богатырь» начал осторожно приближаться к собрату, открыв огонь по японским батареям на косе, резко активизировавшимся в этой ситуации. Японские пристрелочные залпы падали вокруг «Светланы». Отдали команду готовиться к буксировке, чтобы вытянуть собрата из-под огня.

В течение следующих пятнадцати минут, стоя без хода под обстрелом, прочесали частой гребенкой разрывов фугасов и градом шрапнели горушку на северной оконечности плоской каменистой косы у западного берега пролива Китан, неожиданно быстро приведя к молчанию японские пушки. За это время работу руля восстановили, и отряд двинулся вслед за миноносным авангардом, уже совершенно скрывшимся из вида. На отходе дали еще несколько залпов по косе и западной оконечности Токушимы, не позволяя пушкарям «поднять головы». «Светлана» заделывала пробоины и спрямляла крен, а у «Богатыря» исправляли повреждения от осколков попавшего в трубу снаряда, оказавшиеся серьезнее, чем казалось сначала, так что держали всего восемь узлов хода.

Эсминцы между тем по одному приближались к проливу Акаси и гаваням Кобе и Осаки, чтобы не дать возможности никому покинуть залив и пресечь возможные попытки минирования фарватеров на подходах к портам или блокирования их любыми другими способами.

Попутно им предстояло провести разведку возможных береговых укреплений и каким-то образом нейтрализовать возможные дозорные суда в самих гаванях. Вот только выделявшихся для этого согласно плану им в усиление трех крейсеров и трех броненосцев береговой обороны с ними теперь не было.

* * *

Сразу после открытия огня с острова Авадзи колонна контр-адмирала Йессена, состоявшая из трех малых броненосцев и старого броненосного крейсера, довернула на два румба к берегу, чтобы сократить дистанцию и эффективней прикрыть оказавшиеся под интенсивным обстрелом крейсера и миноносцы. По отряду сначала почти не стреляли. Но по мере введения японцами в бой все новых батарей стало крепко доставаться и отряду прикрытия.

По сигналу с «Ушакова» весь отряд должен был бить по группе из двух пятиорудийных батарей среднего калибра, размещавшихся на восточном склоне, выше основания каменистой косы, и группе из двух гаубичных тяжелых батарей, расположенных рядом, лишь немного выше и западнее них. Позиции этих укреплений практически соприкасались, образуя хорошую групповую цель. Уже в 14:46 с двадцати двух кабельтовых «Ушаков» добился накрытия, после чего открыли огонь на подавление все остальные корабли отряда.

Шедшие следом «Орел», «Бородино», «Николай I» и «Наварин» с началом боя также приняли немного влево от своего первоначального курса, чтобы быстрее уменьшить расстояние до японских фортов. Они вступили в бой спустя шесть минут. К этому моменту дистанция до самой дальней цели не превышала трех миль, что позволило бить шрапнелью по наиболее опасным фортам, никем более не обстреливаемым.

Поскольку скорострельных батарей противника пока обнаружено не было, ими оказались три четырехорудийные крупнокалиберные пушечные батареи. Две на высоте примерно семисот футов от воды в миле от берега, много выше по склону тех позиций, что уже обстреливали корабли Йессена. А третья почти вдвое ниже и на полторы мили западнее.

Отвечать эскадренным броненосцам с японского берега было уже некому. Все имевшиеся орудия вели перестрелку с крейсерами и броненосцами береговой обороны, поэтому Рожественский приказал еще больше приблизиться для увеличения результативности обстрела. Из боевой рубки «Орла» было видно, как плотно ложатся снаряды вокруг всех четырех кораблей идущего впереди отряда Йессена, но и их ответный огонь был тоже весьма хорош.

Считая, что теперь выявлены уже все японские береговые укрепления пролива Китан и что у него вполне достаточно огневых средств для их быстрого подавления, командующий приказал Небогатову ворочать к востоку. Младший флагман должен был найти пропавший в тумане отряд капитана второго ранга Матусевича и вместе с ним и «Жемчугом» не допустить бегства пароходов с таможенной стоянки у Вакаямы, на тот момент еще невидимой за мглой где-то справа по борту. Там предполагалось добыть богатые трофеи, но сначала предстояло подавить форты укрепленного района Када.

Но довольно скоро корабли Матусевича, а потом и крейсер второго ранга стали достаточно хорошо видны много восточнее. Эсминцы, оказывается, уже почти добрались до Вакаямы и теперь начали обмениваться сигналами с «Жемчугом» и остальной эскадрой. Но они были далеко, и в ближайшее время при прорыве в залив на них рассчитывать не приходилось. Зато это позволяло немедленно заняться таможней, пока японцы там ничего не испортили.

Матусевичу и Левицкому световым семафором приказали провести разведку и не позволить ускользнуть ни одному пароходу со стоянки. А также обеспечить безопасность двух эскадренных броненосцев, отправляемых к ним для артиллерийской поддержки, от возможных атак минных сил. Японские миноносцы до сих пор не появились на поле боя, и никто не знал, откуда их ждать.

Выдвижение на восток двух устаревших тяжелых артиллерийских кораблей придавало устойчивость случайно образовавшемуся восточному отряду легких сил и одновременно прикрывало открытый со стороны пролива фланг сцепившихся с батареями двух других броненосных отрядов. К тому же с их уходом освобождалось место для более свободного маневрирования под усиливающимся огнем противника.

Получив приказ, Небогатов начал ворочать вправо последовательно, и его корабли довольно быстро покинули боевую линию. Однако из боя они не вышли. Стреляя шрапнелью и фугасами всех калибров по Токушиме и по батареям района Юра, «Наварин» и «Николай I» двинулись на восток. Почти сразу с «Николая I» замигал ратьер.

Предвидя неизбежные трудности с обследованием столь обширной и хорошо защищенной стоянки, каковой являлся рейд Вакаямы, Небогатов запросил усиления своего отряда катерами и баркасами, поскольку собственных плавсредств броненосцев, укомплектованных по-боевому, для высадки штурмовых групп было явно недостаточно. Особенно после потери большей части гребных судов его флагманом прямо на рострах во время боя в Симоносеки. Это могло вызвать непозволительную потерю времени и дать противнику шанс уничтожить или вывезти самое ценное с пароходов, или затопить суда, лишив нас законной добычи. По опыту Симоносеки, швартоваться к пароходам на крупных боевых кораблях уже не хотелось, а рассчитывать добыть трофейные шлюпки до того, как удастся подавить батареи, было бы верхом наивности. На миноносцы в этом деле тоже особо надеяться не приходилось, поскольку все они, по плану, были нужны внутри залива, и оставлять их при «антикварах» никто явно не собирался.

С «Орла» сразу последовало распоряжение на «Днепр» и «Терек» выделить высадочные средства и людей для Небогатова. С обоих вспомогательных крейсеров незамедлительно начали спускать катера и баркасы, уже на плаву быстро комплектуя их командами. Не дожидаясь их подхода, старые броненосцы обогнали колонну застопоривших машины пароходов-крейсеров и продолжали удаляться на восток, все так же стреляя по своим целям. Так что сформированному буквально за четверть часа каравану катеров и гребных судов, включавшему в себя все баркасы с «Лизком-бей», пришлось их догонять. Но слабенькие машины катеров, тянувших по две-три шлюпки, едва выгребали по весьма чувствительной для них зыби, из-за чего на преодоление семи миль, отделявших точку их спуска на воду от рейда, потратили более часа.

За это время все батареи района Када были уже подавлены или перестали представлять реальную опасность, и Небогатов начинал нервничать из-за задержки с полноценным осмотром судов на рейде. Слепой обстрел шрапнелью всей территории гавани не давал гарантии, что к стоявшим на стоянке таможни пароходам никто не рискнет приблизиться из порта и не испортит хотя бы их механизмы. В подтверждение этого на одном из транспортов начался пожар, то ли от нашего шального снаряда, то ли от действий японцев.

Глава 12

К моменту, когда истребители были вынуждены отказаться от прорыва с ходу во внутреннюю акваторию залива из-за плотного японского заградительного огня, все укрепления района Юра, кроме батарей на косе в самом проходе, оказались уже под быстро набиравшим силу обстрелом из орудий всех калибров. Тут подали голос и батареи Токушимы, открыв огонь по крейсерам Добротворского. Поскольку весь этот остров находился в секторах обстрела носовых плутонгов и башен правого борта отрядов как Йессена, так и Рожественского, по нему сразу же открыли огонь. Но, едва пристрелявшись, пришлось резко менять курс, разворачивая броненосные отряды на восток-северо-восток, чтобы иметь возможность бить по нему уже полными бортовыми залпами. Район Юра к этому времени начал заметно сдавать под нашим огнем.

Вообще, невзирая на солидные калибры и большую численность стволов на японских береговых укреплениях, русский флот имел подавляющее превосходство в огневой производительности. К тому же японцы ничем не могли защититься от шрапнели, и это явно сказывалось. Залпы с берега стали реже. Участвующих в них орудий становилось все меньше, а разброс снарядов в этих залпах все больше.

Видя это, Рожественский приказал передать Йессену, чтобы после разворота на следующий боевой галс он снизил ход, для гарантированного подавления огневых точек на Токушиме еще до того, как ему придется в очередной раз разворачиваться для смены стреляющего борта. Время уходило, а нужно было обеспечить проводку в залив быстроходных пароходов-крейсеров с десантом.

Видя начатый Добротворским и Матусевичем второй рывок к проливу Китан, Рожественский рассчитывал, что миноносцы и крейсера в этот раз все же смогут его проскочить и уйти по возможности дальше в залив, чтобы препятствовать минированию фарватеров и обеспечить безопасность прохода кораблей Йессена и больших вспомогательных крейсеров уже с той стороны. Судя по заметно ослабшей японской стрельбе, шансы на прорыв у наших легких сил были вполне приличные. Их просто нечем было теперь остановить. А додавить еще не замолчавшие батареи было уже делом техники. Под перекрестным сосредоточенным огнем они при любом раскладе не смогут продержаться дольше получаса.

В 04:52 Йессен находился всего в двадцати пяти кабельтовых западнее мыса Арида и менее чем в миле южнее Токушимы. Его отряд только что довернул вправо, ложась на курс сто пять градусов. В этот момент по головному «Ушакову» открыли огонь сразу три тяжелые батареи с мыса Арида и восточнее его. Они быстро добились накрытий, но попаданий пока не было. Одна из батарей на самом мысу была гаубичной, и ее залпы ложились с большим разбросом, но две другие, четырехорудийные, размещавшиеся милях в полутора от береговой черты, имели очень серьезный калибр и стреляли неприятно метко.

Оказавшись под перекрестным огнем с Токушимы слева и с укрепленного района Када с носовых углов, передовой отряд поддержки еще какое-то время продолжал следовать прежним курсом, не желая снижать резким маневрированием эффективности своего бортового огня. Причем японские позиции на мысе Арида все это время могли обстреливать только «Жемчуг», находившийся в трех с половиной милях южнее, три истребителя капитана второго ранга Матусевича, только что показавшиеся из дымки и приближавшиеся к устью реки Кино с северо-запада, да пара носовых трехдюймовок и стодвадцаток нестрелявшего правого борта самого «Ушакова». Броненосцы Рожественского и Небогатова были пока слишком далеко. К тому же они оказались связаны боем еще и с фортами района Тамагошима и не имели возможности прикрыть своих меньших собратьев.

Под таким малодейственным огнем японцы на мысе Арида чувствовали себя вполне комфортно, продолжая точно и довольно часто укладывать двухорудийные залпы вокруг «Ушакова», а в случае перелетов – в опасной близости от шедших следом «Сенявина» и «Апраксина». Вскоре «Сенявин» получил прямое попадание в только восстановленную после прорыва через Симоносекский пролив среднекалиберную батарею левого борта, которое снова полностью вывело ее из строя и вызвало сильный пожар. Однако броненосец сохранил свое место в строю. В то же время сам «Жемчуг» был взят под обстрел с еще одной открывшейся гаубичной батареи, размещавшейся немного восточнее мыса Арида. Она стреляла двухорудийными залпами с предельной для себя дистанции, но уже третьим залпом накрыла крейсер.

Капитан второго ранга Левицкий, видя, что с рейда Вакаямы и большой стоянки севернее этого порта ни одно судно не пытается улизнуть, а находящимся в полутора милях у него за кормой большим вспомогательным крейсерам ничего не угрожает, начал левый разворот, чтобы выйти из-под накрытий и приблизиться к японским батареям. Одновременно с ним и Йессен начал разворот через левый борт, при этом все корабли его отряда ворочали одновременно, так что «Дмитрий Донской» оказался головным в колонне. Этот резкий маневр на время вывел их из-под огня, но и им самим удалось возобновить обстрел только после его завершения.

Вся передовая группа поддержки завершила разворот в 05:10. Теперь замыкавший колонну «Адмирал Ушаков» был всего на двенадцать кабельтовых западнее мыса Арида и примерно в миле к югу от восточной оконечности острова Тарушима. Сразу после завершения маневра легли на курс 262є, возобновив бомбардировку уже известных японских позиций на Токушиме.

Небольшая дистанция позволяла вести достаточно точный огонь, даже используя ослабленные заряды при стрельбе из главного калибра малых броненосцев. Ход пока не сбавляли, чтобы скорее выйти из-под снарядов с батарей района Када. При этом японские пушки у мыса Арида, оказавшиеся теперь за кормой, по-прежнему игнорировались. Впрочем, их вскоре начали обстреливать броненосцы Небогатова. Поскольку Йессен от них уходил, а Небогатов наоборот приближался, быстро добившись накрытий, японцы были вынуждены сменить цели, что, несомненно, избавило малые броненосцы от новых повреждений, в то время как их огонь с прямой наводки по укреплениям Токушимы даже из изрядно расстрелянных десятидюймовых орудий производил просто опустошающее воздействие. К этому добавлялись подавляющий огонь шрапнелью и частая стрельба стодвадцатимиллиметровыми гранатами.

Сразу после разворота Йессена «Орел» и «Бородино» так же начали разворот на следующий боевой галс, положив право руля. Пока Йессен добивал Токушиму, эскадренные броненосцы должны были привести к молчанию уцелевшие японские орудия на западном склоне берега Авадзи, чтобы позволить десантной группе Кобе – Осака на быстроходных пароходах форсировать пролив Китан.

На первом этапе от высадки отрядов зачистки у самого пролива решили отказаться. Из-за гористой и лесистой местности, окружавшей батареи, достигнуть японских позиций, не зная дороги, было слишком сложно. Это неизбежно привело бы к потере темпа. Почему-то эта простая мысль не пришла никому в голову при планировании операции. Безопасность пехоты на вспомогательных крейсерах предстояло обеспечить пушкам броненосцев.

Группе пароходов-крейсеров, возглавляемой «Уралом», над которым уже висел аэростат, правда, еще «на коротком поводке», метрах в стапятидесяти над водой, было приказано приблизиться, но держаться вне зоны возможных перелетов в готовности дать полный ход. Это вынудило расчет «колбасы» начать срочный спуск шара, чтобы, закрепив его швартовыми концами в ангаре, максимально уменьшить риск потери ценного имущества при прорыве полным ходом сквозь простреливаемую противником зону. Из-за все еще сохранявшейся мглистости горизонта и дувшего порывами ветра вести полноценное наблюдение из его корзины с такой высоты все равно было невозможно. А привязной трос или оболочка могли не выдержать рывков.

Корабли Рожественского еще даже не успели закончить разворот и вновь начать пристрелку, как из-за западной оконечности Токушимы, то есть восточного берега пролива Китан, только что форсированного нашими крейсерами и истребителями и потому считавшегося уже безопасным, выскользнули четыре низких довольно быстроходных судна. Они сразу двинулись на пересечку курса отряда Йессена. Но, едва показавшись, снова пропали из вида в серой мути, клубившейся над водой.

Следом за ними появились еще несколько небольших паровых судов, разглядеть которые с «Орла» и «Бородино» не было возможности из-за дыма и остатков утренней дымки, висевшей слоями в проходе. Но в подтверждение их агрессивных намерений из-за Токушимы, вероятно от Добротворского или Андржиевского, взвился ракетный сигнал, означавший опасность минной атаки. «Жемчуг» и миноносцы Матусевича были слишком далеко на востоке, выполняя свои задачи, так что прикрыть тяжелые артиллерийские корабли, связанные боем, оказалось некому. Поскольку «Богатырь», «Светлана» и три эсминца, что уже прорвались через пролив Китан, все равно не могли успеть оказать помощь, Рожественский распорядился передать через шар приказ для них идти в залив и атаковать назначенные цели. Отбиваться предстояло самостоятельно.

Начатый спуск аэростата приостановили. Распоряжение передали несколько раз, дождавшись подтверждения в получении с «Богатыря». Все это время «Урал» на малом ходу разворачивался по широкой дуге через левый борт на обратный курс, отстав от «Днепра» и «Терека», закончивших комплектование шлюпочного каравана для Небогатова и сразу рванувших поближе к броненосцам.

* * *

Хотя с обоих «бородинцев», маневрировавших прямо напротив входа в пролив Китан, почти не видели за клубами порохового дыма и копоти из труб, стелившихся прямо поверх утренней дымки, приближавшиеся из него неизвестные корабли, с «Донского», оказавшегося лишь немного севернее, их оказалось видно довольно хорошо. Сначала появились один за другим четыре небольших миноносца с покатыми палубами и наклоненными к корме двумя трубами, похожие силуэтом на наши миноносцы типа «Батум», хотя и с иным расположением надстроек. Они сразу повернули поперек курса старого броненосного крейсера и даже начали стрелять из своих пушчонок.

Капитан первого ранга Лебедев немедленно приказал дать сигнал ракетами о торпедной атаке с носовых углов, сообщить об этом ратьером на идущие следом корабли, положить лево руля и открыть огонь по миноносцам, уходя от явной торпедной атаки. В течение следующих трех минут, пока крейсер катился влево, повинуясь перекладке руля, из-за дымившихся развалин заградительных батарей, в клубах не разогнанного ветром дыма из труб первой четверки, выскользнули еще четыре размазанные тени. Причем возглавлявшее вторую группу судно было явно крупнее и казалось наиболее опасным.

Все плутонги, способные простреливать носовые секторы правого борта, немедленно перенесли огонь на быстро приближавшиеся миноносцы. Но скорость сближения на почти встречных курсах была очень высока, а небольшое расстояние не позволило уйти от атаки начатым маневром. Лишь ураганный огонь с минимальной дистанции спас от гибели.

Опытные и уже почти не страдавшие от вражеского огня расчеты умудрялись стрелять довольно точно даже на циркуляции. Причем это касалось даже громоздких шестидюймовых орудий. По крайней мере один снаряд главного калибра гарантированно попал в цель, прикончив второй корабль в начавшей боевое развертывание японской колонне. После этого попадания миноносец окутался паром, выкатившись из общего строя в сторону берега, и более не был обнаружен сигнальной вахтой крейсера и шедших следом кораблей. Возможно, затонул или приткнулся к отмели под берегом Токушимы. Но это был единственный выбитый из атаки японский корабль. Остальные три благополучно вышли в точку пуска торпед. С мостика «Дмитрия Донского» ясно видели пороховые вспышки залпов. Об этом немедленно снова дали ракетный сигнал, предупреждая шедшие следом корабли и маневрировавшие южнее большие броненосцы, продублировав его морзянкой прожектора.

Хотя японцы стреляли с оптимальной дистанции, целясь в «Донского», попаданий они не добились. Благодаря начатому развороту, торпеды прошли за его кормой. Однако атака этих четырех недомерков отвлекла на себя скорострелки ветерана, что позволило спокойно выйти на боевой курс следующей четверке.

* * *

В 05:15, когда возглавлявший после разворота колонну кораблей отряда Йессена старый броненосный крейсер вдруг начал отворачивать влево с предписанного боевого курса и открыл огонь по носовым секторам, прекратив «обработку» берега, с шедшего следом «Апраксина» еще не видели угрозы впереди. Но ракетный сигнал об опасности минной атаки с носовых углов и предупреждающее мигание фонаря заставили усилить наблюдение за носовыми секторами. Сразу же в клубах дыма были обнаружены несколько небольших судов, с которых была возможна стрельба торпедами по шедшим им навстречу малым броненосцам. Среди всех силуэтов выделялся один, почти в середине ломаного строя противника, бывший заметно выше. Вспышки выстрелов его орудий казались ярче. В этот момент увидели второй ракетный сигнал и разобрали в дыму морзянку фонаря с «Донского» о выпущенных противником торпедах.

С «Апраксина» незамедлительно продублировали сигнал, резко положив лево руля. Все скорострелки правого борта развернулись на самую крупную и, следовательно, самую опасную цель. Дистанция не превышала четырех кабельтовых, так что попадания были частыми. В носу у японца начало что-то гореть, а чуть погодя на юте прогремел мощный взрыв, сильно разрушивший корму. Уже было видно, что это небольшой пароход, имевший пушку на баке и, похоже, минный аппарат или мины заграждения в корме, рванувшие от наших попаданий. Носовое орудие на нем еще продолжало стрелять, несмотря на то, что судно быстро тонуло и горело. Причем один из его снарядов разорвался на юте «Апраксина». Но хуже было другое. Воспользовавшись тем, что русские пушки были заняты этим почти безобидным, но очень привлекательным пароходом, шедшие за ним три миноносца успели выйти на рубеж атаки. Когда их обнаружили с шедших следом «Сенявина» и флагманского «Ушакова», японцы уже выпустили свои торпеды и отвернули на северо-запад.

Уходя от этого залпа, все корабли Йессена также были вынуждены повернуть на юг, временно прекратив обстрел Токушимы. Более того, этот маневр заставил «Орел» и «Бородино» также уклоняться влево, чтобы избежать столкновения. При этом строй отряда Йессена совершенно смешался, а «бородинцы», уходя от малых броненосцев, были вынуждены описать полную циркуляцию через левый борт, также лишившись возможности вести прицельный огонь по японским укреплениям в течение следующих десяти минут.

Только в 05:28 броненосцы Рожественского смогли возобновить обстрел батарей района Юра на острове Авадзи с двухмильной дистанции. При этом все еще беспорядочно маневрировавшие в попытках восстановить строй корабли Йессена уже более пяти минут находились под быстро набиравшим силу огнем крупнокалиберных батарей районов Тамагошима и Юра.

Хорошо, что батареи с укреплений района Када в это время уже были заняты перестрелкой со старыми броненосцами Небогатова и «Жемчугом», из-за чего не смогли воспользоваться возможностью вести безнаказанный фланговый обстрел скучившегося отряда.

Действовавшим отдельно и маневрировавшим южнее мыса Арида «Жемчугу» и миноносцам не было видно, что происходит у пролива Китан, но явное отступление с огневых позиций и временная потеря организованности в рядах главных сил всем бросилась в глаза. Прийти на выручку немедленно ни крейсер, ни Небогатов явно не успевали. В ответ на запрос «Нужна ли помощь?» им приказали держать позицию, которая позволяла одновременно обстреливать батареи района Када и контролировать рейд Вакаямы.

Пытавшиеся прикрыть Йессена своим дымом метнувшиеся от Вакаямы истребители Матусевича теперь отходили вместе с ним к юго-востоку, также активно маневрируя под огнем, но только затрудняли прицеливание для орудий более крупных кораблей, одновременно мешая наводить порядок в колонне. Японцы же стреляли все лучше и лучше.

В результате, пытаясь отыскать просвет между дымными следами миноносцев и дымом из своих труб, Йессен не имел возможности вести прицельный огонь и бестолково метался под обстрелом до 05:32, когда наконец смог нормально разглядеть характерный профиль Токушимы. Его отряд оказался к этому времени в тридцати двух кабельтовых южнее острова, почти строго на западном курсе, чуть отклонявшемся к северу. Всего в миле с небольшим к юго-востоку, стоя с застопоренными машинами, гвоздили по укреплениям района Када «Николай I» и «Наварин».

Все еще под сильным огнем, броненосцам береговой обороны и старому броненосному крейсеру все же удалось вновь встать в одну, пока еще неровную колонну. Пока выравнивали строй и интервалы, Йессен получил доклады командиров о повреждениях. К счастью, торпедных попаданий не было. Большую тревогу вызывал «Сенявин», из-под первой башни которого валил дым. Оказалось, что среди прочего он успел получить попадание тяжелого фугаса в носовую часть. А «Апраксина» настигли гаубичный снаряд, угодивший в корму, и шестидюймовый под батарею левого борта. Но ни управляемости, ни скорости ни один корабль не потерял. Подводных пробоин тоже не было, артиллерия действовала. Так что бой можно было продолжать.

В 05:22 снаряд, выпущенный одной из пушек на восточной оконечности Токушимы, угодил в левый борт позади барбета носовой башни «Сенявина», чуть ниже стыка палубы и борта. Идя с кормовых углов, он пробил обшивку и, пройдя через внутренние помещения, ударил по касательной в переднюю часть барбета носовой башни. От удара о броню снаряд раскололся без разрыва. При этом его содержимое рассыпалось по палубе, но не взорвалось, а лишь загорелось. Обломки тела снаряда застряли в переборках внутренних помещений.

От вспыхнувшего пороха (начинки снаряда) загорелись разбитые шкафчики команды и рундуки. Дым начал просачиваться в башню и подбашенное отделение, из-за чего пришлось открыть броневую дверь в башне. Сама башня оставалась в действии. Механизмы не пострадали, хотя сотрясение было довольно сильным. Огонь в жилой палубе потушили быстро, а дым скоро вытянуло через пробоину и разбитые иллюминаторы.

Попадание в «Апраксина», несмотря на возраставшую дистанцию, пришлось с одной из гаубичных батарей и потому считалось почти случайным. В 05:27, уже в момент разворота на западный курс, в него угодил 280-миллиметровый снаряд. Придя с кормы и пробив палубу юта позади и левее кормовой башни главного калибра, он скользнул по вертикальной броне барбета, срикошетив назад и влево. После чего разорвался от удара о броневую палубу, примерно на диаметральной плоскости.

Силой взрыва в настиле бронепалубы, сразу за помещениями кормовых погребов, выдавило вмятину диаметром в три фута, нарушив герметичность заклепочных швов и серьезно повредив ударной волной и осколками переборки офицерских жилых помещений и верхнюю палубу. Общие разрушения оказались довольно значительными, но пожара не было. В кормовой башне отметили небольшое сотрясение, но механизмы и расчет не пострадали. Рулевой привод действовал, так что на боеспособности броненосца это никак не сказалось.

Шестидюймовый снаряд вообще безвредно разорвался на поясной броне под носовым стодвадцатимиллиметровым орудием, лишь подняв высокий гейзер морской воды. Никаких течей или ослабленных швов после него отмечено не было. Осколочные повреждения оказались также несущественными. Остальные корабли Йессена, несмотря на плотный обстрел, получили только осколочные повреждения.

Вообще, так же как и в предыдущих перестрелках с крепостями, отмечалось гораздо меньшее разрушительное действие от разрывов снарядов с береговых батарей, по сравнению с аналогичными калибрами японской корабельной артиллерии. Также заметно меньше было удушливое действие дыма от этих разрывов.

Видя тяжелое положение передовой группы поддержки и не имея возможности реально помочь, Рожественский приказал Йессену отходить к югу для исправления повреждений и перестроения, чтобы потом совместно возобновить обстрел с безопасной дистанции и с корректировкой с воздуха.

Одновременно и новые броненосцы, находившиеся южнее пролива Китан, дали полный ход и отвернули на зюйд, развернувшись через правый борт, стремясь выйти из зоны действия батарей района Юра. Пушки с Авадзи тоже стреляли все чаще и точнее. Хотя число участвовавших в бою стволов с японской стороны было теперь заметно меньшим, чем в начале боя, этот огонь был все же очень опасным. Одно удачное попадание могло вывести из строя даже эскадренный броненосец, не говоря уже о побитых кораблях Йессена.

Вскоре «Орел» и «Бородино» встали в кильватер выровнявшему свою колонну отряду броненосцев береговой обороны, оказавшись в пяти кабельтовых за «Донским». На «Урал» отправили запрос о возможности использования аэростата. Последние японские залпы, легшие с большим разбросом, показали, что флот, похоже, вышел из зоны эффективного огня противника и находится в относительной безопасности. Искавшие этой самой безопасности большие вспомогательные крейсера, за исключением все так же маячившего в стороне и державшего на привязи шар «Урала», теперь спешно удалялись от броненосных колонн, опасаясь японских перелетов. Их метания не добавляли организованности в общую диспозицию.

Заминка с опусканием шара после получения запроса с флагмана оказалась очень кстати. Видимость улучшалась, ветер не превышал критических скоростей. К этому моменту «Урал» находился в пяти с половиной милях южнее пролива Китан, идя малым ходом на запад. С «колбасы», которую без сигнала с флагмана снова начали поднимать, хорошо просматривались уже почти полностью восстановившие свою боеспособность японские укрепления на Авадзи и Токушиме. С нее последние пять минут неоднократно пытались передавать поправки на броненосные отряды, но организовать контрбатарейную стрельбу не удавалось из-за постоянных резких маневров броненосных колонн.

Поскольку расположение всех японских пушек, открывших свои позиции в ходе предшествовавших перестрелок, было известно, теперь можно было начать спокойно разрушать японские сооружения, максимально снизив риск, так как артиллерия кораблей Рожественского обладала превосходством не только в скорострельности, но и в дальнобойности. А при корректировке с шара еще и в точности.

За входными воротами Осакского залива аэронаблюдателям удалось разглядеть отходящие в северо-западном направлении, вдоль восточного побережья Авадзи, шесть небольших паровых судов. Опознать их не удалось, но, скорее всего, это были японцы. Наши крейсера, находившиеся севернее Токушимы и уже развернувшиеся на курс к портам внутри залива, с высоты набранных двухсот метров были также видны среди дымных разводов из множества труб маневрировавших у входа в пролив Китан кораблей и пожаров на острове, так же как и уже ушедшие в глубину залива эсминцы. Японцев ни с миноносцев Андржиевского, ни с крейсеров Добротворского, похоже, не видели.

Несмотря на сплошную облачность и мглистость горизонта, видимость с шара была вполне приличной и продолжала улучшаться по мере подъема, уже достигая десяти-двенадцати миль. Это позволило организовать полноценную связь между отрядами, используя в качестве ретранслятора видимый всем аэростат.

С вводом в залив десантных сил нужно было спешить, чтобы не позволить японцам подтянуть в порты дополнительные регулярные войска. Из-за отставания от графика и явного недостатка сил внутри залива от разведки береговой обороны пригодного для высадки войск побережья у городка Акаси пришлось отказаться, сосредоточившись на блокировании пролива по водному пути.

Обширные пляжи на примыкавших к морю окраинах Акаси намечались с самого начала планирования операции в качестве резервного пункта высадки блокирующих сил, в случае неудачи с прорывом к железнодорожной станции Кобе. Теперь же для одновременной разведки и выполнения всех остальных задач в заливе элементарно не хватало времени и сил. Как обычно, все планы пошли прахом после первых выстрелов.

Глава 13

Наконец прекратив бестолково откатываться к югу и восстановив порядок в отрядах, Рожественский и Йессен снова начали бомбардировку берега. Обе колонны последовательно повернули на юго-западный курс, ведя не частый, но максимально прицельный огонь по укреплениям на западном берегу Авадзи и Токушиме. Но поскольку этот курс вел от входа в Осакский залив, Токушима скоро оказалась слишком далеко, и ее обстрел прекратили, начав разворачиваться через правый борт на обратный курс. К моменту разворота на второй боевой галс, проведенного так же последовательно, что не дало укрепленному району Юра полноценной передышки, все крупнокалиберные японские укрепления на восточном берегу острова Авадзи были уже накрыты. Флот снова начал приближаться к проливу Китан, возобновив и бомбардировку Токушимы.

Только теперь броненосные колонны двинулись на приступ по всем правилам, а не «сломя голову», как сначала. Флагманские броненосцы уточнили данные дальномеров пристрелкой с корректировкой из корзины аэростата уже с нормальной дальности, а не с пистолетной, как при первой атаке. Это позволяло держаться, хотя бы вначале, вне зоны эффективного ответного огня и отказаться от резкого маневрирования. Все это положительно сказалось на качестве нашей стрельбы.

Имея хорошо различимые ориентиры и уверенную корректировку с высоты уже более трехсот метров, довольно быстро удалось организовать массированный обстрел всех известных целей и в течение следующих двадцати минут почти полностью подавить остатки боеспособных тяжелых батарей у пролива Китан.

Как только это стало очевидно, Рожественский приказал начать сближение с японскими позициями. Сокращение дистанции при полной дезорганизации ответного огня было уже более или менее безопасно. Теперь, при минимальном риске получения серьезных повреждений, броненосные отряды приступили к окончательному добиванию береговой обороны с минимальным расходом боезапаса.

Когда самые опасные форты замолчали совсем, а на возвышенности в средней части Токушимы прогремел мощный взрыв, стрельбу башен и средних калибров тоже задробили. Однако в покое японские укрепления никто оставлять не собирался. Все так же часто стреляя шрапнелью, перемежая это короткими огневыми налетами фугасами всех калибров, две броненосные колонны подошли вплотную к берегу, фактически закрывая собой драгоценные «Днепр» и «Терек». «Уралу» было приказано «пока держаться в стороне, поддерживая светосигнальную связь с „Орлом“, и вести наблюдение с воздуха как за входом в залив, так и за прилегающей к нему акваторией».

Рожественский опасался новых минных атак, поэтому вперед на разведку выслали истребители Матусевича. Не получив никаких повреждений от редкого огня со стороны еще не до конца добитых укреплений на косе, они быстро форсировали пролив Китан. Оказавшись в заливе, рассыпались веером, осмотрев ближайшие бухты на северном побережье Токушимы и на восточном берегу Авадзи. Там нашли только небольшие деревянные парусные суда, спешно покидаемые экипажами. Обстреляв их, для ускорения процедуры в 05:58 Матусевич сообщил ракетным сигналом, что проход свободен. Закончив осмотр, он снова собирал отряд в одну колонну, страхуя прорыв пароходов-крейсеров с десантом и ожидая нового приказа.

Получив с «Орла» сигнал на начало рывка, два огромных вооруженных парохода начали набирать ход, ложась на северный курс. По мере приближения к узости для наблюдателей на пароходах-крейсерах поросшие лесом берега с обоих бортов становились все выше. На них уже можно было разглядеть проплешины изломанных разрывами деревьев, до сих пор затянутых сизым налетом остатков сгоревшего пороха. Там инородными вкраплениями выделялись угловатые контуры капитальных оборонительных сооружений.

Пушки с фортов молчали, но всем, кто был на палубах, да и не только, спокойствия это не добавляло. Пройдя Китан на полном ходу, обозники дружно и довольно точно отстрелялись по батареям на косе, не дав себя в обиду, и по неожиданно открывшейся справа за южным скатом изрытого воронками холма очень грозной позиции на шесть пушек, непонятно почему совершенно не стрелявшей. Затем, не замедляясь, проследовали дальше под эскортом встретивших эсминцев, передав семафором на броненосцы о напугавшем их подозрительном форте.

Следом, уже не торопясь, втягивались ощетинившиеся пушками корабли Йессена и Рожественского со своим аэростатоносцем. Две последних – недобитых сначала крейсерами Добротворского, потом вспомогательными крейсерами, а теперь и броненосцами – батареи на косе были быстро и окончательно приведены к молчанию огнем вновь активировавшихся шестидюймовых башен и стодвадцатимиллиметровых скорострелок левого борта с прямой наводки. Одновременно, на всякий случай, взяли под плотный, подавляющий обстрел, в том числе и главными калибрами, засадную батарею за горой на восточном берегу пролива, до сих пор казавшуюся совершенно целой.

Миновав проход, отряды свернули вправо и застопорили ход. Оказавшись внутри японского обороняемого периметра, всего в трех кабельтовых севернее Токушимы, и не прекращая огня шрапнелью с тыла и флангов по всем известным укреплениям противника, броненосцы легли в дрейф, подрабатывая машинами, гася снос от течения и удерживаясь на одном месте. Периодически проводились внезапные короткие огневые налеты фугасами, чтобы держать противника «в тонусе».

С «колбасы» разглядели, что из леса, покрывавшего крутые береговые склоны, выходят дороги прямо к небольшим деревянным пристаням под северным берегом Токушимы и во внутренней гавани каменистой косы у восточной оконечности Авадзи. Возможно, эти дороги ведут к батареям. Как-то ведь завозят туда снаряды японцы. Вьючными тропами боезапас для калибра 270–280 миллиметров не протащишь при всем желании. Решили провести разведку боем, после чего сразу продвигаться к главным целям атаки.

Кроме изрядной экономии боезапаса, эта вылазка в случае успеха в разы повышала безопасность наших тылов и путей отхода. В то время как лишний час-полтора задержки у пролива броненосцев и «Урала» с расквартированными на нем войсками уже не играл особой роли. Свою главную задачу они выполнили. Основные силы десанта ушли вперед, а поддержка войск, высаженных в портах, огнем с крейсеров первого ранга и пушками самих десантных пароходов-крейсеров считалась более чем достаточной, учитывая, что противостоять им, похоже, могли только полевые батареи.

С «Урала», тянувшегося в самом конце процессии, еще в проливе на ходу начали спуск шлюпок для высадки десантных рот. К тому моменту, когда он встал за броненосцами под северным берегом Токушимы, все катера и баркасы были на плаву, и их начали заполнять пехотой, приступив к перевозке людей на берег. Благополучно достигнув пристаней, при полном отсутствии противодействия, пехота устремилась по оказавшимся даже мощенными булыжником дорогам в глубь территории. На Авадзи в течение получаса удалось достигнуть самых дальних японских фортов. На марше опасались засад среди деревьев, смыкавшихся кронами над дорогами, и кустов. Но, к всеобщему удивлению, все обошлось.

Прекращавшийся по условному сигналу ракетами огонь с кораблей позволял быстро занимать японские позиции, одну за другой, и нейтрализовать остатки контуженых, перераненных и полностью деморализованных гарнизонов батарей, почти совсем потерявших боеспособность.

Когда взяли последний форт на Авадзи, на Токушиме, где путь до целей оказался в разы короче, уже закончили уничтожение заградительных позиций. Засадная батарея оказалась очень солидным сооружением с бетонными брустверами толщиной более семи футов. Они выдержали множество попаданий, но это не помогло японцам. Подковообразные орудийные дворики не имели нормальной защиты с восточной стороны, откуда и достали орудия и их обслугу снаряды с крейсеров. К развалинам пушечной батареи, где продолжали рваться боеприпасы, не приближались. Контролировать разрушение гаубичных позиций не было необходимости. Несколько залпов с тяжелых кораблей, оказавшихся у них в тылу, вызвали детонацию погребов.

На фортах западной оконечности Авадзи все уцелевшие орудия подорвали найденными в артиллерийских двориках снарядами. Погреба, командные пункты и средства связи также взорвали, а постройки, в том числе и разрушенные, подожгли, после чего двинулись обратно, прихватив с собой всех найденных живыми офицеров, а также бумаги, какие удалось обнаружить.

Обратный путь проделали гораздо быстрее, поскольку двигались не по уходившей бесконечными петлями вверх дороге бегом, а под гору, к тому же на трофейных снарядных повозках. Этим транспортом, вместе с лошадьми, удалось разжиться на интендантском складе, на который случайно наткнулся один из отрядов. Когда последние шлюпки уже отвалили от пристаней, из подходившего к самой воде леса показались вооруженные люди, начавшие стрелять по отдельности и залпами, но их сразу прижали к земле пулеметами и пушками с катеров.

* * *

К этому времени уже было известно, что рейды портов Кобе и Осака, расстояние между которыми не превышало десятка миль, не имеют никакой обороны. Когда разделившиеся эсминцы отряда Андржиевского, идя на максимально возможном для их изношенных механизмов ходу, достигли назначенных им пунктов внутри залива, японцами еще не было предпринято никаких попыток минирования или блокирования внутренних акваторий. Даже почти все вехи и буи в его довольно мелководном северо-восточном углу оказались на своих местах. Фарватеры, обозначенные ими, вели к устью реки Ойодо, на берегах которой широко раскинулись кварталы Осаки, дымившие трубами многочисленных фабрик и заводов.

Занимавшиеся как раз снятием обвеховки два лоцманских катера из порта Осаки были быстро настигнуты, остановлены и взяты на буксир, а их экипажи перешли на борт «Грозного», сменив статус на военнопленных. Вот только немедленно допросить их возможности не было. По-японски знали лишь пару фраз, совершенно не подходящих к ситуации. Причем их обе, в азарте, использовали при захвате своих трофеев, вызвав легкое недоумение японцев, вероятно, так и не понявших, как убрать паруса на катере, не имеющем даже мачты. Попытки вести беседу на английском и немецком результата не дали, и пленников просто заперли в носовом кубрике.

Пока эсминцы не углубились в обширные стоянки внешних рейдов, они постоянно переговаривались между собой. Поскольку радио только фонило, а соседей было не разглядеть с такого расстояния да еще при дымке, упорно висевшей над водой в закрытой акватории залива, для этого пользовались фонарями из вороньих гнезд.

Крейсера Добротворского остались где-то за кормой, и даже их дымы почти слились с общим серым шлейфом, тянувшимся от пролива Китан. Так что в случае внезапного нападения на быструю помощь с их стороны рассчитывать не приходилось. Готовились прикрывать друг друга сами.

Но, как выяснилось, даже это было бы затруднительно, поскольку, едва войдя на внешние рейды портов, миноносцы потеряли из вида друг друга. Слишком много там оказалось всего. Часть судов стояла на якорях или бочках, некоторые у причалов, а между ними передвигалось во всех мыслимых направлениях сразу огромное количество разнообразной плавучей мелочевки. Причем эта мелочевка курсировала как в пределах гаваней, так и между ними. Это было похоже на большой муравейник. Казалось, что два наших эсминца должны были неминуемо в нем увязнуть и исчезнуть.

Невольно робея от грандиозности панорамы, они продвигались, каждый к своей цели, ожидая в любой момент залпа из чего-нибудь серьезного с берега или из толпы судов впереди и вокруг. Но по маневрировавшим непосредственно в портовых зонах «Грозному» и «Бодрому» никто не стрелял! В то время как они, наоборот, палили часто, выписывая крутые зигзаги на полном ходу, пытаясь блокировать все японские передвижения по воде.

Сначала получалось не очень. Обычные сигналы просто игнорировались, а предупредительные выстрелы не давали желаемого эффекта. Едва остановив снарядом под нос одно-два судна, даже не судна, а так, лодчонки, приходилось их оставлять и спешить к следующим, вызывающим подозрение. Тем временем остановленные успевали смыться. Стало получаться только когда начали принуждать к повиновению еще и короткими пулеметными очередями поверх палуб. Как оказалось, это действовало сильнее артиллерийского огня.

Среди занятых в перевозках грузов между пароходами и крупными парусными судами небольших парусных и даже гребных лодок, началась паника. Ближайшие сразу замирали, а их экипажи из двух-трех человек падали на палубы и днища, моментально скинув паруса. Прочие же, сталкиваясь друг с другом, бросились в разные стороны прочь от фарватеров, быстро скрывшись за рядами туш транспортов всех возможных размеров.

Паника быстро охватила всех. Иностранные суда в большой спешке покидались своими экипажами. Высадившиеся на два ближайших из них призовые команды с «Бодрого» обнаружили нетронутыми даже штурманские карты и прочие важные документы, просто брошенные на мостиках. Соблюдением секретности гости Страны восходящего солнца совершенно не озаботились. Механизмы оказались исправными, а котлы под парами.

Но один эсминец был просто не в состоянии контролировать рейд такого большого порта, как Кобе или Осака. И их командиры это прекрасно понимали, ограничившись только обеспечением максимальной безопасности входных створов. До подхода крейсеров, которые, по всем планам, должны были прийти одновременно с ними, но теперь отстали, ситуация оставалась весьма шаткой. Тем не менее свою главную задачу «Грозный» и «Бодрый» выполнили. Благодаря их решительным действиям, все же появившиеся бронепалубные крейсера спокойно смогли добраться до самых гаваней и высадили десантные роты, ошвартовавшись прямо к причалам, к всеобщему удивлению, почти не встречая противодействия со стороны японских гарнизонов.

В Кобе пришел «Богатырь», а Осакой занялась «Светлана». Вначале в обоих портах события развивались совершенно одинаково. Встретивший крейсера ружейный огонь с причалов и из некоторых строений был быстро подавлен их артиллерией, после чего швартовке и сходу людей на опустевшие пирсы никто не мешал. Зато, едва передовой десант, разделившийся на отряды, скрылся из поля зрения корабельных наблюдателей за ближайшими постройками, японская оборона проявила себя. Штурмовые колонны угодили в засады, устроенные в узких проходах среди штабелей грузов и складских зданий. Сразу появились раненые и убитые. Однако засевшие там японцы были плохо обучены, хотя и вооружены современными винтовками, так что это хотя и вызвало некоторую заминку, все же не остановило продвижение моряков, быстро взявших под контроль причальные зоны и господствующие над ними самые высокие строения и краны, где разместили лучших стрелков, отобранных из всего гарнизона Цусимы.

Хотя потери были чувствительными, приобретенный такой ценой контроль над ключевыми позициями давал в дальнейшем возможность нормальной высадки основных сил десанта. Ждать этого оставалось уже не долго. Силуэты приближавшихся вспомогательных крейсеров маячили на юго-западе. Но дальше сходство заканчивалось. Если в Кобе выделенных и без того не слишком крупных сил для выполнения задачи оказалось достаточно, даже появилась возможность отвести «Богатырь» раньше графика, то в Осаке, наоборот, потребовалось усиление. Но и после этого задача была выполнена не полностью и с очень серьезными потерями.

Тем временем «Громким» у пролива Акаси были остановлены два японских каботажных судна. С них сняли экипажи, отпустив на шлюпках к берегу, а сами суда с открытыми кингстонами оставили дрейфовать в проливе. Множество небольших парусов, маячивших под восточным берегом острова Авадзи, пока не трогали. Рыбаками заниматься сейчас возможности не было.

Сообщить о занятии позиции на эскадру по радио не удалось. Все передачи перебивались сильной искрой, а семафорить было бессмысленно, так как вокруг одинокого эсминца никого из своих видно не было. Залив за кормой был пуст, а в направлении Кобе, где уже должны были показаться наши крейсера, по-прежнему виднелись только десятки дымов да верхушки надстроек, труб и множества мачт, торчавших над горизонтом. Причем чужих мачт и надстроек.

С клотика обзор был намного лучше, но и оттуда не удавалось ничего толком разглядеть за корпусами судов всех возможных размеров и типов, разбавленных множеством серых парусов характерного азиатского профиля, сливавшихся в отдалении в сплошную шевелящуюся стену. Где-то среди них затерялись два других эсминца отряда.

За спиной на юго-восточных румбах, милях в одиннадцати-двенадцати, на фоне зеленых гор, скатывавшихся крутыми склонами в залив, вставали два столба дыма, довольно быстро продвигавшихся в направлении Кобе и Осаки. Кому они принадлежали, оставалось только гадать. Хотелось верить, что это все же Добротворский. Но надежды было мало. Слишком много сюрпризов оказалось здесь у японцев сегодня.

Когда еще только прорвались через пушки пролива Китан и начали углубляться в залив, со всех трех эсминцев хорошо видели за кормой ракетный сигнал, предупреждавший об опасности минной атаки, и следом за этим разворачивавшиеся на обратный курс наши уже горящие бронепалубные крейсера. Даже после получения через аэростат приказа о срочном выдвижении к портам они не появились. Стало ясно, что и это последнее прикрытие, как минимум, завязло в сражении на входе. С тех пор стрельба там не стихала, значит, бой все еще не закончен.

Хотя времени после этого прошло уже немало, никакого подкрепления все еще видно не было. Строго на юге, милях в семнадцати, угадывался профиль вершин окутанного дымом не то выстрелов, не то разрывов, острова Токушима. За ним и возле него держались дымы кораблей, наверняка нашей эскадры. Оттуда докатывался гул канонады.

Чуть восточнее Токушимы вставали из-за горизонта возвышенности Татсумибакияма и гораздо бо́льшая Маниташи. Где-то за ними было устье реки Кино и порт Вакаяма, и оттуда тоже выносило ветром дым. А еще дальше к востоку, вплоть до северных румбов, за дымами судов, местами едва видимые из вороньего гнезда из-за расстояния, просматривались уходившие за горизонт горы, опоясывавшие весь Осакский залив. Где-то у подножия этих гор, уже недоступные взгляду даже с мачты, дымили трубами фабрики, промышленные районы, верфи и арсеналы.

Впереди и слева по курсу был пролив Акаси, ведущий в Харимское море, который «Громкому» надлежало перекрыть и блокировать до получения других распоряжений. Южный берег пролива, переходивший дальше к юго-западу в западный берег Осакского залива, уходивший лесистыми скатами в воду, был пустым и малонаселенным и поэтому не представлял интереса. А вот по его северному берегу у подножия подступавших почти к самому морю таких же зеленых гор, лишь чуть выше полосы прибоя и узкого пляжа, шла лента железной дороги, по которой тянулся в западном направлении грузовой состав. Его было прекрасно видно даже без бинокля. Оттуда, вероятно, так же хорошо видели эсминец под Андреевским флагом.

Время шло, и где сейчас находились крейсера, никто на «Громком» по-прежнему не знал. Зато о примерном месте нахождения броненосцев теперь можно было судить по снова появившемуся за Токушимой едва видимому аэростату. Главные силы непременно должны были быть где-то рядом с ним. Но на сигналы прожектора с эсминца «колбаса» не отвечала.

Не получая ни инструкций, ни усиления, капитан второго ранга Керн начал действовать по своему усмотрению. Он распорядился прекратить запросы, но за шаром наблюдать постоянно, так же как и за маломерными целями слева. После чего повел миноносец в атаку на поезд, приказав открыть огонь, как только это станет возможным.

Спустя четверть часа паровоз товарного эшелона уже стоял неподвижно, обильно травя пар из пробитого котла. Судя по тому, как он и три следующих за ним вагона покосились на рельсах, можно было предположить, что полотно повреждено и эшелон сошел с пути. Это давало надежду на блокирование железной дороги западнее Кобе, хотя бы частично. Теперь, если придется все же покинуть позицию, подвоз войск с этого направления для японцев будет затруднительным.

Добившись желаемого, Керн развернулся на обратный курс, с удовлетворением наблюдая бегство рыбацких флотилий из залива вдоль южного берега пролива Акаси в Харимское море. Малым ходом он курсировал на расстоянии прямого выстрела до железной дороги, прикрывая дальние фланги десантов, возможно уже высаженных в портах. Следили, чтобы аэростат не скрывался из поля зрения за возвышенным берегом Авадзи.

Хотя дальше к северо-западу и западу в проливе и за ним маячили многочисленные мелкие каботажные суда, возможно ведущие разведку, отогнать их не пытались. Покидать позицию, не дождавшись смены, было нельзя, так же как и атаковать в одиночку, не имея за спиной никакого прикрытия. Все же воды вокруг были японские.

* * *

В Кобе, благодаря действиям моряков с «Богатыря», десантный отряд, сформированный из пехоты с «Днепра» и его десантной роты, усиленный тремя пулеметами на артиллерийских станках, спокойно высадился в порту, уже частично занятом десантной ротой бронепалубного крейсера. Артиллерии флагмана отряда крейсеров за все время высадки даже не нашлось достойных целей. Отработав по очагам сопротивления в самом начале, больше он так ни разу и не выстрелил. Только уже в конце пребывания в гавани его пушки участвовали в отражении двух самых массовых японских атак. Зато комендоры коммерческого крейсера не упустили возможности потренироваться, постоянно ведя частый огонь. Не заморачиваясь вопросами экономии боезапаса, они палили по любому строению, казавшемуся им подозрительным, даже когда берег вокруг совершенно обезлюдел. Их приходилось иногда одергивать, так как такой азарт мешал осмотру. К счастью, флажный семафор и сигналы фонаря каждый раз вовремя замечали, и обошлось без стрельбы по своим.

Такое «усердие», как выяснилось уже довольно скоро, оказалось совсем не лишним. Выдвинутая вперед всего через полчаса разведка обнаружила, что жители прилегавших к порту кварталов в панике бросают свое имущество и покидают дома. Следом потянулись и те, кто жил дальше, но тоже прекрасно слышал канонаду, а потом и видел нашу разведку. Эта стихийная волна быстро распространялась, порождая страшные слухи о несметных полчищах варваров, высаживающихся с кораблей и убивающих всех, кто попадается им на глаза.

Передовые заставы из охотников-пластунов, выдвинутые к рубежам, удобным для обороны с направлений возможного появления противника, сообщили о совершенно пустом городе в радиусе почти целой версты от гавани. Это позволило немедленно приступить к формированию завалов и баррикад на ведущих к порту улицах, одновременно отложив намечавшийся вывод передовых рот для организации дальней обороны и закончить переформирование принятой на борт в жуткой спешке и полном беспорядке пехоты. Найденные в портовой конторе планы города и окрестностей перечерчивали и раздавали пехотным командирам с отмеченными распределенными позициями.

Благодаря этому, все дальнейшие действия исполнили максимально быстро и с минимальными потерями. А когда начались японские атаки, их встретили уже более или менее организованные стрелковые части, занявшие подготовленные рубежи для обороны. К тому же в использовании артиллерии кораблей и сдерживании противника целенаправленными поджогами опустевших домов никто не стеснялся, что и помогло удержать контроль над захваченной территорией столь незначительными силами.

Сойдя на причалы, основной частью сил, в первую очередь, атаковали товарную станцию и железнодорожный вокзал с телеграфом. Эти объекты удалось взять легко, но продвинуться к западу для разрушения подъездных путей, как это планировалось изначально, дальше городских окраин не получилось. Высланный туда отряд наткнулся на засаду и был вынужден отступить, бросив поврежденный паровоз и даже не успев его подорвать. Стоявшие на рейде крейсера не смогли оказать поддержку десанту своей артиллерией, хотя район боя находился в зоне уверенной досягаемости их пушек и просматривался с корабельных марсов. Оказалось невозможным достаточно быстро передать точные данные для стрельбы. Вокруг были жилые кварталы, а ситуация менялась просто стремительно.

Оставив против японского отряда арьергардный заслон с пулеметом, пешим порядком, фактически бегом по шпалам, пехота отошла и поддержала моряков, штурмовавших судостроительный завод фирмы «Кавасаки Докярд Компани» на юго-западной окраине города. Засевшие в его строениях, отделяемых от города и порта рекой Сумидагава, ополченцы и части территориальной армии оборонялись достаточно грамотно, и сбить их с позиций первым же наскоком, атакуя через мосты, десантной роте не удалось.

С подходом, обученных сухопутному бою частей ситуация резко изменилась. Продвигаясь пригородами от железной дороги на звуки стрельбы, пехота вышла во фланг обороняющимся, уже по другому берегу, стремительной атакой отсекая защищавших мосты японцев от остальных заводских корпусов. Зажатые между двух огней, ополченцы были быстро сломлены и сдались, а территориалы уже не смогли удержать рухнувшей позиции и скоро оказались уничтожены. Сдаваться никто из них не захотел. На остальной территории завода войск и ополченцев не оказалось.

К этому времени передовые отряды высаженной для усиления второй десантной роты «Богатыря» уже приступили к сбору трофеев. Окончательно очистив территорию порта, а потом верфи и железнодорожной станции от японцев, десантники сразу занялись уничтожением вражеского имущества. Все железнодорожные стрелки испортили, зацепляя их тросами и цепями к маневровым паровозам и вырывая с мясом. Пути, по возможности, подорвали, так же как и все, что стояло на них. В итоге искореженные рельсы оказались завалены останками развороченных и сгоревших составов. Паровозное депо и железнодорожная мастерская горели. Взрывчатки не жалели, а керосина, масла и прочего горючего материала нашли на месте в достаточном количестве.

Когда загорелось и здание железнодорожного вокзала, вернулся арьергард, отстреливавшийся от наседавшего противника. Японцев отбили контратакой, оказавшейся для них совершенно неожиданной. В результате возникшего замешательства удалось их окружить на западных въездных путях и, прижав плотным ружейным и пулеметным огнем к шпалам, забросать бомбочками. Лишь немногим удалось выскочить и скрыться среди домов. Гоняться за ними не стали и отступили обратно к порту, вывезя всех своих раненых и даже убитых. Трех пленных офицеров отправили на «Богатырь» еще раньше. В ходе боев в районе вокзала и телеграфа все три пулемета оказались сильно повреждены, и их пришлось подорвать на месте.

Пытавшихся преследовать японскую пехоту и ополченцев отсекли артиллерией «Днепра», контролировавшего все вокруг рейда на расстоянии прямого выстрела его пушек и постоянно бившего в сторону станции после ее оставления. Вообще весь Кобе, находящийся на узкой полоске земли между морем и горами Рокко-сан и Мая-сан, простреливался с кораблей насквозь, что с самого начала разделило его на восточную и западную части, практически не имевшие сообщения между собой.

Непосредственно в порту никакой береговой обороны не оказалось, а рабочие и грузчики разбежались еще в самом начале высадки. Отправленный сразу к портовой конторе отдельный отряд нашел здание совершенно брошенным, но никаких ценных документов не обнаружили. В нескольких комнатах, несмотря на распахнутые окна, еще стоял густой запах сгоревшей бумаги и лежали горки теплого пепла, вокруг которых валялись огарки карт и каких-то документов. Имевшийся переводчик, просмотрев сохранившиеся папки и сшивки, сообщил, что там лишь бухгалтерия и прочая бюрократия.

После зачистки моряки, растекаясь по порту, не встретили даже захудалых сторожей. Так что чувствовали они себя как дома. Результаты беспрепятственной бурной деятельности десанта стали видны очень быстро. К «Днепру» постоянно подходили шлюпки и катера, тянувшие кинугасы с трофейным имуществом. Брали только самое ценное и легко переносимое.

На берегу подожгли мастерские судоремонтного завода. Про это предприятие было известно лишь, что оно основано Мацумотой сравнительно недавно и там строили грузовые пароходы и миноносцы. Несмотря на то что война шла уже полтора года, многие офицеры все еще считали, что ничего более сложного, чем небольшой бронепалубный крейсер, японцы вообще не умеют делать, а всю высококачественную сталь завозят из Европы. При этом большинство работ выполняют вручную.

Однако при осмотре обнаружили новые кузнечные, сталелитейные и механические цеха и даже довольно крупную электротехническую мастерскую с хорошей оснасткой и станками. А в качестве продукции – две строящиеся подводные лодки самой современной конструкции в высокой степени готовности. Их, так же как и цеха, насыщенные сложным оборудованием, основательно заминировали и взорвали в числе первых.

Взрывчатки на борту парохода-крейсера оказалось неожиданно много. Ее не экономили. Под днище ремонтировавшегося в доке парохода уложили сразу сто двадцать пудов динамита. От взрыва дрогнул весь Кобе. Батопорты рухнули, оказавшись искореженными взрывной волной и крупными обломками судна. Сам док тоже сильно пострадал. Как позже выяснилось, было проломлено каменное основание килевой дорожки. Учитывая сложные грунты, на которых он был построен, это выводило его из строя на неопределенный срок, если не навсегда. От следующих взрывов обрушились цеха сталелитейного производства, погребя под развалинами часть готовой продукции.

На этом взрывчатка все же кончилась. Стоявшие в высокой степени готовности у стенок верфи четыре новейших истребителя просто подожгли, залив во внутренние помещения каждого по 40–50 ведер нефти, обнаруженной на складах, и забив машинные и котельные отделения, а также кубрики и каюты деревом под подволок.

Все деревянные конструкции, эллинги и леса вокруг строящихся кораблей подожгли. Одновременно завалили углем, промасленным деревом и прочим горючим хламом, а потом подожгли складированную рядом листовую сталь и штабель железных заготовок для сталелитейного производства с клеймами известных английских и германских заводов. Огнем быстро оказался охвачен весь судостроительный завод «Кавасаки», большинство построек которого были также деревянными.

Затопили или сожгли все найденные плавсредства, максимально осложнив этим судоходство в гавани. Портовое оборудование привели в негодность, а обнаруженные в подходящем состоянии пароходы увели, начав топить то, что оставалось на рейде и на подходах к пирсам, чтобы полностью перекрыть входные фарватеры. Глубины были не очень большими, так что для надежности всех «утопленников» поджигали.

Преимущественно легкие деревянные постройки жилых кварталов, примыкавших к порту и заводу, были разбиты или сгорели в первые два часа боев. При этом, как стало известно уже после войны, потери наступавших от вспыхнувших неконтролируемых пожаров в разы превышали урон от огня корабельных пушек, а остановить распространение огня удалось только благодаря действиям войск, активно занявшихся тушением.

После того, как все, что успело сгореть, сгорело, а дым отнесло ветром, на образовавшемся обширном открытом раскаленном пространстве уже не осталось укрытий. После неудавшегося прорыва к вокзалу через эту засыпанную пеплом и тлеющими головешками пустыню попытки перебросить подкрепления к Осаке прекратили. Но атаки на узких не выгоревших участках в западной части города не прекращались. Как ни странно, полевой артиллерии, как в Симоносеки, так и не появилось.

Хотя к исходу дня противостоявшие сводному десанту японские части имели подавляющее превосходство в живой силе, реализовать его они не могли. Под прикрытием огня флота командиры оборонявшихся рот организованно отводили людей с позиций, эвакуируя раненых и убитых. Никого из своих на вражеской земле не оставили. На «Днепр» все уцелевшие десантники, едва державшиеся на ногах от усталости, вернулись только к вечеру.

Уходя из порта, подожгли оставшиеся угольные и армейские склады. Последними, используя уже маневровые паровозы и боеприпасы с «Днепра», уронили и взорвали портовые краны, что еще больше усилило погром. Завершал это «Днепр» уже в одиночку. «Богатырь» ушел раньше, как только стало известно, что в Осаке возникли осложнения. К этому времени японские атаки выдохлись. Постоянно прибывавшие пополнения из территориальных войск, пытавшиеся наступать с запада, не могли преодолеть простреливаемого вдоль и поперек участка выжженного города, опоясывавшего гавань. Уцелевшие старые одноэтажные кварталы просматривались с мачт до подножия гор. При любом шевелении там начинался сильный обстрел из корабельных орудий, не дававший занять даже исходных позиций или отправить подкрепления дальше.

В итоге японцы смогли отбить только завод, легко оставленный нами, где занялись тушением пожаров. Потрепанные формирования гарнизона Кобе, состоящего из полицейских частей и ополченцев, держали оборону восточнее и прикрывали кварталы с европейской застройкой и направление на Осаку.

В Осаке «Терек» также благополучно выгрузил свои войска, ошвартовавшись к угольной пристани. Правда, немного позже «Днепра». Прилегавшие к причалам постройки и горы угля были к этому времени уже очищены от японцев матросами со «Светланы», так что высадка прошла без суматохи и ожидавшихся потерь. Войск на «Тереке» было гораздо больше, но от этого порядка там больше не было. В Озаки он принимал свой десант так же аврально. Пехота, частично переформированная еще во время плавания, окончательно организовывалась уже на берегу. Хорошо, что общая задача, конкретные рубежи обороны и сроки выдвижения были доведены всему офицерскому составу. Но офицеров не хватало, поэтому одну роту раздергали повзводно по остальным, ставшим теперь сводными усиленными.

Таким составом слегка обалдевшая от слишком большого количества командных воплей за короткий промежуток времени «махра» охотно шла в бой, где было проще укрыться от издергавших все свои нервы из-за флотского бардака офицеров. Получив по группе сигнальщиков и минеров для связи с кораблями и взрывных работ на каждую роту, стрелки стремительно заняли территорию верфей и доков, успев там поджечь все, что могло гореть. Сгоряча вместе со складами сибиряки спалили и портовую кантору со всеми бумагами, еще до того, как ее успели осмотреть моряки. Доки сразу взорвали, опасаясь, что потом времени на это не будет.

Но дальше возникли серьезные проблемы с арсеналом. Он находился довольно далеко от порта, почти в шести верстах. Притом, среди огромного города с миллионным населением, многократно пересекаемого в разных направлениях двумя крупными и несколькими мелкими реками, соединенных каналами. Конечно, воевать со всем этим населением никто не собирался, но и на противодействие тоже особо не рассчитывали.

Нормальной карты Осаки не было, но арсенал разглядели с мачт среди кварталов по заводским трубам. Дополнительным ориентиром были развалины старинного замка, примыкавшего к нему. Предполагалось воевать с ополчением и полицией, но надеялись, что они просто не успеют среагировать до того момента, как десант уйдет в город и доберется до своей цели.

В принципе, все так и вышло. Организованные вооруженные люди появились вокруг порта в достаточном количестве уже после того, как штурмовая группа арсенала ушла к цели. Ее продвижение не встретило вооруженного отпора, но быстро добраться до места не удалось. Пробираться городом было бы проще и быстрее несколькими небольшими отрядами, но имелся риск, что кто-нибудь заблудится. Поэтому все, что выделили для атаки, шло одной большой колонной. Захваченные для быстроты продвижения конные экипажи и конки на конной железной дороге то и дело вставали, чтобы разобрать образовывавшиеся на пути заторы из брошенных телег и узлов с имуществом.

Горожане с воплями разбегались, едва завидев появлявшиеся из-за угла кареты грузовые повозки и вагоны, буквально обвешанные людьми в чужой военной форме, ощетинившимися штыками, за которыми вдобавок скакали конные упряжки с пушками и пулеметами. Пока не посадили весь почти полнокровный полк на трофейные колеса, это радовало, но потом уже стало доставать, поскольку с приобретением транспорта общая скорость продвижения не возрастала.

В итоге, когда добрались до арсенала, японская пехота из состава территориальных войск, размещавшаяся в приспособленных под казармы уцелевших строениях замка, отделенного от него только рвом с водой, успела занять круговую оборону. Ситуацию осложняло еще и то, что с трех сторон заводы были окружены естественными оборонительными линиями в виде водных преград. С востока и севера его огибала река с лаконичным названием О, а с запада прикрывали широкие рвы замка.

Засевшие среди старинных развалин, подсобных строений и заводских корпусов японцы ожесточенно отстреливались. Русские, убедившись, что оба моста надежно обороняются, а в других местах через реку под плотным ружейным огнем не переправиться, начали развивать наступление с юга. Не рискуя углубляться в лабиринты старой крепости, оставляя ее на левом фланге, жилыми кварталами вышли к ограде арсенала. Но узкие улочки, примыкавшие к нему, так же как и проходы между корпусами, заваленные всяким мусором и отбросами, давали массу укрытий обороняющимся. Атака захлебнулась.

К тому же остатки старинных массивных построек цитадели и высокие капитальные корпуса цехов и прочих строений заводов не позволяли в полной мере реализовать огневую мощь в виде свезенных на берег пулеметов, пушек, стрельбы кораблей шрапнелями и фугасами и значительное численное превосходство русского десанта над японским гарнизоном.

Дело решил стремительный рывок десантной роты с «Богатыря», только что подошедшего от Кобе. Все матросы этой роты, по опыту сегодняшних боев, помимо штатных трехлинеек взяли по трофейному маузеру с парой запасных обойм и полными карманами патронов к ним россыпью. Кроме того, имевшиеся у них два пулемета системы Максима имели станки-треноги, гораздо более удобные в обращении, чем пушечный лафет. Они успешно перетаскивались пятью матросами и могли сопровождать атакующие порядки непосредственно в атаке. Пулеметные расчеты и их непосредственная охрана, по восемь-десять человек, перепоясались крест-накрест пулеметными лентами. Так руки оставались свободными для боя, а вид получился весьма грозный. Впрочем, по две коробки на пулемет взяли.

Под прикрытием шквального пулеметного огня моряки быстро преодолели узкую ничейную полосу и с воплями «полундра!» ввязались во встречный бой. В горячке схватки в коридорах и проходах арсенала многие побросали свои винтовки и орудовали только большими пистолетами. Мощный патрон и длинный ствол маузеров позволяли доставать врага даже за деревянными перегородками и среди завалов из ящиков и прочей упаковочной мелочи, приготовленной для готовой продукции и частью ею уже заполненной.

В таких условиях в полной мере проявилось превосходство компактного, мощного самозарядного оружия перед длинной и неудобной винтовкой. Японская оборона была прорвана, смята, и вскоре почти весь арсенал перешел под контроль высадившейся пехоты и десантных рот с кораблей.

Однако японцы, получившие откуда-то подкрепления, тут же предприняли мощную контратаку, выбив еще не зацепившуюся за новые рубежи пехоту с большинства позиций. Завязались перестрелки, часто переходившие в жестокие рукопашные схватки. Несмотря на непрекращавшийся обстрел со «Светланы» и подошедшего «Богатыря» района железнодорожной станции и мостов через реку Нея севернее арсенала, к японцам постоянно прибывали подкрепления. В таких условиях было нереально удержать всю территорию заводов. К тому же нужно было зачистить свои тылы от остатков гарнизона. Только после полутора часов непрерывного боя стрельба стихла. Позиции противников определились, и это позволило приступить к вдумчивому минированию оставшихся под контролем русских литейного и одного из механических цехов, вскоре взорванных вместе со всеми станками и оборудованием.

Причем для минирования использовали трофейный порох, найденный в подходящих количествах на одном из складов. Взрывчатка для Осаки, как выяснилось уже после начала штурма, оказалась на «Днепре», а то, что имелось на «Тереке», израсходовали еще в порту и на верфи. В высказываниях по этому поводу допустимыми в приличном обществе были только слова «авральная погрузка». Остававшихся двух ящиков пироксилиновых патронов для столь серьезного объекта явно не хватало. Пришлось импровизировать.

Оборудование и постройки большинства остальных цехов и производственных корпусов были в разной степени повреждены, в том числе и несколькими сильными, судя по всему, случайными взрывами, вызванными широким применением русскими легких горных орудий, даже внутри строений стрелявших гранатами и шрапнелью прямой наводкой, а также артиллерией кораблей. Это было вполне логично на таком взрывоопасном производстве и дорого обошлось обеим сторонам.

Близость крейсеров первого ранга и вооруженного парохода с их достаточно серьезными калибрами в мешанине уличных боев мало помогала десанту. Стрелять с кораблей по площадям, на которых перемешались наши и японские части, не было смысла, так как выяснилось, что с равными шансами можно положить как японцев, так и своих. А для точного целеуказания не оказалось надежных и достаточно быстро срабатывавших способов связи войск с флотом.

Хотя местность от порта до самого арсенала была совершенно плоской и просматривалась хорошо, сигналы фонаря или флажные семафоры порой закрывало дымом. К тому же все эти сигналы приходилось передавать с возвышавшихся над всем остальным строений либо высоких деревьев, тут же густо обстреливавшихся японцами. А ракетные сигналы не давали необходимой точности.

В этих условиях долго удержать позиции на таком удалении от бухты было не реально. Командовавший десантом командир первого отдельного восточно-сибирского полка полковник Пален приказал готовиться к отступлению в направлении порта, где уже были подготовлены импровизированные оборонительные рубежи, едва удалось закрепиться в литейном и механическом корпусах и заложить подрывные заряды. Но это его решение было встречено активными протестами со стороны офицеров из десантных рот «Светланы» и «Богатыря», считавших, что этого мало. Они самовольно заставили развернуться отводимую на запасные позиции горную батарею и отправили ее на левый фланг, где началась очередная японская атака. Пушкари были вынуждены подчиниться, так как все офицеры-артиллеристы к тому времени уже были кто убит, а кто ранен и отправлен обратно на пароход-крейсер, и батареей командовал обыкновенный фейерверкер, не посмевший возразить флотскому лейтенанту, размахивавшему маузером перед носом. Однако нарочного к полковнику с докладом о вынужденном изменении диспозиции этот фейерверкер все же отправил.

В результате, после ухода получивших вскоре приказ на возвращение моряков отступившая к подготовленным рубежам под прикрытием оставленных заслонов пехота в самый ответственный момент лишилась артиллерийского прикрытия, что до крайности осложнило последующий отвод рот, прикрывавших отход основной части полка. На обратной дороге они потеряли более половины своего состава и смогли пробиться к своим, только благодаря предпринятой встречной атаке из порта. А отправленная моряками батарея горных пушек, едва достигнув новых позиций, была накрыта гаубицами. С большими потерями в людях удалось спасти только два орудия. Самовольно выдвинувший пушки под обстрел лейтенант Сенцов, ревизор со «Светланы», погиб почти сразу в предпринятой им безнадежной атаке в лоб одного из цехов с большей частью своего отряда. Вообще наши потери в этих боях были очень серьезными, хотя японцев полегло в несколько раз больше.

Но все это было не напрасно. Осакский арсенал списали со счетов как минимум до конца войны, так же как и судостроительные предприятия в Кобе и Осаке. А уж о потере престижа Японской империи от этого погрома не стоит даже и говорить. Особенно, учитывая тот факт, что примерно десятая часть потопленных или захваченных в заливе и его окрестностях судов после объявления тревоги по всему тихоокеанскому побережью Японии пытались именно спастись от русского флота под защитой его укреплений.

Поскольку побережье Осакского залива вне портов русскими почти не контролировалось, там, по всей вероятности, нашли укрытие несколько японских мобилизованных пароходов из состава дозорных сил. Они постоянно глушили попытки радиопереговоров между русскими отрядами. Причем делали это довольно эффективно. Даже самые новые аппараты, стоявшие на «Орле» и «Николае I», сквозь треск помех принимали только небольшие куски отправляемых депеш. Чтобы найти их, у Рожественского не было ни свободных кораблей, ни времени. К тому же мешавшие станции могли быть и береговыми. В этих условиях первыми добравшиеся до Кобе и Осаки два эсминца второго отряда, после подхода подкреплений и полного овладения портовыми зонами, использовались в качестве быстроходных посыльных кораблей связи. Общее управление флотом осуществлялось с борта флагманского броненосца «Орел» при помощи сигнального прожектора на аэростате «Урала», державшегося рядом с флагманом. Это позволяло поддерживать довольно устойчивую связь в пределах прямой видимости световых сигналов с шара.

Только ближе к вечеру, когда была налажена надежная передача сообщений через многочисленные мобилизованные корабли из числа трофейных пароходов и буксиров, имея в ямах минимальный остаток угля, Андржиевский наконец-то получил приказ бункероваться. Его истребителям предписывалось взять топливо с берега, встав к стенке японских угольных складов в Осаке рядом с «Тереком», уже начавшим принимать обратно на борт возвращавшиеся войска.

Спустя почти три часа авральных погрузочных работ, проведенных преимущественно пленными японцами и сменившимися с вахты матросами вспомогательного крейсера, эсминцы второго отряда имели снова полные ямы и полный запас котельной воды и масла. Более того, хозяйственный Андржиевский позволил отойти от стенки, только когда каждый истребитель был дополнительно загружен не менее чем двенадцатью тоннами угля в перегруз, прямо на настилах кочегарок и в мешках на верхней палубе вдоль кожухов котельных отделений. Только тогда он посчитал, что взял с японцев все, что причиталось, и его корабли снова готовы к походу.

Часть войск принял на борт подошедший из Кобе «Днепр», что выровняло плотность населения на вспомогательных крейсерах. При этом интенсивное полуторачасовое челночное курсирование шлюпок и мелких каботажников между этими двумя вспомогательными крейсерами, а также «Уралом», хоть как-то упорядочило командные и интендантские структуры пехоты. Но войска снова пришлось переформировывать, теперь уже из-за боевых потерь.

На «Тереке» оказалось много раненых, занявших все каюты от первого до третьего класса. Уцелевшая пехота разместилась в эмигрантских палубах, из-за чего там оказалось чрезмерно тесно. Это вынудило начать срочную перевозку раненых на «Урал», так как предполагалось использование двух других пароходов-крейсеров в дозорных завесах при отходе, что не исключало возможности перестрелок с противником.

Войска же с «Урала» после зачистки фортов у пролива Китан, переправленные катерами и малыми судами в Осаку, активно участвовали в завершающих боях за арсенал ив обеспечении обратного прорыва штурмовавшего его полка. Сам он к портам не приближался, так как штабной аэростатоносец был все время нужен у борта флагмана, а катеров и прочих высадочных средств с появлением многочисленных трофеев вполне хватало.

Глава 14

Из-за возникшей небольшой задержки у пролива Китан японцы успели снять часть навигационных знаков на фарватерах, ведущих к Кобе и Осаке, поэтому новейшие броненосцы русской эскадры не стали приближаться к северо-восточному углу залива, оставаясь неподалеку от берега острова Авадзи на больших глубинах. Крейсер «Урал» с миноносцами Матусевича держался рядом с ними. Отряд Йессена выдвинулся ближе к Осаке, но в боях более не участвовал, занимаясь исправлением повреждений.

Погода улучшалась. С воздушного шара уже к полудню можно было видеть весь залив и ближайшие подступы к нему, а также почти половину Харимского моря по другую сторону Авадзи. Фактически всю его восточную часть. Кроме того, с него было возможно управление отдельными отрядами на значительных расстояниях при помощи сигнального прожектора.

Обилие отправляемых через шар телеграмм вынудило соединить прямым телефонным проводом штаб наместника с аэростатом. Предложение «вообще переехать на вспомогательный крейсер» не прошло из-за нехватки времени. Туда перебрались только офицеры, контролировавшие сбор трофеев и сортировавшие добытую документацию. В тесных помещениях броненосца им для этого явно не хватало места.

Несмотря на неизбежную потерю части газа через оболочку, шар вполне уверенно держался в воздухе до наступления темноты, лишь снизившись к вечеру с максимально достигнутых восьмисот метров до четырехсот или даже чуть менее. Но при этом с него постоянно обеспечивался обзор на максимально возможное по условиям видимости расстояние. Именно с воздуха были обнаружены японские миноносцы, укрывавшиеся после атаки русских кораблей на мелководье севернее селения Сумото, на восточном берегу Авадзи. Наведенные на них истребители Матусевича потопили миноносцы № 55, 54 и 15 из третьего отряда, занимавшиеся перезарядкой своих минных аппаратов, а также добили поврежденные старые миноносцы № 1, 3 и 4, два из которых едва держались на плаву.

Японцы приняли бой, даже не пытаясь уйти. Но оказать реального сопротивления не смогли, ввиду явной слабости вооружения своих кораблей, к тому же пострадавших в атаке, так что повреждений и потерь в экипажах эсминцы не имели.

Миноносцы с номерами с 1-го по 4-й уже к началу войны были исключены из списков флота и отстаивались в затонах Кобе, в ожидании очереди на разделку. Но большие потери в корабельном составе, понесенные японским флотом в мае 1905 года, вынудили снова ввести их в строй. Пройдя основательный ремонт на верфи, они охраняли таможню и брандвахту у Вакаямы.

Никаких других военных судов в заливе обнаружено не было. Впрочем, основательно его никто и не осматривал. Поэтому считалось вполне вероятным, что с наступлением темноты противник резко активизируется, собрав все, что у него осталось для решительного боя. Исходя из этого, предполагалось отвести еще до ночи все корабли из мелководных и захламленных уничтоженными транспортами районов, где теперь образовалось множество хороших укрытий для подкрадывающихся мелких судов, и сосредоточиться всем флотом в районе стоянки броненосцев. Уже там закончить подготовку к обратному прорыву и уходить в Тихий океан.

* * *

После отделения от главных сил Небогатов не стал рисковать кораблями и людьми. Выявив японские позиции и оттянув на себя их огонь, он спокойно отошел из зоны досягаемости крупнокалиберных гаубиц и тяжелых батарей укрепленного района Када, размещавшихся на мысе Арида и выше по берегу. Убедившись, что с фортов до него не достают, распорядился остановить машины «Николая I» и «Наварина» и возобновить пристрелку. Теперь стрельбе никто не мешал, и после уточнения дальности поправки вносить не требовалось.

В тепличных условиях, правда, с солидной дистанции, оба его броненосца начали планомерное подавление обнаруженных укреплений. Стреляли не часто, но максимально точно, лишь иногда подрабатывая машинами, чтобы удержаться на месте. Позиция обеспечивала полный контроль над рейдом порта, так что чье-либо бегство исключалось.

Батареи гаубиц непосредственно на мысе Арида были разрушены без особых проблем в течение получаса. Пушки «антикваров» до них добивали, хоть и на пределе возвышения стволов некоторых калибров. Когда там начали рваться погреба, обстрел прекратили. А вот имевшиеся на двух дальних пушечных батареях орудия несколько превосходили по дальнобойности артиллерию старых броненосцев. Поэтому, чтобы дотянуться до них, пришлось пойти на хитрость.

Стоявшие левым бортом к берегу «Николай I» и «Наварин» приняли воду в коридоры и небольшие отсеки правого борта, что вызвало крен в три градуса вправо и увеличило угол возвышения орудий стрелявшего борта[10]. Дав ход машинам, нащупали дистанцию, находясь всего в паре кабельтовых дальше зоны досягаемости фортов. Возникшие при этом небольшие неудобства в обслуживании орудий с лихвой компенсировались безопасностью. Спустя еще час с четвертью, после нескольких сильных взрывов на японских позициях, ответный огонь прекратился.

Во время контрбатарейной стрельбы с мостиков и палуб броненосцев наблюдали начало движения пароходов, стоявших на рейде под парами, вдоль побережья на север к бухтам Када и Мияма. Скоро за ними потянулись десятки небольших парусных и паровых судов. Эта свора довольно быстро нагнала более крупные суда и сновала между их тяжело сидевших в воде корпусов, как мелкая рыбешка вокруг акул.

Высланные на перехват только что подошедшие минные катера со вспомогательных крейсеров угодили под огонь, не стрелявшей ранее и потому уцелевшей, среднекалиберной батареи. Кроме того, их обстреляли с шедшего замыкающим в японской колонне небольшого парохода, имевшего по одной пушке, скорее всего старой 88-миллиметровке Круппа, на носу и корме.

Шрапнель с берега и достаточно точный, хотя и не частый огонь с транспорта вынудил катера принять вправо и уйти на рейд порта, контролировавшийся «Жемчугом». Их отход сопровождался непрекращавшимся обстрелом, спастись от которого удалось только за окутавшимся дымом пожаров на разбитых фортах мысом Арида, где катера оказались не видны для японских наблюдателей.

В опустевшем порту все было тихо. «Жемчугу», маневрировавшему на малых ходах на внешнем рейде, не удалось обнаружить даже брандвахту, обязанную стеречь гавань. К полудню, после бегства основной части судов, в Вакаяме остались только шесть иностранных пароходов. Причем все они, насколько можно было разглядеть со стороны, были покинуты экипажами. На двух занимались небольшие пожары, но до подхода катеров «Жемчуг» не мог с этим ничего поделать, поскольку своих целых шлюпок на нем после прорыва через Симоносекский пролив не осталось, а швартоваться к подозрительному судну не спешили. Только с подходом шлюпочного каравана удалось приступить к осмотру и быстро ликвидировать последствия поджогов. Закончив разведку порта, дали сигнал, что опасности в гавани нет. Получив это известие, дав еще несколько контрольных залпов главными калибрами по разрушенным батареям, корабли Небогатова дали ход и начали приближаться, продолжая стрелять по разрушенным укреплениям фугасами среднего калибра. По мере приближения обстрел из старых шестидюймовок сменился частой пальбой заранее подготовленной шрапнелью.

Берег не отвечал. В нескольких местах над развалинами фортов вставали дымные столбы, уносимые ветром вверх по склонам гор и переваливавшие дальше за них. Трехдюймовки вскоре тоже замолчали, но в плутонги постоянно передавали изменявшиеся данные для стрельбы, а комендоры готовили по ним снаряды, чтобы в случае необходимости открыть огонь немедленно.

Маневрируя западнее Вакаямы, с броненосцев спустили оба имевшихся на них катера и все гребные суда с дополнительными штурмовыми группами, для ускорения осмотра. Они, действуя совместно с катерами вспомогательных крейсеров и «Жемчугом», довольно быстро прошерстили брошенную таможенную стоянку и рейд самого порта. На причалы не высаживались. С берега периодически открывался ружейный огонь, быстро смолкавший под пулеметным и артиллерийским обстрелом с катеров.

С палуб транспортов хорошо просматривалась вся опустевшая акватория порта. Удалось разглядеть, что в устье реки Кино укрылась лишь деревянная парусная мелочевка, скорее всего принадлежащая местным рыбакам. Рисковать из-за нее катерами и людьми никто не собирался, так что от вылазки в порт вообще отказались.

Стараясь держаться за корпусами осматриваемых транспортов, потерь не имели, довольно быстро проверив все крупные паровые суда. Из них были отобраны три самых лучших. Из оставшихся один к моменту начала осмотра с катеров имел неисправные главные механизмы и уже горел, а остальные, по разным причинам непредставлявшие ценности в качестве трофеев, несмотря на попытки противодействия с берега, сожжены и потоплены уже штурмовыми группами.

Среди призов оказался английский пароход «Летингтон», шедший через Курильские проливы с грузом угля во Владивосток, но перехваченный японцами еще в январе. С тех пор он полгода болтался по таможенным отстойникам в ожидании решения призового суда, пока неожиданно не дождался хозяев груза. Поскольку судно было давно брошено экипажем, вернувшимся на родину сразу после вынужденного преждевременного окончания рейса, а уголь из трюмов все еще не выгрузили, «Летингтон» стал первым призом из целого списка трофеев Осакского залива. Кроме него, от Вакаямы под управлением русских экипажей ушел голландский пароход «Бетак» вместимостью в три тысячи триста восемьдесят тонн, груженный каучуком, сырой нефтью в бочках и телеграфным кабелем. Он направлялся в Кобе и пришел буквально накануне, только вчера закончив таможенный осмотр.

Немецкий «Фальке» с грузом кожи, селитры, пародинамо и прочего электрического оборудования производства завода «Сименс» в трюмах тоже только вчера вечером прошел таможенный досмотр. Но поскольку судоходство ночью в проливах было запрещено, он вместе с голландцем должен был сегодня с рассветом проследовать в Осаку. Теперь и у него, как у явного контрабандиста, после смены экипажа, сменился маршрут.

Закончив проверку порта, «Жемчуг» с катерами выдвинулся к бухте Мияма. С его мачт было хорошо видно, что она буквально забита паровыми и парусными судами всех размеров. Почти все плавающее и самоходное из Вакаямы перекочевало туда. Дым из множества труб застилал берег. Но тратить боекомплект не хотелось, а оставлять все это на плаву, уже разрушив форты, тем более.

Было ясно, что всем укрывшимся в этом углу пароходам и мелким парусным судам просто некуда деваться. По лоции пролив между островом Тарушима и мысом Када был несудоходным, из-за большого количества подводных опасностей, а между Токушимой и Тарушимой вообще непроходим в отлив даже для мелких судов, так что их единственным шансом на спасение и защитой являлись форты.

Считалось, что они уже подавлены, но это оказалось не так. Уцелевшие японские пушки не замедлили проявить себя, как только русские катера с крейсером начали приближаться. Причем почти одновременно открыли огонь сразу четыре батареи. Рядом с уже известной оказались еще две. Они имели почти смыкавшиеся позиции недалеко от уреза воды сразу за северным входным мысом бухты Мияма, а самая дальняя, в глубине пролива на мысе Ебизаки, била с недолетами. Вообще разброс снарядов с этих батарей был необычно большим.

Не став дожидаться попаданий, «Жемчуг» резко отвернул влево и начал отвечать всем правым бортом по ближайшей из них, расположенной выше по склону к востоку от бухты Мияма. Его почти сразу поддержали оба броненосца, шедшие следом, всего в девяти кабельтовых в строе фронта. Они сразу после достижения накрытия повернули влево, приведя японские батареи себе на траверз и открыв подавляющий огонь. Катера тем временем продолжили неспешное движение на север.

Сосредоточенным огнем последние японские укрепления района Када были подавлены примерно через полчаса, после чего перешли на обстрел шрапнелью всех, в том числе и разрушенных ранее, позиций. А крейсер двинулся к берегу, чтобы плотнее прикрыть катера, осматривавшие обе бухты. Встречный малокалиберный артиллерийский огонь с японских и прочих пароходов был малоэффективным и легко подавлялся имевшимися огневыми средствами до тех пор, пока из толчеи плавучей мелочи у бухты Када не выдвинулся тот самый вооруженный пароход, обстрелявший катера еще при их первой попытке сближения. Сопровождаемые всплесками снарядных разрывов, катера шарахнулись под берег, прервав досмотр уже настигнутых судов. Но против бронепалубного крейсера, пусть и второго ранга, у «японца» шансов не было. Нахватавшись стодвадцатимиллиметровых снарядов, он быстро загорелся, а вскоре где-то в районе его носового трюма здорово рвануло. Должно быть, от пожара взорвался артиллерийский погреб. Это окончательно прикончило сторожевик, быстро затонувший носом вперед в полумиле к юго-западу от входа в бухту. Над водой остались только мачты и верхушка трубы.

К этому времени под берегом начались массовые самозатопления судов, как японских, так и иностранцев. Экипажи их спешно покидали. Все, затонувшее на мелководье, было быстро проверено и подожжено, а все же просочившаяся через пролив в глубину залива паровая и парусная мелочь обстреляна вдогонку с «Жемчуга», сразу вернувшегося к броненосцам. Оттуда его отправили в залив с донесением для командующего. Попутно предписывалось провести бункеровку, пока позволяла обстановка. На переходе с него, на всякий случай, снова обстреляли все еще горевшие японские форты района Тамагошима.

Сейчас видимость была хорошей, и изрытый воронками, еще дымившийся Токушима просматривался до мельчайших деталей. На отмели против седловины между центральным плато и возвышенностью у самого пролива Китан до сих пор горел остов небольшого парохода, а неподалеку торчали из воды труба с мачтой еще одного. На берегу никакого движения замечено не было.

Проходя проливом Китан, дали пару залпов по холму на косе, где сигнальщикам показалось какое-то шевеление. Ответного огня не было. На позициях тяжелых батарей выше по склону виднелись дымы выдыхающихся пожаров. Взрывы боезапаса уже прекратились. Справа, на Токушиме, просматривались большие разрушения. Часть массивных строений батареи в глубине пролива, построенных на отмели, обрушилась после взрыва погреба.

Залив поразил совершенно пустыми водами, над которыми в полгоризонта вставал грязно-серый дым, совершенно не гармонировавший с ярко-зелеными склонами берега Авадзи, убегавшего по дуге к северу справа, и бирюзовыми вершинами гор вдали впереди и слева. На его фоне висела серая капля аэростата, с которой белой искрой часто помигивал сигнальный фонарь. К нему и двинулись, отмигав свой позывной прожектором.

Никого не встретив, благополучно достигли стоянки главных сил, где с двух часов после полудня принимали уголь и воду с «Урала». Командир крейсера все это время находился на борту штабного корабля, в который превратился «Урал» после заселения части его палуб двумя переехавшими отделами походного штаба, а потом в адмиральском салоне «Орла».

Оставив в трофейном отделе всю собранную в Вакаяме документацию, а также перечень судов, их грузов и имущества, захваченного в порту, капитан второго ранга Левицкий доложил в подробностях ситуацию у входа в пролив Китан со стороны пролива Кии. После чего изложил суть своей идеи о продолжении операции. До окончания бункеровки он принимал участие в совещании, определившем дальнейшие действия русского флота. На этом совещании именно его почти авантюрное предложение о чисто демонстративной атаке Токийского залива, уже предварительно согласованное со штабом Небогатова, было принято за основу реализованной в дальнейшем отвлекающей операции русского флота, вызвавшей не меньший моральный и политический эффект, чем штурм Осакского залива. Хотя безвозвратных потерь ни одна из противоборствующих сторон в ней вообще не имела.

После отправки единственного своего крейсера Небогатов сначала маневрировал на малых ходах у входа в залив, периодически открывая беспокоящий огонь по подавленным батареям всех укрепленных районов. Но поскольку признаков их оживания не было видно, скоро броненосцы снова легли в дрейф у Вакаямы, не прекращая внезапных коротких огневых налетов.

На «Наварина» баркасами и ботами, захваченными у осмотренных транспортов, начали возить уголь с «Летингтона», пополняя запасы. Сам флагман тоже спешно бункеровался, но уже пришвартовавшись к трофейному угольщику, так что на нем работы шли быстрее. С «Николая I» в воду ушли водолазы, в том числе и доставленные с «Наварина».

Пока сводная группа механиков с обоих броненосцев приводила в порядок механизмы бывшего английского парохода, на палубу флагмана отряда, а также в недра реквизированных ботов и баркасов перекочевало более четырехсот тонн высококачественного кардифа, а поврежденные листы медной обшивки подводной части, которые невозможно было закрепить, сняли и подняли на палубу.

Нормальной связи с флотом по радио не было. Станция «Николая I» принимала лишь треск помех. Но в северной части горизонта висел наш аэростат. В ответ на поданный прожектором запрос о дальнейших инструкциях с него передали: «Держать позицию и ждать распоряжений!» Но время шло, а приказов ни по радио, которое все так же фонило, ни по светосигнальной связи не было.

Судя по тому, что шар молчал и не двигался, в заливе помощь «антикваров» не требовалась. Пользуясь этим, оба старых броненосца спокойно принимали на палубы мешки, заполненные отменным трофейным углем, находясь у японского берега. Штаб Небогатова ожидал уже в ближайшее время нападения с тыла, из Внутреннего Японского моря или из Тихого океана, поэтому спешили взять как можно больше. Еще до отправки «Жемчуга» для разведки и несения дальних дозоров отправили к Нусиме и далее на всю глубину пролива Наруто на западе, и Исиме на юге пароходы «Бетак» и «Фальке».

Их экипажи, учитывая повышенный риск предстоящего дела, комплектовались исключительно добровольцами. Снабженные только комплектами сигнальных ракет и усиленными наблюдательными вахтами, они не имели ни вооружения, чтобы отбиться от противника, ни большой скорости хода, чтобы от него уйти. Правда, в качестве ударного оружия и средства эвакуации одновременно каждый пароход получил по два минных катера, взятых на буксир. Таким образом, у них появлялась возможность для проведения атак встречных коммерческих и каботажных судов и принуждения их к повиновению. Эти импровизированные дозоры достигли своих позиций к трем часам пополудни. В качестве репетичного корабля, как только удалось «реанимировать» почти заржавевшие главные механизмы, западнее селения Арида был отправлен и застоявшийся «Летингтон», что позволяло расширить просматриваемую зону, сохраняя дистанцию между дозорными судами в пределах ясной видимости ракетных сигналов, которые затем незамедлительно можно было передать на броненосцы.

Едва заняв свою позицию в северной части широкого пролива Кии, видя справа, слева и за кормой далекие гористые японские берега, «Летингтон» обменялся ракетными позывными с обоими дозорными пароходами, державшимися за горизонтом. При этом «Бетак», чей дым был вообще едва заметен, поскольку в его котлах использовали хороший уголь, отозвался сразу. А вот трофейный «немец», место нахождения которого легко угадывалось по мазку встававшего на юге темно-бурого дыма от эрзац-угля в брикетах, замешкался почти на полчаса и ответил только на повторный запрос позывного, переданного после сближения.

После передачи условного сигнала для броненосцев, что в просматриваемом дозорами районе враг не обнаружен, «Летингтон», так и не получивший в свое распоряжение катеров, «скучал» в назначенном ему секторе, нарезая квадраты на экономическом ходу и пугая рыбаков до начала отхода флота из залива. Все это время механики возились с его механизмами, оказавшимися изрядно запущенными, хотя и традиционно для англичан качественно изготовленными.

Зато дозорные пароходы, почувствовав поддержку у себя за спиной, начали действовать гораздо увереннее. Бывший «голландец», робко топтавшийся до этого на середине южного устья пролива, решился отойти с позиции для проверки скопления парусов под берегом на юго-западе. Оставив в проливе один из своих катеров под командованием мичмана Щербицкого, с другим на буксире и поднятым боевым флагом, он полным ходом двинулся к восточному побережью острова Сикоку.

Появление корабля под Андреевским флагом у самого устья реки Иошино вызвало большой переполох среди местных москитных флотилий, поспешивших скрыться на мелководье и в многочисленных протоках. Мельтешение парусов всего в двух милях от «Бетака» вселило в команду парохода и экипаж оставшегося приданного катера, которым командовал мичман барон Унгерн-Штенберг, надежду захватить какой-нибудь приз.

Отдали буксирный конец и послали катер на перехват. Но попытка преследования быстро закончилась посадкой на одну из песчаных отмелей, густо разбросанных в дельте реки, изрядно обмелевшей, поскольку был отлив. Сойти с нее самостоятельно не получилось, а катившая с океана вдоль пролива зыбь стала сильно раскачивать катер, навалившийся правым бортом на торчавшие из песка камни. Обшивка страшно скрежетала. Появилась течь. Пришлось вызывать подмогу с парохода, откуда выслали вельбот. Когда он подошел, в него с огромными трудностями перегрузили часть угля, снятые пулеметы и некоторые прочие грузы, которые было не страшно намочить. Умаявшись с перетаскиванием тяжестей в скакавшую на волнах у борта шлюпку, абордажники утратили весь свой энтузиазм и были даже почти готовы взорвать катер и уходить не солоно хлебавши на вельботе. Но облегчившееся суденышко, при тяге еще и со шлюпки, чьи гребцы налегали на весла изо всех сил, все же соскользнуло на глубокую воду. После этого, не испытывая более судьбу, мичман приказал возвращаться к пароходу. Там снова подали буксир и вернулись в назначенный район патрулирования. В проливе, где была назначена позиция, вполне предсказуемо за все оставшееся время дежурства так и не обнаружили никакого судоходства, даже пройдя его насквозь дважды. При этом на обоих берегах была хорошо видна японская световая и дымовая сигнализация.

Ушедший почти на тридцать миль к югу от своего флота, «Фальке» тоже наблюдал многочисленные паруса небольших судов под берегом в районе бухты Юра. Отправленный к ним катер прапорщика Епифанова успел потопить две рыбацкие джонки до того, как остальные разбежались, но ничего крупнее не встретил.

Проведенный другим катером, под командой мичмана Сытенко, с солидной дистанции осмотр острова Иосима, у северо-восточной оконечности которого покоились останки «Лизком-бей», также не дал желанных целей для атаки. Зато сам катер дважды попадал под ружейный огонь сначала с берега, а потом и с остова затонувшего парохода. В ходе патрулирования на картах и схемах побережья были отмечены несколько точек, откуда «работали» гелиографы сигнальных постов.

Поскольку позиции дозорных судов были гарантированно известны противнику, до ночи оба парохода-разведчика ожидали неминуемого ответного визита японцев. Пар в котлах держали на максимуме, готовясь дать полный ход, хотя надежды оторваться было мало. Сами суда подготовили к быстрому затоплению, после чего предполагалось уходить на катерах, мелями. Однако до наступления темноты на горизонте так и не появилось ни одного дымка.

* * *

Истребители Матусевича, разделавшись с японскими миноносцами и обеспечив безопасность прорыва десантных судов, получили приказ доставить пленных офицеров с потопленных ими кораблей на борт флагмана. Таковых оказался всего один человек. Хоть и раненый, но в сознании, он уже получил первую помощь и вполне годился для допроса. «Безупречный» немедленно отделился от своего отряда, продолжившего медленное движение к проливу Акаси с осмотром побережья, и полным ходом вернулся к эскадре.

Одновременно с пересадкой пленного на эсминец передали пакет с новым приказом штаба, которым предписывалось форсировать пролив Акаси и произвести набег на каботажное и промысловое судоходство в Харимском море. Районом атаки намечалась вся территория западнее острова Авадзи, вплоть до острова Шодо. Осмотреть этот остров и бухты на его берегах предписывалось еще до наступления темноты, затем немедленно возвращаться и вставать на бункеровку к борту «Урала». До полуночи следовало принять уже полные запасы топлива, воды и других видов снабжения.

Скоро все три истребителя первого отряда, ведомые своим флагманом, полным ходом двинулись к проливу. Пройдя через него и обменявшись приветствиями с брандвахтенным «Громким», еще не ушедшим на бункеровку, они устремились вдоль самых пляжей почти строго на запад. При этом обстреляли и заставили остановиться встречный поезд с войсками. Было видно, как от него разбегались люди в форме и с оружием, а поврежденный паровоз парил.

С возвышенностей в районе селения Акаси взлетели в небо несколько сигнальных ракет, и замигала световая сигнализация. Ей сразу ответили с ближайших островов и возвышенностей дальше по берегу. Станциями беспроволочного телеграфа стали приниматься какие-то новые сигналы, пробивавшиеся сквозь общий фон помех. По-видимому, отправлявший их передатчик был довольно мощным и находился где-то недалеко. Стало ясно, что рейд пройдет под постоянным и плотным наблюдением.

Учитывая это, было приказано держать высокий ход, но механизмы не надсаживать, имея запас мощности для рывка, в случае возникновения опасности. Держаться все время в зоне видимости световых сигналов друг друга и постоянно менять наблюдателей в вороньих гнездах, чтобы не переутомлять людей.

Выйдя из узости, с эсминцев обнаружили слева по курсу множество небольших парусных и паровых судов, спешивших скрыться в юго-западном направлении. Но, судя по тому, что с них ни одной ракеты так и выпустили, это были обыкновенные рыбаки или коммерческие либо почтово-пассажирские шхуны и пароходы, не представлявшие большой ценности. Их не преследовали. Гавань Акаси справа оказалась совершенно пустой. Только несколько небольших джонок, вероятно, негодных к плаванию, лежало на берегу.

Матусевич повел отряд в проход между островками Уесима, Куракесима, Футонсима и северным берегом Харимского моря. Он постепенно расширялся к западу и оказался буквально забит парусами всех мастей и размеров. Правда, в основном это были простые джонки, которых гоняли пулеметными очередями и из мелких пушек. Оказавшись под обстрелом, они сразу сбрасывали паруса. С некоторых даже прыгали за борт люди. Однако топить их не стали, большую часть обходя стороной и просто пугая. Было жаль терять время на эту мелочь. Сначала их было очень много, но постепенно воды вокруг пустели.

Справа за узкой полоской прибрежной равнины вставали высокие горы, опоясанные террасами полей. Они уходили за горизонт рядами, бледнея по мере увеличения расстояния. У их основания, в многочисленных прибрежных городках дымили трубы заводов. Слева возвышались такие же зеленые острова и островки, по мере продвижения уходившие один за другим и выплывавшие друг из-за друга. В сочетании с удивительным цветом морской воды и наконец почти очистившимся от туч небом это создавало завораживающую по красоте картину.

Однако любоваться всем этим приходилось урывками. Встречавшиеся паровые и парусные каботажные суда незамедлительно останавливали и топили без досмотра сразу, как только их команды перебирались в шлюпки. Но их каждый раз приходилось догонять, из-за чего отряд разошелся широким веером и постепенно миноносцы отдалялись друг от друга все больше.

Продвигаясь таким образом на запад, быстро достигли прохода между грядой из более крупных островов Тангесима, Иесима и Нисима, слева по борту, из-за которых грозно выглядывала вершина острова Шодо на юго-западе, и северным берегом Харимского моря с подступавшими теперь к самому морю горами справа. Здесь парусных судов, как рыбацких, так и прибрежного каботажа, снова стало больше. Сигнализация японских береговых постов провожала отряд с самого выхода из пролива Акаси, поэтому все еще продолжавшееся столь оживленное судоходство вызвало некоторые подозрения. Опасаясь засады, Матусевич приказал эсминцам сосредоточиться.

Образовав что-то вроде клина, отряд, не сбавляя хода, углубился в эту толчею, ведя редкий артиллерийский и пулеметный огонь. То один, то другой миноносец иногда останавливался или замедлял свое движение, чтобы прикончить какую-нибудь не успевшую скрыться посудину, поэтому строй не держался. Со всех сторон с берегов сверкали гелиографы и вставали столбы сигнального дыма, но никакого противодействия вообще не было.

Японских военных кораблей никто не видел, ответной стрельбы с атакованных судов не было. Береговая оборона противника не проявляла никаких признаков активности, хотя истребители неоднократно приближались к берегу достаточно близко. Не отмечалось никаких запросов сигнальными фонарями, вероятно, национальная принадлежность атаковавших кораблей не вызывала ни у кого сомнений.

Совершенно обнаглев от такой безнаказанности, первый минный отряд произвел набег на небольшую бухту Аиои, вдававшуюся в берег чуть южнее устья реки Ако. На это решились, видя вереницы малых судов, стремившихся укрыться именно там. Флагман отряда прикрывал действия своих подчиненных, маневрируя на открытой воде, а «Блестящий» и «Быстрый» осторожно двинулись к входу. Он представлял собой ущелье меж двух гор, уходящее в воду своим дном, и был почти невидим с моря за небольшими островками. Его ширина не превышала трех кабельтовых, и если бы не столь интенсивное движение в бухту, отряд наверняка прошел бы мимо. Пробираясь меж скалистых островков у входа, ждали атаки, но так никого и не встретили. Дальше открылась панорама круто скатывавшихся к воде густо заросших склонов, а между ними ряды уходящих вдаль мачт, корпусов, парусов и небольших столбов дыма огромного скопления джонок, шхун, пароходов, с трудом передвигавшихся в узком вытянутом с юга на север чулке бухты. Их копошение было похоже на возню дождевых червей в банке.

Капитан второго ранга Шамов, командир головного «Блестящего», приказал из пушек не стрелять, а пулеметами дырявить только паруса, чтобы быстро и бескровно согнать экипажи на берег, одновременно распорядившись тащить все вновь наделанные за последние два дня зажигательные бомбочки из погребов наверх. Возникла мысль, что такое столпотворение должно хорошо и быстро гореть, как это было в Вакамацу, так что снаряды можно и сэкономить. Он поделился этим с командиром «Быстрого», полностью с ним согласившимся. Треща короткими пулеметными очередями, оба эсминца подошли к ближайшим джонкам, уже покинутым своими хозяевами, и подожгли их. Затем еще по две, три. Все они медленно дрейфовали по ветру в глубь бухты, скоро прижавшись бортами к новым жертвам, также покинутым людьми. Так что тушить начавшуюся огненную волну оказалось некому, и она быстро набирала силу. Когда осторожно развернувшиеся эсминцы двинулись на выход, дальний конец бухты полностью закрыло дымом многочисленных плавучих костров.

Соединившись, снова двинулись на запад и с солидной дистанции обстреляли стоянку судов у рыбацкого городка Ако в устье реки Шикуса. Долго пострелять и добиться заметных результатов не довелось, поскольку стоянка стремительно пустела. Все, кто мог, уходили вверх по реке, где их было уже не достать. Приближаться к берегу не решились, опасаясь отмелей. Лот уже и так показывал минимальный запас глубины под килем.

Затем преследовали убегавшие в западном направлении каботажники и шхуны вплоть до пролива между островом Какусима и большим берегом, где все же настигли и прикончили еще три парохода и пять шхун, выбросившихся на берег под частым огнем трехдюймовок. После этого вокруг никого не осталось.

Потеряв более полутора часов на возню со всей этой мелочью, времени на осмотр острова Шодо уже не имели. Да, судя по всему, и смысла в этом не было. Японцы, наверняка извещенные телеграфом, уже должны были очистить все ближайшие воды от своих судов. Так что лишний крюк не добавил бы трофеев, лишь приведя к перерасходу угля и еще большей потере драгоценного времени.

Матусевич решил возвращаться, но пройти другим маршрутом. Он приказал обойти Нисиму с юга. Сразу наткнулись на стоянку парусных судов в укромных бухтах его южного берега. Немедленно обстреляли их. Хотели пустить в дело и остатки запаса подрывных зажигательных патронов, но подойти вплотную не удалось. Лотом снова нащупали довольно близкое дно. Это позволило части мелкосидящих судов спастись в узком проливе между Нисимой и лежащим совсем рядом с ее восточным берегом островом Бозе. Южнее за грядой островков милях в пяти-шести сигнальщики разглядели паруса и дымы судов. Насчитали целую флотилию в четырнадцать вымпелов, убегавшую на запад и спешащую, вероятно, укрыться за островом Шодо. С мачт сообщали, что за ними видны еще суда, двигавшиеся от Авадзи и огибающие Шодо уже с юга.

Поскольку серьезных целей не видели, разворачиваться не стали, продолжая движение обратно в Осакский залив. Следуя теперь в восточном направлении южнее всех уже осмотренных с северной стороны островов, еще какое-то время видели на южных и юго-западных румбах небольшие парусные суда. Причем некоторые довольно близко. Не имея времени для их перехвата, просто прошли мимо, продемонстрировав свое присутствие. Встреченную у южной оконечности Тангасимы большую двухмачтовую шхуну обстреляли из всех калибров. Судно сильно загорелось и было брошено экипажем. После этого восточная часть Харимского моря совершенно опустела.

Благополучно завершив вылазку почти на полсотни миль во Внутреннее Японское море и потопив не менее девятнадцати парусных судов прибрежного каботажа различных размеров, а также шесть небольших пароходов водоизмещением от 100 до 350 тонн, не считая тех, что сгорели в бухте Аиои, Матусевич к наступлению темноты уже был у борта штабного вспомогательного крейсера-аэростатоносца, назначенного ему на роль угольного транспорта. Разместив свои эсминцы, сам он отправился на доклад к командующему.

От борта «Урала» только что отошел «Жемчуг», освободив место для швартовки. Это позволило начать приемку топлива и воды сразу на всех кораблях отряда. Параллельно шла приемка боезапаса, изрядно потраченного за прошедший день. Матросам и офицерам с истребителей были обеспечены максимальные условия для кратковременного отдыха. Работы выполнял экипаж крейсера.

Сам Матусевич находился в штабе, где отчитывался о системе береговых постов северного побережья Харимского моря и районах сосредоточения мелкого каботажного судоходства. После доклада его отправили обедать, но сразу снова вызвали для получения дальнейших инструкций на предстоящий прорыв флота в Тихий океан.

* * *

Тем временем к броненосцам постепенно подтягивались штурмовые отряды из Кобе и Осаки. Ставший бесполезным аэростат опустили и закрепили на юте «Урала» по-походному. Затем из него откачали остатки газа, приступив к ремонту оболочки. С рассветом шар должен был быть снова готов к работе. Судя по всему, у обслуги «колбасы» поспать этой ночью шансов не было.

Флот максимально придвинулся к осмотренному и потому считавшемуся безопасным восточному берегу Авадзи, насколько позволяли глубины исходя из трофейных карт. Сам берег взяли под контроль катерные дозоры. Подошедшие истребители второго отряда вступили в охранение сосредотачивающегося флота, маневрируя в сомкнутом строю на малых ходах в зоне прямой видимости больших кораблей.

После того, как временно мигрировавшие отделы перебрались обратно на «Орел», штаб снова воссоединился. Так было спокойнее в условиях ожидавшегося столкновения с японским флотом. Несмотря на то что о его приближении еще ничего не говорило, вероятность решительного боя в ближайшее время считалась весьма высокой. Отправили «Жемчуг» для разведки пролива Китан, начав формирование походных колонн.

Через два с половиной часа, когда флот уже начал покидать Осакский залив, бункеровку истребителей Матусевича закончили. Имея полные ямы, «Безупречный», «Блестящий» и «Быстрый» отдали швартовы, занявшись приборкой уже на ходу и выдвигаясь в голову эскадр, направлявшихся на юг по проливу. До самого отхода никаких атак противник так не предпринял. Это было странно. Предполагалось оживление его легких сил с темнотой.

Русские, не включая огней, организованно и спокойно покидали один из крупнейших портово-промышленных районов Японской империи, еще менее суток назад имевший мощную береговую оборону и считавшийся неприступным. Рожественский уходил, уводя с собой четыре трофейных парохода и оставляя на дне Осакского залива и гаваней обоих его больших портов все остальные японские и иностранные суда, застигнутые здесь сегодня.

Общее водоизмещение уничтоженных транспортов превышало восемьдесят тысяч тонн. Это не считая мелких каботажных судов, портовых буксиров, барж, ботов, лихтеров, фунэ, грузовых джонок, в несчитанном количестве и самых неудобных местах легших на грунт в течение дня. Кроме судов были уничтожены четыре плавучих дока. Хотя добраться до всего, что планировали, все же не удалось, сделано было немало. Небо на северо-востоке озарялось мощными пожарами.

Самым крупным из трофеев, взятых внутри залива, был транспорт пароходной компании «Осака Сёсен» «Кину-Мару» вместимостью в четыре тысячи триста тонн, стоявший под погрузкой в Кобе. Пароходы компании «Юсэн» «Табия-Мару» и «Мидзухо-Мару» только что пришедшие с грузом филиппинского риса, являлись сравнительно новыми судами, хотя и не очень крупными. Самым ценным был английский грузопассажирский пароход «Шоудер-бей» грузоподъемностью в три с половиной тысячи тонн, груженный американским хлопком и различными механизмами. Его полный ход превышал четырнадцать узлов при полной загрузке.

Еще два совсем новых японских судна, взятые в Кобе, пришлось сжечь из-за почти пустых угольных ям. Поскольку для их бункеровки не хватило времени, они могли стать серьезной обузой, так как принять уголь в ближайшее время возможности не предвиделось, а ценность самих судов, даже с учетом имевшегося на них груза жмыхов, была несоизмерима с трудностями и риском при их вынужденной буксировке после исчерпания запасов топлива. Несколько иностранных транспортов, попавших в руки призовых команд с еще работоспособными механизмами, из-за их преклонного возраста также использовали в качестве брандеров на фарватерах.

Кроме пароходов в портах и у побережья залива изъяли более полутора десятков исправных моторных и паровых катеров. Большинство из них были совсем новыми английской или немецкой постройки. Поскольку в подобных судах на Дальнем Востоке был острейший дефицит, их не раздумывая погрузили на палубы трофейных транспортов, так же как и еще четыре, имевшие некоторые повреждения от действий японцев, но явно подлежащие ремонту. А остальные, которые смогли найти, но чей ремонт был слишком трудоемким, потопили или сожгли, предварительно поснимав что было можно.

К десяти часам вечера «Жемчуг» уже встретился с отрядом Небогатова с той стороны пролива Китан, о чем сообщил ракетным сигналом на остальные корабли главных сил, спускавшиеся в этот момент с севера. Еще через час весь флот вновь собрался вместе. Пароходы, отправленные Небогатовым в дальние дозоры еще днем, успели к этому времени вернуться. От них было известно, что до наступления темноты со стороны Тихого океана к проливу Кии никто не приближался. Со стороны Харимского моря также никого не видели. Все судоходство в прилегавших к Осакскому заливу водах прекратилось.

Построившись в походный ордер уже после начала общего движения на юг по проливу Кии, развернули завесы из истребителей впереди по курсу и справа от флота. Левый фланг формально прикрывался колонной из семи трофейных судов. В районе полуночи, по мере удаления от японских берегов и ослабления фона помех, стало возможно использование станций беспроволочного телеграфа. Появившаяся, хоть еще и плохая, радиосвязь вернула командующему и его штабу возможность управления всеми имевшимися силами, что позволило развернуть полноценную разведку по маршруту движения.

Шли серединой пролива, держась подальше от его берегов. Готовились к встрече с японским флотом, казавшейся теперь совершенно неизбежной. Но до самого утра противника так и не обнаружили. К трем часам, оставив за кормой пролив Кии, благополучно вышли в Филиппинское море, довернув немного к западу, придерживаясь юго-юго-западного курса. Когда совсем рассвело, справа, примерно в десяти милях, открылись возвышенности восточного побережья острова Сикоку. Берег уходил к западу, поэтому флот постепенно от него удалялся. Погода стояла вполне приличная. Юго-восточный ветер заметно ослаб и дул теперь вообще без порывов, но зыбь с океана шла достаточно чувствительная. Ход держали около восьми узлов, но все незадействованные котлы находились в готовности поднять пары в пределах часа.

Вперед выслали крейсера, неспешно разогнавшиеся до двенадцати узлов и развернувшиеся широким веером в поисках боевых кораблей противника или грузовых судов. «Урал» начал поднимать аэростат, осмотренный и вновь заполненный газом до номинального давления за ночь. Новый командир крейсера с должным вниманием относился к поддержанию высокой боеспособности всех видов вооружения своего корабля.

Японские берега все дальше уходили за корму. Горизонт был пуст. Ни одного дымка или паруса. Все это было совершенно не похоже на обычную загруженность судоходных трасс в этом районе. Впрочем, если подходы к проливу Кии со стороны океана перекрыты многочисленными дозорами, японцы могли предупредить приближавшиеся суда и направить их в другие порты. Со стороны пролива Кии также не наблюдалось никаких попыток преследования. Да это и не требовалось, пока наш дым и висевший еще выше него аэростат были видны с берега. Однако время шло, а коварный враг все не появлялся. Флот уже выходил в открытый океан, а его не видели даже с шара, несмотря на отличную видимость, позволявшую контролировать почти полсотни миль вокруг в любом направлении. Зато наконец начали попадаться потенциальные трофеи.

Первым судном, перехваченным после разорения Осакского залива, оказался большой английский трехмачтовый парусник «Урла» водоизмещением 4340 тонн, шедший встречным курсом. Его обнаружили наблюдатели с шара в 10:15 много западнее эскадры. Наведенный на него по радио «Жемчуг» высадил досмотровую группу, тщательно осмотревшую судно и не обнаружившую никакой контрабанды. Генеральным грузом был чай из Китая, доставляемый в Сан-Франциско. Кроме них только модные шмотки из Франции и специи из Индии. Судно направлялось в Кобе для передачи почты и приемки запасов провизии.

Сведения о транзитном коммерческом, а не контрабандном характере груза на борту «Жемчуга» восприняли даже с некоторым облегчением. Уж очень не хотелось топить этого красавца, а набрать призовую команду для обслуживания такой массы парусов было невозможно. Закончив досмотр и опрос капитана и штурмана, судно отпустили, пожелав счастливого плавания и предупредив о многочисленных новых навигационных опасностях в Осакском заливе. После вернулись на свое место в крейсерской завесе, передав по радио на флагман, что англичане уверяют, будто никого в море не видели. Однако верить им не спешили. Командам разрешили обедать и отдыхать посменно. Вина не давали. На аэростате сменили экипаж, так как наблюдатели совершенно вымотались за утренние часы. Корзину на высоте сильно раскачивало, хотя у воды ветер был не сильным.

Спустя два часа левофланговый во фронте крейсеров «Светлана» обнаружил дым неизвестного судна слева по носу. Почти сразу об этом дыме, замеченном уже с шара, пришла телеграмма с «Урала», а следом и депеша с «Орла» с приказом произвести разведку, но в случае появления японских крейсеров в бой не ввязываться.

Быстро набирая ход, «Светлана» пошел на сближение и вскоре выяснил, что это норвежский пароход «Браск» в 6380 тонн, следовавший в Кобе с Марианских островов, где судно бункеровалось после перехода от Сан-Франциско до Гуама. На нем, кроме прочих грузов, были найдены емкости с пикриновой кислотой американского производства, хлопок и целлюлоза. Под эскортом «Светланы» контрабандист проследовал к эскадре для решения его участи. Поскольку угля на норвежце было мало, а пополнить его запасы на такой зыби, нечего было и думать, решили пароход топить. С большими трудностями свезли его экипаж на «Бетак», оказавшийся рядом, и взорвали пироксилиновые патроны в машинном отделении. Хлопок и целлюлозу подожгли, оставив тонущее и горящее судно дрейфовать по ветру.

В половине первого часа пополудни с «Богатыря», оказавшегося в тот момент единственным в завесе, снова обнаружили впереди по курсу дым судна. Сообщив о нем на эскадру, начали сближение. Дым медленно смещался с правого борта на левый, явно двигаясь поперек курса крейсера. Довольно быстро посланный на площадку верхнего марса на фок-мачте матрос сообщил, что видит большой однотрубный пароход, идущий на северо-восток.

Спустя час выстрелом под нос «Богатырь» уже остановил упорно игнорировавший как флажный сигнал, приказывавший остановиться и не пользоваться радио, так и морзянку ратьера пароход «Мирандо». Характерная окраска и зеленая труба говорили о том, что судно принадлежит так называемой зеленотрубной Англо-Японской пароходной компании. При его осмотре быстро стало ясно, что капитану было что скрывать.

Следуя в Йокосуку из Сингапура, он вез тридцать 37-миллиметровых автоматических пушек системы Максима, двадцать шесть 76-миллиметровых скорострельных пушек, двенадцать шестидюймовок производства фирмы «Армстронга», боеприпасы к этим, а также восьмидюймовым орудиям, паровые электрические машины, взрывчатку, стальной прокат и броневые плиты различной толщины, в том числе сложной конфигурации.

Осмотр угольных ям и механизмов парохода показал, что судно может следовать с эскадрой как минимум еще пять или шесть дней. Поскольку погода продолжала улучшаться, были шансы, что уголь удастся принять прямо в море, если до этого не успеют достигнуть подходящей бухты. Столь ценный приз поставили в середину колонны трофейных пароходов, полностью заменив английский экипаж своим.

Тем временем спокойная обстановка и надежно контролируемая флотом зона радиусом более сорока миль, просматриваемая с шара, еще до полудня позволили организовать совещание флагманов на борту «Орла». План дальнейших действий, в случае успешного нападения на Осакский залив, был в общих чертах продуман еще во Владивостоке, потом доработан на Цусиме и снова дополнен после стоянки у пролива Хойо и у Кобе. Но требовалось окончательно уточнить некоторые моменты с учетом последних идей по организации отвлекающей операции, а также технического состояния кораблей и расхода угля, воды и боезапаса после всех боев трех последних дней.

Ключевая идея дальнейших действий, как обычно, заключалась в том, чтобы обеспечивать для флота оперирование исключительно в обход крупных сил японцев, уходя от серьезного боя. Для этого первоначальными планами предусматривалось отвлечение противника только уходящими к Курильским островам захваченными пароходами, охраняемыми пароходом-крейсером. Этим предполагалось вынудить противника начать активные крупномасштабные мероприятия для перехвата наших эскадр в северных водах. Обозу рекомендовалось только обозначить свое продвижение к Курильским островам, а потом переждать их в океане и лишь потом прорываться во Владивосток.

Однако появились сомнения, что Главная Квартира в Токио клюнет на этот повторяющийся фокус. Для правдоподобности необходимо было совершить обманный выпад в направлении очень чувствительной для японцев точки значительными силами. Причем очень убедительный выпад, способный привести в немедленное движение все боеспособные отряды противника и увести их в ложном направлении. Никакими изначальными планами это не предусматривалось, поскольку предполагало разделение флота, что при условии значительного снижения боеспособности превращало обе получающиеся эскадры в заведомо слабые, обреченные на поражение в случае столкновения с японцами. Но теперь необходимость именно таких действий диктовалась не только желанием не допустить тяжелых повреждений наиболее современной и боеспособной части кораблей, с исправлением которых были очень серьезные трудности, но и резким снижением ходовых качеств только одного из эскадренных броненосцев.

Старичок «Николай I» хотя и не пострадал от огня береговых батарей, но от подрыва парохода под своим бортом и последовавшей посадки на мель до сих пор не оправился. Он не мог держать предписанный эскадренный ход в одиннадцать узлов и плохо слушался руля. В результате касания грунта была смята и сорвана медная обшивка подводной части в носу, а от удара о борт взорвавшегося парохода еще и по левому борту. Часть забортной арматуры, как показал осмотр водолазами у Вакаямы, оказалась забита илом и песком, что серьезно осложняло работу машинной команды и в итоге существенно снизило максимальную скорость, одновременно повысив расход угля и воды для котлов.

Работы по креплению медных листов и очистке отверстий, наспех проведенные на рейде японского порта, не могли решить проблемы полностью. Окончательно устранить все это можно было только в сухом доке, во Владивостоке, так же, как и исправить повреждения в главных механизмах.

Теоретически, на пределе технических возможностей, японцы могли уже успеть встретить нас. Однако ни передовых дозоров, ни радиообмена, ни других признаков их скорого появления до сих пор обнаружено не было. Где сейчас находится японский флот, никто не знал. В том, что действия «Авроры» имели только отвлекающий характер, они уже наверняка убедились. Что теперь будут «землю носом рыть», чтобы поквитаться сразу и за Симоносеки, и за Осаку с Кобе, тоже сомнений не было. Но где попытаются перехватить, просчитать было невозможно.

В то, что пошли за нами в Тихий океан, оставив в покое Цусиму, уже не верилось. К тому же этот остров для самураев тоже как кость в горле. А океан большой. Где там нас искать? Гораздо проще отловить на подходе к базам, оставаясь в Японском море и раскинув дозорные сети.

В свете всего этого шальная идея капитана второго ранга Левицкого идеально вписывалась в оптимальный план дальнейших действий. Поскольку теперь разделить флот на две группы было необходимо, появлялась возможность провести полноценную отвлекающую операцию. Кандидаты в отвлекающий отряд уже были предварительно подобраны.

Так как отправлять один броненосец с ненадежными машинами через Курильские проливы попахивало авантюрой, ему в прикрытие решили выделить «Наварин», также нуждавшийся в заводском ремонте по механической части. Все-таки постоянное нахождение в составе дозорного отряда, пока весь остальной флот чинился после перехода, даром для него не прошло. Попутно оба устаревших броненосца должны были эскортировать трофейные пароходы.

Таким образом, отправляемая северным маршрутом «делегация» уже изначально набиралась весьма представительная. Именно это и натолкнуло командира «Жемчуга» на мысль использовать «эрзац-флот» для обмана японцев. Эту идею он высказал Небогатову, сразу ее одобрившему и вместе со своим штабом доработавшему до первичного плана операции.

Поскольку после окончания первой фазы штурма Осакского залива у второго броненосного отряда было несколько сравнительно спокойных часов, удалось прикинуть в общих чертах маршруты и скорости движения, предполагаемый расход угля и некоторые резервные варианты, а также определить минимально необходимые силы для успешного проведения демонстрации без серьезного ослабления действующего флота.

Почти семичасовой внеплановый угольный аврал, проведенный старыми броненосцами в Вакаяме, расширял возможности для маневра и делал все мероприятие реализуемым, по крайней мере с технической точки зрения. Если обойдется без неожиданностей, имелся даже запас угля на три дня для ожидания подходящей погоды у Курильских проливов. Сначала было мнение отрядить вместе с броненосцами еще и «Светлану», пострадавшую в бою с батареями у пролива Китан. Но поскольку серьезных подводных пробоин у крейсера не было, а остальное удалось надежно заделать, его оставили при главных силах. По окончательному плану, отдельная штурмовая группа, сопровождавшая «Николая I» и возглавляемая контр-адмиралом Небогатовым, называлась вторым боевым отрядом. Еще до заката она должна была повернуть на восток и следовать вдоль японского побережья, держась мористее основных судоходных путей, проходящих в этом районе.

На первом этапе предписывалось скрытно совершить переход в район острова Миякесима, лежащего южнее входа в Токийский залив. Обогнув его с юга, к рассвету 10 июля, Небогатов должен был разделиться и большей частью своих сил атаковать дозорные суда непосредственно у залива, после чего произвести бомбардировку укреплений пролива Урага, ведущего в Токийский залив. Для осуществления этой операции дополнительно к двум старым эскадренным броненосцам выделялись еще крейсера «Урал», «Жемчуг» и отряд истребителей капитана второго ранга Андржиевского, успевшие принять больше угля. Крейсера имели задачу, кроме охраны трофейных пароходов, перехватывать все встречные суда, обеспечивая максимальную скрытность выдвижения. При этом им предписывалось действовать решительно, но аккуратно. Чтобы не вызвать дипломатических осложнений.

В ходе набега на укрепления Ураги оба броненосца, «Жемчуг» и миноносцы, действуя в непосредственной близости от берега, должны были спровоцировать японские форты на открытие огня. После чего немедленно выходить из-под обстрела и далее бить по уже выявленным позициям с больших дистанций, не ввязываясь в артиллерийские дуэли с батареями, имеющими превосходство в дальнобойности орудий.

Тем временем обоз, охраняемый крейсером-аэростатоносцем, усердно дымя за горизонтом вне зоны видимости, вместе с аэростатом «Урала» должен был убедить японцев в том, что главные силы русского флота тоже здесь и готовятся к штурму. Перехват возможно большего числа судов, как у самого Токийского залива, так и севернее его, на основных судоходных путях, идущих из Америки по дуге большого круга, считался попутной задачей. Главной целью группы было заставить противника поверить в присутствие в этом районе всего флота. В случае успеха действия Небогатова могли оттянуть все японские быстроходные корабли на север и обеспечить Рожественскому с остальными силами спокойный прорыв обратно на Цусиму южнее Кюсю, с возможностью нанести мощный удар по главным коммуникациям между портами западного побережья Японии и оккупированной частью Китая и Кореи.

Пока досматривали «Мирандо», главные силы почти догнали свою разведку. Флот миновал большую судоходную дорогу, шедшую от южной оконечности Кюсю к портам Токийского и Осакского заливов. Совещание флагманов к этому времени закончилось, и старшие командиры вернулись на свои корабли. По сигналу с «Орла» начали перестроение из единой походной колонны в два отдельных отряда.

Хотя японские берега уже пропали из вида за кормой, никакой погони не было. В это время с шара обнаружили еще два дыма на горизонте: один на юго-востоке, а второй почти строго на юге. Наведенные на них «Светлана» и «Жемчуг» через три часа вернулись, сообщив о потоплении двух японских пароходов. Причем на одном из них, перехваченном «Светланой» и называвшемся «Меюси-Мару», обнаружили наконец новый морской телеграфный код, а также сигнальную книгу. Правда, узнали об этом уже ночью, когда добычу изучили штабные специалисты. На самой «Светлане» переводчиков с японского нужной квалификации не имелось. Оба парохода быстро потопили, сняв экипажи.

Когда в 17:40 крейсера вернулись, флот уже закончил перестроение и обе группы начали расходиться в разные стороны. До наступления темноты Небогатов успел перехватить еще один японский пароход, шедший из Хакотдате в Модзи и ничего не знавший о событиях последних дней.

Вскоре после разделения сил встретили французское судно «Де-Грасс» с грузом шерсти, направлявшееся из Сиднея в Осаку. Пароход остановился по первому же требованию, и досмотровая партия со «Светланы» спокойно поднялась на его палубу. В трюмах были также ткацкие станки и немного растительного масла.

Контрабандным груз не являлся, но француз застал эскадру в неподходящий момент. Еще не совсем стемнело, и дымы с верхушками мачт уходящего на восток отряда Небогатова были хорошо видны. Отпускать его было нельзя. Извинившись перед капитаном и сославшись на военную необходимость, «Де-Грасс» поставили в хвост эскадры, обещав отпустить через пару дней, компенсировав перерасход угля и прочие издержки.

Глава 15

Из показаний японских моряков и офицеров, попавших в плен в ходе боев у Симоносеки и Осаки, а также во время тихоокеанского рейда русской эскадры

Командование крепости Юра, отвечавшее за оборону Осакского залива и подходов к Внутреннему Японскому морю со стороны Тихого океана, было поднято по тревоге к полудню 5 июля 1905 года. В связи с прорывом русского флота в Тихий океан через пролив Канмон и разорением портов Симоносеки и Модзи в этом проливе оно усиленно готовилось к отражению возможного нападения.

Ночная навигация в проливе Кии была запрещена полностью. Не успевшие войти в него суда отправлялись на стоянку Гобо, плохо защищенную от шедших с океана волн, или в бухту Юра. Все крупные пароходы с рейда Вакаяма, а также только что пришедшие с моря и изменившие маршрут из-за тревоги суда были без досмотра срочно переведены в Кобе или Осаку еще до темноты. Однако полученные затем известия, что русские уходят к югу, несколько сбили общий накал страстей, и почти все вернулось в обычное русло. Хотя у входа в пролив Кии все еще соблюдались все меры светомаскировки и усиленного несения наблюдательной береговой службы, чиновники начали думать, как минимизировать ущерб от временного простоя портов и судов.

Уже к вечеру 6 июля несколько иностранных пароходов, направлявшихся как во внутреннее море, так и в Осакский залив, были по всем правилам поставлены в таможенный отстойник до утра следующего дня, пока не возобновиться навигация в проливах Китан и Наруто, являвшихся входными воротами Осакского залива и Харимского моря.

Несмотря на постоянно передаваемый по радио приказ о прекращении судоходства и принятые меры, с океана продолжали прибывать пароходы, не имевшие радио и не знавшие об объявлении тревоги. Чтобы дать им безопасное укрытие до прояснения обстановки, всех пропускали до Вакаямы, а после таможенных формальностей и в залив.

Порты перешли на работу в авральном режиме. В Вакаяме начали освещать пристани для круглосуточной обработки грузов, чего уже давно не делалось. До этого все ночные работы сводились лишь к необходимому минимуму и проводились только при свете керосиновых фонарей и небольших костров, прикрытых со стороны моря.

Вся береговая оборона по-прежнему держалась в состоянии повышенной готовности. Правда, сил для развертывания достаточно плотных дозорных линий на дальних подступах не было. Пришлось ограничиться катерными дозорами непосредственно у проливов Китан и Наруто, усиленными брандвахтенным пароходом с рейда Вакаямы.

Очень активное участие в приготовлениях к отражению возможной атаки принимал командир брандвахты пролива Китан капитан-лейтенант Ямасита. За годы службы на этом месте он хорошо познакомился со многими артиллерийскими офицерами с батарей как с острова Токушима, под скалистым берегом которого стоял его пароход, так и с укрепленного района Юра. После объявления тревоги он передал по инстанциям свой план взаимодействия морских и армейских сил в обороне пролива Кии и Осакского залива. Но этот план даже не рассматривался в штабе крепости Юра, где были уверены в несокрушимости фортов или, возможно, в том, что русские после штурма Канмона просто не решатся напасть на столь мощную крепость без ремонта своих кораблей в базе.

Но неугомонный Ямасита навестил командиров батарей и других офицеров обоих укрепленных районов, а также начальника рейда Вакаяма и всех командиров миноносцев, пригласив их на свой пароход. Там они долго совещались, обсуждая последние секретные директивы, полученные из Морского Генерального Штаба, учитывавшие недостатки береговой обороны, проявившиеся в ходе обороны Майдзуру. Ничего подобного у артиллеристов с фортов, подчинявшихся армейскому командованию, еще не было, поэтому совещание оказалось весьма полезным для них, а авторитет командира брандвахты заметно вырос.

Все единодушно сошлись во мнении о необходимости тщательной маскировки позиций, чтобы иметь возможность заманить более «длиннорукого» врага в уже пристрелянные секторы под свои снаряды. Также решили соорудить над орудийными двориками навесы из жердей и толстых досок для защиты от шрапнели. Гаубичные батареи защитить таким способом не представлялось возможным, а для всех остальных еще предстояло заготовить материал, причем это нужно было сделать срочно. С этим согласились все, решив для ускорения дела нанять людей и купить все необходимое на свои личные средства.

Далее на этом совещании, явившемся, по сути, первым в истории общим собранием командования сил сухопутного и морского ведомств, участвующих в обеспечении безопасности важного промышленно-портового района, удалось разработать несколько схем взаимодействия батарей районов Юра, Тамагошима и Када между собой и имевшимися небольшими миноносными силами, чего раньше вообще не было. Было организовано патрулирование прилегавших к проливам вод портовыми катерами и реквизированными в Вакаяме небольшими пароходами. Гражданские экипажи мобилизованных каботажников, только что оснащенных станциями беспроволочного телеграфа, заменили новыми из моряков, готовившихся принять новые истребители, достраивавшиеся в Кобе и Осаке.

Их планировалось выслать в дальние дозоры к югу сразу после освоения экипажами, то есть дня через два-три. Но сделать этого не успели. Когда начался штурм, они рассредоточились вдоль побережья залива, ведя постоянное наблюдение за всеми передвижениями противника и готовясь к ночной атаке. В течение всего дня активно препятствовали радиообмену, но из-за этого и сами не смогли согласовать своих действий.

Совместную атаку попытались предпринять только «Ушура-Мару» и «Сацуи-Мару», связавшиеся друг с другом при помощи нарочных, отправленных берегом. Но когда они вышли в район, где весь день наблюдался русский аэростат, там никого уже не было. Еще три дозорных судна появились там с разными промежутками времени в течение ночи.

Причем одно из них, «Орегон-Мару», даже выстрелило торпедой державшиеся в виду друг друга и обменивавшихся световыми сигналами «Ушиура-Мару» и «Кору-Мару». Эту торпеду, прошедшую между судами, хорошо видели с них обоих, но к этому времени уже опознали приближавшееся судно как свое, поэтому огня не открывали.

Для организации надежной связи с берегом и миноносцами на дозорных пароходах и катерах, так же как и на всех батареях, были организованы усиленные сигнальные вахты, для укомплектования которых окончательно раздергали формирующиеся экипажи строившихся в Кобе миноносцев. Кроме того, были согласованы основные и резервные опознавательные сигналы для ночи и плохой видимости и несколько запасных способов связи при помощи сигнальных фонарей, прожекторов и ракет различного цвета. Все запасы осветительных ракет выгребли из арсеналов и развезли по сигнальным постам и дозорным судам.

Всем корабельным и береговым станциям беспроволочного телеграфа предписывалось для передачи сведений о противнике использовать новую телеграфную азбуку, только что введенную в употребление. Согласно распространенной уже после нападения на Цусиму инструкции главного специалиста Морского Генерального Штаба по радиосвязи капитана первого ранга Тонами, разработавшего ее, считалось, что старую, используемую с самого начала войны, русские уже могут разбирать. Ее рекомендовалось применять только для дезинформации противника.

Но низкая квалификация личного состава, обслуживающего аппаратуру, не позволяла это осуществить. Мобилизованные буквально неделю назад гражданские телеграфисты еще путались в собственных позывных. К тому же без предварительной детальной проработки это могло вызвать путаницу в донесениях.

В бухте под северным берегом Токушимы оборудовали запасную якорную стоянку и соединили ее телефонной линией с укрепленным районом Тамагошима. Оттуда планировалось проложить телефонные линии на запад через пролив Китан и на восток до мыса Арида, для упрощения связи между штабами районов Юра, Тамагошима и Када. Но сделать этого уже не успели.

Около двух часов ночи 7 июля сигнальным постом на острове Исима у западного берега входа в пролив Кии был обнаружен большой пароход, потерпевший аварию на отмели у его северной оконечности. Почти сразу появился еще один. Сообщение об этом по телеграфу быстро пришло в штаб в Осаке и на все укрепленные районы, стерегущие вход в залив и во внутреннее море.

На Исиму отправили приказ: «Немедленно осмотреть аварийное судно и принять меры по контролю за передвижениями второго парохода». Но состояние моря и запрет на включение ночных навигационных огней не позволили сделать это. Вскоре на аварийном пароходе взорвался котел, и он окончательно затонул, а его экипаж перебрался на большой двухтрубный транспорт, державшийся рядом. Этот пароход в ответ на запрос с сигнального поста передал, что будет ждать шлюпку с лоцманом в проливе утром, после чего погасил огни. Где он сейчас, никто сказать не мог.

Хотя возле Исимы кроме этих двух вполне обычных судов больше не было обнаружено никого, в штабе крепости Юра решили действовать, исходя из самых худших вариантов дальнейшего развития ситуации. Расчеты береговых орудий заняли свои места по боевой тревоге, а экипажи миноносцев и патрульных судов были дополнительно проинструктированы на предмет ответственности лично перед императором.

Скоро пришло известие, что потерпевшее аварию судно было обычным американским коммерческим пароходом, назвавшимся «Лизком-бей», а второе – английским «Нефертити». Оба шли в Осаку. В портовой конторе, хотя и с большой задержкой из-за позднего времени, подтвердили, что прибытие парохода «Нефертити» ожидается. А про «Лизком-бей» ничего не знали. Но вполне возможно, этот пароход хотел только временно укрыться в заливе и имел другой порт назначения.

В штабе крепости Юра собирались уже объявить отбой тревоги, но неугомонный Ямасита, несмотря на глубокую ночь, снова связался с портовой конторой и выяснил, что «Нефертити» действительно ждали в Осаке. Но по справочнику Ллойда это однотрубный четырехмачтовый пароход с прямым форштевнем и возвышенным баком и ютом и небольшой надстройкой, а тот, что снял людей с затонувшего судна, имел две трубы и три мачты, развитую надстройку в средней части корпуса и клиперский форштевень. По описанию он походил на один из русских вспомогательных крейсеров.

Сразу после получения этого сообщения в дозоры дополнительно отправили все, что только удалось найти. Одновременно было начато сосредоточение миноносцев под северным берегом Токушимы, в непосредственной близости от входного канала в Осакский залив. Кроме дежуривших у брандвахты трех кораблей третьего отряда миноносцев, туда же перешли и четыре давно устаревших и списанных, но вынужденно восстановленных, небольших прибрежных миноносца с номерами от единицы, до четверки на бортах, до получения приказа на сбор охранявших рейд Вакаямы.

Миноносцы, по плану обороны, действуя совместно с брандвахтенным пароходом «Тада-Мару», имевшим минный аппарат в корме, должны были своими атаками поддержать батареи, не позволяя русским спокойно расстреливать их. Командование миноносцами взял на себя Ямасита, как старший на рейде, объявив свой «Тада-Мару» флагманским кораблем сводной минной флотилии.

Хотя избежать накладок и путаницы все же не удалось, усиление дозоров успели провести достаточно быстро, несмотря на предрассветную темноту и запрет на световую сигнализацию и использование радио. Это позволило своевременно обнаружить приближавшиеся в начинавшем редеть утреннем тумане к входному каналу русские корабли и сразу открыть по ним огонь, хотя они появились совсем не с той стороны, откуда их ждали.

Поначалу казалось, что отбиться все же удастся, особенно когда рвущиеся в залив отряды истребителей и крейсеров под Андреевским флагом были вынуждены развернуться, рассыпав строй и начав разбегаться в разные стороны, не выдержав интенсивного обстрела. Часть из них скоро вообще потеряли из вида с берега. Возможно, они затонули от полученных повреждений, так как огонь фортов был очень точным.

Однако довольно быстро начало сказываться подавляющее превосходство русских кораблей, вооруженных современной скорострельной артиллерией, над устаревшими, медлительными береговыми орудиями, кучно стоявшими на открытых позициях. Японские пушки стреляли все хуже и реже, а русские – наоборот, все точнее. Сравнительно небольшие дистанции позволяли противнику в полной мере использовать высокую скорострельность своих орудий, без ущерба для прицельности. К тому же ужасающие потери в людях на открытых позициях наносила постоянно сыпавшаяся на форты шрапнель. Это было вдвойне обидно, учитывая, что материал для навесов уже был завезен и для завершения работ не хватило всего двух-трех дней.

В критический момент боя Ямасита двинулся в атаку на русские броненосцы, которые, как он знал по сообщениям с батарей, только что развернулись на очередной боевой галс и двигались на запад. Он рассчитывал перехватить их прямо напротив пролива Китан и, воспользовавшись резко ухудшившейся из-за дыма и тумана видимостью, успеть сблизиться на дистанцию минного выстрела. Однако, едва дав ход, вся миноносная колонна чуть не выкатилась прямо под форштевни трех русских истребителей, а сразу за ними еще и двух крейсеров, большим ходом неожиданно форсировавших пролив, несмотря на огонь батарей. Головной крейсер сильно горел, но шел быстро и все время стрелял.

О них никаких сообщений с уже разбитых укреплений западной оконечности Токушимы не поступало, поэтому атаковать не успели. Истребители русских в дыму быстро пропали из вида, и куда они направились, никто не знал. А крейсера, пройдя пролив, начали ворочать вправо, обходя Токушиму с севера, стремясь, вероятно, выйти в тыл к батареям.

С них, похоже, не видели отряда Ямаситы, укрывавшийся под самым берегом, продолжая бить по острову. «Тада-Мару» выпустил торпеду по второму в колонне крейсеру, но промахнулся. Шедший следом миноносец № 15 также выпустил торпеду по второму крейсеру, но тоже не попал. Эти минные выстрелы, скорее всего, как и сами торпеды, также остались незамеченными, поскольку русские по-прежнему не меняли ни курса, ни целей, уже начав удаляться.

Стремительно разминувшись с истребителями и крейсерами под прикрытием дыма пожаров на укреплениях Токушимы, Ямасита продолжил атаку на русские броненосцы, укрываясь уже в их дыму, загоняемом ветром в пролив. Все вышло, как он и рассчитывал. Брошенные вперед старые миноносцы отвлекли на себя внимание головного русского крейсера, сумев сблизиться на дистанцию торпедного залпа, потеряв всего один корабль. Хотя все их торпеды прошли мимо, по вспышкам ответного огня в серой клубящейся мути удалось точнее определить место и численность остальных кораблей атакуемой колонны, скоро ставших видимыми во мгле и дыму.

Воспользовавшись этим, Ямасита еще успел отдать все необходимые распоряжения для максимально эффективного боевого развертывания третьего отряда миноносцев. Расчет минного аппарата тем временем спешно готовил запасную торпеду к зарядке, надеясь успеть израсходовать и ее, но увы. Вся мощь русских броненосных колонн обрушилась на старый «Тадо-Мару», возглавлявший вторую волну миноносцев. Он был быстро разбит и горел. Потом взорвалась так и не заряженная торпеда, вызвав детонацию еще одной запасной, и пароход затонул на мелководье, под самым берегом. Остатки экипажа перебрались на Токушиму, укрывшись у небольшого болота, занимавшего почти всю низину между центральным плато и пологой возвышенностью на западной оконечности, где была одна из батарей, охранявших проход, теперь полностью разбитая.

Однако гибель корабля капитан-лейтенанта Ямасита вместе со своим командиром позволила шедшим следом за ним миноносцам № 55, 54 и 15 беспрепятственно выпустить мины, затем благополучно развернуться и уйти обратно в пролив, снова избежав встречи с маневрировавшими северо-восточнее него крейсерами.

По наблюдениям с берега было отмечено торпедное попадание в середину корпуса третьего в ближайшей русской колонне броненосца. Кроме того, эта атака вызвала большое замешательство в рядах противника, вынужденного уклоняться от торпед и от залпов с фортов. Русские окончательно сломали строй и в беспорядке начали отступление к югу. Их огонь сразу утратил свою убойную силу.

Получив передышку от невероятно губительного обстрела с моря, береговые батареи ожили и активно бомбардировали откатывающиеся броненосцы, добившись попаданий во многие из них. В ходе дальнейших перестрелок удалось нанести еще несколько повреждений, но это уже не могло изменить общую ситуацию.

Уйдя к югу и выйдя из секторов обстрела японских пушек, довольно быстро русские смогли навести порядок в своих колоннах и приступили к методичному расстрелу батарей с недосягаемых для японцев дистанций. Точность огня теперь обеспечивалась корректировкой с аэростата. Он был поднят над одним из больших пароходов, державшихся все время рядом с броненосными отрядами. Противопоставить этому расстрелу японцам было уже нечего. В самом заливе никакой обороны не было. Слишком быстро прорвавшиеся туда русские истребители не позволили приступить к минированию фарватеров, ведущих к портам, или блокировать их затоплением подходящих судов. Единственное, что успели сделать, это частично снять или уничтожить обвеховку на фарватерах Наико и Адзигава, осложнив навигацию в довольно мелководном районе, примыкающем непосредственно к Осаке.

Вызванные еще накануне из Химедзи для усиления гарнизонов Осаки и Кобе войска так и не успели добраться до мест назначения из-за повреждения железнодорожного полотна огнем с русского миноносца, сразу блокировавшего пролив Акаси, где железная дорога проходила по самому берегу. Брошенный на прорыв воинский эшелон был разбит огнем еще трех миноносцев, форсировавших пролив и углубившихся в Харимское море. Понесшая потери пехота только с легким вооружением была вынуждена проделать весь оставшийся путь пешком, естественно, не успев к началу высадки.

В последующих атаках удалось отбить уже полностью сожженную и разрушенную железнодорожную станцию Кобе и судостроительный завод, также объятый пламенем, но до Осаки подкрепления из Химедзи так и не добрались. Командиры пехотных полков действовали по своему усмотрению, не имея возможности координировать атаки с другими частями гарнизонов и ополченцами из-за неработающего телеграфа в Кобе и многочисленных пожаров. Плотный огонь корабельных орудий с прямой наводки буквально выкашивал пытавшиеся атаковать части, а своей артиллерии не имелось вовсе. Значительная часть старого города в ходе боев быстро сгорела.

Кобе русские покинули довольно быстро. Трофеями японцев стали только брошенные вышедшие из строя и взорванные пулеметы. Перед уходом пехота и моряки с русских кораблей успели уничтожить почти все оборудование верфи «Кавасаки» и строившиеся там корабли. Достраивавшиеся на плаву суда также были уничтожены, включая почти готовые истребители и обе подводные лодки. От начавшихся неконтролируемых пожаров, охвативших большую часть портового района, сильно пострадали мастерские и склады.

В огне сгорели или пришли в негодность почти все запасенные для работ материалы и огромное количество грузов. Акватория порта, фарватеры и внешний рейд оказались перегорожены затонувшими и горящими судами. Использование порта по прямому назначению на неопределенное время стало совершенно невозможно.

В Осаке русские высадились, в первую очередь, на угольной пристани и набережной Дайроку, откуда начали быстро продвигаться в сторону арсенала и верфи «Осака Айрон Уоркс». Судостроительный завод был захвачен ими очень быстро, после чего там сразу же загремели взрывы и начался сильный пожар, уничтоживший в итоге все деревянные строения и леса вокруг строившихся кораблей, приведя в негодность уже собранные на стапелях конструкции. Все, что было в достройке на плаву, было подорвано и утоплено прямо у стенок.

Немногочисленные части территориальных войск в порту не смогли его отстоять и были быстро оттеснены в город, почти потеряв боеспособность. Ополченцы просто не успели отмобилизоваться и также не смогли воспрепятствовать дальнейшему продвижению русской пехоты. Возникшая сильная паника среди населения практически парализовала передвижения по улицам, но телеграфная и телефонная связь в пределах города действовала.

Благодаря этому удалось выяснить, что противник крупными силами с тяжелым вооружением продвигается к арсеналу. Там имелись охранные части из состава территориальных войск. Но, учитывая численность нападавших, их было явно недостаточно. Поэтому именно туда и направили вступившие вскоре в город первые пехотные колонны.

Но гарнизон арсенала, вопреки ожиданиям, смог сдержать наступление до тех пор, пока в порт не пришел второй русский бронепалубный крейсер. К этому времени с большого русского парохода, ошвартовавшегося у набережной, на берег сошло не менее полнокровного полка пехоты с пушками и пулеметами. Получив подавляющее превосходство, русские смяли все заслоны и были остановлены только контратакой подошедших от Амагасаки армейских частей, сумевших на время отрезать противника от порта.

Расквартированные в районах Амагасаки и Сакаи два полка резервных войск и дивизион гаубичной артиллерии успели почти вовремя. Хотя предотвратить захват порта и его мастерских они не смогли, их передовые роты очень своевременно усилили почти полностью полегшую непосредственную охрану осакского арсенала. Будучи расквартированной в казармах старого замка, буквально за оградой заводских корпусов, эта охрана смогла занять оборону и отразить первый натиск. Но после того как русские развернули полевую артиллерию и ввели в бой пулеметы, шансов удержаться у них не было. Только подошедшие форсированным маршем войска не позволили противнику овладеть всей территорией арсенала и закрепиться в цехах.

Несмотря на большие потери от огня с кораблей еще на этапе выдвижения к району боя, эти полки постоянными атаками почти выбили русских за реку О. Но, поскольку противник имел в своем распоряжении полевую артиллерию и пулеметы, а японские гаубицы сильно отстали от пехоты, потери в атаках были просто огромными. Это вынудило взять передышку и начать перегруппировку с подтягиванием отставших колонн.

Воспользовавшись этим, русские взорвали часть строений на территории арсенала, что спровоцировало спонтанную атаку остатков передовых рот и охранного батальона, тут же поддержанную вторыми эшелонами. Русские дрогнули и отступили, но сбросить неожиданно многочисленный и хорошо вооруженный десант в море сил все же не хватило.

Ожесточенные бои в Осаке продолжались до самого вечера. Прибывавшие также и от Сакаи японские войска тут же бросались в бой. При этом от огня японской осадной и гаубичной артиллерии русские лишились почти всех своих пушек, свезенных на берег. Часть их войск бежала, бросая оружие. В развалинах цехов позже нашли более трех десятков исправных и заряженных русских винтовок.

Хотя ценой огромных потерь удалось отбить большую часть арсенала, разрушения были серьезными, а литейный цех вообще сровняли с землей вместе со всем, что там было. К тому же устье реки Ойодо и рейд самого порта были плотно перекрыты уничтоженными пароходами и вспомогательными плавсредствами. Русские полевые пушки расстреливали все, что видели на реке прямо с набережных. Оба фарватера забаррикадированы затопленными на них судами.

Остатки береговой обороны Осакского залива тоже не могли ничего противопоставить натиску противника. Единственное, что удалось организовать, это отправить все брандвахтенные, а также коммерческие пароходы, реквизированные вдоль побережья, расходящимися курсами к югу из пролива Кии, с приказом разворачивать всех, кого встретят, на запад или восток. Такие же инструкции получили и сигнальные посты, располагавшиеся на подходах к заливу со стороны тихоокеанского побережья Японии.

К этому времени капитальные оборонительные сооружения на входе в Осакский залив уже пали и горели. Последним приказом штаба крепости Юра, переданным по все еще действовавшему телеграфу в половине четвертого часа дня всей береговой обороне проливов Китан, Наруто, Акеси и Кии, предписывалось организовать оповещение приближавшихся судов о вторжении русского флота в Осакский залив. Предполагалась возможность дальнейшего продвижения вражеского флота на запад через проливы Акаси и Наруто, поскольку там были замечены не только миноносцы, но и крупные корабли. После этого любая связь со штабом прекратилась. Позже выяснилось, что командный пункт, где он находился, был разрушен взрывом порохового погреба, вызванным непрекращавшимся пожаром. Все офицеры, находившиеся там, погибли.

Поскольку остановить Рожественского было уже нечем, из Главной Квартиры в Токио отдали распоряжение собрать имевшиеся в этих водах японские и иностранные суда и отвести их на безопасные стоянки. Судоходство вдоль тихоокеанского побережья следовало прекратить, включая все Внутреннее Японское море, в восточной части которого были атакованы порт Аиои и бухта Ако, а всем, еще оставшимся на плаву, укрыться под защитой укреплений района Куре и в Токийском заливе.

Но исполнить это распоряжение в районе Осакского залива оказалось уже некому. С падением крепости Юра рухнуло все централизованное управление. Отправленные из Куре и Хиросимы вспомогательные крейсера и другие немногочисленные силы флота смогли добраться до захваченного противником района только к утру следующего дня.

К этому времени волна откатывающихся на запад скрывающихся под берегом и в проливах между островами и островками судов всех размеров, как японских, так и иностранных, неся потери в навигационных авариях уже без участия противника, миновала море Мизушима, разминувшись со своими защитниками.

Сам Осакский залив к утру тоже опустел. В его северо-восточной части в огромном количестве чернели обгоревшие остовы уничтоженных судов. В Кобе и Осаке все еще вставали дымные столбы многочисленных пожаров, а рыбаки и мелкие перевозчики, всегда сновавшие в этих водах с первыми лучами солнца, опасались выходить в море. С сигнальных постов южной части пролива Кии сообщали, что видят многочисленные дымы. Русский флот уходил в океан.

НОРМАЛЬНЫЕ ГЕРОИ ВСЕГДА ИДУТ В ОБХОД

А в Тихом океане зыбь не та!

Спросите тех, кто там ходил на миноносцах!

Там и без шторма даже «мертвая» волна

Мотает, словно шлюпки броненосцы!

Слова из песни

Глава 1

Тем временем «Аврора» к рассвету шестого июля уже обогнула с юга остров Кюсю. Расставшись с флотом накануне вечером, Егорьев начал свой рейд с набега на залив Саэки. Крупных судов там обнаружено не было, а пароходов вообще было только два, и те не более трехсот тонн водоизмещения, жавшихся к самому берегу в глубине залива. Вяло обстреляв скопление парусников и оба эти судна, крейсер покинул залив. По причине непривлекательности целей использовали только остаток старых, непереснаряженных снарядов, да и то в весьма ограниченном количестве.

Выйдя в Тихий океан, взяли курс на юг-юго-восток, начав удаляться от берега. Ход увеличили до четырнадцати узлов. Вскоре обнаружили большое парусное судно, шедшее встречным курсом с правого борта. Передали фонарем приказ остановиться, но оно повернуло к берегу. Немедленно двинулись на перехват и скоро выстрелом под нос остановили шведский трехмачтовый барк «Гетеборг», направлявшийся в Модзи с грузом угля и машинного масла. Поскольку до берега было не более пяти миль и море позволяло прогулки на веслах, экипаж был высажен в шлюпки, а судно подожжено, после чего «Аврора» повернула на юго-восток, где на горизонте показалась группа дымов.

До наступления темноты выяснить, кому они принадлежали, не удалось, но уже ночью справа по курсу были обнаружены вспышки фонаря, явно передававшего какой-то сигнал. Прочитать морзянку не удалось. Получалось что-то невнятное. Осторожно двинувшись на сближение, вскоре обнаружили огни неизвестного судна. Обойдя его по кругу, никого более не обнаружили и решили повторить виденный недавно сигнал, показав его незнакомцу.

Пароход сразу откликнулся, моргнув тремя короткими вспышками, и пошел к крейсеру. «Аврора» довернула навстречу, держа малый ход и приготовив орудия к бою. Когда корабли разделяло уже менее полукабельтова, с мостика крейсера через мегафон по-английски приказали лечь в дрейф, выключить все огни и не пользоваться радио.

На встречном пароходе все исполнили неукоснительно, почти сразу ответив на ломаном английском, что являются японским армейским транспортом «Кума-Мару» и следуют в Хиросиму. Это сообщение тут же повторили на японском, попросив назвать себя.

С «Авроры» ответили, снова по-английски, что высылают шлюпку с офицером. К этому времени крейсер уже вплотную приблизился к остановленному судну, так что морочить голову было бесполезно. Несмотря на ночь, кириллица в названии на борту читалась невооруженным глазом.

Поднявшиеся на палубу транспорта русские моряки обнаружили множество раненых, больных и инвалидов. Беглый осмотр трюмов, мостика и каюты капитана ничего не дал. Нашли лишь мешки с ячменем и рисом, а в ходовой и штурманской рубках дымились свежие горки пепла. Все секретные документы, карты и сигнальные книги были сожжены или выброшены за борт. Из оставшихся судовых документов выяснилось, что пароход идет обратным рейсом из Чемульпо, не имея генерального груза, и доставляет в госпитали Хиросимы и Куре раненых, тяжело больных и списанных из армии по инвалидности солдат. Даже на первый взгляд было понятно, что пассажиров на борту гораздо больше положенного.

На вопрос об этом шкипер заявил, что из-за нехватки транспортов их пришлось взять почти вдвое против нормы. Перевязочные средства закончились еще вчера, лекарств нет. Оба врача, выделенные в сопровождение, не спят с самого выхода в море, пытаясь, хоть что-то сделать, так что капитан был бы признателен, если бы покончили с формальностями быстрее. Он сказал, что сам в прошлом морской офицер, потому все понимает и ни в чем не винит русских. Просто его пароходу и всем, кто на нем оказался, не повезло. Такова судьба. Ни капитан, ни его помощник не скрывали, что перевозили грузы для японской армии на континенте, держались спокойно, ни о чем не просили. На вопрос о других судах, возможно, находящихся поблизости, просто не ответили.

Результаты досмотра голосом сообщили на державшийся рядом крейсер. Хотя «Кума-Мару» был новым судном в две с лишним тысячи тонн вместимости и полным ходом более двенадцати узлов, а потому мог стать вполне приличным призом, его все же решили отпустить. Из шлюпки на пароход передали все имевшиеся медикаменты и, пожелав счастливого пути и не встречаться более до окончания войны, отвалили от борта. Японский капитан еще долго провожал русский крейсер напряженным взглядом, ожидая мину в борт или залпа из темноты, но ничего так и не произошло.

Отпустив «Кума-Мару», двинулись дальше. Встречных судов более не попадалось. Решили довернуть западнее, но также никого не встретили и повернули на юг. Всю первую половину ночи шли этим курсом большим ходом. Через пролив Осуми прорываться не решились, считая его перекрытым дозорными силами противника. С навигационной точки зрения этот путь был самым оптимальным, а потому не безопасным.

Конечно, крейсер имел все шансы успешно пройти через него с боем, и даже с серьезным ущербом для противника, но тогда главная задача по дезинформации японцев была бы сорвана. Решили попробовать обогнуть Танегасиму с юга, после полуночи снова повернув на юго-запад и уменьшив обороты на винтах.

Так шли, пока не обнаружили огоньки рыбацких флотилий под восточным берегом острова. Осторожно начали приближаться к ним. Исходя из опыта плавания у японских берегов, считалось, раз есть рыбаки, боевых кораблей поблизости нет.

Ориентируясь по тусклым фонарям и ведя постоянный промер глубин, удалось подобраться вплотную к острову. Вскоре смогли точно определиться по береговым ориентирам. Это позволило скрытно обогнуть его с юга и подняться к северу проливом Танегасима. Сокращая расстояние, этот маршрут позволял одновременно избежать пересечения вероятных японских дозорных линий, возможно, уже развернутых южнее Кюсю.

К рассвету крейсер миновал проход между островами Мисима и Такесима, лежащими примерно в двадцати милях к юго-западу от залива Кагосима. Здесь рыбаков было гораздо больше. Они спешили в море на рассветный лов. Их многочисленные флотилии, формировавшиеся под берегами островов с обоих бортов и выдававшие себя огнями керосиновых фонарей, имевшихся на каждой шхуне или джонке, позволяли ориентироваться в проливе, где имелась одинокая скала, Шова, вокруг которой тоже были лодки.

К этому времени на «Авроре» уже почти полсуток продолжался угольный аврал. Начиная с трех часов дня, постоянно перегружали уголь из кормовых запасных ям в расходные, для чего даже пришлось снять с боевых постов прислугу от орудий средних плутонгов и их подачи, поскольку пушки все равно наглухо зачехлили парусиной. За ночь успели перегрузить около ста тридцати тонн. Это обеспечивало некоторый запас, на случай серьезного боя, когда перегрузочные работы придется остановить, чтобы иметь в действии всю артиллерию.

Выйдя на чистую воду севернее Мисимы, повернули на северо-запад, снова добавив хода. Угля не жалели, и мощность механизмов подняли почти до предела. Нужно было как можно быстрее удалиться от Мисимы, над которым более чем на шестьсот метров возвышался конус вулкана Иодзима. Желательно еще до того, как окончательно развиднеется.

Когда рассвело, удалось уйти на десять миль. Для усиления отвлекающего эффекта уголь в топках начали поливать машинным маслом. Береговая полоса и расположенные там наблюдательные посты скрывались за горизонтом. Над водой держалась дымка, выше которой был виден только смазанный ветром шлейф дыма, так что считалось вероятным введение в заблуждение береговой обороны противника такими простыми методами.

Встречные небольшие парусные суда даже не пытались останавливать, чтобы не терять времени. Они спешили укрыться под берегом. Серьезно повлиять на нарушение секретности это вряд ли могло. Если даже они сообщат, что встретили русский крейсер, он вполне мог быть головным дозором целого флота, скрывающегося в дымке за его кормой. Все котлы держались под парами, а механизмы, и без того работавшие почти на полную мощность, в готовности дать самый полный ход по первому требованию.

Небо было ясным. Ветер почти совершенно стих, но зыбь оставалась еще весьма чувствительной. На «Авроре», определившись по открывшемуся вдали слева острову Куросима и все еще торчащей за кормой над горизонтом вершине вулкана Иодзима, довернули к западу, по-прежнему не сбавляя хода и держа в готовности к бою только носовые и кормовые плутонги. Перегрузку угля решили продолжать, сколько позволит обстановка.

Видимость улучшалась. Куросима едва возвышался над океаном слева, а справа на пределе видимости уже просматривался возвышенный берег полуострова Сацума, на котором заметно выделялась гора Набехираяма, и вулкан Камондаке на западном берегу входа в залив Кагосима. Вокруг по-прежнему не было видно ни одного дымка. Только рыбацкая мелочь.

Спустя примерно полтора часа правее курса показались острова Удзи. Не став к ним приближаться, повернули на северо-запад, с таким расчетом, чтобы пройти между ними и островами Косики, примерно посередине пролива, для максимального затруднения обнаружения и идентификации с берега.

Вскоре подготовили три «имитатора» крупных кораблей, наполнив грузовые баркасы старой ветошью, шлаком и угольной крошкой, пролитой машинным маслом. Как только приблизились к проливу между островами Удзи и Косики, эти шлюпки спустили, подожгли и тянули на трех тросах разной длины. Из-за этого со стороны казалось, что идет не один крейсер, а колонна кораблей. Та дрянь, которой заполнялись «имитаторы», дымила за целый флот и не гасла, даже когда шлюпки захлестывало волной. Спустя полтора часа баркасы сгорели полностью и затонули, но узость к этому времени уже форсировали. Воды вокруг опустели. Ход сбавили до четырнадцати узлов.

Продолжая движение на северо-запад, в половине третьего часа дня достигли островов Данджо, лежащих к югу-юго-западу от Фукуэ, крайнего из Готских островов. Северный из архипелага Данджо остров Онсима был хорошо виден с мостика в пяти милях к западу, а расположенный дальше к юго-западу Месима почти не угадывался из-за большого расстояния.

Однако внимание почти всех, кто был на мостике и палубах, оказалось обращено вовсе не на крохотные клочки скалистой суши. Много севернее небо буквально закрыло стеной дымов. Они поднимались над наплывавшей с запада мглой, ограничивавшей видимость пятью-семью милями, группами и поодиночке, на разном удалении. А за ближайшими из них просматривался сплошной серый фон из десятков далеких дымов. Ими были занят сектор от северо-восточных до северо-западных румбов, так что вполне можно было сказать, что они закрывали полгоризонта.

О такой жирной цели любой рейдер мог только мечтать. Жаль только, что день уже перевалил за середину. Поскольку у такого крупного конвоя обязательно должно было быть охранение, перегрузку угля, уже изрядно утомившую большую часть команды, прекратили, готовясь к бою.

В половине третьего повернули на самую середину дымов. Вскоре с «Авроры» увидели чуть впереди правого траверза мачты судна, шедшего большим ходом встречным курсом. С него, похоже, также обнаружили наш крейсер и двинулись на сближение, что было совершенно не похоже на действия обычного транспорта. Судя по всему, «Авроре» «повезло» сразу выскочить на корабль эскорта.

Спустя пятнадцать минут уже разглядели крупный двухтрубный пароход. Хотя на нем тоже наверняка поняли, кто перед ними, бежать даже не пытались. Из радиорубки доложили, что забили вражескую телеграмму и передатчик находится совсем рядом. Это окончательно развеяло все сомнения.

Понимая, что наткнулся на вспомогательный крейсер, Егорьев приказал следить за ним и не давать отправлять депеши, но курса не менять. «Аврора» продолжала рваться к конвою, но теперь «под охраной». «Японец», успев несколько приблизиться, оказался в шести милях справа, начав отставать. Ему явно не хватало скорости, чтобы нагнать «Аврору», шедшую на шестнадцати узлах, поэтому решили, что в случае опасности от него всегда можно будет оторваться.

Впереди уже показались четыре судна, шедшие на запад. За ними, а также правее и левее, виднелись еще дымы, неравномерно разбросанные по горизонту. Новые цели вели себя «правильно», старательно пытаясь избежать встречи, едва разглядев, кто перед ними. Артиллерия готовилась к бою. Между тем справа показался еще один вспомогательный крейсер, также постепенно смещавшийся за корму.

В 15:22 «Аврора» открыла огонь правым бортом по пароходу, пытавшемуся развернуться и уйти на восток, а носовыми плутонгами по трем судам, уходившим на север. Чтобы сократить дистанцию до того, что был справа, как наиболее крупной цели, начали ворочать к востоку. Это приблизило крейсер к висевшим на хвосте японцам. Дистанция стала сокращаться, и они начали пристрелку.

Не обращая на это никакого внимания, Егорьев приказал еще довернуть вправо, быстро нагоняя транспорт и продолжая вгонять залп за залпом в уже накрытую цель, начавшую травить пар и сбавлять ход. Удалявшиеся на север пароходы оставили в покое из-за возросшей дистанции. Только когда наконец уже подбитый транспорт окончательно встал и загорелся, «Аврора», по-прежнему под огнем, развернулась и погналась за ускользавшими жертвами.

Пароходов вокруг оказалось много, но атаковать одновременно можно было только одного. Все остальные за это время разбегались в разные стороны. И это под непрекращающимся обстрелом, хотя и безрезультатным. Чтобы не подпускать вспомогательные крейсера слишком близко, Егорьев приказал принять влево на северо-запад, увеличивая дистанцию до преследователей. Нагнав очередной небольшой пароход, дали четыре бортовых залпа с короткой дистанции, наверняка прикончивших его. Из трюма выбросило столб огня, быстро охватившего всю носовую часть. Судно остановилось, и экипаж начал поспешно спускать шлюпки. Видя это, а также быстрое усиление пожара, обстрел прекратили.

Слева обнаружили крупный транспорт, уходивший на юг. До него было около пяти миль, но рядом виднелись еще два судна поменьше. Начав преследование, через полчаса уже вели пристрелку по нему и удалявшемуся на восток другому пароходу. Его вскоре удалось удачно накрыть, причем в кормовом трюме что-то взорвалось, и снова начался сильный пожар. Дав еще четыре залпа, «погорельца» оставили в покое, целиком сосредоточившись на том судне, что догоняли.

Вспомогательные крейсера снова появились в зоне видимости и открыли огонь, но это не помешало настигнуть большой транспорт в четыре тысячи тонн и, пройдя всего в полумиле у него за кормой, вогнать в его корпус несколько полных бортовых залпов. На этот раз ничего не горело и не взрывалось. Дрогнув, пустив пар и чуть накренившись в самом начале, пароход словно застыл в таком положении, глотая снаряд за снарядом без видимого эффекта. Результатов обстрела дожидаться не стали, снова устремившись в погоню.

Повернули на запад, а потом на северо-запад, где дымы казались ближе. Спустя сорок минут всем левым бортом обстреляли два небольших парохода, к которым удалось приблизиться на дистанцию менее двадцати кабельтовых, а через четверть часа еще один транспорт, справа по носу. Эти тоже не взрывались, несмотря на постоянные накрытия и попадания. Лишь один из них начал слегка дымить в корме. Но сразу после этого пришлось отходить на восток, не дождавшись гибели или хотя бы разрастания пожара на настигнутых жертвах. Пришлось поспешить, так как угодили под очень точный огонь с трех военных кораблей, один из которых опознали как старый броненосец «Фусо».

Пара вспомогательных крейсеров, гонявшихся за «Авророй» уже несколько часов, тут же бросилась наперерез, быстро сблизившись на дистанцию эффективного огня. Но, попав под бортовые залпы полноценного крейсера первого ранга, они быстро отвернули к югу, выйдя из боя.

Прорвавшись через них, Егорьев снова довернул к северу, где опять показались дымы, и вскоре обстрелял еще одно судно, а затем наткнулся на очередной вспомогательный крейсер, спускавшийся с севера, и опять отвернул на юго-восток, в поисках транспортов. Но дымы теперь были видны только на западе, где был «Фусо», поэтому его попытались обойти с юга.

Русский крейсер постоянно сопровождали уже три японских вспомогательных крейсера, державшиеся восточнее и севернее и постоянно обстреливавшие «Аврору» с больших дистанций. Попаданий не было, хотя некоторые залпы ложились довольно близко. Им отвечали, но не часто, скорее чтобы показать, что приближаться не стоит.

Уже перед закатом увидели дымы слева по носу. Но, скорее всего, они принадлежали не транспортам, а боевым кораблям, так как решительно пошли на сближение. Вскоре появились дымы и на севере. Имея рядом три вражеских вспомогательных крейсера и дымы еще нескольких приближающихся, скорее всего, военных судов, Егорьев приказал увеличить скорость и уходить на юго-восток.

С наступлением темноты контакт с противником был потерян, и крейсер развернулся на запад, рассчитывая ночью проскочить мимо эскорта и забраться в самую середину этого гигантского конвоя или хотя бы перехватить его утром у Квельпарта.

Всю ночь вели поиск на предполагаемом пути следования каравана, но никого не нашли. К рассвету вышли к южному берегу Квельпарта. Освещенная с востока первыми лучами солнца гора Халласан, возвышавшаяся в середине острова, торчала из предрассветного тумана. Но пароходов не нашли. Полдня поиска западнее и северо-западнее, вплоть до границы корейских шхер и острова Росс, не принесли никаких результатов. В опустевшем море попадались только корейские рыбаки.

Угля оставалось не много. Сказывались гонки на больших ходах последние двое суток. Боезапас был израсходован более чем на пятьдесят процентов, хотя серьезного боя и удалось избежать. В этих условиях Егорьев принял решение возвращаться на Цусиму. Достичь Озаки планировалось к рассвету, чтобы форсировать линии дозоров в темноте. Однако, едва начав движение к Цусиме, уже у восточной оконечности Квельпарта столкнулись с быстроходным пароходом, тут же отвернувшим к корейскому берегу и начавшим радиотелеграфирование. Солнце еще не село, и крейсер был хорошо заметен на фоне вечерней зари, в то время как пароход оказался в уже затемненной восточной части горизонта и смог хорошо рассмотреть «Аврору» до того, как был обнаружен сам. Работу его радиостанции также обнаружили не сразу, так что о нашем появлении японцы теперь знали.

Продолжавшееся более получаса преследование не дало результата. Хотя и удалось сблизиться на дальность уверенного огня, но после первых трех пристрелочных залпов цель потеряли в быстро сгущавшихся сумерках. Стрельбу сразу прекратили, чтобы не выдать своего места другим возможным наблюдателям.

Повернув снова на восток, наткнулись на еще один пароход, шедший встречным курсом на большой скорости. Он немедленно выпустил пачку сигнальных и осветительных ракет и отвернул к югу, быстро скрывшись из вида. Стрелять не стали, чтобы не поднимать шума и не показывать направления своего отхода вспышками дульного пламени. Очень быстро выяснилось, что это было верным решением.

Буквально через четверть часа с носовых углов правого борта выскочили два миноносца, шедших почти встречным курсом. Их выдавали большие буруны под форштевнями. Поскольку «Аврора» также имела высокую скорость хода, наш бурун тоже бросался в глаза. Явно обнаружив крейсер, японцы сразу довернули на него, но не успели и оттянулись за корму.

Однако миноносцы начали преследование, собираясь атаковать с кормовых углов, заходя с обоих бортов. Вспененная их корпусами вода, так же как и искры из труб, были прекрасно видны в темноте. Кроме того, периодически они пускали ракеты.

Исходя из того, что японцы уверенно маневрировали, начав брать крейсер в клещи, его они тоже видели. Нужно было рвать контакт, пока еще кто-нибудь не заглянул «на огонек». Поскольку смысла «отмалчиваться» уже не было, Егорьев приказал дать самый полный ход и открыть огонь.

Отстреливаясь кормовыми плутонгами, «Аврора» неслась на восток. На верхний марс фок-мачты отправили наблюдателя. Он сразу сообщил о еще нескольких факелах миноносцев на северо-востоке, смещающихся в нашу сторону. В этот момент прямо по курсу, не очень далеко, мелькнул луч прожектора, а чуть правее взлетела сигнальная ракета. Словно в ответ на это, слева по борту взлетели еще три ракеты, причем явно с разных судов, расположенных в одну линию.

Стало ясно, что путь на север, к Корее, и на северо-восток, к Цусиме, перекрыт. Оставалось попытаться проскочить к Цусима-зунду с юга или юго-востока, но для этого сначала нужно было оторваться от висевших на хвосте миноносцев.

Огонь прекратили, чтобы не привлечь остальных, крутившихся уже совсем рядом, японцев, приняв немного вправо. Преследователи были все еще видны за кормой. Несмотря на довольно свежую погоду, они держали высокую скорость. Но на зыби, бившей в правую скулу, все же отставали.

После того, как пушки «Авроры» замолчали, начали стрелять японцы, очевидно, давая таким образом сигнал другим своим кораблям и выводя их на цель. Судя по тому, что их снаряды падали в стороне и с большим разбросом, «Аврору» они уже не видели. Сами миноносцы, что держались за кормой, угадывались уже только по проблескам орудийных выстрелов. Зато с левого борта сигнальщики углядели несколько низких теней, промелькнувших совсем рядом на встречном курсе и сразу растаявших во мраке.

В 23:20 Егорьев приказал ворочать еще правее, не сбавляя хода. Теперь все снаряды японских малокалиберных пушек уходили левее, из чего сделали вывод, что наш маневр остался незамеченным. Скоро всплески были уже не видны. Даже вспышки выстрелов почти совсем пропали из вида, быстро смещаясь на левый борт по корме. Чуть позже в той стороне взлетела в небо сигнальная ракета. Возможно, ее выпустили с одного из потерявших «Аврору» миноносцев.

Когда все уже считали, что удалось оторваться, сигнальщик с левого крыла мостика закричал о торпеде, идущей прямо в борт. Немедленно положили лево руля и в этот момент обнаружили еще одну торпеду, чертившую свою белую дорожку уже вдоль правого борта встречным курсом, всего в нескольких десятках метров. Руль поставили прямо, остановив начатый левый разворот, но инерцией корму продолжало выносить ей навстречу.

К этому времени первая торпеда уже проскочила позади крейсера и закувыркалась в кильватерной струе, мелькнув на несколько секунд бронзовой боевой частью над поверхностью. Почти сразу прогремел мощный взрыв. Вероятно, от бултыханий и переворотов сработал взрыватель боевого отделения.

Корабль заметно встряхнуло. В воду с палубы сбросило несколько пустых угольных мешков и парусиновых чехлов с пушек, сушившихся на рострах и в суматохе не убранных вниз с началом боя. Но повреждений не было. Вибраций на валах винтов или течей в кормовых отсеках не наблюдалось. Зато ударом вздыбленной воды предательское скольжение прекратило, и встречная мина прошла стороной.

Кто выпустил эти две торпеды, так и не разглядели и продолжили полным ходом удаляться на юго-восток. Чтобы избежать все еще возможных внезапных атак, Егорьев вел крейсер зигзагом, резко меняя курс каждые две-три минуты, держа примерное направление на юг. Однако вскоре, при очередной перекладке руля, его заклинило в положении семь градусов вправо. Восстановить работу привода сразу, используя резервные системы, не удалось.

Описав широкую циркуляцию на полном ходу и убедившись, что руль не действует, начали корректировать курс, меняя обороты на правой и левой машинах, чтобы держаться прямо. Поначалу получалось плохо. Рыская на курсе, сбавив ход, продолжали отползать на юг. Вокруг постоянно обнаруживали силуэты миноносцев, правда, минных атак больше не было. Вскоре за кормой вспыхнула короткая яростная перестрелка из малокалиберных орудий, а затем взвились одна за другой три сигнальные ракеты красного цвета. Стрельба тут же стихла.

Спустя полчаса с большим трудом руль удалось поставить прямо, но управляться теперь крейсер мог только машинами. В таком состоянии о прорыве на Цусиму не могло быть и речи. Оставаться здесь, среди снующих вражеских миноносцев, было слишком опасно, поэтому пошли к островам Бородино, где должны были ждать наши угольщики. Когда по счислению вышли за широту Готских островов, вывели из действия часть котлов, чтобы экономить уголь, и разобщили вал среднего винта. С рассветом оказались уже в стороне от основных судоходных путей. Погода была достаточно ясной. Видимость достигала десяти – двенадцати миль. Волнение не более трех баллов.

Поскольку дымов на горизонте не просматривалось, приступили к ремонту рулевого привода, возобновив перегрузку угля из запасных ям. Руководил работами старший судовой механик Гербих. Жестко закрепив румпель, полностью разобрали привод, заменив поврежденные детали. Это заняло более полутора суток, и уже к вечеру восьмого июля, когда на горизонте показались возвышенности северной оконечности Токиносимы, руль снова работал.

Ночью форсировали пролив между Токиносимой и Окиноэрабудзимой и повернули на восток-юго-восток. Уже к сумеркам достигли района маневрирования угольщиков. Поскольку они не имели станций беспроволочного телеграфа, связаться с ними по радио не могли. На малом ходу дождались рассвета и начали их поиск. Лишь после полудня обнаружили дымы, вскоре оказавшиеся нашими пароходами «Китай» и «Метеор».

Встретившись, отсалютовали флагами друг другу и легли в дрейф. С «Авроры» сообщили последние новости о симоносекском деле и атаке конвоя, а также о неудавшемся прорыве на Цусиму. После чего Егорьев пригласил к себе капитанов и старших специалистов с транспортов для праздничного обеда, а командам был объявлен банно-прачечный день, поскольку рядом с пароходом-водолеем ограничения в расходовании пресной воды снимались. После помывки всем выдали двойные винные порции к праздничному ужину в честь симоносекской победы.

За ужином обсудили сложившуюся ситуацию. От шкиперов Егорьев узнал, что четыре судна из числа первых трофеев крейсеров два дня назад расстались с транспортами-снабженцами и ушли к Курильским островам. Угольный «Олаф» и «Корея», принявшая на борт гаубицы и снаряды для них с «Малазиен», а также заполнившая машинным маслом, бензином и керосином все привезенные с собой пустые емкости из недр танкера-водолея «Метеор», держатся отдельной группой несколько западнее.

После боя «Олега» с японскими крейсерами, о чем стало известно еще на Окинаве из принятых станцией «Днепра» телеграмм, от обратного прорыва «гонца» на Цусиму пришлось отказаться, и теперь «Корея» с ценным грузом на борту, который ждут в Озаки, бродила по океану вместе с сайгонским конвоем.

Разделение транспортов предприняли из соображений безопасности, чтобы в случае обнаружения не попасть под раздачу сразу всем скопом. Если случайный пароход или парусник обнаружит два судна недалеко друг от друга, это будет вполне обычным явлением, хотя, учитывая обычно пустынный район моря, все же несколько странным. А вот если в этом, необитаемом, районе будут толпиться сразу четыре крупных парохода, это наверняка вызовет подозрения у кого угодно. Егорьев оценил и одобрил это решение, полностью согласившись с его необходимостью.

Также ему сообщили, что стоянка на Окинаве после ухода крейсеров обошлась без происшествий. «Днепр» спокойно догрузили до почти полных запасов и отправили в море. «Ливония» с почтой ушла в Сайгон еще пятого июля. Никаких судов рядом с Окинавой или островами Бородино ни с «Китая», ни с «Метеора» до появления «Авроры» не видели.

Хотя обстановка была спокойной, имелся серьезный повод для волнений. Угля на «Авроре» оставалось совсем мало. Поскольку немедленная бункеровка была невозможна из-за состояния моря, а того, что имелось в ямах на крейсере, могло хватить только на переход до островов Рюкю, да и то с натяжкой, следовало немедленно выдвигаться в направлении уже знакомой Окинавы. Там либо где-нибудь в ее окрестностях предполагалось пополнить запасы. В целях экономии на «Авроре» оставили в работе только пародинамо, для обеспечения беспроволочного телеграфа. «Метеор» взял крейсер на буксир, что позволяло передвигаться со скоростью до пяти узлов, если погода не испортится. Эта сцепка двинулась в сторону второй пары пароходов, к которой для связи отправили «Китай».

При этом на «Авроре» немедленно приступали к профилактическому послепоходовому ремонту котлов, паропроводов и холодильников с заменой или заглушкой вышедших из строя трубок. Переходы на больших ходах в течение почти трех суток не прошли для силовой установки даром. Так что не воспользоваться моментом было бы глупо. Однако на всякий случай одновременно разбирали только агрегаты одного машинного и одного котельного отделения, чтобы иметь возможность дать ход при появлении опасности.

Учитывая, что ожидалось появление всей нашей эскадры в течение одного, максимум двух, дней, объединение конвоя под защитой пушек крейсера позволит быстрее встретиться, используя радиостанцию «Авроры». Однако все из тех же соображений безопасности решили, что если в условленное время Рожественский не появится, придется отправить «Китай» и «Аврору» для разведки и бункеровки к островам Рюкю. А «Метеор», «Корея», имеющая ценный груз для гарнизона Цусимы, и трофейный «Олаф» еще смогут остаться в районе ожидания до истечения контрольного времени. Заранее обусловливалось, что при появлении главных сил уже после ухода разведки будет дана телеграмма для «Авроры».

«Китай» после полноценной бункеровки крейсера должен был также отправиться в Сайгон, так как его трюмы опустеют. Егорьев считал, что «Аврора», проведя профилактику механизмов и пополнив запасы, получит возможность спокойно осмотреть рейд Наха, куда уже могли заглянуть японцы с проверкой своей телеграфной линии. Вкусив добычи, он снова рвался в бой, хотя и понимал, что это большой риск для его не слишком резвого, хотя теперь и хорошо вооруженного крейсера. Но встреча с полноценными боевыми кораблями в столь удаленных водах казалась все же маловероятной, а бой даже с несколькими вспомогательными крейсерами, в виду явного огневого превосходства, был для бронепалубного крейсера не слишком опасен. Зато имелся шанс застать за работой какой-нибудь корабль-кабелеукладчик. Такой трофей Тихоокеанскому флоту точно пригодился бы.

После осмотра рейда Наха можно было начать крейсерство у Шанхая и Квельпарта, до получения дальнейших распоряжений. О предполагаемом районе поиска и ближайших планах Егорьев намеревался сообщить на Цусиму по радио, а в штаб флота во Владивостоке телеграммой, отправляемой с «Китаем». Получить дальнейшие инструкции вполне было возможно, используя станцию находящегося теперь в Озаки «Олега», обладавшую большим радиусом действия. Все эти соображения он изложил в рапорте, который отправлял в Сайгон вместе с другими бумагами.

Пока офицеры просчитывали все возможные варианты дальнейших действий, добрели до второй пары пароходов. Смеркалось. Горизонт был пуст. Встретиться в этом районе с кем-либо ночью казалось маловероятным. Егорьев распорядился не начинать никаких работ до утра, дав людям заслуженный отдых.

Ночь прошла спокойно. Пароходы и крейсер тихо качались на океанской зыби, неторопливо пробираясь на запад. Уже утром следующего дня, на всякий случай, не полной мощностью передатчика передали позывной «Авроры». Он был принят на флагманском «Орле» сразу после поднятия флага, о чем немедленно получили квитанцию и ответный позывной с просьбой обозначить свое место.

Видимость была не ограниченной, до самого горизонта. Передав телеграмму с указанием своих координат, с «Авроры» подняли сигнальный змей с вымпелом для облегчения поиска главным силам. Его, вероятно, вскоре и обнаружили с эскадры, так как уже через два часа с севера показались ее дымы.

Сразу после получения телеграммы начали поднимать пары в дежурной кормовой кочегарке, где ввели в действие четыре отремонтированных котла, так что через сорок минут «Аврора» имела под парами среднюю машину и могла самостоятельно держать место в строю. Ремонт остальных механизмов можно было спокойно продолжить под опекой флота. По докладу старшего механика Гербиха, силовая установка находилась в относительном порядке и для завершения работ много времени не потребуется. Это подтверждало ее репутацию как самой надежной из всех крейсеров серии[11], но нужно было еще не менее 20–22 часов.

Вскоре по сигналу с мостика «Китай» подошел к «Авроре». Держась впритирку к борту, он начал передавать грузовыми стрелами на палубу связки мешков с углем. Погода совершенно этому не способствовала. Многократно меняя курс, пароход и крейсер никак не могли найти оптимального взаимного положения. Всякий раз, когда «Аврору» поднимало на волне, «Китай», наоборот, проваливался в ложбину между ними, и наоборот. Так и скакали, как мячики, а если вдруг задевали друг друга, лязг и грохот стоял ужасный. Но выбора не было. Предстоял океанский переход, а без срочного пополнения запасов топлива это было невозможно. Предстать перед всем флотом несамоходной плавучей батареей, ведомой на буксире каким-то транспортом, не желал даже самый разгильдяистый матрос.

За четыре часа адской работы, сваливая мешки прямо на палубе там, куда они попадали из-за качки, смогли передать только 64 тонны. При этом свешенные вдоль бортов обоих участников «авантюры» основательные пеньковые кранцы размочалило почти сразу. Однако работу продолжали. В итоге свернули стволы двум трехдюймовкам, сломали шлюпбалку, оборвали несколько тросов рангоута, покалечили троих из экипажа крейсера, а на пароходе погнули одну из грузовых стрел, изрядно проредили рабочий такелаж, помяли борт, порвав обшивку на юте, «запороли» одну из лебедок, а не менее двух десятков мешков все же утопили[12].

Принятого угля, вместе с тем, что еще оставался в ямах, теперь должно было хватить для перехода и возможного боя. Но наведаться к Окинаве и на судоходные трассы, как планировалось, все же не довелось. Как оказалось, у начальства на это имелось свое мнение, впрочем, вполне обоснованное.

С приходом заметно поредевшей эскадры застопорили машины и легли в дрейф. Егорьева и командиров транспортов сразу после обмена приветствиями вызвали на флагман для доклада и участия в последующем совещании. При этом все, остававшиеся на крейсере и пароходах, довольно долго пребывали в неприятном тревожном ожидании плохих новостей, поскольку о результатах рейда на Осакский залив и об отделении отряда Небогатова их уведомить никто не удосужился. Никаких сигналов фонарем и флажных семафоров после вызова командиров к начальству больше не было.

Только когда вернулись шлюпки с офицерами, все разрешилось, и над лениво, хотя и довольно ощутимо, качавшими корабли водами Тихого океана прокатились раскаты громового «ура!!!», с облегчением вырвавшегося из сотен матросских глоток авроровского экипажа одновременно. Это «ура» сразу подхватили на пароходах, а потом и на остальных кораблях эскадры.

Ощущение восторга от добытой в тяжелом бою победы только теперь дошло до каждого на палубах и в жарких недрах миноносцев, крейсеров, броненосцев и угольщиков. В воздух летели бескозырки, шапки, кепки. Все работы невольно остановились. Офицеры даже не пытались их возобновить, сами пребывая в таких же чувствах. Рожественский приказал отменить все до завтрашнего утра, назначить дежурные суда повахтенно, а всем остальным праздновать.

Несмотря на явное переутомление, даже с началом всеобщего фуршета, сопровождавшегося постоянным курсированием шлюпок между кораблями, обеспечивавших обмен визитами групп офицеров и матросов, сторожевая служба неслась строго. Урок первой ночи в Такесики явно пошел впрок. К наступлению темноты все вернулись по домам, быстро угомонившись. Лишь кое-где еще продолжались небольшие застолья.

Механики «Авроры» по собственной инициативе вскоре после заката продолжили ремонт, успешно уложившись в самими себе поставленные сроки. После восстановления боеспособности «Аврора» оказалась в роли единственного эскадренного ближнего разведчика, что исключало самостоятельные рейды на вражеские коммуникации.

Глава 2

Оперативная группа Небогатова, преодолевая разыгравшийся к ночи восьмого числа шторм, достигший вскоре силы семи баллов, при порывистом встречном ветре, скрытно совершила переход в триста миль на восток-северо-восток. Достигнув к двум часам ночи десятого июля исходных позиций, приступили к развертыванию сил. Рулевой привод на флагмане к этому времени исправили.

Ведомые большую часть пути на буксирах (как только волнение улеглось), истребители мало-мальски устранили повреждения в машинах и откачали воду. Штормом их изрядно потрепало, смыв за борт мешки с углем, уложенные вдоль кожухов котельных отделений, и закоротив от постоянных заливаний почти всю электрику, но обошлось без серьезных аварий. Мореходность «невок» для океанских плаваний была явно недостаточной. Тем не менее уже с полуночи они развели пары и приступили к активному поиску на пути движения отряда.

Когда начало светать, оказалось, что за ночь броненосцы и транспорты сильно разошлись и уже не видели друг друга. Радио пользоваться было нельзя, времени на поиски тоже не было. Несмотря на довольно скверную погоду, «Урал» получил приказ попробовать поднять шар и держаться между броненосцами. Едва начав подъем, пришлось снова выбирать тросы.

Аэростат слишком сильно раскачивался, грозя сорваться с привязи. Вести наблюдение в таких условиях было невозможно. Тем не менее из болтавшейся несколько минут как вымпел на ветру всего в тридцати метрах над палубой корзины «колбасы» успели разглядеть неровную колонну своих транспортов всего в четырех милях справа по корме.

Едва получив эти сведения, «Урал» перевели за корму броненосцев, что позволило восстановить через него визуальную связь между отрядами. К этому времени очень кстати вернулись с разведки миноносцы. Имея все свои силы под рукой, Небогатов приказал ворочать по ветру, надеясь все же в ближайшее время использовать аэроразведку.

Утро было пасмурное. Над водой держалась дымка, ограничивавшая видимость тремя милями, а небо закрывали тяжелые тучи. Уточнить координаты никакой возможности не было, что сильно беспокоило флагманского штурмана подполковника Федотьева. По его рекомендации ход снизили до семи узлов, начав промер глубин, но дна не доставали.

Шторм стихал, уйдя к югу, а ветер, после поворота став попутным, донимал уже больше порывами, так что появилась возможность снова начать подготовку аэростата к работе. Огромный корпус лайнера-крейсера, державшегося теперь на свободной воде за главными силами, почти не качало на волнах, а заштопанные парусиновые стены ангара гасили напор воздушных масс и сильно уменьшали риск повреждений при старте. Полученное с флагмана «добро» на самостоятельный выбор курса и скорости хода еще больше упрощало задачу, так что на этот раз все получилось.

Уже к половине пятого шар был поднят на четыреста метров, откуда видимость поверх дымки была почти до горизонта, достигая сорока – сорока пяти миль. На высоте «колбасу» еще мотало, но вполне терпимо. Сразу выяснилось, что отряд находится совсем не там, где должен был быть по плану и штурманским прокладкам. Причем отклонение от расчетной точки оказалось неприятно большим.

Выходило, что с рассветом оказались не южнее, а северо-западнее Миякесимы, чей конусообразный профиль четко просматривался теперь справа чуть позади траверза. Причем берег острова был всего в четырех милях. При этом отряд уже благополучно разминулся с островом Кодзусима, возвышавшимся над мглой чуть впереди траверза слева по борту вдвое дальше. Причиной столь серьезной невязки стало, скорее всего, сильное океанское течение, в полосе которого шли более суток, не имея обсервации.

Чтобы не выдать своего присутствия противнику раньше времени, почти пропавшему из вида «Уралу» приказали убрать шар и вернуться к эскадре. Ход уменьшили до малого, снова повернув на восток и объявив общий сбор. Как только броненосцы, крейсера, миноносцы и все восемь пароходов оказались в зоне прямой видимости, вызвали на «Николая I» начальников отрядов транспортов и миноносцев и командиров «Жемчуга», «Урала» и «Наварина» для совещания.

Пока штурмана окончательно определялись с местом и проводили перерасчеты времени выдвижения на точки начала боевого развертывания, штаб и старшие офицеры эскадры согласовывали дальнейшие действия. Исходя из опыта плавания в этих водах Владивостокского отряда крейсеров и вояжа пароходов-крейсеров, было известно, что корабельных дозоров на таком удалении от Токийского залива нет. Однако на всякий случай эсминцы снова отправили в разведку по периметру.

На следующем этапе самым важным было не допустить вскрытия противником состава нашего соединения. Для этого считалось вполне достаточным ведение воздушной разведки с поддержанием постоянной связи с атакующим авангардом, в чьи задачи входило также отсечение всех подозрительных судов от района маневрирования пароходов.

Погода пока это вполне допускала. Однако при усилении ветра или начале дождя станет невозможно использовать шар, в этом случае придется ограничиться общей демонстрацией, держась поотрядно на расстоянии уверенного чтения сигналов через репетичные суда, с последующим отходом. Спустя примерно сорок минут совещание закончилось. Офицеры разъехались по своим кораблям, и движение возобновилось.

Шар снова начали поднимать, чтобы иметь максимальный обзор вокруг. Скоро с полукилометровой высоты уже достаточно хорошо просматривалась цепочка вулканических островов, уходящих на север к входу в Токийский залив. Впереди, на самом горизонте, чуть правее них, даже едва угадывались возвышавшиеся над белесой дымкой, державшейся у поверхности моря, невысокие горы полуострова Босо.

Их было видно только благодаря контрастному освещению едва показавшегося над горизонтом солнца. Расстояние оценивалось примерно в пятьдесят миль. Взятые пеленги на ближайшие острова, хорошо видимые с воздуха, позволили окончательно определиться с координатами. Первоначальный план атаки быстро откорректировали и приступили к развертыванию сил.

Хотя к берегу старались не приближаться, судя по всему, шар был обнаружен. Из радиорубки сообщили о начавшей работу японской станции беспроволочного телеграфа. Вскоре к ней присоединились еще несколько передатчиков. Им не мешали, надеясь на взаимность. Было важно сохранить возможность управления своими отрядами, которым предстояло вскоре разделиться.

Активно обмениваясь флажными семафорами и другими сигналами, уже без опаски закончили боевое развертывание. Радио не пользовались, но «Урал», имевший лучших радиотелеграфистов на всем флоте, воспользовавшись вновь предоставленной свободой маневра, пытался определить пеленги на некоторые самые мощые японские станции[13]. Трофейные суда, охраняемые эсминцами, продолжали медленно смещаться к восток-северо-востоку, уходя на чистую воду подальше от островов, в то время как боевое ядро группы двинулось на север к Токийскому заливу.

Уже в начале седьмого утра «Жемчуг», «Николай I» и «Наварин» находились в тридцати пяти милях юго-западнее мыса Нодзимасаки, южной оконечности полуострова Босо, и направлялись в пролив Урага. С них хорошо видели возвышенности острова Осима левее своего курса, а также Тосиму всего в десяти милях на левом траверзе. Двугорбый Ниидзима и торчавший из дымки еще дальше на юго-западных румбах какой-то корявый Кодзусима уже уходили за корму.

«Урал» держался примерно в четырех милях к юго-востоку от них, а еще на четыре мили юго-восточнее начинался широкий уступ, развернутый с запада на восток на десять миль, в котором шли средним ходом трофейные пароходы. Истребители держались пока рядом с «Миранодо», назначенным старшим над всеми транспортами. Но как только дымка начала редеть и с шара сообщили, что к востоку от броненосцев горизонт чист, они были призваны сигналом к эскадренным броненосцам, а обоз начал снижать ход, чтобы остаться неопознанным с берега.

Небогатов на броненосцах и крейсере наоборот добавил оборотов на винтах. С воздуха было видно, что несколько судов направляются к устью Токийского залива, продвигаясь вдоль островов, примерно в двенадцати – пятнадцати милях впереди и левее русских кораблей. Идя за ними, ударные корабли разогнались до двенадцати узлов. Шедший замыкающим «Николай I» с трудом мог держать такую скорость и вскоре начал отставать, что вынудило весь отряд снизить ход.

В половине восьмого часа утра наблюдателям в корзине аэростата открылся мыс Нодзимазаки и множество дымов рядом, уходивших к востоку. Из-за большой дальности и легкой дымки, все еще держащейся у побережья, определить, кому принадлежат эти дымы, было невозможно. Небогатов взял немного влево, чтобы обогнуть полуостров Босо и подозрительное скопление судов, выслав вперед «Жемчуг» с миноносцами для разведки.

В это время был отмечен резкий всплеск активности японских передатчиков, и почти сразу радиосвязь перестала действовать из-за большого количества помех, создаваемых запеленгованными еще после рассвета станциями, находившимися западнее и севернее эскадры. Затем появились такие же сигналы и с юго-запада. Складывалось впечатление, что ударные силы окружают, отрезая от океана.

Но с шара никого вокруг не видели. Возможно, флот противника скрывался за островами, имевшимися на западных румбах, возле которых все еще держалась мгла. На аэростат передали ратьером приказ: «Сообщать обо всем подозрительном немедленно и вызвать пароход для связи от конвоя. А „Уралу“ приблизиться к броненосцам».

Вскоре от разведочной завесы прибыл «Громкий» с сообщением, что дымы под берегом принадлежат множеству паровых и парусных судов, явно покидающих залив и удирающих на восток. Боевых кораблей среди них не видно. Получив это известие, Небогатов отправил «Громкого» к «Уралу», чтобы через шар передать приказ для конвоя и миноносцев организовать перехват хотя бы той части транспортов, что уходила к востоку, а сам продолжил движение к проливу Урага.

Флагманский механик подполковник Орехов, руководивший ремонтными работами в машинном отделении «Николая I», доложил на мостик, что броненосец может кратковременно дать около двенадцати узлов, но потом скорость придется снова снижать, и десять узлов будет пределом.

Погода опять начала портиться. Ветер быстро крепчал, видимость ухудшалась. Тучи сгущались, превращаясь в дождевые. Сколько еще удастся использовать аэростат, никто сказать не мог. Между тем русские отряды все больше отдалялись друг от друга.

Спустя полтора часа «Жемчуг» с сорока кабельтовых открыл нечастый беспокоящий огонь из бакового и ютового орудий по мысу Кен, повернув на восток. А истребители атаковали два парохода, замыкавших группу спасавшихся судов. Обнаружив настигающую их погоню, оба они выбросились на отмель под мысом Нодзимасаки, а экипажи перебрались в шлюпки, проворно двинувшиеся к берегу. Приблизившиеся истребители обстреляли из пушек брошенные суда, судя по флагам, оказавшиеся французским и немецким пароходами. Дав всего несколько выстрелов, огонь прекратили, поскольку сильно накренившиеся транспорты явно плотно сидели на камнях и были неспособны продолжить плавание в ближайшее время.

К тому же из пролива Урага показались несколько сторожевых судов, открывших точный огонь. Отвечать на него миноносцы не могли, поскольку из-за качки поразить даже такую крупную и неподвижную цель, как сидящий на камнях большой пароход, оказалось невозможно. Убедившись в этом, миноносцы быстро отбежали обратно к броненосцам. Все это происходило на виду у японских сигнальных постов, но берег молчал.

Спустя четверть часа «Жемчуг» прекратил огонь по все так же не отвечавшему берегу, так как его сменили оба броненосца. В то время как явно обнаглевший русский крейсер второго ранга, продолжая движение прежним курсом, уже почти достиг западного берега полуострова Босо и, так и не обстрелянный никем, повернул на мыс Канон, занявшись судами, стоявшими у таможни «личной ванны японского императора».

Батареи на северном берегу бухты Курихама были вынуждены отвечать ему, поскольку с тридцати пяти кабельтовых он накрыл уже открывшиеся для его сигнальщиков и артиллерийских наблюдателей, пароходы, стоявшие на якорях под мысом Сенда и еще не успевшие развести пары. Судя по всему, они надеялись на защиту со стороны японской береговой обороны, так как экипажи все еще были на борту.

Едва угодив под ответный огонь крупнокалиберных батарей, «Жемчуг» добавил хода и отвернул на юго-запад, начав резко маневрировать, не прекращая стрелять. А броненосцы, уже подошедшие на три с половиной мили, перешли на прицельный огонь.

Получая поправки с шара, быстро пристрелялись по таможенной стоянке и батареям. Снаряды плотно ложились среди транспортов и в расположении укреплений, но попаданий или взрывов отмечено не было. С судов к берегу потянулись шлюпки.

Тем временем державшиеся в стороне трофейные пароходы продолжали накатываться с юга, все еще держась вне видимости с берега и островов. Как только до них добрался связной транспорт, повернули к востоку. Их дымы, смещавшиеся в сторону уходящих из залива судов, были отчетливо видны с русских кораблей, действовавших у пролива Урага, и с береговых укреплений противника наверняка тоже.

«Урал» с поднятым шаром держался в двух милях за броненосцами, но усиливающийся ветер вскоре вынудил начать экстренный спуск аэростата, что сразу сказалось на качестве стрельбы. В довершение ко всему с юго-востока быстро приближались дождевые тучи. Струи лившейся из них воды вскоре полностью скрыли из вида все в южной части горизонта. Спустя какое-то время дождь добрался и до пролива Урага. Ухудшение видимости вынудило прекратить бомбардировку. Оставалось только попытаться перехватить уходившие на восток суда. Но из-за плотных дождевых шквалов отказались и от этого, опасаясь аварий. С трудом передали на эсминцы приказ: «Отходить на юго-восток для поиска транспортов и аэростатоносца». Радиосвязь по-прежнему не действовала.

Быстро встретившись с «Уралом» в заранее условленной точке, продолжали блуждать среди дождевых шквалов весь остаток дня, ведя поиск остальных, постепенно продвигаясь на северо-восток. Семь своих пароходов, шедших в плотном строю так же северо-восточным курсом, как и было предписано боевым приказом, нашли вскоре после полудня, а восьмого искали до вечера. Только перед самым закатом, когда «Жемчуг» наконец-то нашел и привел к эскадре потерявшийся «Бетак», удалось собрать всех вместе. Дождь несколько ослаб, но волнение наоборот усилилось. Тяжелая океанская зыбь шла с юга.

Продолжая движение прежним курсом, с большим трудом подали буксиры с истребителей на пароходы. Волнами кренило до двенадцати градусов даже броненосцы, а миноносцы вообще временами пропадали из вида между горами воды. Это вынудило Небогатова после заката, находясь по счислению в пятнадцати милях восточнее устья реки Тоне, повернуть на север, чтобы уменьшить бортовую качку, вконец измотавшую команды истребителей. Но после поворота легче им не стало. Резкими размахами килевой качкой начало рвать буксиры, которые приходилось часто менять. Так продолжалось до тех пор, пока их не заменили якорными цепями, вытравленными на всю длину, что позволяло хоть в какой-то мере гасить рывки.

За ночь дозорным «Жемчугом» были встречены две большие японские шхуны, шедшие из Мурорана с грузом угля. Их быстро потопили, с большим трудом сняв экипажи. При этом минимум три шлюпки с японцами ушли по неспокойному морю к берегу, вместо того чтобы перебраться на борт крейсера.

К рассвету погода начала улучшаться. Но остававшийся порывистым, ветер не позволял использовать аэростат. Далекие грозовые разряды забивали радио. Для разведки вперед был выслан «Жемчуг». А чтобы обеспечить надежную связь с эскадрой, в пяти милях за ним и в зоне видимости сигналов ратьера с броненосцев держался проштрафившийся накануне «Бетак».

Заметно ослабшая зыбь уже позволяла держаться север-северо-восточного курса, что обеспечивало соблюдение скрытности при движении эскадры экономическим ходом вдали от японских берегов. Встречные небольшие японские парусные суда топили без досмотра, а те, что проходили в стороне, не преследовали, экономя уголь.

К полудню ход пришлось сначала сбавить до пяти узлов, а скоро и вовсе лечь в дрейф на полчаса. Затем, почти до самого заката, шли всего на четырех узлах. Да и то с двумя остановками, так как из-за неполадок в холодильниках главных машин «Николай I» был вынужден подать буксир на «Урал». Но трос быстро лопнул, и его пришлось менять. Через час с четвертью лопнул и второй буксир. Тогда, так же как и на истребителях, на «Урал» завели якорную цепь, за которую аэростатоносец тянул флагмана отряда в течение пяти часов, пока повреждение не было исправлено и броненосец не смог идти своим ходом. За это время цепью помяло палубу юта, просадило фундамент кормового 120-миллиметрового орудия, намертво его заклинив, и срезало почти весь фальшборт на корме «Урала», свисавший теперь рваными клочьями.

* * *

Главная Квартира и МГШ в столице Японской империи в течение всего дня седьмого июля получали сообщения обо всем, что происходило в районе Осаки и Вакаямы, так как осакский телеграф действовал, хотя связь с Кобе и крепостью Юра пропала еще утром. По этой причине полные сведения о том, что натворили там русские десанты, поступили только к следующему утру, когда туда добрались передовые отряды и смогли отправить свои доклады. К этому времени к Ураге начали прибывать первые пароходы, развернутые с маршрутов, пролегавших мимо Осакского залива и вдоль тихоокеанского побережья.

На рассвете восьмого июля была получена информация, что русские покинули залив и уходят на юг. Их флот был хорошо виден с восточного побережья острова Сикоку. Вскоре эта информация подтвердилась капитаном английского корабля «Урла», встретившегося с крейсером «Жемчуг», но отпущенного им, так как на борту имелись только транзитные грузы невоенного назначения.

Однако считалось вероятным выдвижение русских крейсеров вдоль побережья, вплоть до Токио. В этой ситуации командующий морским округом Йокосука адмирал Иноуэ Йосика получил приказ срочно выслать в море все имевшиеся в его распоряжении дозорные корабли, как от самого Токийского залива, так и от лагуны Хамано, для предупреждения судов об опасности, исходившей от русского флота.

Всем рекомендовалось срочно укрыться в безопасных бухтах. Наличных сил флота на тихоокеанском побережье для охраны судоходства было явно не достаточно, а действующая эскадра из Мозампо не имела никаких шансов успеть хоть что-то изменить. Только для ее перехода в атакованный район после нарушения судоходства в проливе Симоносеки требовалось более полутора суток.

Одновременно к Хамано из Йокосуки были отправлены суда береговой обороны «Мусаси» и «Хией» с запасом мин, для усиления обороны лагуны, основанной на трех дежуривших там старых трофейных канонерских лодках и двух вспомогательных крейсерах. От Нагои выдвигались войска с артиллерией, готовившиеся к обороне вдоль всего побережья, где железная дорога была доступна с моря.

Оборону самого Токийского залива подняли по тревоге. Все расквартированные поблизости войска начали подтягивать к береговым батареям, разворачивая лагеря в непосредственной близости от них, а гарнизоны дежурных фортов покинули казармы и посменно находились на позициях, водя стволами своих пушек по горизонту.

Начиная с полудня восьмого июля, очень быстро рос поток спешащих скрыться за укреплениями Ураги иностранных и японских судов. Таможенный отстойник в бухте Курихама оказался переполнен, и пароходы вставали на якорь просто под берегом у входа в бухту вдоль северного склона мыса Сенда, в надежде переждать опасность. На судоходных путях в Тихом океане началась настоящая паника.

Чтобы избежать подобного в своих портах, японцы старались скрыть результаты набега на Осакский залив как можно дольше. Но как только до Йокагамы добрались по железной дороге экипажи потопленных и захваченных в проливе Симоносеки пароходов, это стало совершенно бесполезным. Если японцев еще удавалось изолировать, размещая в казармах гарнизона для опроса и составления общей картины произошедшего, то с подданными других стран все было гораздо сложнее.

Многочисленные иностранцы, прибывшие поездами из Симоносеки и Модзи, где они лишились своих судов, стремились скорее покинуть японские воды. Понимая, что выходы из Внутреннего Японского моря сейчас перекрыты, они добирались сразу до Токио и других ближайших к японской столице портов, минуя Хиросиму и Куре.

Толпы возбужденных иностранцев осаждали портовые конторы в поисках возможности покинуть страну. Они охотно давали интервью, которые пытались печатать в некоторых местных газетах, но тиражи с этими статьями изымались полностью еще в типографиях, а сами типографии опечатывались, что все же несколько сдерживало информационную волну, не давая всколыхнуть удаленные от Токио районы. Да и в самой столице все плохие новости еще какое-то время оставались на уровне слухов.

Дело осложнялось тем, что японская береговая оборона, по распоряжению департамента военно-морской разведки МГШ, не выпускала в море никакие суда, даже те, что уже разгрузились и приняли обратный груз или шли транзитом. Невероятный успех русских в проливе Канмон пытались объяснить хорошей работой разведки, доставившей необходимую информацию одним из пароходов, покинувших порты Симоносеки или Модзи незадолго до атаки. Шли усиленные проверки, до окончания которых все передвижения запрещались.

Запрет на выход в море мотивировался все еще близким присутствием русского флота и заботой о безопасности. Одновременно были повторно опубликованы статьи о прошлогоднем нападении русских крейсеров на японские пароходы в Цусимском проливе, с осуждением их варварского поведения по отношению к пассажирам и командам потопленных судов. Это заставило некоторых добровольно задержаться в портах, но еще больше усилило общее волнение.

Наслушавшись и начитавшись страшных историй, капитаны только что пришедших в Йокосуку иностранных судов теперь круглые сутки донимали японские власти требованиями немедленно принять у них груз, пусть даже с потерей части прибыли. А если он изначально направлялся во внутреннее море или куда-то еще, то предоставления японских пароходов для перегрузки. Никто не хотел больше рисковать в условиях безраздельного господства русских в японских водах, когда даже в сильно защищенных гаванях оказывалось не безопасно.

Унять начинавшуюся панику немного удалось седьмого июля, когда японский МГШ предоставил к печати сведения, поступавшие с береговых сигнальных постов восточного берега Кюсю об отходе Рожественского на юг после атаки пролива Канмон. В информационных бюллетенях подробно расписывалось, как русские с трудом смогли утащить на буксире от Модзи два своих подбитых броненосца и несколько миноносцев и крейсеров, серьезно пострадавших от огня береговых батарей.

Этому нашлись свидетели из числа матросов и капитанов нескольких нейтральных пароходов, уничтоженных в этом порту. Их самих, конечно, никто не видел, но японцы напечатали их красочные и подробные рассказы с подписями. Так как многие шкиперы лично знали друг друга, в том числе и тех, чьи имена упоминались в газетах, это подействовало.

Но когда рано утром 9 июля прибыли первые «лишенцы» из Осакского залива, последние статьи сразу стали считать фальшивкой. Едва схлынула первая волна паники, накатила вторая, а к толпам первых «беженцев» присоединились те, чье плавучее имущество было потеряно в Кобе, Осаке и Вакаяме, где так же побывал русский флот.

Никто уже не верил японцам. Еще бы! Ведь против жалких бумажек стояли живые свидетели, рассказывавшие, что все якобы подбитые броненосцы, крейсера и миноносцы активно участвовали в разрушении фортов пролива Китан и вблизи Вакаямы, совершенно не получая повреждений от ответного огня с берега. Более того, они спокойно стреляли по японским батареям стоя на якорях, а под конец осмотрели бухты, взяв трофеями все, что им понравилось, и пленив не успевших скрыться на берегу.

Панические настроения росли до самого утра 10 июля, пока не появились слухи о приближении русских уже к самому Токио. А когда на горизонте показался воздушный шар, висевший над океаном, начался неуправляемый массовый исход иностранцев из портов и бухт Токийского залива. Всего за два с половиной часа залив покинуло более трех с половиной десятков нейтральных судов, большая часть из которых так и не успела разгрузиться. Приближающийся аэростат, висящий над горизонтом, уже надежно ассоциировался в головах нейтралов, да и японцев тоже, с последующей сокрушительной атакой русских, противостоять которой еще не удавалось никому.

Сведения о появлении русского флота к югу от Токийского залива поступили в штаб морского округа Йокосука с рассветом 10 июля, когда был обнаружен воздушный шар и множество дымов северо-западнее острова Миякесима, лежащего в семидесяти милях южнее входа в Токийский залив. Из самого залива к тому времени еще ни дымов, ни шара видно не было.

Эта информация держалась в строжайшем секрете, но не долго, поскольку шар и дымы шли на север и вскоре были обнаружены с одного из входивших в залив пароходов. Сам этот пароход, являвшийся американским транспортом с грузом хлопка и нефти, никуда далее идти уже не мог, из-за нехватки угля. Да в принципе и не собирался, считая себя уже в полной безопасности. Но привезенные им на японскую таможню новости произвели эффект разорвавшейся бомбы среди взбудораженных последними событиями судовладельцев и капитанов трампов.

Выдвинутые японцами навстречу противнику корабли береговой обороны «Каймон» и «Цукуба» из Ураги и «Тенрю» с только что вернувшимся «Мусаси» из Йокосуки только еще больше усилили панику. Никто не верил, что эти древние корветы с композитными или даже вообще деревянными корпусами и чисто символическим вооружением способны хоть как-то отсрочить падение фортов пролива Урага.

Все, кто был под парами, двинулись в океан. Сначала из Йокосукии, потом из Иокагамы и других стоянок в заливе. Следом за иностранцами потянулись и японские суда, надеясь успеть ускользнуть вдоль берега по отмелям или укрыться за островами.

Никакие сигналы, ни с берега, ни с брандвахтенных пароходов, призывавшие вернуться, не действовали. Самый крупный транспортный узел Японской империи стремительно пустел. В конце концов, выдвинутые для обороны ветераны японского флота просто проводили всех спасавшихся, героически маневрируя между ними и атакующими русскими броненосцами.

Но они не смогли предотвратить бомбардировки таможенной стоянки у бухты Курихама, а также атаки русских миноносцев на отставшие от общей толпы пароходы «Прованс» и «Эльбинг», вынужденные выброситься на мель под мысом Нодзимасаки.

К счастью, до полного разгрома ни на берегу, ни у выхода из залива дело так и не дошло. Но это было отнюдь не заслугой японского флота или береговых батарей. Когда уже казалось, что спасения нет, вмешалась погода. Укрывшись за стеной дождя, караван быстро рассредоточился и растворился в безбрежном океане.

* * *

К вечеру корабли Небогатова находились на параллели Сендай в двадцати пяти милях от берега. Где-то слева, за мглистым горизонтом возвышались горы северного Хонсю. Море, сколько доставал взгляд, было пустым. Однако расслабляться никто не спешил. Отряд наверняка искали всеми возможными способами.

«Жемчугу» приказали увеличить ход и до наступления полной темноты произвести разведку на тридцать миль вперед, на пути движения эскадры. Ветер стих настолько, что стало возможно без риска использовать аэростат. Его как раз закончили латать после экстремальных подъемов у Токийского залива.

Быстро укомплектовав наблюдательный расчет, «колбасу» подняли на триста метров, сразу обнаружив дым примерно в семнадцати милях северо-западнее отряда. Немедленно наведенный на него «Жемчуг» успел только рассмотреть показавшиеся над горизонтом мачты да верхушки двух труб парохода, довольно резво развернувшегося на север и давшего ход не меньше восемнадцати узлов.

Имевший не все котлы под парами из-за неисправности донной помпы во второй кочегарке русский крейсер быстро отстал и вернулся к эскадре. При этом его минеры пытались своей искрой забить японский передатчик, работу которого засекли сразу же после обнаружения подозрительного парохода.

К этому времени с шара обнаружили еще одно паровое судно, но уже справа по курсу. А к обнаруженному ранее передатчику добавился еще один, судя по характерному сигналу, явно японский. Пеленг на него взять пока не удавалось, но, судя по мощности сигнала, он был где-то поблизости.

В течение следующего получаса засекли работу еще не менее трех или даже пяти станций, чьи сигналы пробивались сквозь фон атмосферных помех далее к северу или северо-западу. Все они передавали кодированные телеграммы, разобрать которые не было возможности, хотя удалось определить два часто повторявшихся в начале депеш сигнала, похожих на позывные. Телеграфированию не мешали, рассыпав строй и пытаясь точнее определить направления на японские станции, чтобы понять, как их обойти, воспользовавшись приближавшейся ночью.

По всему выходило, что мы наткнулись на дозорную линию, состоящую из быстроходных вспомогательных крейсеров, а далее, на подходах к проливу Цугару отряд могут ждать и боевые корабли. Позволить русскому флоту второй раз за только начавшийся месяц успешно форсировать свои проливы японцы явно не собирались.

До входа в Цугару было еще более двухсот миль. В сложившихся обстоятельствах вероятность добраться до крепости Хакотдате, значившейся в списках целей с самого начала войны сводилась к бесконечно малой величине. Даже приближаться к западному устью пролива в таких условиях в планы Небогатова не входило.

Постоянные проблемы с главными механизмами своего флагмана вынуждали его искать максимально безопасные маршруты, ведущие домой. Да и без этого устаревшие броненосцы с израсходованным более чем на две трети боезапасом никак не годились для эскадренного сражения с новейшими броненосными крейсерами, скорее всего, поджидавшими отряд там.

До заката оставалось меньше двух часов. Луну, судя по погоде, ночью должны были надежно закрыть тучи, плотным куполом затянувшие все небо, так что шансы оторваться в темноте от противника, явно активизировавшегося с нашим появлением, были достаточно велики. А далее предстоял «рывок» на северо-восток. Как это удастся осуществить на двух «хромых» броненосцах с разношерстным караваном пароходов, никто не мог сказать заранее.

Судя по интенсивности непрекращавшихся радиопереговоров и резвости встреченных разведчиков, в районе Цугару японцами собраны едва ли не лучшие силы их флота. Следовательно, основную свою задачу по имитации прорыва всей эскадрой на север Небогатов выполнил. Теперь оставалась самая малость: пройти во Владивосток и непременно избежать серьезного боя. Капризная погода у Курильских островов могла в этом помочь.

К общему списку неприятностей добавилась еще одна. Только что поднятый шар начал быстро терять высоту, вероятно, травя водород через поврежденную ветром обшивку. Чтобы избежать аварийного снижения, его срочно опустили на палубу и откачали весь оставшийся газ. Осмотр выявил два новых серьезных разрыва оболочки, полученных, скорее всего, еще у Токио и усугубившихся при следующем подъеме. Ремонт мог быть произведен прямо в ангаре «Урала», и через сутки его снова можно будет поднять в воздух. Аэроразведка оставалась последним козырем второго боевого отряда Тихоокеанского флота, правда, весьма сомнительным, учитывая преобладающую в здешних местах погоду в это время года.

Японцы, судя по всему, с обнаружением эскадры начали стягивать к ней все имевшиеся в этом районе дозорные суда. Уже через полтора часа после первого контакта в закатных лучах солнца был обнаружен силуэт большого парохода, шедшего наперерез с носовых углов левого борта. Отправленный к нему «Жемчуг» вынудил судно отвернуть и скрыться на западе, после чего был отмечен новый всплеск активности японских передатчиков.

Почти сразу было обнаружено еще одно неизвестное судно, шедшее с востока к проливу Цугару. Но, видимо, с него нашу эскадру обнаружили много раньше, так как при первом же движении броненосца «Наварин» на пересечку курса этого парохода он отвернул вправо и скрылся в быстро темневшей восточной части горизонта. А спустя всего двенадцать минут минеры «Урала» и «Николая I» перехватили и успели забить своей искрой телеграммы, передававшиеся японской станцией. Этот передатчик продолжал работать еще в течение двух с половиной часов, но поскольку между ним и проливом Цугару все это время находились корабли Небогатова, активно ему мешавшие, вряд ли депеши достигли адресата.

Высланный в поиск «Жемчуг» никого не нашел и вернулся уже в темноте. Между тем поток японских шифрованных телеграмм, исходивших из пересекаемого отрядом района, не прекращался до полуночи. Но постепенно сигналы слабели, что говорило об увеличении дальности.

С заходом солнца тучи неожиданно начали редеть, вскоре разойдясь почти полностью. Светлая звездная ночь с луной, перевалившей за первую четверть, намного упрощала слежение за эскадрой. Это вынудило отказаться от запланированного сразу после заката поворота к проливу Екатерины, расположенному между островами Итуруп и Кунашир.

Все надеялись, что тучи скоро вернутся. В крайнем случае придется ползти семиузловым ходом прежним курсом до полуночи, ожидая захода луны. Тогда снова станет темно, и резкое изменение направления движения может остаться незамеченным противником. Это, в сочетании с увеличением скорости, собьет японскую разведку со следа. За оставшуюся часть ночи отряд должен будет уже изрядно сместиться к востоку от своего изначального курса, без сомнения, хорошо известного теперь неприятелю.

Возвращавшийся к эскадре с восточных румбов «Жемчуг» в половине одиннадцатого наткнулся на большую шхуну, осветившую его прожектором. В ответ на приказ погасить все огни, убрать паруса и назваться шхуна подняла канадский флаг и продолжила следование курсом на пролив, лишь выключив прожектор. Крейсер повернул за ней, но прежде чем успел нагнать, она достигла броненосной колонны, все так же нагло идя наперерез.

Только когда с «Наварина», едва не насадившего ее на свой таранный шпирон, выстрелили ей под форштевень из трехдюймовки, она остановилась, снова включив прожектор, направленный прямо на мостик броненосца. Когда требование выключить прожектор, переданное через мегафон по-английски, а затем и по-французски, осталось без внимания, уже три противоминных орудия дали залп по парусам, после чего освещение все же выключили. Но сразу же вслед за этим было отмечено световое пятно в четырех-пяти милях к западу от эскадры. Вероятно, в той стороне открылся боевой прожектор, чей луч рассеивался стелившейся над водой дымкой. Чуть позже в той же стороне взлетело несколько сигнальных ракет, на которые откликнулся кто-то прямо по курсу русского отряда, подняв вертикально вверх луч боевого прожектора, погасший менее чем через минуту.

В ответ на этот сигнал встал такой же вертикальный луч в той стороне, где видели ракеты. Судя по примерно определенному с верхних марсов расстоянию до источников этих сигналов, от них видеть наши корабли, соблюдавшие все меры светомаскировки, никто еще не мог, даже несмотря на белый лунный свет, заливавший все вокруг. Все отмеченные источники световых сигналов находились либо прямо перед эскадрой, либо довольно близко от ее предполагаемого маршрута и вполне могли принадлежать поджидавшим в засаде миноносцам или даже крейсерам. Время для развертывания ударных сил у противника было.

Шхуну арестовали, высадив на нее абордажную команду с «Наварина», а чтобы избежать обнаружения с открывших себя японских дозорных судов, резко повернули на восток, дав самый полный ход, на который был способен «Николай I». Только пройдя в этом направлении около часа, ход снизили до десяти узлов и начали постепенно ворочать к норду, вскоре придя на курс, ведущий к проливу Екатерины. Луна уже почти касалась океана на западе.

Продолжавшийся все это время осмотр остановленной шхуны показал, что это действительно канадский парусно-винтовой корабль, по бумагам направлявшийся с грузом китобойных снастей в Отару. Правда, этих снастей было подозрительно мало. Оснований для ареста или даже потопления было вполне достаточно, учитывая агрессивное поведение, создававшее явную угрозу кораблям Российского флота и вполне подходящее под определение ведения разведки в интересах противника.

Хотя никакой контрабанды на судне не было обнаружено, ее капитану объявили об аресте до решения призового суда. В ответ канадцы отказались работать с парусами. Поскольку высаженных на борт людей для этого не хватало, а котел был не под парами, подали буксир на «Урал», а экипаж заперли в кубрике.

Несмотря на резкое изменение курса, контакты с японскими дозорными судами не прекращались. Уже в начале двенадцатого отряд нагнал с кормовых румбов большой пароход, резко отвернувший на запад сразу после переданного ему сигнальным фонарем приказа застопорить ход и назваться. Пропав в темноте, он, вероятно, оставался где-то поблизости, никак не проявляя сначала своего присутствия.

Уже начавшая погружаться в океан луна давала еще достаточно света, чтобы колонну русских кораблей можно было разглядеть с приличного расстояния. Поскольку обеспечить надежное прикрытие броненосцев и транспортов в таких условиях один только крейсер второго ранга был не в состоянии, всем трем истребителям было приказано развести пары для экономического хода и вступить в охранение эскадры. Состояние моря вполне позволяло самостоятельное маневрирование и даже использование части артиллерии эсминцев.

В половине первого державшийся впереди «Жемчуг» остановил сразу два небольших японских парусных судна. Хотя их не стали даже осматривать, сразу приказав экипажам перебираться в шлюпки и грести к борту крейсера, вся эта операция, сопровождавшаяся недолгим использованием слабых керосиновых фонарей на палубах парусников, видимо, не осталась незамеченной. Луна уже ушла за горизонт, и даже такой свет в темноте буквально резал глаз.

В начале второго часа ночи минный квартирмейстер из радиорубки «Николая I» доложил, что слышит сигналы передатчика, явно японского типа, работающего совсем рядом. Эту передачу немедленно начали глушить, что не позволило взять хотя бы примерный пеленг на противника.

Обошедший эскадру по кругу эсминец «Грозный» никого не обнаружил, а работа вражеского передатчика периодически возобновлялась еще в течение трех часов, хотя сигнал и становился заметно слабее. Ответных телеграмм обнаружено не было, но это все же не давало полной уверенности в том, что впереди у отряда нет сильного отряда противника.

В начале третьего с возглавлявшего колонну «Наварина» углядели по корме справа по борту низкий силуэт однотрубного двухмачтового судна. Поскольку впереди нес охрану «Жемчуг», а истребители прикрывали фланги и тыл, держась в виду эскадры все время, обнаружение неизвестного судна без огней в удобной для торпедной атаки позиции внутри походного ордера вызвало настоящую панику.

Кормовые плутонги скорострелок броненосца без какой-либо команды с мостика открыли огонь. Почти сразу начали стрельбу и противоминные орудия правого борта «Николая I», шедшего следом. Два головных парохода, только с началом обстрела разглядевшие подозрительное судно, немедленно шарахнулись влево. Шедшие за ними корабли конвоя, не видя и не понимая, что происходит, начали также покидать строй, но мешали друг другу, сбиваясь в бестолковую кучу. В этой суматохе «Летингтон» наскочил на корму «Мидзухо-Мару», вспоров себе борт на полубаке позади левого клюза о высокий ют японца, на котором от столкновения заклинило руль и тоже порвало обшивку. Хорошо еще, что удар был скользящий и все повреждения оказались выше ватерлинии, а работу руля удалось быстро восстановить. К счастью, никого не потеряли в темноте.

Тем временем обстрелянный корабль на огонь не отвечал, воспользоваться паникой в рядах русского отряда не пытался. Даже не предпринимал никаких резких маневров, просто отвернув в сторону от нашей колонны, и, против всякой логики, включил слабые ходовые огни. Скорость его передвижений была невысокой. Он качался на волнах бортом к броненосцам всего в пяти кабельтовых восточнее «Наварина» и «Николая I», не выказывая агрессивных намерений. После включения огней удалось разглядеть характерный силуэт каботажника тонн в пятьсот водоизмещением. Стрельбу прекратили. Приказ стравить пар и не пользоваться радио был выполнен судном с максимальной поспешностью.

Начав заново выстраивать походные колонны, продолжили движение на северо-восток, передав ратьером на остановившееся судно распоряжение: «Не использовать никаких фонарей». Подошедший к его борту «Бодрый» снял экипаж и все судовые документы, сразу переправив их на борт «Николая I».

Выяснилось, что это был японский каботажный пароход «Ибури-Мару», направлявшийся из бухты Шикотан-ван на северном побережье острова Шикотан в Сендай с грузом вяленой и соленой рыбы. Он регулярно ходил этим маршрутом уже в течение семи лет, а сейчас совершенно случайно оказался в самой середине русского походного ордера, избежав встреч со всеми судами завесы. От нашего огня он пострадал не сильно и вполне мог бы самостоятельно передвигаться, будь в котле пар. Но поскольку его стравили полностью, к тому же это было уже старое судно с полным ходом всего около девяти узлов, после эвакуации экипажа и беглого осмотра мостика и капитанской каюты его потопили, открыв кингстоны.

От шкипера и матросов, а также из судовых документов узнали, что у Курильских островов совсем недавно развернуты дозорные линии из мобилизованных рыбацких шхун и небольших пароходов с частично военной командой, базирующихся на Шикотан-ван. Некоторые паровые суда оснащены радио.

В самой бухте стоит угольщик и большой вооруженный брандвахтенный пароход, имеющий сильную станцию беспроволочного телеграфа. Он выходит на перехват всех подозрительных судов, обнаруженных дозорами. Сведения, полученные от патрульных судов, передают дальше на остров Хоккайдо при помощи его станции.

Никаких военных кораблей в бухте не было с зимы. Два дня назад часть дозорных сил была вызвана к проливу Цугару, так что в Шикотан-ван теперь остались лишь парусные корабли охраны, брандвахта и угольщик. Их опознавательные сигналы нашли среди бумаг на мостике «Ибури-Мару», хотя сигнальную книгу японцы успели выбросить.

Поскольку пароход не имел радиостанции, ничего о радиопозывных или системе радиосвязи на островах капитан не знал. Навигационных знаков, кроме уже известных, также не показал. Ни о каких береговых укреплениях в бухте или где-то еще на Курильских островах шкипер никогда не слышал. Военных, кроме тех моряков и гардемаринов, которыми были доукомплектованы мобилизованные суда, тоже никогда не видел.

Опасаясь, что стрельба может привлечь внимание японских дозоров, Небогатов приказал снова ворочать к востоку и увеличить ход до одиннадцати узлов. Так шли около часа, затем снова повернув к проливу Екатерины. В восемь часов утра ход сбавили до экономического, но свободные котлы из действия пока не выводили.

За ночь «колбасу» удалось залатать и заново наполнить газом. Погода вполне позволяла провести аэроразведку, чем немедленно и воспользовались. Однако шар в поднятом положении держали не более двадцати минут, из соображений скрытности. За это время поднявшемуся в корзине лейтенанту Алексееву удалось достаточно хорошо осмотреться. С достигнутых четырехсот метров было видно на пятнадцать миль. Далее все тонуло в сплошной мгле, предвестнице почти постоянных туманов, скрывающих Курилы летом. Это было все же больше, чем с мостиков, и даже с марсов на мачтах, откуда видимость ограничивалась шестью, а в периоды прояснений десятью милями. Никаких дымов или других тревожных признаков обнаружено не было.

Это заметно успокоило командование. Из-за накопившейся общей усталости экипажей и беспокойной ночи нервы у людей уже сдавали. Пробили «отбой боевой тревоги». Приказом адмирала свободные от вахты отправлялись обедать, с выдачей винной порции, и отдыхать. Остальные свою чарку и обед должны были получить позднее. Одновременно сигнальные вахты, в том числе и на пароходах, приказали удвоить.

В десять часов утра 12 июля шар снова подняли. Но, едва оглядевшись, опустили обратно. Горизонт все так же был пуст. Ни дымка, ни паруса. Возможно, за ночь удалось миновать японские дозорные линии, и теперь до самых Курильских проливов путь свободен. Учитывая предпринятое японцами ослабление дозоров на этом направлении (если верить пленным), это казалось вполне реальным.

Отряд находился примерно в 120 милях к востоку от мыса Сириязаки, южного мыса восточного устья пролива Цугару. Погода снова начала портиться. К обеду засвежело настолько, что поднимать шар стало опасно. Его приказали разоружить, а истребителям занять позиции впереди отряда и на флангах с выставлением репетичных кораблей из числа трофейных пароходов между ними и броненосцами.

Видимость быстро ухудшалась. Хлынул дождь. Потом ветер быстро стих, и навалился туман. Уже к четырем часам дня пришлось выбросить туманные буи и снизить ход до семи узлов. Но и при такой скорости риск столкновений не исключался, поскольку корабли временами не видели друг друга. Даже светлые шлейфы белой парусины в темной воде пропадали в туманном мареве, а с мостика едва различалась фигура впередсмотрящего на баке.

В эти моменты окликали голосом впереди идущего, где на юте тоже выставили по человеку для этих целей. Однако голоса при промозглой сырой погоде хватало ненадолго, и перекличку вскоре, по инициативе сигнальщика Седова с «Наварина», заменили перестуком деревянными колотушками, на манер тех, что используют ночные сторожа. Стук деревяшки по деревяшке разносился не так далеко, как зычные выкрики, в то же время позволяя определять направление на этот короткий резкий звук. Кроме того, этот сигнал был отчетливо слышен, что позволило убрать лишних людей с постоянно обдаваемой брызгами палубы.

Отряд шел прежним курсом в одной длинной колонне разомкнутым строем с пароходами в середине. Вести бой в таких условиях все равно было невозможно, так что в ущерб боеспособности обеспечивали безопасность плавания. До пролива Екатерины оставалось еще более 150 миль. В штабе рассчитывали, что к моменту достижения самих Курильских островов ветер переменится и туман разойдется.

Однако он становился только гуще, и вскоре стало ясно, что даже до пролива не добраться. Такие плотные туманы летом являются вполне обычным явлением для этих мест. Согласно английской лоции, в июле месяце здесь было не более четырех дней без туманов. Но по опыту было также известно, что иногда случаются и совершенно неожиданные кратковременные прояснения, открывающие проливы.

До самого рассвета 13 июля Небогатов вел эскадру курсом на остров Шикотан. На этом острове имелись приметные горы, высотой от трехсот пятидесяти до четырехсот метров. Теоретически они должны были возвышаться над туманом. Если это так, выйдя в светлое время суток к ним с юга, с шара можно будет надежно определиться и, двигаясь далее на север-северо-запад по счислению, достигнуть пролива Екатерины и форсировать его, даже не видя берегов.

Надеясь на это, ни курса, ни скорости не меняли. Но видимость не улучшалась. К тому же и возможности сориентироваться при помощи аэростата из-за начавшегося дождя уже не было. Сам шар, изрядно потрепанный за последние дни, травил газ через оболочку. Пришлось заняться его ремонтом.

Таким образом, возможности определиться с координатами, если туман не уйдет, теперь не было. Зато, находясь в районе с сильными течениями и почти штормовым ветром, без обсервации, имелся большой риск вылезти на камни у какого-либо из островов малой Курильской гряды. Поэтому, как только стало ясно, что улучшения погоды в течение ближайшего времени ждать не стоит, Небогатов приказал развернуться на юго-восток и снизить ход.

Для экономии разрешили вывести из действия часть котлов. Истребителям после смены курса приказали: «осмотреть воды вокруг эскадры, гасить топки и подать буксиры». Учтя свежий опыт буксировки в океане, сразу готовились заводить якорные цепи, чтобы потом не маяться. Предполагалось ждать смены ветра здесь.

Поскольку скорость продвижения диктовалась теперь только способностью кораблей слушаться руля, действующих котлов в кочегарках оставляли как можно меньше. Это должно было продлить возможное время ожидания, держась к югу от Шикотана. Появления противника особо не опасались. Обнаружить нас в этой мгле, густой как молоко, можно было только случайно, при совершенно невероятном везении.

Глава 3

В начале девятого часа утра, едва успели развернуться на юго-восточный курс, с «Урала» передали ратьером, что начали получать сигналы с японской станции, работающей где-то поблизости. Аппараты других кораблей принимали только какие-то незначительные помехи. Державшийся на правом траверзе «Николая I» аэростатоносец был почти неразличим во мгле, окутывавшей все корабли. Все еще шнырявшие вокруг истребители никого не видели. Но их заслон, учитывая растянутость походной колонны и условия видимости, был явно недостаточно плотным.

Понимая все это, держали расчеты не менее чем у половины орудий в готовности к немедленному открытию огня. Тем не менее частые двухорудийные залпы, прозвучавшие откуда-то с правого борта «Урала», стали для всех полной неожиданностью. Первые же снаряды легли в опасной близости от парохода-крейсера, а следующие три залпа пришлись вообще под самый борт, осыпав палубы и надстройки градом осколков. К счастью, прямых попаданий не было.

Несмотря на то что противник явно хорошо видел свою цель, его самого обнаружить никак не удавалось. Даже вспышки дульного пламени полностью гасились туманом. Отвернувший резко влево «Урал» смог избежать повреждений. Теперь японские снаряды ритмично вспенивали воду на старом курсе аэростатоносца. Осколками снова разорвало тент для «колбасы» на корме, повредив лебедку. Но шар, к счастью, уже успели убрать в трюм, и он совершенно не пострадал.

Немедленно отправленный в направлении вражеских залпов «Жемчуг», ограниченный в действиях категорическим приказом не уходить из зоны видимости, никого не нашел. С него удалось лишь примерно, по звукам выстрелов, определить пеленг на противника. Туда послали ближайший «Громкий». Но он явно опоздал. Обстрел прекратился, а наш эсминец, имевший только два котла под парами и тяжело преодолевавший океанскую зыбь, снова никого не обнаружил.

Почти сразу была перехвачена японская шифрованная телеграмма. Следом за ней прошли еще не менее трех коротких кодовых депеш, передаваемых явно разными станциями, в течение всего восьми минут. Сигнал был сильным, значит, все эти передатчики находились недалеко. Это никак не вязалось со словами пленных о только двух имевшихся в этих водах станциях беспроволочного телеграфа. Или они врали, или ситуация изменилась быстрее, чем рассчитывали в штабе Небогатова.

Опасаясь, что японцы успели перебросить к Шикотану вспомогательные или бронепалубные крейсера с несколькими отрядами миноносцев, для надежного блокирования проливов, от прорыва через Курилы пришлось отказаться. Ввиду почти полного отсутствия в своем распоряжении легких сил, необходимых для разведки и способных прикрыть тяжелые корабли и транспорты от минных атак в условиях ограниченной видимости, не оставалось ничего другого, как спасаться бегством из оказавшегося опасным района ожидания.

По сигналу с «Николая I», отрепетованному всеми судами, в 09:10 резко повернули влево и двинулись на юго-запад. Приступили к ревизии угольных запасов, весьма подрастраченных за последние полтора дня. Кроме угля серьезную тревогу вызывали запасы питательной воды для котлов на флагмане. Но после проведенных перерасчетов и ее и угля все же должно было хватить, по крайней мере до Сахалина.

Поскольку японское телеграфирование удалялось, пары в незадействованных котлах не разводили, а вскоре истребителям было приказано опять выводить из действия свои главные механизмы. Начиная с полудня, их уже вели на буксирах, а остальные корабли держали под парами самый минимум котлов, пережигая в топках шлак и мусор, пролитый машинным маслом. Для маневров в таком густом тумане хода в шесть-семь узлов было вполне достаточно, а уголь нужно было всячески экономить.

Продвигаясь вдоль тихоокеанского побережья Хоккайдо, постоянно слушали радиоэфир. Между собой переговаривались не менее четырех японских судов. Но их непрекращавшееся телеграфирование становилось все слабее, а вскоре сигналы и вовсе перестали принимать. Исходя из этого, а также по отсутствию новых контактов, предположили, что удалось оторваться.

Проведенный перерасчет запасов не радовал. Броненосцы Небогатова оказались гораздо сильнее ограничены в топливе, чем это считали ранее. Несмотря на наличие некоторого резерва угля на «Урале», возможности для пополнения угольных ям из-за состояния моря не предвиделось, так что «ждать у моря погоды» становилось непозволительной роскошью. В этой ситуации приняли решение отправить трофейные пароходы, в подавляющем большинстве способные держаться в море еще больше недели, в самостоятельное плавание. Менее всех обеспеченный топливом «Бетак» в случае крайней нужды через два-три дня можно будет взять на буксир.

Предполагалось, что за ночь, рассыпав строй и отойдя приличным ходом несколько южнее точки встречи с обстрелявшим отряд судном, воспользовавшись туманом, поодиночке, они смогут благополучно обойти с юга, а затем и с востока район обнаруженных японских дозоров у острова Шикотан и достигнуть пролива Фриза или расположенного еще восточнее пролива Буссоль.

При определенном везении трофеи могли провести бункеровку с «Летингтона» и продолжать плавание еще довольно долго. Начавшаяся перемена ветра на юго-западный давала надежду на скорое улучшение видимости в районе проливов, а их полный ход значительно превышал эскадренную скорость эскадры, стреноженной «Николаем». Так что проскочить во Владивосток без охраны, дождавшись подходящего момента и форсировав один из проливов Курильских островов, у них было гораздо больше шансов, чем идти с броненосцами мимо крепости Хакотдате самым коротким путем домой, куда теперь были вынуждены двинуться боевые корабли.

Находясь примерно на меридиане бухты Акеси, расстались со всеми восемью пароходами, двинувшимися на северо-восток. С ними отправили пленных и большую часть штабной корреспонденции. При этом в ходе перевозки людей и бумаг потеряли баркас, перевернутый волной у борта «Бетака». Бывшие в шлюпке японцы, хотя и искупались, все же попали на борт парохода, а вот запечатанный мешок с бумагами утонул.

В нем были все отчеты о плавании и набеге на Токийский залив, а также метеорологические и прочие наблюдения и аналитическая записка штаба Небогатова. Снабженный балластом, чтобы в случае угрозы захвата противником быстро утопить его в море, мешок камнем ушел на дно. О случившемся сообщили семафором, но из-за тумана на флагмане его разобрали не полностью, уяснив только, что людей удалось спасти.

После ухода пароходов перестроились в более компактный ордер. Миноносцы теперь буксировались «Навариным» и «Уралом». Причем пароход-крейсер тянул сразу двоих. «Николай» с трудом мог передвигаться самостоятельно под одной машиной, держась правее всего отряда, так как периодически рыскал на курсе. На нем все время шел ремонт. Готовились к прорыву.

К рассвету 14 июля, все так же в тумане, не имея более контактов с японскими дозорами, достигли мыса Эримасаки, неожиданно открывшегося на несколько минут в девяти милях справа по носу для головного «Наварина». С остальных кораблей за туманом его не видели. Это позволило наконец точно определить свое место. Последние несколько дней эскадра шла по счислению, лишь примерно зная, где находится, порой ориентируясь по глубинам, что было весьма неточно.

Поскольку прибиваемый почти все время моросящим дождем и туманом дым стелился по поверхности воды, совершенно растворяясь в густой мгле, с берега отряд, скорее всего, не был виден. Это позволяло надеяться на сохранение скрытности при дальнейшем выдвижении на исходные позиции для прорыва, что было чрезвычайно важно, учитывая медлительность всего соединения.

Выяснив свои координаты по береговым ориентирам, штурманы головного броненосца смогли проложить курс до самого пролива Цугару. Туман впереди явно начинал редеть. Порывистый юго-западный ветер не позволял использовать воздушную разведку, хотя поврежденную лебедку успели починить и даже опробовать. Правда, без нагрузки.

Сомкнув строй, отряд повернул на запад, снизив ход. Миновав мыс Эримасаки, вскоре легли на северо-западный курс, следуя примерно в пятнадцати милях от берега. Туман пропал совсем, но горизонт оставался мглистым, и видимость не превышала пяти-шести миль, так что туманные буи не убирали, на всякий случай.

Истребители развели пары во всех котлах и прогревали механизмы, готовясь вступить в ближнее охранение и вести разведку. Небогатов приказал Андржиевскому по мере готовности подойти для получения боевого приказа. На всех кораблях набирали пар для боевого хода. Пролив Цугару был в восьмидесяти пяти милях к юго-западу.

В начале девятого часа утра «Грозный» подошел к борту «Николая», и на него передали пакеты с приказами и инструкциями для миноносцев и всех остальных командиров эскадры. Андржиевский незамедлительно доставил их по месту назначения, после чего началось формирование походного ордера. Эсминцы заняли позиции впереди и на флангах, держась в тридцати пяти – сорока пяти кабельтовых, то есть на пределе видимости, от выдвинувшихся на три мили вперед от броненосцев «Урала» и «Жемчуга».

Курс проложили таким образом, чтобы обогнуть возможные японские дозоры и выйти к мысу Есамазаки, северному входному мысу восточного устья пролива Цугару, с севера, со стороны залива Уциура, откуда нас ждать никак не должны. Рассчитывали достичь мыса к закату, чтобы, определившись по нему, миновать узкую часть Цугару еще затемно.

Несмотря на порывистый ветер, к полудню волнение заметно ослабло. Истребители и «Жемчуг» заняли позиции впереди отряда. Между ними и броненосцами держался «Урал», как корабль-ретранслятор. Временами находил дождь, полностью скрывавший корабли завесы и «Урал», хотя и ненадолго. К вечеру небо прояснилось, но условия видимости оставались плохими.

Машинная команда «Николая I», под руководством флагманского механика подполковника Орехова и старшего механика броненосца капитана Хватова делала все, чтобы наладить работу холодильников, «капризничавших» после посадки на мель. Из-за их неисправности отмечался «недобор» по мощности машин и большой перерасход котельной воды. Воспользовавшись уменьшением качки, провели также ремонт механизмов, не задействованных на десятиузловом ходу, и перегрузили часть угля из запасных ям в расходные, изрядно опустевшие.

В шестом часу вечера повернули на юго-запад, начав приближаться к судоходным путям, ведущим в залив Уциура. В 18:10 с замыкавшего колонну «Николая» видели небольшой двухмачтовый парусник, прошедший за кормой в восточном направлении, более никаких контактов не было до самой точки развертывания сил.

К половине девятого были в шести милях восточнее мыса Есамазаки, хорошо видимого с крайнего правого в завесе «Грозного». Как только открылся мыс, «Урал» и «Жемчуг» отозвали сигналом к броненосцам, в то время как истребители, увеличив ход до пятнадцати узлов, двинулись в пролив, намереваясь еще до наступления полной темноты укрыться в тени его северного берега.

На них в дело пошел самый лучший уголь, так что из их труб на таком ходу почти не было дыма. Только жаркое марево, как испарения пота со спин кочегаров, шуровавших в дышащих огнем топках. Но тут начала работать японская станция беспроволочного телеграфа, и в ту же минуту с мыса взлетела красная ракета. Отряд был обнаружен.

К первой японской станции присоединились одна за другой еще не менее трех, расположенных неподалеку, хотя сигналы некоторых и были заметно слабее. Поскольку наше присутствие уже явно было открыто противником, запрет на пользование беспроволочным телеграфом сняли, и Андржиевскому приказали по радио провести разведку на пути следования эскадры, не заботясь более о скрытности.

Броненосцы тоже начали набирать ход, давая на винты все, что могли выжать из машин. Впереди них маневрировали оба крейсера. Вот только с дымом у главных сил было все наоборот. Густые клубы вываливали из труб, их тут же подхватывало ветром и сносило влево за корму. Эти темно-бурые, почти черные шлейфы, даже в совсем темной восточной части горизонта явно выделялись среди остатков серого полотна туманного покрывала. Они наверняка были заметны издалека с окружавших пролив возвышенностей. Но ждать ночи и лишь потом приближаться к проливу в полной темноте, не имея возможности точно определиться с местом, было слишком рискованно.

Постоянно ведя переговоры по радио со своей разведкой, уже скрывшейся из вида на юго-западе, Небогатов с главными силами, подтянув крейсера, начал втягиваться в восточное устье пролива. С ушедших вперед эсминцев докладывали, что контактов с противником не имеют, но его переговоры хорошо слышат. Нашему телеграфированию пока никто не мешал. На всех кораблях экипажи стояли по боевому расписанию. Прорыв начался.

В этот момент доложили, что во второй кочегарке «Николая» резко подскочила соленость питательной воды. Причину установить сразу не удалось. Подачу воды к котлам аварийного котельного отделения немедленно перекрыли, приняв все положенные меры, чтобы избежать их прогара. Пустить в котлы морскую соленую воду значило быстро и наверняка их угробить, а до российских берегов было еще более пятисот миль, которые, вполне вероятно, придется идти с боем.

Одновременно сильно потек холодильник левой машины и начал греться ее мотылевый вал. Устранить неисправности не удавалось. Вал грелся все сильнее. Его охлаждали, поливая маслом, но это не помогало, только в отсеке стало тяжело дышать от масляных паров. Вентиляция не успевала их вытягивать. По докладу флагмеха, машину неизбежно придется остановить в ближайшее время.

Носовое котельное отделение было исправно. Его котлы запитывались в данный момент от правого холодильника и из междудонных отсеков. Но имевшейся там воды не хватало даже на прорыв через пролив, а один только правый, едва живой, холодильник не перекрывал и половинной потребности котлов.

В такой ситуации о продолжении прорыва не могло быть речи. Нужно было срочно заниматься ремонтом. Уже почти стемнело, так что шансы оторваться от противника после резкой смены курса имелись. На максимальном, теперь всего лишь одиннадцатиузловом ходу, используя и остатки пара второго котельного отделения и еще не выведенную из действия аварийную левую машину, флагман начал разворот влево, ведя за собой эскадру.

Еще до начала маневра, в 20:58 Небогатов приказал дать радио на истребители с приказом вернуться. Но отправить эту телеграмму уже не успели. Японцы начали забивать все наши передачи сразу с нескольких станций.

Не желая показать своего места, давать сигнал на общий отход ракетами не стали. А чтобы вернуть ушедшие в пролив миноносцы, семафором передали на «Жемчуг» приказ увеличить ход и догнать их. Но только крейсер начал набирать обороты, с него углядели чуть впереди правого траверза, всего в двадцати трех кабельтовых, силуэты трех истребителей, один из которых был двухтрубным, а значит, однозначно японским. Они шли короткой колонной, наперерез, большим ходом.

Судя по тому, что обнаруженные корабли постепенно забирали к западу, явно стремясь охватить голову нашего отряда, оставаясь в тени берега, чтобы занять удобную для атаки позицию, с них русскую эскадру тоже видели. О появлении вражеских миноносцев немедленно сообщили на флагман, резко положив право руля. Орудия готовились открыть огонь, ловя в прицелы низкие силуэты, уже едва различимые в сумерках.

Но японцы разглядели этот маневр и боя не приняли, резко добавив хода, а потом повернув на юг и быстро разминувшись на контркурсах. Огня открыть ни один из противников так и не успел. Серые тени быстро пропали из вида. А «Жемчуг», описав почти полную циркуляцию через правый борт, лег на восточный курс, проверяя, не идет ли кто за первым отрядом японских миноносцев. Уже закончившая разворот на восток эскадра с него была еле видна справа по курсу.

Все так же идя на полном ходу и никого более не обнаружив, крейсер второго ранга быстро обогнал ее, заняв позицию впереди флагмана. Теперь он был головным. За ним шли «Наварин» с «Николаем», а потом «Урал». Когда замыкавший колонну «Урал» еще только проходил точку разворот, его сигнальщики в «вороньем гнезде» фок-мачты видели на фоне остатков вечерней зари неясную тень, прошедшую немного западнее отряда курсом на северо-запад. Разглядеть, кто это был, не удалось, но что не миноносец, а что-то гораздо большее, это точно.

Спустя всего восемь минут после возвращения «Жемчуга» где-то за кормой отходившего отряда вспыхнула короткая, но ожесточенная перестрелка из скорострельных орудий, в том числе и средних калибров. Были видны лучи боевых прожекторов и осветительные ракеты. Затем все стихло. Потом еще неоднократно начиналась стрельба в проливе, вероятно, это наши истребители пытались прорваться обратно, но помочь им с востока никто теперь не мог. Рисковать в ночном бою, будучи едва способными самостоятельно передвигаться, тяжелыми кораблями и единственным аэростатоносцем было неразумно, а единственный быстроходный крейсер был связан их охраной.

Довольно скоро все стихло. Чем кончился бой, никто не знал. Среди множества взлетавших еще недавно во входе в пролив сигнальных и осветительных ракет разобрать какие-либо сигналы возможности не было. Радио использовать также не получалось.

Вскоре совсем стемнело, и Небогатов довернул к северу, где из-за тумана мрак был гуще и, как казалось, безопаснее. В течение часа шли максимально возможным ходом. «Жемчуг» все так же держал позицию впереди головного «Наварина», идя широким зигзагом на шестнадцати узлах и ведя разведку. Следом, тоже периодически резко меняя курс, шли броненосцы и «Урал».

В 22:30, когда по счислению находились в четырнадцати милях северо-восточнее мыса Есамазаки, ход пришлось резко сбавить. На «Николае» все же остановили левую машину. Чтобы сохранить хорошую скорость продвижения, «Урал» сразу взял аварийный броненосец на буксир. Так шли до рассвета.

После остановки машины механики вскрыли холодильник, обнаружив там массу водорослей, ила и песка, а также несколько лопнувших трубок. Все лишнее убрали, а лопнувшие трубки заглушили. Циркуляционные насосы и запорную арматуру перебрали, исправив также, воспользовавшись случаем, выявленные ранее дефекты системы смазки мотылевого вала самой машины. Ремонт был закончен к девяти часам утра. Но, несмотря на то что в действие ввели обе машины, резвости броненосцу это прибавило немного. Максимальный ход пока не превышал девяти узлов.

К этому времени уже обогнули мыс Эримасаки, пройдя всего в трех милях от него. С «Жемчуга» его даже видели какое-то время, что позволило уточнить координаты. С «Урала» начали вызывать истребители, с указанием района ожидания западнее Шикотана. Хотя его станция гарантированно доставала до самого пролива Цугару и даже много дальше, ответа не было.

Сначала считали, что просто не хватает дальности действия гораздо более слабых станций наших эсминцев. Но ни они сами, ни сигналы их передатчиков так и не появились до самого вечера, хотя, по прикидкам штаба, они уже должны были нагнать отряд, «срезав пару углов». Оставалось надеяться, что, не сумев прорваться обратно к эскадре, Андржиевский все же смог уйти на запад, воспользовавшись своей быстроходностью.

Но даже успешный прорыв через пролив вовсе не гарантировал ему достижения родных берегов. Еще до начала боевого развертывания отряда было известно, что угля на эсминцах осталось мало. С учетом расхода на бой не более чем на сорок часов хорошего хода. Этого едва хватало до бухты Владимира, и то без гарантии.

Предполагалось после форсирования пролива всем отрядом либо пополнить запасы с «Урала», либо взять их на буксир, при первой же возможности. Вариантов разделения сил не предусматривалось никакими планами. Никто не ожидал, что они так быстро окажутся отрезаны от эскадры, поэтому точек рандеву и резервных вариантов бункеровки не оговаривалось.

Видимость с мостиков броненосцев была вполне приличной, но порывистый ветер не позволял поднять шар. Вскоре полосами снова пошел туман, становившийся все гуще и гуще. К вечеру повернули на восточный курс, чтобы обогнуть по широкой дуге Кунашир, возле которого все еще ожидалось присутствие японских миноносцев.

Ночь выдалась темной и безлунной. Тяжелые тучи висели над самыми клотиками мачт, сливаясь с ползущим над водой туманом. Ветер стих, но осталась тяжелая океанская зыбь, шедшая с юга. К рассвету эскадра была примерно в шестидесяти милях южнее Шикотана. Минеры у станций беспроволочного телеграфа принимали только мощные атмосферные помехи.

О присутствии японских дозорных судов поблизости ничего не говорило, но вероятность их появления в любой момент была все же очень высокой. Предугадать действия противника после контакта с нашим отрядом у западного входа в Цугару было практически невозможно, из-за полного отсутствия информации о его силах. Но в том, что там нас ждали не только миноносцы и вспомогательные крейсера, никто не сомневался.

Хотя на эскадре располагали сведениями о контактах только с тремя истребителями и еще одним кораблем, предположительно бронепалубным крейсером, да слышали стрельбу среднекалиберных скорострелок и работу нескольких радиостанций, было вполне логично предположить, что, зная о движении в северные воды русских броненосцев, японцы выделят для их перехвата соответствующие силы.

Все принятые японские депеши аккуратно записывались, но ни одну из них разобрать не удалось. Похоже, противник был осведомлен о том, что мы читаем его телеграфирование, и уже принял меры. Даже позывные в начале и конце телеграмм были незнакомыми.

А между тем требовалось срочно принимать решение. «Жемчуг», маневрировавший на больших ходах в течение прошедших двух суток, имел остаток угля всего в семьдесят тонн, этого однозначно не хватало для достижения своих берегов. А «Николай» остро нуждался в котельной воде, которой тоже не хватало даже до Сахалина. Теперь задачей номер один был поиск подходящего места для бункеровки. Исходя из этого, Небогатов приказал незамедлительно поворачивать к северу и форсировать пролив Екатерины, если позволит погода, пусть даже с боем.

До него по прямой было не более ста миль, что позволяло еще засветло пройти узости и встать на якорь в какой-либо бухте на северном побережье Курильских островов. Рассчитывая на недостаточную освоенность этой местности, надеялись успеть пополнить запасы топлива на своем единственном разведчике и запас котельной воды на флагмане еще до того, как появятся преследователи. Поскольку с помощью «Урала» даже инвалид «Николай I» был способен держать ход в одиннадцать узлов, с такой скоростью отряд и двинулся на север.

Вскоре снова наткнулись на туман, правда, не стоявший стеной, а шедший полосами над морем. Ветер слабел, все больше уходя в западную четверть, что позволяло надеяться на улучшение видимости. Но аэростат поднимать не стали, из соображений скрытности. Когда по счислению уже обогнули восточную оконечность Шикотана, закрытого плотной мглой где-то левее, далеко впереди, совершенно неожиданно, ненадолго открылись острые пики, возвышавшиеся на обоих берегах пролива Екатерины. По характерным профилям опознали вулканы Тятя на Кунашире и Берутарубе на западной оконечности Итурупа. Это была большая удача!

Вскоре отряд вышел из тумана полностью. Море вокруг просматривалось почти до горизонта, только на юго-западе в Южно-Курильском проливе все еще держалось туманное марево, ограничивавшее видимость в тех секторах до тридцати – сорока кабельтовых. В нем полностью тонула береговая черта Кунашира, чей берег далеко вдавался в пролив полуостровом Ловцова, хоть и скалистым, но довольно низменным.

Зато полуостров Часовой на западной оконечности Итурупа был виден вполне прилично. И над водой под мысами Рикорда и Гневный никакой мглы не было. Хорошая видимость на пути движения отряда и отсутствие судоходства в обозримых водах позволили благополучно миновать пролив. Ожидавшейся японской сигнализации так и не увидели. Берег выглядел совершенно пустым.

Оказавшись в Охотском море, продолжали следовать северо-западным курсом, ведущим к порту Корсаков на юге Сахалина. К вечерним сумеркам успели удалиться на двенадцать миль. Хотя и вулкан Тятя, и гора Руруй на северной оконечности Кунашира были еще хорошо видны слева по борту, в начале девятого начали разворот почти строго на восток, двинувшись после заката к северо-западному берегу Итурупа. Разглядеть этот маневр за дымом из наших труб с острова было невозможно.

Высланный для разведки «Жемчуг», ориентируясь по освещавшейся остатками заката еще какое-то время вершине вулкана Атсонупури, на одноименном полуострове, ограничивавшем залив Доброе начало с севера, спустя полтора часа после захода солнца уже обследовал его южный берег. Никого там не обнаружив, крейсер на малой мощности станции передал короткую телеграмму, состоявшую всего из трех повторявшихся троек, и встал на якорь за мысом Кабара. На берег свезли десант, быстро осмотревший побережье и убедившийся в том, что эти малонаселенные земли все так же пусты.

После этого вывели из действия котлы, не используемые при экономическом ходе, так как угля оставались буквально последние лопаты. В топки пошел весь, еще остававшийся на борту шлак, содранный с палуб линолеум и машинное масло. На берегу тем временем организовали забор пресной воды из двух ближайших к месту высадки речушек, а высланные к мысу шлюпки, после условного сигнала ратьером с подошедших больших кораблей, зажгли фонари, ориентируясь по которым в залив вошли «Николай» и «Урал».

«Урал» немедленно ошвартовался к борту «Жемчуга», и начался аврал. Все, имевшиеся на аэростатоносце угольные мешки были уже давно заполнены, так что работы продвигались довольно быстро. То, что не успевали ссыпать в ямы сразу, пока просто оставляли в мешках и россыпью на палубах, стремясь перегрузить за ночь на единственного скорохода, оставшегося у эскадры, как можно больше. «Наварин», имевший еще более чем достаточно топлива для перехода к Сахалину, держался мористее и нес дозорную службу у входа в гавань.

На «Николае», сразу после того как он встал к другому борту «Урала», также началась погрузка угля. Кроме того, с парохода-крейсера передали около двадцати тонн пресной воды. Уже совсем освоившиеся на берегу моряки с «Жемчуга» быстро организовали доставку речной воды во всех емкостях, какие только были найдены в боцманских запасах вставших на якоря кораблей.

Механики флагмана Небогатова снова занялись машинами, котлами и холодильниками, а водолазы начали более тщательный ремонт и очистку забортной арматуры. Все эти работы сопровождались изрядным шумом, разносившимся над водой довольно далеко. Кроме того, освещение палуб и электрические фонари для работы водолазов также не способствовали скрытности стоянки, но выбора не было. Ползти и дальше черепашьим ходом, в любой момент ожидая отказа машин или котлов и имея обозленных и жаждущих реванша японцев где-то на хвосте или впереди, казалось более опасным.

Зато после окончания работ, запланированных на четыре, максимум пять часов утра, старший механик Хватов ручался, что броненосец сможет самостоятельно дать не менее десяти с половиной узлов в течение суток. С этим уже можно было и в бой идти.

Потом, правда, даже если боя не случится, придется его сбавить до восьми, а то и шести с половиной узлов, но к этому времени отряд уже должен будет достичь Корсакова, где под прикрытием береговых батарей и минных заграждений можно провести более основательный ремонт и пополнить все запасы.

Тем временем расчет «колбасы» начал подготовку к заправке шара газом. За ночь оболочку еще раз тщательно осмотрели и проверили все обнаруженные и уже залатанные повреждения. Перебрали подвесную систему корзины, заменили потрепанные привязные тросы и кабели связи. Запасов газа и кислоты для его производства на борту аэростатоносца оставалось всего на один день работы шара, если все пройдет нормально. Подкачать оболочку в случае ее повреждения было уже нечем.

В общей суматохе этой ночью поспать удалось немногим. Да и у этих счастливчиков такой сон никак не мог считаться полноценным среди грохота ссыпаемого угля, визга лебедок, топота каблуков по палубам и трапам. Но, несмотря на запредельную усталость, никто не жаловался. Родные берега были уже совсем близко. Оставался еще один последний рывок, и уже тогда можно будет расслабиться по-настоящему. Нужно только чуть-чуть потерпеть.

Несмотря на спешку, выйти с рассветом, как планировалось, не удалось. Только в семь часов утра Небогатов вывел отряд из бухты и экономическим девятиузловым ходом двинулся на залив Анива по прямой без затей. Море вокруг все так же было пустым. Спустя три часа с «Урала» наконец доложили о готовности аэростата к работе.

Немедленно приказали поднять шар. Над водой держалась дымка, ограничившая видимость максимум четырьмя милями, даже с самых верхних марсов. Это заметно нервировало всех. Хотя Небогатов и выбрал точку для бункеровки подальше от пролива, считая, что лишний час перехода до нее вполне компенсируется незаметностью стоянки с кораблей, возможно, идущих по нашим следам, и дозорный «Наварин» за всю ночь не заметил никаких признаков близкого присутствия неприятеля, опасения насчет возможного преследования имелись. В здешних, еще почти не освоенных, водах не так уж много возможных маршрутов следования, так что организовать перехват довольно тихоходного соединения, не имеющего легких сил для собственной защиты и ведения разведки, – плевое дело.

Была надежда, что с воздуха обзор будет гораздо лучше, что позволит избежать нежелательных встреч. Но слой мглы оказался довольно толстым. До высоты ста метров ничего не менялось, и только выше начало светлеть. А когда поднялись на шестьсот метров, горизонт отодвинулся сразу на тридцать миль в каждую сторону. Слева очень далеко едва угадывались контуры горы Руруй и конуса Тяти, а за кормой торчал правильный треугольный профиль Атсонупури, тоже почти сливавшийся с горизонтом там, где небо постепенно переходило во мглу, висевшую над морем.

Правда, из корзины было невозможно разглядеть ничего далее сорока кабельтовых на поверхности воды, так как дымка ее закрывала надежно и просветов в ней не было, зато дымы, поднимавшиеся вверх и не спеша сносимые ветром, в случае их появления, от взора наблюдателей скрыть было невозможно. Но горизонт был чист.

Осмотревшись с такой высоты, потом поднявшись чуть выше и снова не обнаружив ничего подозрительного, приспустили шар до пятисот метров, продолжая движение тем же курсом. «Жемчуг» снова вел поиск впереди отряда, а в трех милях за ним шли в одной колонне «Николай», «Урал» и «Наварин». Дымка быстро редела и вскоре рассеялась, но видимость с мостиков и марсов не превышала семи, а временами и всего пяти миль.

Около полудня «Наварин» обнаружил у себя за кормой два небольших парусных судна, шедших на юг. С шара их не видели. Получив «добро» на перехват с флагмана, развернувшись через левый борт, броненосец довольно скоро нагнал их и потопил, приняв команды на борт. Военных среди них не оказалось. Из опроса выяснилось, что это японские браконьеры, возвращавшиеся с промысла у сахалинских берегов.

Пока занимались спасательными работами, немного восточнее, в полосе редкого тумана, прошло еще несколько парусных судов, которые также пытались остановить, открыв огонь из трехдюймовок и стодвадцаток. Однако мглистость горизонта в том направлении делала довольно затруднительной корректировку огня. К тому же комендоры, да и наблюдатели на мостиках и марсах, быстро потеряли противника из вида. Вероятно, это были остальные шхуны из браконьерской флотилии.

Поскольку отряд к этому времени уже совсем пропал из вида, преследовать их не стали, снова развернувшись на северо-запад. Догнав колонну к половине третьего, броненосец занял свое место в строю, доложив семафором о результатах погони. Контактов с противником более не было, но перед закатом с шара заметили большое дымное облако прямо по курсу. До наступления темноты разглядеть, кто это, так и не удалось.

Вполне возможно, что это были японцы, поджидающие отряд у залива Анива. Но в таком случае было бы слышно радиотелеграфирование их передовых дозоров, чего не наблюдалось. В течение дня зафиксировали только сигналы русской станции, которой никто не мешал. Передаваемые с равными промежутками позывные были неизвестны никому на кораблях отряда, поэтому не исключали возможности хитроумной ловушки со стороны японцев.

Однако выбора не было. Запасы угля и воды снова подходили к концу. Да и люди уже давно нуждались в отдыхе. Убегать и дальше ни возможности, ни сил больше не было. Объявили боевую тревогу. Курса и скорости приказали не менять и ввести в действие все котлы, чтобы в случае боя иметь возможность маневрировать на предельных скоростях. Радио на передачу не пользоваться, но внимательно слушать эфир, записывая все, что зацепится за антенны.

С началом стрельбы «Уралу» предписывалось уходить полным ходом на север или северо-восток, с возможным последующим переходом вокруг Сахалина Татарским проливом. Имевшиеся на его борту запасы вполне позволяли это осуществить. Броненосцам и крейсеру, не связанным заботой об огромном незащищенном рейдере, будет проще отбиваться. На всех кораблях оделись по первому сроку, готовясь к последнему бою.

Когда стемнело, шар спустили на палубу. Из корзины все равно уже ничего не было видно. «Жемчуг» усердно «обнюхивал» море впереди броненосцев, держа все котлы под парами, чтобы иметь возможность для стремительного рывка в случае появления опасности. Всю ночь расчеты дежурили у заряженных орудий, отдыхая посменно прямо на палубе между приготовленными для боя снарядами. Из офицеров спать вообще никто не ложился.

В шесть часов утра, когда туман начал подниматься вверх, в семи милях справа по борту открылся сахалинский берег. К этому времени отряд уже вошел в залив Анива и, по счислению, находился всего в двадцати трех милях от порта Корсаков. Вскоре был обнаружен яркий источник света, мигавший на берегу.

Сигнальщики разобрали какой-то незнакомый позывной и требование остановиться, передаваемое морзянкой, вероятно, при помощи боевого прожектора. После того, как в ответ передали личный позывной Небогатова, позывной и приказ о немедленной остановке повторился, а следом отмигали, что имеют важные сведения.

К обнаруженному сигнальному посту выслали «Жемчуг», для выяснения обстановки, а остальные корабли легли в дрейф в виду берега. Тем временем сигнальщики, порывшись в старых сигнальных книгах, в том числе прихваченных с «Громобоя», выяснили, что это позывной «Новика». Начальство, воодушевленное этим открытием, приказало рыть дальше, надеясь выяснить, что означают полученные вчера вечером по радио сигналы. Но эту загадку разгадать пока не удалось.

Вернувшийся через полчаса крейсер сообщил семафором, что впереди новые минные поля, о наличии которых на таком удалении от Корсакова на отряде не знали. На имевшейся карте заграждений залива Анива двухмесячной давности их еще не было. Из порта катером уже выслали лоцмана, которого броненосцы должны были дожидаться у сигнального поста. Он проведет корабли безопасным фарватером.

В порту Корсаков вчера с вечера принимали наши трофейные пароходы, которые также едва не вылезли на оборонительные заграждения. Вероятно, это их дым был виден с шара на закате. Все восемь судов и канадский парусник благополучно встали на якорь в гавани порта и теперь бункеруются. Японцев поблизости не видели.

С поста сообщили также, что вчера из залива Ольги была получена телеграмма от Андржиевского. Три его истребителя вместе с двумя трофейными шхунами ремонтируются в заливе Опричник. Подробностей их прорыва через пролив Цугару никто на Сахалине не знал, но было известно, что они видели у Хакотдате несколько бронепалубных и три броненосных крейсера, а также не менее двух отрядов истребителей или больших миноносцев. Эта новость была воспринята с огромным облегчением. Тут же принялись обсуждать, как изворотлив оказался начальник минного отряда. Ладно бы сам каким-то чудом прорвался узким проливом сквозь весь японский флот, дотянув до берега без угля. Так ведь, шельма, еще и призы умудрился у япошек из-под носа умыкнуть!

Спустя два часа пришел катер, от экипажа которого удалось узнать некоторые подробности прорыва эсминцев. Но они вообще были из разряда матросских баек, вроде того, что миноносцы подорвали минами один или два японских крейсера, а остальных загнали в залив Хакотдате и на виду у всего флота захватили призы.

Зато доставленный катером пакет от начальника береговой обороны Корсакова «свежеиспеченного» лейтенанта Максимова, произведенного в очередной чин буквально несколько дней назад, содержал объективный, хотя и краткий, доклад. В нем говорилось, что от прорвавшихся миноносников в штабе флота во Владивостоке, а потом и в Корсакове стало известно, что Небогатов с остальными кораблями не смог пройти пролив, перекрытый японскими броненосными крейсерами и миноносцами.

Андржиевский в своей телеграмме высказывал предположение, что в сложившихся обстоятельствах второй боевой отряд пойдет через Курилы. Но при этом будет необходима бункеровка на Сахалине. В этой связи морским силам порта Корсаков Штабом Тихоокеанского флота приказывалось обеспечить безопасную проводку кораблей фарватером и снабдить эскадру всем необходимым. Так что отряд ждали, держа постоянный дозор у нового минного поля. Он-то и притормозил шедшие прямо на мины трофейные пароходы, правда, теперь уйдя вместе с ними на бункеровку. А это дело в Корсакове до сих пор довольно волокитное. Причем времени уходит больше не на погрузку угля и получение воды, а на подписание бумаг да обивание порогов при этом.

Но еще до получения этого распоряжения из штаба, уже на следующий день после боя миноносцев в проливе Цугару, когда они еще даже не добрались до нашего побережья, в Корсакове через радиостанцию разгружавшегося там транспорта «Эльдорадо» было получено несколько телеграмм одинакового содержания с позывными «Урала».

Используемый Небогатовым резервный код, к большому удивлению офицеров, не был известен никому на пароходе, да и на всем Сахалине тоже, поэтому прочитать их не удалось. Так что о судьбе второго отдельного отряда Тихоокеанского флота до самого его появления у российских берегов ничего известно не было. Попытки «Эльдорадо» установить радиосвязь, повторявшиеся вчера несколько раз, были безуспешными.

Скорее всего, работу именно его станции слышали с эскадры накануне вечером. Сверив полученные по радио буквенно-цифровые тексты с позывными «Урала» и «Эльдорадо», обнаружили, что в ураловском позывном при каждой передаче отсутствовал либо первый, либо последний знак, а у «Эльдорадо» каждый раз два знака в самой середине были просто переставлены местами, поэтому их и не распознали. Но слово «Вызывает» в середине каждой телеграммы получалось неизменно безошибочно.

Присутствовавший при этом разбирательстве прибывший на катере начальник Корсаковского порта, бывший инженер-механик с «Новика» Пото, с улыбкой сказал, что в этом нет ничего удивительного. Передававший депешу минер тогда был пьян до изумления. Он из новых, мобилизованных по почтовому ведомству. На переходе его укачало, а в порту, чуть отлежавшись, он сразу и запил. Ему передавать, а он лыка не вяжет. Не пойду, говорит, в море, хоть режьте меня! Кое-как водой отлили да чаем отпоили. А потом он и вовсе слег. Смотревший его местный фельдшер выписал капли, велел заваривать кипрей да боярышник с валерианой и не давать вставать хотя бы пару дней. Сердчишко у бедолаги прихватило с перепою. Вероятно, стервецу-телеграфисту передавать тексты по пьяному делу не впервой. Рука набита. А вот в кодированной абракадабре путается. Ну что с него взять. Непутевый, конечно, да другого-то нет.

Пока начальник порта общался с начальником отряда и его штабом, вводя их в курс дел на Родине, отряд медленно, но верно продвигался по фарватеру. К обеду 18 июля два броненосца, пароход-крейсер и крейсер второго ранга наконец добрались до порта Корсаков на юге Сахалина.

Однако даже в своей защищенной гавани совсем расслабляться было еще нельзя. Все ожидали скорого появления крупных сил японского флота в заливе и даже непосредственно вблизи рейда и всемерно готовились к обороне. С мыса Крильон еще вчера к полудню сообщили о японских бронепалубных крейсерах, державшихся в проливе Лаперуза, но крупных сил японцев поблизости пока не видели.

Предположив, что это разведка главных сил японского флота, решили как можно скорее убрать из открытой гавани порта всех, кого только можно. Транспорты, уже пополнившие запасы, от греха подальше немедленно выслали в Николаевск-на-Амуре. Хотя из-за большой осадки они не могли войти в порт, там даже на внешнем рейде было безопаснее. По сообщениям от дозорных судов и береговых постов, в тех водах японцев еще не видели. «Эльдорадо» вместе со своим непутевым минером ушел с ними.

Сразу после их ухода было получено из крепости Владивосток предписание командующего флотом вице-адмирала Бирилева отряду Небогатова как можно скорее выдвигаться к главной базе флота. В телеграмме сообщалось также, что, по достоверным сведениям, японский флот покинул северные воды либо покинет в самое ближайшее время. Но на переходе следовало опасаться возможных атак миноносцев и подводных лодок.

Что японцы ушли от залива Анива, косвенно подтверждалось и Сахалинской службой наблюдения. После появления их крейсеров у южных берегов острова 16 июля они вели себя очень осторожно. Большие крейсера видели южнее и юго-западнее мыса Крильон, но попыток приблизиться к порту они не предпринимали. Лишь в ночь с 18 на 19 июля вдоль западного побережья залива Анива в направлении порта Корсаков пытались пробраться несколько небольших паровых судов.

Их обнаружили с сигнального поста севернее Крильонского маяка и запросили позывной прожектором. Те осветили берег своими боевыми прожекторами, открыли частый огонь и отвернули на юго-восток, быстро скрывшись из вида. После чего в проливе Лаперуза еще неоднократно наблюдали отсветы прожекторов с нескольких кораблей.

А на следующее утро местные рыбаки, айны, ходившие на промысел, видели недалеко от этого мыса дымы и мачты нескольких больших кораблей, державшихся южнее. Эти дымы также видели на рассвете с маяка, но после полудня они начали быстро удаляться и вскоре пропали из вида.

Вероятно, это был японский флот, блокировавший западный выход из залива Анива. Приближаться к побережью японцы опасались из-за возможных минных заграждений, но предприняли ночью попытку разведки миноносцами. Повторения этой попытки или даже ночной минной атаки рейда ждали и следующей ночью, но японцы так и не появились.

Уже утром 20 июля отправленный в разведку к островам Рисири и Ониваки у западного побережья северного Хоккайдо «Жемчуг» никого там не обнаружил и к вечеру благополучно вернулся в Корсаков, осмотрев попутно побережье вплоть до селения Ваканай. Обо всем этом немедленно доложили во Владивосток.

На следующий день «Жемчугом» и оставленной в Корсакове трофейной канадской шхуной была проведена более основательная разведка рейдов у островов Ониваки и Рисири, а также у поселка Ваканай на северной оконечности острова Хоккайдо, где был обстрелян сигнальный пост, выдавший себя работой гелиографа. В этих пунктах предполагалось наличие кораблей снабжения минных отрядов или подводных лодок, но никого кроме рыбаков обнаружить не удалось.

Несмотря на это, по распоряжению контр-адмирала Небогатова в море, ведя разведку южнее мыса Крильон, теперь каждый день дежурил «Урал», на ночь уходя в залив. Он ходил без прикрытия, так как считалось, что пароход-крейсер сможет уйти от возможного преследования и укрыться в Корсакове. Хотя его механизмы и были уже изрядно расшатаны, девятнадцатиузловой ход почти полностью разгруженный пароход-крейсер еще давал уверенно. В угле он пока не нуждался, но использовать аэростат уже не мог. Химикалии для производства газа кончились. Остатка не хватало даже на половину заправки оболочки.

Все остальные корабли все это время занимались ремонтом и бункеровкой. Но из-за недостатка портовых средств, даже несмотря на мобилизацию всех найденных барж тюремного ведомства и части войск гарнизона, оказалось изнурительной и нудной процедурой. В основном потому, что местная гражданская администрация явно не горела желанием оказывать содействие флоту, так сказать, безвозмездно.

Уже довольно давно обитавшие здесь офицеры с «Новика» говорили, что поборы у местных чиновников введены в ранг вполне обычных вещей. Без этого ничего и нигде не делается. Начальник порта инженер-механик Пото все еще не принял дела, поскольку до сих пор не получил официально следующий чин, соответствующий должности, и по факту не имел никаких полномочий, так как администрация в селе Владимировка оказалась выше рангом и все делалось только через нее.

В конце концов, жестко ограниченный по срокам, уставший до предела после опасного и утомительного плавания и от всего этого явно пребывавший далеко не в самом благожелательном настроении, Небогатов пришел в ярость. В один из дней с броненосцев свезли на берег по роте десанта.

Одна рота сразу занялась осмотром казенных складов, амбаров и инвентаризацией их содержимого непосредственно в Корсакове. Одновременно были изъяты все бухгалтерские бумаги, а служащие интендантского управления и гражданской администрации арестованы и помещены в тюрьму. Вторая рота сразу двинулась в село Владимировка, попутно проведя ревизию в Соловьевке и выслав отряд в Петропавловское, имевший такую же задачу.

Уже к вечеру были выявлены крупные недостачи, а ночью прибыл «этап» с «жульем» из Владимировки и все, явно виновные, но категорически не согласные с этим, переехали в карцер на «Николае». Там они, опасаясь скорой и лютой расправы моряков, на которых по причине военного времени не было никакой управы, поведали еще очень много интересного. Их откровения подробно записывались, после чего телеграфом генерал-губернатору Сахалина Ляпунову были отправлены списки еще не арестованных казнокрадов для принятия срочных и действенных мер незамедлительно, не дожидаясь отправленных с усиленным казачьим разъездом обличительных документов.

После того как была получена ответная телеграмма из канцелярии генерал-губернатора, подписанная им самим, в которой сообщалось, что все, от него зависящее, будет сделано, отбили вторую депешу о неожиданно освободившихся вакансиях в порту Корсаков и интендантском управлении села Владимировка, ввиду вынужденного и отнюдь не добровольного срочного отъезда служащих, занимавших там весьма ответственные должности. Всех арестованных чиновников Небогатов приказал вывести во Владивосток для показательного суда.

Уже на следующий день работа закипела. Оказалось, что немало нужного и полезного нашлось даже в таком захолустье. Начальник порта Пото не успевал радоваться постоянно появлявшимся новым спискам материалов и даже некоторых механизмов, так необходимых в его еще только формирующемся хозяйстве. Барж у тюремного ведомства было столько, сколько нужно, просто стояли они немного в другом месте. А среди каторжан и поселенцев выискалось даже несколько толковых мастеровых, сумевших за пару часов сформировать ремонтную бригаду, заметно ускорившую восстановление механизмов флагмана второго боевого отряда.

Кроме того, у Максимова удалось выпросить пару 120-миллиметровых пушек с «Новика» взамен вышедших из строя на «Жемчуге». Хоть Небогатова и мучила совесть за явное разграбление и без того не особо мощной береговой обороны Корсакова, но он, впрочем, как и сам Максимов, прекрасно понимал, что быстро получить такие же для их замены во Владивостоке сейчас просто не реально. А эти пушки на воюющем крейсере могли принести гораздо больше пользы, чем на береговой батарее в богом забытом уголке.

В качестве компенсации Небогатов распорядился передать на берег восемь 47-миллиметровых пушек Гочкиса и боеприпасы к ним, а также поделиться патронами для пулеметов. Командир местного воинского формирования полковник Арцишевский был за это весьма признателен. Для нужд порта с «Наварина» передали две водолазные рубашки взамен уже до предела изношенных с «Новика» и около полусотни переснаряженных 120-миллиметровых снарядов, также два полузаряда дымного пороха для 305-миллиметровых орудий, хранившихся в герметичных кокорах на броненосце еще со времен перехода на Дальний Восток. Его предполагалось израсходовать для переснаряжения старых снарядов из боекомплекта батарей, часть из которых была извлечена из погребов уже затонувшего «Новика» и потому особого доверия не внушала.

С «Урала» передали четыре 57-миллиметровые пушки для вооружения дозорного судна, в которое переклассифицировали бывшую канадскую парусно-винтовую шхуну, и для организации противоминоносной батареи, – её можно будет использовать и в качестве пристрелочной, – а также запасную якорную цепь для устройства бонового заграждения. Поделились и пустой тарой из-под керосина и машинного масла для поплавков этого самого заграждения, а также стальным тросом и прочими приспособлениями для сооружения дополнительных комплектов тралов. Двух имевшихся в Корсакове было явно недостаточно.

В том, что все это будет использовано наилучшим образом, никто не сомневался. После полученной встряски Корсаков стал наконец полноценным портом, в котором можно не только отстояться после похода, но и получить помощь с берега. Кстати, отыскались и телеграфные книги со всеми новыми радио-кодами, высланные из Владивостока еще в июне. Они хранились в телеграфной конторе села Петропавловского в опечатанном парусиновом мешке, в котором и были доставлены нарочным, о чем имелись все соответствующие записи. Местные чиновники просто не удосужились их передать военным. А может быть, отомстили таким образом за неполученную мзду.

Об этом, с соблюдением всех юридических тонкостей, был составлен соответствующий акт, как о саботаже в военное время, приобщенный к общему перечню обвинительных документов. Как только это стало известно в Николаевске-на-Амуре и Владивостоке, покровителей у арестованных Небогатовым чиновников резко убавилось. Одно дело заступиться за несправедливо обиженного развоевавшимися морячками хорошего человека, который умеет помнить добро, и совсем другое, за возможного японского шпиона или тайного пособника вероломного врага.

Как только были закончены минимально необходимый ремонт по механической части и пополнены запасы, два броненосца и два крейсера второго отряда Тихоокеанского флота двинулись домой. Выход из залива обеспечивался тральным караваном Корсаковского порта, но мин не обнаружили. Благополучно выйдя на глубокую воду, дали восемь узлов, снова отправив «Жемчуг» вперед для разведки. На протяжении всего перехода никого не встретили и достигли входа в залив Петра Великого к закату 25 июля. Там, отстоявшись на якорях у острова Аскольд до рассвета, переждали туман и утром 26-го вошли в базу.

Глава 4

Капитан второго ранга Андржиевский к моменту, когда второй отряд Тихоокеанского флота приближался с севера к входу в пролив Цугару, не спал уже третьи сутки. Да и вообще, после выхода с Цусимы он отдыхал лишь урывками. Впрочем, так можно было сказать обо всех офицерах отряда. Но последние дни выдались особенно тяжелыми.

Неспокойное море, неважная видимость, временами становившаяся вообще отвратительной, враждебные воды вокруг, частые тревоги, порой заканчивавшиеся перестрелками, измотали вконец всех и каждого. Это не могло не сказаться на скорости реакции и способности адекватно оценивать ситуацию.

Начав углубляться в пролив Цугару, ведя разведку впереди по курсу отряда Небогатова, на трех своих эсминцах, он быстро потерял из вида колонну главных сил, оставшуюся где-то за кормой. Вопреки уже сложившейся традиции репетичного корабля между миноносцами и броненосцами в этот раз не имелось, но на это как-то не обратили внимания.

От первоначального намерения укрыться под северным берегом пролива сразу пришлось отказаться. Юго-западным ветром, тянущим из него, образовало полосу хорошей видимости, как раз там, в то время как всего в двух милях далее к югу стояла довольно плотная мгла. В ней и поспешили скрыться три низких силуэта, составлявшие авангард второго боевого отряда российского Тихоокеанского флота.

Быстро миновав участок чистой воды в просматриваемой с берега зоне и нырнув под спасительное туманное покрывало, миноносники не вызвали никаких резких реакций со стороны противника, что позволяло надеяться на сохранение скрытности. О неожиданном осложняющем факторе сразу сообщили по радио, рекомендовав главным силам дождаться сгущения сумерек подальше от берега, чтобы не открыть раньше времени своего присутствия, но квитанции не получили.

В уже привычной промозглой дымке эсминцы шли на пятнадцати узлах на юго-запад, постоянно борясь с переменным течением. Сначала оно было встречным, потом оказалось бьющим в правую скулу, норовящим вынести миноносцы в океан. Держать предписанный курс в таких условиях оказалось трудно, а вести точную прокладку вообще немыслимо. После того, как все береговые ориентиры пропали из вида, определиться с местом удавалось лишь приблизительно, а где сейчас могут находиться главные силы, вообще оставалось только гадать, поскольку эти течения так же легко мотали и гораздо более медлительные броненосцы.

Но навигационные трудности все были согласны терпеть безропотно, лишь бы не встревожить хозяев этих вод, чье телеграфирование, весьма некстати, начали принимать станции миноносцев. Вскоре на кормовых румбах правого борта, где должен был быть мыс Есамазаки, в небо поднялась красная ракета.

Не прекращавшиеся и до этого японские кодированные телеграммы хлынули сплошным потоком сразу с нескольких передатчиков. Такая активность, в сочетании ракетами, окончательно подтвердила, что отряд обнаружен. Но с эсминцев до сих пор не видели противника. Вероятность своего обнаружения по дымам Андржиевский исключал, поскольку еще час назад распорядился использовать только отборный уголь, сберегаемый как раз на такой случай. Идя на нем, миноносцы почти не дымили. Скорее всего, с горы на мысу разглядели дымы не успевшей отступить основной части отряда, которые скрыть было невозможно.

Вскоре по радио получили приказ Небогатова: «Максимально расширить просматриваемый сектор!» Немедленно увеличили ход и рассыпались в широкую цепь, уже не скрываясь ни от возможных дозорных судов, ни от береговых наблюдателей. Но так же никого не видели.

Несмотря на поднявшуюся тревогу, установить визуальную связь с главными силами никто так и не озаботился. Считалось, что разрыв ориентировочно всего в пять-шесть миль гарантирует быструю взаимную помощь. Обстановку докладывали каждые четверть часа, пока была возможность пользоваться радио.

Поскольку других приказов не было, Андржиевский продолжал вести разведку, скоро достигнув самой узкой части пролива между мысами Омо и Шануби. К этому времени уже почти совсем стемнело, но за мысом Омо тумана вовсе не было, что облегчало ориентирование. Это позволило разглядеть на фоне догоравшего заката три силуэта больших кораблей, пересекавших пролив с севера на юг примерно в двух с половиной милях впереди по курсу шедшего в середине разведочной завесы «Грозного». По характерному силуэту с отставленной назад третьей трубой в концевом почти сразу безошибочно опознали «Адзуму», а два других, с двумя и тремя трубами могли быть только «Токивой» и «Якумо». Следом за ними шло еще несколько небольших паровых судов, но разглядеть и опознать их уже не удалось. Быстро стемнело.

Не имея связи со своими главными силами, Андржиевский приказал «Бодрому» развернуться и идти полным ходом к броненосцам с сообщением об обнаруженных крупных силах неприятеля, его курсе и скорости. А сам на двух оставшихся истребителях начал сближаться с японцами, надеясь выйти на дистанцию торпедного залпа, скрываясь в темной части горизонта. Даже в случае провала атаки открывшаяся стрельба должна будет показать Небогатову точное место нахождения главных сил противника, что позволит уклониться от встречи с ними.

Однако, едва начав сближение, «Грозный» и «Громкий» услышали частую стрельбу из скорострельных орудий у себя за кормой, там, куда ушел «Бодрый». Почти сразу в той стороне открылось сразу три боевых прожектора и начали взлетать осветительные ракеты. Одновременно атакующую пару осветил прожектор с мыса Омо, с которого полетели в небо сигнальные ракеты. На фоне этой иллюминации наши эсминцы были обнаружены и с броненосных крейсеров, также открывших прожекторы и начавших часто стрелять всем левым бортом.

Понимая, что атака сорвалась, Андржиевский приказал дать сигнал ракетами об обнаружении больших сил противника, развернуться и идти на выручку к «Бодрому», чтобы попытаться всем вместе прорваться к своим броненосцам, доложить о том, что видел, и постараться прикрыть тяжелые корабли от возможных японских минных атак. Но сразу же после разворота наткнулся на три японских истребителя, выскочивших на его миноносцы из темноты и обстрелявших их. Быстро разминувшись с ними разворотом вправо, оказались восточнее мыса Омо, хорошо выделявшегося на фоне всполохов света от японских прожекторов и ракет. Здесь чисто случайно встретились с «Бодрым», оттесненным противником в этот район. Миноносцы снизили ход до самого малого и держались рядом. Их командиры переговаривались между собой, решая, как быть дальше.

От командира «Бодрого» капитана второго ранга Дурново узнали, что тот, едва развернувшись к броненосцам, наскочил в темноте на крупный корабль, обстрелявший его из среднекалиберных скорострелок. Кто это был, разглядеть не удалось, так как пришлось быстро убегать из-под огня. Резкий маневр, похоже, позволил выйти из его поля зрения, так как накрытия прекратились, и японцы начали поиск прожекторами.

По высоте расположения прожекторов и интенсивности все еще продолжавшегося какое-то время обстрела с использованием среднекалиберных скорострелок Дурново предположил, что путь на восток перекрывало не менее двух крупных быстроходных кораблей, скорее всего бронепалубных крейсеров. К тому же рядом с ними держались еще и истребители, замеченные немного восточнее.

Исходя из полученных сведений и собственных наблюдений, складывалось впечатление, что в проливе собрался весь или почти весь японский боеспособный флот. Радио все так же не действовало. В такой ситуации решили еще раз попытаться прорваться к своим, чтобы предупредить о присутствии крупных сил неприятеля.

Встав в колонну с минимальной дистанцией между кораблями, двинулись на девяти узлах на северо-восток. Шли максимально осторожно, следя за тем, чтобы не было искр из труб и бурунов у форштевней. Почти сразу справа по борту были замечены три низких силуэта, спускавшихся к югу-юго-западу и постепенно смещавшихся в кормовые секторы. На них навели все орудия. Но ни освещения, ни огня не открывали, и они скоро остались за кормой.

Считая, что с вражеским отрядом удалось благополучно разминуться, русские истребители продолжали движение, рассчитывая вскоре выйти в более спокойные воды и встретиться с главными силами, вместе с которыми отойти к востоку, пополнить припасы и искать другой, более подходящий, путь домой.

Но спустя всего четверть часа замыкавший колонну «Громкий» угодил под внезапный обстрел с нескольких японских миноносцев, державшихся за кормой русского отряда. Противник тут же выпустил ракету красного цвета, после чего с мыса Омо, бывшего всего в восьми кабельтовых западнее, в небо взвились целые гирлянды осветительных и сигнальных ракет, а по поверхности воды зашарили два прожектора.

Немедленно приняв вправо, Андржиевский всей колонной угодили под еще более жесткий обстрел с одного или двух крупных кораблей, державшихся восточнее. Уходя из-под него, эсминцы были вынуждены отвернуть сначала к северу, а затем и к северо-западу.

Это позволило уклониться от града среднекалиберных снарядов. Но, едва снова двинулись к выходу в Тихий океан, начались частые наскоки миноносцев и истребителей, появлявшихся группами по два или три корабля с разных румбов, дававших пару залпов и сразу исчезавших. От них пытались уходить, часто меняя курс, но не преуспели в этом. Так продолжалось до тех пор, пока не развернулись на запад и рывком на полном ходу не обогнули наконец злополучный мыс Омо с его прожекторами. За ним сразу стало тихо.

В этих стычках получили повреждения все три истребителя, но хода ни один из них не потерял. Все так же держа плотный строй, короткой колонной, они уходили в глубь пролива. Исходя из того, что в течение последнего часа, пока шли почти не прекращавшиеся перестрелки миноносцев и крейсеров, не было отмечено ни одного выстрела из более крупных калибров, не слышали взрывов и не началась стрельба восточнее или северо-восточнее места боя, Андржиевский решил, что Небогатов отказался от прорыва, благополучно уйдя из контролируемой противником зоны.

После всех перестрелок радиосвязь осталась в исправности только на «Бодром», но отправить или получить телеграмму возможности по прежнему не было из-за помех. Все так же не получавшие никаких других приказов ракетными или световыми сигналами, истребители не стали повторять рискованных попыток вернуться, решив далее продвигаться в западном направлении. Прекратившееся преследование и техническое состояние кораблей, не имевших подводных повреждений и неисправностей в машинах, позволяло надеяться достигнуть западного устья пролива к рассвету или даже чуть ранее.

Пропустив русских за рубеж мыса Омо, японцы, видимо, совершенно потеряли их из вида. Помехи в эфире становились все слабее. Эсминцы беспрепятственно шли против течения на юго-запад до трех часов утра, когда первые рассветные лучи осветили слева по борту двойную вершину горы Ивакияма, дав надежную точку для ориентирования.

Определившись по ней, еще до того, как стало светать, Андржиевский резко отвернул вправо, направляясь в пролив между островком Косима и северным берегом западного устья пролива Цугару. Почти сразу после этого поворота все на мостике и палубе почувствовали запах угольного дыма, а вскоре и разглядели в темноте слева по курсу силуэт довольно большого однотрубного судна с развитой надстройкой в средней части корпуса, возвышенным баком и ютом и клиперским форштевнем. Оно медленно шло почти параллельным курсом.

Сразу положив лево руля, метнулись ему под корму. «Японец» на это никак не отреагировал. Сопровождавшаяся негромкими командами и механическими звуками возня на его палубе продолжалась. Обнаруженные чуть погодя немного впереди с обоих бортов две низкие тени, возможно, миноносцы, тоже продолжали рыскать на переменных курсах на прежних позициях, не проявляя интереса к тем, кто оказался у них за кормой. Радио молчало. Было похоже, что в этот раз удалось остаться незамеченными.

Но неприятности явно не кончились. Сигнальщики «Бодрого» сообщили, что видят плавающую мину. Ее обошли стороной, хотя в это верилось с трудом, учитывая, что глубины исключали установку стационарного заграждения, а плавающее течением сносило бы в пролив, где оперировали крупные японские корабли. Но непонятное поведение, странный состав и, главное, непонятные звуки с палубы встреченного судна вызывали подозрения. На всякий случай еще дважды резко меняли курс, в конце концов, двинувшись к северному берегу западного устья Цугару. Начинало светать.

С восходом солнца курс не меняли, держась сначала в тени берега, а затем пытаясь скрываться в утренней дымке от наблюдателей с Косимы и Хоккайдо. На этом маршруте дозоров не оказалось, и удалось благополучно проскочить считавшиеся наиболее охраняемыми воды у выхода из пролива, начав удаляться от него на северо-запад.

Поскольку угля оставалось катастрофически мало, скорость пришлось снизить до экономических десяти узлов, выведя из действия все «лишние» котлы. И это в виду неприятельского берега! Однако выхода не было. Даже в режиме максимальной экономии, с оставшимися запасами топлива достигнуть не то что Владивостока или корсаковского поста, а даже залива Ольги или Владимира после всех маневров на полных ходах за прошедшую ночь было проблематично.

К тому же повреждения дымовых труб и некоторого котельного оборудования вызывали некоторый незапланированный перерасход. Оставалось надеяться на единственную, уцелевшую в отряде радиостанцию, по которой можно будет вызвать помощь из недавно организованного опорного пункта в заливе Ольги, когда машины уже совсем встанут. Там должен был дежурить угольный пароход, как раз на такой вот случай.

Огибая с севера остров Осима, под его берегом обнаружили небольшой транспорт, стоявший на якоре. С нашим появлением он начал разводить пары. Отправленный в разведку «Громкий» вскоре передал фонарем, что видит кроме парохода еще две шхуны рядом с ним и идет на сближение. Весь отряд повернул следом, надеясь перехватить хотя бы несколько тонн, пусть даже местного японского угля на брата.

Пока «Грозный» и «Бодрый» приближались к рейду, с «Громкого» уже высадили по нескольку матросов на каждое обнаруженное судно, с целью предотвращения их самозатопления, а на берег съехала десантная партия, нашедшая и уничтожившая японскую сигнальную станцию, обнаруженную по работе гелиографа.

Гарнизон сопротивления не оказал и просто разбежался. Однако свою задачу они выполнили, о чем свидетельствовали хорошо видимые проблески световой сигнализации и появившийся столб дыма, вероятно, от сигнального костра на соседнем острове Косима. Это, видимо, было ответом на сообщение. Можно было не сомневаться, что о появлении русских миноносцев здесь скоро станет известно в крепости Хакотдате.

Захваченные суда оказались совсем новыми с чисто гражданскими командами. Поскольку на миноносцах все так же никто не мог ни говорить, ни понимать по-японски, экипажи новых трофеев взяли в плен без допроса, рассчитывая опросить их позднее в базе, а трофеи начали спешно осваивать.

Как позже выяснилось, шхуны, шедшие с грузом вяленой рыбы из Отару в Хакотдате, были остановлены только вчера вечером приказом из штаба военно-морского района в Оминато, запретившим судоходство в проливе до окончания боев с появившимся русским флотом. А пароход вообще являлся флотским угольщиком, уже не первую неделю курсировавшим в этих водах, обеспечивая действия западного патрульного отряда пролива Цугару.

Оказалось, что неспешные переходы отряда на глазах у противника ввели японцев в заблуждение. Считая, что они уже давно видят свои миноносцы, те не поднимали тревоги, готовясь снабдить их углем и всем необходимым, как уже было в предыдущие дни. Для ввода в действие грузовых лебедок и возможного маневрирования при обеспечении бункеровки на угольщике и развели пары, как раз к нашему приходу.

Быстро пересадив на все захваченные суда своих людей и приведя их в движение, эсминцы вновь пошли на северо-запад, в направлении залива Ольги. Ускорению всей процедуры весьма способствовало то, что пароход был под парами и смог незамедлительно дать ход даже с минимальным экипажем.

В этом направлении продвигались до тех пор, пока вершины возвышенностей Осимы не скрылись из вида. Поскольку провести бункеровку в море возможности не было, а угля до наших берегов не хватало однозначно, дальше шхуны продолжили движение прежним курсом самостоятельно, а все паровые суда ушли севернее в поисках укромного места, для решения своих проблем.

Миновав остров Окусири и повернув на северо-восток, Андржиевский планировал принять уголь в бухте Сутсу, но приблизиться к берегу не удалось из-за интенсивного судоходства. Хотя и видели только паруса небольших шхун, пройти мимо них незамеченными было невозможно.

Решили забраться севернее, где населения гораздо меньше и движение не такое интенсивное. К началу вечерней зари хорошо видели справа по курсу вершину горы Юбецу. Определившись по ней, проложили курс на мыс Ришизаки, который благополучно обогнули уже в полной темноте.

Еще до полуночи небольшой отряд встал на якоря в стороне от судоходных трасс и рыбацких деревушек под пустынным лесистым берегом в заливе Ишикари между городком Отару и устьем реки Ишикари, недалеко от низменного и плоского берега в ее долине. Крюк получился гораздо больше, чем планировали, поэтому угля на миноносцах оставалось совсем мало. Буквально на три часа хорошего хода.

Наконец, укрывшись от ветра и волн, до самого рассвета грузили уголь с трофейного японца. К работам привлекли и пленных, поскольку времени катастрофически не хватало. Транспорт оказался почти пустым, так что, взяв с него все, даже, вычистив ямы и трюмы под метелку, далеко не добрали до полных запасов. Затем пароход тихо утопили и двинулись на север, стараясь не дымить и спеша скорее удалиться от Отару.

Светало. Гавань порта и сам городок у подножия невысоких сопок, уходивших за корму слева по борту, быстро скрылся за горизонтом. Только зеленые горы с обоих бортов и за кормой еще долго были видны. Идти в Корсаков не решились, предполагая, что у пролива Лаперуза могут быть крупные японские силы, поджидающие Небогатова, поэтому, удалившись от берега, сразу повернули к заливу Ольги, перейдя на трофейный уголь.

Он оказался довольно дрянным и при горении давал много дыма и шлака, а жары совсем мало. По оценкам механиков истребителей, разогнаться на таком топливе более чем до пятнадцати узлов нечего было и мечтать. При этом колосники постоянно закоксовывались, что вынуждало часто чистить котлы, сбивая и без того не высокий пар. Поэтому весь оставшийся боевой уголь пока не трогали, как неприкосновенный запас на случай боя.

Нещадно дымя, три истребителя весь день тащились на восьми узлах. Море вокруг было пустым. Небольшое волнение вполне нормально переносилось кораблями и экипажами. После сурового Тихого океана это было уже ерундой. К ночи стало ясно, что на «Бодром» угля до залива Ольги не хватит, даже если израсходовать весь боевой запас.

Тут, как нельзя кстати, встретили трофейные шхуны, пробиравшиеся примерно в том же направлении. От их экипажей узнали, что вчера после полудня на юге с них видели дымы нескольких кораблей, шедших от японских берегов в сторону бухты Владимира большим ходом. Избегая встречи с ними, шхуны склонились немного севернее. Командиры трофейных команд решили не рисковать, предположив, что это японская погоня.

Теперь приближаться к заливу Владимира и Ольги становилось слишком опасно, поэтому, недолго посовещавшись, решили следовать всем вместе в залив Опричник[14], где имелся телеграф и сигнальный пост с небольшим гарнизоном. Эта бухта располагалась примерно в тридцати милях севернее по побережью и была нормально освоена русскими еще совсем недавно, уже после прихода флота, так что об этой охраняемой стоянке шпионы могли и не знать. Там можно было переждать набег, вызвав помощь из залива Ольги, и, возможно, разжиться углем.

Всю ночь прямо на ходу со шхун перегружали дерево и рыбу на «Бодрого», где это все тут же отправлялось в топки. Принятые меры позволили к рассвету своим ходом достичь берега. Приметная гора на мысе Сигнальном, северном мысе залива Опричник, была опознана в половине седьмого часа утра. Она оказалась слева по курсу.

На ней находился сигнальный пост, куда передали ратьером позывной, сразу получив положенный отзыв. Далее быстро добрались до стоянки и встали на якорь рядом с гарнизонным лагерем в устье реки Опричинка, впадающей в залив в его северо-восточном углу. Выяснилось, что уголь здесь был, но сейчас он на дне.

Поскольку гавань открыта для южных ветров, берегового склада не организовывали, ввиду отсутствия средств доставки угля сначала на берег, а потом с берега на зашедшие корабли. Вместо этого использовали баржу, купленную у «Амурского общества пароходства и торговли», после погрузки введенную в устье реки. Но баржа, оказавшись гнилой, затонула в грозу, буквально пару дней назад.

Выяснив это, связались с опорным пунктом в бухте Ольги, сообщили о своем приходе, неприятности с угольной баржей и все последние сведения о противнике в районе пролива Цугару. Андржиевский также изложил свое предположение о том, что Небогатов пойдет через Курилы, но ему может не хватить угля. Из ответной телеграммы узнали обстановку в окрестных водах.

Выяснилось, что вчера вечером крейсер «Касаги» и три истребителя японцев появлялись в виду бухты Ольги, а потом у залива Владимира, о чем немедленно было сообщено в крепость Владивосток. К берегу противник не приближался, а с темнотой вовсе пропал из вида. Выходило, что не зря отряд ушел севернее.

Стрельбы не было, но из соображений безопасности все судоходство в окрестных водах прекращено. Разведка, предпринятая рано утром вдоль побережья конными разъездами и местными рыбаками на баркасах, а также посыльной шхуной, установила, что японцы ушли. На берегу следов высадки не обнаружили. Проводная связь с Владивостоком не прерывалась и действует исправно.

Получив телеграмму Андржиевского и благоприятный итог разведки, из залива к истребителям хотели немедленно отправить дежурный пароход с углем. Но опасались, возможно, выставленных японцами мин. Попытка траления катерами не удалась. С тралом их слабые машины не вытягивали против волны и ветра.

Поскольку получалось, что проверить фарватеры до прихода эсминцев из залива Опричник было нечем, решили все же рискнуть. Угольщик, пробираясь вдоль самых отмелей вслед за рыбацкими баркасами, показывавшими путь, благополучно покинул гавань и вышел в море. Спустя три часа он уже добрался до места, о чем сразу отбили телеграмму.

По введенным с приходом Рожественского правилам, уголь в его трюмах был уже частично в готовых к перегрузке мешках, а экипаж усилен чинами из пограничной стражи с отрядом пограничников и, самое главное, грузчиками. В залив Опричник он пришел перед полуднем, когда эсминцы уже погасили все котлы и занимались их чисткой.

К вечеру, приняв по двадцать пять тонн топлива, масло по двойной норме и доставив с берега воду, истребители вышли к заливу Ольги, куда и прибыли незадолго до рассвета 18 июля. Но из-за тумана, закрывшего берег, входить в гавань не рискнули. Только когда развиднелось, завели доставленные катерами тралы и двинулись в бухту, но мин не обнаружили. Введя следом и угольщик, Андржиевский сошел на берег для доклада, а эсминцы занялись проверкой остальных фарватеров, также не обнаружив следов их минирования.

Прибыв в штаб опорного пункта, командир отряда миноносцев узнал, что Небогатов сегодня утром благополучно пришел в порт Корсаков. Потерь в его отряде нет. Эту хорошую новость тут же передали семафором на курсировавшие поблизости миноносцы, а Андржиевский отправил телеграфом во Владивосток более подробный рапорт о своем прорыве и виденных в проливе кораблях противника.

Но на этот раз связи уже не было. Местное начальство по этому поводу не переживало. Временная телеграфная линия, прокинутая в спешке вдоль берега моря как попало, все время обрывалась даже без участия японцев. Так что депешу отбили повторно по радио, но квитанции не получили. Так тоже бывало часто. Горы мешали или атмосферные помехи. Все же расстояние между постом Ольгинским и Владивостоком не малое. Только к вечеру, когда восстановили проводной телеграф, сообщение ушло адресатам.

Простояв в заливе Ольги еще трое суток, пока держался густой туман, дали долгожданный отдых экипажам, подлатали корабли и снова догрузились углем до полных запасов. А с рассветом 22 июля, когда немного прояснилось, подошли и трофейные пароходы из Николаевска-на-Амуре. С ними эсминцы и ушли во Владивосток, уже на следующее утро войдя в пролив Босфор-Восточный. Обе шхуны было приказано оставить в распоряжении командования опорного пункта для обслуживания телеграфа.

Глава 5

Отправив Небогатова на восток, к Токийскому заливу, с остальными силами Рожественский продолжал спускаться к югу на семи-восьми узлах. Маршрут был проложен в стороне от основных судоходных путей и вел в открытый «необитаемый» океан. К тому же начался шторм, изрядно затруднявший противнику организацию широкомасштабных поисков и сводивший вероятность обнаружения нашей эскадры практически к нулю. Поэтому, даже несмотря на отсутствие аэроразведки после ухода «Урала», считалось, что «Богатырь» и «Светлана» достаточно надежно обеспечат безопасность и скрытность.

Исходя из этого, уже к полуночи 8 июля приказом наместника по главным силам было приказано вывести из действия все «лишние» котлы и приступить к неотложному ремонту вспомогательного оборудования. Чуть позже поступил приказ начать ремонт главных паропроводов и их запорной арматуры, не задействованных на экономическом ходу, либо тех, которые можно было временно вывести из действия при необходимости.

В этой ситуации проще всего было эсминцам Матусевича. Получив приказ на выведение из действия собственных котлов, они остановили машины, подали буксиры, после чего спокойно стравили из котлов и магистралей остатки пара и занялись уже привычным походным ремонтом. Привычка тем не менее не делала эту работу легче. Все передвижения по облизываемым океаном палубам были весьма рискованными, а работы с механизмами требовали немалой сноровки, при такой качке еще и выматывая неимоверно.

Истребители теперь вели за собой вспомогательные крейсера. При этом «Днепру» достались сразу два «иждивенца» – «Безупречный» и «Быстрый», а «Терек» тянул только «Блестящего». Несмотря на остановку своих машин, ни одному человеку из экипажей миноносцев покоя не было.

Большой проблемой для маленьких кораблей снова была свежая погода. Механики ковырялись в низах, а все остальные постоянно откачивали воду и были заняты на палубе. Низкие корпуса скакали на волнах как поплавки, порой натягивая буксирные канаты до «выжимания слезы». Хотя использовали только самый толстый и свежий десятидюймовый манильский трос, концы все время рвались, и их приходилось заводить заново.

Намаявшись с частыми остановками и получив внушение с флагмана за задержки эскадры, подали якорные цепи, вытравленные на всю длину. Ими сразу поломало фальшборт и повредило деревянные настилы палуб на буксировщиках, зато обрывы прекратились. Цепи высекали искру из обшивки, когда волнами миноносец закидывало в сторону, или звенели от напряжения как струны, когда он всходил на очередную волну, но нагрузку держали.

Следующий день прошел совершенно спокойно. К полудню ветер ослаб и волнение стихло, хотя эсминцам и от зыби доставалось крепко. Их экипажи совершенно выбились из сил, но ремонт продолжали, работая теперь в кочегарках, а по возможности и в машинных отделениях, вахтами. Исправляли также боевые и штормовые повреждения. Правда, из-за волн делали только то, что можно было достать изнутри.

Но переборки на ходу оказалось недостаточно. К ночи флагманский механик Политовский добился трехчасовой полной остановки эскадры для необходимого профилактического осмотра и ремонта главных механизмов. Уложиться в отведенные три часа не удалось никому, и стояли до самого рассвета.

С восходом солнца вновь дали ход. Море вокруг было совершенно пустынным. Так шли весь день, к вечеру достигнув района, назначенного для ожидания нашим угольщикам, но до наступления темноты их так и не нашли. Ночью встали во фронт, держась на расстоянии видимости соседних кораблей, и двинулись на юг. После полуночи развернулись на обратный курс. Луна давала достаточно света всю первую половину ночи, но после ее заката стало слишком темно для поисков, и строй сомкнули.

Утром 11 июля, совершенно неожиданно, получили короткую телеграмму, состоявшую только из буквенно-цифрового позывного «Авроры». Передача велась явно со станции «русского» типа. Это наводило на размышления, так как крейсер капитана первого ранга Егорьева, согласно плану, должен был быть не здесь, а на Цусиме. Сигнал был слабым, вероятно приглушенным расстоянием.

Вступать в длительные радиопереговоры Рожественский запретил, опасаясь выдать свое присутствие противнику. Приказал передать только запрос о координатах крейсера и пароходов, если они держатся вместе. На всякий случай, эту кодированную телеграмму, с позывными командующего, отправили со станции «Терека», имевшей небольшую дальность.

Ответ был получен незамедлительно. Оказалось, что «Аврора» совсем рядом. Зная теперь местонахождение пароходов, повернули к западу, очень скоро обнаружив слева по борту дым над горизонтом. Двинувшись на него, разглядели в той стороне еще и сигнального змея с вымпелом. Это мог быть только наш крейсер. Уже к обеду встретились с «Авророй» и обозом.

Соединившись, легли в дрейф, созвав совещание командиров на борту «Орла». Заслушали доклад Егорьева о его действиях вдоль восточного побережья Кюсю, об обнаруженном и атакованном огромном конвое у Готских островов, а также безуспешном его поиске позже у южной оконечности Кореи и Квельпарта и провалившейся попытке прорыва на Цусиму, затем предложения о развитии крейсерской войны в виде рейда к Окинаве и далее к Шанхаю.

Все решения, принятые командиром «Авроры», одобрили, попеняв за пострадавших при слишком рискованной бункеровке матросов и испорченные трехдюймовки, но решение принимать уголь безотлагательно при сложившихся обстоятельствах все же признали верным. Только вот задачи Егорьеву поставили другие, так что от рейда ему пришлось отказаться.

Сам план движения всем скопом к островам Рюкю для пополнения запасов, с отправкой вперед разведки, предложенный капитанами угольщиков и командиром «Авроры», был одобрен. С той лишь разницей, что целью разведки теперь однозначно становился рейд Наха, единственное подходящее место на всем архипелаге для бункеровки целого флота. Учитывая, что телеграфное сообщение Окинавы с Японией или с любой другой «большой землей» после предыдущего нашего посещения еще вряд ли налажено, скрыть появление у этих берегов нашей эскадры можно было просто, предварительно перехватив суда, уже находящиеся там или поблизости.

Исходя из этого, решили вовсе не отправлять тихоходный пароход. А «Аврору» – далеко не лучшего ходока, к тому же имевшую крайне ограниченный запас угля и не закончившую работы по механической части, – заменили «Богатырем», способным без переборки машин провести полноценную разведку, догнать и утопить любого соглядатая или оторваться от преследования в случае возникновения такой необходимости.

Угля на этом крейсере, единственном из всех, гарантированно хватало даже для последующего возвращения на Цусиму без промежуточной бункеровки. Превосходство германского качества в постройке судов в сравнении с отечественным было просто обидно вопиющим. Впрочем, у него в недавнем прошлом был долгий ремонт в доке, а у всех остальных переход через полмира с последующим поспешным восстановлением боеспособности, так что сравнение было не совсем объективным.

Определившись с ближайшими планами, штаб Рожественского затребовал точных данных о техническом состоянии кораблей и имеющихся запасах. Времени для этого дали до утра, распустив командиров по домам. Спустя всего полчаса после начала совещания было приказано идти на запад, к Окинаве. Шлюпки с офицерами расходились по своим кораблям. С флагмана постоянно шли семафоры, подчиняясь которым флот перестраивался в новый ордер, готовясь к продолжению плавания.

Едва Егорьев и его старший офицер вернулись на свой крейсер, по всем его палубам прокатилось многоголосое «Ура». Его было слышно со всех кораблей. Сразу с нескольких мест на палубе и мостиках «Авроры» замелькали сигнальные флаги и просто бескозырки, разносящие семафором радостную весть об успехе осакского дела по всему флотскому обозу. Чуть позже, словно опомнившись, от имени наместника с «Орла» передали подтверждение матросского семафора, а также, что отряд Небогатова отправлен в рейд вдоль тихоокеанского побережья Японии громить судоходство. Потерь в корабельном составе нет. Адмирал изъявляет свое удовольствие и поздравляет экипажи с новой победой русского оружия.

Семафоры читали на всех судах и кораблях, где тоже далеко не каждый знал, куда и зачем ушли старые броненосцы с транспортами и двумя самыми слабыми крейсерами. Так что скоро это «ура» гремело уже на всех кораблях. Силясь перекрыть его, вызванный наверх корабельный оркестр «Авроры» ударил торжественный марш, а пароходы сигналили гудками и сиренами. В общем, финал встречи получился очень эмоциональным и естественным образом перешел в праздничный фуршет, правда, короткий, без размаха. Ибо не время еще! Все работы отменили до утра.

С рассветом, воспользовавшись сравнительно тихой для этих мест погодой, организовали перевозку экипажей трофейных и потопленных судов на готовящийся покинуть эскадру почти пустой «Китай», чтобы высадить их всех в Сайгоне и не засветить угольную стоянку на островах Рюкю. Шлюпки с людьми подходили к пароходу с подветренного борта и высаживали пассажиров под прикрытием корпусов других кораблей и транспорта, так что их било о корпус не слишком сильно, и обошлось без происшествий.

Решив вопрос с нейтралами, окончательно оформили боевым приказом разведывательный рейд «Богатыря», незамедлительно покинувшего флот. Отправив его к Окинаве, Рожественский остался с тремя крейсерами. Но по-настоящему боеспособным из них был только один. После ухода разведки получалось, что с окончанием послепоходового обслуживания машин, то есть уже через несколько часов, «Аврора» становилась единственным крейсером при эскадре, пригодным к несению дозорной службы и ближней разведки, снабженным всем необходимым для этого.

Старичок «Донской» остро нуждался в обслуживании машин и не мог дать более девяти узлов хода. «Светлана» имела отказавшую донку во второй кочегарке, неисправные котельные вентиляторы в первой и угля только на переход до Окинавы на экономическом ходу. Исходя из этого, крейсеру капитана первого ранга Егорьева предстояло взять на себя обязанности по несению дозора вокруг всего временно ограниченно боеспособного соединения.

Другим важным пунктом, который обсуждался на возобновившемся собрании, был вопрос восстановления боеспособности флота после напряженного плавания и боев последних дней. Поскольку всем кораблям требовался ремонт машин и котлов, на броненосцах и оставшихся крейсерах было решено держать в рабочем состоянии по одной кочегарке и одному машинному отделению, пока механики перебирали все остальное.

Малые броненосцы вообще готовились тянуть на буксирах за пароходами с полностью холодными и временами частично разобранными механизмами. В действии на них оставалось только вспомогательное оборудование и необходимые для их работы котлы, сменяемые по мере необходимости. Ремонт предстояло вести круглые сутки вахтами по двенадцать часов.

Но, как вскоре стало ясно, только переборкой, притиркой и заменой прокладок между ослабшими фланцами решить все технические проблемы было невозможно. Только что мало-мальски восстановленные во Владивостоке главные механизмы броненосцев береговой обороны начинали явно сдавать. Срочно нужен был базовый ремонт. Хотя бы для этой части эскадры. Минимум на несколько суток.

Третьим вопросом был «Де-Грасс». Несчастный француз уже третьи сутки шел с эскадрой в противоположном от порта своего назначения направлении. Но отпускать его все еще было нельзя. Решили выкупить у капитана, являвшегося одновременно и владельцем судна, его пароход, вместе с грузом, а французскую команду также отправить на «Китае» в Сайгон.

Однако столь крупной суммы на эскадре, естественно, не было, и окончательный расчет должен был произойти уже в Сайгоне по гарантийному письму с векселем, подписанному Рожественским. С письмом отправлялась и пояснительная записка для русского посланника в Сайгоне Х. П. Кристи и его непосредственного начальника действительного статского советника Клейменова, нашего генерального консула в Шанхае. В ней обосновывалась необходимость приобретения этого судна из соображений соблюдения секретности и международного права, вытекающая из сложившейся тактической обстановки.

Ни сам пароход, ни его груз не являлись значительной ценностью в военное время («Де-Грасс» был уже не новым, хотя все еще добротным и крепким судном), но дальнейшее удержание его с эскадрой грозило дипломатическими осложнениями и в перспективе гораздо большими убытками для казны, а особенно для международного престижа страны.

В пакете содержались также инструкции по формированию следующих угольных конвоев, с учетом полученного опыта. Категорически предписывалось и в дальнейшем использовать пароходы только российских пароходных компаний, с обязательным назначением шкипера, знакомого с местными условиями плавания. Отмечалось, что успех миссии первого угольного каравана явился, в большой мере, заслугой помощника начальника конвоя шкипера Воронцова, бывшего до войны капитаном парохода «Амур» общества «КВЖД».

Для расширения возможностей угольной станции на Окинаве или у любого другого из островов архипелага Нампо или Рюкю, или островов Бородино Ливену предписывалось озаботиться подбором и срочной отправкой в этот район нескольких неприметных пароходов под нейтральными флагами, приняв все меры для сохранения секретности[15]. Их можно будет использовать в дальнейшем в качестве разведывательных или посыльных судов для связи эскадры со следующими угольными караванами через несколько назначаемых точек рандеву с контрольными датами в пустынных районах архипелага.

Поскольку пригодность архипелага Рюкю для снабжения наших эскадр, в случае сохранения секретности относительно места и времени рандеву, была уже подтверждена, признавалось возможным обеспечение через стоянку в Наха или любую другую в этом районе не только углем и продовольствием, но и прочими видами снабжения, вплоть до боезапаса. Для этого предписывалось немедленно заняться перегрузкой боевых и прочих припасов со стоявших также в Сайгоне и зафрахтованных еще в 1904 году во Владивостоке английских пароходов «Карляйл» и «Бантанг» на любое из подходящих судов[16].

Особо отмечалось, что для надежного базирования на «кочующую» угольную станцию необходимо обязательное предварительное согласование по телеграфу или другим способом связи и непременная доразведка как самой стоянки, так и окрестностей непосредственно перед приходом конвоя, с последующей охраной или выносом дальних дозоров.

Как только в Сайгоне стало известно о захвате Рожественским Цусимы, по инициативе капитана первого ранга Ливена была произведена инвентаризация и проверка технического состояния груза боеприпасов «Карляйла» и «Бантанга». Все отчеты по ее итогам отправили с нарочными в штаб Тихоокеанского флота во Владивостоке, а также в Петербург.

Не дожидаясь ответа из столицы, сразу после получения распоряжения наместника в Сайгоне не далеко от территории нашего угольного склада уже во второй половине июня была организована артиллерийская мастерская. В ней с соблюдением мер конспирации полным ходом шло переснаряжение груза снарядов этих судов по инструкциям, полученным из Владивостока, с использованием доставленных в глубочайшей тайне взрывателей старых типов и пороха.

Далее на совещании было решено продолжить активные крейсерские операции в Тихом океане, что заметно повисит эффективность морской блокады, особенно после последнего рейда флота. О результатах действий Небогатова до сих пор сведений не имелось, но в том, что это также негативным образом скажется на японских морских перевозках, сомнений не было. Сейчас было важно сохранить давление на коммуникации, хотя бы даже простой демонстрацией флага у вражеского, а также китайского и корейского побережья. Конечно, подвоза всего необходимого морем это не прекратит, но гарантированно поднимет еще выше цену этих перевозок, что, учитывая и без того тяжелое финансовое положение Японской империи, явно будет нам на руку.

Для этого к проливам Кии и Бунго было решено отправить вспомогательный крейсер «Терек», а к Токийскому заливу – «Днепр». Им обоим, несмотря на ставшее вполне адекватным вооружение и обученные расчеты пушек, предписывалось не приближаться к районам, хорошо охраняемым японским флотом, и в бой без необходимости не вступать, чтобы как можно дольше сохранять в тайне свое перевооружение. А после тридцатого числа, объединившись, идти на Цусиму. В случае невозможности достижения Цусимы по каким-либо причинам предусматривался резервный маршрут отхода уже во Владивосток через пролив Цугару. Прорыв этим проливом в темное время суток двух больших быстроходных хорошо вооруженных кораблей единодушно признавался достаточно безопасным, учитывая предстоящее смещение центра оперативной активности обоих флотов к югу в ближайшее время.

От перевозки войск с отправляемых рейдеров были вынуждены отказаться, причем не столько из-за свежей погоды, сколько из-за невозможности разместить пехоту на уходящих на Цусиму кораблях. Места на «Корее» уже не было, а подселять пехоту в жилые палубы на броненосцах и крейсерах, стесняя их экипажи, было неразумно. Людям там и так доставалось, и лишать их нормального отдыха никто не решился.

Оба рейдера так и ушли в новый поход с заполненными «махрой» палубами первого и второго класса. В эмигрантских помещениях складировали оставшееся тяжелое вооружение и амуницию. Этот неуклюжий экспромт, тем не менее, решили использовать для пользы дела.

Кто-то из штаба предложил продемонстрировать забитый войсками вспомогательный крейсер любому нейтралу, направлявшемуся в Японию. Пусть потом в Токио гадают, где эти войска будут высаживать, и какими силами флота эту высадку прикроют. Ведь никому в голову не придет, что в военное время простая солдатня без определенной цели путешествует по океану в каютах первого и второго класса просто потому, что у флотского начальства изменились планы и не подвернулось оказии доставить их туда, откуда взяли.

С пароходов-крейсеров свезли только тралы для эсминцев, передав их на «Корею». При этом один комплект потеряли. Из-за волнения моря катер, буксировавший его, не смог вытянуть против зыби и ветра, и тросы с поплавками начало сносить под корму транспорта, прямо к работающему винту. К счастью, верхняя вахта на пароходе не спала и машину застопорили. Но с катера уже дали длинную очередь, сразу на пол-ленты по поплавкам, утопив снасть в океане. Сделав выводы из происшествия, остальные комплекты таскали уже парами катеров.

После окончания совещания капитаны второго ранга Скальский и Панферов получили боевые приказы и специальные инструкции, после чего отбыли на свои корабли. Сразу после этого оба вспомогательных крейсера развернулись на север и северо-восток и, дав четырнадцатиузловой ход, скрылись за горизонтом, а командующий отправился на «Де-Грасс» для переговоров.

Уже к вечеру удалось соблюсти все политесы и договориться, причем наш переход в западном направлении, до отделения «Китая», французу преподнесли как обеспечивающий безопасность возвращающегося угольного парохода. Все остальные суда якобы далее пойдут прямо на Цусиму, где будет бой, потому от иностранных моряков и спешат избавиться, чтобы не подвергать их гораздо большему риску, чем короткая прогулка на шлюпке до отходящего в безопасные воды парохода. Цену изначально французы, конечно, загнули неимоверную, но в конце концов, учитывая «затраты на обеспечение безопасности», ее удалось уменьшить более чем в два раза, приблизив к рыночной.

Союзники переехали на «Китай» этим же вечером, предварительно убедившись, что перевозка остальных призовых экипажей прошла успешно. Сразу после этого так и не разгруженный до конца транспорт поднял сигнал «Желаю счастливого плавания!», дал полный ход и к наступлению темноты далеко обогнал едва ковыляющую эскадру. Как только «Китай» скрылся из вида, выслали в разведку «Богатыря». Остальная эскадра продолжала неспешное продвижение в том же направлении. Океан был совершенно пуст. Ни отправленный в разведку крейсер, ни основная часть эскадры так ни с кем и не встретились.

Достигнув южной оконечности Окинавы вскоре после полуночи, Добротворский осторожно обогнул остров с запада, начав осмотр рейда Наха еще в темноте. Маяк горел, но никаких огней в гавани видно не было. Как и в прошлый раз, спустили катер и осмотрели бухту с него, не обнаружив там никого. Фонарем сообщили об этом на крейсер и получили приказ опросить местных. Крейсер пока держался на чистой воде, чтобы иметь свободу маневра в случае появления опасности.

Из опроса местного населения выяснилось, что японцы у Окинавы после нашего ухода не показывались, сосредоточившись, вероятно, на охране своих коммуникаций. Соответственно, телеграф все так же лежит в руинах, а замок пустует. Как только это все выяснили достоверно, попытались передать новости светограммой на «Богатырь», но из-за утренней дымки сигнал ратьера, а потом и катерного прожектора с крейсера не увидели. Тогда передачу повторили с маяка, сразу получив распоряжение готовиться к приему новых шлюпок. Добротворский немедленно распорядился дать условное радио на «Орел» и, приняв квитанцию, начал подготовку стоянки к приему флота.

На горе недалеко от замка снова организовали сигнальный пост, снабдив его гелиографом, ракетами и фонарями. После того, как ветер разогнал дымку, видимость стала очень хорошей, что обеспечивало обзор более чем на двадцать пять миль вокруг. Никаких дымов или парусов поблизости видно не было. Попытались снова нанять грузчиков для предстоящей масштабной бункеровки в селении, но филиппинцев там уже не было, а аборигены на работу не соглашались. Даже отказались помочь с перевозкой некоторых грузов с крейсера на берег. Хотя никаких враждебных действий не предпринимали. В конце концов, Добротворскому пришлось довольствоваться их лояльностью. В принципе, и этого было уже немало.

К вечеру 13 июля корабли Рожественского вошли на рейд Наха. Силами экипажа «Богатыря» к этому времени на пляже разбили временный лагерь с палатками, охраной и кухней, куда начали свозить всех, свободных от вахты. А на кораблях на ночь все работы прекратили. За двое прошедших суток успели более-менее перебрать машины и котлы, вспомогательные механизмы, паропроводы и запорную арматуру. Так что в случае необходимости все могли дать ход не менее двенадцати узлов.

Чтобы быстрее восполнить запасы, бункеровка началась, едва обосновались в гавани. При этом грузили только пришвартованные к бортам пароходов корабли. Прибывшие с угольщиками малайцы-грузчики под присмотром вахтенных офицеров и минимально необходимых, сменяемых каждые четыре часа, бригад из экипажей сновали тут и там. Всем остальным приказали «ОТДЫХАТЬ!».

Местных привлечь к погрузке так и не удалось, даже обещанием оставить им в качестве вознаграждения несколько трофейных ботов и баркасов. Со слов старосты, опасались репрессий после ухода русских. Явно кто-то провел «разъяснительную работу». Даже рыбу соглашались продавать только из свежего улова и только у дальних островов, чтобы не было видно с берега. Видимо, в селении имелись японские агенты. Прямо об этом не говорил никто, но по некоторым полунамекам было понятно.

Несмотря на несколько напряженную атмосферу, палаточный лагерь на берегу быстро заполнили русские моряки и офицеры, получившие приказом командующего двое суток на отдых. Это было совершенно неожиданно для всех. Получить среди войны два дня на курорте! Правда, абсолютно забыть о службе возможности все же не было. Те, кто оставался на кораблях, сменялись вахтами, так же как и вооруженная охрана лагеря, усиливавшаяся в ночное время. И все же это был курорт!

Боевое дежурство вокруг рейда посменно несли эсминцы и наблюдатели на прибрежных высоких горах. На остальных кораблях пары не разводили, поддерживая в рабочем состоянии только пародинамо и станции беспроволочного телеграфа. Находясь менее чем в пятистах милях от Цусимы, на принадлежащих Японской империи землях, российский Тихоокеанский флот чувствовал себя в относительной безопасности.

Два месяца, прошедшие после Цусимского сражения, за которые была проведена большая аналитическая работа по обобщению боевого опыта, а также наработки, полученные от экипажей интернированных «Дианы», «Аскольда» и «Цесаревича», позволили достаточно хорошо изучить тактические и технические возможности японского флота, и миф о его непобедимости и вездесущности полностью улетучился.

Отпечатанные во Владивостоке в большой спешке брошюры, с разбором всех боевых эпизодов, разошлись среди офицеров молниеносно и были зачитаны до дыр. Теперь все знали, что японца бить можно, и не раз видели, как это бывает, так что излишней подозрительностью никто уже не страдал, что позволяло полноценно отдыхать, когда это позволяла обстановка.

Правда, начала проявляться другая сторона такой информированности. Были отмечены случаи, когда эта уверенность переходила в беспечность, с малейшими проявлениями которой боролись беспощадно. Никакого шапкозакидательства сейчас русский флот себе позволить не мог. Одна ошибка могла свести на нет все последние успехи, поэтому цена каждого принимаемого решения была неимоверно высока.

«Расслабон» у берега японского, хоть и глубоко провинциального, острова беспечностью не был. Экипажам, измотанным до предела за последние три недели, был просто жизненно необходим хотя бы краткий, но полноценный отдых. Элементарные расчеты показывали, что, находясь теоретически в полностью не боеспособном состоянии у Окинавы, с одним только дозорным истребителем в море и наблюдательным постом на горе, времени для разведения паров дежурной сменой кочегаров и возвращения на корабли всех остальных будет достаточно. Правда, при условиях видимости до горизонта, что и имело место быть в данный момент.

В случае появления даже одиночного дымка, которым вполне мог оказаться японский разведчик, до его приближения к рейду на приемлемое для наблюдения расстояние пройдет не менее полутора часов, чего вполне достаточно для введения в действие современных котлов. А уж на ходу японцам нас теперь ни за что не взять.

К тому же от обнаружения разведчика до появления значительных сил флота противника должно было пройти какое-то время, за которое разведчик будет наверняка уничтожен или отогнан, не выполнив своей главной задачи. А наш флот успеет уклониться от боя или примет его в удобной для себя позиции.

Поздно вечером 15 июля к борту «Безупречного», бывшего в дозоре в тот день и державшегося в десяти милях от порта, подошла рыбацкая лодка, с которой передали сумку с бумагами на японском языке. Бумаги и сама сумка сильно пострадали от воды. Передавшие ее рыбаки жестами и прочими средствами объяснили, что нашли это в море у перевернувшейся лодки. Но судя по тому, что двое рыбаков носили свежие повязки на еще кровящих ранах, было похоже, что перевернулась та лодка не от волн.

Раненым оказали помощь, обменяв сумку на три мешка муки, кусок парусины, пенковый трос, гвозди и набор плотницкого инструмента, после чего по радио вызвали из порта связной катер, с которым отправили добычу в штаб. Лодку предлагали отбуксировать до берега, но рыбаки отказались.

Когда бумаги перевели, они оказались рапортом местного милицейского начальника о пребывании русских на Окинаве, измене и соучастии жителей селения Сюри русской временной оккупации. Указывались места для удобной скрытной высадки людей недалеко от порта. К рапорту прилагался список изменников. Этот список передали в совет старейшин, посоветовав тайно увести этих людей и их семьи из города.

К этому времени экипажи уже возвращались на свои корабли. На них шла приборка. Угольные ямы были засыпаны, кладовые заполнены, а эсминцы традиционно имели в перегруз по двадцать три – двадцать пять тонн. Трюмы всех пароходов-снабженцев полностью опустели, и теперь они собирались назад, в Сайгон. Грузчики, получившие солидные премии за расторопность из судовых касс флота, отдыхали и отъедались, в предвкушении скорого возвращения домой и окончательного расчета.

То, что не поместилось в ямах и кладовых боевых кораблей, забрала «Корея», также отправлявшаяся с флотом на Цусиму или дальше – как повезет. На разгруженные снабженцы перевезли мешки с почтой экипажей, а также залитые сургучом и оснащенные балластом мешки штабной корреспонденции и тяжело раненных моряков и солдат, для скорейшей доставки в госпиталь. Поскольку дальнейший путь эскадры никто предсказать сейчас не мог, их было решено отправить в Сайгон, на попечение светлейшего князя Ливена и французских колониальных властей.

Наиболее значимую убыль в людях среди всех кораблей имел крейсер «Светлана». Эти потери были преимущественно результатом безрассудных лобовых атак его десантной ротой японских позиций в осакском арсенале. Экипаж крейсера пополнили за счет остальных экипажей. «Де-Грасс» дальше должны были вести моряки с угольщиков. Тихоходный француз отправлялся во Владивосток вокруг Японии самостоятельно, чтобы не связывать собой эскадру, выход которой назначили на утро 16 июля.

Пароход благополучно добрался до пункта назначения, где и избавился от своего груза. Вскоре после войны во Владивостоке была построена фабрика, оснащенная доставленными им станками. Назвали ее «Рожественской». Спустя много лет она трансформировалась в «Рождественскую», и уже никто не помнил, то ли потому, что открыли перед Рождеством, то ли еще почему.

С рассветом начали вытягиваться из гавани. Волнение не превышало трех баллов при ветре в четыре. Сразу строились в боевой порядок. Все корабли шли своим ходом. Крейсера быстро выдвигались вперед, образуя завесу, развернутую в ширину на шестнадцать миль в пятнадцати милях впереди эскадры. Истребители держались по одному на флангах в пяти милях от броненосцев, а «Безупречный» в качестве репетичного корабля между крейсерами и главными силами. Радио не пользовались.

Несмотря на обширную площадь моря, на которой развернулась теперь эскадра, никаких контактов пока не было. Небольшие парусные джонки местных рыбаков, конечно, встречались, но любопытства не проявляли и обходили колонны больших кораблей стороной. Шли экономическим ходом на север. Планировалось, достигнув путей, идущих от Шанхая вокруг Кореи и южной оконечности Кюсю в порты тихоокеанского побережья Японии, провести активный поиск японских транспортов и иностранных контрабандистов в течение следующего дня.

Это была задача номер один. Имевшихся сил было достаточно для быстрого подавления охраны конвоя, если он попадется на пути, и уничтожения значительного числа транспортов из его состава. После чего, уточнив ситуацию на Цусиме и в проливах вокруг нее, предполагалось прорываться туда или сразу во Владивосток, пройдя восточным проходом безопасными глубинами.

О местонахождении японского флота никаких данных по-прежнему не имелось, так же как и о результатах действий Небогатова, поэтому вероятность серьезного столкновения с противником оставалась очень большой. Эскадра Рожественского имела вполне отдохнувшие экипажи и боеспособные корабли, так что такая перспектива никого не пугала. Несколько напрягал далеко не полный боекомплект, но считалось, что имеющихся снарядов вполне достаточно для решительного боя.

Утром 17 июля главные силы русского Тихоокеанского флота оказались буквально на пороге основных судоходных путей Японской империи. Чуть дальше к северу от русской разведки пролегали маршруты пароходов, шедших из Европы, Азии и Индо-Китая в главные японские порты тихоокеанского побережья. Сразу за ними не менее важная судоходная трасса из Шанхая в те же порты Японии. Причем, по прикидкам штабных аналитиков, обе эти «морские дороги» были сейчас загружены сильнее обычного больше чем в три раза, поскольку после блокирования Симоносекского пролива весь грузопоток должен идти южнее Кюсю. А еще дальше к северу, буквально смыкаясь с путями ввоза всего необходимого для воюющей страны сынов Ямато из Европы, располагались главнейшие маршруты снабжения японских армий в Маньчжурии.

Вполне естественно, что эта важнейшая для островной империи артерия должна была иметь достаточно серьезную защиту. Вероятно, для обеспечения ее безопасности японцы стянули к ней все свои наличные морские силы, даже оставив без ответа наш визит на Окинаву.

Рожественский ожидал активной и быстрой реакции на появление здесь наших кораблей и потому, еще до рассвета, выслал все крейсера вперед на максимальной скорости в широком веере. Так они могли захватить гораздо большую площадь и, ударив одновременно на широком фронте, иметь больше шансов на успех до появления крупных сил противника.

Предполагалось, что параллельно с уничтожением судоходства отдалившиеся друг от друга на пятнадцать миль крейсера все же смогут обеспечить вполне приемлемую разведку для главных сил, хотя нарушение радиосвязи при ожидавшейся высокой плотности японских дозоров на южных направлениях считалось вполне вероятным. Для передачи сообщений планировалось использовать эсминцы.

Все это подтвердилось уже в первой половине дня. Сначала крейсера с ходу и почти без сопротивления форсировали очень плотную линию патрульных судов, располагавшуюся, как позже показали захваченные пленные, от залива Кагосима на запад, вплоть до подходов к Шанхаю. При этом русские бронепалубники были обнаружены сразу четырьмя дозорными пароходами. Прежде чем их потопили, как минимум два из них отправили телеграммы открытым текстом, сообщив курс и численность нашей разведки. Из-за большой дальности обнаружения помешать передаче не удалось. Однако вопреки ожиданиям организовать перехват обнаруженных крейсеров японцы так и не смогли.

Это позволило им, свободно действуя на полосе шириной более пятидесяти миль, беспрепятственно потопить в течение дня пять пароходов от 1500 до 3000 тонн вместимости с армейским снабжением, шедших из японских портов. Еще два «Мару», возвращавшихся в Японию с продовольственными грузами из Кореи и Китая, также пошли ко дну.

Кроме того, «Богатырь», «Аврора» и «Светлана» успели досмотреть четыре иностранных судна, одно из которых также потопили из-за контрабандного груза. Шедшие в балласте одной колонной в юго-западном направлении два датских, три норвежских и один немецкий пароходы даже не останавливали из-за нехватки времени. Слишком много целей было на горизонте.

Причем к началу второй половины дня с находившейся на восточном фланге «Авроры» многократно видели дымы спешно уходивших к японским берегам отдельных судов и даже групп транспортов, в то время как все передвижения в западном направлении прекратились. Остальные наши крейсера в центральной и западной части завесы после полудня никого не встречали. Постоянно принимались японские телеграммы, передававшиеся без кода, с распоряжениями вернуть все ушедшие в море суда в ближайшие порты.

Вторжение крейсеров быстро образовало полосу пустого моря, в которую незамеченными втянулись оба броненосных отряда и охранявшие их истребители. Поскольку крейсера постоянно передавали по радио все о своих передвижениях и судах противника, командующий спокойно мог отслеживать ситуацию, оставаясь с главными силами в «тени».

Когда рейд явно стал превращаться в совершенно безнаказанную охоту за всем, что попадало на глаза, на флагмане начали беспокоиться. Несмотря на вопли о помощи по радио с нескольких судов, японский флот не спешил появляться. На станциях беспроволочного телеграфа дежурили самые опытные минеры, новый японский телеграфный код к этому времени перевели, размножили и спешно изучали. Но никаких признаков переговоров между отрядами боевых кораблей не слышали. Принимались только телеграммы седьмого боевого отряда адмирала Ямада, занятого отловом своих пароходов и загоном их в безопасные гавани.

Это могло означать либо отсутствие в округе крупных сил противника, способных противодействовать всего трем крейсерам первого ранга, либо что нас заманивали в ловушку. В этот момент все в штабе, и не только, очень жалели об отсутствии аэростата.

Продолжая продвигаться на север, отправили далеко на фланги по истребителю, чтобы хоть как-то оградить себя от неожиданностей. А как только к вечеру, судя по радиоперехватам и полностью прекратившимся визуальным контактам, наметилось сворачивание всех судоходных маршрутов под японское побережье, ближе к защищенным стоянкам Сасебо и Нагасаки, Рожественский распорядился передать на крейсера приказ срочно вернуться к эскадре. Точку рандеву назначили уже на пути к западному берегу Кюсю.

Поскольку первоначальное направление нашего прорыва теперь обозначилось для противника достаточно четко, а броненосные отряды до сих пор не были им обнаружены, возможная засада могла быть только на севере. Поэтому резкое изменение курса давало шанс избежать нежелательного большого боя, позволяя в то же время атаковать скопления судов непосредственно в гаванях, где они попытаются укрыться, или на подходах к ним.

Одновременно отправили шифрованную телеграмму на Цусиму, с сообщением о результатах атаки Осакского залива, сохраняющейся неисправности телеграфной линии Формоза – Окинава – Нагасаки и о намерении атаковать западное побережье Кюсю и порт Нагасаки следующим утром. Также наместник запрашивал последние сводки об обстановке на театре боевых действий и отряде Небогатова.

До Цусимы было сравнительно недалеко, условия связи вполне удовлетворительные, несмотря на активное телеграфирование противника, так что отправлять повторно эту депешу не пришлось. Станция «Олега», уже отлаженная до безупречного состояния, позволяла поддерживать устойчивую двустороннюю связь с «Орлом» на таком расстоянии, так что вскоре из Озаки пришел ответ.

В нем сообщалось, что об отряде Небогатова до сих пор нет сведений. Известно только, что в ночь с 14 на 15 июля ему не удалось прорваться проливом Цугару, оказавшимся перекрытым всем японским флотом. Об этом известно от капитана второго ранга Андржиевского, чьи эсминцы в ту ночь смогли проскочить этим проливом и добрались до берегов Приморья сегодня утром. В рапорте Андржиевского сообщалось о трех японских броненосных крейсерах и двух бронепалубных, виденных у Хакотдате во время прорыва, а также о нескольких отрядах миноносцев. После этого японские легкие крейсера и истребители видели у залива Ольги и у мыса Крильон.

Несомненно, они стерегли там именно продвигавшегося на север Небогатова, явно не зная о том, что это только небольшой отвлекающий отряд. Судя по всему, именно этим объясняется неспособность противника остановить наше продвижение на север через японские коммуникации и столь оживленное судоходство на них. Нас просто ждали совсем не здесь! В любом другом случае японцы не оставили бы совсем без прикрытия с юга свои главные транспортные пути южнее Цусимы.

Из Озаки также сообщили, что по крайней мере часть японского флота и сейчас находится в северных водах. Их крейсера видели у Сахалина еще утром, о чем имеются самые свежие сведения из штаба флота, переданные Бирилевым на Цусиму только сегодня после полудня. В других районах Японского моря активности противника не отмечено. Новые набеги на наше побережье не распространились далее бухты Владимира и залива Ольги и не имели успеха.

Кроме того, пока Тихоокеанский флот хозяйничал у вражеских берегов, на Цусиму смог прорваться караван груженых пароходов, охраняемый «Нахимовым» и двумя миноносцами контр-адмирала Энквиста. Правда, один из трех пароходов наскочил на мину и едва дополз до Цусима-зунда, где и приткнулся к отмели, но судно и даже все грузы удалось спасти. Пострадавший транспорт сейчас готовят к обратному переходу, сооружая временную заделку пробоины, оказавшуюся над водой после его разгрузки.

Фраза о новых набегах встревожила всех в штабе, так что немедленно отправили запрос с уточнением. Только получив ответ на эту телеграмму, Рожественский узнал о японском нападении на Владивосток и залив Посьет 30 июня. Подробностей не было. Сообщалось лишь о полностью выгоревшем поселке Посьет и разрушениях в рабочих слободках Владивостока у «гнилого угла». От обстрелов погибло и ранено более полутора сотен человек. Почти все гражданские.

Эти новости укрепили штаб наместника в намерении атаковать западное побережье Кюсю. Правда, вводились жесткие ограничения по времени на всю операцию и лимит по расходу боекомплекта, с учетом возможного боя с Японским флотом на отходе. Зато теперь имелась возможность не только атаковать Нагасаки, но и провести разведку боем самого Сасебо, поскольку крупных сил японцев там сейчас тоже не было, а вот транспорты с грузами наверняка имелись. А еще были довольно свежие навигационные карты этих вод, с отмеченными стоянками судов, фарватерами и закрытыми для плавания районами.

Глава 6

Исходя из опыта действий Егорьева на этих же коммуникациях чуть более недели тому назад, также вызвавших поспешный отход большого числа груженых судов на восток, командующий рассчитывал, оперируя всеми имевшимися у него силами, с рассветом следующего дня накрыть многочисленные японские транспорты прямо в местах их стоянок. Для этого крейсера и истребители должны были совершить быстрый, как удар рапиры, рейд к Сасебо, где наверняка прятались японские и иностранные пароходы с военными грузами. А тем временем оба броненосных отряда атакуют форты и гавань Нагасаки. По данным разведки оборона Нагасаки основывалась на четырех береговых батареях, построенных совсем недавно на островах, лежащих севернее и восточнее входного фарватера, ведущего в бухту порта. Эти укрепления назывались крепостью Татибана.

Точных мест расположения японских фортов, естественно, известно не было, но зато знали наверняка, что тяжелая батарея там только одна, притом гаубичная, вооруженная изделиями осакского арсенала. Остальные могут быть вооружены пушками производства фирмы «Крупп» или «Шнейдер», не скорострельными, устаревших моделей.

Построить новые батареи с серьезным калибром японцы вряд ли успели. По планам усиления береговой обороны, Нагасаки, прикрытый всем флотом, стоящим в Сасебо, значился где-то в конце списка. Минных заграждений значительных площадей в этом районе интенсивного движения нейтральных судов, снабжавших Японскую империю всем жизненно необходимым, также не ставилось.

Вообще, атака этих двух крупных и довольно хорошо укрепленных портов эскадрой, измотанной боями и переходами, да еще и имеющей минимум снарядов в погребах, при взгляде со стороны, казалась чистой авантюрой. В принципе, только отсутствие флота противника в южных водах Японской империи в данный момент делало ее выполнимой, но даже и теперь, в случае получения серьезных повреждений хотя бы одним из атакующих кораблей, шансы избежать встречи с главными силами Японского флота становились исчезающе малыми. Учитывая это, заранее оговаривалось, что при потере возможности держать эскадренный ход пострадавший корабль отделяется от флота и в сопровождении «Кореи» отправляется на юг, к островам Рюкю. Там, по возможности, исправляет повреждения и пытается прорваться на Цусиму или во Владивосток. В самом крайнем случае уходит в Сайгон или любой другой нейтральный порт, но не китайский или английский.

Допускалась даже возможность интернирования, что в любом случае было лучше гибели корабля с экипажем в бою или потери боеспособности всей эскадры в попытке защитить подбитого собрата. Боя с японскими крупными силами нужно было по-прежнему всячески избегать, так как к стандартному списку сдерживающих факторов добавлялось еще и то, что боекомплектов на кораблях оставалось от 25 до 37 процентов, в зависимости от калибра. К тому же имелись повреждения от огня японских береговых батарей и броненосных крейсеров, накапливавшиеся в течение нескольких, крайне насыщенных событиями, недель.

Начало атаки наметили на семь часов утра, если погода не испортится. В последний момент наиболее медлительную, но хорошо вооруженную «Аврору» совместно со всеми боеспособными легкими силами Цусимской базы решено было использовать для прикрытия рискованного рейда «Богатыря» и «Светланы». Уступая этим двоим в скорости, «богиня» сдерживала бы их продвижение.

Крейсеру капитана первого ранга Егорьева ставилась другая задача. Ему предстояло, скрытно пройдя еще ночью западнее Готских островов, выйти к проливу Хирадо со стороны моря Дженкай-нада и держаться у северной оконечности острова Хирадо, ведя разведку подходов к Сасебо со стороны Симоносеки и из Японского моря, чтобы в случае появления противника выше пролива Хирадо своевременно предупредить Добротворского. Одновременно это должно было отвлечь силы обороны Сасебо от направления основной атаки.

Гарнизон Цусимских островов был извещен о предстоящей вылазке и готовился оказать посильную помощь. Одна или две подлодки со всеми номерными миноносцами к рассвету выдвигались на позиции в бухте Миура и у мыса Коозаки.

В возможности успешного дневного прорыва даже сравнительно тихоходного крейсера от пролива Хирадо в район, контролируемый нашими аэростатами, подлодками и миноносцами с Цусимы, сомнений не было. В случае жесткой блокады противником северных и северо-западных маршрутов отхода можно было вернуться к главным силам, просто форсировав пролив Хирадо. Днем перехватить даже одиночный крейсер первого ранга там сейчас просто некому.

После набега всем отрядам планировалось снова объединиться и организованно отойти на запад, не пытаясь прорываться к северу. Только с наступлением темноты предполагалось предпринять резкий бросок вдоль западного побережья Готских островов на северо-восток, к рассвету достигнув Окиносимы, чтобы миновать основные дозорные линии Цусимских проливов еще затемно. Затем двигаться во Владивосток либо мимо острова Дажелет, либо вдоль японского берега.

Промежуточной остановки на Цусиме теперь уже не планировалось, так как считалось слишком опасным приближаться к Цусима-зунду, что наглядно показал опыт конвоя, едва не потерявшего один из пароходов на минах, несмотря на сопровождение тральщиками на заключительном отрезке пути. К тому же там нас могут успеть перехватить все боеспособные силы японского флота.

Но для отвлечения внимания противника было приказано усиленно тралить фарватеры, ведущие к Цусима-зунду с юга и севера, и вести демонстрационную разведку. Распоряжение об этом отправили в Озаки с борта «Орла» поздно вечером.

* * *

Когда ближе к вечеру «Аврора», «Светлана» и «Богатырь» вернулись к своему флоту, медленно двигавшемуся на восток-северо-восток, воды между островами Гото и Квельпартом полностью опустели. Во второй половине дня крейсера видели только старый броненосец «Фусо» да две канонерки из его отряда. Но сближаться ни одна из сторон не стала, и контакт был потерян.

Несмотря на активный радиообмен противника, за весь день так и не было отмечено появления ни миноносцев, ни крупных сил флота. Хотя наши крейсера все это время держались в рамках довольно ограниченного района поиска, явно продвигаясь к Цусиме. Причем со стороны Сасебо, где должны были базироваться большие корабли японцев, никакого движения даже разведочных сил вообще не отмечалось, хотя в том направлении и ушло боле десятка пароходов и парусников. Все обнаруженные боевые корабли приходили с севера, словно они, до появления наших крейсеров, держались где-то у мыса Коозаки. Это косвенно подтверждало сведения, полученные из Озаки, о нахождении всех японских крейсеров в северных водах.

Получив боевой приказ и окончательно согласовав дальнейшие действия, пара крейсеров под флагом Добротворского, сопровождаемая тремя эсминцами Матусевича, принявшими на борт тралы, уложенные на палубах у минных аппаратов, отделилась от броненосцев за полчаса до заката, обогнав их на большом ходу и уйдя вперед на восток-северо-восток.

Миноносцы, укомплектованные как быстроходные тральщики, по сути, лишились своего главного оружия, но выходить в торпедные атаки пока не планировалось, а пробираться сквозь минированные воды отряду крейсеров, вполне возможно, придется.

Рожественский с главными силами двигался следом за ними, намереваясь на рассвете выйти к Нагасаки вдоль берега с северо-запада. Чтобы успеть, ход увеличили. Радио работало только на прием. Огни не включали. Не обученную хождению строем в полной темноте «Корею» еще в сумерках поставили в хвост общей колонны броненосцев.

«Аврора», ушедшая на север немного раньше, с наступлением полной темноты уже миновала японскую дозорную линию между южной оконечностью острова Фукуэ и Квельпартом. Державшийся здесь большой двухтрубный пароход, похоже, не заметил русского крейсера, проскользнувшего у него за кормой, хотя с «Авроры» его видели. Ночь была пасмурная, и луна пряталась за облаками. Справа, на фоне неба, едва угадывались контуры вулканических пиков на острове Фукуэ. Определившись по ним и другим береговым ориентирам, Егорьев двинулся на северо-восток, в назначенный район патрулирования.

Ход держали не более восьми узлов, чтобы не было видно пенной дорожки у носа и за кормой. Предосторожность оказалась не лишней. Через три часа у маяка Сиросе в тумане впереди по курсу обнаружили слабые проблески света. Объявили тревогу, предположив, что это снова японский дозор. Вскоре в более чистой восточной части горизонта удалось разглядеть удалявшийся на северо-запад небольшой пароход. Сам маяк еще не открылся из-за тумана. Судя по штурманским прокладкам, он должен был быть где-то справа на носовых румбах. Вероятно, именно с маяком и обменивался сигналами удаляющийся пароход.

Скоро все вокруг плотно закрыло мглой. Судя по промерам глубин, благополучно миновав так и не обнаруженный маяк на скале, а заодно и вторую дозорную линию, повернули почти строго на восток, к западному побережью острова Укишима. Небо на западе закрыло легкой дымкой и залило тьмой, а вершины гор острова на востоке уже наоборот начинали выделяться на фоне светлеющего горизонта. Это позволило уточнить свои координаты по характерным вершинам.

Почти сразу в том направлении, но дальше за островом, было обнаружено подозрительное мерцание, заметно озарявшее снизу пелену облаков, закрывавших небо, и напоминавшее сигнализацию при помощи азбуки Морзе. Определить расстояние до него было невозможно. Что-либо разобрать также не удалось, но что это было минимум дважды повторившееся одно и то же сообщение, сигнальщики были уверены. Случайные всполохи света так точно не повторяются. Спустя двадцать минут мерцание уже было не видно из-за большой дальности и начинающегося рассвета.

Когда достигли назначенного района патрулирования, совсем развиднелось. Но ввиду густого тумана, стоявшего под берегом, приближаться к входу в пролив не рискнули и начали курсировать недалеко от острова Икацуки, примерно в пяти милях юго-западнее намеченного сектора напротив входа в пролив Хирадо.

Почти сразу остановили два небольших парусных судна, приближавшиеся с северо-востока и державшиеся на чистой от тумана воде. Экипажи перехваченных судов приняли на борт, а их самих потопили артиллерией, громко обозначив свое присутствие. Японцы отреагировали немедленно, выпустив сигнальную ракету откуда-то с северного берега острова Хирадо.

Пленных японцев сразу начали опрашивать при помощи переводчиков. Но многого узнать не удалось. К всеобщему удовольствию, они подтвердили, что пролив Симоносеки стал непроходим для средних и больших судов. Все перевозки через него осуществляются теперь только малыми судами в большую воду с двумя промежуточными перегрузками, что сильно сдерживает грузопоток.

Несмотря на поднятую тревогу, небольшие шхуны продолжали попадаться. Когда в начале девятого получили приказ Добротворского на отход, потопили уже три такие посудины и даже один каботажный пароход. Не став задерживаться во вражеских водах, двинулись в обратный путь. Опрошенных японцев, к их большому удивлению, ссадили в трофейные шлюпки и отпустили. Никаких боевых кораблей, вопреки ожиданиям, не обнаружили.

После разворота на обратный курс снова направились к маяку Сиросе, обстреляв его по пути. Станция беспроволочного телеграфа крейсера в этот момент слышала разговор Добротворского с Цусимой, из которого узнали, что японцев вокруг островов тоже нет. Уходя вдоль островов на юго-запад, потопили еще две небольшие, вероятно рыбацкие шхуны, а уже после полудня благополучно встретились с остальными крейсерами и истребителями. Позже подошли и броненосцы от Нагасаки.

Пока «Аврора» уничтожала прибрежную мелочевку в море Дженкай-нада, Добротворский, за ночь скрытно подошел с юга к проливу Терасима. Еще накануне с наступлением ночи он достиг японского берега севернее Нагасаки. Определившись по открывшемуся мысу Миезаки, ограничивавшему с запада довольно большую бухту Мие, он приказал отправить миноносец для осмотра самой бухты.

Из-за шедшей с юго-запада волны, для которой она была совершенно открыта, вероятность того, что там могли скрываться пароходы, была небольшой. К тому же в самой бухте и на входе в нее имелись каменистые банки и отмели, что делало ее ночной осмотр даже миноносцем весьма рискованным. Об этом немедленно доложили начальнику отряда.

Однако он не был намерен отменять свой приказ. Тогда, со спокойствием фаталиста, вмешался Стемман. Отношения между начальником отряда и командиром крейсера с самого начала не сложились. Властная натура Добротворского пыталась подавить все вокруг. Но Александр Федорович, не пытаясь этому противодействовать, тем не менее, в случае несогласия с распоряжениями непосредственного начальства никогда не отмалчивался. Вызываемые этим вспышки гнева разбивались о спокойный практицизм и немецкую педантичность капитана первого ранга, закаленные недавней аварией. Вот и теперь он высказал сомнения в целесообразности этого осмотра и потери не менее часа времени, из-за чего можно не успеть затемно добраться до Терасимы.

Это снова вызвало явное неудовольствие начальника отряда, но после недолгих раздумий он все же скомандовал немедленно поворачивать на северо-запад. Оставив буруны рифа Миезаки справа по борту, отряд осторожно продвигался в сторону Сасебо, прижимаясь к берегу. Впереди держались эсминцы, постоянно промерявшие глубины. Стычек с противником не было.

С «Богатыря», шедшего сразу за миноносцами, видели слева по борту большой пароход, удалявшийся от крейсеров. Со «Светланы», державшейся всего в двух кабельтовых позади, его не разглядели вообще. Судя по всему, это было дозорное судно, державшееся дальше от берега, благодаря чему с ним и удалось разминуться. Никаких признаков тревоги оно не показало. Ракетами не сигнализировало, радио молчало.

Вскоре с носовых румбов левого борта показался еще один пароход, прошедший встречным курсом примерно в полутора милях левее. Наши крейсера на фоне темного берега, видимо, были незаметны для японских дозоров, оказавшихся неожиданно плотными. Спасало и то, что погода была пасмурная, а отряд шел не быстро, так что форштевни резали воду без пены. Справа у кромки воды иногда удавалось разглядеть слабые огни. Скорее всего – рыбацкие деревни. Берег в этих местах заселен плотно.

Периодически перехватывали японские кодированные телеграммы. Причем сигнал был очень сильный, что говорило о близости передатчиков, их отправлявших. Однако все депеши были короткими и редкими, что никак не походило на объявление тревоги. Постепенно сигналы обнаруживших себя станций начали слабеть, а признаков беспокойства, вызванного пройденными дозорами, все не было. На основании этого решили, что линия патрульных судов благополучно форсирована, и можно продолжать движение.

Но впереди лежали острова Матсусима, Икисима и еще несколько более мелких, которые придется обходить с запада, поскольку в узких проливах между ними отряд мог легко выскочить на камни. К тому же в узостях его сразу заметят с сигнальных постов. Нужно было удаляться от побережья. Это позволяло к тому же увеличить ход, уйдя с малых глубин.

Вскоре справа по борту удалось опознать характерный конус горы Широяма и расколотую белую гору мыса под ней у входа в бухту. По трофейным картам дальше впереди были рифы, отходящие от берега почти на полмили, а следом за ними и острова. Головной «Богатырь» положил лево руля, ложась на западный курс. Следом отвернула и «Светлана». Поскольку сигналов не давали, эсминцы на время пропали из вида где-то в темноте под берегом, но быстро догнали отряд. Сигнальные вахты на них были вышколены безупречно и маневр флагмана не пропустили.

Обогнув Кашикисиму, окруженный белой пеной прибоя отходящий к северо-западу от нее риф и плоский скалистый островок, на котором разглядели не работающий маяк, легли на северо-восточный курс, ведущий в пролив Тера. Все на верхних боевых постах всматривались в темноту вокруг, но ничего не видели. Из радиорубки доложили, что совсем рядом работает японская станция беспроволочного телеграфа, но депеша и, видимо, ответ на нее с другой станции были короткими. Хотя их и разобрали, смысла этого набора слов понять не удалось. Никаких других сигналов не было. Открывшийся на носовых румбах правого борта западный берег Матсусимы, частично скрытый легкой дымкой, тоже не выказывал никаких признаков тревоги.

Вероятно, это снова был обмен позывными. Решили двигаться дальше прежним северо-восточным курсом. Вскоре обнаружили далеко впереди всполохи света, хорошо видимые с марсов поверх слоя появившегося предутреннего тумана, стелившегося над водой. Периодическое перемигивание на нижней кромке облаков имело явно искусственное происхождение и, вероятно, было каким-то сигналом. Почти сразу оно повторилось, но вокруг крейсеров и эсминцев по-прежнему все было тихо.

Уже после войны стало известно, что дозорный вспомогательный крейсер «Дзинсен-Мару» обнаружил русские корабли, направлявшиеся к Сасебо южнее острова Какиноура, о чем тут же сообщил по радио условной фразой. Главнокомандующий морского района вице-адмирал Самадзима ждал появления противника еще со вчерашнего вечера и постоянно находился в штабе. Получив сообщение, он распорядился отправить в ответ только квитанцию о получении и приказ для дозорных судов: «Не пользоваться больше радио!», также условной фразой.

Для русских уже была подготовлена ловушка, в которой задействовали все скудные силы базы Сасебо, оставшиеся после ухода флота сначала в Корею, а затем и на север. Противника планировалось загнать минными атаками на каменистые банки, расположенные как раз в удобных для обстрела батарей местах, которые сейчас совершенно скрыло, благодаря приливу, и расстрелять крепостной артиллерией.

В Сасебо объявили боевую тревогу, начали развертывание дополнительных дозоров, а все сигнальные посты, суда и дозорные силы у островов Куро и Хирадо, севернее и западнее Сасебо предупредили о появлении русских сигнализацией прожектором по облакам. В штабах морского района Сасебо и крепости Сасебо были уверены, что этот порт станет следующей целью русского флота. Но никто не мог предположить, что у русских есть подробные навигационные карты.

Поэтому японцам не пришло в голову, что, решившись атаковать хорошо защищенную базу, русские рискнут залезть в узкий пролив Терасима, лишая себя маневра. Все дополнительные дозоры и заслоны, призванные нащупать приближающегося врага и навести на него ударные силы, разворачивались западнее Какиноуры и не обнаружили противника до тех пор, пока не начался обстрел пароходных стоянок. В результате приготовившиеся атаковать миноносцы оказались не там где надо и опоздали.

Крейсера и истребители Добротворского приближались к южной оконечности острова Какиноура, держась примерно середины южного устья пролива Тера, сужающегося дальше к северу всего до нескольких кабельтовых. Не видя берегов, ориентировались по глубине, постоянно бросая лоты.

Поскольку здесь считалось вероятным наличие минных заграждений, легли в дрейф, чтобы державшиеся в голове колонны эсминцы завели тралы. По всем кораблям передали приказ всемерно усилить наблюдение и двинулись в узость между полуостровом Носисоноги и островами Какиноура и Осима, продолжая промер глубин.

Светало. Туман начал быстро густеть. С рассветом, как и рассчитывали, оказались в самой узкой части пролива, обнаружив слева по борту небольшой остров Тера, а за ним едва проглядывающее во мгле восточное побережье Осимы, уже освещенное солнцем. Все было тихо.

Продолжая движение за тралами, благополучно миновали островок Тера. Тут с горы Шимодаке, на северной оконечности Осимы замигал прожектор, и сразу взлетело несколько сигнальных ракет. Одновременно справа по борту обнаружили три больших парохода, почти полностью скрытых туманом.

Они стояли на якорях под самым берегом и не несли никаких огней. По ним немедленно открыли огонь. Но из-за неважной видимости, являвшейся следствием раннего часа, цели быстро потеряли из вида, фактически не наблюдая результатов своей стрельбы. Обстрел прекратили. Ответного огня не было. Прожектор на горе тоже погас.

На выходе из пролива видимость резко улучшилась. Почти сразу прямо по курсу, у входа в бухту Омодака, была обнаружена большая стоянка паровых и парусных судов, по которой снова начали стрелять. Но с берега восточнее бухты незамедлительно ответило несколько батарей, к которым быстро присоединились пушки на мысе Кого, а с севера показались миноносцы. Они явно поджидали русских здесь и уже выходили в атаку. Сначала обнаружили два, а потом еще три или четыре. Их низкие силуэты были едва различимы в дымке, поэтому опознать противника не удавалось. Они сигнализировали прожектором кому-то не видимому для наших кораблей, на западе. Оттуда им отвечали световыми сигналами.

Угодив под плотный огонь из орудий всех калибров и имея угрозу минной атаки с носовых курсовых углов с охватом флангов, Добротворский приказал рубить тросы тралов и отходить большим ходом на запад. Истребителям держаться правее крейсеров. На эсминцы возлагалась обязанность охраны от возможных внезапных выпадов противника.

Сразу передали кодовую телеграмму «Авроре» с приказом на отход. Однако ответа не было, а отправить повторную депешу не успели из-за начавшихся помех. Отвернув к западу, крейсера начали резко маневрировать, прижимаясь ближе к северному берегу Осимы, чтобы не вылететь на камни банки Араидаси, пока не видимой где-то справа в стелющейся над самой водой дымке.

Курс проложили, ориентируясь по трофейной карте, на которой указывались приличные глубины на этом маршруте отхода. Хорошо видимый берег слева позволял уверенно держать курс, не опасаясь подводных препятствий. Вскоре из-за Осимы показался островок Ката. Крейсера тут же повернули в пролив между ним и западным берегом Осимы. Это окончательно вывело их из-под обстрела пушек с мыса Кого и от бухты Омодака. Вспышки выстрелов с батарей еще были видны какое-то время, но прицельной эту стрельбу в туман назвать было уже никак нельзя. На обстрел не отвечали, но орудия держали в готовности, в любой момент ожидая появления новых групп миноносцев.

Тем временем миноносцы, атаковавшие с северных румбов, из-за огня своих батарей вынужденные огибать каменистую отмель Араидаси с севера, а потом с запада, не смогли приблизиться и вскоре пропали из вида где-то справа по корме. Поскольку явной угрозы атаки в данный момент не было, на отходе попытались возобновить обстрел стоянки транспортов, уже почти невидимой в дымке, заметно уплотнявшейся в сторону берега.

Но резкие уходы от накрытий постоянно сбивали пристрелку. Избежать повреждений считалось гораздо более важным, чем закатать пару снарядов в очередной пароход, и стрельбу быстро задробили. Берег Осимы был совсем близко слева по борту. Там, среди изъеденных ветром и эрозией красивых скал, поросших соснами, обнаружили позиции двух новых, еще только строящихся батарей. Они выделялись на северном и северо-западном склонах горы Шимодаке. Их площадки были очищены от леса, и начатые орудийные дворики хорошо просматривались с воды. С мостиков «Богатыря» и «Светланы» даже без биноклей насчитали по шесть почти готовых позиций на каждой из батарей. Причем одно орудие, судя по щиту, длине и профилю ствола, скорострельная шестидюймовка Армстронга, уже стояло на фундаменте.

У самого выхода из пролива разглядели небольшую пристань, уже почти скрывшуюся за скалами, возле которой стояла угловатая баржа, а на самой пристани и возле нее повозки, вероятно обеспечивавшие снабжение строившихся укреплений. По ним дали несколько залпов из трехдюймовок вперемешку с обычными снарядами и шрапнелью с трубкой, выставленной на картечь. Но результатов снова не видели, поскольку цель почти сразу закрыло дымом сгоревшего пороха от сработавших с явным недолетом шрапнелей.

В этот момент со стороны входа в Сасебскую бухту показались дымы нескольких приближавшихся крупных паровых судов, еще скрытых мглой. Кроме того, японские миноносцы, пропавшие было из вида, появились снова и даже начали нагонять крейсера с кормовых углов правого борта.

В таких условиях, несмотря на то что ни одного судна так потопить и не удалось, Добротворский решил не рисковать и отходить полным ходом на юго-запад вдоль самого берега, продолжая разведку побережья Осимы и Какиноуры. Так было меньше шансов выскочить на мины оборонительных японских заграждений, вряд ли начинавшихся у самых скал.

О том, что с началом боевых действий японцами минировались подходы к их главным базам, было известно давно. Но где ставили мины, сведений не было, только карта с «Малазиен». Но она могла уже устареть. К тому же на ней не были отмечены никакие заграждения, только маяки и навигационные знаки у входа в залив да несколько районов, просто запрещенных для плавания без лоцмана.

На западной оконечности Какиноуры вскоре были обнаружены еще две площадки под батареи. Их выдавали хорошо заметные, еще не законченные вырубки на склонах. Обо всем, что видели, хотели отправить телеграмму командующему, но передачу немедленно забили японцы, так что доложить о результатах рейда удалось лишь после восьми утра, когда почти вышли к точке, где расстались с броненосцами, отогнав попутно к северу два дозорных парохода. Вероятно, это были те самые суда, что видели ночью. Причем все это время японские миноносцы висели на хвосте, а за ними прилично дымил еще кто-то, не видимый за горизонтом.

Как только исчезли помехи, связались с «Авророй». Выяснилось, что Егорьев все еще маневрировал у северного устья Хирагского пролива, уничтожая мелкий прибрежный каботаж. Телеграммы с приказом о прекращении поиска на крейсере не получали. Боевых кораблей противника не наблюдали. «Авроре» приказали немедленно отходить, после чего запросили обстановку с Цусимы.

Спустя полчаса был получен ответ, что вокруг Цусимских островов противника не видят, за исключением обычных дозоров у Цусима-зунда. Вероятно, большие японские крейсера все еще не вернулись от Цугару. Однако не исключалась возможность, что они могли пройти восточнее или западнее островов. Видимость не превышала пятнадцати – семнадцати миль, так что контролировать передвижения вдоль Корейского берега аэростаты из Озаки и Окочи сегодня не могли.

Покинув окрестности Сасебо, крейсера и миноносцы почти сразу повернули к Фукуэ, распугивая по пути многочисленные рыбацкие флотилии и загоняя под берег небольшие каботажные парусники с характерной японской оснасткой. Там планировалось встретиться с «Авророй» и, если представится возможность, провести поиск транспортов, возможно, скрывающихся в удобной бухте Томиэ. Главным преимуществом такой позиции было то, что, маневрируя в этом районе, можно было попутно с осмотром рейда своевременно обнаружить японцев, если они всем флотом уже движутся от Мозампо, и предупредить наши броненосные отряды, действующие у Нагасаки.

Справа проплывали один за другим гористые острова архипелага Гото. В многочисленных проливах между ними и укромных бухточках наверняка можно было кого-нибудь найти. Но, скорее всего, это будет обычная прибрежная мелочь, на которую не стоило сейчас тратить время. И все же, когда справа по курсу в полной красе открылся остров Коба, Добротворский дал «добро» Матусевичу на осмотр пролива между ним и островом Нару. Там могли оказаться достойные цели и для торпед.

На траверзе мыса Нараго эсминцы покинули свое место в голове колонны и ушли вправо. Насколько можно было видеть с мостиков и марсов «Богатыря» и «Светланы», пролив был пуст. Но кто-то вполне мог стоять в бухте, образованной южной оконечностью острова Каба и лежащим западнее островком Тсубуро. Резво бежавшие по волнам на запад три эсминца быстро скрылись за мысом Нотокезаки, удалившись к этому времени от крейсеров на пять миль.

Еще до того, как остров Коба оказался на траверзе крейсеров, из-за него вышли сразу несколько небольших парусных судов, рванувших в сторону пролива между островами Хисака и Фукуэ. Скоро оттуда донеслись хлопки выстрелов миноносных скорострелок, но самих миноносцев видно не было. Никаких сигналов тревоги и запросов помощи тоже не видели, но, на всякий случай, решили держаться поближе и повернули на северо-запад.

До парусников было более сорока кабельтовых, так что стрелять даже не пытались, хотя дистанция сокращалась. В этом, как оказалось, необходимости и не было. Так и не добравшись до пролива, суденышки выбросились на отмель под восточным берегом острова Татара. В бинокли было хорошо видно, как с накренившихся у каменистого пляжика шхун в спешке прыгали в воду люди. Почти сразу после этого показались и наши миноносцы, все еще бившие из всех пушек куда-то себе за корму. Видя, что ответного огня нет и им ничего не угрожает, крейсера легли на прежний курс.

С них уже видели впереди конус вулкана Хинодаке и гораздо меньший Мидаке, на плоском полуострове, ограничивающем с востока бухту Томиэ, а также небольшие скалистые вулканические острова у ее входа. Сам остров Фукуэ возвышался бирюзовой громадой правее. Никаких дымов на горизонте видно не было, а вот в бухте торчали мачты нескольких довольно крупных судов.

Получив доклад от подошедших миноносцев о разгроме стоянки небольших парусников, начальник отряда сразу отправил их на осмотр бухты Томиэ, двинувшись на крейсерах в обход островов у ее входа. Миноносцам было явно проще орудовать в не слишком большой гавани с отмелями в ней самой и на восточных подходах. А крейсера, обойдя острова и держась все время на дальности уверенного огня на поражение, могли надежно прикрыть их, заняв позицию к югу.

Не имевший никакой береговой обороны рейд Томиэ был быстро осмотрен истребителями, чувствовавшими себя вполне комфортно, постоянно видя мачты, дымы, а иногда и показывавшиеся между скалами силуэты своих крейсеров всего в двух-трех милях южнее. С ними поддерживалась связь при помощи ратьера, так что все новости Добротворский узнавал незамедлительно.

Убедившись, что никакого сопротивления в бухте нет, он отправил «Светлану» на разведку еще дальше к югу, а подошедшая «Аврора» тем временем удалилась на пятнадцать миль в направлении Квельпарта и маневрировала западнее южной оконечности острова Фукуэ в поисках дозорных или разведывательных судов противника. О ее месте можно было судить по перемещениям дыма на горизонте да по принимаемым, иногда сквозь помехи, докладам по радио.

На рейде Томиэ обнаружили четыре японских парохода, один большой английский и три норвежских, а также восемь парусных судов. Большинство из них уничтожили действиями призовых команд. Два японских суда были загружены предметами снабжения для японской армии в Маньчжурии, англичанин вез целлюлозу, смазочные масла и порох, а потомки викингов – уголь в Сасебо.

Стоявшие немного в стороне два небольших японских угольных парохода, обеспечивавших бункеровку дозорных судов, взяли в качестве призов. Так же как и три совсем новых шхуны тонн под сто водоизмещения с мясными консервами и рисом на борту. Трофеи догрузили изъятым маслом в бочках с англичанина и потом вместе с флотом привели на Цусиму.

Экипажи с норвежцев скрылись на берегу, а с английского парохода все люди были перевезены на «Богатырь», где Добротворский в беседе с капитаном выяснил, что судно шло из Роззайта изначально с контрабандным грузом. В Сингапуре приняли на борт еще и машинное масло в бочках. Последняя бункеровка была в Шанхае, после чего на переходе в Сасебо из-за тревоги, вызванной появлением русского флота, пароход направили на рейд Томиэ до дальнейших распоряжений.

Кроме своего маршрута, англичанин охотно рассказал также и о норвежских судах, посетовав, что скандинавы в последнее время здорово потеснили на европейско-японских линиях всех остальных морских перевозчиков, в том числе и «просвещенных мореплавателей». Также он поведал о перекупке японцами целиком груженных пароходов в Шанхае на английские кредиты. Он сам лично видел там шесть бывших норвежских, английских и немецких судов, ожидавших японские команды для дальнейшего следования в Японию, Китай и Корею. Своих транспортов японцам уже не хватало, поскольку значительная часть торгового тоннажа была мобилизована для несения охранной службы вдоль побережья. Страна восходящего солнца оказалась явно не готова к ведению затяжной войны, да еще и в своих водах.

В ходе разговора англичанин обмолвился и о вновь сложившихся путях следования контрабанды из Америки в японские порты через Марианские острова с южных направлений, что позволяло избежать переходов вдоль японских берегов, считавшихся уже небезопасными. Он сам знал об этом, потому что имел много знакомых в других фирмах. По их рассказам выходило, что некоторые английские пароходные компании начали отправлять свои суда из европейских портов в Японию именно этим маршрутом через Тихий океан, так как это считается безопасней.

Словоохотливость капитана объяснялась, вероятно, тем, что еще до отъезда со своего судна он почти ополовинил большую бутылку виски. А едва добравшись до крейсера, был намерен продолжить начатое со своим помощником и механиком. При этом он совершенно не выглядел расстроенным потерей парохода. Скорее даже наоборот.

На вопрос Добротворского, что за повод у почтенного шкипера для выпивки, последовал ответ, что русские, по сути, сделали его богатым. Из-за роста стоимости страховок грузов, идущих в Страну восходящего солнца, большим компаниям, таким, как «Макинтайр Бразерс Компани», которой принадлежал догорающий сейчас на рейде старый транспорт, стало невыгодно страховать свои суда на этих рейсах от своего имени, и руководство фирмы во время бункеровки в Гонконге фиктивно продало пароход капитану, оформив страховку на него, как на частного перевозчика. Это оказалось намного дешевле.

По условиям контракта, доставка груза оплачивалась японским правительством сразу после достижения японских берегов. Придя в Томиэ, шустрый англичанин успел отметиться в береговой охране, что подтверждало достижение Японии. Одновременно потопление судна русским флотом гарантировало получение солидной страховой премии, причем не фирмой, а именно шкипером. При этом, согласно тайному соглашению, изрядная часть этой суммы оставалась у капитана, как лично рисковавшего своей жизнью. Все вместе это больше чем в десять раз превышало ожидаемый доход для него самого и для его команды от этого рейса, даже со всеми выплатами за риск.

К тому же русские теперь быстро и совершенно бесплатно вывозили его и его людей из осажденной Японии, что в последнее время, как он слышал от знающих людей, тоже стало достаточно волокитным, дорогим и рискованным делом. Конечно, о том, что возвращение из Японии будет бесплатным, он и его команда распространяться не собирались.

Пока шел разговор с капитаном, эсминцы показались из-за острова Куросима. Позади них в небо вставали дымные столбы горевших судов. День клонился к вечеру. Здесь больше делать было нечего, оставалось собрать отряд и найти главные силы. «Аврору» вызвали телеграммой, а к югу пришлось слать гонцов, поскольку вызов остался без ответа.

Зачистив Томиэ и не обнаружив более никого, кроме многочисленной парусной мелочи, забившейся в мелководные бухты и заливчики, имевшиеся в округе, все три эсминца резво побежали к югу, где по поднятому над «Светланой» змею с вымпелом быстро нашли крейсер капитана первого ранга Шеина, не отвечавший на вызовы флагмана, но уже двигавшийся к назначенной точке встречи. Выяснилось, что на нем вышел из строя передатчик. Телеграммы принимались исправно, а вот ответить не могли.

За два часа до заката, связавшись с флагманом флота, Добротворский повел свой разросшийся из-за трофеев отряд и охранявшие его миноносцы навстречу с броненосцами. Тут на палубе под мостиком снова появился английский капитан. Он явно не собирался трезветь, но благосклонности к нашим морякам, видимо, еще не потерял. Заплетающимся языком шкипер потребовал командира, а когда Добротворский вышел из ходовой рубки, поинтересовался: что тот намерен делать с японской радиостанцией в селении Гото?

Не моргнув глазом начальник отряда ответил, что уже послал эсминцы ее уничтожить.

Удовлетворенно кивнув и усмехнувшись чему-то своему, англичанин ушел на удивление твердой походкой, а Матусевичу, получившему семафором новый приказ, пришлось разворачиваться и гнать свои миноносцы обратно к японскому берегу. Никаких возражений всех присутствовавших в этот момент на мостике о слишком большом риске начальство не принимало в расчет.

Судя по всему, лимит удачи на сегодня был уже выбран. Хотя воды у южной оконечности Фукуэ наши миноносцы исходили вдоль и поперек еще засветло, в сумерках подобраться к скалистому берегу оказалось делом, весьма опасным. Когда уже показались поблескивавшие в лунном свете растяжки радиоантенн между мачтами на холмах севернее селения, торчавшие над сосновыми зарослями, «Безупречный», шедший головным, задел левым винтом за подводное препятствие.

Шли самым малым ходом, все время бросая лоты с обоих бортов. Глубины превышали пять саженей, поэтому довольно сильный удар оказался неожиданным. Размышления над тем, как разрушить станцию, находившуюся, как выяснилось, не меньше чем в трех верстах от полосы прибоя, сменились более насущными. Машины на всех эсминцах сразу остановили, спустив шлюпки и начав тщательный промер глубин вокруг. Выяснилось, что задели камень, который был здесь не один. Отряд находился на банке, обмелевшей с отливом. Выход с нее нащупали с трудом. Когда уже начали осторожно выбираться задним ходом, с близкого берега грянул ружейный залп. Потом сразу еще один.

Ответным огнем с миноносцев накрыли позиции стрелков, но обстрел не прекратился. За полчаса, что потребовались для выхода на глубокую воду, на палубах и в шлюпках были убиты четверо матросов, а еще семеро, в том числе один офицер, ранены. К этому времени стало совершенно ясно, что задачу выполнить невозможно. Но неприятности на этом не кончились.

Уже на отходе отряд обстреляли какие-то неизвестные суда, появившиеся из-за острова Янео и быстро снова скрывшиеся за ним. При этом «Блестящий» получил снаряд в третью кочегарку и потерял ход. Его взял на буксир «Быстрый», а «Безупречный» под одной машиной прикрывал отход. Утратившие былую резвость, эсминцы потащились к главным силам, в любой момент ожидая нового нападения.

Радио не действовало из-за усилившихся помех. Ракетами звать на помощь не рискнули, так как японцы были ближе, чем свои, и пришли бы раньше. Так и пробирались до утра, латая дыры в бортах да чиня то, до чего могли дотянуться. После полуночи «Блестящий» смог дать ход сам, но до полной мощности машины заметно не дотягивали.

Тем временем крейсера уже в густых вечерних сумерках встретились с броненосцами. Вспыхнувшую незадолго до этого стрельбу на севере с них слышали, но, не видя сигналов тревоги, чем-то из ряда вон выходящим или опасным не посчитали. Объединившись, отряды перестроились в боевой походный ордер с завесой из крейсеров впереди, после чего, выбросив белые туманные буи, двинулись на Цусиму максимально возможным ходом, поскольку переход до Владивостока к этому времени стал уже невозможен.

* * *

Пока крейсера шумели у Сасебо, главной японской базы на театре боевых действий, Рожественский со своими пятью броненосцами и «Донским» занимался Нагасаки. С японскими дальними дозорами, если они и имелись, удалось разминуться незаметно. По крайней мере, все надеялись на это, так как никаких сигналов по радио или светом отмечено не было.

Достигнув еще в темноте западного берега полуострова Носиноноги у бухты Мие, пройдя след в след за крейсерами, по сути обеспечившими разведку маршрута, повернули на юго-запад, осторожно обойдя банку Харисоне и остров Кагура. Пена с грохотом разбивавшихся о его скалы волн была заметна довольно хорошо, а трофейная карта позволяла держаться максимально близко к берегу, что снова давало шансы миновать дозоры, прикрывавшие северные подходы к Нагасаки. От острова Кагура двинулись на мыс Рюгасаки, а потом на Фукудасаки. На этом пути рифов и отмелей уже не было.

Так, пройдя вдоль самого побережья, на рассвете увидели впереди по курсу вершину горы Хатиро, возвышавшуюся уже южнее Нагасаки. Взяв чуть правее, чтобы обойти с запада скалы Мацусима и Наконосима, внезапно появились у фортов порта с северо-востока, со стороны Сасебо.

Далее Рожественский спокойно и обстоятельно выявил, а затем, рывком сократив дистанцию и введя в дело все калибры, на все сто процентов воспользовавшись подавляющим превосходством в огневой производительности своей артиллерии, подавил одну за другой все японские батареи. Крепость Татибана пала, не нанеся серьезного урона атакующей стороне. При этом русские применили новую тактику. Не имея возможности корректировать огонь с воздуха и ощущая недостаток боеприпасов, броненосцы и старый крейсер решительно сблизились сначала с укреплениями на острове Иосима, а потом на Каминосиме, прикрывавших подходы к проливу, ведущему в бухту Нагасаки. После чего, каждый раз стопоря машины, быстро забросали их заранее подготовленными по дистанции сегментными снарядами из скорострелок и тяжелых орудий и градом шрапнелей. Остававшиеся в погребах немногочисленные фугасы и бронебои берегли на случай боя с японским флотом, поэтому ими дали лишь несколько пристрелочных залпов. При этом от ответного огня незначительно пострадал флагманский «Орел». Но, несмотря на начавшийся на борту пожар, боеспособности он не потерял, сохранив свое ведущее место в строю до окончания перестрелки. Броня пробита не была, артиллерия и механизмы не пострадали.

Малая дистанция позволяла хорошо видеть японские укрепления, а также наблюдать результативность своего огня. Несмотря на некоторые доработки запальных трубок и стрельбу половинными зарядами, что заметно снижало скорость полета снарядов, увеличивая угол падения, разброс по времени срабатывания взрывателей был слишком большим, от чего страдала результативность огня. Заметных разрушений на фортах отмечено не было, но орудия стрелять перестали.

Расход боекомплекта оказался несколько большим, чем при использовании фугасных бомб, несмотря на меньшую дистанцию стрельбы. По итогам этого боя признали воздействие подобных снарядов всех калибров даже по неподвижным береговым целям явно недостаточным, что подтвердилось затем опросом пленных, доставленных десантными партиями.

Стоявший брандвахтой у островка Накано, почти на входе в пролив, старый корвет «Конго» и небольшая канонерка (похоже, из китайских трофеев), в бою не участвовали и поспешно скрылись в глубине бухты, сопровождая уходившие туда из-за острова Кояги тяжело груженные пароходы. Занятые фортами броненосцы и крейсер не смогли уделить им должного внимания, хотя соблазн закатать по таким «жирным» целям пару залпов был большой.

Ожидавшейся сразу вслед за этим атаки миноносцев или других сторожевых судов, как у Осакского залива, не последовало. Это вызвало некоторую скованность в дальнейших действиях, так как на подходах к порту их тоже не встретили, а по данным разведки здесь миноносцев было не менее четырех штук. Только после опроса пленных выяснилось, что все они еще в начале июня были переведены в Мозампо для несения патрульной службы.

Подавив батареи и продолжая утюжить японские укрепления шрапнелью из трехдюймовок вплоть до высадки на берег штурмовых групп, Рожественский, после короткого совещания с Йссеном, отправил в гавань порта все три его броненосца береговой обороны, так как другого способа добраться до укрывшихся там пароходов не было. Довольствоваться оставленными у берегов Окиносимы и Коягисимы к востоку и западу от пролива Онако-Сето несколькими старыми небольшими транспортами и десятком каботажных шхун он не собирался.

Оба больших броненосца остались маневрировать у островов в паре миль от входа в Нагасаки-ван, что позволяло быстро прикрыть малые броненосцы в случае необходимости. Десантные партии с них довольно скоро переключились на осмотр брошенных судов, едва успев взорвать на батареях погреба и уцелевшие пушки, а также маяк на северной оконечности Иосимы. На свои корабли вернулись только те, кто сопровождал пленных.

К шлюпкам отступали уже под ружейным огнем непонятно откуда взявшихся саперных рот. Вытащить всех своих раненых и убитых удалось только благодаря плотному прикрытию с броненосцев и пулеметам, открывшим огонь из шлюпок. Из уцелевших артиллеристов захватили с собой лишь офицеров. Остальных пушкарей связали и оставили на позициях, наспех перевязав своих и японских раненых.

Из-за катастрофической нехватки легких сил для осмотра южных выходов из проливов Кояги-Сето и Онако-Сето с началом боя выслали «Корею». С транспорта обнаружили и потопили там три шхуны, направлявшиеся к порту. Команды приняли на борт вместе со шлюпками. После этого «Корея» двинулся к островку Хасима, скрывавшемуся за зеленым массивом Такашимы на юго-западе.

Приблизившись к этому рифу, всего в 480 метров длиной и 160 шириной, принадлежащему компании «Мицубиси» и заселенному шахтерами, добывающими уголь, открыли огонь по надземным строениям шахты и стоявшим у пристани и на якорях поблизости от нее угольным шхунам, таким же, как и три уничтоженные ранее.

Замызганных, грязных посудин оказалось неожиданно много. Их мачты с убранными, черными от въевшейся угольной пыли парусами загораживали в несколько рядов основательную каменную пристань на южной оконечности рифа, совершенно не вязавшуюся с крохотными размерами островка, так что пострелять довелось изрядно. Покончив с этим, перешли к мысу Махана.

Далее, до окончания дела курсируя в виду дымов эскадры и прикрывая ее от возможных атак с тыла, вооруженный пароход нес дозор на северо-западных подходах к Нагасаки. За время дежурства с него дважды обнаруживали дымы и мачты больших судов, подходивших с запада, но, вероятно, услышав грохот канонады, быстро разворачивавшихся и скрывавшихся на юге. Несколько раз видели паруса, но потопить кого-то еще или взять приза не удалось.

Броненосцы береговой обороны, тем временем медленно втягиваясь в узкий входной канал, хорошо знакомый нашим морякам по многочисленным зимовкам в этом порту и заходам для ремонта в местных доках, угодили под шрапнель с полевых батарей, развернутых где-то на южных склонах горы Томати. Ни обнаружить, ни, тем более, достать их никак не могли. Оставалось только терпеть, убрав людей с открытых постов. Впрочем, вскоре японцы перестали доставать, так и не добившись реальных результатов.

Тут появилась и первая цель для артиллерии. Впереди по курсу обнаружили корабль береговой обороны «Конго», открывший огонь стоя на якоре возле верфи. Его быстро прикончили огнем стодвадцаток и трехдюймовок с «Ушакова» и «Апраксина».

Дальше вся бухта просматривалась насквозь. Никаких боевых кораблей в ней не было, так что ожидавшейся атаки так и не последовало, о чем сообщили ракетным сигналом и немедленно начали действовать. Примерно к полудню в самой гавани Нагасаки были затоплены и сожжены четырнадцать японских пароходов, восемь крупных парусных судов и два нейтральных транспорта.

Итальянский «Торричелли» имел неосторожность привезти в Японию нефтепродукты и химикаты, необходимые для производства взрывчатки, а норвежский «Тор», помимо прочих грузов, был забит под крышки трюмов немецким телеграфным проводом.

Поскольку дело было в японском порту, спасением команд никто не озадачивался, что заметно ускоряло процедуру. После того, как был поднят сигнал всем экипажам покинуть суда, иностранцы, и не только, подняли флаги нейтральных стран, но шлюпок никто не спускал. С «Тора» замахали флажками, высказывая протест против действий русских кораблей в порту с судами нейтральных держав. В ответ с броненосцев дали несколько предупредительных выстрелов из трехдюймовок в воду под его бортом. Это заметно прибавило прыти всем экипажам в паковании чемоданов. Пароходы после беглого осмотра и поиска документов в основном поджигали, реже подрывали пироксилиновыми патронами или трофейным динамитом, найденным на одном из «японцев». Только когда вся взрывчатка кончилась, три оставшихся и уже горевших судна расстреляли в упор из пушек в ватерлинию.

Легко переносимое и ценное, типа артиллерийских прицелов, динамитных шашек и жестянок с керосином или газолином, по возможности переправлялось на броненосцы береговой обороны или же сразу применялось на месте. Больше всего хлопот возникло при перевозке пятидесяти бочек газолина, обнаруженных на «итальянце». Их было приказано обязательно доставить на эскадру. Бензин на Цусиме уже стал дефицитом, а того, что набрали с «Метеора» и перевезли на «Корею» еще на Окинаве, явно надолго не хватит, так что лишними и эти полсотни емкостей точно не будут.

Очаги сопротивления на берегу в виде периодического ружейно-пулеметного огня быстро подавлялись стрельбой скорострелок противоминных калибров броненосцев береговой обороны, а обнаружившаяся у угольной пристани канонерка была сразу разбита, едва успев дать несколько выстрелов из своих малокалиберных пушек.

Одновременно с высадкой групп для осмотров судов малые броненосцы ошвартовались к причалам верфи и прямо под начинавшимся шрапнельным обстрелом с полевых батарей, развернутых на противоположном берегу бухты где-то за городом, высадили свои десантные роты. Такой наглости от нас явно не ждали, и отбиваться оказалось некому. Десантники, разгоняя рабочих стрельбой в воздух, действуя нагло и быстро, разрушили подрывными зарядами шлюзы и механизмы доков, подожгли строения вокруг них, а все, что стояло внутри, тоже подожгли и привели в негодность.

Затем, после подвоза катерами все той же трофейной взрывчатки, взорвали котлы, машины и корпуса достраивавшихся на плаву миноносцев. Слипы со строившимися кораблями, огороженные высокими деревянными лесами, заготовленные пиломатериалы и прочее дерево, так же как и эллинги верфи, облили остававшимся керосином в нескольких местах и подожгли, сразу вернувшись на корабли. Пришлось спешно эвакуироваться, так как охрана верфи, усиленная гардемаринами Военно-морской школы Кайгун Хейгако, пришла в себя и яростно атаковала, укрываясь за строениями, мало доступная для пулеметного и артиллерийского огня с кораблей.

Так как керосина было мало, а японцы тут же бросились тушить, серьезного пожара не возникло. Тогда Йессен обстрелял верфь главным калибром, перейдя затем на беспокоящий огонь шрапнелью. Только после этого наконец-то образовалось несколько быстро разраставшихся очагов горения. А уже «под занавес» «Сенявин» и «Апраксин» вытянули два плавучих дока к входу в бухту и затопили их на фарватере в самом узком месте под горой Томати. Значительная глубина, превышавшая двадцать метров, с лихвой компенсировалась громоздкостью затопленных сооружений, многократно простреленных насквозь бронебоями из стодвадцаток и трехдюймовок в упор.

Портовые строения, железнодорожную станцию и мастерские даже обстреливать не стали, из-за недостатка снарядов в погребах, поэтому разрушений там не было. Многочисленные небольшие вспомогательные портовые суда, деревянную парусную мелочь, скопившуюся в мелководной восточной части бухты, достать уже не смогли, да, в общем, и не пытались. В самом порту десант не высаживали. Не хватало людей, а противодействие со стороны гарнизона уже было серьезное.

Ярким доказательством этого был постоянный обстрел с недоступных для морских пушек полевых батарей и атаки на верфи. От него уклонялись маневром, насколько это было возможно в тесной бухте, но от летевших со всех сторон винтовочных пуль укрыться в узкой гавани было невозможно. В таких условиях в успех повторной высадки уже никто не верил.

В качестве положительной тенденции, являвшейся, безусловно, результатом деятельности русского флота, бросалось в глаза резкое сокращение числа иностранных судов. После визита Рожественского в Кобе, Осаку и демонстрации Небогатова у Токийского залива Нагасаки был одним из немногих оставшихся японских крупных портов, активно посещаемых иностранцами, и при этом там было только два неяпонских судна.

В течение всего одной недели – с 5 по 12 июля 1905 года – количество иностранных судов, шедших с грузами в японские порты, сократилось более чем в десять раз. Теперь весь импорт оседал в Шанхае или на Гавайских островах, откуда его уже вывозили японцы. Но тоннажа грузового флота для этого катастрофически не хватало. И если бы не новые кредиты, позволявшие скупать целиком загруженные пароходы, достигшие этих пунктов, война бы закончилась уже в ближайшее время.

Штаб, закончив предварительный опрос пленных, подводил первые итоги. Рапорты групп зачистки об осмотре подавленных укреплений подтвердили их показания о недостаточной эффективности сегментных боеприпасов. По словам японцев, обстреливаемые таким способом позиции не закрывало дымом от разрывавшихся вблизи орудийных двориков снарядов и поднимаемой ими пылью (как это наблюдалось в редких у Нагасаки случаях применения фугасов). Число поражающих элементов было гораздо меньше, чем в шрапнели, а их солидный размер и вес не имели большого значения. Так что плотность накрытия была несопоставима.

Большей частью трубки, доработанные буквально на коленке уже на Цусиме, срабатывали на недолетах или перелетах, из-за чего рассеивание еще более снижало эффект, или детонация на грунте сводила его на нет. По этой причине огонь с берега до самого конца велся прицельно и прекращался только после выхода из строя орудий или расчетов. Привести японские пушки к молчанию снова помогла шрапнель.

Очень удивили пленные матросы и шкиперы с потопленных «Кореей» шхун. От них узнали, что на Хошиме идут крупномасштабные работы по разработке угольного месторождения в обширных подводных шахтах, выходящих на поверхность среди скал этого рифа. Количеством добываемого угля и объясняется наличие капитальной пристани и такого числа судов. О том, что уголь там добывают, было известно, но что в таких больших объемах, никто не ожидал. Японцы утверждали, что оттуда планируется освоить даже океанский шельф[17].

На отходе к точке рандеву с крейсерами минерам «Орла» вновь удалось установить устойчивую связь с «Олегом». Обменявшись депешами, узнали, что японцы резко активизировали ночные минирования южных подходов к Цусима-зунду. Рожественский передал приказ тральному каравану быть готовым встретить флот утром 19 июля и обеспечить безопасную проводку в базу. Тральные работы и прочие приготовления предполагалось использовать для отвлечения внимания противника.

Но уже около десяти часов вечера, когда у острова Фукуэ встретились с крейсерами, от планировавшегося ложного выпада на запад с последующим прорывом сразу во Владивосток пришлось отказаться. Доклады о неисправностях в главных механизмах, и не только, сыпались один за другим. Причем не все можно было устранить в море. На «Сенявине» вышла из строя гидравлика в носовой башне, «Бородино» требовался срочный ремонт левой машины, а «Апраксину», как выяснилось, не хватало угля и воды на переход до Владивостока, из-за повышенного расхода, вызванного повреждениями еще в бою у Симоносеки и засорением одного из холодильников во время маневрирования в бухте Нагасаки.

Снова вызвали по радио Озаки. Тыловикам помимо обеспечения бункеровки было приказано подготовить 120-миллиметровые пушки для замены разбитых на броненосцах береговой обороны. Во Владивостоке таких в запасе не было и не ожидалось, так что заход на Цусиму оказался весьма кстати.

Хотели передать также список необходимых материалов для внепланового ремонта и всего остального. Но он оказался не готов, поскольку ревизия аварийных машин еще продолжалась. К тому же дальнейшему радиотелеграфированию начала мешать какая-то мощная японская станция.

Шли на двенадцати узлах, зигзагом с крейсерской завесой впереди главных сил. Но оба «охромевших» броненосца не могли держать такого хода и шли левее эскадры по прямой, возглавляя колонну трофейных пароходов, тянувших шхуны на буксире.

За всю ночь, уже вторую у самых японских берегов, никого не встретили. Если нас и искали, то где-то в другом месте. Это было неожиданно и странно. Даже временный недостаток у противника тяжелых кораблей не мог объяснить бездействие многочисленных миноносцев, базировавшихся в этих водах.

С рассветом заменили сигнальные вахты свежими, отдохнувшими за ночь. Плотная дымка ограничивала видимость тремя милями. В половине восьмого утра встретились со своими эсминцами, также не имевшими контактов после неудавшегося набега на радиостанцию. Их тут же отправили вперед к мысу Коозаки, установить связь с Цусимой. Спустя полчаса уже получили депешу, что они через сигнальный пост связались с командованием цусимской базы.

С маяка на мысе Матусевичу сообщили, что, по сведениям с сигнальных постов юго-западного цусимского побережья, всю ночь японцы со шхун и фуне заваливали минами прибрежный фарватер, проверенный только вчера к вечеру. Он начинался в пяти милях к югу от мыса Гоосаки и шел далее вдоль побережья. Им пользовались для скрытной проводки отдельных судов, а сейчас хотели протащить и всю эскадру мимо японских патрулей. Но оказалось, что он хорошо известен противнику.

Почти на всем протяжении он не простреливался с батарей и не контролировался полностью береговой охраной Озаки. Серьезных береговых укреплений вдоль него не было. Даже селений местных жителей из-за сложного гористого рельефа не имелось, только укрепленные посты наблюдения с навигационными знаками и телефонной связью да две засадные пары минных катеров на защищенных малокалиберными пушками секретных стоянках, если позволяла погода.

Однако в последние дни катеров не было, так как волна, шедшая с моря проливом, захлестывала все непутевые бухточки на западном побережье южного острова. К тому же вопреки обычной практике минировавшие фарватер парусные суда в эту ночь прикрывались со стороны берега Цусимы миноносцами, поэтому японцы действовали довольно свободно. Но имелась и хорошая новость. Небогатов вчера пришел в Корсаков. Потерь нет, есть трофеи. По пути между Курилами и Сахалином разгромили флотилию японских браконьерских шхун.

Полученные сведения Матусевич тут же передал командующему, получив в ответ приказ: «Выдвигаться на запад, чтобы встретиться с флотом, направлявшимся к Цусима-зунду за стометровой изобатой». Предполагалось, что японцы готовятся напасть на эскадру, когда она втянется в протраленную полосу на входе в промежуток между северным и южным кусками Цусимы, раз целенаправленно минировали именно прибрежный фарватер, отжимая нас от берега. Мглистая погода вполне позволяла им это осуществить. Исходя из этих предположений, необходимо было обеспечить максимально сильную разведку впереди по курсу и на левом фланге.

Спустя еще час броненосцы и крейсера встретились с истребителями, продолжая продвигаться к базе. К этому времени все броненосцы, кроме «Орла», уже не могли дать более девяти узлов. На траверзе мыса Гоосаки, так и не найдя противника, обменялись позывными с тральной партией, охраняемой номерными миноносцами, и легли в дрейф, ожидая готовности фарватера. Свежая погода сильно затрудняла дело, но спустя полчаса траление все же закончили.

«Корея», несмотря на волну, спустила все свои катера, для обвеховки проверенной полосы и уничтожения всплывших мин. Миноносцы и крейсера маневрировали на глубокой воде, пока главные силы и трофеи, встав в одну колонну, медленно втягивались в Цусима-зунд. Батареи также привели в готовность к открытию огня. Ожидали массированной торпедной атаки. Момент для нападения был удачный.

Но японцы, видимо, прозевали появление всей эскадры, да еще и с обозом у берегов Цусимы. Только в начале одиннадцатого часа утра четыре их миноносца приблизились на пять миль к дозорным кораблям, но напасть не решились. После полудня, благополучно пройдя по каналу, где уже на протраленной полосе попалась еще одна мина, пятая за этот выход, тут же расстрелянная с катеров, флот встал на якорь в Озаки. Немедленно приступили к пополнению боезапаса.

На малых броненосцах, ошвартовавшихся к «Камчатке» с обоих бортов, параллельно с погрузкой снарядов начали менять разбитые стодвадцатки на снятые с погибших при штурме Цусимы пароходов. Приводы башен главного калибра чинили, как могли, но, по общему мнению артиллерийских офицеров всех «ушаковцев», надежды на них было мало, так что восстановление штатной численности скорострельных батарей давало хоть какую-то защиту.

Котлы и машины пока держали в готовности дать ход в течение получаса. Как только на рейд вошли крейсера и эсминцы, из походного штаба наместника поступило распоряжение созвать большое совещание. Механики, минные и артиллерийские офицеры также были вызваны на борт «Орла».

Там, после короткой торжественной части, с поздравлениями и тостами уложившейся в полчаса, они получили приказ провести полную ревизию своих заведований и максимально быстро доложить о необходимых первоочередных работах, а также о нужных для их выполнения материалах и времени. Доклад должен был быть готов уже к завтрашнему утру.

После фуршета и «накачки» специалистов совещание штаба и флагманов продолжилось. Снова решали, как быть дальше. Несмотря на достигнутые явные успехи, поводов для восторгов не было. Пока шел экспресс-банкет, старшее командование успело ознакомиться с последней секретной почтой из Адмиралтейства. В ней сообщалось, что предложение о начале мирных переговоров, переданное японцам неделю назад, ими проигнорировано. Имеются сведения, что самураи намерены взять реванш, чтобы «спасти лицо», и лишь потом говорить о мире.

Между тем, даже не дожидаясь докладов, всем было ясно, что русскому флоту воевать дальше уже нечем! В свете всего этого после долгих обсуждений к ночи решили в случае появления японского флота в ближайшее время дать ему бой на малом ходу в активно протраливаемой весь день зоне перед фортами в секторах обстрела береговых батарей. По опыту обороны Порт-Артура считалось, что в такой диспозиции японцы его не примут и отступят. При этом наш флот сможет наглядно продемонстрировать свою боеготовность, с большой долей вероятности избежав больших повреждений и не расстреляв из погребов все до последней железки.

Все надеялись, что это может заставить противника ограничить судоходство у южной оконечности Кореи, а также вблизи Шанхая и мыса Шантунг, теоретически легко достижимых нами с Цусимы. О том, что на подобные походы на данный момент оставался способен один «Богатырь», да и тот только после бункеровки и кое-какого ремонта, а все остальные корабли, скопившиеся в Озаки, годились только на роль прибрежного пугала, никто распространяться не собирался.

Из последней телеграммы штаба во Владивостоке узнали, что японцы ушли от Сахалина. Но текст был принят не полностью из-за помех, явно искусственного происхождения, поэтому о ситуации на остальных участках театра боевых действий свежих данных нет.

Вполне вероятно, что вражеский флот мог отправиться и к Владивостоку или Гензану, чтобы, воспользовавшись, как и мы, безнадзорностью в прибрежных водах, попытаться снова провести бомбардировку или даже высадку войск. Но это могли быть только демонстративные, набеговые акции, осуществляемые, так сказать, «по пути». Наиболее вероятным все же признавалось скорейшее выдвижение главных сил японского флота на юг, для защиты своих избиваемых жизненно важных коммуникаций. Поэтому ожидалось появление первых отрядов в цусимских проливах уже завтра к полудню, а возможно и немного ранее.

Наш флот в данный момент был небоеспособен. Но это не было следствием полученных боевых повреждений или истощением артиллерийских запасов. В гораздо большей степени к этому привело интенсивное использование собственной артиллерии, довольно дальние переходы, порой в штормовую погоду, с работой машин на полной мощности в течение продолжительного времени, что просто выбрало ресурс «железа» почти без остатка.

Теперь, даже если удастся благополучно добраться до своей главной базы – Владивостока с его заводом и доком, – в ближайшее время из главных сил в море выйти не сможет никто. Это, несомненно, вызовет бурю негодования в столице, однако подставлять корабли без снарядов с «сыплющимися» машинами и котлами и прочей механикой на убой противнику Рожественский категорически не собирался. Он считал, что все что мог, и даже намного больше, флот уже сделал. Сейчас свое слово должны сказать дипломаты.

На Цусиме наместника дожидался мичман Ростамович, прибывший на угольщике «Неджед», прорвавшем блокаду, воспользовавшись дождливой и штормовой погодой, несколько дней назад с секретной почтой. Этот штабной офицер был командирован в Шанхай с поручениями для генерал-майора Дессино, а потом далее в Сайгон к светлейшему князю Ливену еще в мае, сразу после прихода эскадры. Доставив документы, по распоряжению штаба мичман остался в Шанхае в качестве консультанта по морским делам при консульстве.

Встретившись с наместником, он сообщил, что прибыл по поручению действительного статского советника Павлова для принятия одного важного решения. Оказалось, что еще при приближении эскадры к дальневосточным водам им была задумана операция по разрыву телеграфного сообщения между Формозой и Японией. Для этого рискованного дела даже подыскали исполнителей, одним из которых являлся датский инженер Нильсен, сотрудник телеграфной компании. Он вызвался за вознаграждение в 12 000 фунтов перерезать кабели.

О планируемой акции, по заверениям Павлова – в строжайшем секрете, был проинформирован даже министр иностранных дел Ламсдорф, не высказавший возражений. Для дела приобрели пароход «Эльдорадо», но провернуть акцию до прихода эскадры не успели. Как выразился Ростамович, слишком долго решали, кому за это отвечать. Бывший тогда главнокомандующим, Линевич, одобрявший акцию с начала, узнав, что о ней проинформированы даже на «Певческом мосту», отказался отдать прямое распоряжение, считая этот вопрос больше не в своей компетенции. В ведомстве Ламсдорфа также ушли от ответа[18].

Тем временем этот самый Нильсен начал шантажировать разглашением планов и даже попытался умыкнуть пароход, в качестве залога. Он требовал даже в случае отмены сделки выплаты 10 000 фунтов. Договор был составлен так, что он имел на это право. Пароход с трудом удалось вернуть в Шанхай еще в июне, из соображений секретности сразу перегнав его во Владивосток, а заставить датчанина отказаться от денег или уменьшить сумму – нет.

Штабных офицеров смутил подбор исполнителя для столь щекотливого дела. Но из дальнейшего рассказа Ростамовича стало ясно, что это не единственный авантюрист в окружении нашего бывшего посланника в Корее. По собранным генерал-майором Дессино сведениям, не менее подозрительными личностями являются и поставщики провианта. В частности, некий Циммерман. Вызывают недоумение и некоторые сделки, выгода которых для казны весьма сомнительна[19]. Краткий отчет по этому делу Дессино отправил с Ростамовичем.

Тем не менее, по мнению того же Дессино, благодаря приобретенным связям и определенной известности, Павлов справляется со своими обязанностями, учитывая весьма непростые условия работы в Шанхае, еще более усугубившиеся в последнее время в связи с резко усилившейся антироссийской пропагандой. Рейсы джонок с провизией и припасами и прорыв парохода «Кинг Артур» в осажденный Порт-Артур в последние дни его блокады это подтверждают.

Нелестным образом высказывался о Павлове и светлейший князь Ливен. В своей докладной записке он обращал внимание на подбор судов для ведения разведки в интересах второй эскадры. В частности, отправленный в воды Батавии пароход «Шахзада», специально для этого приобретенный, после восьмидневного плавания был вынужден встать на ремонт в доке Сингапура из-за неисправности котлов. Когда он прибыл в Сайгон еще 5 мая, Ливен, осмотрев его, пришел к выводу об изрядной запущенности всего судна. Имеются также сведения о ремонте еще одного разведчика уже в порту Рангуна, где с конца мая, после двухнедельного мытарства в море чинит котлы едва добравшийся туда пароход «Клив». В Сайгон приходил и зафрахтованный Павловым для разведывательных целей пароход «Леди Митчелл», на который сначала было получено его распоряжение грузить припасы для Николаевска-на-Амуре, потом его отменили, потом снова приказано грузить, а в конце концов, срочно отправить в Шанхай, так как выходил срок фрахта.

В связи с этим Ливен не исключал, что все прочие суда, приобретенные или зафрахтованные Павловым, также плохо подобраны и могут оказаться негодными к выполнению своих задач. Это следует учитывать при планировании, а при статском советнике непременно держать грамотного и решительного офицера.

Поскольку дело с Нильсеном следовало решать как можно быстрее, во избежание ненужной огласки, а отдавать деньги без пользы просто глупо, решили кабель с Формозы все же резать. Подбором другого судна для этой акции должен был заняться Ростамович вместе с представителями Главного управления торгового мореплавания и портов, так же как и всех прочих судов впредь. От непригодных для использования пароходов следовало избавиться. Учитывая срочность вопроса, обратно в Шанхай Ростамовича отправили почти сразу после разговора с наместником. Тем более что барометр падал и погода портилась.

Едва разобравшись с шанхайскими вопросами и приняв рапорты цусимского гарнизона о ситуации на островах и вокруг них, в качестве первоочередных мер для прояснения обстановки и восстановления контроля над морем решили выслать к северу от островов несколько миноносцев для ведения разведки. К сожалению, ничего большего сейчас сделать было нельзя. Поднять шар с аэростанции в Окочи или с любого из двух, имевшихся на Цусиме транспортов-аэростатоносцев для наблюдения за морем не позволял начавшийся дождь и усиливавшийся порывистый ветер. Так что осмотреться с большой высоты, как уже успели привыкнуть, было невозможно.

По прогнозам синоптиков, использовать «колбасу» в море или с берега в ближайшие несколько дней не удастся. Из-за набиравшего силу ветра даже выход подлодок к корейским берегам отменили. Уже было ясно, что проведение тральных работ скоро станет невозможным. Но контролировать воды севернее Цусимы именно сейчас было необходимо.

Еще три дня назад получили сообщение, что из Владивостока в Озаки отправлена специальная экспедиция подводного плавания из двух субмарин – «Дельфин» и «Налим» с судами сопровождения и обеспечения. Прибытия подлодок ожидали в ближайшее время, а их обслуживающий караван, согласно плану операции, должен был отправиться обратно, не доходя сто пятьдесят миль до параллели Фузана, границы опасных вод, контролируемых противником к северу от Цусимских проливов.

В итоге в дозор отправили миноносцы с бортовыми номерами «двести пять», «двести шесть», «двести девять» и «двести одиннадцать». Их предупредили о возможном появлении подлодок и их провожатых. Дозоры непосредственно у Цусима-зунда также были проинструктированы, и наших подводников ждали.

На этом совещание закончили, распустив всех отсыпаться и предоставив сутки для отдыха. Предстояло подвести предварительные итоги и разработать план дальнейших действий. А для этого нужны нормально работающие мозги, а не выжатые без остатка походами и боями.

Ближе к вечеру разгруженный «Неджед», охраняемый миноносцами и тремя эсминцами Матусевича, миновал минированные воды. Хотя набиравшим силу штормом сорвало вехи протраленного фарватера, по береговым створам благополучно вышли на безопасные глубины. Японские дозорные суда, как обычно при появлении многочисленного отряда наших легких сил, отошли к Ару-Сому и уже не контролировали устье Цусима-зунда. Смеркалось. Пароход, гарантированно не видимый ими, подняв английский флаг, двинулся на юг, от южной оконечности Цусимы повернув к корейским шхерам. В то время как эсминцы направились домой в Озаки, расставшись с миноносцами, уходившими на север. Японцев у Цусима-зунда видно не было.

Почти сразу «Двести девятый» отделился и также направился в базу из-за неисправности в машине. Погнуло шатун. Три остальных продолжили движение, обстреляв две встречные шхуны, быстро скрывшиеся в направлении корейского берега. Из-за дождя видимость была плохой.

Уже на параллели Окочи встретили небольшой каботажный пароход, видимо несший дозорную службу в проливе, так как с появлением наших кораблей он начал вопить об этом по радио открытым текстом. Его обстреляли, но не попали из-за качки и утопили миной, отогнав к западу еще одну шхуну, оказавшуюся поблизости и начавшую пускать сигнальные ракеты.

Японскую передачу глушили, но ввиду близости занятого противником корейского берега о нашем появлении здесь наверняка уже стало известно. По горизонту все время мелькали вспышки слабого света. То ли сигнализация переговаривавшихся патрулей, то ли рыбаки.

В пелене дождя, среди волн периодически появлялись неясные тени мелких паровых судов, а иногда и паруса. Но они не пытались скрыться, наткнувшись на миноносцы, а старались обойти их, явно что-то вынюхивая. При этом работа японских радиостанций, все время обменивавшихся непонятными, вероятно, кодовыми фразами, отмечалась постоянно.

Ночью достигли района патрулирования и, разойдясь на три-четыре мили друг от друга, начали курсировать десятимильными галсами. Луны из-за туч видно не было, так что друг друга не видели. Но каждый имел свой район патрулирования, контрольные время и точки для разворота на обратный галс через каждый час, так что примерное место соседа было известно. Правда, учитывая снос от волн и ветра, все это было довольно приблизительно.

Часто обменивались между собой и Окочи телеграммами, не удаляясь от Цусимы дальше границ зоны уверенного радиоприема. Постоянно слышали близкое телеграфирование «чужих» станций, но ни мы, ни японцы попыток прервать передачи друг друга уже не предпринимали.

В течение ночи трижды имели стычки с небольшими японскими дозорными судами, но результатов коротких перестрелок не наблюдали и сами повреждений не получили. Крупных кораблей до самого рассвета обнаружено не было. К исходу ночи шторм начал слабеть. Интенсивность японских переговоров быстро нарастала. Пытались определить по силе сигналов, приближаются они или нет, но не удалось из-за обилия телеграмм.

После очередного обмена сообщениями между собой и станцией в Окочи все три миноносца услышали еще одну станцию, явно русского типа. Но, вероятно, из-за большой дальности ее сигнал был слабым, и сообщение было получено не полностью. Хотя позывные «Монгуая» в начале и конце телеграммы разобрать удалось. После расшифровки поняли только, что речь идет о какой-то очень важной депеше.

Послали повторный запрос, но ответ был принят еще хуже. Только стало понятно, что эта депеша уже отправлена и будет доставлена в течение двух ближайших дней. Больше с «Монгуаем» связаться так и не удалось. Как позже выяснилось, на нем вышла из строя радиостанция, и он, наткнувшись на передовые японские дозоры, был вынужден отойти.

Перед самым рассветом стали слышны не менее двух мощных японских передатчиков, до этого не участвовавших в переговорах и использовавших новый код. При этом направление на один из них определили как северо-западное, и его сигнал становился все сильнее. На цусимских миноносцах еще не было новых японских телеграфных книг, так что эти депеши они разобрать не смогли. О них немедленно сообщили в Окочи, а оттуда телеграфом в Озаки. Там принимали эти же японские телеграммы, но, несмотря на незначительное увеличение дальности, лишь небольшими кусками. Должно быть, мешали горы, окружавшие Цусима-зунд со всех сторон.

Спустя два часа державшийся на западном фланге дозорной цепи миноносец № 205 обнаружил на севере дымы группы кораблей, шедших большим ходом с северо-востока. Приблизившись на шесть миль, из «вороньего гнезда» удалось разглядеть, что это два четырехтрубных и один двухтрубный истребители. За ними показались еще дымы нескольких, явно крупных кораблей, приближавшихся с тех же румбов. Но разглядеть их толком не удалось. Ветер снова крепчал, и из-за качки наблюдателя с мачты пришлось снять, что было выполнено с большим трудом и риском.

Японские истребители тоже обнаружили наш миноносец и повернули на него, вынудив начать отход к Окочи. О появлении противника отправили сообщение открытым текстом, сразу получив квитанцию со станции в Окочи, тут же передавшей ее далее в Озаки. Оттуда вскоре был получен приказ всем миноносцам: «Отходить к северной оконечности Цусимы, где ждут тральщики и катера, и далее, не мешкая, всем вместе к Цусима-зунду».

Преследовавшие «двести пятого» японцы быстро отстали, а «двести шестой» и «двести одиннадцатый», державшиеся юго-восточнее, противника вообще не видели, хотя его телеграфирование слышали отчетливо. Через полчаса уже у Окочи миноносцы встретились со своим собратом. После полудня 20 июля все благополучно вернулись в Озаки. Тут пришло сообщение из Окочи о приближающихся с северо-запада дымах. Затем последовал доклад о звуках артиллерийской стрельбы с той стороны. Спустя полчаса дымы уже были опознаны как броненосные крейсера «Якумо», «Токива» и «Адзума», а западнее них держались еще несколько кораблей. Стрельба на северо-западе к этому времени стихла.

Поскольку никого из наших в проливе не было, становилось совершенно непонятно, в кого стреляли японцы. А они между тем быстро приближались. Поначалу казалось, что противник вознамерился бомбардировать Окочи, но крейсера отвернули на юго-запад, а впереди них появились четыре миноносца. Дальше маячили еще несколько силуэтов, но разглядеть их из-за дыма не удавалось.

Японцы шли большим ходом и часто меняли курс поочередно в разные стороны, взяв общее направление на юг по проливу, держась в семи-восьми милях от берега. Приблизившись к Цусима-зунду, они приняли влево, сокращая дистанцию до устья пролива. Когда броненосные крейсера оказались почти на траверзе мыса Камасусаки, их восьмидюймовки открыли огонь. По дальномеру с северной батареи до них было 64 кабельтовых.

Первый японский залп лег с перелетом, так же как и два других, но постепенно они пристрелялись, и тяжелые фугасы стали ложиться примерно на позициях брошенной японской шестидюймовой батареи и на холме, на самом мысу, где располагалась уже новая наша батарея скорострельных шестидюймовок. Причем было ясно, что бьют по площадям. Из-за молчания наших укреплений их точного места из пролива разглядеть не могли. Так что это было не опасно.

По мере продвижения японского отряда к югу, такому же неэффективному и непродолжительному обстрелу одним только главным калибром подвергся мыс Гоосаки и торчавший на мели недалеко от него «Мономах», после чего канонада прекратилась. Броненосцы даже не успели выйти из Цусима-зунда. Батареи не отвечали. Потерь в людях и повреждений ни укрепления, ни подбитый крейсер не имели.

Обстреляв форты, японцы, не сбавляя хода, проследовали далее, вновь начав отдаляться от побережья и идя ломаным зигзагом. За ними все время следили с сигнальных постов, передавая информацию в Озаки, где под парами стояла эскадра.

Не выказывая более агрессивных намерений, они обогнули по широкой дуге мыс Коозаки и скрылись из вида в восточном направлении. За время обстрела с береговых сигнальных постов кроме броненосных крейсеров удалось разглядеть так же характерные однотрубные силуэты «Нанива» и «Такачихо», проскочившие западнее. Атаковать они даже не пытались, занимаясь, вероятно, исключительно обеспечением безопасности судов, шедших проливом еще дальше к западу и вообще почти не различимых в клубах дыма из многочисленных труб.

Численность миноносцев и истребителей, также державшихся поблизости и обеспечивавших охрану, точно установить не удалось. Они временами скрывались из вида и постоянно резко маневрировали, совершенно не соблюдая никакого строя и часто прорезая колонны больших кораблей во всех направлениях.

Следом за крейсерами и миноносцами мимо Цусимы, огибая острова с севера и юга, до самого заката тянулись пароходы всех размеров: от небольших каботажников до вполне приличных транспортов. Никакой явной охраны, кроме одного или двух отрядов истребителей, маневрировавших напротив Цусима-зунда, у них уже не имелось.

Из-за низкой степени боеготовности первого боевого отряда Тихоокеанского флота атаковать даже эти неохраняемые суда не стали. К тому же складывалось впечатление, что нас выманивают на мины или под торпеды занявших позиции у выхода подводных лодок. По крайней мере, по словам наших подводников, они так и сделали бы.

На всякий случай, на их поиск выслали миноносцы с эсминцами. Но они ничего не обнаружили, хотя нервы японским сородичам, судя по всему, потрепали. Те сбились в отряды и курсировали в отдалении, постоянно пуская сигнальные ракеты.

А мимо по одному и группами, большие и совсем маленькие, нескончаемым потоком шли пароходы, а к вечеру потянулись и парусные суда. Все они шли от корейских берегов. Назад никто не возвращался. Видимость заметно улучшилась и позволяла с прибрежных возвышенностей через хорошую оптику биноклей и зрительных труб следить за неожиданным и странным большим исходом японцев из Южной Кореи. К ночи движение прекратилось.

СХЕМЫ

Примечания

1

Из-за своего географического положения Цусима всегда привлекала европейцев. В 1855 г. английское судно «Сарацин» произвело гидрографическую съемку островов Цусима. Японский историк Синтаро Накамура в книге «Японцы и русские» писал: «Английский консул в Хакодате в „Памятной записке“ сообщил: „Для нас срочной необходимостью является захват Цусимы и превращение ее в остров Перим“» (английская военно-морская база на юге Красного моря). В это время Россия тоже активно продвигалась на восток. И эти планы ее весьма беспокоили, поскольку обладание Цусимой англичанами могло серьезно осложнить морское сообщение с еще не освоенными дальневосточными землями. А нормальной дороги по суше туда тогда не было. Исходя из этих соображений, в начале 1861 г. на Цусиму был отправлен корвет «Посадник» под командованием капитана первого ранга Бирилева. Прибыв в Озаки, Бирилев обратился к местным властям с просьбой о предоставлении подходящей бухты для ремонта. Было необходимо заменить фок-мачту и осмотреть и починить руль и дейдвудную трубу. Русские и японцы обменялись дарами. Японцы подарили одно то (около 18 литров) саке и двадцать кур, а русские – ружье, бинокль и европейское вино. Вскоре был озвучен и вопрос о возможной аренде части территории для основания морской станции. Но русский корабль пришел на Цусиму уже после англичан. В 1859 г., после «Сарацина», корабль «Уорд» вошел в бухту Имосаки, где его командир потребовал от властей открыть порты для английских судов. Произошли стычки с местным населением, закончившиеся гибелью нескольких чиновников и селян, несколько человек были ранены. После чего англичане, пополнив запасы, ушли. Возможно, по этой причине, когда «Посадник» перешел из Озаки в Имосаки, местное население пыталось препятствовать высадке. При произошедшем столкновении погиб один из крестьян, а еще двое были взяты в плен. В ходе дальнейшего пребывания русских на Цусиме в течение нескольких месяцев конфликтов не было. Вместе с русскими работали японские плотники. Японцы сами показывали лучшие деревья для валки, помогали во всех работах. Их учили пользоваться более совершенным и мощным, чем у них, кузнечным и другим инструментом, а также современным оружием и подарили несколько пушек из вооружения гребных судов. Но под давлением Англии и Франции русские с Цусимы ушли, оставив в бухте Имосаки кузню со всем оборудованием, начатую пристань в 20 футов шириной и другие постройки, а также склады заготовленного леса. Представители правящего на Цусиме клана Со обещали сохранить это все в целости. После ухода русских и англичане отказались от планов на Цусимские острова. Эти события детально описывает историк Накамура в книге «Японцы и русские», в отличие от многих современных трактовок цусимского инцидента в интернете, не упуская из вида «некоторых маленьких деталей». А что касается методов, то именно так тогда и расширялись империи. Только русские, в отличие от европейцев, не изобретали концлагерей для резкого сокращения численности воинственного местного населения и принимали в своей столице японские делегации не как представителей полуколониальной страны.

2

Адмирал Бирилев в реальной истории всемерно способствовал Рожественскому в подготовке к плаванию второй эскадры и вообще проявлял к нему заметную благосклонность.

3

Иносказательное название Министерства иностранных дел России до 1917 г., так как здание МИДа находилось в Санкт-Петербурге у Певческого моста.

4

Этот эпизод действительно произошел в реальной истории в начале 1906 г. в Средиземном море уже при возвращении «Олега» домой после окончания русско-японской войны. Он является первым официально зафиксированным случаем такого рода в истории отечественного флота. Тогда так же начали лопаться трубки во всех котлах, и в итоге все же пришлось оставить крейсер для ремонта в Алжире. Только после этого он смог добраться до родных берегов.

5

Пиронафтовые фонари – фонари, работающие на пиронафте (русский керосин, гораздо менее пожароопасный). Применялись для освещения палуб, когда нужно было уменьшить видимые световые отблески, также вместо электрических ходовых огней, для уменьшения дальности их видимости в случае близкого присутствия противника.

6

Симоносекский фарватер интенсивно использовался японскими и иностранными судами в течение всей войны, поэтому навигационные знаки там не снимали никогда, только выключали береговые огни, и то не всегда. Во время рейдов владивостокских крейсеров к Цусиме отмечались огни крепости Бакан, горевшие даже ночью, когда было достоверно известно о присутствии русских кораблей в Цусимских проливах.

7

После заключения Японией явно неравноправных договоров с европейскими государствами и САСШ в стране быстро набирало силу движение по изгнанию варваров. Это привело к обстрелу в Симоносекском проливе американских торговых кораблей и военных кораблей Франции и Голландии, произошедшему 25.06.1863 г. В ответ 20.07.1863 г. военные корабли Англии, Франции, Голландии и САСШ обстреляли береговые укрепления Симоносеки. Начавшиеся переговоры провалились, и в сентябре следующего года военные действия возобновились. Бои продолжались три дня. Был высажен десант. Японцы не могли противостоять современной артиллерии, и 08.09.1864 г. были вынуждены подписать мирный договор, по которому Симоносекский пролив объявлялся экстерриториальным и иностранные суда могли получать там топливо и провизию, а также следовать в любом направлении и вести торговлю.

8

В снарядах японских береговых батарей, в большинстве своем заготовленных еще до начала строительства большого флота, в качестве начинки применялся порох, а не шимоза. Даже в новых боеприпасах, изготовленных во время войны, содержимое осталось прежним из соображений экономии. Только после взятия Порт-Артура, когда обследованием потопленных там огнем 280-миллиметровых гаубиц русских кораблей было выявлено слабое разрушительное действие таких снарядов, начали производство тяжелых шимозных бомб (весом более 300 килограммов) для крупнокалиберных береговых орудий. К лету 1905 г. их еще было очень мало.

9

Береговые батареи в проливе Хойо были построены уже после Первой мировой войны. Самые первые появились там лишь в 1924–1927 гг.

10

Подобным образом увеличивали дальнобойность пушек броненосца «Слава» во время боев на Касарском плесе в Первую мировую войну. Никаких затруднений при стрельбе шестидюймовых и двенадцатидюймовых башен во время боя это не вызывало.

11

По воспоминаниям современников, «Аврора», являвшаяся последним кораблем в серии, отличалась лучшим качеством постройки по сравнению с «Палладой» и «Дианой». Особенно по главным механизмам.

12

По английской лоции 1904 г. в летние месяцы у тихоокеанского побережья Японии выпадает не более одного-двух дней в месяц, пригодных для перегрузки угля в море. В основном из-за тяжелой океанской зыби. Осенью, зимой и весной к этим факторам добавляются еще и тайфуны, что делает плавание в этих водах с ограниченным запасом топлива весьма рискованным в любое время года.

13

Определить пеленг на источник радиосигнала с помощью аппаратуры того времени было возможно только путем сравнения качества приема чужой передачи в зависимости от положения принимающих антенн относительно направления распространения волн от искомого передатчика. Растяжки радиоантенн были между мачтами вдоль диаметральной плоскости корабля. Меняя курс, меняли курсовой угол на передатчик и соответственно условия приема. Таким образом «нащупывали» только примерное направление. О точном пеленговании даже не было и речи.

14

В реальной истории залив Опричник был нормально исследован только в 1906 г. одним из эсминцев Сибирской флотилии. Хотя, как это ни странно, сначала французские (причем целой эскадрой), а уже потом и отдельные русские корабли бывали там и ранее. Телеграфная связь появилась еще позже.

15

При приближении второй Тихоокеанской эскадры к Цусимским проливам также нанимались нейтральные суда для ведения разведки впереди по ее маршруту. Но при этом часть из них была перехвачена и конфискована японцами, а эффективно воспользоваться другими не удалось по различным причинам. Так, спасательный буксир «Индустрии» был нанят нашим агентом генерал-майором Дессино у владельца судна Юргена Блока для перехода во Владивосток, где его объявили бы военным призом, но с выплатой денег владельцу. 08.02.1905 г. зафрахтован в Шанхае газетой «Чифу Дейли Ньюс» (газета создана в годы войны для защиты интересов России на Дальнем Востоке) нанят корреспондент Адольф Баннер. Пароход был задержан 27.03 по подозрению в сборе информации у Южной Кореи и по решению Сасебского призового суда конфискован за шпионаж. Пароход «Куангам» зафрахтован в Сайгоне, но потом сдан японцам. Пароходы «Матильда», «Неджед», «Мамелюк» и «Клив» были куплены в Шанхае Морским министерством и русским посланником Павловым еще в сентябре 1904 г., в том числе и для разведки в интересах Второй эскадры.

16

Английский пароход «Карлайл» («Карляйл») был зафрахтован для доставки дополнительного комплекта снарядов и прочего снабжения в Порт-Артур. Вышел из Владивостока 25.10.1904 г. под командованием лейтенанта Евгения Сергеевича Гернета. В Тихом океане попал в сильный шторм и 05.11.1904 г. потерял все четыре лопасти винта. Под самодельным парусом (через 82 дня!) пришел в Манилу, где провели ремонт. Поскольку Порт-Артур к этому времени уже пал, пароход отправился в Сайгон, куда прибыл 23.04.1905 г. Транспорт «Бантанг» шел из Владивостока в Порт-Артур, но также не успел и с 02.01.1905 г. стоял в Циндао с грузом среднекалиберных снарядов, муки, медикаментов и теплой одежды. В 1905 г. был переименован в «Лицун», а в 1909-м – в «Уссури». В этой реальности пароход мог перейти в Сайгон после прорыва эскадры во Владивосток.

17

Уголь на острове Хасима нашли в 1810 г. С 1887 г. велись промышленные разработки и основано поселение шахтеров. В 1890 г. остров купила компания «Мицубиси» для разработки месторождения угля в подводных шахтах и в перспективе на океанском шельфе. Завезли рабочих, начали строить жилой комплекс для персонала. В 1916 г. на острове впервые в Японии построили бетонные жилые дома, а весь остров по периметру обнесли бетонной стеной для защиты от бурь и штормов. Остров получил прозвище «Гунканджима» – крейсер (остров-крейсер, остров боевых кораблей). К началу Второй мировой войны шахта Ханджимы была основным угледобывающим предприятием страны. К 1959 г. население острова составило 5259 человек. Имелось все для их проживания без выезда на большую землю. Госпиталь, школы, храмы, магазины. С переходом японской экономики и энергетики на нефть шахта стала убыточной, и ее закрыли 20.04.74 г. Всех людей вывезли.

18

Такая акция на самом деле была спланирована Павловым. Развивалась она точно так же, но закончилась тем, что Нильсену, так ничего и не сделавшему, после долгих тайных препирательств 14.08.1905 г. все же заплатили.

19

В 1908 г. было открыто уголовное дело о расследовании злоупотреблений чрезвычайного посланника в Корее действительного статского советника Павлова и генерал-майора Дессино. Из его материалов известно, что общая сумма, потраченная на заготовки запасов, составила 2 026 940 долларов. При этом по различным объективным причинам было утеряно 32,5 % всех грузов. Но Павлов передал Дессино только 57 %. Где остальные – не известно. По документам и объяснениям самого Павлова, он активно сотрудничал с Циммерманом, обеспечивавшим поставки мясных консервов, и не только, из Америки. В конторе этого же Циммермана либо при ее посредничестве были приобретены некоторые пароходы. При этом старый ветхий буксирный пароход «Клив» был куплен за 135 000 рублей, хотя предыдущий владелец – Циммерман купил его за 40 000! В конторе Циммермана в феврале 1905 г. обменяли пароходы «Леди Митчелл» и «Генри Балкоу» на пароход «Шахзада». При этом убыток казны составил около 25 000 долларов, а содержание этого одного парохода обходилось дороже, чем тех двух, на которых его обменяли, при меньшем водоизмещении и грузоподъемности, чем они, вместе взятые. «Леди Митчелл» потом зафрахтовали для разведки западного побережья Формозы и Пескадорских островов, и он один обошелся без ремонта. Отправленный на разведку 10.05.1905 г. под командой «надежного французского шкипера» «Клив» из-за течи котлов 23.05 едва дошел до Рангуна, где якобы ремонтировался до 23.09. При этом его команду заменили китайской, а проверить качество ремонта не позволяли. По показаниям нового механика, пришедшего на судно за три дня до конца ремонта, «машина и котлы заржавели». При попытке выйти в море на судне сломался шпиль, ход дать не удалось, так как в котлах не оказалось пара, и «Клив» снесло течением на соседнее судно. От удара открылась течь, и он затонул. Хотя из воды торчал тент и мостик и имелись все возможности его быстро поднять, попыток подъема не предпринималось.

Content

Сергей Протасов
Цусимские хроники: Чужие берега

ВОСТОЧНЫЙ ПОХОД

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

НОРМАЛЬНЫЕ ГЕРОИ ВСЕГДА ИДУТ В ОБХОД

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

СХЕМЫ

Примечания