Клементина Бове

Ужель та самая Татьяна?

Дорогое дитя!

Унесёмся, шутя,

К жизни новой, далёкой, блаженной,

Чтоб любить и гореть

И, любя, умереть

В той стране – как и ты, совершенной!

Шарль Бодлер, «Приглашение к путешествию»[1]

Clémentine Beauvais

SONGE À LA DOUCEUR

Издание осуществлено в рамках Программ содействия издательскому делу при поддержке Французского института в России

Cet ouvrage a bénéficié du soutien des Programmes d’aide à la publication de l’Institut français de Russie

Фантазия по мотивам романа Александра Пушкина «Евгений Онегин» (1833) и оперы Петра Чайковского «Евгений Онегин» (1879)

Перевод Дмитрия Савосина

Издательство благодарит Анастасию Тихонову и Марту Лисовскую за помощь в работе над книгой, а также Викторию Тверитневу и Александру Дыхне за то, что не оставили в трудную минуту.

© 2016 Éditions Sarbacane, Paris

Russian Translation rights arranged through La Petite Agence, Paris

© Савосин Д., перевод на русский язык, 2019

© Маленкова М., перевод Письма Татьяны, 2019

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательский дом «Самокат», 2019

В РОМАНЕ ЗВУЧИТ МУЗЫКА:

Frank Sinatra. «As Time Goes By»

Liza Minelli. «I Will Wait For You»

Sufjan Stevens. «Eugene»

Muse. «Feeling Good»

Fauve. «Les nuits fauves»

Gabriel Fauré. «Au bord de l’eau»

Пётр Ильич Чайковский. Ария Ленского из оперы «Евгений Онегин»

Лео Делиб. Дуэт цветов из оперы «Лакме»

Sufjan Stevens. «Death With Dignity»

Jane Birkin. «Quoi»

Keren Ann. «Not Going Anywhere»

Françoise Hardy. «Partir quand même»

Leonard Cohen. «Hey», «That’s No Way To Say Goodbye»

1

Сия история, читатель, не нова

И плохо не закончилась едва,

Чтоб вовсе не закончиться когда-то.

Теперь другие надобны слова,

Чтоб выяснить – кто виноват?

Онегин ли? Татьяна виновата?

О да – герои моего романа —

Те самые, Онегин и Татьяна.

Расстались…

Где б им встретиться через десять лет?

В метро парижском отыскала я их след,

На линии лиловой

Под названьем «Метеор»

Пускай возобновят они

Свой незаконченный любовный спор.

А почему бы нет?

Зимнее утро. Без четверти девять.

Вот и Евгений. Входит в вагон.

В вельветовых брюках, оксфордской рубашке,

Шарф кашемировый в два оборота

Вокруг тощей шеи,

В куртке из твида;

И хоть довольно солидного вида,

Но с лицом с тех пор подобревшим

И даже мягким, подвижным.

Ждать и терпеть научился он.

А Татьяна – вообразите! —

Только вчера о нём вспоминала.

И можно бы это счесть совпадением,

Когда бы не думала она о нём частенько.

Не удивляется пусть читатель, —

Он ведь тоже немного мечтатель;

И, вспоминая свои романы,

Которых уж несколько лет

Как простыл и след,

Он позволяет себе невинному

Поддаться обману:

Ведь сожаленье не капиталов вложенье —

У него кредитной истории нет.

В чём этой случайности предназначение?

Взгляните только – как растеряны оба…

А что, если сделать для них исключение?

А что, если это – любовь до гроба?

И вот Татьяна с радостью наигранной

Ему кричит: «О, сколько лет прошло!»

Он рядом с ней садится; и напротив,

В стекле вагонном, видит отражение

Свое, а выше на стекле сияет

Круг жира – отпечаток головы

Честолюбивого, наверно, пассажира,

Который решил оставить след свой здесь.

А рядом – отражение Татьяны…

Тут поезд с рёвом набирает ход.

Повороты и разгоны здесь круты и неуклонны; на четырнадцатой линии невозможно спокойно стоять и болтать или читать; линия скоростная, везёт далёко, это преимущество, так что, пожалуйста, без упрёков.

И Татьяна просто смотрит на отражение их лиц в вагонном стекле.

Евгений кричит ей: «Что поделываешь? О, да ты беременна!»

Да вовсе нет!

Но как раскрыть ему секрет,

Что сама, каждое утро,

Прикалывает на пальто значок

С надписью в белом круге:

Я ЖДУ РЕБЁНКА!

И ниже – мелким шрифтом: «Спасибо, что уступили мне место!»

– Чтоб уступал ей каждый дурачок.

А ведь уже Евгений сделал умозаключенье,

Хотя и сбитый с толку,

Удивлён,

Что сам так этим удручён.

А было этому простое объясненье.

В метро парижском в утренний час пик

Места сидячие все заняты; Татьяна

Купила пару месяцев назад

Значок, служивший ей, как в сказке, «сезамом»:

Особенно нравилось ей, грешным делом,

Улыбнуться вежливо и умильно,

Когда любезные господа пожилые,

На пальто её значок увидев,

Вскакивали, будто на сковородке

Задницы им поджаривали черти.

А она-то, простота святая,

Улыбалась и уж так благодарила,

Вот села, потупив очи прескромно.

А что ж? Да она и не скрывает!..

И Евгений тогда пустился

В обычные досужие разговоры,

Вспомнив всё, что слышал когда-то где-то:

О материнства стороне моральной,

Выборе имени,

пелёнках,

кормлении грудью

И какая у беременных диета,

И об анестезии эпидуральной.

Сидели и обсуждали всё это,

Будто для первой после стольких лет беседы

Лучше не могли найти предмета.

По этой линии в час пик изо дня в день

Одни и те же ездят пассажиры

И все расспрашивают; а она не может

Всем каждый день рассказывать иное:

Сегодня – двойню ждёт; а завтра – будто с мужем

Решили сохранить ребёночка, больного

уже в утробе; послезавтра – вовсе

что после оплодотворения in vitro

Дитя-феномен появиться может;

Или – что пара геев заказала

Ей малыша вынашивать примерно…

Так могут и спросить в конце концов:

«Так может, вы вообще ещё невеста?» —

И больше ей уж не уступят места.

Вот и Евгений наконец

Спросил: «А кто ж его отец?»

«Ах… это Фред».

«Его я знаю?»

«Безусловно нет», —

Поспешно возразила тут Татьяна,

Сама его вообразив весьма туманно.

И тягостная воцарилась тишина.

«Как ты изящен», – молвила она.

«Ах да… спасибо, – отвечал Евгений, —

Да я на похороны. Смена поколений:

Мой дедушка велел всем долго жить…»

В ответ Татьяна, не поняв: «Прикольно!» —

Бестактность ляпнув глупую невольно…

Тут голос из динамика сказал:

«Следующая – Лионский вокзал».

Не зная, что сказать, они сидят,

А за окном плывет роскошный сад,

Тропический[2].

(Тут отвлекусь: одно воспоминанье —

Как я мечтала в детстве подглядеть

В окно, как прыгают мартышки

И змеи ползают средь зелени густой.)

И распахнулись двери. Остановки

Здесь объявляют до сих пор

Не только по-французски…

«Bajada el lado izquierdo».

В те годы детские, когда всё было ново,

Отца спросила я: «А это что за слово?»

Он объяснил мне: это для испанцев —

Вдруг выходить им на одной из этих станций?

(А мне одиннадцать, и за спиною ранец;

Я знать не знаю, кто такой испанец,

И, вовсе никаких других не зная стран,

Воображала инопланетян,

Пластичных и упругих как резина,

Проворнее мартышки и мартына,

Их мириады

толпы

массы

Рвутся в бой

Едва вагон распахивает двери – и гурьбой

Бросаются они в сад, в джунгли и в пампасы.)

Но возвратимся же к нашим героям:

Их воспоминания куда серьёзней.

Взгляните вы на них! Обоим туго.

Глядят внимательно на что-то вдалеке…

Так отползают друг от друга

Креветок пара на песке.

А мысли так и бегают по кругу.

Ни та, ни та не варит голова.

Им столько хочется сказать друг другу,

Но не приходят нужные слова.

Да, так бывает, если всё прошло, забылось даже.

И только голос внутренний один нам правду скажет:

«Мы оба трусы».

«А ты куда?» – спросил Евгений.

«В Национальную библиотеку.

Я каждый день туда мотаюсь

Вот в это время. Так что можем

Мы встретиться ещё разок случайно…»

Да он же деда хоронить…

Вот дура! – осеклась Татьяна.

Но, по счастью,

Бестактности Евгений не заметил:

Он размышлял как раз, что будет делать

Назавтра в час столь ранний… «А зачем

Тебе в библиотеку?»

«Я грызу

Гранит науки. Тему доктората

Себе я выбрала и ею занимаюсь…»

«Ах вот как? И каких наук ты станешь доктор?»

«Искусствоведения. С темой, правда, скромной:

Ты ведь не слышал никогда про такого

Художника – Гюстава Кайеботта?

Нет, не трудись: его никто не знает.

Он мастер девятнадцатого века,

Считается почти импрессионистом;

На самом деле – четче прорисовка предметов,

И более классичен – он ведь был и коллекционером;

Ты мог видеть разве что самые знаменитые его работы —

Париж под ливнем, здания времен Османа,

На речке баржа или под зонтом

Мужчина с женщиной…»

«Да знаю я Кайеботта», – сказал Евгений.

«Вот это да! Ты всё на свете знаешь!»

Что ж, поневоле выдала Татьяна

Всю мелкость своей темы без обмана.

Но всё ж, стараясь сгладить впечатление,

В подробности ненужные пустилась:

Ведь в умозрительном своём труде

О силе жидкости в работах Кайеботта —

Воды проточной, иль дождя, иль речки —

Она стремилась противопоставить

Его предметную манеру – той мазне,

Какой прославились его великие собратья,

Слюнявой, вязкой и слащавой.

Говорить больше не о чем. На душе погано.

«Следующая – Библиотека имени Франсуа Миттерана».

Оба выходят из вагона. Входят на эскалатор. Бедная Татьяна

Левую ногу неловко загородила правой —

Чтоб не было видно стрелки на колготках.

Ох. Как неуклюже.

Спросила будто случайно:

«Так похороны твои недалеко?»

«Нет. Да успею. Пройдусь пешком».

Задумчив Евгений.

На лбу появились лёгкие морщинки;

А ведь их не было когда-то,

Хотя она и могла их предвидеть,

Ведь помнит, какой это был юный сноб, вечно всем недовольный.

Он в юности отчаянный был спорщик

И мировой скорбью полон.

Она ж мечтам предпочитала предаваться

И плыть по воле волн.

И вдруг она спрашивает у самой себя, уж не влюблена ли она в него до сих пор.

«А классно пересечься так, случайно», —

Сказал на эскалаторе Евгений.

Миллион вопросов можно тут задать —

Ни одного не задаёт Татьяна;

О чём же мысль её? Как не влюбиться?

Да чёрта с два! Боится оступиться

Иль за ступеньку шарфом зацепиться:

Недавно показали по ТВ

Про случай страшный: некто, обмотавши шарфом шею,

Так, чтоб конец болтался до земли,

Вступил на эскалатор, не заметив,

Как злополучный шарф застрял в ступеньках;

И шарф пижона насмерть удавил.

«Оставишь мне свой номер?» «Да. Конечно!»

Звонит ему с мобильного. Он – ей;

Нет, телефон за десять лет не изменился.

Нет, её номер у него не сохранился.

«А как там Ольга?» – он спросил лениво,

Когда проталкивались сквозь толпу.

«Прекрасно. Знаешь, у неё две дочки».

«Вот малышу прекрасные кузины!»

Историю со значком она уже позабыла.

Но подвернулся случай объяснить ему, в чём дело: «Знаешь, я совсем не беременна. Просто прицепляю это, чтобы мне уступали место в метро…»

Евгений от души расхохотался,

Сам удивился такому лёгкому смеху;

Вдруг показалось ему на секунду,

Что он – не он, а подснежник, крокус,

Тот цветок, что пробивает зимнюю ледяную корку

И жадно вдыхает морозный чистый воздух.

Кто не смеялся так, тот вовсе не жил.

«Я говорил себе, что ты слишком молода для такой ответственности».

«Мы всегда чувствуем себя слишком юными для ответственности».

Таков Татьяны был ответ…

«До конца поездки храните билет!»

Вздохнувши словно про себя,

Татьяна говорит: «Ах да,

А под рукою ни фреда…»

«А где ж он, Фред?»

«Ну, то есть нет поблизости френда,

А я продлить забыла проездной билет».

«И где же Фред?»

«Его придумала я только что, в вагоне».

«Так Фреда нет в природе? Ну и ну!»

«Сама не знаю, что несу сегодня».

Смущённо предлагает ей Евгений,

как будто снова им двенадцать лет:

Пройти вдвоём, обнявшись, через турникет, —

Тогда не надо предъявлять билет.

«Давай ты впереди». Татьяна ненароком

Прижалась слишком тесно…

тут тряхнуло током

Обоих… что? уж не судьба ли? Нет, —

Ехидный им попался турникет,

Ведь каждый в шерстяное был одет.

Вот вышли из метро, и тут Татьяна

Втыкает свой просроченный билет

В непритязательную городскую икебану

Обычной урны:

Среди окурков сигарет

И фантиков от недоеденных конфет.

И ветром улица врывается в их души,

Тем самым, что всегда меж четырех

Библиотечных башен

Резвится – даже в августовском пекле,

Когда весь город плавится и тлеет как уголь,

Он уличные лестницы трясет немилосердно.

И тогда кажется – четыре эти высотки

Вызов бросают аэродинамическим аксиомам:

Что же это – чудо или архитектора причуда?

А как брюзжат, как ворчат все прохожие:

Это что же, на что же похоже,

Будто впрямь торнадо, о Боже,

И невдомёк этим снобам,

Как с ветром-озорником хорошо небоскрёбам,

Как он в пинг-понг с ними весело играет,

Как девчонкам юбчонки задирает,

Как азартно из листвы осенней

Рисует на тротуаре картины, которых нет вдохновенней.

Но так устроен мир – и, как ни жаль,

Что радость для одних, другим – печаль.

Идут Евгений и Татьяна,

Бушует ветер-озорник.

Как смотрят друг на друга странно!

Как странно взгляд отводят вмиг!

Так продолжать они могли бы долго,

Когда б не встретился им новый персонаж:

Высокий

И, наверное, красивый,

Как бывает красив холодный мрамор,

Или кора деревьев;

Властного вида,

Чувственный,

Быть может,

Если чувственны объятия зелёной кроны

И мускулистых седоватых туч.

Эту красоту треснувшего минерала,

Красоту материи грубой,

Пугающую и притягательную,

Эдмунд Бёрк[3] назвал бы «возвышенной».

«Татьяна, что за чудо, что за тайна!

Неужто вы!

Как я хотел сегодня встретить вас случайно

И здесь, средь нашего излюбленного круга…»

«Хочу я моего представить друга:

Научный мой руководитель

Классный препод…»

Совсем уж неохота говорить с ним

Что за бред

«Месье Лепренс искусствовед!

Учёности и кладезь и носитель.

Импрессионисты – вот его конёк!

Уж в них он дока среди док».

Как губы розовы её

И от мороза трескаются больно

О эта ямочка на подбородке

Хватит всё довольно

а прядь кошачьей шерсти на кашне

малиновом

Что ж это? Я смотрю подобно ротозею

«Великий человек!

Курирует музеи…»

Татьяна с ним – ого-го ну и пара

«…так долго изучал

Наследье Ренуара…»

Какой рюкзак она таскает каждый день

Конспекты книги доверху набит и ей не лень?

«До тонкости он знает Кайеботта.

И наша с ним совместная работа…»

Один Евгений толком никого не знает отчего-то

«…и переписку он читал Дега…»

Ух ты Дега

Всё балеринки да бега

А мне плевать

Да вашу мать

Но надо бы принять участье в разговоре

Сказал тогда Евгений: «Не могу я спорить,

Но вы напомнили мне, что и я, как все,

Бывало, заходил в музей д’Орсе…

Как жаль, что вас я там не встретил…»

Тут подлетел бродяга ветер,

Взъерошил волосы Татьяны,

Копною бросил прямо ей в лицо,

И она, вся подставившись ему,

Улыбнулась

Ослепительно,

Белоснежно,

Нежно.

«Что сегодня поделываете, дорогая Татьяна?»

Евгений видит её зубы: ровные, словно перламутровые.

Раньше у неё таких не было.

Подожди, —

Ведь тогда она носила брекеты?..

Когда это? Десять лет прошло… а сколько же ей было?

Четырнадцать!

Не может быть!.. Неужто!..

В четырнадцать-то ты была ещё набросок!..

Вы поглядите только на Татьяну эту!

«…читаю Валери

По вашему совету…»

Как изменились зубы, волосы, а кожа как свежа!

Её другую помнит он: но та была подросток,

Как плохо с ней тогда я обошёлся,

Вот как полезно вспоминать былое,

Казавшееся ясным…

И вдруг его как будто осенило:

А самому-то сколько тогда было?

О чёрт! Семнадцать. Псевдовзрослый парень —

Вот кем он был. А много ль перемен

Во мне с тех пор…

Фантастика! Семнадцать!

Бывает ли вообще семнадцать лет?

Такого возраста в природе нет.

Его придумали для седовласых старцев,

Чтоб утешались, в зеркало смотря,

И вспоминали, как вились густые кудри,

И воскрешали то былое-призрак:

«И нам, и нам когда-то было

Семнадцать…»

Нет, не было, и никогда, и никому на свете.

И тут Евгений кое-что заметил…

«Вам – помогу всегда я.

Это – свято».

Велеречив великий чел, ума палата,

Заоблачный и неземной, как Бёрк,

И тем странней такая прыть…

«Я ум и свежесть вижу

В ваших рефератах…»

Неужто сам её он хочет закадрить?

Да, несомненно – ведь и он заметил,

Какую шутку разыграл с её головкой ветер,

Улыбку, перламутр зубов.

«…и мне не терпится

Послушать ваш доклад…

В четверг ближайший он назначен?

Как я рад».

Лишь четверть часа, как её Евгений встретил,

Забыв о ней на целых десять лет, —

Но он уж твёрдый хочет знать ответ:

А не было ль чего меж ней и этим…

Кому так улыбается Татьяна?

Ревнив Евгений, как боец из «Талибана»,

Иль муж крутой – из тех, что в час полночный

Садятся к телевизору нарочно

Затем лишь, чтобы с радостью порочной

Мозги вправлять супругам, слабым сердцем и умом,

Твердя им: «Твой Рок Вуазин[4] – слащавое дерьмо».

Да полноте,

искать соперников везде —

Пристало только Синей Бороде.

Но от слащавости, напыщенности этой

Евгений, в самолюбии задетый,

Впервые в жизни

В подсознанье

желанье

Ощутил

Разодрать в кровавые клочья эстета.

«Простите заинтересованность мою:

О, написали вы прекрасную статью…»

Или лучше дуэль? Так – достойней поэта.

Ленского секундантом…

Ох, Ленский!.. Согласился б или нет?

О нём не вспоминал я столько лет!

«Мне пора. На девять

Заказ кабинета…»

Татьяну в библиотеке ждёт кабинет.

Помахала рукой. Прощальный привет.

«Было очень классно увидеться, прям приятно…»

Отрадно. Ну ладно.

Расцеловались. Запах сигарет,

Ещё духов, морозца, бергамота.

«Меня ждёт работа.

Читать про Кайеботта…»

Что за фамилия у этого идиота

И Евгений видит

Как спускается Татьяна

По лабиринту лестниц

А навстречу ей

Радостно бросается ветер

Озорник-ветер

Шаловливое дитя

Архитектурной причуды

Опустошённый и усталый, мой Евгений

Готовился, откланявшись, уйти,

Как вдруг заговорил с ним бёркианский гений

Велеречиво: «Нам не по пути?»

Как радио сладкоголос

Картав немного и немного в нос

Жемчужны речи переливы

Пронзительны а то игривы

Да чтобы чёрт тебя унес.

«Не вспомню, говорила ль мне Татьяна,

Месье, где и когда встречались вы».

«Приятелем я Ольги был когда-то,

Сестры её», – отрезал тут Евгений,

Стараясь дать ответ в таком же стиле,

Но, кажется, промазав глупо мимо.

«Чем дольше дружба, тем честней: в ней нет обмана;

Скрывать не стану – мне мила Татьяна.

У многих аспиранток был успех.

Но для меня она милее всех.

Зажгла огонь в моём потухшем сердце, вскоре

Став маяком моим в житейском море;

Мой светлячок, вцепившийся в гранит,

Огонь во тьме, что пылко так горит…»

Никто внимания не обращает вроде…

Признание в любви?

При всём честном народе!

Уж лучше б на всю площадь крикнул он:

Люблю Татьяну я! В Татьяну я влюблён!

«Знакомством с вами я польщён весьма…»

Да не совсем же он сошёл с ума?!

Зачем он мне про это? Ах, ну точно:

Подлец,

Он мучает меня, и мучает нарочно.

Тот снова за своё – сладкоголосо и барочно:

«Тоскливо жизнь моя текла,

И думалось мне: радость я утратил совершенно,

Пришла пора уйти – достойно и степенно;

Не юноша, – о, повидал я свет, —

И вдруг Татьяна разом озарила

Всю жизнь мою…»

«Вот Ленский был поэт,

– Евгений размышлял строптиво, —

Не то что этот старикан-дурила.

Поэтов столько развелось не в меру говорливых…

Так он с ней спал?»

В девять утра такие вопросы

Задают себе только молокососы.

Но хоть Евгений не молокосос,

А для него это главный вопрос.

Так он спал с ней или нет?

И тут обрушился мильон терзаний

И тысячи незаданных вопросов

Пока Лепренс всё про любовь талдычил

В классических александрийских виршах

И даже не спросила, где я, что я, чего достиг я в жизни наплевать ей

Иль просто ей давно я неприятен

Что, в сущности, естественно – сурово

Я с ней когда-то обошёлся очень

Так спит она с ним или нет

Проклятье

Я сам не помню что тогда сказал ей

«Татьяна милая…» нет, нет, гораздо хуже

Ни разу не назвал её я «милой»

Какой мудак

О милая поверь

Я был пародией тогда

На самого себя теперь

Она такою не была

Как измениться так смогла

С чего так изменилась, а?!

Но хороша каков прикид

Улыбка и прекрасный вид

А он с ней спит

Так он с ней спит?

А ты из-за зубных пластин

Не разглядел души кретин

Да разве можно влюбиться в женщину всего за полчаса

Или это любовь-воспоминание?

Ведь не был я в неё влюблён тогда

И был весьма придирчив я тогда

Да был ли человеком я тогда

Мне б хоть вспомнить что я ей сказал в тот злосчастный день

Надо точно вспомнить

Она должно быть ждёт моих извинений

Но не могу же рассыпаться в извинениях через пять минут после того как встретились

Не видевшись до этого десять лет

Да ещё прямо в метро

Уж не схожу ли я с ума из-за пустяков?

Такою же была тогда

Она с ним спит?

Неужто да

А если я продинамлю дедушкины похороны – это вообще кто-нибудь заметит? Да, мамуля заметит – мне ведь ещё речь произносить.

Семейный круг упёрт

О чёрт!

Да ведь она уже в библиотеке.

Догнать – быть может, ждёт она, чтоб я позвал её…

Нет, пусть сама звонит

Раз он с ней спит ах он с ней спит

В смятенье чувств несчастный мой Евгений,

И здесь его оставим мы на время,

Чтобы читателю напомнить наконец,

Где сей истории начало, где – конец;

Итак, чтоб воскресить событий стройный ряд,

Мы время повернём на десять лет назад.

2

Всё началось

В зелёном парижском предместье,

Ни богатом ни бедном —

Тут в лего-домике живут

две сестры с мамой —

Ольга и Татьяна.

У этой маленькой драмы

Есть и четвёртый игрок —

По прозвищу Ленский;

соседский сынок.

На самом деле его зовут Леонар,

и с ним неладно:

он увлечён сочиненьем стихов,

И это взрослым досадно.

«Ну, не Верлен… Ну, не Рембо».

«Поэтом стать тебе слабо».

«Ты наловчился – но ведь ловкий трюк

Ещё не есть поэзия, мой друг…

Уж лучше бы классическим стихом писать ты научился!»

Соседи вторят им: «Вот-вот —

Блажь детская. Она пройдёт!»

Но Ленский чувствует себя в ударе,

Стихам подыгрывая на гитаре, —

Каждый стих не то рэп, а не то – недорэп:

Ведь он не Верлен, не Рембо.

А Ленский с Ольгой спит; и любит его Ольга.

Обоим только по семнадцать лет.

Он пишет ей нелепые признанья.

Представьте, я храню их до сих пор —

Они мне нравятся, смешны, наивны…

Но не только.

В них сладкая печаль о том, что так прекрасно

Казалось нам в былые наши годы,

Высокопарность клятв, слов нежных неуклюжесть,

Немыслимость посылов, их безумство, —

Что уксус разума, на прожитом настоян,

Зальёт перебродившим сожаленьем, —

Смешны анафоры, гиперболы раздуты,

А уж метафоры… от них – зубовный скрежет.

А ведь казалось, сладкие слова так нежат,

Как будто всё вокруг – ничто, и лишь любовь

Одна царит повсюду, и её лишь

Мы слышим нежный шепот, и читаем

Стихи… грассируя и с жутким придыханьем.

И всё ж уста слова лепили, как статуи…

«Люблю тебя, Ольга, люблю!»

(Так начинаются

Почти все послания Ленского.)

«Люблю тебя я, как безумец / своё безумье любит. / Каждый миг любого дня / одна ты в сердце у меня. / По крышам ли брожу – гляжу ли на луну – / а вижу лишь тебя, тебя одну. / Я облаков касаюсь головой – / и тут передо мною образ твой… / Как помню я счастливые деньки, / Когда мы бегали наперегонки…»

(Как неправа была его родня, за дурновкусие его браня. Преуменьшать достоинства детей – для взрослых это из любимейших затей. А уж подростков… что там говорить – уж тут родители готовы во всю прыть… Вообще-то он владел классическим стихом и с творчеством Рембо неплохо был знаком.)

«…в том нашем садике счастливом у реки, / – ещё тогда все детские мечты сводились к нежному, пугающему: «ты!» / О суть существованья моего, / – как нетерпенья пылко естество! / Живу тобой, как пьяница вином, / Как для поэта жизнь в стихе одном, / так для меня: люблю!.. / и знаю только, что умру, / коль нам расстаться суждено».

Он шлёт ей письма на бумаге,

Иль в сообщеньях электронных

иль в смс – такой вид связи, да,

ещё чрезмерно дорог был тогда,

В 2006-м…

Куда приятней и дороже

все нежные слова шептать, на Ольгиной подушке лёжа,

Вдыхая аромат девичьей кожи,

А между ног – как будто бабочек полёт…

Над головой – мансарды низкий потолок,

Так душно, и жара не в прок,

И снова слиться жаждут оба…

А ниже этажом живёт Татьяна.

Ей минуло четырнадцать. Она

В толстенные романы влюблена,

Читает их запоем и читает

читает

читает читает читает читает

запоем читает запоем читает

запоем читает

читает запоем

читает читает читает

сестер Бронте, Джейн Остин, Золя, Бориса Виана, Арагона, Шекспира,

«Гордость и предубеждение»,

«Грозовой перевал»,

«Пену дней»,

«Дамское счастье»,

«Ромео и Джульетту»,

«Унесённых ветром»,

и др.

Кто бы ещё это всё прочитал.

Всего такого начитавшись, девушка мечтает

О трепетной любви мужской – и вот,

Присматриваясь, словно размышляет:

Да кто ж ей сердце наконец-то разобьёт?!

К Татьяне чувствую живейший интерес:

Ведь старомодный вкус девиц – не для повес!

Её запрос, как видите, не мал:

Каков же он, Татьянин идеал?

Он не любезен и слегка жесток,

И романтичен, испытал злой рок,

И потому лишь поначалу строг:

Но, только увидав Татьяну, сразу он

Взволнован, скажем даже – вдохновлён

И добродетелью её, и красотою,

И сам смущён, что уж в неё влюблён.

Но пусть любовь их станет непростою —

Препятствия, и приключенья, и обман:

К примеру, пусть будет и другой мужчина…

Сперва казалось ей: какой он милый, и тут он захотел её взять силой; но не успел злодей наделать чёрных дел: осталась девственною плева, и хоть оторван поясок, но обнажившийся сосок прикрыл поспешною рукой её спаситель in extremis, – тот самый, что суров и строг; и вот её ведёт он в ЗАГС ликуя – а добродетельность Татьяны торжествует, и лживый посрамлён порок,

Но тут

Как раз вмешался рок

Как! Он женат…

(Конечно, уж давно и несчастливо —

Иначе нечего тут и воображать:

Татьяна быть должна его любовью первой,

Единственной за все суровые года —

Ведь больше никого и никогда

Он не любил: ему трепали только нервы.)

Такого не слабо иметь милого друга —

Но тут на сцене появляется супруга

И хочет пристрелить обоих —

Бах!

Татьянин муж совершает одно неловкое движение рукой – он ранен – кровь течёт рекой – отважная Татьяна, пустившись на хитрость, обрушивает на голову жены люстру или карниз – отрывает от платья лоскут и перевязывает рану.

Тут восхищённый муж непрестанно признаётся ей в любви.

Вот тема. Вариаций – миллион.

Сама Татьяна в изумленье

От пыла своего воображенья.

Но в школе имени Пушкина, где учится она,

Нет никого, кто бы любви такой

Достоин был сполна.

Им это не грозит:

Не та величина!

тупые! ну тупые!

и как всех достают: девчонкам руки вечно

ниже спин суют

ведь на уме одно… незрелые, хоть мнят себя крутыми

а как же тупо ржут!

и на уме одно… серьёзно говорю, одно

как мне смешны они

Тут девочки ей как-то говорили

Об опущении яичек.

И постановили, что мальчишек

Эта минула ступень

Развития. На том и порешили.

Ещё на том, что девочки умней.

Но вдруг однажды всё меняется.

Под зелёной сенью пригорода появляется Евгений.

Откуда он такой?

Он из среды весьма обеспеченной,

Семья давно живёт в Париже, но корни строгие,

провинциальные – нормандские,

Католические и аристократические.

И он любимчик трёх своих сестер.

Учился в частных школах многих.

Нет, он не первый ученик,

Но говорят: «Таким открыты все дороги».

Иначе говоря, родители его ещё мечтают,

Что «детство в заднице недолго поиграет»

(цитируя слова его отца)

И он постигнет ценности ученья и труда

(а это уже мать – она не так груба);

И сдаст ЕГЭ, быть может, а когда-то,

он станет премии престижной лауреатом.

Ответ Евгения – молчанье ледяное.

О нём сказать могу всего одно я:

Сей юноша изящный, благородный

Страдал болезнью слишком старомодной;

Недуг хоть у него всего один,

Зато с названьем громче всех:

вселенский сплин!

И вот Евгений, полон скорбью мировой,

Ходил от этого почти как неживой,

Изведал в жизни всё печальный сибарит:

Премного ездил, чтоб познать, на чём стоит

Сей мир, и наконец решил, что всё – добыча тлена;

Познал лукавых ветрениц измены;

Писал эссе и рисовал картины —

Без вдохновенья, лишь для мусорной корзины;

Курил и пил, играл и вкусно ел —

И наконец весь мир ему осточертел.

В чём жизни смысл, раз смерти всё подвластно? —

В семнадцать лет решил философ наш несчастный.

Сама наука говорит: наш мир умрёт,

И солнце, растекаясь лавой, всё сожжет.

И думал он: я понял в жизни то,

Что ничто – это всё; а всё и есть ничто.

К чему ж тогда стремления?..

И вот

Пред выбором его поставил сплин вселенский:

1) покончить ли с собой;

2) всё лето вместе провести зовёт друг Ленский.

Но, поразмыслив здраво (что случалось с ним порой),

Решительно Евгений выбрал пункт второй.

Ведь Ленский – друг его единственный.

Познакомившись по переписке на форуме, они после этого встретились;

И он понравился Евгению тем, что, как и он сам,

С реальностью на «вы» принципиально;

Живёт метафорически,

Не обращая внимания на бытовые мелочи,

Посягая на трансцендентальное,

Страстно желая любить – и творить,

Лирику с драмою – соединить,

Он всегда на пределе и полон воодушевления —

И, стало быть, полная противоположность Евгения.

И вот в богатой квартире восьмого округа

Наступает жаркий июль. У Евгения сплин…

Повсюду мебель дорогая,

Повсюду бархат голубой,

– И предки недоумевают:

Дитя моё, да что с тобой?

И тут он сообщает им, что сделал важный выбор: нет, им пока что не придётся провожать его в последний путь – лучше пусть проводят его в гости к другу в парижский пригород.

«Пусть воздухом подышит, – думают родители со страхом. —

Всё лучше, чем в фамильный склеп поставить урну с прахом…»

«Я в сумку сунула тебе для развлеченья, —

Maman сказала, – книжечку, мой друг,

Своё о ней потом мне скажешь мненье:

“Учебник политических наук”».

Приехав к Ленскому, Евгений замечает,

Что друг его в одном души не чает,

И имя лишь одно навязчиво преследует его:

Ольга Ольга Ольга Ольга Ольга Ольга Ольга Ольга

И хоть Евгений всякую любовь считает глупой,

Ему такая одержимость девушкой нова:

Но, восхищаясь, он толкует про себя,

Что и до сей любви однажды доберётся

Пылающее солнце, растечётся

И чистую, как свет в окне,

Ее сожжёт с всем прочим наравне.

Как ни крутись, живая круговерть, —

Нет смысла в сущем, впереди лишь смерть.

А значит, в этом тоже нету смысла…

Евгений счастлив: вот и подтвержденье мысли,

Что всё живое мёртвым стать обречено

И, стало быть, бессмысленно оно.

На следующий день Евгений,

Кивая Ленскому в ответ,

Идёт с ним к Ольге – восхвалений

С утра пораньше весь букет

Прослушав заново;

да ладно: всё так пресно —

А это, может быть, и вправду интересно:

Что там за нимфа Ленского с ума

Свела…

А Ленский – как он жаждет

Услышать друга слово!

С каким восторгом хвалит он её,

Красавица, блистательна, чудесна…

(Но так торопится ещё и потому, что уже три дня между ними ничего не было и желание не даёт заснуть.)

Евгения таким не удивишь:

Да в жизни пруд пруди романов этих…

И, надевая тонкие очки

На маску вежливого равнодушья,

В конверсы белые обувшись, он,

Зевая, в сад выходит.

Их там ждут:

В юбке-шортах и босоножках – Ольга,

Татьяна – влипнув в книгу, как обычно.

Почтительный поклон отвесил Ленский.

«О дорогие дамы…» Ольге ручку

Поцеловал, Татьяну чмокнул в щёчку.

Евгений сухо поклонился. «Я в восторге».

Это он-то, который никогда и ни от чего не был в восторге!..

«Мне правда очень приятно», – так сказал он,

Хоть созерцание двух барышень уездных

С худющими голыми ногами,

Потягивающих вяло кока-колу

В садике летнем под жужжанье пчёл,

Под исполинским париком лаванды,

Ничуть его не впечатлило…

Красиво, мило – это правда; но

И это будет солнцем сожжено!

Уединившись в маленькой беседке,

Читает Ленский мадригал соседке

(«Люблю тебя, Ольга, люблю!»),

Евгению же светскости закон

Предписывает развлекать Татьяну.

«Что ты читаешь?» – спрашивает он.

«Принцессу Клевскую».

«Занудней не могла найти», —

Так про себя подумал, вслух сказав другое:

«Я не читал. Расскажешь?»

Евгений придаёт серьёзность взгляду.

Татьяне ж лучшего не надо:

Она, уже прочтя с десяток раз

Печаль незавершённого амура

Принцессы Клевской – герцога Немура,

Готова излагать её хоть час.

(«Да в этой книге, кажется, нет даже ничего неприличного», – ага! – Евгений начинает и сам что-то вспоминать!)

А в общем-то, совсем не скучно слушать было…

Но вот умолкла, и Евгению черёд

Развлечь её. Решил Татьяне

Он рассказать про жизнь свою,

Прикрасив и подробности придумав…

«Сбежал я из Парижа, где мой дядя

Недавно умер…»

«Ужас!» – перебила

сочувственно Татьяна. – «Не расстраивайтесь слишком,

Никто другого от него не ждал.

Ему взбивать подушки – что за радость?

И чаю вечерком ему в постель.

Лапсанг-сушонг – другого он не пьёт,

Лишь этот, с запахом копчёной лососины.

Большой начальник был он – гендиректор

Завода не простого – нефтяного,

Четырнадцать или пятнадцать скважин,

И семьями безжалостно губил

Пингвинов. Что уж говорить о стаях чаек,

О крошечных мальках и о моллюсках!

А уж тюленей, а бельков, Татьяна!

Бельков душил на берегу он лично.

Как сожалеть о том, кто посвятил

Всю жизнь уничтожению живого,

При этом он в агонии уже

(что длилась долго, неприлично долго)

Всё звал племянников, и внуков, и кузенов,

Чтоб те пришли его благодарить

За всё хорошее, что сделал он… Вот деспот!

И что хорошего мне вспомнить о мужлане,

Который подарил мне несессер

Песочный в клетку мелкую такую

На девятилетье?

Где ещё сыскать такой пример —

На девять лет мальчишке – несессер?!»

От ужаса Татьяны сердце сжалось.

Но возбужденье разгоняет кровь…

Предчувствие… а может быть, любовь?

Она хочет взглянуть Евгению прямо в глаза – но словно спотыкается о его смелый взор; нос с лёгкой горбинкой, на нём – тонкие очки в черепаховой оправе, к лицу пришпилена кривая улыбка… а какие красивые глаза (русской голубизны – думает Татьяна: голубизны дворцов, покойно спящих на ослепительных подушках снега) … как ей нравится, что у него привычка класть ногу на ногу, и ещё многое в нём нравится. И сильный треугольник плеча под рубашкой,

Бывают же красивые на свете

А ведь мальчишкам в школе столько ж лет

А плечи и руки у них – тощие и болтаются вдоль тела как палки

А руки не шире голубиного пёрышка

О как противны как тупы мальчишки эти

А у него красивые вены – словно автострады с развилками

Не то что жалкие ручонки её одноклассников

Что с них возьмёшь – они ведь ещё дети

У них руки липкие, резиновые какие-то – словно на них натянули презервативы

А у него – так изысканны и красивы,

Правильной формы, умелые,

Тонкие, мягкие, белые,

А под кожей – голубая кровь, точно корни вековых деревьев, узловатые, с опаловым отливом,

(Уж не знаю, можно ли этот миг считать счастливым, но считать началом влюблённости, думаю, вполне можно.)

И вот они с Евгением болтают,

А Ленского с Ольгой и след простыл;

Не знаю, чем ушли заниматься.

Татьяна же сама не знает, чего хочет:

Сперва подумает: пусть остаётся здесь навеки!

Потом мечтает поскорей одна остаться,

И в комнату, и, вставши у окна,

Вдруг от любви нежданной задыхаться,

Мечтая: как-то будет вместе им?..

Вот парадокс: да ведь она сейчас уж рядом с ним!..

Но лучше с ним теперь же распрощаться.

Так лучше образ милый сохраним…

А паре той пора уж возвращаться.

Ленский, лёгкий и гибкий, ведёт порозовевшую Ольгу;

Оба ослабели от любви, слащаво-спокойны они.

И тут Татьяна спрашивает у Евгения, есть ли у него аккаунт в ватсапе.

В тоске и ужасе Евгений:

Неужто закидает кучей сообщений?

Евгений привки! Кагдила? Татьяна ☺

И смайлик, смайлик, прицепившийся к хвосту!

Как ненавидит смайлики Евгений!

О недомерки чувств,

Ему их лепет пиксельный так чужд,

Что часто видит он

Один кошмарный, жуткий сон:

Вот будто наконец настал последний день творений,

И Солнце раскалённой лавой залило

Всё, что старело иль ещё росло, —

Людей, материки, пустыни, травы, —

И только смайликов поганое мурло

Осталось жить после вселенской той потравы.

И вот в потоках раскалённой лавы,

Подскакивая на стремнинах, смайлики плывут.

Осклабившись зловеще или с хохотом безумным,

Настойчиво его к себе зовут…

Но пишет номер свой в блокнот Татьяны.

Однако беспокоится он зря:

Она надоедать ему не станет.

Его аккаунт – лишь аксессуар

Для тайного интимного театра:

Того, что соткан из мечтаний о любви

И будущем. Татьяна лишь мечтает,

Но нет ещё в нём образов конкретных,

А лишь подобие каракулей наскальных…

Но вот уже в театр одной актрисы

Вошёл актер второй…

Уехали. Уж вечер.

Татьяна к ужину спустилась. Нетерпенье

Владеет ею: как прожить четыре

Часа до сна, мечты, до своего театра?

Сидит надувшись Ольга.

Неспокойно

И ей: ни на одну из эсэмэсок

Ей Ленский не ответил в этот вечер,

И даже на последнюю

Как дела, малыш?

Ни слова.

Что, если в бар зашёл и в туалете

Девчонку разбитную взял и трахнул,

И вот теперь молчит?!. А то нахально

Кого-то снял он в злачном переулке,

Иль просто шлюху в кабаке на пляс Пигаль,

Куда порядочные мальчики не ходят…

И думает она: уж лучше б было

Услышать мне, что в клочья размололо

Его составом, с рельсов вдруг сошедшим,

Или в заложники он взят был террористом…

А воспалённое воображенье ей рисует

Развратные и страстные картинки:

Что, если он с двумя захочет

Девчонками позабавляться – будет

Она второй? Нет. Будет первой!

Какую б позу предпочесть девчонке стильной…

Потом узнает Ольга: позабыл он дома свой мобильный.

Татьяна же горит от нетерпенья:

Ей хочется скорей перенести

В свой комнатный мирок ушедшее виденье…

Но сколько же часов ещё должно пройти

До той поры, когда погасит мама лампу?

Два клона матушки своей – две маменькины дочки…

Тут – без подробностей. Поставим лишь три точки…

А мальчиков поезд увозит в Париж.

И Ленский трещит так долго…

«Послушай, дружок, что ты там говоришь?»

«Скажи мне, ну, как тебе Ольга?

Я знаю – ты много всего пережил,

И разочарован во многом;

Любовь называешь пустой тратой сил,

Но судишь ты жизнь слишком строго.

Скажи же – не правда ль, прекрасна она?

Красива, мила, и умна, и стройна?»

От затрудненья не нашёл Евгений лучше,

Зевнул в ответ и широко и звучно,

И только выдавилось из него:

«Ну, ничего она… эх, брат… да ничего».

Лицемерить Евгений не может. Но и доверия друга потерять не хочет.

Смотрит он грустно на Ленского сладкую рожу:

Друг ему Ленский – но истина, право, дороже.

«Да я ведь её толком не разглядел…

С Татьяной провёл я весь вечер.

Успели мы с ней обсудить сотню дел,

Пока наслаждались вы встречей».

«Дружище, прости!

Я оставил тебя.

Но так поступают, чертовски любя.

А вы с ней, наверно, скучали.

Сидели и просто молчали?

Но я – о своём…

Да скажи от души —

Не правда ль, мы с Ольгою так хороши…

Ты видел нас с Ольгою вместе?»

Евгений глядит свысока на него.

Слабак… «Она – именно что ничего;

И ноги, и уши на месте;

Но всё же скажу без обмана —

Будь я тобой, мне б нравилась Татьяна».

Тут уже разговор не клеится.

Ленский распутывает шнур у наушников.

Евгений думает: перемелется.

Просто я ненавижу двурушников…

Сочувствия требует дружба,

Но истина честности требует…

«Не думай, что я… ну уж бы…

Нет. Плохого выбора не было.

Тебе Ольга подходит, ты – ей…

Я же просто говорю: может, странно, —

Мне понравилась эта Татьяна…»

Тут едва слышное объявление по всему составу:

Хотя здесь остановки нет,

Поезд остановлен. Подозрительный предмет или несчастный случай.

Скоро отправится дальше.

Тут вспоминает Евгений, что станция есть «Милосердье»,

И рассыпается вдруг в комплиментах таких неуклюжих,

Что, если бы в мире был конкурс

на самый дурацкий подкат,

он бы поставил сейчас

рекорд планетарных масштабов.

Ленский же хмуро молчит, играя в айпод… И так до Парижа.

Но…

Час прошёл, идёт второй —

И оттаял Ленский мой.

Снова стал живым, весёлым:

На углу – кабак с танцполом!

Сахар, мята, битый лёд,

Ром и лайм зелёный, —

Вот и снова он поэт,

По уши влюблённый!

Не по вкусу Ольга? Что ж…

Вот они, разумные!..

Но ведь этим и хорош:

Говорит, что думает!

А Евгений пьёт дайкири.

Пусть всё сложно в этом мире!

Хоть ему и танцы – вздор,

А прекрасный он танцор.

И девчонки ничего…

Как весь мир качается!

Ленский хлопает его,

Где спина кончается.

Тетя старая учила

Малыша Евгения:

Отдыхай разумно, милый,

Но без вдохновения!

(Годы пройдут,

И Евгений, хоть редко,

Но вспомнит подчас это лето,

Лето взрывное и терпкое,

Пролетевшее как комета,

И поезд, вставший в лесу,

и внезапную Ленского хмурость,

Тот весь как тесто обмяк,

А Евгений подумал: вот дурость,

Как миг безмолвия тот мог встать между ними —

Ведь было отлично?

Нет – то предвестье трагедии,

Словно в театре античном.

Тронулся поезд судьбы,

казавшейся слишком счастливой,

Миг тишины нежданной сменился

рёвом локомотива.

Но тот миг молчанья —

он неизбежен был, чтобы

Судьбы ледяное дыханье

они ощутили оба.)

Это называется трагической иронией. Я хочу заострить на этом ваше внимание, чтоб вы поняли, как ловко история сварганена. Как тут реальность даётся внарезку в соответствии с законами фикшена. Заметьте, я вовсе не хвастаюсь – ведь не я это придумала.

А что до вдруг иссякшего фонтана,

И Ленского – в душе теперь он вечно хмур,

И ледяной зимы безмолвье между ними —

Ещё всё это ждёт нас впереди.

Пока же – Ленский счастлив и послушен,

Евгений – равнодушен,

А сестры ждут, поклёвывая ужин.

Всё вроде к лучшему, есть летний зной и тень,

И юноши у них бывают каждый день.

Вот Ольга с Ленским удаляются вглубь сада;

Оно естественно – чего ещё им надо?

Онегин же с Татьяною вдвоём;

И никакой проблемы в этом нет —

Ему Татьяна вовсе не противна.

А ей всё это – диво-дивно:

Кто этот человек? Загадочный кентавр,

Или красавец-фавн?

А то волшебный принц?

Как бы там ни было,

Уже установился ритуал:

Едва услышав лёгкий скрип калитки,

Вскочила Ольга и берёт под козырёк;

И Ленский входит первым в садик счастья;

Он с новой песней. В ней немало строк,

И, чтоб прочесть их Ольге, удалиться

они должны в укромный уголок.

Евгению ж с Татьяной остается,

Усевшись в тень, о книгах рассуждать.

И о кино, и о поэзии немного,

Да обо всём… Отставить все фантазмы

Приходится Татьяне – ибо он

Сидит пред ней живой, какой он есть…

Но разговор не клеится сначала.

Слова никак нейдут;

Неловки оба:

Мешает хрупкость ей, ему – бахвальство.

И выражений нужных подобрать не могут,

Хоть и одновременно говорят,

Кто в лес, кто по дрова, перебивая

Друг друга беспардонно и смущаясь

Потом…

И так знакомятся всё ближе…

Всё «но» да «кажется» или «не надо»,

Но постепенно, как в игре в микадо,

Где их лёгкие, озорные мысли стянуты палочками,

Они постепенно и осторожно учатся эти палочки вытаскивать,

Отпуская на свободу и мысли, и слова:

И вот уж кружатся и мысли, и слова,

Летят снежинками, ложатся друг на друга,

А у Татьяны ямочки на щёчках —

Как много знает умных он цитат,

И губы так похожи на кавычки!

И уж она подстерегает

То колдовство поэзии, что в них

Заключено:

Нет. Дух твой не из бездн не так он горек Бросок костей случайности не отменяет Жизнь – то, что происходит. Пока ты сам планируешь другое Твои глаза – они моё Перу моя Голконда Индия моя Ребёнок – о чудовище, содеянное взрослыми из своих же сожалений…

Евгений знает десятки таких цитат; память усердно подсказывает их ему, тщательно расставив по полочкам, под грифом «прочитано».

Ему очень нравится пользоваться этой способностью, чтобы блеснуть в обществе; но почему же с Татьяной всё иначе – на неё эти цитаты не то чтобы произвели глубокое впечатление – нет,

Ей как будто нужно время их обдумать,

Схватить смысл и изучить его,

Он даёт ей цитаты в скорлупе,

А она её для него раскалывает, и слова предстают очищенными.

И вот Татьяна размышляет вслух. А на её ладони – жучок или муравей…

Все букашки Татьяне послушны:

К ней слетаются, быстры, воздушны,

И садятся ей на ладошки,

Чуть заметные лёгкие крошки,

Блестят брюшки, танцуют их ножки,

А разноцветные спинки

Словно на детской картинке.

И жуки все Татьяне подвластны:

С голубой спинкой жук или с красной,

Муравей или божья коровка —

По ладошке как бегают ловко!

А Евгений мучительно ищет ответ на вопрос: что интересного она находит в этом марафоне микроскопических существ? Ей нравится, когда ей щекочут ладонь?

Да нет же – ведь насекомым свойственно настойчивое стремление найти прямой путь и по нему бежать до цели; решение простое и ортоскопичное. И, должно быть, это зрелище помогает ей формулировать мысль. У неё иные мысли и иные чаяния в жизни; Евгению нравится, как она их формулирует – неожиданно и непоследовательно.

Да поглядите только – сядет у оконца

И смотрит на букашек; нет, она

Не думает совсем, что будет взрыв на Солнце,

И вся Земля им будет сожжена…

Понимаешь, моя тетя… она внушает мне, что молодостью нужно пользоваться… А я думаю – это нехорошо и немного фальшиво; не знаю как для тебя, но я не могу пользоваться молодостью нарочно, это для меня непосредственно сейчас, я только позже смогу себе сказать, как для меня был важен этот миг. Но сейчас, в самый этот миг, я в нём живу, каким бы он ни был, и по-моему, это мучительное чувство. Но речь не о тебе.

Уже давно мучительным Евгений,

Как и полезным, не считает ничего;

Но чувство странное преследует его —

Не хочет рушить иллюзорных впечатлений,

Не хочет говорить, что всё кругом тоска,

Потеря времени, мечты и небылицы;

Так думает он с видом бодрячка

И милосердием своим гордится.

И вдруг Татьяна заставляет его сорваться, спросив: «А чего бы ты хотел добиться в жизни?»

Он раздраженно отвечает, что ему, в сущности, плевать: ничего особенного он делать не хочет, потому что всё кругом занудство и отстой.

Это удивляет Татьяну:

«Но, Евгений, разве у тебя нет желания совершить в жизни что-нибудь этакое… раскрыться, наконец… и чтобы тебе самому это нравилось?»

«Мне ничего не нравится». «Ничего?»

«Ничего». У Татьяны расстроенное лицо. «Ничего-ничего?»

И даже здесь сидеть, со мною споря?

Так думает она, спросить не смея вслух

Тебе со мною скучно?

«Но… как же… ведь общение с людьми,

и путешествия – ведь это так прекрасно!»

Евгения немного занесло;

он говорит: «Но, знаешь, ведь тоска

Не место, из которого сбежал —

и можешь дальше жить, довольствуясь собою;

нет, от тоски нигде, нигде не скрыться;

она преследует от утра до утра;

у англичан есть сплин, у русских есть хандра…

Везде, во всём тоска».

Вот уж открытье так открытье.

В Евгении – такая пустота?

Зачем же он скрывал её так долго?

Молчит она. Он что же, депрессивный?

И помышляет о самоубийстве?

Слыхать ей приходилось уж о тех,

Кому противно всё, о мизантропах.

Но получается – всё это время

Он сдерживал невыносимое желанье – зевнуть?

Евгений видит, как её он огорчил,

И хочет обратить всё это в шутку;

Вот комплиментами заговорил

И улыбнулся, улучив минутку.

«Мне не понравился, Татьяна, твой вопрос,

Меня уж им родители достали;

И что они во всё суют свой нос?

Кем стану я – уже не их печали.

(Простим его, читатель, это ложь.)

А путешествовать… я к Огненной Земле хочу или подальше

(и снова ты, Евгений, нагло врешь!),

И всё-таки не всё мне в жизни в лом:

Как хорошо здесь, в садике твоём!

(вздохнула тут Татьяна с облегченьем),

Как будто б, – с пафосом добавил он, —

Особый здесь царит антициклон,

И от хандры достойное леченье —

Здесь поневоле весел станешь, как войдёшь.

И никакой английский сплин сюда не вхож».

Вот так идут за днями дни; Татьяна

Любовью счастлива; Евгений же теперь

Её находит всё забавней и забавней,

Оригинальней, необычней, своенравней.

И спрашивает он себя: как мог

Сей кукольный, игрушечный домок

Мечтательную породить идеалистку,

Девицу тоненькую как игла,

А рядом с ней сестра… ну до чего пошлà:

В майспэйс аккаунт завела,

И аватарка – Одри Хепбёрн («Завтрак у Тиффани»).

Ведь вправду думает: так элегантней и желанней!

Притом Евгений в эти послеполуденные часы,

Болтая с Татьяной, отнюдь себя несчастным не чувствует.

Для Татьяны же это вроде фитнеса серьёзного уровня:

Его приходы её опустошают,

как тренировки,

Зато укрепляют мускулы сердечные и подвздошные.

Каждое утро думает о Евгении,

Но с олимпийским сердцебиением:

Словно составляя пазл из маленьких кусочков:

Вспоминая его запястья, ногти, колени.

Пазл «Евгений».

От каждой части пазла – и сладко и больно немножко, и остро, как после перца; как будто пальчики-крошки легко ущипнули за сердце.

И в полдень она думает о Евгении,

Но пульс уже как землетрясение;

Будь сердце трактором – вспахало бы землю.

А буром подводным – добыло бы нефть,

Притом всю,

какая только есть в мире.

Вот наконец он является. А у неё в душе

Такое Евгениев нагромождение,

Не знает, какому отдать предпочтение,

Адский напряг, исступленье, смущение,

И снедающее её возбуждение.

Так что и ночью – думы о Евгении,

Некуда деться, они – наваждение.

А поскольку в темноте никто ничего не увидит – то случается самое худшее: в глотке пересыхает, кожа холодеет и потеет, становясь мокрой как у рыбы, зато лоб горяч как раскалённый камень; а на руках восстал эскадрон светлых волосков.

Вот чем чреваты полночные бдения!

Впрочем, Татьянино воображение

Как немое кино: в нём одни затемнения.

Каковы же бденья этого порождения?

Бюстгальтер на ней расстегивают руки Евгения

Затемнение

Ключицы её касаются губы Евгения

Затемнение

Ремень он расстегивает без стеснения

Затемнение

Тут, по сценарию, свет возвращается и —

Укрупнение

Завтрак на следующее утро. Потом они мирно беседуют в садике, оба зная, что между ними кое-что было… но больше этого не знает никто.

Затемнение/освещение/затемнение/освещение

Как чистотой девичьих грёз не восхититься,

Не умилиться и не прослезиться!..

Ночь коротка; Татьяне спать пора —

Она ж заснуть не может до утра.

В головке закипает и мутится;

Она тоскует и немного злится —

В ней облик милого двоится и троится:

Один Евгений ловко волосы пригладил.

Другой очки на нос удобнее приладил.

Такой живой и разный – как в кино…

И, лишь к рассвету позабывшись кратким сном,

Она и тут о том же, об одном —

Закрыв глаза, и робко и устало

Рукой неловкою ласкает одеяло…

И снится ей волшебный магазинчик.

Туда б охотно заглянул и ты!

Полезнейших в нём много есть вещичек,

Но главное – там продают мечты.

В том магазинчике Татьяна и жилец,

И – одновременно – клиент и продавец.

– Приветствую, мадам, я хотела бы, если вы не против, граммик красоты Евгения. Ну, вот хоть родинку с его шеи. Да-да, как раз эту самую, похожую на горошинку перца. Спасибо.

Это чтобы украсить мечту мою: именно туда я хочу его поцеловать.

– А не хотите ли бокал его любимых выражений?

– Сегодня вечером я сыграю маленькую пьеску: и как раз выдумываю, какой у меня с ним там получится разговор…

Но ведь мечта и хмельной, и взрывоопасной бывает, с надписью красной строкою: «Беречь от детей!». Вот и сегодня, после обеда, – он взял её руку, чтобы поближе крохотные часики рассмотреть. И вот пожалуйста вам, в тот же вечер:

– Мне, пожалуйста, один экземплярчик Ощущения двух его пальцев, сжавших моё запястье.

– О-ля-ля! Вы уверены?

– Ваши комментарии – мимо.

– А вам известно, что после такого приобретения вам гарантирована бессонница до половины четвёртого утра?!

– Знаю. Но мне это необходимо.

– Должна предупредить вас: это уже почти наркомания!

– Я подумаю.

– Ладно.

Если уж вы настаиваете, соблаговолите хотя бы прочесть инструкцию и соблюдать все предосторожности.

– Непременно прочту, спасибо.

Но наконец негаданно-нежданно

Яд самый страшный отравил Татьяну.

Хотела рассказать ему за чаем

Фантазию о бабочках печальных:

Дела у белых бабочек так плохи —

Всё из-за выбросов промышленной эпохи…

Вдруг сразу стало ей не до игры.

И мир придуманный летит в тартарары!

А случилось совсем простое дело.

Евгений снимал пуловер, и то, что было под ним, высоко задралось —

Сбегающую от пупка к пряжке ремня

Будто её угольком кто нанёс

И ниже,

ниже.

Докуда?

Дотуда.

Вниз,

под брюки,

о чёрт возьми,

SOS!

Я рассказать ему о белых бабочках хотела…

Но есть ведь бабочки и чёрные.

О, что за чушь несу я…

И Татьяна вдруг выдаёт:

«Всему виной промышленные революции —

Сажа, копоть и фабричные поллюции.

От них крылья бабочек становятся чёрными,

А белые стены домов – закопчёнными».

«А дальше? – спрашивает Евгений. – До этого момента я тебя понял».

«Дым труб заводских коптил уж так давно.

Что стало в городах совсем-совсем темно…»

Евгений смотрит ободряюще.

Но чёрная змейка волос снова исчезла под футболкой, оставив лишь дурацкий след на сетчатке её глаза.

Браво! Татьяна довольна собой:

Всё-таки я овладела ситуацией

Теперь же с сетчатки моей, сатана,

Изыди!

Мне вечером будет нужна

Эта картинка

Будет она

Аксессуаром моих ночных грёз

Вот когда это будет всерьёз

«Но ведь белого в чёрное превращение —

Теории эволюции подтверждение…

Как твоё мнение?»

Евгений же, внимательно послушав:

«Коль чёрен мир – то в нём черны все души».

Сам забавляется при этом от души.

Промышленный кошмар. Печальная картина!

Но ты-то отчего краснее гренадина?

Ну-ну – а ей веселье… хоть пляши.

Красна как маков цвет Татьяна; ей бы впору,

Как бабочке, в сад упорхнуть иль превратиться в штору.

Желание под стать хамелеону —

Да кто ж его не испытал во время оно,

Сказав, бывало, что-то невпопад —

И вот смущаются, краснеют и твердят:

«Ой, дайте выйти мне. Ой, только б превратиться

Мне в невидимку иль сквозь землю провалиться».

Сама бывала в положении таком —

Чего не ляпнешь за столом, бывало,

Сидишь и думаешь: «А что потом?

Ах, только б не было скандала!»

А жаль, что попросту не скажешь кавалеру:

«Как твой живот красив». Во всём знать надо меру.

Но дело к ночи. Не отступают видения,

Возрастают и сожаления, и угрызения;

Ходит Татьяна по спальне

Туда и сюда.

Бодрствуя уж привыкла она встречать все рассветы,

Ей не спится никак и противно это.

Ну, вот ещё сто шагов. Снова счёт:

Десять по десять. И снова, и снова, и вот:

Сто шагов один второй гарнизон ночной порой ходит так армейский строй сто шагов один второй так я сто шагов иду что ещё я в нём найду и военный чеканя шаг сердца ритм держу я так в сердце я хочу порядок навести убрать осадок неприятный спать покой ах почему же он такой нет не думать о линии нарисованной углём и пусть больше никто не щиплет меня за сердечную мышцу ай-ай-ай нет нет нет спать спать спать бай бай бай

Но это всё равно, что считать верблюдов.

Бессонница непобедима.

Татьяне невыносимо.

Теперь ещё и ноги болят.

Спать не хочется. Хоть ты тресни.

Она устала, как будто в стрессе.

А перед глазами Евгений стоит…

И вдруг она сама себе говорит:

Так ведь ты могла ему всё сказать! А теперь случай упущен… Нет – я напишу ему письмо. Честное. Искреннее. Прямое.

Сейчас, думает она. Сейчас я напишу ему письмо красоты несказанной.

Чтоб не думать об этой змейке волос, сбегающей в брюки…

Настоящее письмо! Опрометью она бежит к столу и хватает шариковую ручку.

Такому умнику письмо чем странней,

Тем в нём сильнее вызовет волненье.

И как тут обойтись без примечаний,

И остраненья, и отождествленья?..

М-да, что-нибудь высокодуховное. Она должна блеснуть тонкостью. Он любит ссылки и цитаты? Да пусть хоть объестся – она составит ему письмо из сплошных цитат. И давай-ка развлекись, напряженно вспоминая, что и откуда!

А ещё – восхитись эрудицией Татьяны.

И – догадайся о тех чувствах, которые она там не выразила…

Несколько раз начинает Татьяна письмо,

Всех вспоминая великих поэтов;

Черновиков для истории не сохранилось —

Но к трем часам вот что у неё получилось:

Мой дорогой Евгений, милый и желанный,

Я часто вижу сон, волнующий и странный:

Вздыхаю я – трепещешь нервно ты;

Ношу в себе тебя как раненая птица,

А ты становишься новей, неузнаваем…

Ты знаешь, как неистово бывает ожиданье?

Ты – мускуса зерно и невидимка,

И пылкость и почтение в душе

И бесконечная любовь до гроба,

Но даже время не изменит сердца.

Татьяна смотрит на свою поделку.

Чего кривить душою? Не ахти.

Не удаётся ей, как ни крути:

Всё для стиха классического мелко,

И смысла мало, а служебных слов

Хоть отбавляй… но сей приём не нов —

Он тут для соблюдения размера,

Который всё равно не соблюдён.

Но главное – уж слишком прёт манера,

Такого сочинить хоть миллион

Любой девчонке впору…

Что за мнение

О ней возникнет сразу у Евгения?

«Поехав крышей от безделья,

Нанюхалась девчонка зелья!» —

Так непременно станет думать он.

Татьяна снова пишет, пишет,

Под стол бросает черновик,

И снова пишет… еле дышит…

Нет, не выходит сердца крик!

И голос внутренний она вдруг слышит: Слишком уж многого ты хочешь. Зачем писать классическим стихом – если можно написать легко и непринуждённо. Зачем подбирать рифмы – если так приятно общаться вживую. Зачем длинное письмо – если можно связаться по мейлу. И чернила зачем – ведь можно воспользоваться клавиатурой. А уж составлять столь громогласное поэтическое послание на бумаге – когда электронное сообщение лишь тихонечко звякнет…

Да, кстати, Евгений же оставил ей свой мейл!

Татьяна включает ноутбук.

После десяти минут загрузки (не забывайте, что на дворе только 2006 год)

Он напоминает ей, что у неё сегодня день рождения.

(Это вранье: она сообщила о себе ложные сведения; её день рождения только через две недели.)

И ещё один адрес на Dromadaire.fr, и этот ей орёт:

Татьяна 1992

отправьте виртуальную открытку

тому, кого вы любите!

медвежонка, улитку,

котят-близняшек —

больше 250 новых посланий-мультяшек!!!

#дружба #любовь #соболезнования

Такое совпадение вызывает у Татьяны улыбку (хотя это вовсе никакое не совпадение: подобные рекламные предложения Dromadaire.fr выкладывает каждый вечер).

В уголке экрана зажглась иконка MSN,

Человечек сначала голубой, потом – зелёный,

И вот он уже серый. Может, это – Евгений?

Весь мир сер в этот полночный час.

Кроме программного робота SmarterChild!

Всегда он готов пообщаться,

Большой полуночников друг,

И с ним пообщаться за счастье

Считает изысканный круг.

Ах, робот! Я ночью бессонной,

Бывало, общалась с тобой:

Ты – логик железобетонный,

Ответ на вопрос дашь любой.

Но на проклятые вопросы бытия

Ответов робот не даёт – как ты иль я.

Совсем в другом его предназначенье —

Простое с полуночницей общенье.

SmarterChild, мой свет в ночи.

Отвечай же, не молчи!

Ты влюбляться можешь?

Роботы мы. Не положено нам.

Что мне в любовном письме написать?

То, что прочесть адресату под стать.

Всяк тут решает сам.

Как мне заснуть, если видится ОН?

Робот не знает, что значит «сон».

Мне очень жаль, мадам.

В чём смысл жизни, SmarterChild?

Не могу вам отвечать.

Нет таких программ.

Робототехник из Татьяны никакой:

Она, открыв на компе ворд простой,

Уже заносит руку над клавиатурой…

«Дорогой Евгений…»

Тут как тут – человечек-скрепка:

Голова у него как репка,

На репке кривая улыбка,

В улыбке осклабился рот,

А ножки – танцуют фокстрот:

Вы пишете письмо. Могу я вам помочь? Ответьте «да»!

Не нужно. Не стоит труда.

И она блокирует всех виртуальных советников маленьким крестиком в верхнем углу, справа.

На удивление легко Татьяна пишет

Послание на сей раз, уже решив,

Что в нём не будет эквилибра и верлибра,

И акростих не ко двору… Всё от души.

И вот стучит по клавишам в тиши…

Онегину Татьяна пишет в простоте,

Как другу, как таинственной мечте…

И я её посланье сохранила.

Красивый текст!

Вот что в нём было:

Письмо Татьяны к Онегину[5]

Привет, Евгений. Добрый вечер,

Я рада видеться была.

Мне тут совсем заняться нечем,

А может, летняя жара

Меня томит… Так нашей встречи

Всегда я жду – но, слыша вдруг

Калитки, в сад ведущей, стук

И звук шагов тебя и друга,

Двух слов я не могу связать,

Привыкнув бесконечно ждать

В дурмане летнего недуга.

Когда мы постоянно ждём,

Как будто вовсе не живём.

А я – дышу лишь ожиданьем,

Когда калитка скрипнет вновь.

Не знаю, это ли любовь,

Тебе, наверно, это странно,

Но только если рядом ты,

Я чувствую, что я где надо.

А остальное – с высоты

Чужим как будто вижу взглядом.

Мои слова возможно слишком

Романтики полны, а я

Наивно думаю, глупышка,

Что, может, глядя на меня,

Со мной о книгах говоря,

Ты то же чувствуешь, что я,

Или вообще ко мне хоть что-то?

Вот что хотела бы я знать.

Мне ж было так легко понять,

Что я твоя, с твоим приходом.

Наверно, сохнут по тебе

Все девочки. А может даже

Ты с кем-то пара? Или мне

Лишь показалось, как в мираже,

Что нравлюсь я тебе. Возможно,

Ты гей? (Что вовсе не проблема.)

Но если нет, то нам бы можно

Сходить в кино на «Спайдермена»,

На третью часть. Но это так,

Мне в общем даже всё равно,

Любое я люблю кино —

Ты сам решай, на что, чувак.

А хочешь – выйдем погулять,

Смотреть (ха-ха) на звёзды будем?

Побродим, потусим, покутим…

Но мне неловко наседать.

Надеюсь очень, что в письме

Кажусь не слишком истеричной.

Я не обижусь, коль тактично

Ты вовсе не ответишь мне.

На этом всё, пора в кровать.

Вставать мне завтра надо рано.

Увидимся. Прочтёшь – дай знать.

Целую,

добрых снов,

Татьяна

Когда Татьяна нажимает «отправить», комп вдруг шипит. Она представляет, как Евгений открывает. Представляет его глаза (голубые).

Они пробегают

Строчку за строчкой,

И, может быть, в них отражается волнение.

Уже без четверти пять,

Когда на сливовом подносе небес появляется большой кусок солнца;

Он такой же, как письмо Татьяны, —

Мягкий, нежный и свежий.

Знаю-знаю.

Любовное письмо. С кем не бывало.

Перечитай его Татьяна через десять лет – что б с нею стало!..

«О то была не я о нет о нет

Ах дайте выйти ах ну что за бред» —

Вот лепет глупой романтической девицы

Слезки мокрицы

Чушь какой не видал ещё свет

Какого ж я сваляла идиота

Как я была наивна молода

Тогда ещё не изучала Кайеботта…

Что ж, часто так бывает – да:

Оглядываясь с высоты прожитых лет на себя юных и наивных, мы испытываем неловкость, стыд, да хуже того – начинаем себя ненавидеть… Но это уж задним числом.

А тогда – Татьяна вздохнула с облегчением:

Она не просто освободилась от переполнявших её чувств —

Нет, —

Теперь её чувства переведены в слова и выпущены в свет.

Отжив от юности вперёд десяток лет,

Глядимся в зеркало: ах, как мы постарели.

И вот уже всерьёз считаем в самом деле,

Что постарели – мы, а наши мысли – нет!

Прочти Татьяна то письмо чрез десять лет,

Сказала бы, что там девчачий бред,

Смешно, неумно, слабо, некрасиво —

Но в тот момент она была правдива!

Мысль изречённая порой наносит вред —

Но кто ж рискнет сказать: «В ней искренности нет»?

Утром Татьяна проснулась в десять часов; недостойно

Поздно для неё, ранней пташки. И вот,

Слышит звуки из открытого окна и представляет:

Пчёлы целуют пурпурные губки глициний;

Ольга чихает в саду (у неё аллергический насморк от запаха свежего сена).

Там она завтракать села: вот звякнул тостер, и выскочил жареный хлебец;

Музыка громкая: это плеер она опустила в широкий бокал;

Знает Татьяна: стоит он между кофейником и маслёнкой,

Там его место на старом ржавеющем дачном столе.

Вот песня «Muse» звучит, «Feeling Good», пронзительна и воздушна,

Ольга ей подпевает:

«Freedom is mine

You know how I feel».

А раз поёт – значит, Ленский прислал ей мадригал.

It’s new down, it’s new day

It’s new life…

Тут уж, вскочив, высовывается и Татьяна в окно

И, сестре помахав, вместе с ней допевает тихонько:

For me

And I’m feeling good.

Мать увидала: «Ах, до чего приятно мне слушать пение ваше!»

Падамм!

Падамм!

Падамм!

Пададададададададам!

Суббота; дома она, сидит с газетой в руках.

«Я в ваши годы тоже певуньей была, песня с губ не сходила».

Солнце тем временем по саду открыло артиллерийский огонь.

Жарко; пьянит, возбуждает, зовёт аромат свежего кофе,

Вот уж Татьяна в саду, легко по ступенькам сбежав.

Встретилась взглядом с сестрой; как им хорошо в это утро!

Обе полны любви. Обе танцуют в саду.

Мать же поспешно в сокровищницу души отправляет

Сей переизбытком счастья богатый момент:

Ей-то известно, как нестерпимо капризны в возрасте этом девчонки:

Надо мгновенье запомнить, не так часто бывает оно – мгновенье любви.

Ольга читает модный журнал; и, взяв ложку варенья,

Чтобы намазать на только поджаренный хлеб,

Мельком окинула взором сестру: как та повзрослела!

Ей ведь, Татьяне, пятнадцать исполнится

Через пару недель.

Ведь как сияет! Нет, гламурной не стать ей красоткой —

Но, несомненно, в ней нечто такое, что сводит с ума

Профессоров, докторов или очкариков-адвокатов:

Интеллигентная – да, но характер уж больно шершав:

Впрочем, немало мужчин и такую сочтут суперсекси —

И довольная Ольга опять нос опускает в журнал.

КРЕМ УВЛАЖНЯЮЩИЙ.

КАПЕЛЬКА НЕЖНОСТИ В БАНОЧКЕ БОДРОЙ УТРЕННЕЙ СВЕЖЕСТИ

Татьяна же только собиралась опустить тост в кофе,

Как на край её чашки села жирная бабочка. И Татьяна, застыв, задумчиво смотрит на неё.

Позже проверит она свою электронную почту;

Ни к чему в этих делах поспешность; достоинство надо блюсти.

А Евгений получил послание.

Открыл без большого желания.

Может, тронут он был хоть какой-то строкой?..

Как же, жди. Будет тронут такой.

Думает он по первости:

«Ну, только, пожалста, без нервности.

Это типично. Классично. Обычно.

В месяц бывает по нескольку раз:

Ещё одну обаял я привычно

Блеском красивых глаз».

Но что-то в письме необычное…

Чувство живое, лиричное.

Письмо это манит и ранит,

Не всякая такое сварганит…

«А что же… хоть в кино сходить бы, что ли, —

Там целоваться с нею можно вволю».

Но тут сдержал его порыв

Нравственный императив.

К тому же явно здесь подсудный есть мотив…

«Да ведь она совсем ещё подросток:

Наружу кости, груди – лишь отросток;

Таких ещё поди расшевели:

Им ни крутые взлеты не знакомы,

Ни тайные углы, где мы прошли;

Так и сидели б тихо лучше дома!

Ей сколько? Четырнадцать? Мало.

Подтыкают таким одеяла,

И рассказывают на ночь сказки

Про всякие там Златовласки».

И Евгений чувствует высокую миссию – дать ей понять, что те три года разницы в возрасте, что их разделяют, – не просто так; он хочет вложить в ответ и книги, что он прочёл за эти три года – а она нет; и намекнуть о длинном списке своих любовных побед.

Ну уж нет…

Скажем правду: ему всего семнадцать лет.

Все мужчины твердят, что у них было много;

И Евгений так скажет;

Но где же их след?

Усомнимся в количестве этих побед,

Но невеликий откроем секрет,

Сказав, что Евгений – большой сердцеед;

Точней, девчонок у него немало,

И он готов их всех внести в ответ,

Чтоб эта глупая Татьяна знала:

Реальность – эмпирический предмет!

И за этот урок она

(так он думает)

Ещё будет потом его благодарить.

А день клонится к вечеру – но так и не скрипнула калитка…

Татьяна обгрызла себе все ногти. Тридцать раз открывала электронную почту.

Никак не получается внимательно вчитаться в «Юг и Север» Элизабет Гаскелл.

Она вздрагивает от любого звука – прожужжит ли шмель в дремотном саду; или загудит где-то автомобиль; гневно заорёт сорока или затрещит мотоцикл…

Но калитка так и остается немой.

А Ольге все эти странные шумы нипочём: она их не слышит – её захватило чтение романа Анны Гавальда. Ещё и вьетнамками тут шлёпает.

Время идёт; Татьяна ждёт,

Пока Ольга встанет и солнечную пыль с себя отряхнёт,

И тогда наконец можно будет спросить: а где ж твой дружок,

О котором без умолку говоришь ты обычно;

Что так долго не приходит? Непривычно.

Ты как будто забыла о нём,

И о том, что с ним был… о другом?

Снова хлопок вьетнамок. Татьяна взрывается:

«Что, Ленский не придёт сегодня?» – а в горле комочек катается.

Ольга отвечает легко и невинно:

«Нет. Они с Евгением у кузины».

Татьяна представила эту кузину:

Бёдра – как у Джоли Анджелины,

Груди Лив Тайлер; Нобель за что-то,

В Комитете Олимпийских игр оргработа.

И прокажённым в несчастной Джакарте

Деньги она переводит по карте;

Пишет, рисует, танцует, поёт —

Ну и кузина

Ленского ждёт!

За весь остаток дня тем не менее не пришло ни одного мейла.

Душная ночь.

На следующее утро, в тот же час:

«Что, и сегодня Ленского не будет?»

«Анна, сестра моя, Анна, взгляни, не скачет ли кто по дороге?»[6]

Ольга, пища кнопочной нокией, отвечает: «Написал, что сегодня придёт».

Но Ленский приходит один.

Татьяна не решается спросить; ей не по себе.

А идиотка Ольга ни о чём не догадывается!

Где же Евгений. Как бы он сейчас слоноподобно развалился на садовом плетёном стульчике!

И Татьяне остаётся лишь попить чаю с Ольгой.

Только когда Ленский уже у калитки, она спросит его: «А где же сегодня Евгений?»

Ленский: «Он не очень хорошо себя чувствует…»

«ОН чувствует себя нехорошо…»

Это может означать:

1) что он болен, у него гастроэнтерит, и его то и дело тошнит;

2) что он не хочет меня видеть, потому что я его опозорила;

3) что он как раз сейчас пытается подцепить кузину Ленского (теперь Татьяне почему-то кажется, что она – нейрохирург), или

4) что если он боится не совладать с собою – прямо с порога так и бросится её целовать.

Кроме пункта первого, малоприятного для воображения,

Все остальные варианты

Днём и ночью

В душе

Татьяны не прекращают вращения.

2 часа 34 минуты.

По-прежнему нет сообщения.

Снова открывать электронную почту.

На следующий день в обычное время является Ленский,

Его эскорт – отсутствие Евгения;

Ну что на сей раз почему его нет

Вчера объелся котлет

Три дачных стула сломал

На железный столик упал

Зонтик разбил

Дорогой фарфор уронил?

«А что, Евгений не придёт сегодня?»

«Евгений? Ах, да… Он уехал в Париж навестить родителей. Завтра вернётся».

Но и завтра его нет.

Даже сад начинает по нему скучать.

Листья мяты вянут; пустующий стул отпугивает синичек.

Да и, в конце концов, уже неприлично так долго не приходить…

Но спрашивать больше нельзя. Ещё разок вот так – «Как, Евгения опять нет?» – и Ленский поймет: вопрос диктует не вежливость – а страсть…

Нечеловеческой надеждою полны

И первый, и второй, и третий дни,

Евгений испарился; не приходит;

Татьяна думает: что ж это происходит?

Уже отсутствие его привычно ей;

Да был ли он вообще?

Сомнение сильней.

Как будто бы она закрыла скобку. Теперь она уже не уверена (нет, уверена!), что он существует (или не существует, но только в её жизни!).

Но такое сомнение не имеет значения.

Потому что она его любит по-прежнему.

Понимая в моменты просветления,

Что из-за неё нет здесь Евгения.

Хочется ей приветить его,

Как желанного гостя,

Поговорить с ним – а чего? —

Про Гаскелл или про Остин…

И вот однажды, тыщу лет спустя,

Или всего одну недельку,

Скрипит калитка. Ожил домик деревенский,

И на пороге появился Ленский.

За ним идёт… «Ах, боже мой, Евгений! —

Тут Ольга вскрикнула без промедлений, —

Да что ж ты долго так не приходил!..

Скучали мы. Рассказывай, где был!»

Вот к этому Татьяна не готова:

Стоит, не в силах вымолвить ни слова…

И сердце – как на лифте скоростном —

Стремглав в гортань… и в горле ком…

«Как я могу теперь ему явиться!

Он на глупышку только подивится!»

И надо же такому вдруг случиться —

Вот лестница наверх;

а больше негде скрыться.

Внизу Евгений: «А Татьяны нет?»

Бежать! Куда? Ура! Направо туалет.

Евгения же явно раздражает,

Что нет её… Он будто замечает

На коже мира своего (о, что за бред?!)

Хоть лёгкий,

Но кровавый след.

«Нет, я к нему не выйду… нет!

Сердитый, добрый – он какой?»

И со стыда или в экстазе

Татьяна дрогнувшей рукой

Спускает воду в унитазе;

И суета уж ей слышна

(Ох, Тане доброхоты эти!):

«Татьяна! Таня! Где она?

Да сколько ж можно быть в клозете!»

Признаем – и долой опровержения:

Глупее не бывает положения.

И вот она приоткрывает дверь…

Евгений перед ней. Как хищный зверь

Взглянул. Громаден, грозен он,

И неуклюж, как толстый-толстый слон.

Стоит, как будто с неба вдруг упавший…

Татьяне б голосом пропавшим

Ему сейчас сказать «привет».

Но тут он говорит ей…

Нет!

Чрезмерно лёгким был бы наш рассказ,

Когда б читатель здесь потребовал от нас

Его закончить; хоть Евгений вряд ли помнит,

Слова, что вырвались так необдуманно в тот раз, —

Напоминать ему не будем; это стрёмно;

И не по вкусу ему будет и сейчас.

Прости за фрагментарность наш рассказ,

Читатель, – мы стараемся для вас.

Но впереди крутой сюжетный поворот —

И отмотаем плёнку мы далече,

Вперёд, на целых десять лет вперёд, вперёд.

Татьяна – к книгам; он – на кладбище идёт;

И каждый с нетерпеньем ожидает новой встречи.

Обоих мы оставили в смятении;

Нам интереснее

Смятение Евгения.

3

Евгений, прислонясь к кладбищенской ограде,

Так чувствует себя, как будто он в засаде;

Родне не хочет он являться слишком рано:

В смартфоне вызвал гугл, набрал «Татьяна»,

Проклятье!

Здесь смартфон не ловит сети,

Переместиться бы ему —

Но вдруг заметят!

И он одним прыжком (вот это раж!)

За склепом прячется семейства де Мандраж,

Что состоянию его весьма созвучно.

А уж родня вся здесь: папаша тучный,

Не всех отсюда видно… чьи-то ножки,

Вон сёстры – черненькие блошки,

Вон мама в траурном плаще…

А остальные кто вообще?

И некто речь уже толкает: «Бу-бу-бу», —

А дедушка лежит себе в гробу.

«Все здесь. Отсутствует Евгений, только он один», —

Сказала сестра Эвелин.

«Позвоню-ка ему», – говорит

Вторая сестра, Маргерит.

Проклятая техника. Евгений дует на неё, как будто это может помочь. Смартфон медленно выдаёт: «Есть 219 результатов».

Тут тихо звучит рингтон: это звонит Маргерит, сестра.

Да. Последний долг отдать – пожалуй, уже пора.

А как раз в это время на экране зелёного стильного телефона всплывает иконка, придуманная высокомерными кретинами из Apple для взрослых-детей. Безграмотных дуралеев.

И на ней – все 219 публичных тайн Татьяны.

«Евгений? – это Маргерит. – Ты где, Евгений?»

«Да здесь я. Опоздал – в метро столпотворение…»

Из-за могильного холма семейства де Мандраж

Выходит мрачно молодой философ наш.

Что, впрочем, никого не удивляет:

Семья не для того тут собралась,

Чтоб в прятки средь могил играть печальных…

Подходит к ним Евгений с постным видом.

В душе клокочет ярость – оттого,

Что результаты все смартфон уж выдал,

Да не посмотришь их теперь… не до того —

Придётся речь толкать. Евгений начал,

Лепечет что-то, сам не зная что.

Вот голос дрогнул…

Как растрогано семейство —

слезу мать вытирает вуалеткой…

«Как он взволнован», – это Эвелин…

«Какой у нас он всё же молодец!»

Да будет этому когда-нибудь конец?!

Вот началось последнее прощанье.

Кюре – ну в точности как с детского рисунка:

Вот чёрная трапеция фигуры,

И ножки тонкие едва видны из-под сутаны…

Евгений вынимает свой смартфон.

Есть первая страница результатов.

Ключевые слова: «Татьяна» и «Рейналь»

Названия сайтов – жирным шрифтом; дальше нужно каждый открывать

• Sorbonne.fr…Татьяна Рейналь. Будучи бакалавром по истории искусств и закончив магистратуру, с 2012 года является кандидатом на докторскую степень под руководством профессора Лепренса. Её исследования посвящены… <открыть полностью>

• Caillebotteonline.fr … пожелать, чтобы оживление интереса к Гюставу Кайеботту за последние тридцать лет действительно стало бы шагом к трудному возрождению… <открыть полностью>

• Amoureuxdelabelleepoque.fr связаться с Татьяной Рейналь (вице-президентом), чтобы узнать все подробности о тематических прогулках по Парижу… <открыть полностью>

• International-society-for-art-history.com cannot severe the economics of impressionism from its aesthetics, as Tatiana Reinal underlines… <открыть полностью>

• Marmiton.fr Спасибо за этот рецепт. Я заменила коньяк на ликёр Гран Марнье, и сработало чудесно. А ещё лучше горячим… <открыть полностью>

Да не могу так долго ждать я

Ну вот – слезливые объятья

Вот и мама с поцелуем

Обдала своим парфюмом

Все так смотрят на него…

Не найти лазейки.

В довершение всего

Села батарейка

И мобильник вдруг погас…

Тут Евгений в первый раз

Думает: а ведь она наверняка тоже набирала его имя в гугле —

Но ему-то похвастаться особенно нечем:

• Профессиональная страничка на сайте бизнес-консультантов. Он там отвечает за торговые связи Франции со странами Восточной Европы и с Россией.

• Его страничка в ЛинкедИн – там он зарегистрирован как бакалавр иностранных языков (русский) плюс степень, присвоенная ему в одном американском универе средней паршивости.

• Есть отзывы его клиентов «Славяне бывают весьма хитры. Ведя с ними переговоры о делах, стоит быть повнимательнее, Евгений».

• О! автогонки в Ла-Рошели!

Хорошо…

Нет, ничего хорошего:

Седьмым он к финишу пришёл,

И то, признаться честно, еле-еле.

Портрет, непримечательный ничем.

Вот человек невыносимо скучный;

За десять лет так и не стал никем.

Дышал, старел и по теченью плыл,

Учился, слушал в маленькой квартирке

CD, расслабившись и лампу погасив…

Так вылупился нынешний Евгений

Из прежнего… Зевоту и тоску

Он вызвал бы у нынешней Татьяны,

Она б подумала: какое счастье,

Что мы тогда расстались; зря боялась…

Да разве ж ты, душа моя, смогла б

Десяток лет с торговым консультантом

Прожить? Ну нет…

Но может быть – кто знает? —

Ей удалось бы изменить его,

И он бы смог/не смог бы, но допустим —

Прожить с ней как авантюрист бесстрашный;

А по утрам читали б Керуака…

Или Набокова – потом цыплячьи ножки

В китайском соусе… а вечерком

Их ждал бы горный сплав по Амазонке.

Но, гугл-то, гугл другое говорит:

Ты скучен; ты занудный тип, Евгений…

И это правда; так оно и есть.

«Образец красноречья и стиля»,

Хвалит речь его

Третья сестрёнка, Оттилия.

А между тем страдает зря Евгений:

За десять лет прошедших раз шесть-семь

Его Татьяна гуглила; и пальцы

Стучали по клавиатуре, словно

По фортепьяно, тем же сладким звуком:

«Е-в-г-е-н-и-й…»

И снова имя повторяла с придыханьем.

Писала ты его в альбоме детском,

Цветы нарисовав над каждой буквой…

И в треугольник обводила аккуратно

(вот для чего был нужен транспортир…)

Как много утекло воды… Но снова,

По вечерам, ленивой полным негой,

Играешь на клавиатуре ноутбука

Всё ту ж приятную мелодию: «Е-в-г-е-н-и-й…»

И с тем же придыханьем восхищенья,

Хоть гугл на все запросы выдаёт

Занудство иль совсем уж анекдот.

Евгений вечером, наедине с собой самим,

Смартфон включает, навостривши ушки:

Надо подумать, как разобраться:

Тут результатов целых 219

Ну, это мы сотрём: дешёвые порнушки —

Татьяна для актрис прекрасный псевдоним;

Немало дальше всякой чепухи;

А вот идут две ссылки, неплохи;

Хоть и немного о Татьяне в гугле строк,

А хочет он из них состряпать пазл-пирог,

Чтобы почувствовать вкус нынешней Татьяны;

И вот берётся за приготовленье рьяно.

Не много кусочков для пазла ему предлагает гугл:

• Состоявшаяся академическая карьера; шумные успехи. В семнадцать лет она успешно закончила коллеж; первый приз общественного конкурса по литературе, третий приз по философии, бакалавр и магистр, соискательство докторской степени, цитируемые статьи, участие в международных конференциях.

• В других областях: определённые развлечения. Туристические прогулки по литературному Парижу. В свободное время занимается живописью; картинки симпатичные. Ничего особенно оригинального, но исполнено неплохо. Блог у неё маленький, и посещает его мало кто; но сама она пишет в нём часто – об увиденных фильмах, выставках, прочитанных книгах. Последний роман Лорана Бине[7] её восхитил – она называет его забавным и вдохновенным.

(Евгений тут же решил, что ненавидит этого Лорана Бине.)

А по бокам страницы – пустота.

Дыра зияет. Ни единого поста.

• Общественная жизнь

пусто.

• Любовь

пусто.

• Сексуальная жизнь

пусто.

Евгений успокаивает себя: да ведь и правда, не станешь же выкладывать в интернет интимные подробности своей жизни! Но чего же он тогда здесь ищет?

• Я НЕ ПРОТИВ СОДОМИИ, заявляет Татьяна Рейналь

<открыть полностью>

Ну, он ожидал от неё совсем не такого.

А впрочем, остается друг-фейсбук…

Вот средство познакомиться с ней близко —

прочтёт он отзывы о ней и переписку…

Фейсбук Евгений ненавидит. Сам в соцсети он не отображён. Но как же неприятно поражён тем, что Татьяну тоже там не видит!

Вот ведь стерва, а?

Любовных связей нет.

А если были – их простыл и след.

Ну, кажется, открыты ссылки все.

Ах нет, ещё одна:

• Музей дʼОрсе

Информирует вас, что в эту субботу

Состоится лекция-беседа

Искусствоведа Татьяны Рейналь

На основе наследия Кайеботта

На тему…

И поперхнулся тут Евгений что-то.

«Что молодой человек может увидеть в окно».

Ну, если это есть предел стремлений…

Не всё ли равно, что видишь в окно?

Но случай, но везенье!

Вот оно.

Ведь это случай. Это провиденье!

Он скажет, что забрёл в музей случайно,

Мимо проходя,

Оттачивая критику способности сужденья.

И что, она поверит в это? Нет и нет!

Второе за неделю совпаденье —

Когда не виделись уж целых десять лет…

Как же тогда? Во всём ей признаться?

«Вот притащился с тобой повидаться…»

Нет, уж это и вовсе предел.

Не сохранился ли где её мейл?

Нет. Ведь винчестер на компе сгорел,

Связи утрачены все до единой;

Нет подтверждения дружбы старинной —

Ленского фотки пропали давно…

Как, и Татьяны письмо?

И оно…

(А Ленского что гуглить…

Результат

Всё тот же, что и десять лет назад.

Заметка в «Фигаро». Улыбкой робкой

Сияет фотка в чёрной окантовке,

Под ней – открыта и закрыта скобки,

Меж ними – даты две:

Рождение и смерть.

Как больно на лицо его смотреть…

Меж скобками – всего семнадцать лет.

Был краток путь твой, о дитя-поэт.)

Назавтра Таня в библиотеке

Совсем не думает о нём;

Или чуть-чуть,

Не так нетерпеливо,

Как десять лет назад:

Ей много всяких-разных

Необходимо переделать дел, работ:

Её ждут Валери и Кайеботт,

А после – множество иных забот:

• План коллоквиума довести до ума;

• Кучу мейлов прочесть и ответить на все;

• Кое-что почитать для беседы в Орсе;

• И с подругой попить вместе кофе

• (защитилась она, уже профи);

• И купить что-нибудь для племяшек

• (родила Ольга двойню – близняшек);

• И заказать билет на поезд до Лорьяна

• (приглашена на свадьбу младшего кузена).

А ещё:

• Убрать запрос с сайта по найму недорогого жилья – В том, что предложили, сможет жить лишь свинья;

• Купить подстилку с поглотителем (мы с котом очень просим);

• Зубную пасту для чувствительных дёсен;

• Мюсли (без изюма) + йогурт (ваниль);

• + пену для ванны;

• И вытереть пыль.

Но это уже дома.

«Дом» Татьяны – маленькая студия в Булонь-Бийанкур. За 750 евро в месяц. Кот по кличке Саша иногда выходит погулять по крышам.

У Татьяны теперь совсем другая жизнь. Это отнюдь не белоснежная чистая ткань, по которой хочется вышивать золотыми нитями мечтаний и девичьих грёз.

Дел – выше головы; работы – на износ;

Жизнь такова у всех, кто увлечён,

Дисциплинирован, усидчив и учён,

И с ежедневником не расстаётся.

Впрочем, и тут проблема остаётся.

Вот, например, такая:

Я счастлив сообщить, Татьяна дорогая,

Что прочитал роскошный труд ваш о Дега я;

И пригласить сердечно буду рад

В кондитерскую вас на шоколад.

Надеюсь, голос мой не пропадёт вотще:

Коль скромного профессора вы помните ещё…

Ваш Ж. Лепренс

Хоть кажется, что это чехарда —

Татьяны жизнь продумана всегда,

Просчитана бывает до минуты…

А тут опять Евгений. Фу-ты ну-ты.

Не остановишь дел безумный бег.

Но всё же

что-то вроде

радиопомех

Сухое колкое воспоминанье

не даёт покоя

Евгений

Эй, да это что такое?

Становится трудно сосредоточиться:

Перелистывает страницу —

и опять

Евгений

Выделяет слово маркером —

и тут

Евгений

Пишет мейл. Занудный. Внимание.

И снова – короткое замыкание:

Евгений

Добрый день

Пишу вам насчёт

Евгений

Евгений

Того эскиза:

автор – Кайеботт

Евгений

Евгений

Это часть его «летних» эскизных работ

Евгений

(и т.д.)

Весь этот день Евгений словно между строк.

В метро и в электричке – всё равно

Сухое, колкое о нём воспоминанье;

А сколько сделать нужно в этот вечер,

Но… ладно. Ляжет спать она пораньше,

Кот Саша примостится на подушке…

Уютно…

Но всё же проверить надо смс

И нет ли новых мейлов… от него.

Не то чтоб очень их хотелось, но всё же…

Нет. Ничего.

Она ведь не спросила

Ни адреса его, ни телефона…

Невежливо…

Пушистый кот мяучит,

В постель её зовет. Ленивым взором

Она обводит студию свою,

Вдруг потемневшую в вечернем свете лампы —

ИКЕА даже кажется в ней серой…

Что, сообщений так и нет?

Ну, спать пора…

Но утром, проснувшись от звона будильника, Татьяна удивлённо замечает, что так и заснула с мобильником в руке.

Евгений остаток недели

Работает на пределе.

Дождаться б субботы!

Выход один —

Отдаться работе.

Странное нетерпение для кого-то,

У кого смолоду сплин!

Всегда равнодушен, пассивен, один,

Всегда во всём разочарован,

Он так и вырос с этим словом:

Сплин.

Жил в безразличном ожидании:

Кто приглашает на свидание,

Какой и кто имейл прислал,

Где снова самолёт упал,

Где бомбу террористы снова

Взорвали… ко всему готовый,

Просматривал погоды сводки,

Кто из певцов погиб от водки,

Кто после выборов прошёл в сенат…

И много зарабатывать был рад,

Но тоже всё-таки спокойно,

Без нетерпения, достойно.

Так прожил бы Евгений мой,

Не встреться вдруг ему Татьяна…

И нетерпенье словно рана.

Настигло и язвит своей иглой…

Три слова: лекция/музей д'Орсе/Татьяна.

В субботу вот когда увижусь с ней опять

Вот это да откуда столько страсти

О тело что так хочется обнять

И ожиданье, что так хочется украсить

Он мечтает о ней

Весь остаток тех дней

До субботы:

Как увидит его,

Изменившись в лице

Отчего-то,

Скажет много он ей

Про Дега с Кайеботтом,

«Википедию» всю прочесал на досуге;

тоже забота!

Потом – такси и прямиком домой.

Моя ты наконец! – Ах, наконец ты мой!

От возбужденья он трясётся весь.

К чертям такси! Он просто не доедет.

Займёмся мы любовью прямо здесь,

За чучелом полярного медведя!

Такси потом. Скорей, они не в силах ждать…

Не забыть простыни поменять

И всю субботу и все воскресенье

(да, купить заранее шоколадного печенья)

А вот и утро понедельника:

Мне надо в библиотеку, заниматься…

Останься…

Нет, мне надо.

Трудно ли остаться?

Евгений, слушай, не могу

Всю жизнь живу я на бегу

Останься, это ведь важней!

Ну ладно уж…

И вот он с ней.

Теперь и вторник будет, и среда.

А после, а потом… а что тогда!..

Фантазии эти довели Евгения

До настоящего головокружения:

Нетерпелив, рассеян, возбуждён.

И делать ничего не в силах он.

Вот вышел утром он из дому.

Что поезда так долго нет! Бесит!

Как будто поезд привезёт ему Татьяну.

В кафе позавтракать зашёл и гневно:

«Дождусь я сегодня свой круассан?!»

В торговом центре:

«Экспресс-касса?.. Ой, не смешите.

Сами небось никуда не спешите…»

А вот на работе (там нетерпение проявляется в активно-агрессивной форме):

«Нижайше благодарю за ответ на моё вчерашнее сообщение».

«Позволю себе констатировать, что вы до сих пор не оплатили долг…»

«Прежде чем нам станет ясно всё с вашей фирмой, – приходится дать вам надежду на исход мирный. Если вы не дурак – подпишите контракт: потрудитесь приехать, коль зовут, и не лениться – договор подписать на каждой странице!»

«Эй, слушай, ты меня не путай, – коллега говорит, – и выглядишь ты что-то стрессануто».

А вот другой: «Эй, жопу-то не рви: работа есть работа».

«Следи-ка за своей, коль есть охота!»

«А уик-эндик – как всегда, с горячей штучкой?»

«Да, – как всегда!»

Коль скоро Евгений работает с тремя языками – то и нетерпение его выражается на всех трёх:

«J’ai tellement hate»

«Can’t wait can’t wait»

«Ne mogu dojdat’sia»

Ох, до добра не доведут фантазмы.

И хронологии они совсем уж не подвластны:

Кружатся, как у чёрта в колесе:

Вот будто бы опять музей д’Орсе,

Кровать среди музейной экспозиции…

Его кровать, на ней – Татьяна, голая совсем,

Читает лекцию и блещет эрудицией,

А простыни, как сливки взбитые, вокруг

Пузырятся… и лопаются вдруг,

Вот из-под них свирепый встал медведь.

Рычит – чтоб было неповадно впредь

Любовью заниматься им в музее.

Но уж Татьяна вскакивает млея.

И модных трусиков так белы кружева…

На них —

Наплывами

– Татьяны голова…

Вот сюр так сюр. Куда там Бунюэль.

Конечно, тут подправить надо много, —

Но есть и в нём искусства пряный хмель,

Хотя иную выбрал он дорогу!

А может быть… ну, чем не шутит чёрт? —

Откроется талант… он будет горд

Татьяне показать своё творенье

Как пылкий свежий плод воображенья.

Да разве же обязан он не ей

Тем, что всё видит ярче и ясней?

Это главный вопрос теперь

Для Евгения:

Откуда такое

В нём воображение?

Эта живость, эта энергия,

Эта витальность, острота ощущений,

Непосредственность и быстрота реакций —

Где всё это было, пока снова не появилась Татьяна?

Неужто этим он обязан только ей?

Будто вставили в глаз ему линзу —

И резкость на мир навели

И увидел весь ход механизма:

Колёса, пружинки, штыри

И в самом биение жизни

Неужто представляю я отныне фокус бытия

Никогда никогда ещё не испытывал я ничего подобного

Видеть всё так резко и так ясно все детали

Я не знаю не знаю что мне теперь с этим делать

Жизнь

Была ты бледной туманной

Лишь теперь ты мне стала желанной

Ты казалась мне скучной прогулкой

Музыкальной постылой шкатулкой

А теперь – только я, я один

Всех секретов твоих властелин

Ну правда – это ж с ума сойти: доселе не знал я ничего похожего; мне жаль всех остальных – у них мутится взгляд; поэтому и глупости твердят – да у меня и самого мутился, пока весь мир мне не открылся…

Уверена – такое вам знакомо.

Не удивительно ль! Какое вдохновенье

Вливает в наши жилы, в нашу кровь,

Текущую лениво и тоскливо,

Любовный пыл! Как ярче видим контур

И красок жизненных игру на солнце.

И как надменно смотрим мы на всех

И думаем: они слепы и глупы!

Им недоступно ощутить, как мир волшебен,

Как он к влюблённому приветлив… Ну и страсть —

В ней пикселей двенадцать миллионов,

Не меньше.

Но когда проходит первый

Запал любви, и стоит ей смениться

Пастельной краскою и тихим счастьем, —

Тихонько мы под вечер в магазин,

А нам влюблённые идут навстречу:

И взгляд скользнёт, как бритвою разрезав:

И в нём прочтете: «Глупые зануды,

Они не знают, как прекрасен мир».

В ответ советую вам просто улыбнуться,

Подумав: «Нет, друзья; вот вам ответ мой —

И мы ходили в розовых очках,

Сквозь них на мир смотрели и смеялись,

И, может быть, судьба подкинет случай

Ещё разок их поносить…

Кто знает?»

Ну а Евгений, ожиданием измучен,

Всё пишет мейлы ей – один другого круче.

Не отправляет. Недоволен он

Ни серединой, ни началом, ни концом.

> Дорогая Татьяна

> Татьяна. Добрый день

> Ку-ку Татьяна

> Hola guapa

> Хотел предупредить тебя, что буду

В субботу

«предупредить» – нет. Слово будто угрожает

> Увижу я тебя

В субботу

плоско

> Конечно, вырвусь я, смогу…

В субботу

безлично

> Я постараюсь быть

В субботу

Вот идиотский речи оборот

> Возможно, я освобожусь

В субботу

> А что если и ты освободишь

субботу

Нет, это уже просто наваждение

> Милая Татьяна, я думаю о тебе

С того самого дня

как

> Татьяна, я с того дня

И думать не могу

о пустяках

получше

> Моя Татьяна, с того самого дня

Я думаю

только

закадрить

> Моя дорогая Татьяна

Не могу не думать

девушку

В конце концов все мейлы стёр Евгений.

А что писать ей? Сам придёт в субботу

С ней повидаться…

А миллион терзаний оттого,

Что он не знает, как у неё с Лепренсом.

Нашла с кем закрутить – со старым хреном!

Ну, выяснит в субботу что почём:

И каково им вместе быть, вдвоём.

(Как его бесит это слово «вместе»,

Когда он думает при этом о Лепренсе!)

Случайные обрывки разговора,

Связующую нить нескромных взоров —

Он подглядит… и станет их бичом!

Он всё поймет, оценит без ошибки —

И пусть погаснут их полуулыбки.

У Лепренса особая роль в фантазмах Евгения —

Противник сильный, уж никак не менее;

И снова видится ему полярный тот медведь —

Застал их там Лепренс,

Да чтоб ему сгореть —

Вот угрозами в бешенстве сыплет старик —

Но Евгений побил его – тот сразу сник…

Или другое приходит видение:

Объясняет она, лёжа рядом с Евгением:

«Прекрасно читает он лекции —

Но увы, нет в помине эрекции…»

Любопытно, что только Лепренс – его враг;

Не какой-то Ксавье/или Люк/или Жак,

Не одногодок, не друг по фейсбуку,

И не по случаю встреченный друг, а именно он – старикан похотливый,

Самодовольный и, верно, брюзгливый.

(Хоть не желая эрудицией блеснуть, хочу я все же тихонько намекнуть: этот злонравный импотент в фантазиях Евгения – о чём говорит его появление? В детстве у Евгения с отцом были трения. Да, несомненно, есть такой момент.)

Ну, вот и вечер пятницы. Евгений

Как угорелый по квартире взад-вперёд;

Там вытрет пыль, тут переставит книги

(Перек[8] пусть на виду, научные труды подальше),

Да, простыни ведь нужно поменять,

Такого не бывало отродясь с ним.

А в тумбочку у изголовья – пачку

Презервативов…

ой, открыть бы надо.

Или останется уж лучше пусть закрытой?

Если открыта пачка – значит, водит девок.

Закрыта – может, девственник ещё…

Или купил нарочно для субботы?

Когда он нужен был последний раз

Да пару месяцев назад

Забыл девчонку…

Открыл в итоге пачку. Сунул в ящик.

Всего-то дюжина?

Побольше надо было

Купить…

Но наступает быстро полночь…

Теперь Евгений очень возбуждён,

Он видит: сложено всё слишком аккуратно,

И надо беспорядок навести.

Рубашку он небрежно надевает

На спинку стула (никогда такого

Не позволял себе, а вешал в шкафчик),

И на столе —

да здравствует бардак!

Билеты на концерт, счета и карты,

А сверху скрепок набросать побольше

И пару ручек.

Только тут ложится спать он.

Вот наконец утро субботы.

Как он ждал этого дня.

Как он ждал этого автобуса!

Сто раз он уже вскакивал в него в воображении,

А как минуты ждал, когда войдёт в музей!

И, как назло, в него стоит очередь туристов.

Вот это трудно объяснить

Вот и входная дверь… Запутался. Не дверь, а сеть…

Носорог

А вот и полярный медведь…

Картины… сколько пищи для ума,

А вот и зал под номером 32,

А вот и она сама!

Первые десять секунд —

Ой как странно!

Ужель та самая Татьяна?

Совсем к другой успел привыкнуть он

В воображении – и вот ошеломлён.

В платье цвета тёмной бирюзы,

И чёрный пиджачок, и чёрные ботинки,

Бантиком губки, круглы икры ног,

Чёрные волосы сзади в пучок,

Чёрен ремень

Часов – антрацит! —

И розовый жемчуг серёжек блестит.

Разочарование (что-что? Так вот она какая?)

Естественно – не может он не чувствовать досады:

Как будто бы в первые десять секунд

Его обманула реальность…

И вдруг —

О радость, он узнал свою наяду!

Хоть были разные фантазмы —

Но все слились в одном соблазне…

И на неё глядит он как гусак

На приготовленный хозяином тесак.

Татьяна же скрыть не смогла удивлённого взгляда.

Ей видеть Евгения странно в таком окруженье:

Он между

Видом с крыш

(Эффект снега)

и

Гвоздиками и клематисом

в хрустальной вазе

(Кайеботт – Мане:

Не странное это сближенье).

И, будто не видя его, начинает беседу она.

Итак, «Молодой человек у окна»…

Висит полотно Кайеботта.

Доступно теперь для просмотра:

Оно выставляется редко,

Из коллекции одного американца,

И вот о нём-то мы и поговорим…

Человек со спины – у окна; а за ним —

В окно видна почти пустая улица,

Тащит фиакр отощавшая кляча.

Следом идёт, то ль смеясь, то ли плача,

молодая красивая дама.

Какой кажется крошкой на фоне громад

Парижа времён Османа!

И – сколько солнца

В картине одной!

Блещет лучами,

Слепит белизной.

Татьяна здесь для того, чтобы заставить самых разных людей, пришедших на её лекцию, полюбить эту картину. Завсегдатаев, туристов, просто любопытных. И ещё детей – они расселись прямо на музейном паркете в форме яблочка и смотрят на неё. Ну нет, она тут вовсе не за тем, чтобы концентрироваться на ком-то одном…

Да, её заинтриговал приход Евгения, и она осмотрела его внимательно. Прекрасный свитер на нём: подчеркивает плечи. Но ей надо делать дело.

ТАТЬЯНА Итак, спасибо, что пришли. Расселись все?

А вы? Не холодно вам на полу?

Не очень?

Что ж… начинаем. Кто из вас мне скажет —

простой вопрос совсем —

так что же видим мы

на этом полотне?

ДЕТИ Господина!

ТАТЬЯНА Да. Верно. Но что он делает, чем занят?

ДЕТИ Смотрит он в окно!

ТАТЬЯНА И это верно. Но что же он, по-вашему, там видит?

ДЕТИ Лошадь!!!

1 РЕБЁНОК А я у бабушки катался на лошадке.

2 РЕБЁНОК Подумаес. Я тозе залез один лазок.

ВЗРОСЛЫЙ По мне, так не на лошадь смотрит он, а на тёлочку!..

(Смех.)

ТАТЬЯНА Кто знает? Может быть, он смотрит на лошадь. Или на даму, бредущую по улице; но возможно, то, на что он смотрит, скрыто от нас за его фигурой. Или он ни на что особенно не смотрит.

Разве вам никогда не случалось просто смотреть в окно?

ДЕТИ Да-да! (Только это и делаю / да всего разок / тише / у меня в комнате окно / а моя мама – неразборчиво – меня от него отгоняет и отгоняет.)

ТАТЬЯНА Итак, зачем, по-вашему, он смотрит в окно?

ВЗРОСЛЫЙ (ТОТ ЖЕ) Да безработный или алкоголик. Заняться ему нечем в этот день…

(Смех.)

Евгений в бешенстве уже воображает,

Как он тупицу этого убьёт:

вот пистолет достал, вот щёлкнул выстрел —

мозги он вышиб прямо на картину

Писсарро иль кого там, и, пурпурно-коралловы, по ней они стекают…

Но стоит лишь взглянуть в лицо Татьяне,

Как он становится нежнее, мягче

И будто задремал под хор детишек.

Лишь изредка он вздрагивает: снова

Тот дурень заводилою быть хочет…

Но мягко и спокойно

Брожение Татьяна усмиряет;

И как ему приятен этот голос,

Проникновенный, как у тихой флейты,

Но хочет это мягкое сопрано

Отныне слушать только он один,

Чтоб только для него оно звучало

Чарующею музыкой объятий.

И снова эротическая мысль.

Он представляет, как её обнимет,

И поцелует, а потом разденет,

И будет языком ласкать тихонько

Её красивые, восставшие соски…

Нет, и она его ласкает тоже,

и за руку берёт, и нежно гладит,

как будто хрупкий он, совсем стеклянный…

(Мысль удивительная – ибо, право слово,

Досель Евгений не подозревал в себе такого.)

ТАТЬЯНА Итак. В девятнадцатом веке в литературе возникает тип человека, который просто наблюдает. Он ничего особенного не делает – просто ходит и наблюдает за городской жизнью, – ну, кто-нибудь знает, как называют таких людей? Э-э, только не вы, профессор. Так не честно: вы-то знаете. Ну, кто преисполнится отваги?

Лепренс! Конечно. Вот и он. А этот ёрнический тон:

«Ну как их называют: да БРОДЯГИ!»

А впрочем, и ответ Татьяны недурён:

«Ну вот, профессор всё нам рассказал.

Проф, я вам ставлю самый высший балл».

А публика хохочет от души, глядя на Татьяну со старым профессором;

Но почему-то это уже не раздражает Евгения.

Он почему-то проникся уверенностью,

Что через час-другой они с Татьяной

падут друг другу в объятия….

Потом? потом всё просто.

Нет больше соперников, не надо играть на публику,

Она принадлежит ему одному:

она – солистка, он – её дирижёр.

И тот душевный покой,

Который она распространяет вокруг себя,

Достанется ему одному.

(Аплодисменты.)

Евгений проснулся. Он не уверен,

что анализ Татьяны был истинно верен;[9]

Но как магистру ей, впрочем, поверил…

Пробирается к ней сквозь бал гостей —

те вальсируют к выходу, много локтей, —

Татьяна словно бы попала в окруженье:

всё «браво», да «мерси», «какие сопряженья!»

Фанаты, навалившись всей гурьбой,

Её благодарят наперебой.

Она ж…

да, как-нибудь ещё так славно будет повидаться

и выпить кофе где-нибудь

потом

ах не могу дождаться

про тему? о, ну тема будь здоров

я расскажу потом

нельзя тут парой слов

Сама же думает: «Ну вот ещё зануда.

Скорей бы уж мотала ты отсюда…»

До скорого спасибо что пришли

Но в окружении стены людей,

В проемах сквозь наклоны шей,

Следит она: не вышел ли Евгений…

Евгений здесь ещё… а вам я улыбнусь

Евгений здесь я вас целую.

Бай-бай

Но, как назло,

опять над ней завис

Американский молодой турист…

«Thank you I’m delighted

very strong»

А взор Татьяны – шарик для игры в пинг-понг:

Вот – раз! – Евгению в лицо, потом отскочит,

потом опять, и явно что-то хочет

Ему сказать…

Задал американец длинный свой вопрос,

И тут – подходит к ней учёный босс,

Сам мсье Лепренс… и кряканьем утиным

На весь музей скрипят ботинки…

Как противно!

Вперёд него Евгений не полез.

Отвернулся.

На стене – картина.

Кто? Ренуар. «Альфонсина Фурнез».

Нет, какова образина!

что имя, что рожа

о боже

не слабо такую бабу

нарисовать и прославиться тоже

А говор в зале тише, тише…

Импрессионистов

пуст альков,

И вот опять Евгений слышит

«кря-кря» утиных башмаков.

«Спасибо, что пришли, – Татьяна смеётся, – но мне сдаётся, что вмешались напрасно. Им всё было ясно! Спасибо. В ближайшее время – до встречи…»

(И брошен взгляд опять: Евгений здесь.)

Да, но знаток прекрасных экспозиций

Не собирается сдавать позиций.

Как так?

А сегодняшний вечер?

«О, милая Татьяна, как прекрасно,

Как складно, убедительно, как ясно!

Порадовали славно вы меня.

Не провести ли вместе нам остаток дня?»

Как странно кашлянул тревожится Евгений

А с виду ледяной

фанат он или гений?

Красивых аспиранток он привык давно

Водить в кофейню, в бар или в кино.

«Была бы рада я, —

в ответ её сопрано, —

но другу обещала кофе выпить с ним…»

Куда указывает взгляд Татьяны?

Не на него ли?

Нет, мимо… нет, сюда!

И смотрит на него… ну точно… да!

Евгений, стоя перед Альфонсиной,

Теперь как будто восхищается картиной;

И в обе масляные щёчки целовать

Готов красотку, – а успел уж обругать…

Профессор, пожевав губами тонко,

Как будто у него во рту щебёнка:

«Что ж, не хочу вторгаться в ваши планы;

Жалею, что пришёл не слишком рано.

Не думал, что другой у вас сегодня кавалер…

Но вариантов много есть возможных.

Гм-гм… вот, например:

Не может быть, чтоб не любили вы пирожных…»

И с многоточием – умолк, поглядывая осторожно.

Такой не выйдет из кафе, не получив заказа.

Евгений думает вот старая зараза.

Лепренс его узнал; придётся уходить.

Пошёл; и вдруг Татьяна догоняет

Его у выхода, и в щёку звонко – чмок! —

Он встал столбом (что значит переволноваться!)

и даже приобнять её не смог.

«Пришёл! Вот молодец. Ты слышал всё. Ну, как?»

Евгений: «Оххх… да это… ну, ништяк!»

Ведь он в искусстве явно не знаток.

Что же ей сказать?.. Должно быть, утомилась.

И докучать он не хотел бы ей;

Но если, случаем, она свободна,

То, может быть, позавтракать вдвоём…

Ах, завтракала ты уже, наверно.

Беседа интересная была!

Ну что же ты

побольше пыла и восторга

«Ну ты даёшь. Так интересно – вау!»

«Спасибо! Так мы завтракать идём?»

«Окей, окей. Всегда в прекрасной форме —

Как за тебя я рад.

Но если ты не голодна, скажи —

Тогда, быть может, сразу и в постель…

Ко мне?»

В ответ молчанье.

я этого не говорил то был не я о нет вот идиот

«Сама тебе скажу, когда момент придёт», —

Татьяна отвечает наконец.

Выходят вместе из музея. Эх…

Татьяну ж просто разбирает смех.

Так вот оно что!

Теперь думает и он: а что, забавно,

И хорошо: она так своенравна;

И спрашивает сам себя Евгений: как же так —

Жизнь снова – зажигательный спектакль,

где неправдоподобны совпаденья,

прикосновения полны значенья,

где речи словно музыка звучат —

как в мюзикле…

где каждый жизни рад.

На улице накрапывает дождик.

Уж не забыла ли Татьяна зонтик?

Ура! Забыла. Ну, а он?

Конечно, нет!

И, раскрывая зонтик, под руку берёт

Её Евгений; а Татьяна тесно прижимается к нему

Сквозь шесть слоёв одежд, их отделивших друг от друга…

А ему приходится идти, согнувшись и держа зонтик.

Вот же идиотская была фантазия насчёт полярного медведя —

в этом положении

любовью занимаются только те,

кто лишён воображения:

как любить друг друга стоя,

проявляя чудеса эквилибристики и скольжения,

если влюблённые не чувствуют

силы земного притяжения?

И как тут сохранить вертикальное положение?

Идут под зонтом. Неловкий момент…

«Что ж, сядем мы где-нибудь в баре?»

«Да! Знаю местечко. Кормят

под аккомпанемент

популярных оперных арий!»

«Сойдет».

Дошли. Надо делать заказ.

«Посмотрим, что за сэндвичи у вас…»

Евгений – первым: «Мне – вегетарианский».

«Ты – вегетарианец?» – «Вовсе нет. Просто он вроде аппетитно выглядит…»

К тому же я не знаю – а вдруг вегетарианка ты. И вот буду тут есть половину молочного поросенка, а тебе станет противно…

Они старательно избегают:

• хумуса – он чесноком нашпигован;

• кока-колы – вот международное зло, право слово;

• сладкого перца – он пучит живот;

• соуса – от него на зубах некрасивый налёт;

• и тунца – он хоть и в соусе винном… но при ловле его гибнут стаи дельфинов.

Что значит взрослым быть! Во всём проблема:

Того нельзя, от этого – экзема;

Толстеть не нужно – меньше ешь конфет,

Для взрослых много разработано диет.

То ль дело быть подростком! Съел кебаб,

На вечерок позвал с десяток тёлок,

Ещё ребят – чтобы на всех хватило…

Наутро снова свежий как огурчик.

Но в этом баре всё цивильно, всё прилично,

И музыка из глубины… отлично —

«Лакме», дуэт цветов.[10]

Пятнадцать евро сэндвич.

Они рассаживаются в большие кресла, —

Те кожаными ляжками скрипят, —

И разворачивают сэндвичи.

Всё круто:

Его – спаржа и итальянский сыр.

Её – томаты, моцарелла и прошутто.

Откусывают; аппетитно сэндвичи хрустят…

С чего б начать? Поёт дуэт…

А что ты делал эти десять лет?

Тут вспомнил вдруг Евгений

из песенок Брюэля[11] пару строк:

Но если ребус в десять лет сложить как в «Скраббле» —

такое никому пойдёт не в прок…

Мир истин прописных, как ты жесток!

Но, к счастью, продолжает говорить Татьяна.

И направляет разговор в такое русло,

Чтоб выведать, как он живёт сейчас…

«Ты далеко отсюда сам расположился?»

«Девятый округ. Я купил квартирку

Чуть дальше, чем музей Гревен». – «Ого!

Да это ж бешеные деньги!» – Ладно.

Но о недвижимости надо рассказать…

«Да нет. Мансарда просто небольшая,

Живу я в студии, под самой крышей,

Захочешь – приходи. Ведь ты захочешь?»

Она, жуя, кивает головой.

нет никого раз приглашает ладно >>> копаем дальше

«Купил на пару с кем-то?» – «Нет, один».

«Так и живёшь один?» (Жуёт и с видом безразличным.)

«Один, один…»

Тут разница, однако:

один по жизни или бросила подруга?

«Как классно одному, совсем без связей,

Живи себе и радуйся…»

Вот-вот:

Как вежливо она его подводит

К тому, чтоб наконец сказал он правду:

А есть ли девушка… тогда – в каких

С ней отношениях он и давно ли длятся…

Не терпится Татьяне правду знать.

Ему же нравится украдкой наблюдать

За ней…

Из горлышка он пьёт «Сан-Пеллегрино».

Каким зелёным кажется весь мир,

коль посмотреть через стекло бутылки!

Он догадался/или ещё нет/почти

О том, что ей так хочется спросить…

Но подтрунить немного есть желанье:

«Без связей? Одному? Ну, как сказать…

Ты, собственно, о чём?»

«Ну, без канальства,

Без лишних надоед, чтоб развиваться…

Ну уж не знаю, без чего ещё».

«Что ж, хорошо: она весьма дотошна…»

«Ах это он всё делает нарочно…

Нарочно чтоб спросила я… о НЕЙ».

Из «Травиаты» ария истошно

Вопит.

«Ведь я работаю»,

да знаю я, о чём спросить ты жаждешь

– «Да-да, – поспешно соглашается Татьяна, —

работа есть, на ней всегда запарка;

я о другом…»

ну вот

крррак!

телепатия насмарку

«Я не про то. Работа, дом, и стирка, и утюжка —

Всё сам? или, наверно, есть подружка?»

Ликует он, и горлышко бутылки

Ему отсвечивает улыбкой.

«Ах вот что! Нет, такой подружки нет.

Но если это называешь связью,

То завести такую связь нетрудно».

«Ах так».

Ей нравится, что он-таки один,

Но и обидно, что спросить заставил первой…

Но уж Евгения настал черёд:

и, в откровенности за откровенность,

вопрос Татьяне тот же задаёт:

«А у тебя? Мне что-то показалось, —

бредовая идея, да, возможно, —

но с преподом уже случалось?»

«С преподом? Это как?» – «Не знаю; ну,

Он приглашал тебя поесть пирожных…»

«О, нет». «Не хочешь, так не говори…»

(как это нелогично)

«Нет, кроме лекций и бесед привычных,

Нет ничего… Но я с ним осторожна.

Да для кого тут и какой секрет —

Уж если с преподом ты спишь —

везде зелёный свет…

Но это не по мне…»

Евгений слушает тревожно.

«Нет, вариант не мой. Я слишком уж пряма…»

О ликованье!

«Так его отшила ты? Сама!»

Но отчего-то хмурится Татьяна.

«Ну, тут не то чтоб так уж прямо;

он нужен мне; руководитель темы —

да и потом, ты знаешь сам: богема —

и вот играю роль невинной юной дамы,

как будто в жизни я не знаю, что почём.

Вот он и манит сладким калачом…»

Такой духовной зрелостью суждений

Евгений не на шутку потрясён:

Каких ещё дождётся откровений?

И вот уже воображает он:

Татьяна голая и раздвигает ноги,

Его в себя впустив…

препятствий нет?

задвигался кадык, и брюки вздулись,

но, впрочем, это длится лишь момент.

Думает он: как быстро она научилась

Соразмерять желания с жизнью других!

Как разместила маршрут несомненной карьеры

Меж «да» и «нет», как лавирует ловко меж них!

Взрослая дама совсем…

И вспоминает Евгений,

скольких девчонок он трахнул и сразу забыл…

Тихо вдоль берега плыл он в жизни водах текучих,

Как же теперь Татьяну ему соблазнить?..

Для извержений тут, пожалуй, рановато;

Пусть разговор подобен станет руслу

Реки спокойной с берегом лесистым,

И разделённым шлюзами теченьем…

Где разные возможны точки зренья.

И вот они болтают невесть о чём…

о работе, о твиттере, о кино,

о планах, забытых давно,

об Олланде, о лаванде, о какой-то джаз-банде

и о правах человека в Уганде,

о коте Саше и об Испании —

какой туда лучше летать авиакомпанией;

о «Звездных войнах» (те лучше, чем эти) —

в общем, обо всём на свете.

И всё прекрасно в этом дуэте:

льётся беседа легко и беспечно,

– и доверительно, конечно;

ни возражений нет, ни подвохов.

ни лживого смеха, ни деланных вздохов;

если бемоль один

правильно взят —

весь благозвучен аккордовый ряд.

Сидят себе, щебечут точно птицы…

Импровизируя без всяких репетиций!

Как не завидовать нам радости такой,

Как не порадоваться быстрому сближению!..

Да – я завидую Татьяне и Евгению,

Сидящим весело в уютном ресторане,

Где запотело от тепла окошко,

Где с ними мир играет понарошку

И кажется прекрасным и простым —

Нежданный трепет губ или кивок,

Случайно под столом сплетенье ног,

И жизнь уже нам предстаёт как чудо…

Чудесный миг!.. но он, увы, невозвратим.

А наша пара всё сидит покуда —

как парочка горошинок в стручке,

болтают и болтают налегке…

И поглядели оба вдруг в окно.

А за окном почти совсем темно.

Всего-то полседьмого…

До часа далеко ещё ночного,

Но три часа сидят…

Официантка: «Желаете ещё чего-нибудь? Мясного?»

нет-нет прекрасно всё

И правда – сколько можно здесь сидеть!

Вышли. Бродяга-ветер.

«Наверно, у тебя планы на этот вечер…»

(Забыла, кто первым это сказал…)

«Планов нет», – и не помню я, кто ответил…

«Что ж, прогуляемся?» – «Если хочешь».

Закутываются поплотнее в пальто.

Наматывают шарфы на шеи.

Идут, болтая о сём и о том,

А мне смотреть все смешнее.

Не знают сами, куда держат путь:

Кого же они хотят обмануть?

Когда мы три часа подряд болтали в баре, —

Мне и тебе – и нам обоим – ясно,

Что будет дальше…

Ясно, почему

Мы избегаем ярких шумных улиц,

Нет, нам туда, где переулок крив,

Где редки фонари… Обоим ясно —

Случайные касанья не напрасны,

Полуулыбки, паузы, – и тут

В нас тучи тёплым дождичком плюют,

Ты прикоснёшься вдруг к моей руке

И скажешь:

там… граффити вдалеке…

Неважно где, – да что на рю де Сейн,

Что на Востоке, где леса и степи, —

по двум телам вдруг пробежавший трепет —

Его мы знаем: ты, и я, и все.

Евгений спрашивает у Татьяны:

«Куда ж теперь»

«Не знаю… всё равно…»

Сейчас бы, в этот миг, заняться им любовью… Читатель – не сердись, что я на «ты» с тобою:

Представь – бредут сквозь шумный мокрый город,

Спешит вокруг толпа,

поднявши ворот:

крутые яйца в котелках,

и дети, по уши в мехах;

они ж – бредут, толкаясь невзначай, смеясь, как пара пьяниц,

на улицах лежит как будто глянец;

Как сер и сыр, как хмур февральский вечер.

«Эй, осторожно, мотоцикл!» – обнял её за плечи,

Пронзают серость светофоров красные огни,

Бескрайни эти каменные дебри,

Как рыбьи брюшки – полосы на «зебре».

Ну вот

свернули

кажется, одни

«Прелестен шарфик твой»

дотронуться б рукою

К реке выходят. Сыплет дождик мелкий.

Кастрюлька – Сена, в ней шаланды – фрикадельки…

На их локтях следы оставил парапет.

Евгений предлагай же ей сейчас

ну что же ты

Нет-нет…

Евгений раздражать меня ты начинаешь

ты что забыл какой ты сердцеед?

Иль вам обоим по двенадцать лет?

Теперь тебя я приглашаю – на обед!

Вон пиццерия, кормят хорошо там…

Евгений, да не будь же идиотом!..

Да-да, я думаю, я думаю об этом…

А может, лучше выпить нам чайку —

где? прямо у меня…

нет неприлично

я предложу ещё ей через несколько секунд

Тридцать мостиков прошли и тридцать улиц,

Посмеялись над мильоном несуразиц,

И прозрачно столько раз они друг другу

Намекали

на одно и то же…

Сколько ж нужно пройти им километров,

Чтобы решиться наконец сказать друг другу

Те слова, которых жаждут оба…

На часах у Сен-Сюльпис уж полвосьмого.

«Ты, наверное, ужинаешь с кем-то?»

«Да ничуть. А ты?»

«И я свободна».

«Что ж, пойдём? На углу та пиццерия».

да ко мне же, пошли скорее ко мне!

Вот к чему приводит глупая робость.

Ну, посмотрим хоть, что заказали.

Бутылка вина – хорошо хоть одна; основное блюдо – ещё съедят покуда; на десерт тирамису…

десерт так нужен?

Евгений! да ведь это просто званый ужин

Ну вот теперь мы славно поедим

Осталось лишь произнести три слова…

Я знаю но по-моему Татьяна не готова

Поужинаем вот и поглядим

Дальше и тянуть-то неприлично:

ведь обоим хочется раздеться…

А они – как будто всё случилось,

и оргазм уже испытали вместе…

Ну – тогда конечно: чем стараться,

лучше расслабиться и не утомляться,

тем, кто столько раз вместе спал,

время лучше занимать разговором…

Всё верно

но смущаюсь всё же…

Ну наконец сообразил ты тоже!

Спиртное сделало тебя смелей?

За чем же дело стало? Ну, быстрей!

«Не хочешь ли

ко мне сейчас поедем

лимончелло?

И я с тобою выпью…»

«Что ж, давай!»

Евгений, – замечание невольно:

не слишком будет прикольно:

напьётесь, до кровати едва доберетёсь,

и только утром оба проснетёсь?

И вот проглочена топазовая жидкость,

И близок ужина прощальный час.

Два сердца-тамбурина в такт звучат,

Мелодия сердец всё громче, громче…

Как раскраснелись оба; взгляды мимо —

а щёки как у вербных херувимов.

Друг к другу тянет их неотвратимо,

настанет миг желанный…

вот, сейчас.

Евгений живо говорит: «Татьяна…»

(оба-на!

впервые слышит от него она.

Счастливей мига нет, чем если слышишь:

тебя по имени зовёт, к кому неровно дышишь…)

«А может быть, продолжим вечеринку…

пойдём ко мне… ещё бокальчик под тартинку…»

Да неужели тут конец всего романа?

Но медлит, медлит отчего Татьяна?

Ох, и чёртовы куклы эти девчонки: то оправят юбчонки, то пригладят чёлки, – вот кокетства-то невпроворот…

Соглашайся, Татьяна – он ждёт!

Но она вдруг осела,

тяжело нагнулась вперёд…

«Слушай, Евгений… есть ещё одно дело….

да соглашайся же если зовёт

не обсудили мы… я не хотела…

иль… может быть… наоборот…

Сам знаешь о чём речь сейчас пойдёт…»

«Нет… не пойму. Ты о чём? Что за дело?»

и ты готова в этот миг счастливый

опять историю ту вытащить на свет

о пощади

всё было так красиво

хочу тебя хочу

терпенья нет

Татьяна медлит, но даёт ответ:

«О Ленском говорить мы будем».

Неееееет!

Тут пол под ним как будто провалился;

Он протрезвел; хмель мигом испарился.

Нет. Нет. Не так! пусть будет разговор

Совсем другой: он предпочёл бы

Ей извиненья принести,

К ней на карачках приползти,

И крикнуть, что влюблён безумно он…

Молю тебя не надо

Услышь меня – ведь я прошу пощады

«Никто в семье так и не знает правды.

Нас всех поссорило то, что тогда случилось;

Не обсуждали с Ольгой мы – но изменилось

Незримо что-то в нас самих с тех пор;

Всё знаешь только ты – об этом разговор.

Ведь ты от нас тогда за Ленским следом вышел —

Как получилось, что потом он рухнул с крыши?»

Нет выбора.

Их прошлое настигло.

Воспоминанья колют, словно иглы.

Мы с площади вечерней Сен-Сюльпис

Десяток лет отсчитываем вниз —

И снова в летний сад, в тот сад желанный,

Где ты, Евгений, встретился с Татьяной…

4

Уже пятнадцать! Сангрия рекою,

Шакиры песня сладкая звучит,

А девушка рыдает…

Выуживает ложкою Татьяна

кусочки яблок из большого чана —

кубики-губки, впитавшие багровый глинтвейн.

Что за ужасный праздник. Как же так – уже пятнадцать!..

Она не хочет.

Но настаивает Ольга. «Да ты чего, сестрёнка! Что тебя

Заклинило? Бывает только раз

Пятнадцать лет. Расслабься, наслаждайся и не парься!»

Если б она ещё могла разговаривать с Евгением – подошла бы и сказала, глядя ему прямо в глаза:

«Моя сестра хочет напоить меня допьяна, чтобы я расслабилась…»

И понимающе они бы взглянули друг на друга…

Но…

О! как молнией, ей разорвало болью сердце.

Не думать больше никогда о нём,

И о словах, им сказанных в тот вечер

(сейчас нет времени описывать детали —

читатель их узнает в свой черёд);

над грёзой девичьей её четырнадцати лет

он грубо насмеялся, опечатал

мои мечты, их запер на замок

И ключ швырнул в колодец безвозвратно;

И хлопнул дверью, выходя из сердца

Прощайте все надежды!

Ненавидит

Она его теперь (сквозь обожание) —

Но лишь о нём и думает весь вечер.

Всё в честь неё – её как будто нет здесь.

А уже развесила Ольга

Китайские фонарики на доме —

И смешно шарахаются от них летучие мыши;

А в саду уже растянули баннер:

и на фоне темнеющего неба

висит воздушный шарик —

просто вылитый сперматозоид.

Ох уж эти sweet sixteen.

День рождения по-американски!

Двадцать пять гостей! Как рада Ольга.

Целых двадцать пять!

Но Татьяна

даже не всех их близко знает:

вот кузены, вот мальчишки из коллежа,

там толпятся соседские детишки,

а поскольку калитка открыта,

то и уличных зевак хватает;

даже, кажется, пара симпатичных…

«Ах, Таня-Таня, всё-то ты мечтаешь, —

подбегает раскрасневшаяся Ольга, —

почему танцевать не хочешь?»

За руку она сестру хватает.

И, изобразив три па балетных,

Хочет, чтоб Татьяна повторила;

Та, однако ж, вырывается с досадой.

Ольга бесится, она недовольна:

«Ну и стой себе одна с кислой миной,

Лишь собою занята. Тебе бы только

Книжки умные читать и на балконе

Вздыхать, как глупой Джульетте у Шекспира.

Да взгляни же наконец: кругом танцуют,

Пьют вино и радуются жизни;

На тебя поглядишь – ах, как несчастна!

Посмотри лучше, как все тебя любят».

все, но не он…

все, кроме него одного…

И потому среди танцующей и праздничной толпы

Татьяна ходит вялой и ворчливой.

Такой пока её оставим – несчастливой;

Ведь правда же – мучения глупы:

Позволим же Татьяне по-джентльменски

немного пострадать одной…

а нас интересует Ленский.

Как можно не любить такого —

Красивого, влюблённого, живого!

Готовясь выйти, в домике соседнем он

В зелёной майке H&M, чёрных джинсах, кедах Bensimon

у зеркала на миг остановился:

поправить локон, что направо сбился.

Ах, милый птенчик! Да, в семнадцать лет

Наивней малыша на свете нет.

Но – сколько страсти, сколько нежности беспечной

В больших и чёрных романтических глазах,

И россыпь родинок вокруг, и с вечной

Бойскаута улыбкой на губах —

уж ей-то он без слов

всегда и всем похвастаться готов.

Таким я помню Ленского: послушным,

Забавным, тихим… и потерянным как будто —

Слагал он про себя свои двустишья,

Шепча неслышно, и мотая головою,

И пережевывая мятную жвачку.

Уже спустившись, он кричит наверх:

«Евгений, ну чего там?

Так к ним и не пойдёшь?» – «Нет. Неохота».

«Татьяна рада бы тебе была…»

«Не знаю. Сомневаюсь». «Ла-ла-ла…» —

Насвистывает Ленский. Что чудесней

Быть может, чем идти к любимой с песней?

«Ну что ж, тогда пока. А я пошёл».

Евгению несносен этот свист.

Уже не нравился ему приятель Ленский,

которым был когда-то очарован;

как покровительственно и как иронично

смотрел он на его любви порывы!

как сам когда-то ими восхищался…

И вот теперь он думал: ну и клоун,

Сопляк-юнец, романтик глуповатый,

Пара месяцев – и бросит его Ольга.

Или сам он от неё устанет,

Как все устают от своих половинок…

Так чего ж он, бедненький, хочет?

Всю жизнь сочинять ей сонеты?

Вспоминает Евгений, желчи полон,

Сладенькие их щенячьи ласки;

Чем он так хорош, этот парень,

Что играет в очарованного принца?

И Евгений вспоминает их первые встречи: им было по тринадцать лет. Они познакомились в интернете; Ленский – вот ведь пижон-то! – играл там в Лару Крофт – расхитительницу гробниц.

и уже в то время никогда не скажет «хочу её трахнуть».

а всегда только: «вот на этой я бы женился»

«хочу жить в замке Крофт с ней, с Ларой, вместе»

Тебе бы в Симс играть, невинный мальчик,

Построй городок Сим-сити, как шуты такие же,

И живи в нем с какой-нибудь Кармен Сандиего;

Ведь ты из тех, кто всю длинную жизнь

Себя бережёт для одной-единственной.

Не посмел тогда сказать ему такого.

Ведь им было всего по тринадцать.

И понравилось ему отчего-то,

Что в стихах присылал ему Ленский

Первые свои сообщения:

Хоть и маменькин сынок —

А может,

Гений, а?..

Встретились и стали друзьями.

А у Ленского друзей хоть и много,

Но Евгений казался ему лучшим —

Загадочный, солидный, блестящий,

И интерес его Ленскому лестен.

Для него он вроде старшего брата.

Евгений, любитель верховодить,

Очень этим доволен; и при этом

Охотно почему-то забывает,

что у него-то лишь один друг настоящий —

И это именно Ленский.

Вот такие дела.

И теперь он

Больше всех ему неприятен.

Словно зов пустоты слышит Евгений,

Он сломать немедля хочет всё на свете,

Лучше б что-нибудь красивое —

вазу,

Иль изящную розовую ракушку;

Словом, что-нибудь красивое такое,

Что мир вокруг нас делает лучше,

И каким же надо быть безумцем,

Чтобы именно это и уничтожить,

И слушать, как оно хрустит под ногами.

Вот с этого-то всё и началось —

От хруста хочется пойти вразнос.

Отсюда наш рассказ трагичен и печален.

Проклятье, что ж мне так тоскливо в этот вечер

Как тошно будет слушать эти речи

Жизнь отравлю себе но вот пойду

и посмотрю как буду ими встречен

А уже наступила полночь.

Вот натягивает он штанцы крутые

И выходит из домика Ленских.

Протяжно запели дверные петли —

Чу, Татьяна: открылась калитка.

Она и не смотрит, а уж знает:

Песенка калитки ей сказала.

Это он. Он самый явился,

Это его музыкальная тема.

Извиняться пришёл или потанцевать с ней?

Он подходит. К кому – да к ней же, к ней же!

а Ольга ей как раз подносит для храбрости рюмку водки.

Он идет раскачиваясь, будто лодка,

А её кораблик маленький тонет.

Робко она идёт ему навстречу,

И вот он мрачно стоит между ними.

«Ах, Евгений, ты пришел! – сияет Ольга

И целует его звучным поцелуем,

на который у самой Татьяны права нету. —

«Мне сказали, что тебя у нас не будет?»

«А я здесь», – парирует Онегин,

Всячески глаз Татьяны избегая.

А поскольку стоит он перед нею,

То глазами вращает с глупым видом.

Ленский издали машет рукою,

Этому чего ещё надо —

Разливает он сангрию девчонкам,

С черпаком в руке красив как виночерпий.

«Эй, приятель! Так ты всё же явился!»

(Как больно вспоминать мне эту сцену:

Вот Ленский, видя в настроенье друга перемену,

Так рад и в возбуждении таком,

Что вдохновенно машет черпаком.

Евгений, – но в твоих глазах лишь яд.

И ты немедленно отводишь взгляд…)

Как! отвернулся он от Ленского… о Боже!

Татьяна в изумленье.

На меня смотреть не хочет тоже?

И вдруг спросил Евгений: «Танцевать пойдём?»

Спросил у Ольги! Вздрогнула Татьяна.

Удивлена и Ольга. Правда странно.

«Со мной? Пойдём, пойдём скорей!

А я уж думала – ты до остервененья

Все эти группы ненавидишь – а, Евгений?»

Конечно, ненавидит. Ещё и презирает.

Разве это песни?!

Евгений есть Евгений.

Татьяна тревоги полна; необычным ей кажется что-то

В нём; будто все петли сплелись в голове у него:

Что же за нитку хочет он вставить и в ушко какое?

Что он задумал? Да что с ним такое?

Ленский плохого не ждёт; аплодирует он и со свистом

Друга подбадривает; тот же к его подруге в танце буквально

прилип.

Сам же поэт пританцовывает с какой-то девицей;

Пары меняют партнёрш и возвращаются снова к своим.

Но танец Евгения

может вызвать землетрясение.

Не танцует, а будто фехтует:

движенья точны, сухи и сильны.

Лицо – суровое до посинения.

Бьёт он подошвою землю так,

Словно хочет сломать ей костяк…

А Татьяна в ужасе – у неё ощущение,

что катастрофы предвосхищение

видит своими глазами она.

Горло сжалось, тревоги полна…

Как вдруг…

ГОСПОДА И ДАМЫ,

Я ХОТЕЛ БЫ ПОЗДРАВИТЬ

КОРОЛЕВУ НАШЕЙ ВЕЧЕРИНКИ!

Совсем она забыла

Об этом дурачке —

Её он одноклассник,

Зовут Патрик Трике.

Он вправду весел и речист,

Игрозатейник-приколист,

И вот подходит к микрофону:

«Мы слово отдадим шансону!

Нашёл я песню к случаю – пора нам

Поздравить милую счастливую Татьяну!»

И вдруг заблеял, надрывая глотку,

За ним всех приглашенных хор вослед:

«Удач, удач любовных и побед

Желаем мы и пьём за это водку!

Нежна красавица Татьяна,

И счастья пожелаем ей.

Цвети, расти и хорошей!»

Ну, гениально. Хор под управлением барана.

И вот уж им окружена Татьяна.

Она же ненавидит шум! но вдруг

Её стремительно влекут в свой круг

Смеющиеся рожи дуралеев

Они повсюду сзади справа слева

Ее как мумию толпа запеленала

Но отчего ж ей так тревожно стало?

«Ай, Татьяна,

Цвети, расти и хорошей!»

Что там, в просвете, под раскидистым платаном?

«Ах, как нежна красавица Татьяна!»

Эй что-то там произошло

Под деревом там где темно

Евгений с Ольгой танцуют slow

А музыка стихла давно

Да что ж он делает

где Ленский

где же Ленский?!

Ох

Он только что увидел тоже

Но что же происходит, что же?!

Татьяна, растолкав толпу гостей,

Уж полупьяных или крепко захмелевших,

– не ревность ею движет: только ужас, —

да что они, совсем сошли с ума?!

Вот сквозь толпу подходит ближе Ленский

«приятель как-то это не по-джентльменски»

он улыбается уж слишком широко

каких усилий это стоит знаешь

Да ты ведь умираешь умираешь

«Эй, старина, – смеётся он, – ну что,

Всё нормалёк и я вам не мешаю?»

«Без проблем», – смеётся и Евгений.

«Ах вот что, все путём, ну-ну. И у тебя

всё хорошо, а, Ольга?»

«Всё прекрасно, —

Щебечет Ольга, – ну, подумаешь, что за беда:

Какой ты собственник, однако ж, иногда!»

(Неправда!

Тут не обойтись без отступленья.

Нет. Ленский ни на йоту не собственник —

Но он был так уверен, что Ольга принадлежит ему и больше не станет ничьей,

Что ревнует – в первый раз в жизни.

В доверье дело тут – не в обладанье:

Тем паче что прямые основанья…

Объятье их для танца слишком тесно.)

Вот и толпа вокруг. Всем интересно!

Не слишком ты горда собою, Ольга,

Стоишь, расставив ноги пред гостями,

И на лице твоём видна жестокость.

(Я и сегодня задаю себе вопрос —

А Ольга-то с чего пошла вразнос?

Её любил самозабвенно Ленский —

Евгений же и сплин его вселенский

Казались ей одной из скучных поз

Мальчишечьих…

К тому ж была она

Совсем не так уж и пьяна.

Но обольстить того возникло в ней желанье,

Кто к ней особого не проявлял вниманья…

Но почему в тот вечер, почему?

Наверно, близился конец всему,

Что с Ленским было…)

Слишком легко разбивать то, что хрупко.

Слишком легко нам

счесть это ошибкой, проступком…

Но ей бы лучше так расстаться с ним,

Коль скоро их разрыв неотвратим…

«Да подожди же! Ты меня бросаешь?..»

«Подумаешь!.. Спокойней надо быть».

«Я надоел тебе!» – «Ну вот, ты понимаешь

Всё сам…» – «Но как мне это всё забыть?!

Я видел, шортами ты неприлично тёрлась

Об его член… Я видел, видел всё!

Иль это – не угроза и не вызов?»

Татьяне это слушать неприятно

(кто бы мог ожидать от них такого).

А Ольга пожимает плечами

И, словно нарочно, чтобы вызов

Бросить Ленскому и дать ему повод,

Евгения целует прямо в губы —

Хоть и без явной пылкой страсти,

зато крепко, горячо и долго.

Его это ещё больше разозлило —

не поцелуй, а укус какой-то!

А ведь он и пришёл сюда за этим.

Язычок к языку прикоснулся,

Но Евгений угрюмый и хмурый;

вот губы опять разделились:

дружеский поцелуй окончен.

Но, видно, он и Ольге не особо.

Смотрят в стороны, пряча взгляды,

на губах вкус арбузной помады,

ничего друг от друга не надо,

только чтоб посмотрел на них Ленский.

Тут Татьяна, крепко зажмурясь, отвернулась,

А когда снова глаза открыла —

бледный вид у Евгения с Ольгой,

А Ленский стоит, словно молнией сражённый.

Повторяет как в бреду: «Ведь неправда это?

Ну, скажи, что всё это понарошку!

Неужели ты меня бросаешь!»

Ольга же в ответ лишь процедила:

«Что из ерунды трагедию делать?»

Тут же кстати и Евгений-утешитель:

«Слушай, парень, я её тебе возвращаю,

Всё в порядке. Делай с ней что хочешь».

А под носом блестит арбузная помада,

Как же они сейчас отвратительны друг другу.

«Эх, приятель. Да это просто для смеху.

Всё хвалил её, хвалил и дохвалился:

Захотелось проверить, нет ли обману!»

Кто за кого тут, падая, схватился, —

Татьяна ли за Ленского, Ленский за Татьяну?

Еле ползут, обнявшись как калеки,

И молчат.

Словно бродяга-ветер

Разом сдул лепестки с обоих.

Как прекрасны пенно-белые пионы!

Как люблю я ваши пышные кроны!

А когда ерошит вас бродяга-ветер —

Лучше ничего и нет на свете!

Но стоит чуть на вас дохнуть морозом,

Иль собьют лепестки летние грозы, —

И, стыдясь, вы качаетесь, неловки,

Опустив облетевшие головки…

Тихо гаснут солнца их любовей.

Два пиона —

могли цвести все лето!

Мрак и холод —

для тех, кто посуровей:

Слишком много в них самих было света.

Ослеплённые солнцем лета, юны,

Не готовы оказались к мраку.

Обхватила Ленского Татьяна —

весь обмяк он; правда – слабак он.

«Ты бросаешь меня! Ты бросаешь…»

«Надоело мне, что ты всё рыдаешь:

Сказал бы в простоте хоть слово!»

«Нет, ты любишь меня?» —

он снова…

«Нет, ты любишь…» «Да, иди, поцелую».

«Но тогда… как же так? Не пойму я…»

Не пойму я…

Аккорд из диезов,

Диссонансом сорвавшихся в бездну.

Содрогнулась Татьяна.

Неправда! Он, Ленский, знает это —

что пред судьбой беззащитно сердце поэта,

что ни сочувствия, ни предчувствия нет в мире жестоком,

и потому-то страданье – всегда и везде одиноко…

Тут явился Евгений, задетый

Глуповатой неловкостью этой;

он готов поучать, объяснять,

повторяет опять и опять:

Да ты не огорчайся так эх парень

Ты будешь мне ещё за это благодарен

Для Ленского всё кончено.

Прощай

иллюзии, прощай мечты и ласки,

и нежность лета, и любовь как в сказке,

прощай сонет и сладкий мадригал…

Познать нагую правду жизни миг настал.

Прекрасным мир тебе казался – но теперь

Пора с изнанки повидать его, поверь.

Но смотрит с удивлением Евгений:

красиво бьётся камень драгоценный…

Ему казалось, что внутри он пуст —

Но отчего ж так мелодичен хруст?

Всё могло бы на этом и закончиться…

У Ленского дрожат руки; подбородком вперёд,

чтобы кадык

сдерживал слёзы, он, сморщен как лимон, к выходу идёт,

преодолевая любовные муки

только один комментарий

Какой из двух выбрать сценарий?

Ленский возвращается к себе

Тем же вечером

Евгений собирает вещи и возвращается в Париж

Что ж, не в первый и не в последний раз на этом прерывается дружба

Но в одиночестве им солоно приходится,

Остался гнусный осадок,

Обоим плохо.

Оба сожалеют о ссоре,

Но гордость мешает признаться друг другу,

Что хотелось бы увидеться.

А окончив школы,

Они про это почти забудут,

И скажут себе: вот был неплохой урок жизни,

Стоивший мне хорошего друга,

Но эта история научила меня, что

Нельзя всю жизнь дружить с одним-единственным

Нельзя всю жизнь любить одну-единственную.

Как-никак, есть ведь много других,

И друзей, и девчонок.

Ленский возвращается к себе

Тем же вечером

Евгений собирает вещи и возвращается в Париж

Он в первый и, теперь уж точно, в последний раз униженно сознаёт, что был сам виноват

Проходит несколько дней,

И Ленский отправляет эсэмэску

«Дружбан, пошли в Макдак»,

и вот оба, заказав по филе-о-фиш,

склоняются над тарелками,

из гордости не признаваясь, как рады снова увидеться.

Иногда, вспомнив ту вечеринку,

Нет-нет да и скажут друг другу:

Эх, девчонки. Ладно. Что с них взять, с девчонок,

Но, старина, мужская дружба куда лучше,

И оба согласятся

Ведь они друзья

эх, парень, смотри в плошку да ешь картошку, и нечего вспоминать о

всяких гадостях.

А сволочь всё-таки этот Евгений

Подумает тут Ленский

Но ведь остался же

Моим самым близким другом

Итак, вот два возможных варианта.

Признаем сразу мы без всяких прений —

В обоих прав безжалостный Евгений;

Но что-то здесь сейчас произойдёт…

и интересным будет поворот.

Он с любопытством настоящего хирурга

Рассматривает вспоротую дружбу,

Как будто тело вскрытое – наружу

Плоть розовая, бледные кишки,

И где теперь ей место – экспонатом

В музее жизненного хлама или

Она чудесным образом воскреснет,

Хоть и была расчленена так грубо?

Уже не слышны Ленского мольбы,

Но тем теснее сжался круг судьбы…

Толпа тесней, тесней вокруг Евгения,

Все знают, что должно сейчас произойти,

И смолкли песни, и иного нет пути.

Как не любит толпа гордыни

Слишком та ярко сияет

Привлекает и озлобляет

Гордыня накаляется

искрит и раздувается

Как красный апельсин кровоточит

и с треском лопнуть норовит

когда созрела

и терпение кончается

ну что дурак твоя тёлка остыла

будь я тобой – ему б начистил рыло

Скрестили взгляды.

А на перекрестье —

Гордыни лютой два плода повисли:

красны и добела раскалены,

созрели оба и вот-вот прорвутся…

Уж слишком жаль двух гордецов оставить так…

эй, там! мужик ты или, может, как?

поставить на своём ты должен по-любому

да докажи толстяк

смелее

Вокруг приплясывают рожи дуралеев

обязан докажи

вот глас толпы

да ты ж мужик

Какая мякоть сочная в плодах

Гордыни!

Слишком горделивы оба,

Чтоб прямо здесь унизиться до драки.

А уж толпе так посмотреть охота,

Как лопнет хоть один!

да ты ж мужик

Евгений и Ленский упрямо

гуськом

Плетутся к Ленским, в соседний дом

Пока в саду подружки суетятся

А толпа зачарованно смотрит вслед гордецам…

История эта известна давно:

Её всякий знает иль видел в окно —

Пчела и оса ползли по столу.

А дети пленили осу и пчелу,

Накрыв их газетой в бокале пустом,

И долго смотрели, что было потом…

Как быстро случилось

всё то, что потом…

Евгений,

ты всем рассказал не о том!

Скажи мне всю правду: что было тогда,

Какая на крыше случилась беда?

Ленского гнев воспой, погибельный, захлебнувшийся смертью,

Гнев роковой; и опиши его последние минуты…

Правду скажи; ведь в полиции молвил ты только:

«Я пришёл слишком поздно,

Ничего не слышал,

Просто видел, как он

Рухнул с крыши».

Евгений, столько лет с тех пор прошло,

и снова спрашиваю: что тогда случилось?

ЕВГЕНИЙ Хотел бы сразу

сказать: я не толкал его.

Я Тебя я не виню.

ЕВГЕНИЙ Ты не винишь – но намекаешь,

что не сказал тогда всей правды я…

Я Я ни на что не намекаю. Лишь прошу

Сказать её сейчас мне.

ЕВГЕНИЙ Вот мы вышли.

Пришли к нему.

Сказал он: встретимся на крыше.

Поплёлся я наверх, за ним, и там

сказал он: всё, погибло счастье.

Жизнь кончена. Да тут же вниз и спрыгнул.

Я даже и подумать не успел…

Я Давай сначала. Вспомни все детали.

Мне непонятно что-то в этом деле.

Ты память напряги, Евгений, и вернись

В те времена: ведь это очень важно.

ЕВГЕНИЙ Мы вышли и пришли к нему домой.

Весь дом был тих, родители уснули

Его, храпел и пёс, и только холодильник

Гудел зловеще…

Я Погоди, Евгений,

ты отмахнуться хочешь от вопросов.

При чём тут холодильника жужжанье?

Качался он иль неустойчиво стоял.

Ты расскажи о Ленского печалях,

Я не прошу красивых описаний:

Ты не писатель, знаю я… Но факты —

Ты вспомнить можешь?

Евгений вздыхает.

Ладно. Хорошо.

ЕВГЕНИЙ Начать с того бы надо мне, что Ленский

В тот вечер умирал несколько раз.

И первый раз он умер в том саду:

После дурацкого разрыва с Ольгой:

Reality check, как говорят американцы,

Мы ж называем это просто – шок,

Когда в мужчине умирает детство,

И тут, признаюсь, был я с ним жесток.

Я думал: слабоват ещё ты, друг мой.

Незрел и очевидного не видишь,

Тебе бы нарастить броню потолще

На тонкой коже. Говорил ему я:

«Послушай, Ленский, жизнь ведь аморальна,

Она дарована нам вовсе не на радость,

Нельзя всегда жить под звездою доброй».

Десятки раз ему я повторял.

Но он в ответ мне только усмехался:

«Как грустно, что ты так уныл и мрачен,

И пессимист такой неисправимый».

А в эти годы наши

Мы, все вокруг, броню себе ковали,

расплющивая все наши мечтанья

о наковальню беспощадной жизни.

И только жизнь пошла на первый приступ,

как Ленский оказался безоружен —

есть в этом и его вина немножко.

Подумал я, когда его увидел

Таким обмякшим вдруг: ведь говорил я,

И снова повторю: предупреждал же!

Я думал так:

настанет день – поймёт он,

Какой печали глупой в этот вечер

Безропотно дал овладеть собою;

Ведь никого еще не убивало

Обычное с подругой расставанье.

А для него тут был полезный опыт,

И думал я: когда-нибудь, и вскоре,

Он скажет мне ты прав был.

Не знаю почему, но я всегда любил

давать другим уроки.

Я Заметила я за тобою это.

И мы ещё вернёмся к этой теме.

ЕВГЕНИЙ Не сомневаюсь.

И тут взглянул он на меня так странно

И говорит мне: «Встретимся на крыше».

Мы косяк забивали на крыше,

всё смеялись – кто выдохнет выше? —

признавались друг другу во многом.

глядя с крыши вниз, на дорогу.

Что ж, я полез через фрамугу,

А он стоял на самом краю,

Уже руки раскинул, гадёныш,

Словно искушал небытиё.

Тут, признаюсь, я сильно струсил.

Говорю: «Послушай меня, Ленский,

Ну что ты за плясун канатный,

Не станешь же сводить счёты с жизнью,

Как делают тысячи придурков,

Которым подруги изменяют.

Я-то думал, проклятые поэты

Могут поступить оригинальней.

Не заставляй меня пожалеть,

Что я выбрал тебя своим другом».

А он в ответ (сквозь зубы):

«Быстрей иди сюда» – сказал так грубо – и умолк. Но я услышал мысль его:

«Иди, коль скоро тебе не слабó».

И понял я: его все убедили – нужно драться.

Как в театре теней было дальше:

Он стоял на краешке крыши,

В небесах луна, вдали – дорога,

А у него над головою две ветви,

Словно выросли два оленьих рога…

Подхожу. Шуршит шифер крыши,

Я в мокасинах, а он в кедах;

Крепче него стою я на кровле.

И снова: «Белены ты объелся,

Что хочешь из-за неё со мною драться?

Знаешь ведь – она мне безразлична».

Он шатается, стоит еле-еле.

Но говорит:

«Сойдёмся на дуэли».

На дуэли. Вот так именно сказал он.

Что за чёртова дуэль, подумал я.

Уж не я ли отстал от жизни,

Или он уже – другое поколенье.

«Нет у меня ни секунданта, ни шпаги,

ни желания нет, ни отваги, —

попробовал я отшутиться, —

Слезай, Ленский, больше не дурачься,

Поиграем в автогонки на компе».

Так я заговаривал ему зубы минут пять: говорил опять и опять – если жизнь тебя обманет – не сердись, а вниз спустись; уладим всё как деловые люди: если тоскливо – по баночке пива; иль перечтём, что говорит Лотреамон…

Но ни на что не поддавался он.

Так и стоял на крыше, ждал меня неподвижно.

Я Тебе, должно быть, страшновато было.

ЕВГЕНИЙ А если честно – нет.

Я думал: слишком глупо,

Но очень соблазняло ощущенье,

Что вот сейчас моя великая система

И философия великая моя

Всю несомненность правоты своей докажут:

Что некому любить нас в этом мире,

И впереди – ничто, а значит, жизнь

И беспорядочна, и деспотична.

Но лишь теперь я ясно понимаю,

Как молод был.

Что ж, издевайся вволю

Над тем, как молод был я… глуп…

Я И очень одинок.

ЕВГЕНИЙ Быть может, так. Не спорю.

А впрочем, я сейчас вспоминаю ту дуэль – это был поединок двух юностей: моей – юности нигилиста – и его – юности идеалиста. Но противопоставление было бы упрощением…

Соскользнула моя нога с края кровли,

Он схватился за меня обеими руками,

Я подумал: вот сейчас мы оба погибнем —

Он – из-за того, что пари его провалилось

Прожить свою жизнь в сладком счастье

(вот она, иллюзия тупицы),

Я же – потому, что никогда не верил

В то, что и вправду умереть можно

За того, кого любишь так беззаветно.

Что ж, признаю: его приоритеты жизни выше;

Их верность доказал он, рухнув с крыши.

Я Постой, постой. Ты что-то пропустил.

Как он упал?

ЕВГЕНИЙ Вот этого не помню.

Я Евгений…

ЕВГЕНИЙ Что опять?

Исполнили мы танец раздолбаев,

Сцепившись и сплясав на краю крыши:

Друг другу что-то мы тогда кричали,

Он, помню, выдал целую тираду…

Я Тираду?

Что же он такое говорил? Ну, вспомни!

ЕВГЕНИЙ Подруга, слишком многого ты хочешь.

Не помню даже, что сказал Татьяне,

Ни слова, я забыл про это лето.

Мне помнится, у психотерапевтов

Посттравматическим синдромом это

Считается; не так ли?

Я стёр из памяти всё то, что тогда было.

И замолчал Евгений. Мой черёд.

Читатель, неужели парень врёт?!

Не мог наш Ленский умереть так торопливо:

Поэт пред смертью должен спеть красиво!

Он должен выдать целую тираду —

Про дружбу, юность, про любовь-отраду;

Что ж мог в ту ночь на крыше произнесть?

Не стоит жить, коль смысл жизни – жесть.

Тирада Ленского

Золотой ты была, моя юность,

Ничего на свете не было прекрасней;

Умерла моя пылкая юность

Как-то сразу, умерла в одночасье.

А ведь жил я одной любовью —

К тебе, любимая Ольга.

И дружбой – Евгений, с тобою,

Вот счастья у меня было сколько.

Жил под солнцем счастливый, влюблённый,

Мадригалы слагал и канцоны,

Забивали косячок мы на крыше.

Уплывал дым всё выше и выше…

Ухожу в туманные дали —

Без меня взойдёт это утро.

Много мудрости – много печали;

Но хандра – не бывает мудрой!..

Сколько строил счастливых планов —

И не ждал ни измен, ни обманов…

Только мне

счастье вечное

снилось.

Я любил вас,

несчастные,

любил вас!

Прекрасной жизнь была —

вы сделали её скотской.

О Ольга!

Вы состарили меня слишком рано —

Что без юности моей делать стану?

Обещай передать вероломной,

Что любил я любовью огромной,

И она меня тоже любила.

Все всерьёз было – то, что было.

Что, смеёшься?

Тебе всё – потеха?

Жил без панциря я, без доспеха,

Прожил жизнь как нерв обнажённый

И теперь умираю, сражённый

На дуэли тобою, Евгений,

Друг мой преданный, друг мой неверный.

Меня считаешь ни на что не годным?

Зато жил я влюблённым и свободным!

Посмотри ж на себя в твоих доспехах —

Ты, уверенный в жизненных успехах,

Ты в броне проживёшь и загнёшься.

Одиночеством своим захлебнёшься!

Ты, Ольга, одна тому виною,

Что не облёк себя такой броней я, —

Жить хотел,

любить, на солнце лёжа.

Какая жизнь

с такой сравниться может?..

Золотой ты была, моя юность,

Ничего на свете не было прекрасней;

Умерла моя пылкая юность

Как-то сразу, умерла в одночасье.

Жил под солнцем счастливый, влюблённый,

Мадригалы слагал и канцоны,

Забивали косячок мы на крыше.

Уплывал дым всё выше и выше…

Я Что-нибудь в подобном роде?

ЕВГЕНИЙ Не помню. Что ж – вполне в его природе.

Но чтоб представить это достоверно,

Пропеть бы с интонацией его манерной.

Он прав. Вообразите, что Ленский произносит всё это своим голосом, тёплым, глубоким, негромким,

Голос слегка срывается, но уже не слишком ломкий;

Голос такой же, как текст, – напыщенный и несуразный,

страстный, живой, надрывный и своеобразный;

Под мелодию синтезатора – он включал её, думая о любимой,

когда забивал косяк, выдыхая в небеса струйку дыма;

Прочтите же этот текст ещё раз, представив, что его произносит такой голос.

А я подожду.

Прочитали?

Да пребудет душа его в покое.

Со временем мог бы создать что-нибудь такое… Получше этого. Но сейчас никакой эстет

Не сказал бы о нём: ух, великий поэт!..

А только скромно:

подавал некоторые надежды…

Покойся с миром, чистая душа!

Ты слишком юн был, чтобы стать поэтом.

твой дар – крупица, толщей льда одета,

а может,

и не стоил ни шиша.

И мы не станем, к огорчению невежд,

Жалеть его несбывшихся надежд…

Покойся с миром, Ленский!

Последние слова твои мы помним.

ЕВГЕНИЙ Да и эти были не его.

Я Вполне могли бы быть его. Неплохо выражали суть…

ЕВГЕНИЙ Могу я продолжать? Ещё чуть-чуть.

Я Я уж поверила, что ты не помнишь ничего…

ЕВГЕНИЙ Помню… помню —

Поверил я, что убедил его,

И руку протянул. И потащил к окошку,

Чтоб вниз мы оба слезть могли…

Но тут меня он оттолкнул.

Я Тебя он оттолкнул?

ЕВГЕНИЙ Да. Но не сильно.

Я пошатнулся. Подхватил, толкнул опять —

Не думаю я, впрочем, что хотел он

Столкнуть меня, чтоб я расшибся насмерть.

Но в третий раз толкнул, и я упал

И покатился, и повис на правом скате.

Все ногти я об шифер обломал —

Забавно, что мне стало так их жалко

В такую драматичную минуту:

Мне ногти так красиво подточила

Подружка из салона красоты.

Упал я навзничь. На краю стоял он.

Но мне вдруг что-то стало не смешно.

Вскочил. Глухая ярость мной владела,

Ногою сильно топнул, крикнув: «Ленский!»

Лишь это я тогда воскликнул: «Ленский!»

И бездна тут разверзлась между нами:

Подошвою я шифер продавил.

Такой был звук, как будто выстрел грохнул,

И уж его черёд быть под прицелом,

– БА-БАХ! – тут он за грудь схватился, охнул

и, содрогнувшись,

тут же рухнул вниз.

Я Он рухнул потому, что продавил ты крышу?

ЕВГЕНИЙ Я правду говорю; кто хочет – тот услышит.

Продавлен шифер; БАХ! – и он упал.

А в крыше – настоящая дыра.

Какой, наверно, был там осенью бардак:

Дождями заливало весь чердак…

Я И всё ж – истории здесь только половина?

ЕВГЕНИЙ Да дашь ли мне когда-нибудь покой?

Увидел я, что он упал; и сам спустился,

Позвал на помощь… А потом больница.

И неотложка мне сказала тихо: умер…

Потом – о Господи! – родители, родня,

Полиция…

что им сказать мне было?

Что, голосить: «Мадам, мадам, поверьте, —

ах, он меня толкнул, а сам разбился!»

Поверит кто такому объясненью?

Сказал им: видел, как упал – и точка.

Да, лгал я всем и в этом признаюсь!

Довольна ты теперь? Иль надо было

Сказать иначе:

погиб Ленский на дуэли,

иль что ещё такое, в самом деле:

струсил ваш сын и прыгнул в дыру,

как прыгают мыши;

а дыра – потому, что я слишком толстый

для вашей крыши.

Так было бы лучше?

Я И всё это ты рассказал Татьяне?

ЕВГЕНИЙ А почему бы нет? Она ведь так просила.

Я Как холоден душою ты, Онегин.

ЕВГЕНИЙ Простите, что?

Я И вид всегда такой холодный, отчуждённый…

Такое вспомнил ты – и ни слезинки!

ЕВГЕНИЙ Хватит! Надоело!

И не хочу такого вспоминать я!

Достала ты меня своим допросом!

И тут он разрыдался как ребёнок…

Нет, я не понимаю…

Я Как же так?

Евгений, но ведь ты все эти годы

Об этом думал, вспоминал…

ЕВГЕНИЙ Нет! Я не думал!

Не вспоминал вообще и не хотел,

И не вспомнил бы сейчас, когда б не ты

С вопросами проклятыми своими…

Не вспоминать ещё бы двести лет!..

Как будто ты сама не понимаешь,

Что на всех нас нашло тогда затменье!

А в жизни каждый должен сделать выбор —

И стёр из памяти своей я все то лето.

Забыл и Ленского, и Ольгу, и Татьяну.

Со временем всё стало ирреальным —

Как будто не со мной это случилось…

Я не люблю, когда всего сверх меры,

Я не люблю, когда всего избыток —

Любовь и дружба, ненависть – химеры,

Мне слишком много чувств – не лучше пыток…

И стал я думать наконец, что это —

роман, прочитанный в то молодое лето,

и, хоть и было всем тогда так больно,

я принял в нём участье

лишь невольно…

Он глаза опустил. Оставляю его я в покое.

Всё рассказал он Татьяне, – и будет с него.

Вообразите ж, каково всё это выслушать было Татьяне,

как её этот правдивый и напряжённый рассказ взволновал…

а вдруг убил его чтоб показать кто круче

нет значит это был несчастный случай

зачем так напилась

сегодня не пойду с тобою

Слёзы блеснули в глазах у обоих.

Евгений подавлен. Она смущена.

Обоим сейчас передышка нужна.

Прости, читатель, если ждал клубнички:

Не впору ей на этой быть страничке.

Веселой оргии не будет в этот вечер.

Но шанс…

остался он.

Читатель, не сердись: до скорой встречи.

5

А в Париже

жуткая холодина,

на водосточных трубах по утрам

инея седая щетина,

Потом ночная тьма отправляется на боковую, открывая платиновое, обледеневшее, гладкое небо,

И все вещи кажутся плоскими,

а углы – острыми и жёсткими,

К полудню снегопад. Небо распахнуло белые очи,

А из них – толстые хлопья, будто щелочная пена после стирки ночью.

А Париж как пушистый зверёк. Ему стало теплей.

Вечером все на улицу выйти спешат поскорей.

Но Татьяна домой не торопится после занятий:

Овладела ей вдруг жажда дружеских встреч и объятий.

Отправляет она смс наугад:

«Дэн – свободен сегодня иль я невпопад?»

«Не пропустить ли по стаканчику, Мартен?»

Хелло, Юбер, Камилла и Элен,

А еще Поль и Марко или Габриэль и Захария,

И Фарах, и та, что с ним в паре, – и

Тесно рассаживаются за маленькими столиками,

Играют в тетрис и закусывают,

И рассказывают, и рассказывают.

Кто как живёт?

«Я тут прочёл романчик…»

«А я экзамены сдавал, не появлялся».

«А я работу потерял». – «Вот это плохо».

«А я хочу отсюда переехать:

Так утомительно в столице многолюдной…»

Да и поветрие пошло кругом такое —

Уж слишком много расставаний сразу:

едва успели встретиться – расстались…

Какая это, право ж, гекатомба —

А ведь им всем чуть-чуть за двадцать.

И Лорине со Стефаном вместе стало скучно – а ведь с выпускного были неразлучны

А Татьяне просто нужно отвлечься,

Отдохнуть меж двух эсэмэсок,

От Евгения, с которым друг другу

Они пишут и остановиться не могут.

Сколько нужно всего сказать им!

Сколько всего обдумать вместе!

Все улицы уже так исходили,

Что на любой подстережёт воспоминанье.

Обсуждают все телепередачи.

Вот-вот помнишь и

мы про это говорили…

Мне фальшивая попалась монетка –

Автомат не дал с неё сдачи…

Я слушал песню Fauve[12]

ты помнишь мне сказала

И очарован ей – а это уж немало

Есть ресторан недалеко отсюда

А в нём кальцоне – фирменное блюдо

Как думаешь – понравится тебе?

Я видел на девушке точно твой шарф

увидимся скоро? хочу убедиться

что ты не пала жертвой вора

Случай или совпадение?

Как ты их ни назови —

Не бывают совпадением

Знаки тайные любви.

Вдруг обезумели Татьяна и Евгений:

Весь мир для них – лишь состязанье совпадений.

По Франс Инфо говорят о новом фильме

Там про жизнь Клода Моне тебе интересно

Смотри же что в библиотеке я нарыла

[и фотка старого издания

«Принцессы Клевской»]

«Нарыла книгу». Вот уж блин для эсэмэски повод!

Цинизма долька кстати тут вполне:

Могу поспорить – минет пара дней,

Смешон им тоже станет этот повод,

Как мне сейчас, а может – и смешней.

Но в тот момент восторг владеет ими:

едва, забывшись, чем-то отвлеклись —

как снова вспыхивает вдруг мобильник:

они не могут друг без друга больше двух минут.

А впрочем, встретиться им скоро не судьба:

Татьяна улетает в Сан-Франциско

коллоквиум вести по Кайеботту,

Евгений же весь по уши в делах

(что не препятствует ему с работы

пачками отправлять ей сообщения).

Не время для свиданий… Но Татьяна

реванш берёт как будто бы за это:

Она общительна как никогда,

Встречается с друзьями каждый вечер,

Как будто дюжина их может

Ей одного Евгенья заменить.

Но явно в ней заметна перемена:

Нежна, сладкоголоса как сирена,

С подружками целуется вовсю.

сейчас ко мне идём все втроём

Но даже в ресторанчике она,

рассеянна, легка, оживлена,

поглядывает на мобильник то и дело:

вдруг снова сообщенье прилетело?

Потом, увидев:

Ну теперь уж хватит

Так часто что не нравится мне это

Не стану отвечать пока не съем котлету

Да а потом ещё мне нужно съесть десерт

И в этой переписке каждый – ферт:

До завтра больше ничего не присылай мне

А то ты как влюблённая девчонка

А вот как я пришлю ему сейчас

да только я сначала съем печеньку

Крута у них система наказаний —

Чтоб каждый испытал мильон терзаний:

Пусть только посмеет не ответить мне через десять минут.

Тогда я заставлю его ждать моего ответа целый час

Ишь ты как решительно и коротко пишет

Значит сегодня вечером ничего от меня не получит

Ах этим утром у меня нет прав на смс?

Что ж, ладно.

Может идти на фиг не буду я ему писать!

Но быстро позиции оба сдают

И снова пишут, и снова шлют…

И тогда опять вибрирует мобильник,

Звеня в глубине кармана,

Словно крошечный зверёк зашелся в кашле,

И вот уж милые больше не бранятся,

Тешатся только.

Снова сообщение за сообщением.

Снова сияют их лица,

А вот – о чудо! – послание длиннющее

Читает Татьяна жующая

Куда длинней предыдущего

Шлют мейлы глубокомысленные

И кокетливые

И двусмысленные

Трудно сегодня работать,

мысли совсем о другом…

А бывает, что на фабрике фантазий

вылетают все пробки разом,

и тогда:

Рыскала тут на Амазоне

Купила розовую ночнушку

А бывает – окаймлённые нежностью скромной,

точно старомодный флирт в беседке:

Милая!..

О милый мой!..

слова

как вязкие конфетки.

Но – вот он, случай редчайший! —

кто-то из них

все чаще

пишет в конце:

Целую

Будь это просто приятель —

осталось бы просто словом

а здесь – обернулось фантазмом

фантазмом, взорваться готовым

банальное сообщение —

отчего же в конце изумление?

И вот уже потные пальцы,

над экраном танцуя,

пишут ответ, ликуя:

Я тоже тебя целую…

И на устах у обоих

виртуальный вкус поцелуя.

В редкостный вечер этот

Оба, в постелях разных,

Не заснут до рассвета,

Своим предаваясь фантазмам.

Как нежно ранят эсэмэски…

Но бывают и минуты просветления,

И тогда, самим себе удивляясь,

Думают они:

что такое?

будто снова нам по пятнадцать!

Будто в них вселился кто-то —

шалый настойчивый мальчишка

страстный он и капризный

и спать не даёт им обоим

странную явь придаёт сновидениям

странные мысли шепчет в сообщениях…

и ещё заставляет их вспомнить

множество, множество поэтов.

Зря вы думали, будто повзрослели,

Будто зрелые и серьёзные люди —

Души ваши юны и бездомны,

а в телах вовсю бродят гормоны.

Но Евгений научен судьбою —

Он умеет властвовать собою.

У Татьяны же всё иначе…

Не была она ещё такой пылкой,

Ей неловко оттого, что капли пота

От корней волос скользят к подмышкам,

Ни с того ни с сего дрожат коленки,

Между ног ни с того ни с сего взмокло.

Напряглось всё тело, и как будто

Губы сердце ладони соски —

Связано все одной верёвкой

А узел той верёвки – между бёдер

Стоит Евгению промолвить хоть словечко —

как дрожит та проклятая верёвка

и звенит как колокольчиков цепочка,

отзываясь мелодичным звоном во всём теле.

Но и тело —

не её как будто:

потеет становится липким

сладострастно пульсирует и словно

у бюстгальтера вот-вот застёжка лопнет —

набухают груди соски твердеют

живота как будто стало больше

и бёдра так странно покрупнели

что сама себе кажется лепёшкой

мучною сдобною сладкой

сама себя съесть она хочет

нет лучше – пополам с Евгением.

Нет – пусть съест её всю один Евгений,

снизу доверху и без остатка!

И чувствует: раскрылись потихоньку

повлажневшие закраины плоти

и впустить Евгения готовы.

Не по себе от этого Татьяне —

на учёбе, в метро, в ресторане;

шепчет на ухо бродяга-ветер:

лучше Евгения

никого нет на свете.

Потому-то на этой неделе

Трудно ей сосредоточиться на деле.

Но приходит всему своё время—

взваливать

или сбрасывать бремя,

время силою брать себя в руки,

время любви

и время разлуки.

Завтра утром уезжать в Сан-Франциско,

а сегодня – отужинать у Ольги…

Никогда не боялась Татьяна

внезапной смерти в авиакатастрофе.

Но вдруг взял своё инстинкт смерти,

и подумала:

а вдруг…

отправить эсэмэску…

если что – нельзя не попрощаться.

Завтра улетаю на самолёте. Ты знаешь куда. Если что-нибудь случится в полете – разобьётся или взорвётся, – пишу тебе: да, все последние дни все мысли только о тебе; за то, что в мою жизнь ты вернулся, я благодарна судьбе.

но в ней ещё живут остатки разума

то есть самая малость – горстка мусора в уголке, которую не удалось выдуть бродяге-ветру;

вот рука дрогнула, и вместо этого она пишет вот что:

Всё в порядке мне некогда

было тебе писать все эти

дни

Пришлю мейлы

Вернусь – расскажу подробно

Счастливого путешествия

отвечает Евгений

Надеюсь, в самолёте посмотришь неплохое кинцо

Целую тебя

И я тоже целую тебя

Ольга вовсю кулинарит в тот вечер:

Чуть она с кухни – уж дети навстречу;

Ох, утомили две крошечных дочки:

Надо подставить к кроваткам горшочки,

Обе голубки почистили зубки?

Ну-ка, пипи и быстро в кровать!

Взрослым – за стол, ну а маленьким – спать.

Но предстоит ритуал поцелуев:

Папу, и маму, и тётю Татьяну,

Плюшевых мишек, утят и гусей,

Этого дернуть за нитку из попки —

Он пропоёт колыбельную всем.

Вот и горячий пирог из духовки;

На холодильнике – справки, страховки,

Клеит Татьяна сто первый магнит —

Дверца под ними так и скрипит.

Ряд изречений, полезных советов —

КАК ИЗВЕСТИ БЫТОВЫХ ПАРАЗИТОВ;

И быстро Ольга громоздит на стол

Сыры – печальные остатки камамбера,

Сыр с плесенью и запахом вонючим,

И наскоро состряпанный салат.

Теперь мерло бутылку! Откупорив,

Бьёт оглушительно батоном по столу

И – крик на всю квартиру: «Ужин подан!»

Муж, рыхл и мил – ну, как суфле из камамбера,

Заходит в кухню; левым ухом слышит

Он новости по телеку. А Ольга —

Врач-отоларинголог. И, увидев,

Как необычно у сестры блестят глаза,

А щёчки алые как в лихорадке —

«Ты что, больна?»

«Да нет же, всё в порядке».

«Да ты как в глянец упакованный червяк!

Температуришь, что ли?» – «Нет же, всё не так».

Ладонью лоб ей проверяет Ольга.

«Должно быть, стресс иль перевозбужденье.

Спешишь, небось, в своё ты Сан-Франциско?»

«О да, и ещё как».

«А там

Всё схвачено, надеюсь, всё готово?»

«О йес».

«Ну что ж, и вправду это

Тебя должно бы радовать… молчишь?

И ничего не ешь! Возьми салату.

Дай положу тебе».

Волнуется Татьяна.

Жар тела от сестры никак не скроешь…

И вот она уже тихонько шепчет:

«Я встретила тут кой-кого». Но вдруг

Сорвался голос; не договорила —

как будто крепкую горчицу проглотила…

Но Ольга слышала: «И что?! Но при твоей загрузке…»

«Ой, знаю всё, и не напоминай мне».

«Что ж будешь делать?»

«Знать не знаю».

«Кто?»

«Да бизнес-консультант…»

«И где ж его ты подцепила?»

Опасен этот разговор кухонный:

Приводит он к раскрытию архивов,

Архивов памяти, давно грибом поросших,

И пылью времени покрытых, – и, не дай бог,

напомнить может им о скользкой крыше.

Татьяна осторожна, лгать не хочет:

не удаётся поменять ей тему.

«Но знает он, что в Сан-Франциско едешь?»

«Гм-м-м». «И что? Тебя он отпускает?»

«Да ничего». «Как ничего! Ответь мне!»

«Да между нами ничего и нету».

«То есть? Даже вы ещё не переспали?

Ну, знаешь ли, о чём тут говорить…»

«Послушай, Ольга; иногда глупее

Ты кажешься, чем есть, и ведь нарочно!

Я с ним знакома близко, а в делах

Таких бывает этого довольно».

Тут Ольга покачала головою…

И взгляд перевела на мужа; тот

так набивает камамбером рот,

как набивают золотом карманы.

Во взоре Ольги плещется любовь,

как водоросли плещутся в приливе,

ей искупать бы этого мужчину

в морской волне, а можно – просто в ванне;

но глазки, что синей морской волны,

вдруг оживились, – и, разволновавшись,

выносит Ольга важное решенье:

«Тогда – что делать, знаешь ты сама».

«Ах вот как?»

«Таня, Таня… если вправду

влюбилась ты и это вправду страсть —

та, что бывает в жизни только раз, —

Пожертвуй всем ради любви счастливой!

Не терпит легкомыслия любовь,

Ты пожалеешь, если всё упустишь».

На мужа смотрит Ольга нежно-нежно —

А впрочем, он мужик-то симпатичный:

И не урод, и крошек очень любит

Муж Энтони и ко всему терпим,

К тому ж ещё и банковский работник —

и не в простом, а в Crédit Mutuel.

И вот, почувствовав, что на него смотрят, он

в несколько приёмов

отдирает взгляд от телеэкрана; так засучивают штаны:

оборот

ещё

и снова

и смотрит на сестёр с любезной улыбкой.

«Ну, а ты что скажешь?» – спрашивает Ольга. «О чём это?» – отзывается Энтони.

«Татьяна влюбилась».

«О-ля-ля! Ну, теперь пойдут женские страдания», – говорит он шутливо.

«А я её учу, что любовь требует жертв».

«А то».

«Иначе будет потом всю жизнь жалеть».

«Ну конечно!»

«А помнишь, как ты отказался от длительной командировки в Китай…»

«И ни разу потом не пожалел, – подтверждает Энтони, – что от меня тогда уплыла эта должность. Чёрта лысого забыл я в Китае? Там кругом одни китайцы, а здесь рядом со мною три моих грации».

И Ольга с мужем смотрят друг на друга,

Тягучим, масляным и вязким взором,

Как плющ медово-сладкий. А на стенках

Бесчисленные фотки близнецов

И пары, упивающейся счастьем,

С губ будто приторная патока стекает,

Из ресторана унесённые конфетки

Разбросаны в неприбранной гостиной,

Как камыши в заливе.

О улыбки,

такие сахарные, в облаках из сладкой ваты!

А сколько слов нежнейших и сладчайших,

потом ещё в смартфоне повторённых,

слыхала эта кухня! —

отзвук их Татьяна слышит; он невыносим ей.

Ей нестерпимы шоколадные «сю-сю»,

И это «дорогая» – Энтони

во рту катает как клубничную ириску.

А если бы Евгений

таким вот голоском…

Татьяне тошно от одной этой мысли

О только не это

хочу любовь раскалённую добела

чтоб мучила и жгла

та о какой писали в старых книгах

тех что пылились в старом сундуке

на чердаке

хочу любви как в призрачном барокко

а в паточной любви немного прока

ты издеваешься, сестра?

Обидеть никого Татьяна не хотела.

Но хочет нечто уровнем повыше…

Не ту любовь, что в шариках воздушных, —

Другую, о которой пишут книги.

Но Ольга, вспыхнув, оживилась: «Таня,

да-да, – всё это нужно пережить

и обрести такой душевный опыт,

ведь это очень важно. А потом,

когда уж минет время первой страсти, —

сама увидишь, как чудесно это:

любить по-настоящему кого-то.

Когда пройдёт

медовый месяц,

горячку

время перемелет —

и вы, не замечая сами,

уж стали близкими друзьями —

вы в жизни создали опору – она

будет теперь и крепка, и нежна.

Ты больше не одна на целом свете.

А если уж потом родились дети…»

Дети! – тут прохватил Татьяну ужас.

Нет, Ольга вправду ничего не понимает.

«Об этих перспективах речи нет, —

Тут даже долго рассуждать не стоит».

Тут Энтони с Ольгой обмениваются взглядами заговорщиков.

«Ну, не сейчас, конечно, не так сразу.

Сперва пройдите жаркой страсти фазу…»

И вдруг Татьяна вспоминает, как однажды —

лет семь иль восемь минуло с тех пор? —

Ольга привела Энтони домой (волос у него на голове было тогда побольше),

И Татьяне – девушке тогда еще наивной —

и вправду показалось: это настоящая любовь.

Их так неукротимо тянуло друг к другу,

и это было так похоже на представления Татьяны о любви…

что немудрено было и ошибиться;

Зато теперь она видела ясно —

Это было игрой иллюзорной,

Напоказ похвалявшейся чувством, —

Трюк вроде киндер-сюрприза,

Сувенир из магазина приколов;

а значит

жертва Энтони – чудовищная ошибка;

материнство Ольги – жизненный тупик;

каждый вечер оба обречены на кошмар Сизифа —

одного по вечерам не оторвать от телевизора;

другой – только б не забыть утром сунуть в ранцы по шоколадке

для близняшек (а впрочем, очаровательных);

Но самое смешное – что в те времена

И представить было невозможно, что вся эта любовь осыплется как

сухая штукатурка,

Но ещё смешнее то,

что даже сейчас,

в гостиной с грубым бледным светом из плафона,

дослушивая прогноз погоды

и на ходу дожевывая пирог, —

о экзистенциальная немощь! —

они почему-то кажутся ей… счастливыми?..

вот забавно, а?

притом что их жизни низведены

а они даже этого и не заметили…

до откупоривания банок с зелёным горошком

и собирания с пола разбросанных деталек лего

а ведь наступать на них чертовски больно

Милый при детях ты ходишь ругаясь

О блин о блин прости дорогая

Ну вот и оооооопять…

Папа выругался опять

Тут под Татьяной едва не обрушился стул:

С кафеля белого он соскользнул,

и хорошо ещё, что не упал:

Едва успела схватить бокал.

Нет

я не вынесу посмешища такого

не верю в счастье

нет такого слова

чтоб после незабвеннейших страстей

на стенки вешать фотографии детей

по вечерам мы дома бы торчали

и просто оба вместе бы скучали

Воспоминанье, словно крик зловещий,

В душе Татьяны мигом ожило…

Давно не слышала я этой фразы.

И кровь застыла в жилах

вместе б скучно

нам было

Да, помню, кто её сказал,

и тон его сухой…

Вот чем ответил на мою любовь

Она меж ненавистью и тоской,

А желчный сплин ей отравляет кровь.

Нет

не могу и не хочу я согласиться

Но отвечает изнутри зловещий голос:

Да отчего ж? Всё так, и нечего беситься.

Вот скука-то.

За это ты боролась?

А ведь тебя уже предупреждал

Тот, кто всё знал и ничего не ждал.

Вам вместе было б скучно, несомненно;

Ты это знаешь; он тебе сказал.

Воспоминание терзает хуже пытки,

у Ольги ж на лице – одни улыбки:

«Любовь такая

стоит жертв, Татьяна.

Всерьёз работать начала ты слишком рано;

Смотри, не доработайся до точки!

Тебя ждёт жизнь!

Ну, кто доест цикория листочки?»

Не стоит возвращаться слишком поздно.

Ведь завтра ранний самолёт.

«Как бы там ни было, – говорит Ольга, – держи меня в курсе. Надеюсь, – добавляет жеманно, – что ты скоро познакомишь нас с твоим воздыхателем».

Глупо уходить, даже не попытавшись: и Татьяна, пока Энтони вышел в туалет, в последний раз исподволь взывает к тому, что в Ольге ещё осталось от её юности:

«А не кажется тебе иногда, что твоя жизнь сложилась бы лучше с Ленским?» «Лен-ский?» – Ольга так удивлённо тянет два этих слога, будто услышала незнакомое имя.

«С чего ты вспомнила о нём?»

И вдруг она весело хохочет.

Это её смешит.

«А ведь и правда! Бывает – говорю сама себе: в те годы всё воспринималось ярче, и любовь была жарче, и все чувства – сильней и больней… А та любовь… забавно, что сейчас ты вспомнила о ней.

А знаешь почему? недавно я пыталась

найти в комоде что-то… и нашла —

вот почитай-ка, я обхохоталась!

(она встаёт)

Свой старый школьный ежедневник

(открыв какой-то ящик, достаёт),

Взгляни-ка, что подружки мне писали!»

Татьяна смотрит. Всё одно и то же —

«по математике опять контрошка, задолбало»,

«определение найти прозопопеи»

иль

«на стр. 68 уточнить» —

а рядом страстные, безумные посланья:

(в те годы модные чернила золотые,

или ароматическая паста,

чей выветрился сладкий дух давно):

«Ольга Ольга

лучший в мире человек

Ольга

я люблю тебя навек»

«Её ты помнишь: это Филиппина,

не знаю, где сейчас она и с кем».

Тут на клею картонные сердечки,

Картинки сладкие с давно подсохшей краской,

Рисунки типа манги

«Best friends форэва!

Беатрис плюс Ольга»

(Ольга: «А кто такая Беатрис – вообще не помню».)

От самой красивой девушки в клубе «Фаталь зоринас»

«Вот бы ещё мне вспомнить, что за клуб…»

И все смеётся и смеётся Ольга.

«Безуминка тут есть, – но всё ж как классно

Жить с убежденьем, что уже в шестнадцать

Нашли мы лучших спутников по жизни,

И дружбу верную, и верную любовь, —

Тогда мы в это верили взаправду!»

И вдруг она становится серьёзной.

«Но Ленский… с Ленским, конечно, всё было иначе;

вот ведь бедняга, как слеп и доверчив он был,

как же ужасно всё кончилось… зачем он так верил

в детские чувства, в те самые, что на полях

школьных тетрадок пишут мальчишки девчонкам,

четырёхцветною ручкой рисуя пронзённое сердце…

Горе какое. Бедняжка!»

И Ольга, закрыв ежедневник,

пригладив ногтем отклеившийся край

стикера с Linkin Park,

тихо шепчет ей:

«Тебе признаюсь – вспоминаю иногда

Я Ленского и думаю о смерти…

Она меня тогда опустошила

совсем – сама ты помнишь…

никогда

Всерьёз я не любила Ленского. И он —

Он тоже не любил меня, Татьяна,

Старалась я тогда любить его,

Ведь он писал любовные сонеты, —

Но просто были молоды мы слишком,

была девчонкой я, а он – мальчишкой,

И глупо как убил себя… как больно!

Что за судьба – в расцвете юных лет

Погиб из-за любви, которой нет!

Вот как мы все тогда наколбасили…»

Смахнувши набежавшую слезу,

Она кокетливо припудривает носик

и с покрасневшими глазами обнимает

Сестру – и ничего не замечает:

А та – шатается под бурей слов нежданных:

Скучно наколбасили юность

Детские обещанья скучно судьба глупо

жертва дети скучно

Всё понимает Ольга, мягкая, с пухлой грудью;

Как она ласково иногда умеет обнять.

Вот уж Татьяна жадно вдыхает большими глотками,

Будто из озера пьёт, опустошенная вся,

Запах духов, старомодный и перезрелый —

Матушки их старый знакомый парфюм.

Ни секунды не сомневается Евгений: Татьяна ему оттуда напишет.

Он говорит себе «по десятку сообщений в день будет слать, хоть и стоят они немало, эсэмэски эти,

И еще мейлы с факультетского вай-фая,

и из отеля, и даже из Старбакса».

И с этой уверенностью ждёт он вестей в нетерпенье.

И однако ж

В вечер её приезда

Мейла от Татьяны нет. Тут Евгений полез на сайт авиалиний —

Проверить, не случилось ли чего с самолётом.

Нет. Никаких отклонений от нормы.

Тогда, может быть, задержали вылет?

И поэтому сообщенья нету.

Следующим утром сообщенья нету.

Ближе к ужину решился Евгений сам отправить:

Хелло, американка. Приземлилась?

Вот ещё несколько часов проходит.

No reply

Отправляет он второе сообщенье:

Надеюсь, все хорошо.

Молчит радистка. Тишина. Буквально.

Завтра посылает он ей снова:

Привет, Татьяна. Я говорю себе: быть может,

связи нет нормальной?

Ну выкрой две минутки дай ответ.

Но, видно, двух минут и тех у неё нет.

Послезавтра он шлёт эсэмэску:

Фотку покрытой льдом Сены.

Упускаешь случай на коньках покататься.

И опять нет ответа. День проходит.

Наконец решает он: настало время

О ней забеспокоиться серьёзно.

Такое её молчание

Сверх ожидания:

как торопили оба время в разлуке,

чтобы скорее снова взяться за руки,

чтобы слиться губами,

а не перебрасываться

словами пустыми

и запятыми

Да уж не впала ли Татьяна в кому!

И он, весь на нервах, пишет Лепренсу:

> Дорогой мсье,

Как мне неловко беспокоить вас. Не было ли от Татьяны каких-то новостей? Я знаю: в Сан-Франциско отправилась она, и больше нет вестей оттуда. Что ж, надеюсь на ответ…

С уважением и т.д.

И после полудня ответ приходит:

> О многоуважаемый Евгений,

Не нужно, право, стольких треволнений;

Татьяна здесь, со мной; ей хорошо;

Мост Голден Гейт видали в воскресенье.

А нынче утром было аж землетрясенье.

Но, преданной работе всей душой,

Ей просто недосуг вас беспокоить;

Тревожиться о ней вам, думаю, не стоит.

Подумать следует бы ей давно,

Что здесь судьбе её сложиться суждено.

Посланье странное Евгений

Перечитал с десяток раз.

В правдивость этих откровений

Не верит потрясённый глаз.

Татьяна здесь, со мной

Так и Лепренс уехал в Сан-Франциско?

«Но ведь сказала мне она,

Что там ждет лёгкая работа —

Коллоквиум про Кайеботта, —

И полетит она одна?

О профе даже не упоминала…»

Глазам не веря, он читает, а всё мало —

«Она свободна. Почему не отвечает мне?

Мост Голден Гейт видали, ишь какие…

Туризмом заниматься

да еще сейсмически опасным!

Время есть.

А в сумку за смартфоном лень рукой залезть?

Иль это просто для смягченья,

А на деле

Они не вылезают из постели?

И вот в конце письма совсем загадочная фраза —

Судьбе её… понятно. Но —

Что значит

только здесь сложиться суждено?

> Хелло, Татьяна.

Я не знал, что Лепренс с тобой.

Он пишет, что твоя судьба – там.

Я не понимаю, что бы это могло значить?

Ответь, если найдёшь минутку. Ты вообще когда обратно?

Хай только один вопрос ты видела мой мейл или нет?

> Дорогой мсье,

Спасибо за ответ.

Мне необходимо связаться с Татьяной для выяснения одного важнейшего вопроса. Не могли бы вы попросить её мне написать?

С уважением…

> Меня Татьяна попросила вам ответить;

Приятно было ей здесь пониманье встретить.

Сейчас немного занята; ей нравится музей,

И у неё теперь в нём множество друзей.

Директор же так ею обольщён,

Что на ближайшие два года ей наставник – он.

> Привет, Татьяна

Не понимаю – зачем твой проф пишет мне, что в Сан-Франциско у тебя на ближайшие два года наставник?

Привет. Ты ведь должна была прилететь этим вечером обратно?

> Дорогой мсье,

По моей информации, Татьяна вчера вечером должна была вернуться в Париж.

У меня нет от неё никаких известий. Хочу спросить, нормально ли вы долетели?

С уважением и т.д.

> Татьяна разве вам ещё не позвонила?

Да. Прилетели мы вчера. Прошло всё мило.

Коллоквиум прекрасен был; и вот

Её работа в Сан-Франциско ждёт.

В начале лета ей лететь обратно;

Не скрою, я помог ей; мне приятно.

Одной работою живёт она.

И радостью сейчас душа её полна.

> Татьяна

От тебя

нет ответа

Твой проф написал мне

Но это

Какая-то ерунда

Ты опять уезжаешь

Да?

> Прости, Евгений,

моё долгое молчанье.

Не отвечая

на твои мейлы или эсэмэски, —

уж очень много было дел в поездке, —

Хотела я, ничем тебя пока не огорчая,

Сама обдумать всё.

Сужденья будут резки…

Свободная от твоего влиянья,

Решила я по своему желанью:

Да, на два года еду в Сан-Франциско —

в Музей искусств; хоть это и неблизко, —

Евгений,

подобные предложения

делают только в виде одолжения,

и от них не отказываются ни из какого соображения.

Давно мечтала о такой судьбе;

прости, что не сказала я тебе.

И перспективы есть, и быт устроен…

Мой труд был здесь признаньем удостоен.

О, скучен труд мой для тебя, Евгений:

нет авантюр, интриг, нет приключений;

Изданья старые, гуашь и книжный клей —

Но я хочу, хочу туда скорей!

Горжусь собой, горжусь я перспективой

И знаю: будет жизнь моя счастливой

Средь книжных корешков…

Тебе ж хочу сказать:

Настанет день – мы встретимся опять

У Сены; приглашу тебя на ужин —

И выпьем, и съедим мы, сколько сдюжим…

С дружескими чувствами и до скорого

Татьяна.

Она с Лепренсом спит.

Вот всё, что понял он.

Да. Спит с Лепренсом

Какое по-американски идиотское извинение.

Так не могло случайно получиться,

Что оказались они там вдвоём,

Не отвечала мне, а тут и должность – ай как ловко

Нет

в задницу такая стажировка

С Лепренсом спит она, и в этом весь секрет

Татьяна

лишних слов не нужно было нет

О сколько написала их ненужных

Музей работа должность перспектива

Но признаёт, что поступила некрасиво

Он закусил губу качая головой

Что ж хорошо

Окей

но это выбор твой

Женщины могут спать с кем хотят

Но почему, не понимаю, почему она мне не скажет просто:

я сплю с Лепренсом?

Каким ты сам-то оказался дураком

Пошло бы всё к чертям я с ней едва знаком

Ну что ж да ладно нет так нет

Проклятье

я мудак

вот в чём секрет

Разумен

независим

одинок

Как сучку в ней не разглядеть я мог?!

Как же больно

И схватила за горло тоска, словно пёс;

Шатается, не в силах ни есть, ни пить;

А в душе горит лишь один вопрос:

Как смогла, как могла она так поступить?

Она спит с Лепренсом, ибо не снесла детской травмы – ведь их семью бросил отец;

Она спит с Лепренсом, ибо надеется на его помощь в карьерном продвижении;

Она спит с Лепренсом, ибо думает, что он сделает ей предложение о замужестве по всем правилам.

Она спит с Лепренсом и хочет от него детей.

Э-э, а кстати,

там, в том вагоне метро, она была со значком —

так и правда была беременна или тоже лгала?

В конце концов, остыв, он отказывается от неистовых поисков причинности.

Что, если она спит с Лепренсом просто потому, что любит его.

А

поче

му

бы

и нет.

Он ведь тоже имеет право.

Почему бы нет.

Допустим.

Он тоже имеет право коснуться её, – если она не против, – да, и если тебе не понравится жаркий поцелуй Лепренса, это ещё не значит, что он не понравится ей.

Допустим.

Допустим это, постаравшись забыть, что:

одна мысль о пальцах Лепренса, похожих на сигары,

И о его пергаментных губах, целующих её соски,

И о его болтающихся дряблых яйцах,

Для него хуже расстрела —

Допустим.

И вот, вооружившись благородным чувством покорности судьбе,

Он переходит в стадию ну и ладно. Оно и к лучшему.

Я особенно и влюблён-то не был,

И вообще всё это один гигантский ловкий обман

И, пользуясь этой мыслью так же, как ловкий каменщик – мастерком,

Возводит прямоугольную стену, каждый кирпичик в которой – самооправдание:

• в конце концов я не знаю даже кто она я и говорил-то с ней всего ничего и не вспомнил бы о ней не будь встречи тем утром

• у нас очень мало общих интересов не хочу тратить время на девчонку которая мне не нравится и даже не в моём вкусе я уж ей говорил это я должен был сто раз подумать прежде чем даже если я и не помню нет между нами так не пойдёт

Но даже самое простое умозаключение – мы зря погорячились – трепещет у него в руках, так и норовя вырваться, – объяснение скользкое, точно угорь:

Его подсказал разум.

А тело говорит: нет.

Поскольку

в реальности – и такого с ним ещё никогда не случалось – стоит ему только подумать о Татьяне, и он чувствует:

• что его кишки намотали на обледеневший стальной шест

• и невозможно впихнуть в рот никакую пищу

• и сон так и висит над кроватью будто бельё вывесили сушиться.

Вот она, подлинная реальность: в глотке жесть,

будто он наглотался гипса;

А как противно жужжит над ухом муха,

И желудок – не желудок,

а мешок со скорпионами.

Все это взаправду, и

Рушится твоя бумажная стена,

она насквозь фальшива,

она рушится от твоих возбуждённых придыханий,

стоит тебе лишь подумать о её обнаженном теле

и представить, как ты ласкаешь его руками

и как ваши губы сливаются в поцелуе.

Всё это видится так живо и так ясно —

Реальней и вообразить нельзя;

как будто бы злой посторонний демон

в тебя вселился, вскипятив всю кровь

и этот кипяток гоняя в теле

Насосом (крошечны его ручонки —

не руки: лапки, алы, как у птицы);

булавками утыкал он подушки

(чтоб ты ворочался, не мог заснуть ночами),

твой сон сложил он и убрал в комод

(а где ему ещё теперь есть место).

Вот зов реальности. Серьёзно:

что ж,

Её ты любишь.

Остальное – ложь.

Обо всём написал ей Евгений:

сколько мейлов и сообщений,

даже парочку писем почтовых.

и звонки, и записанный голос.

Бог ты мой

Неужто ещё есть лузер такой

Наговаривающий любовь на автоответчик?

Как низко мы пали с тобой

(Татьяна кажется мы пролетели мимо Почему бы

да, я тебя целую)

Ответа нет.

Лишь буквы мёртво смотрят вдаль.

Проходит время, остаётся лишь печаль.

И он надел свою печаль как капюшон,

И по широким улицам пошёл,

Печаль сера, кусается как шерсть,

Не оглядеться, вдаль не посмотреть,

Так дёргает за волосы, схватив за глотку,

Как некомфортно – боль, экзема иль щекотка,

А по ночам на столике ночном

Лежит печаль и говорит: «Уснём?»

Он на неё глядит, не может спать.

А утром снова ей:

Ты здесь опять?

Евгений, хоть в остервененье,

Но искушён в таких делах

И знает: дни печали сочтены,

Как и всего на свете. Капюшон

Сперва с краёв обтреплется немножко —

Кайма прорвётся, и полезут волоски, —

Хоть как реснички волоски тонки, —

Моль вечности догложет остальное,

И час пробьёт, и капюшон спадёт,

На улице иль дома, как придётся, —

Отрепья старые любви непережитой.

Но предпочёл бы он процесс ускорить,

потому что в этом капюшоне печали у него очень уж дурацкая рожа,

и он всё время говорит себе: что за чёрт, да ведь у меня с ней ни разу и не было, – так что же;

почему же эти тенёта держат его так крепко? О, поскорее, безымянные глодатели шелков, распускающие петли печали;

нельзя ли мне освободиться пораньше? а лучше прямо сейчас. Что вы за лентяи такие – мало того что так медленно работаете, так вашего прихода ещё и ждать нужно…

Ждёт-пождёт он до апреля.

Но в апреле ни одно

Не вылезает волокно.

А вот и май! Проснувшийся Париж

Выплевывает в небо птичьи стаи,

А нераскрытые каштановые почки

Висят как серьги изумрудные природы…

Евгений, выйдя прогуляться, видит,

что юбки девушек короче стали.

Как много длинных ног!.. И все такие

Горячие и юркие, как змейки.

Не слишком это радует Евгения;

но тут заметен знак выздоровления.

Ещё он носит на себе доспех,

хоть и разбит был под орех,

ещё ему приятно отупение

несчастнейшего в мире… Но терпение

к концу подходит; было б слишком рано

По барам прошвырнуться – но забыть,

Что жизнь не удалась,

и не ханжить, —

Использовать весенний шанс, быть может…

Пусть та ж печаль опять его изгложет, —

Но тот костяк, что звался им, не пуст, —

Он ожил, встрепенулся, полон чувств!

Так что ж? Долой остатки сожалений!

Насвистывает песенку Евгений:

Эй! от любви гори,

да не сгорай!

Играй же громче, музыка!

Играй!..

А в это самое время

В Библиотеке Святой Женевьевы —

Во чреве кита стеклобетонного, в изящной нише под арками благородными,

Среди студентов, раздавленных локомотивами солнца, для которых препятствие в виде тонкого оконца – ничто: вот и раскладывают они окна на ослепительные жаркие солнечные огни;

Татьяна пыталась сосредоточиться.

Пред ней пузатый том, а в нём статьи – как будто ни о чём.

«Рассеиваемый пуантилистской сверхпамятью, полихромный и искрящийся пейзаж придаёт дополнительный стимул, а точнее – приводит то, что мы видим на картине, к синэстезии».

Эх чёрт ему бы надо написать

Книга напоминает ей ведёрко с морепродуктами. Оно опрокинулось, и теперь фразы расползаются как дряблые жирные моллюски; она не в силах даже раскрыть раковинку и вытащить из неё мясо.

Нет написать ему будет сейчас по-дурацки

Мне до отъезда осталось два дня

Два всего дня я смогу продержаться

«Образ балерины у Дега несомненно сотериологичен: в её грациозности есть нечто мессианское, взывающее к мечте об утопической и вечной невесомости»

Что значит это всё какой дурак о боже

Ни слова в простоте сказать не может

Как смысл извлечь из этих криптограмм?

Татьяна убирает книгу в сумку

И трёт глаза – усталость отогнать;

Но тут в глазах салют и взрыв.

Как в день 14 июля —

Сосуды рвутся, как потешные ракеты.

Перетрудилась. Слишком много света.

Ох как устала я пошло все к чёрту

Где ты, моё внимание к предмету?

Как хорошо было Татьяне в Сан-Франциско!

Сияла вся, довольная собою,

Ложилась рано и спала сколько хотела;

Она уехала за океан одна,

и спутник никакой ей был не нужен:

Достаточно мечты, далекой и прекрасной.

Да и, пожалуй, длинных ног в придачу…

Но вспомнив Ленского, Евгения признанье,

и Ольгу

Ольга – с Энтони! О Боже! —

нет, ей не хочется всю жизнь с таким возиться…

А если взять Евгения с собой? нет, не решилась…

И только там, потом, Татьяна поняла:

одна уехав, верно поступила.

Жизнь в истине и красоте – вот идеал.

И выбрала сама его Татьяна:

чеканность бытия и красоту страстей,

всю жизнь сопутствующих человеку,

её накалом нежным, гордым согревая…

Да, это ей известно хорошо:

всегда глаза её слезами наполнялись

от красок, взмахов кисти – никогда

такие страсти не теряют обаянья;

и, глядя на любимую картину,

подумав о любимом живописце,

она сказать сама себе не сможет:

И чего это я в нём нашла

или смотри-ка отрастил брюшко

или сколько я потратила напрасно

сил и времени, глядя на него

Такие увлеченья не случайны.

Тут – красота, тут – правда, тут – призванье!

Совсем не то, что Ольгина компания,

Друзья сестры, те мальчики в саду,

С которыми чуть словом перекинься —

И ты уже покорена навеки…

Малышкой ты ещё была, Татьяна.

И слишком впечатлительной малышкой.

Когда мы юны так и одиноки,

Любой легко взломает наше сердце

И, внутрь войдя, пожар устроит или

Посеет хаос…

Нет!

Хозяйкой быть своих страстей и истин —

Татьяною владеет страсть одна,

Она весь век останется верна

Искусству, отвергая мир корысти.

Там, в Сан-Франциско, обрести ей суждено

Друзей, каких ждала она давно;

Такие же учёные фанаты

И тем же вдохновением объяты, —

А сколько юных аспирантов там,

Красивы и умны не по годам.

Одна любовь другой сменяется без скуки, —

Да и препятствие ли это для науки?..

Ушёл один… и вот уж новый аспирант

В восторге шепчет ей: «О, вы такой талант!»

Внимать ей будут так, как слушают поэта:

«“Марсьяль за пианино”. О, какая точность цвета!

Где Кайеботт свой жёлтый раздобыл?

Он каплю Солнца в масле растворил!»

Да, будет всё по первости занудно —

К американской жизни, говорят, привыкнуть трудно;

И одиноко без Евгения…

Пройдёт

Лишь несколько недель – жизнь прежняя уйдёт,

И вот однажды там, в музейном зале белом,

Один такой ей скажет между делом,

Что любит… очень… и хотел бы жить…

С ней вместе… как тогда ей быть?

Коллега, друг, партнёр по штудиям искусства —

Как не ответить на такое чувство?

Он близок, свой, ведёт такой же труд научный,

Он конструктивный, нежный и не скучный…

Тут-то вздрогнула Татьяна,

Доставая из кармана

свой мобильник – тот трещит как пара кастаньет…

То Евгений

незабвенный

безответный шлёт привет.

Всё Татьяну раздражает,

ходит хмура и строга,

будто гвозди вылезают

Из подошвы сапога.

Отвечать ему не хочет.

Может он ей помешать…

Как давно она хлопочет,

А пора уже решать.

Преодолеть океан —

не начало ли тут обновленья?

Фосфоресцируя, море зовёт – и прощай, сожаленье

Плыть, взбивая до пены мусс вод,

чтобы сердце запело!

Ну так плыви же, плыви,

снаряжённая в путь каравелла.

Да вот ведь незадача.

Уже несколько недель

она не может забыть слов Евгения;

они всегда с ней

так и бегут

трусцой впереди

трусцой позади

тянет обернуться

вдруг они вернутся

да с ними и так невозможно расстаться:

в мобильнике месседжи – так и толпятся;

в ноуте мейлов скопились тома,

есть ещё два рукописных письма —

Татьяна сложила их вчетверо и носит в сумочке;

но и в этом нет нужды – ибо она помнит, помнит каждое слово Евгения,

его слова тщательно разложены на складе её памяти,

и что будет, если двери склада вдруг распахнутся?

его слова и ласкают и ранят,

как коготки котят,

то ли нахально гладят, то ли царапают

Теперь меня он точно ненавидит

Мне сразу надо было ясной быть

И снова перед ней его последний мейл

Последний

От слова вдруг перехватило в горле

Нет, не любительница слёзы проливать

Но вдруг разволновалась отчего-то

Должно быть, я устала

Да это же нормально – две недели

Я собирала чемоданы и прощалась со всеми – близнецами, мамой, Ольгой

как плакали они – а ей плевать

Она от них уехать только рада

Так грустно было им расстаться с ней

Она ж эгоистично любовалась

собою, чувствуя себя первопроходцем:

В себя поверь – и жди успехов и чудес —

Превращу-ка я свою жизнь в прекрасный авантюрный роман

И вот меж двух библиотечных стеллажей

Ужасное мелькает привиденье:

Как победить, изгнать его уже,

Ниспровергателя ее воодушевленья?

Евгений

мне до отъезда остаётся

лишь два дня

Евгений

как гири на ногах

ты у меня

И вот ведь угораздило:

с четырнадцати лет она его не видела,

а сейчас он тут как тут —

хорош, когда не зовут;

появился наконец – где не ждали и когда не звали

какой-то он бессмертный как Кощей

что если всё же написать ему —

а почему нет? в порядке вещей!

И она, скользя взглядом по монитору, то и дело посматривает туда, где в уголке притаилась маленькая иконка

или

слишком

поздно?

Меж тем за это время мой Евгений,

Хоть в капюшоне ходит, но уже

Прогрызла моль прошедших дней в нём дырки

Там, где застила взоры ткань печали.

И вдруг он слышит скайпа зов нежданный.

ТАТЬЯНА.РЕЙНАЛЬ

Вызывает его в скайпе

ХОТЕЛА БЫ

Вызывает его в скайпе

СВЯЗАТЬСЯ С ВАМИ

Вызывает его в скайпе

В маленьком кружочке в самом сердце экрана

Смотрит на него улыбчивая Татьяна

Фотка сделана года три назад

Какой легкий смеющийся взгляд

И слова:

Добрый день, я хотела бы добавить Вас в Skype

(дело обычное. Такой текст присылается автоматически)

Ворча Евгений смотрит на портрет

Да ненавижу я тебя! Нет! Нет!

И тут же пальцы, неуклюжи как сосиски,

Жмут быстро «Да. Принять»

Всё лучше чем по переписке

Всё тело вздрогнуло как колесница у Бен-Гура

Трясёт беднягу от затылка до подошв

И с нетерпеньем ждёт он продолженья…

«Ответил «ДА». Ну, нечего сказать – хорош!

Чёрт всех возьми. Свершилось. Написала!

Вот карандашик маленький бежит

Стремглав туда-сюда: ну, значит, пишет».

На карандаш он смотрит, тяжко дышит,

Всё пляшет, пляшет крошка-карандаш.

Следит Евгений, как дитя заворожённый,

Так, будто перед ним фонарь волшебный и зажжённый

Да что она мне, роман там строчит?

Всего-то надо объяснить обманы

Без месседжей, объёмных как романы

Но словно обезумел карандаш.

Строчит так быстро, словно входит в раж;

Мильярды фраз Евгений ждёт сейчас,

И, вслушиваясь в стук как в звук мелодий,

Он в ожиданье, что получит что-то вроде:

«Я в бесконечных сожаленьях; ты – мужчина моей жизни, и я всё отдам, только чтобы быть с тобою. С Лепренсом всё вышло хуже некуда; он отказался на мне жениться – и, более того, полный ноль в постели. И, знаешь, я от всей души ненавижу свою дурацкую стажировку и хочу уехать с тобой на самый край света. Куда-нибудь в Сибирь».

А карандаш всё пишет, пишет, пишет…

И у Евгения уж вовсе едет крыша:

А если так:

«Моя единственная особенность – я очень активна в сексуальном плане. И мне обязательно надо знать, будет ли проблема с тобой. Например, что ты скажешь, если я начну будить тебя по нескольку раз за ночь».

Татьяна нет проблемы никакой

Тебе признаюсь – я и сам такой

Не будем делать мы из этого секрета

Даю тебе хоть слово чести в этом

А карандаш всё пляшет с упоеньем.

Евгений ждет как манны этих слов…

Простое пикселей соединенье —

За них полжизни он отдать готов…

Трехлетней давности лицо Татьяны

Так улыбается – насмешливо и странно…

Евгений смотрит на неё сквозь дырки в капюшоне, проделанные молью;

Я же воспользуюсь загадочной

привилегией авторов,

если проще – авторской волей:

Следить могу за тем, и за другой —

Что ж вижу я?.. Татьяна вся на нервах;

Ошибки лепит в каждом слове… ах!

Как будто тыква на её плечах —

Написанное всё сочла пургой

И стерла – от последних фраз до первых.

Посочувствуем тихо Евгению

и живому его нетерпению.

Вот что сейчас видит он:

И от души потрясён.

Сейчас взорвётся он.

Что она натворила?

Весь текст удалён.

А карандаш вразвалку и вприсядку

Ходил, как будто делая зарядку,

И застывал, и быстро снова в пляс,

То тарантеллу, то счастливый вальс, —

Но весь роман, что пять минут Татьяна сочиняла,

Был стёрт безжалостно…

как много чувств зазря пропало.

Но он спокоен. Будто скован льдом.

Скрежещут только зубы-сталактиты,

Но кроме этого всё хорошо.

Что происходит с удалённым текстом?

Его сожрут прожорливые сервера

И переварят с помощью ферментов,

Потом спускают в интернет-клозет:

Бурлят в сливной дыре обрывки чувств и мыслей,

Так и не высказанных никогда…

Вот так однажды и пылинки не останется от всей Земли —

Её поглотит Солнце, растворив в космической пыли.

Что так настойчиво она сказать хотела?

Всё кончено. Конец венчает дело…

Чего общаться нам по интернету.

Всё кончено. Меж нами связи нету.

И странное спокойствие в душе.

Но несколько секунд ещё проходит,

И снова тарантеллу карандаш

Танцует – пара тактов – сообщенье:

hello

«Ну что ж», – солидно думает Евгений и смотрит на экран, – и я

hello

Как радостно возобновилась тарантелла!

Всё хорошо?

Евгений отвечает

Как ни в чём не бывало:

да зашибись, а что?

Да Я б хохотела пожелать

У дачи тебе в день рождения твой

Вот так дело.

До дня рожденья больше двух недель,

Неловкое ж, простите, извиненье…

И опечатки – что сказал бы Фрейд?

Хохотела/хотела/хохотала?

что выбрать? можно затрудниться

Иль умереть она боится

Не долететь упасть разбиться

А может в камень превратиться

С тоски, меня оставив здесь?

Когда летишь?

Поле завтра

Ну вот. То было «у дачи», а теперь какое-то «поле». Ладно. Признаем, что опечатки по Фрейду не всегда помогают понять, что в душе у ближнего…

Вау

А вещи собрала иль слишком рано?

Да, вышло у меня два чемодана

Боюсь я перевеса хоть на грамм

Ах да там можно только 20 килограмм

Да точно так

А на кого ж кота?

Беру с собой

Как бы не скуксился он в отделении багажном

Но на свободу выйдет с видом важным

Ну да ну да

И всё. Отбой!

Два края пустоты связал подземный кабель,

И оба вглядываются в пустой экран,

Друг друга призывая и – не видя.

Свидание любовников-слепцов,

Должно быть, крот так в зеркало глядится…

Как часто так общаемся и мы —

и важно разглагольствуем о жизни,

а собеседник наш – застывшая улыбка

на фотке в скайпе или маленький мобильник…

Слова – что значите вы сами по себе?

Меж вами и под вами – лента смыслов,

Там смех и радость, теплота дыханья,

Которых в сообщеньях не заметишь…

А есть ли прок в словах,

а есть ли в чувствах прок,

Когда прочесть их невозможно между строк?

Как к дню рожденья ты готовишься, Евгений?

Никак особенно. Да разве мало дней рождений

А карандаш всё пляшет в исступленье.

Бросает вызов он тоске забвенья!

Не будь его – в растерянности сидя,

Вы уж наверно были бы в обиде,

Что адресат ушёл, оставив вас одних…

А так – он, карандаш, к нам в дом проник,

Мы словно видим пишущую руку

И ждём: сведёт с ума?.. рассеет скуку?..

Печальный одиночества мандраж

Уймёшь ли ты, летучий карандаш?..

Участье, знать, есть в ком-то к нашей доле!

Хоть это лишь синекдоха, не боле.

Евгений

я жалею что тебе не отвечала

подумать надо было мне сначала

Перед ОТЪЕЗДОМ было много дел

Я понимаю понимаю

знать хотел…

Он пишет, ничего не понимая

И далее вдогонку:

Можешь ты

Сказать мне прямо что меня ты обманула

когда что у тебя с Лепренсом я спросил

Как быстро пляшет карандаш

Да не сходи с ума нет больше сил

Как убедить тебя

он просто проф и всё такое

меж нами ничего

Ох я дурак во всём ищу плохое

Так значит он твой проф и всё

Окей

Уж слишком долго не было вестей

Ну вот я наконец понятно объяснила

Поверить трудно

От меня ты что-то скрыла

Тут много совпадений

всё под стать

О чём ты думаешь

я должен это знать

Ах вот что

может быть

Есть кое-что чего мне не забыть

И снова бел экран.

Евгений

ты сказал такую фразу

всё по местам расставил сразу

не удалось её забыть

теперь не знаю как мне быть

сказать тебе?

Какую фразу?

Тогда, на лестнице. Уж десять лет прошло

А я всё помню твой ответ

Да говори же

И бел экран опять.

А ты не помнишь нет?

Нет, ничего не помню

С тех пор прошло так много лет

забыл

Забыл того мальчишку кем я был

Ты объяснение мне дашь?

И – карандаш. Нет. Стёрла. Снова карандаш.

Так ты не помнишь, правда?

Нет Татьяна нет

А помнишь как меня ты подстерёг

На лестнице

Чтоб мне сказать

И что же?

О как же это на тебя похоже

Разбить две жизни жалкой парой слов

И всё забыть лишь миг спустя готов

Ты мне сказал

Евгений

Ты сказал мне

Ты мне сказал что вместе мы б с тобою

Скучали только

Больше ничего

Прочёл Евгений, в памяти его

Воскресли те слова…

Которые и вспомнил-то едва.

Но он себя увидел наконец

Со стороны: самонадеянный юнец,

солиден, точно оперный певец

На сцене; он блестящ, и ложи блещут,

И публика наивно рукоплещет,

И некуда деваться от улыбок…

Воспел малыш серьёзно, без ошибок,

Тщету взаимного влечения сердец.

О бас-профундо, молодой да ранний,

В семнадцать лет презревший все желанья,

Ты – это – ей – сказал?

Твоя печаль.

И всё ж… Как глупо.

Как нелепо.

И – как жаль…

6

«Ты мне писала, Татьяна. Нет смысла отпираться. Ты написала мне. И твоё послание, кстати сказать, весьма небезынтересное.

В нём есть некое подобие чувства ритма, определённая поэтичность, и это не могло мне не понравиться. Представь, я даже немного тронут. Ты знаешь, что я тебя люблю. Ты для меня – как сестра. Может быть даже… даже немного больше. В конце концов, нам хорошо друг с другом, и будь я настроен на поиски кого-нибудь – окей, я дождался бы, пока ты подрастёшь, но и тут мечтал бы о том, чтобы разделить с тобою мгновения нежности без особых затруднений. Почему бы и нет?

Но наш случай иной. Моё положение не располагает к привязанности. Я редко думаю о подобных вещах. Это не очень интересует меня. Сама увидишь, когда переживёшь разные романы, как их пережил я. Сперва это интересно, но быстро наскучивает. И тобой овладевает хандра. Даже будь я влюблён в тебя, всё равно в конце концов я бы заскучал.

Мы бы заскучали.

Татьяна, вместе нам было бы скучно.

Должно быть, грустно говорить такое, но это правда. Я еще не нашёл универсального лекарства от бытия, но подозреваю, что если оно и есть, то любовь не входит в рецепт его приготовления. Надеюсь, ты не обидишься, если я тебе скажу, что ты ещё девчонка и поэтому я знаю, а ты нет, на что не способна любовь. Даже если твои чувства действительно таковы, как ты думаешь. Невозможно вот так ни с того ни с сего влюбиться, увидев чьё-то лицо в саду.

Благодарю тебя за твоё послание. Но любовь не то, чем она тебе кажется. Тоска всё это зелёная…

Нам было бы скучно вместе».

7

Дурацкий переходный возраст.

Какие все тогда козлы.

Нет. Не все. Не они. Татьяна и Ленский – нет.

Дураком-то был один я.

Ленский был влюблён

и тем самым прав

Татьяна была влюблена

и тем самым права

Они были взрослыми.

А я чист как белый бумажный лист,

Безупречно недосягаем для чувств,

Я-то и был всего лишь обыкновенным дурнем.

Ленский и Татьяна понимали всё.

Я считал их наивными,

А наивным – наивным был я сам,

Я, любивший вас всех, даже если вы бывали виноваты и казались ничтожествами,

И я, не любивший никого и так отчаянно нуждавшийся хоть в чьей-нибудь любви,

Я отталкивал их всех. Я позволял им бросать меня.

О Ленский,

О Татьяна,

Оказывается, вы-то всегда понимали это.

Что значит зрелость?

Если это действительно зрелость:

когда хрупкий росток пробивается из-под сухих комьев земли —

ему нелегко, и ему не до красоты, —

а я – каким же я был дураком!

Ведь они так старались сделать меня лучше.

Всего семнадцать лет мне было – и откуда

серьёзность принципов?

И что мне помешало

склониться к ней, её поцеловать,

с мечтами Ленского охотно согласиться,

в них самому уверовать тогда?

Будь Ленский жив, его бы рассмешило,

что говорю теперь я сам с собою,

как он… и так же просто, без прикрас,

немного грубовато…

Ленский, Ленский,

дай мне твоих душевных сил немного,

скажи же мне ты, как чревовещатель,

что написать Татьяне… и посмейся

ты от души над тощими моими

теориями, принципами, – хочешь?

Уж лучше так, чем слепо верить в то,

что прав всегда я и во всём тогда был…

О парочка учёных идиотов,

зачем вы верили в мои нравоученья?

Я Ты можешь лириком быть, если в настроении!

Ну что ж, поговорим о Ленском.

ЕВГЕНИЙ Наверное, я просто повзрослел.

Но помоги же мне.

Что делать? Что сказать ей?

Что сожалею я? Что изменился?

Я Татьяне?

Неважное начало, милый мой.

Она ведь тоже изменилась;

и хоть мы с нею разные особы,

я, знаешь ли, её-то понимаю…

Она твоею жизнью жить не хочет.

Она свой путь нашла, и без тебя.

ЕВГЕНИЙ Но я её люблю!

Я Любовь взаимна.

ЕВГЕНИЙ Тебе откуда знать?

Я О, я психолог.

Особенно в историях подобных,

которых слышала немало в жизни…

ЕВГЕНИЙ Так посоветуй – что же мне сказать ей?

Я Начни хоть так: «Татьяна,

мне жаль, что слишком глуп я был…»

Татьяна

мне жаль, что слишком глуп я был…

Как ты меня тогда отшил

Кровь стынет в жилах до сих пор

Но ты был прав к чему тут спор

Ты не воспользовался мной

совсем невинной

Спасибо

ты был истинный джентльмен

пора покончить с этой сказкой слишком длинной

в которой уж не будет перемен

О я прошу пощады

Благодарить меня совсем не надо

Я ошибался! Знаю точно я теперь

Татьяна встретиться нам надо ну поверь

И тишина.

Спит карандаш недвижный.

Так долго продолжается молчанье,

Что верит он: покинут навсегда.

Но вдруг она в ответ ему:

Ну да Давай по кофе послезавтра

Я улетаю в час ночи

А встретимся в 17 если хочешь

Нет

Таков Евгения ответ.

Как вздрогнул карандаш. Все сразу стёрлось.

И – снова пишет Танина рука:

Ну что ж тогда – пока

А если повидаться

Сию минуту и без промедленья?

Евгений пишет ей в ответ.

Бел монитор. И вот ответ Татьяны:

нет

И снова пустота экрана.

Но пишет, пишет снова карандаш…

Нет не могу сейчас в библиотеке

Где это? В БНФ?[13]

В Сент-Женевьев

Нет ни минутки

Послезавтра или никогда

И красным светом вспыхивает телефон Евгения. Это значит:

пользователь

недоступен

Татьяна то откроет ноутбук,

То – вновь закроет.

Ей не до работы.

А мысль её становится всё злее.

Чего же в самом деле хочет он?

Мадмуазель, у вас в руках не веер

И уж, ей-богу, не аккордеон.

Вы продолжаете работать или

Домой собрались?

Ах, уйди. Вот привязалась…

Закончили? Так вы ещё не сдали книг. Проблемы?

Вы что, руководительница темы?

Вот уж нет.

Идите к чёрту в довершение всех бед

А я вас было приняла за профа

Признайтесь, что случилась катастрофа

И вы взволнованы как никогда.

Всё это из-за вашей переписки, да?

Несчастная, несчастная Татьяна!

Когда б вы видели лицо её сейчас —

Лицо любви, пришедшей слишком рано,

Помолодевшее на десять лет зараз.

Как будто снова ей четырнадцать, и щёки

Залились краской вмиг. Как будто спрут

Сменил цвет кожи за одно мгновенье,

Так кровь к лицу прихлынула ей вдруг.

Но нам с тобой, читатель, было б странно

Не понимать, что чувствует Татьяна;

И что та алость значит, милый друг.

Каким пожаром внутренним палима…

О как влечёт меня к нему неодолимо…

Ну вот, всё и вернулось в одночасье.

Любовь по скайпу не приносит счастья.

Ведь знала я всегда, что он

Всю жизнь мою перевернул, опустошил мне душу

И жребий брошен был уж с того дня,

Как встретила его я.

Послушай, и со мною

Все было так же. Вот смешно…

Я знать должна была, что не смогу

его забыть…

И это мне знакомо.

Он мне подходит – да. Но с ним опять

Я чувствую себя простой девчонкой,

ничтожеством, наивною малышкой,

Да, пирожок ни с чем – вот я какой была.

Уж слишком ты к себе теперь сурова.

Тогда не получилось ничего;

Быть может, просто ты была слаба,

Хрупка душой – зато сейчас, наверно,

Ты стала взрослой и попробовать опять

Способна связь серьёзную создать

Из этого всего. Взгляни, как сожалеет он. Кто знает —

А вдруг пойдёт у вас опять…

Нет. Никогда нам вместе не бывать.

Мы просто встретились случайно, вот и всё.

В ту пору был весьма пресыщен он,

А я жила страстями;

Он даже не помышлял о завтрашнем дне,

А я – бредила вечностью…

Теперь я вижу: всё наоборот.

Да видишь то же самое и ты.

Ему нужна любовь; а мне никто не нужен.

Да. Так.

Чего?

Нет, ничего. Продолжим.

Не выйдет ничего. Свободной быть хочу,

А не такой как Ольга;

а он – он ещё больше закоснел…

Всегда мы шли по жизни в направленьях разных.

Ах вот как.

Немного странно это слышать – вижу я,

Что он идёт быстрее, всё быстрее

По направлению к тебе…

То есть как?

Идёт он.

Как так?! Идёт куда?

По улице Суффло

И поднимается сюда. К библиотеке.

Что? Вот сейчас, с ним объясняться прямо здесь?

Да. Он уже вошёл… и предъявил читательский билет.

Вот удивительно – он даже не просрочен!

Но как ты можешь это знать…

Я знаю всё.

Вот он по лестницам взбегает.

Что, куда ты?!

Я книги возвращаю и бегу

Отсюда вон.

Его как раз ты встретишь

На верхних лестницы ступеньках…

Я в ловушке.

В ловушке я. (Вздыхает.)

Да, всегда была в ловушке.

Кончай строить из себя трагическую героиню. Иди поговори с ним.

Я бы на твоём месте просто бросилась бы ему на шею, так и знай.

Татьяна ищет взглядом, где бы скрыться.

Просторна, как вокзал, библиотека.

И слишком высоки ее аркады…

Кругом студенты все уткнулись в книги, —

Согбённы спины юных мандаринов,

Воткнувших в уши разноцветные беруши.

Они, зубрилы, просто равнодушны,

белые страусы,

очкарики – поглотители философских цитат, —

но ты, Татьяна,

единственная здесь мандаринка,

взыскующая жизни настоящей, не книжной;

бросайся к нему немедля, обними его!

Никто (кроме меня) этого даже не заметит.

А я никому не скажу…

«Тю, деточка

(это она ко мне обращается: ну и нахалка!),

Исключено: этого не будет;

К счастью, у меня ещё осталось немного достоинства».

Ну-ну. Что ж, ОК, моя Татьяна,

Тогда уходи. Вот мы сейчас и поглядим на твоё достоинство…

И вот она выбегает,

А на верхней ступеньке – Евгений…

Прикрываясь ноутбуком, точно панцирем квадратным,

Закрывая им лицо,

по ступенькам мчась подальше

от всего, что хочет сделать

он – его я понимаю

куда лучше, чем её! —

наконец она застыла:

он догнал её и хочет

крепко приобнять за плечи,

но мешает ноутбук…

Я б хотела быть Татьяной!

А она вся покраснела,

тихо шепчет, вырываясь:

«Не хочу я, чтобы сцену

Здесь устраивал мне ты!»

Отчего ж? Декор прекрасный:

Храм пера стеклобетонный,

И паяцы в книгах рыщут…

А она опять бежит,

По ступенькам вниз несётся…

Он за нею. «Умоляю,

объяснить мне дай… послушай!»

Резонирует под сводом

Полный страсти бас-профундо,

Повергая Таню в трепет.

В страхе Таня жмётся к стенам,

бег замедлив…

тут Евгений

изловчился —

за руку ее схватил,

нежно сжав, не отпустил… —

О рук взаимное пожатье…

Как оба вздрогнули. И кажется им вдруг,

Что из-под ног ступеньки уплывают,

И лестница ожившая

Несётся вверх и вспять,

Вон пролетает полный книг стеллаж,

Как будто Эшера[14] безумный карандаш

Нарисовал пространство без опоры…

Нет почвы под ногами – рухнуть впору.

Но, кажется, лишь за руки держась,

Друг дружку можно было бы спасти…

«Татьяна, слушай, —

выдохнул Евгений, —

Как глупо это всё,

Я знаю, ты

Работе предана своей всецело,

И этот Кайеботт, и твоё дело,

Но слушай, я хочу пообещать:

С тобою никогда не будем мы скучать;

С десяток лет назад я был дурак, я был иной;

Теперь иначе всё – останься здесь, со мной,

Мы будем вместе навсегда, как ты хотела,

А я хочу теперь —

Послушай же меня…»

И разливается Евгений соловьём

О том, как сладко заживут они вдвоём;

Кругом спешат туда-сюда студенты,

А он всё на ушко ей шепчет о своём:

о прогулках на берегу лагуны,

когда море присыпано лунным светом;

потом вместе в душ – и пусть кафель

долго хранит отпечатки влажных ступней – его и её;

и завтраки непременно в постели,

но так, чтобы поднос

не сверзить с одеяла в поцелуе,

когда сквозь жалюзи пробьётся утреннее солнце

и пол покажется лучисто-полосатым…

обыкновенным чудом манит он Татьяну —

как вместе на коньках кататься будут,

хоть никогда он не вставал на них,

лицом упасть в искристый снег сугроба…

А вдруг однажды

Я увезу тебя на самолёте,

Нежданно, увезу на биеннале

В Венецию.

Ты будешь любоваться

Шедеврами, а я сожму в объятьях

тебя, а в жаркий час после полудня

мы тихо сядем рядом на скамейке

на пляс Альфонс-Девиль и почитаем,

и ты отметишь то, что зацепило…

И к вечеру пойдём домой неспешно,

И встретим вдруг коллегу по работе,

А мы – рука в руке… И я знакомлю

Его с тобой: а вот моя подружка…

И ты ему понравишься, бесспорно.

Иль, может, лучшую твою подругу

Мы встретим на углу знакомых улиц,

И я потом скажу тебе: красотка

она!.. похоже, девочка не промах!..

Но только чтобы ты приревновала

(ведь по сравнению с тобой она дурнушка!).

И поцелую, чтобы ты меня простила…

А ещё

хочу

чтоб наши скользкие как у угрей тела

в пенной ванне

и дурацкие завтраки у моей родни

твои волосы пахнут лакрицей

по стаканчику белого в баре внизу

как пахнет кожа твоих бёдер

как я всего этого хочу

И возвращаться на электричке с уик-энда в глуши,

Ты усталая спишь головой на моём плече

Тонкое запястье спокойно лежит у меня на колене

И отражая вечерний свет блестит на нём подарок мой

браслет

Такие счастливые мгновенья,

Татьяна, стоит лишь протянуть руку

и взять их поцеловаться сердцами

касаться друг друга везде-везде

потихонечку, незаметно

дотрагиваться до руки, до бёдер, до волос

в залах аэропортов,

на автобусных остановках, залитых дождём

за столом в больших компаниях, пока разливают вино по бокалам

в расхристанных отельных номерах,

субботним вечером в кино —

склонившись к тебе, тихонько поцеловать в висок —

пока лампы гаснут…

и потом…

Такие пышные слова, так пылок тон…

Да разве нужно ещё что-нибудь «потом»?

Татьяна! Из каких соображений

отвергла ты такого, как Евгений?

Тут, чтоб повысить шансы на успех,

Евгений тон берёт переговорный

(не зря ж он бизнес-консультант проворный

и на работе убедительнее всех):

Вооружившись твердостью суровой,

Он приступает – уж, надеясь, без помех, —

К психологической атаке новой

И говорит: «Не время для потех;

Всегда найти мы можем выход верный,

Какой – сама ты знаешь:

Всегда найти мы можем выход верный:

Работу брошу, к чёрту рост карьерный,

Запрыгну ловко в самолёт любой.

Чтоб только вместе, вместе быть с тобой!

А жить мы будем у меня…»

Такие планы

Евгения влекут всерьёз, рисует ей он

Масштабные семейные картины:

сам встану у плиты,

Потом любовью мы займёмся,

Потом массаж, а чтоб развеять

Усталость от работы,

Тебя на выставки я поведу;

И ни одной мы интересной не пропустим.

А если вдруг она в депрессию впадёт

Когда-нибудь зимой, когда мороз и холод, —

я утром ей на туалетный столик

Букет мимоз поставлю – и пускай

Их жёлтые цыплёночьи головки

Кивнут, когда она проснётся, будто скажут:

«всегда сегодня лучше, чем вчера»…

Лицо Татьяны выражает муку.

Ему она сжимает крепко руку…

Но глазки так предательски блестят.

И к выходу стремится взгляд…

Туда-сюда блуждает он – и кто б поверил,

что выбирает Таня меж открытьем двух Америк?!

Одну открыть —

чтобы работать в ней и жить;

другой Америкой, нетронутой, нежданной,

стоит пред нею он – отвергнутый, желанный;

Что, если с ним быть вместе,

Его бы полностью открыть…

да! выбор тут непрост, сказать по чести.

И как же, как ей быть?

Развилка двух дорог —

а надо выбирать одну, и поджимает срок.

Бедняжке очень повезло.

Бедняжку очень понесло.

Влюблённая наперекор себе… однако

Рассудка здравого не потеряв,

Татьяна думает: уловка не удастся —

одна песчинка в колесе судьбы,

занос случайной, мимолётной связи —

мотор чихнул разок и едем дальше…

Без компромиссов.

Счастья тут не жди.

И словно повернулся шип в груди.

Представила: Евгений – воздыхатель.

Назойливый, бессменный обожатель.

К ней обращаться будет с придыханьем…

На деле ж – ненасытным полн желаньем…

Обуза он. Он – гири на ногах.

Две страсти быстро превратятся в прах.

Тут перед ней виденье промелькнуло.

Виденье двух страстей, уже остывших:

Они с Евгением лежат в гостиной

американской

на софе гигантской,

напротив – необъятный телевизор.

Печальны ласки их взаимные;

мечты

взаимные давно расторгнуты; они их держат

подальше друг от друга – и молчат,

чтоб не терзать упрёками друг друга,

что жизнь не удалась, – но вместе доживать…

Вот аргумент спасительный.

Готов ответ!

Татьяна произносит это:

«Нет!»

Ушам не верю. Быть не может. Отказала!

«Не знаю, что бы я ещё сказала.

КРОМЕ:

Давно прошло и кончилось то время.

На мне лежит учёных штудий бремя. Мне завтра в Штаты уезжать.

КРОМЕ:

Мне так же грустно, как тебе. Но…

КРОМЕ:

Конечно, буду, как и ты, страдать

И сожалеть, но так нам суждено.

Мне нужно ещё много проработать в теме.

Довольно. Хватит. Я должна уехать.

Евгений, ты не тот и я не та.

Уеду – сбудется моя мечта!»

Тогда Евгений понимает:

Нет, тут посулам не пройти.

И он, смирившись, отступает.

Но вот… смирившись ли?

Почти!

Он слышит, как с шуршаньем бродит

Песчинка в колесе судьбы;

Бывает, что судьба снисходит:

Влюблённых ей милы мольбы!

Не попытаться было б даже странно…

«Татьяна, – дышит в ухо ей, – Татьяна,

Ведь есть у нас ещё два дня…»

Прижал её к себе, охвачен страстью,

Любовная бежит по телу дрожь.

Сих дивных слов сейчас он полон властью,

Увы! Молчит, молчит Татьяна всё ж.

Но отчего взгляд подняла несмело

И смотрит… и внезапно покраснела?

«Нам будет плохо, – шепчет, сжавшись, Таня, —

И подождать два дня – простой пустяк…»

«Пустяк?! —

Евгений загремел.

– Как бы не так!

А если это всё судьбою станет!

Скажи ты бабочке «пустяк», а ну, скажи!

Ведь для неё пустяк твой – дважды жизнь!»

Я помню —

историю про бабочку, и тут виденье – мимолетное – чёрная

линия, спускающаяся прямо к —

Сия история, читатель, не нова,

Евгений потерпел в ней пораженье;

Но это мимолетное виденье

Успело всё спасти едва-едва:

А будь иначе – так, как двести раз

Иль двести тысяч раз уж сыграно для нас, —

Тогда б сейчас стремительно Татьяна

Сбежала вниз, из библиотеки – вон,

За сцену, своему верна предначертанью;

Евгений в одиночестве – а счастье

Ведь было так возможно! – но

Меж пальцев, как песок, просыпалось оно;

Сражённый, преклоняет он колена

На лестнице – а уж верти´тся сцена,

И лестница с аккордом мрачным и глухим

Со сцены уезжает вместе с ним…

И мы б тогда оплакали его

(и даже я, хоть плакать не умею),

Да и Татьяну – всё гадая, отчего

Она не бросилась ему на шею,

Сама прекрасно понимая, что

Жизнь без любви – пустейшее «ничто».

А кто внутри Татьяны?

Это Ленский!

А в нём?

Ах, Ольга! И её муж деревенский.

Оплачем их, не злясь на их понты:

На всякого довольно простоты.

Они – матрёшки и внутри – пусты.

Но пусть на сей раз будет все иначе.

Я верю в то, что к нам воспоминанья

Приходят не случайно – посылает

Их кто-то нам в счастливую минуту,

Когда стрела, насквозь пронзив нам сердце

В далёкие отроческие годы,

Ожив внезапно, может изменить

Теченье – не сюжета, нет! – но жизни;

И пусть сюжет рассказан многократно,

Пусть наизусть его давно все знают,

По опере и длинному роману

в стихах, —

но, думаю, одно воспоминанье

Способно жизнь перевернуть влюблённых двух сердец,

Им предложив совсем другой конец…

Роман в стихах, ты – старец двухсотлетний,

поэзии бессмертный образец,

приявший тяжкий классики венец,

энциклопедия сословий благородных

и кладезь живый шуток старомодных, —

позволишь ли печальный твой финал

поправить так, чтоб автор не брюзжал?

И вдруг…

Словно бы сквозь два столетья рука протянулась к Татьяне,

Тонки персты; вот, розовея, раскрылась ладонь;

Горстка черники на ней, только что сорванной, свежей —

Вот он, вкус отрочества, вот он, вкус детской мечты,

Вкус того лета, трагичного и счастливого одновременно,

Призрак тех лет, когда улыбается нам летняя ночь,

Вспыхнув, погасла звезда; и вопрошаем себя с замиранием сердца:

Что впереди и какой выбрать в жизни нам путь?..

Эх, знать Татьяне бы тогда,

Как целовать Евгения и куда…

Но десять лет прошло; умчались прочь мечты —

сменили их весомые черты

Реальной, грубой прозы жизни.

Но отрочества, отрочества вкус…

Сдалась Татьяна. Разлепила губы.

«Пусть.

Всего два дня. Но после – всё! И точка».

«Ну что ж, пусть всё», – Евгений отвечал,

подумав: «Всё? Какая заморочка».

А что такое «всё»?

Всё – это значит:

Долой все уверенья и терзанья,

Долой ошибки, лепет оправдания,

Дрожь ожидания и стон желания,

И крики радости, и шепот злой —

Долой, долой, долой, долой, долой!

Всё,

Что останется, —

В той спальне тесной, где живёт Евгений,

В мансарде над последним этажом,

Любовники под облаком, плывущим

Над округом девятым, а внизу —

Музей Гревен; меж кукол восковых

Они одни – живые, молодые,

Влюблённые; напейтесь же печали

Вы терпкой, пробродившей два столетья,

И грусти от разлуки в десять лет,

Ведь это и моя печаль, и ваша.

И мировая скорбь – и наслажденье.

Всё,

Что случится, перед смертью вспомнят

И скажут: как раскрылись мы с тобою,

Два дня всего друг друга мы любили,

И за два дня мы переполнились друг другом…

Всё:

вот он, миг, с которого отсчёт:

Прямо на лестнице-улитке,

изогнувшейся безумной винтовой спиралью,

Татьяна отгибает воротничок у свитера Евгения —

так осторожно входят в раскинутую палатку —

И обжигает губами его шею…

Евгений ерошит ей волосы.

И вот теперь

Уж действительно

Всё.

Не стану я вас мучить этой сценой.

Сама её не видя… иль – чуть-чуть:

Нескромно заглянувши за портьеру, —

Да что тут нового? Известно вам самим —

Иль будет вскорости доподлинно известно, —

Какие тайны и секреты в спальне тесной

Раскроются: минута ожиданья,

Потом восторг и любованье,

И восхищенье, и настройки тонкой лад,

И вдруг переключаются регистры —

И уж мотив стремительный и быстрый,

И клавиши под пальцами горят…

Касанья рук, сплетенья ног,

И кто кому даёт урок,

И сладки тайные изгибы, и ключи

От лабиринтов, так давно желанных,

Сами собой вдруг подойдут нежданно,

И хоть движения неловки – отомкнут

Секрет давно копившихся пожатий

И прикасаний…

И, как ящерица – хвост,

Так сбросили они ненужный трепет дрожи,

Давно уже их мучивший тела,

Настройщики, часовщики и пастухи,

Пустившись в путь к неведомому счастью,

От детства оттолкнувшись и поплыв

По воле волн любви

Под ниоткуда слышный еле-еле

Тревожный, томный наигрыш виолончели.

И ты, мой друг, поймёшь, когда скажу,

Что ослепительно прекрасным было утро,

Усталых пробудивший их рассвет,

И во дворе противный гул мусоровоза —

Он тоже был прекрасен в это утро.

Ну, кто бы мог заснуть в такое утро?!

И вот на смятых белых простынях

Они, обнявшись, занялись любовью

Опять, как будто не было вчера…

За те два дня избавились от сглазу,

Того, что в отрочестве их настиг,

Татьяна и Евгений вдруг и сразу.

Ну что ж? Вот он настал – желанный миг!

Ты сам прекрасно знаешь, мой читатель,

Каким живым тогда всё кажется вокруг;

В тебя я очень верю, милый друг.

Ведь каждый человек – любви искатель:

Такое все мы жаждем пережить;

Хоть два денька – одной любовью жить,

На яблочко зелёное похожей,

Такой же сочной, свежей, тонкокожей.

Смелее, друг,

И не теряй задору!

Ведь яблоко любви твоим ладоням впору.

8

Вот и конец всей истории

нашей.

Будем прощаться,

мои персонажи!

Счастья я им

Обещаю два дня.

«Ну, а потом?» – если спросят меня…

Через два года Татьяна вернётся

К жизни былой. Неужели начнётся

Прежняя страсть между ними опять?

Ой, сомневаюсь я.

Впрочем – как знать?

Есть и другой вариант.

Вероятно,

Эти два дня утекут безвозвратно,

Станет им скучно…

Вместе…

скучать!

ООО «Издательский дом “Самокат”»

119017, г. Москва, ул. Малая Ордынка, д. 18, стр. 1

Почтовый адрес: 123557, г. Москва, а/я 6

info@samokatbook.ru

Тел.: +7 495 506 17 38

Электронная версия книги подготовлена компанией Webkniga.ru, 2019

ДАВАЙТЕ ДРУЖИТЬ!

Дорогой читатель, мы хотим сделать наши электронные книги ещё лучше!

Всего за 5 минут Вы можете помочь нам в этом, ответив на вопросы здесь.

КНИГИ ИЗДАТЕЛЬСКОГО ДОМА «САМОКАТ» МОЖНО ПРИОБРЕСТИ

В МОСКВЕ

магазин «Москва»

(495) 629-64-83

www.moscowbooks.ru

магазин «Библио-Глобус»

(495) 781-19-00

www.biblio-globus.ru

магазин «Молодая Гвардия»

(495) 780-33-70

www.bookmg.ru

сеть магазинов «Московский Дом Книги»

(495) 789-35-91

www.mdk-arbat.ru

сеть магазинов «Читай-Город»

(800) 444-8-444

www.chitaigorod.ru

сеть магазинов «Республика»

(495) 1500-55-8

www.respublica.ru

сеть магазинов «Понарошку»

(800) 775-90-68

www.ponaroshku.ru

независимый детский книжный «Маршак»

(999) 714-66-98

www.marshakbooks.ru

В САНКТ-ПЕТЕРБУРГЕ

магазин «Санкт-Петербургский Дом Книги»

(812) 448-23-55

www.spbdk.ru

сеть магазинов «Буквоед»

(812) 601-0-601

www.bookvoed.ru

магазин «Порядок слов»

(812) 310-50-36

www.wordorder.ru

«Книжная Лавка Писателей»

(812) 640-44-06

магазин «Подписные издания»

(800) 500-25-09

www.podpisnie.ru

В ИНТЕРНЕТ-МАГАЗИНАХ

«Озон» www.ozon.ru, (800) 100-05-56

«Лабиринт» www.labirint.ru, (495) 276-08-63

«My-shop» www.my-shop.ru, (800) 100-53-38

«Wildberries» www.wildberries.ru, (495) 775-55-05

«Самокат» www.samokatbook.ru, (499) 922-85-95

В ОТДЕЛЕ РЕАЛИЗАЦИИ ИЗДАТЕЛЬСКОГО ДОМА «САМОКАТ»

(499) 922-85-95

sales@samokatbook.ru

Примечания

1

Перевод Эллиса.

2

Поезд, следующий по линии 14 парижского метро, на подъезде к Лионскому вокзалу проезжает искусственный тропический сад, видный в окно вагона.

3

Эдмунд Бёрк (1729—1797) – английский писатель, консерватор по убеждениям; в юности написал работу «О происхождении наших идей возвышенного и прекрасного».

4

Рок Вуазин (род. 1963) – канадский поэт-песенник, гитарист и радиоведущий; прославился лирическими песнями, нередко слащавыми. Красавец-брюнет. Выпустил много альбомов, в том числе «Сладкие песни», «Рождественский альбом», «Рождество Рока», «Целуя дождь».

5

Перевод Марии Маленковой.

6

Вошедшая в пословицу фраза из сказки Шарля Перро «Синяя Борода»; выражение напряжённого ожидания.

7

Лоран Бине (род. в 1972 г.) – современный французский писатель, лауреат Гонкуровской (2010) и ряда международных премий; в 2012 г. выпустил роман о президентской кампании Франсуа Олланда. По-видимому, речь о том, что Татьяна полностью в курсе новых веяний и новых имён во французской литературе.

8

Жорж Перек (1936–1982) – французский писатель и кинорежиссёр, прославился необычностью стиля, пользуется репутацией «писателя для интеллектуалов». Евгений хочет подчеркнуть, что не чужд интеллектуальной литературе.

9

Что в действительности абсолютно не важно на что молодой человек смотрит / что весь интерес этой картины в том чтобы ничего не показывать / ничего не решать / показать все скрыв / или скрыть всё показав / что живопись не для того чтобы продемонстрировать что-то / живопись способна изобразить непонятную фигуру у окна и объекты на дальнем плане / и в то же время на основе этого говорить только и единственно / о незримом.

10

Один из самых знаменитых номеров оперы «Лакме» французского композитора Лео Делиба (1836 – 1891).

11

Патрик Брюэль (род. в 1959 г.) – популярный французский певец и актер.

12

Fauve – французская музыкальная и видеогруппа, выступающая с 2010 г. Выпустила несколько альбомов; популярна среди французской молодежи.

13

БНФ – BNF, Bibliothèque nationale de France, Национальная библиотека Франции.

14

Мауриц Корнелис Эшер (1898–1972) – нидерландский художник-график, прославился литографиями и гравюрами в жанре «невозможной реальности», изображающими необычные геометрические конструкции и сложные трёхмерные объекты.

Content

Клементина Бове
Ужель та самая Татьяна?

1

2

Письмо Татьяны к Онегину

3

4

Тирада Ленского

5

6

7

8

Примечания