Наталья Нестерова

Дом учителя

© Н. Нестерова, 2019

© ООО «Издательство АСТ», 2019

Кисловодск

1

Ольга, соседка Анны Аркадьевны, была из тех активных женщин, которые знают все: как приучить котенка к лотку, солить огурцы, ухаживать за лежачими больными, выращивать рассаду капризных многолетников, выводить пятна на одежде, менять колесо автомобиля и прокладку в кране. Незаменимая в трудную минуту, Ольга была утомительна в мирное время, когда занималась вашими, то есть обнаруженными Ольгой, проблемами с энергией и упорством трудолюбивого дятла. Она решила, что вялотекущий гастрит Анны Аркадьевны и больная спина нуждаются в лечении в Кисловодске, когда-то знаменитой всесоюзной здравнице. Нынче знаменитости поубавилось, но нарзан-то не иссяк и врачи не вымерли. Наибольшее удовольствие Ольга получала от своднических мероприятий, стреляя сразу по двум зайцам, то есть осчастливливая сразу нескольких людей. В Кисловодске, ей рассказывала одна очень хорошая женщина, познакомились в обувной мастерской, есть другая очень хорошая женщина, которая работает в санатории, ее сын сделал пристроечку, и хорошая кисловодская женщина сдала бы ее приличной, опять-таки хорошей женщине. Звезды сошлись: у Анны Аркадьевны гастрит, а в Кисловодске пристроечка.

Ольга всерьез считала Анну Аркадьевну посланницей небес и помнила дату их знакомства – 13 ноября 1996 года. Бог долго не слышал молитв Ольги и слал ей одно испытание за другим, горе за несчастьем. Умерла мама, бросил муж, на рынке, где она торговала привезенными челночницами из Польши вещами, бандиты сожгли контейнер, Ольга оказалась должна громадную сумму. Вдобавок измотал нервы единственный сын Петька, которому учителя пророчили школу для умственно отсталых и колонию для малолетних преступников. Господь смилостивился и послал Ольге Анну Аркадьевну, явление которой стало поворотом жизни к лучшему.

Лифт не работал, Анна Аркадьевна поднималась по ступенькам, вела из детского сада дочь Любаню. На площадке второго этажа невысокая полная женщина лупила шваброй мальчишку лет двенадцати-тринадцати. Дверь в квартиру была распахнута. Экзекуция, вероятно, началась еще внутри, пацаненку удалось выскользнуть, но теперь мать умело отрезала пути бегства по лестницам вверх и вниз. Она размахивала шваброй, он уворачивался, совершая обманные движения как в футболе или баскетболе. Все это и напоминало бы игру разъяренной пингвинихи с палкой и юркого волчонка, если бы не проклятия, которыми сыпала женщина.

– Прекратите немедленно! – Анна Аркадьевна прислонила дочь к стенке, схватила женщину за руку, вклинилась между матерью и сыном.

Мальчишка воспользовался моментом и рванул вниз по лестнице.

– Он сволочь! – разорялась соседка. – Все знают! Дебил, би-бицил!

– Кто-кто? – не поняла Анна Аркадьевна.

– Би-би в голове, – покрутила у виска женщина. – Удавить мало, сил нет, опять из школы выгоняют. Даун проклятый!

– Он точно не даун, – покачала головой Анна Аркадьевна, – да и на имбецила мало похож. Пусть придет ко мне сегодня вечером. Двадцать пятая квартира, в семь часов, без опозданий.

– Вы что, учительница?

– Берите выше, без пяти минут кандидат педагогических наук.

– У Ёни тоже би-би в голове? – спросила дома Любаня. – Би-би – это как опилки у Винни-Пуха, – заключила она, не дождавшись ответа мамы, и запела песенку из любимого мультфильма.

Любаня обожала старшего брата Лёню. Он был на шесть лет старше и обнимания-приставания мелкой долго не выносил. За пренебрежение ее чувствами Любаня кусала брата. Он вопил, она с радостью пускалась в слезы. Простая дружная семья.

Анна Аркадьевна занималась с Петькой два месяца. Он подтянул знания до твердой тройки и научился худо-бедно сдерживать свою буйную энергию.

Ольге Анна Аркадьевна сказала:

– Никогда не смейте называть Петю дауном, придурком или недоноском! Никогда! И другим не позволяйте. Если учитель снова попробует обозвать его тупицей, сразу пишите жалобу. Ко мне придите, я помогу составить письмо в РОНО. И еще, – добавила она тихо, – строго между нами. Если Петя расквасит кому-нибудь нос за то, что его дразнили, вы сына поругайте, конечно, но так, чтобы было понятно, что в принципе он прав, хотя метод аргументации у него не самый культурный. Он сложный мальчик, что почти равно «необычный, редкий». В другие времена из него бы вышел отличный купец, предприниматель авантюрного склада. Хотя сейчас, кажется, наступают именно другие времена.

Так и случилось. После школы в рыночную экономику Петя вплыл как подросший малек в богатое планктоном море. Начинал с того, что развозил на ржавом «жигуленке» мороженую рыбу по рынкам, а теперь владеет продуктовыми складами и холодильными установками.

Ольга провела агитационную работу среди родных Анны Аркадьевны. Муж и дети поддались легко, не иначе, чтобы избавиться от долгих телефонных разговоров и личных бесед с Ольгой. Непременно поезжай! – выступили они единым фронтом. «Запустите спину, – пугала Ольга, – превратитесь в бесхребетное существо!»

Когда Ольга нервничала, уговаривая кого-нибудь на правильную, только ей понятно, почему правильную жизнь, она говорила быстро, торопливо, и у нее проскальзывали, безо всякого желания пошутить, забавные словечки. Анне Аркадьевне это казалось трогательным, сама она никогда не могла придумать слово, построенное по всем законам русского языка, но несуществующее. И считала, что этой милой способностью обладают лишь маленькие дети (трехлетняя дочь Любаня когда-то вертелась перед зеркалом: «Мама, я красавлюсь!»)

Про пробки на дорогах Ольга могла сказать, что все улицы замашинило. Про девочку за стеной, которая училась играть на фортепиано, что та день и ночь пианинит. Отыскивая в сумке бумажные носовые платки, бормотала: «Где ж мои сопливки?»

Анна Аркадьевна решительно не желала покупать путевку и ехать в санаторий. Она терпеть не могла коллективного сосуществования. Студенткой Анна Аркадьевна жила в общежитии, вышла замуж за военного и многие годы, переезжая из одного военного гарнизона в другой, они меняли семейные общежития на съемные квартиры. Свою первую квартиру, трехкомнатную, на московской окраине, получили, когда Илью, мужа, после окончания московской академии оставили на преподавательской работе. Дочери Любане было четыре года, сыну Лёне – десять лет. Он навсегда запомнил, как мама пела, кружилась, танцевала, перемещаясь из комнаты в комнату, из кухни в коридор, огибая узлы, коробки и скудную мебель. Мама была счастлива, хотя ему и на съемных квартирах жилось неплохо, а в новой школе еще придется доказывать, что ты не верблюд.

Ольге редко удавалось быть полезной Анне Аркадьевне, которая хорошо поставленным учительским голосом умела пресечь попытки облагодетельствовать ее семью или завалить подарками. Но тут Ольга почувствовала слабинку Анны Аркадьевны, укрепила тыл (родные Анны Аркадьевны) и ринулась осуществлять свой план.

– Частный дом, – рассказывала Ольга. – Санаторий, продающий курсовки, в двух автобусных остановках или пешком по красивой дороге. Хозяйка очень аккуратная и добрая женщина, работает в том самом санатории нянечкой. Теперь по-другому называется: уборщица или техничка, но няня – нежнее. Она никогда не сдавала комнат курортникам, но тут вернулся сын из армии с отдельным входом и санузлом со всеми удобствами.

Анна Аркадьевна недоуменно уставилась на Ольгу, не в силах расшифровать последнюю информацию. Оказалось, Ольга пропустила «лишнее» уточнение, что сын сделал пристроечку к дому.

– У них сад – персики, абрикосы, виноград, – уговаривала Ольга.

– В конце октября? – спросила Анна Аркадьевна.

– Вы позвоните ей! – напирала Ольга.

– Хорошо, оставьте телефон.

– Прямо сейчас! С женщиной ведь договорились, она ждет, нервуется!

Последнее слово, очевидно, означало «нервничает и волнуется».

Анна Аркадьевна сдалась и набрала номер. Поздоровалась, представилась, спросила, могут ли сдать ей пристроечку и на каких условиях.

– Ой, это вы! – ответила Татьяна Петровна, так звали хозяйку. – Ой, не знаю, понравится ли вам. У нас все скромно, но все новое, вот сегодня постельное белье купила и полотенца.

«Точно, нервуется, – подумала Анна Аркадьевна. – Приятный голос. “Ой!” выдает человека тревожного, но совестливого. Что не исключает болтливости, не замучила бы меня разговорами. Лучше сразу предупредить, что я человек занятой».

– Есть ли в жилище, которое вы сдаете, письменный стол? – спросила Анна Аркадьевна. – Я планирую не только лечиться, но и работать над научной статьей.

– Имеется. На четырех ножках, но без тумб, извините. Еще шкаф двустворчатый, тахта, зеркало, коврик на полу, вешалка для верхней одежды и… и все.

Татьяна Петровна говорила, затихая, и последние слова произнесла едва ли не шепотом, явно ожидая отказа.

– Замечательно! – похвалила Анна Аркадьевна. – Какова же цена?

– Ой, не знаю! Восемьсот рублей в сутки… не дорого?

– Совсем не дорого.

– А если с питанием, – осмелела Татьяна Петровна, – то тысячу. Ой!

– Договорились! Когда куплю билет, я вам позвоню. Всего доброго, Татьяна Петровна!

Ольга сияла от удовольствия.

– Как вам хозяйка? – Ольге не хотелось уходить.

– По-моему, очень милая и приятная женщина. Я вам благодарна и признательна, Оля.

– Говорят, ей что министр, что кочегар одинаково.

– В каком смысле?

– Перед министром стелятся, заискивают, а с кочегаром не церемонятся. Другие люди, не Татьяна Петровна. Мне пора?

– Еще раз большое спасибо!

Муж настоял, чтобы Анна Аркадьевна купила билет в вагон люкс:

– Ведь сутки ехать, а ты не любишь разговорчивых попутчиков.

– Вас послушать, так я к старости превратилась в мизантропическую грымзу.

– Кого нас?

– Интересненько! Ты не стал оспаривать, что я грымза, а уточняешь, кто еще разделяет твое мнение.

Анна Аркадьевна скорчила обиженную мину, Илья Ильич закатил глаза в притворной досаде, мол, как мне надоели твои капризы. Они прожили вместе тридцать четыре года и понимали друг друга, едва переглянувшись, вскинув бровь или дернув уголком рта, отпустив словечко или фразу, точный смысл которых не имел отношения к ситуации, но был цитатой, воспоминанием того сходного, что произошло когда-то давно. Дети знали этот язык и догадывались, что мама часто шутит не когда ей весело, а когда папе грустно, что их обмен упреками может быть дурашливой игрой, а вежливый корректный разговор – настоящей ссорой.

Муж не любил с ней расставаться. Его миропорядок прочен и надежен, только если Аня рядом. Чуть поколеблен, когда жена в Москве, а он на даче. Это привычное и потому допустимое отклонение от нормы. Как сбой графика движения поездов в метро – надо чуть подождать, и поезда снова и обязательно побегут в четком ритме. Они никогда не отдыхали раздельно, поэтому со стороны мужа подвиг и жертва отправить ее на курорт.

Илья Ильич вернул глаза в нормальное положение:

– В Кисловодске веди себя хорошо! Не пей, не кури, не связывайся с дурной компанией…

– Переходи улицу на зеленый свет. В кои веки мне выпала возможность пуститься во все тяжкие, а я буду вести себя как послушница, готовящаяся к постригу? Дудки!

Подтекст этого диалога был полностью противоположен смыслу произнесенных слов.

– Мне будет плохо без тебя, я буду скучать. – Потерпи, родной, это всего пара недель.

Анна Аркадьевна продолжила нормальным, неигровым тоном:

– Купе люкс – это роскошно, спасибо! И не забудь, пожалуйста, посетить застенки гестапо.

Два года назад Илья Ильич выбил передний зуб. При загадочных обстоятельствах. Анна Аркадьевна пришла домой и обнаружила супруга краше не бывает: губы вспухшие, разбитые, пол-лица – синяк.

– Илья, что случилось? – испугалась она.

– Защищал девушку от хулиганов, – невнятно прошамкал муж.

– Ты был в форме?

Первый вопрос, который вырывается у жен военных, полицейских и прочих людей в погонах. Просто нетрезвый, качающийся мужик на улице, заснувший в транспорте или (в старое время) попавший в вытрезвитель, и он же в форме – два разных человека. Немолодой мужчина, то есть Илья, в гражданке, дерущийся с хулиганами, – это совсем не то, что седой лысоватый полковник, которому разукрашивают физиономию.

– Я был в хорошей физической форме. Аня! – протянул он жалобно. – Очень болит! Сделай компрессик что ли? У меня один зуб выбился, а второй шатается.

Любаня, пришедшая через некоторое время, обнаружила папу с пакетом льда на лице, а под пакетом…

– Мама! Что с папой? – примчалась она на кухню.

– Ты его спрашивала? Как ответил?

– Сказал, не волнуйся, просто бандитская пуля.

– Версия номер два. Ты у нас доктор, вот и лечи отца. Может, лед запоздал и нужен согревающий водочный компресс?

– Папа потребует его вовнутрь.

– Если ты будешь исполнять прихоти вздорных пациентов, из тебя не выйдет хороший врач.

Последним явился домой Лёня. Ситуация повторилась.

– Мама, что с папой?

– А что он тебе сказал?

– Желает записаться в общество возрождения русского хоккея. Вступительный взнос – передний зуб. Косят под Овечкина.

– Когда твой папа путается в шутливых версиях, ему очень больно и плохо. Его как-то свалил жестокий грипп, температура под сорок. Он мне рассказывал, что искупался в проруби и уговаривал позвать друзей, чтобы его снова погрузили в ледяную воду. Ближайший водоем и возможная прорубь были в ста километрах от военного городка.

Анна Аркадьевна потом, конечно, выяснила при каких обстоятельствах муж травмировался. Ничего героического: закончил лекцию, сходил с кафедры, оступился, падая, лицом врезался в обшитую металлической планкой ступеньку подиума. Слушатели помогли ему добраться до медпункта, где была оказана первая помощь – ватный тампон на ранку, крепко зажать. Вылетевший и выплюнутый зуб, который слушатели так же заботливо принесли, фельдшер вставлять отказался, не его специализация. Предложил немедленно ехать в стоматологическую клинику. Илья Ильич немедленно рванул домой на такси.

Через некоторое время оказалось, что дырка в верхней челюсти, заметная при разговоре и особенно когда он улыбался, Илье Ильичу нисколько не мешает.

Он был упрям, но не линейно, а пунктирно: по отдельным точкам, которые были причудами, так их называла Анна Аркадьевна в добром расположении духа, или глупыми бзиками – устав внушать мужу очевидное. Это касалось и политики, и быта. Анне Аркадьевне, понятно, больше досаждало его бытовое упрямство. Ранней весной и поздней осенью на даче, когда холодало, Илья Ильич надевал любимые старый затрапезный ватник и шапку-ушанку, которая напоминала предмет, вытащенный из прошлогоднего сорочьего гнезда. Не желал слушать, что походит на бомжа, говорил, пусть Аня только посмеет это выбросить, тогда он за себя не отвечает. Ничего бы он не сделал, попыхлел-попыхтел, да и оделся бы нормально. Стоило ли сжигать шкурку царевны-лягушки, читай – ватник и ушанку? На одной чаше весов – его любовь к старым тряпкам и кручина из-за их потери, на другой чаше – ее самодовольство прилично одетым мужем.

Возвеличивать свои пристрастия и презирать чужие – эгоистично. Но это не значит, что с ошибочными бзиками не следует бороться.

Анна Аркадьевна испробовала все: ласковые уговоры, убеждения, заявления о том, что дрянные зубы или их отсутствие – свидетельство бескультурья, равняется мятым брюкам, грязным ботинкам и ногтям, пораженным грибком. Она грозила, что не пойдет с ним в гости и к себе никого приглашать не будет. Потому что не может видеть, как он силится не улыбаться, таращит глаза, и лицо его становится идиотским. Когда все-таки не выдерживает и смеется, то демонстрирует окружающим узкую щель в недра своего организма.

– Я не отказываюсь, – говорил Илья Ильич. – Просто сейчас очень много работы. В отпуске.

Наступал отпуск, и его присутствие на даче требовалось ежедневно, не вырваться.

– Ради меня! – просила Анна Аркадьевна после отпуска. – Я прошу! Ради меня приведи свой рот в порядок! Ты меня унижаешь! Мне унизительно видеть и знать, что мой муж некультурный пентюх.

– Что ты пристала? Разберу завалы на работе и отправлюсь к твоему стоматологу. Если меня хватит инсульт кондратьевич, превращусь в овощ, тебе тоже будет унизительно?

– За такие вопросы, – раздула ноздри Анна Аркадьевна, – положен карцер, штрафбат, а умственно отсталых лишают сладкого. Чувствуешь запах? Это горит шарлотка. Пусть обуглится!

– Моя любимая шарлотка! – рванул на кухню Илья.

Илья Ильич был настоящий русский офицер – честный, мужественный, справедливый и отважный. Патриот и гражданин без страха и упрека. Так, по-казенному, его сослуживцы говорили в тостах на днях рождения Ильи еще в его бытность лейтенантом, во времена службы по медвежьим углам. Молодые офицеры не обладали кавказской велеречивостью и привыкли выражаться четко и определенно. Анна Аркадьевна считала эти тосты данью формальности. То же самое говорили другим офицерам на их днях рождения, хотя Илье, возможно, с большей пылкостью.

Пока не случилось ЧП на каких-то очень важных и секретных учениях. Илья попал в госпиталь с сотрясением мозга, множественными осколочными ранениями и сложным переломом ноги. Анна Аркадьевна сидела у его кровати, с трудом сдерживая нервную дрожь панической атаки, а Илья, слабый, заторможенный, перебинтованный с головы до ног, со спекшимися губами, пытался шутить:

– Неудачно за водкой сбегал.

Он быстро шел на поправку, и через несколько дней Анна Аркадьевна, уже кипя от гнева, а не трясясь от страха, пришла в госпиталь и принялась возмущенно выговаривать мужу:

– Тебя представили к ордену! У нас орденами не разбрасываются! За что тебя представили к ордену?

– За проявленные мужество и героизм.

– Хорошенький героизм – оставить меня вдовой с маленьким ребенком. Немедленно все мне рассказывай!

Он поманил ее пальцем и сказал на ухо:

– Мы будем тебе носить в тюрьму сухарики. На кого ты работаешь? На китайскую разведку, на австралийскую? Сдавайся! За чистосердечное признание тебе скостят срок.

На тех учениях погибли люди, и это скрыть было невозможно. По намекам Анна Аркадьевна поняла, что если бы не действия Ильи, жертв было бы гораздо больше. Ему вручили орден, досрочно присвоили звание майора и дали направление в московскую академию.

Она понимала, что Илья не мог поступить иначе, и в то же время не могла простить, что он рисковал жизнью, что приоткрыл на миг перед ней черную пропасть – существование без него. Герой – это замечательно, гордо и почетно. Но какой жене нужен мертвый герой? Только в фольклорных былинах и плохих советских книгах с ура-патриотическими идеями мать благословляет сына на смертельный подвиг или жена, утирая скупую слезу, посылает мужа на погибель. В жизни все совершенно иначе. Женщина охраняет семью, мужчина – отечество. Она знает, что его миссия труднее, важнее, опаснее, и она, женщина, подчиняется мужской воле, что не мешает ей проклинать любой героизм.

Илья Ильич не сомневался, что жена гордится им, хотя никаких высоких слов произнесено не было, а звучали только осуждающие, что она не смогла бы жить с ним, выкажи он себя трусом, дезертиром, пугливым ничтожеством. Она ведь когда-то, приехав к нему в Тверь, где он учился в военном училище, заглянула в храм. С ней заговорил священник, что поначалу Аню напугало. Воспитанные в атеизме, они считали всех служителей церкви мракобесами и носителями религиозной проказы. Но священник просто сказал ей, что сегодня день памяти святого князя Михаила Ярославовича Тверского. Этот князь сражался за Тверь с московским князем Юрием Даниловичем и в решающей битве победил. К нему в плен попала жена Юрия, сестра ордынского хана. Она скоропостижно умерла, и Юрий обвинил Михаила в том, что ее отравили. Михаил отправился на суд в Орду. Знал, что едет на смерть, но в противном случае монголо-татары могли прийти, разграбить княжество, пролилось бы много крови. В Орде князя Тверского унижали и пытали, хотя возможность побега имелась, он отказался и принял мученическую смерть за други своя. Это выражение так поразило Аню, что, уже работая в школе, к Девятому мая она с детьми выпускала стенную газету с рассказами о героях, совершившими такой же подвиг, как Александр Матросов, закрывшими своими телами амбразуру. Газета так и называлась Отдавшие жизнь за Отчизну и други своя.

– Мы, конечно, не смогли разыскать сведения обо всех, – говорила Аня мужу. – Их около четырехсот человек! Только представь! Мы – страна героев!

Когда отправлялись в Москву, упаковывали домашний скарб в ящики, и скарб этот не влезал, а контейнер прибудет в столицу неизвестно когда, она нервничала и покрикивала:

– Не утрамбовывай этот ящик! Там только сверху шуба и все зимнее, между ними сервиз. Ну что тебе стоило броситься под танк или лечь на амбразуру на три месяца раньше? Мы бы переехали спокойно, без суеты.

– Все? – оглянулся по сторонам Илья Ильич. – Остальное раздай добрым людям.

– Нет, не все. Кажется, я беременна.

– Какого черта! – заорал муж.

– Знала, что ты обрадуешься.

– Какого черта ты таскала тяжелые ящики?

Геройский орденоносец недолюбливал зубных врачей. Использовать его патриотизм и мужество против стоматологов было нелепо и анекдотично. Однако Анна Аркадьевна решила попробовать.

Однажды вечером на кухне она поставила локти на стол, сцепила пальцы в замок, положила на них подбородок и уставилась на жующего котлеты Илью Ильича. Она старалась придать своему взгляду вопросительную печальную грусть, тайный страх задать вопрос и получить ужасный ответ.

– Что ты так на меня смотришь?

– Все это глупо, нелепо, неправда, – Анна Аркадьевна встала, подошла к окну, прижалась к стеклу лбом. – Я не могу избавиться от мысли… – она замолчала.

– Какой мысли?

– Что ты способен… Прости! Родину предать.

– Чего-чего?

Анна Аркадьевна вернулась за стол. До этого выдерживала многозначительные паузы, но тут заговорила быстро:

– У меня все время перед глазами картина. Застенки гестапо. Ты связанный, избитый, окровавленный. Ты держишься мужественно. Но тут входит фашистский палач в белом халате, в одной руке у него зубные клещи, он ими клацает, в другой жужжит бормашина. И ты выдашь все секреты.

– Бред какой-то!

– Форменный бред, – с готовностью согласилась Анна Аркадьевна. И тихо добавила: – От абсурдных мыслей избавиться труднее, чем зуб вставить.

Илья Ильич нервно рассмеялся и сказал: пусть Анна Аркадьевна запишет его к врачу на четверг после семнадцати.

Утром он был не в духе, потому что уже сожалел о своем обещании.

– Если думаешь, что я повелся на твое представление, то ты очень ошибаешься!

Анна Аркадьевна беспечно пожала плечами:

– Ты дал слово, ты честный человек и никогда не нарушаешь обещаний. К стоматологу ты пойдешь, не потому что Родину любишь, а… например, давече к тебе подошел беззубый первоклашка и сказал: «Дядя, давай, кто громче свистнет?»

Переименование стоматологической поликлиники в «застенки гестапо» прижилось в их семье.

Мама, папа звонил, сказал, что задерживается в застенках гестапо… Я не могу в пятницу идти в театр, мне вечером в застенки гестапо… Разбуди меня пораньше, я записался на восемь в застенки гестапо…

Благословление жены на поездку в Кисловодск для Ильи Ильича было подвигом еще и потому, что он наступал на горло своей ревности. Теоретически известно, что на курортах мораль в алкогольном забытьи, нравственность в постоянном похмелье, там все неженатые и незамужние, там чудеса, там леший бродит и бросает в объятия, затем – в койки прежде, казалось, верных супругов.

Анна Аркадьевна проиграла служебную битву. Несколько месяцев добивалась, чтобы ее проект включили в образовательную госпрограмму. Не вышло. Если бы получилось, накопленная усталость газовой струей взмыла бы в небо, прихватив все недуги. Не повезло, и усталость придавила к земле свинцовой блямбой. Стал болеть желудок, позвоночник свою костную основу точно поменял на желейно-дряблую, вечно ноющую, и периодически в спине-киселе стреляло молниями. Ей нужно отвлечься, отдохнуть, забыть про работу, выспаться, не вникать в дела близких, подруг и знакомых. Словом, пуститься во все эгоистические тяжкие.

Илья Ильич был ревнив, а она слишком часто давала поводы для ревности. Не потому что изменяла ему, а потому что всегда пользовалась успехом у мужчин. Илья не устраивал сцен, не допытывался, не изводил ее вопросами и подозрениями. Иногда Анне Аркадьевне казалось, что лучше бы бесновался. Но не так, конечно, как муж Вали Казанцевой.

Лейтенатско-капитанская молодость – это частые застолья, выпивка, танцы, флирт, хмельное женское кокетство и пьяная мужская похоть. Казанцев, провожая гостей, размахивал руками: «Хорошо посидели!» Закрывал дверь, поворачивался к жене, менялся в лице: «Ну что, сука? Поговорим?» Бил ее сразу или после того, как прорычит самые грязные оскорбления.

Илья страдал тихо, безмолвно, отчаянно. Ей приходилось лечить его, потому что муки бывают в болезни. Лучше всего помогал юмор и уничижительные характеристики возможных любовников. Но, бывало, силы изменяли Анне Аркадьевне, сколько можно порочить невинных людей, сострадание подтаивало, а обида лезла наружу (нет ничего оскорбительнее ложных обвинений). Однажды, прежде чем идти в гости, на двойном тетрадном листке она написала: «Собственность Ильи Павлова! Руками не трогать! Взглядами не беспокоить!» Продырявила концы листка, просунула веревочку, повесила на шею. Стала похожа на Зою Космодемьянскую перед казнью с картины Кукрыниксов. Осовремененный вариант, конечно.

Илья ничего не сказал, во взгляде читалось: «Я не виноват, что я такой».

Он действительно был не виноват в том, что, будто нестройная детская пирамида, состоял из кубов, больших и маленьких. Порядочность, честность, ответственность – самый большой куб. Любовь к ней и к сыну – почти такого же размера куб. Еще были искренность и дружелюбие, хорошие интеллектуальные способности. И маленькие черные кубики – ревность, упрямство, твердолобая приверженность коммунистическим идеалам, которые он называл просвещенным консерватизмом, деление людей на свой-чужой, наш-ненаш, дерьмо-мировой парень, перейти человеку из одной категории в другую было практически невозможно. Его примитивное кубическое устройство открылось Анне лет через пять после свадьбы. Она смотрела на мужа и видела детскую пирамиду, считала кубики. Это было не разочарование, а нечто, сменившее восторг и восхищение. Нельзя прожить всю жизнь, убеждала она себя, полыхая страстью, любой огонь рано или поздно гаснет. И понимала, что, против всех законов, Илья сможет светить вечно, он как солнечная батарея, было бы солнце – Аня. Ей-то как хотя бы ровное тление подольше сохранить?

Своими переживаниями Анна поделилась с лучшей подругой Валей Казанцевой, потому что эти переживания уже превращались в маниакальный подсчет кубиков.

– А другие люди из чего состоят? – спросила Валя, выслушав. – Ты, например? Думаешь, из цветочков-лепесточков? Да у тебя шипов как у кактуса. Или… – Валя назвала их тогдашнего командира части. – Он вообще дерьмо в павлиньих перьях. А у Илюши ни крупинки дерьма! Если хочешь знать, любая женщина руку отдала бы, чтобы увести твоего мужа или хотя бы переспать с ним.

– Однорукая жена вряд ли меня заменит.

– Илье тебя не заменит даже баба с тремя сиськами.

Пирамида рассыпалась, когда муж едва не погиб после ЧП. Она приходила в госпиталь, ворчала на него, Илью веселило ее требование обещать, что больше никаких подвигов. Он не догадывался, что внутренне она проклинает себя. Дура ты дура! Случись непоправимое, ты бы каждый кубик позолотила и берегла бы как святыню.

С Валей Казанцевой они дружили с вынужденными перерывами из-за смены мест службы мужей почти двадцать лет. Когда Казанцевым правдами и неправдами удалось перевестись поближе к столице, в подмосковную часть, Анна Аркадьевна ликовала. Она нуждалась в Вале, в многочасовых исповедальных разговорах с ней. Валя разошлась-таки с мужем-извергом. Сохранять брак ее заставляли не дети, не страх одиночества и уж, конечно, не реальная перспектива того, что карьера Казанцева-разведенца пойдет на спад или затормозится. Валя испытывала к мужу сильное половое влечение, а когда его мощь пошла на убыль, развелась. Сексуальная составляющая в отношениях с мужчинами была для Вали главной. Она считала, что женщина вообще, а сама она, Валя, сто раз в частности, рождена для наслаждения, конкретно плотского и эфемерно душевного вроде флирта, кокетства, предвкушения, счастливого замирания сердца и быстрого бега разгоряченной крови. Все прочее – наслоения и муть, в которые с рождения пеленают девочку семья, школа, религия, сказки народов мира и классическая литература.

До развода Валя хранила верность мужу, постепенно расставаясь с наслоениями и мутью советского воспитания, после развода дала волю своим инстинктам. Целомудренность и брезгливость Анны Аркадьевны засыпали, когда Валя рассказывала о своих романах, и пробуждался интерес сродни тому, что был бы у человека, никогда не посещавшего цирка, слушающего про артистов, которые ходят по канату, глотают сабли и гасят факелы во рту. Валя была замечательной рассказчицей, а хороший рассказчик всегда отчасти гипнотизер. Ради мужчины, в которого влюблена, Валя была готова переступить через все: через детей, через благополучие, через Родину, Вселенную, и скушать родную бабушку. Анну Аркадьевну угроза расстрела не заставила бы изменить мужу. Девять десятых их общения – обсуждение Валиных амурных проблем. Рассказы Вали зачаровывали образностью описания ее чувств, сравнениями, гиперболами, то нарастающими, взлетающими до неба эмоциями, то падающими на землю в болото отчаяния. Анне Аркадьевне казалось, что любой романист, подслушав, записав на диктофон Валины речи, перенеся их на бумагу, стал бы великим писателем. Или, посрамившись воровать, от творческой зависти и собственного бессилия покончил бы жизнь самоубийством. Хотя суицидальные мысли в конце очередного романа посещали как раз Валю. Ночь за полночь Анна Аркадьевна после звонка подруги мчалась на такси в другой конец Москвы, потому что Валя сидит перед грудой таблеток и собирается отравиться или стоит на мосту и собирается утопиться. Крах любви, отчаяние на грани самоубийства, со временем поняла Анна Аркадьевна, были такими же необходимыми составляющими Валиного полового безумства, как флирт или ударный секс.

Кто-то привык к неострой, несоленой еде, кто-то сильно перчит и солит блюдо. Первые смотрят на вторых с зоологическим интересом: как можно есть эту огнедышащую массу? Вторые не понимают первых: что вкусного в постном вареве?

Анна Аркадьевна много раз убеждалась в том, что Валя по натуре подлая баба, злодейка. Интригует, пакостит не ради выгоды, не из зависти, а по дьявольскому нетерпеливому желанию нарушить нормальный ход жизни, посолить, поперчить, взбаламутить, сорвать маски. Когда потом оказывалось, что с Анны Аркадьевны содрана не маска, а кровоточащая кожа, Валя включала свое гипнотическое излучение, каялась, плакала, рыдала, один раз даже стояла на коленях. Ее черт попутал. Что поделаешь, если в этой потрясающей женщине живет черт с большим семейством.

Дружба, как и любовь, имеет свой срок горения. Хотя у дружбы этот срок много дольше. Они расстались мирно, без повода. Анна Аркадьевна вдруг постепенно почувствовала свободу от Вали. Сын Лёня так говорил в детстве: «Двойку за поведение я получил вдруг постепенно». Анна Аркадьевна перестала отвечать на звонки Вали, а когда та приезжала, держалась холодно и отчужденно. Валя пыталась устроить шекспировскую трагедию с мощным катарсисом в финале. Анна жестоко бросает подругу, когда у той небо рушится. «В очередной раз, – хотелось сказать Анне Аркадьевне. – Профессиональным нищим я не подаю». Но если бы заикнулась, то снова бы увязла. Анна Аркадьевна смотрела на часы и ссылалась на занятость.

2

С попутчицей Анне Аркадьевне повезло. Молодая стройная женщина из породы офисных менеджеров среднего звена, одетая (в восемь утра!) в деловой костюм: обтягивающая юбка до колен, узкий пиджачок, белая блузка с верхними пуговичками, расстегнутыми на границе допустимого, – вошла в купе, поздоровалась, повесила пальто на крючок и стала переодеваться, не предложив Анне Аркадьевне выйти. Пришлось таращиться в окно, потому что протиснуться в коридор было невозможно. Попутчица облачилась в легинсы и длинную футболку, ватным диском, смоченным лосьоном, протерла лицо, нанесла крем, стянула резинкой длинные русые волосы на макушке, разделила хвост на четыре пряди, каждую накрутила на большие бигуди. Легла на полку, повернулась к стенке и заснула. В ее действиях был даже не казарменный автоматизм натренированного солдата, а выполнение программы киборгом, бездушным роботом. Анна Аркадьевна опасалась болтливой попутчицы, но в полном отсутствии общения, в абсолютном равнодушии к тому, кто временно делит с тобой пространство, было что-то сродни примитивной бесчеловечности.

Девушка, не пошевелившись, проспала весь день, вызвав некоторое беспокойство Анны Аркадьевны. На одной из остановок Анна Аркадьевна склонилась над попутчицей, проверяя дыхание. Кукла была жива, пружина застопорена, чтобы через положенное время снова запуститься.

Анна Аркадьевна тоже дремала, но урывками и беспокойно. По вине детектива, который, поддавшись уговорам мужа и детей, взяла в дорогу. Она любила классические детективы, в которых сыщик расследовал убийство, мотивированное какой-нибудь историей с корнями в прошлом. Факты, которые знал сыщик, были доступны и читателю, но читатель не обладал умением выстроить разоблачительную теорию. В последние годы в моду вошли детективы про серийных убийц. Анну Аркадьевну тошнило от описания их злодейств, порочных чувств и патологической психики. Она говорила, что страдает недостатком воображения, и цепь изощренных убийств не будит в ней азарта, желания поскорей узнать отгадку, будит только рвотные позывы. Тем более что все озарения следователей большей частью к логике отношения не имеют и случайны. Добрый Илья Ильич утверждал, что дело в обратном, что ее воображение как раз очень развитое, предметное и эмоциональное, и она не может видеть сказку, условность за шокирующими описаниями.

В детективе, который Анна Аркадьевна силилась читать, действовал маньяк, чьи изуродованные, картинно выставленные жертвы наводили на мысль, что маньяк – взбесившийся патологоанатом. Это заключение почему-то не приходило в голову сыщикам и когда они топтались на месте между преступлениями серии, Анна Аркадьевна задремывала. Просыпалась на остановках, разбуженная отсутствием вагонного покачивания и перестука колес, бралась за книжку, читала про очередную жертву, невольно и сострадательно поглядывала на крепко спящую соседку, которая точно соответствовала излюбленному типу маньяка – высокая стройная девушка с белокурыми длинными волосами.

Выпив чаю, отужинав домашними бутербродами, укладываясь на ночь, Анна Аркадьевна опасалась, что ей будут снится жертвы из недочитанного, с отвращением брошенного детектива, но спала она без кошмаров. Сказывалась накопленная усталость. Проснулась только один раз, около полуночи, когда зазвонил будильник в телефоне попутчицы. Девушка снова переоделась в офисную униформу, распустила волосы. Они легли красивой пышной волной, впереди чуть закрывали плечи, а на спине спускались до талии. Взвизгнула молния на кабинном чемоданчике, девушка надела пальто, открыла дверь купе, потащила чемоданчик за ручку и все-таки оглянулась, посмотрела на Анну Аркадьевну, убедилась, что та не спит, попрощалась. Хоть что-то. Анна Аркадьевна поднялась и отправилась в туалет, на обратном пути спросила проводницу, что за станция. Ростов-на-Дону. Засыпая, ворочаясь на жесткой узкой полке, Анна Аркадьевна представила, как муж ее сегодня спросит по скайпу или по вацапу, какая попутчица попалась.

– Одна из жертв маньяка из твоего тошнотворного детектива. Проживала в Ростове-на-Дону, так фанатично боролась с лишним весом, что могла почти сутки не ходить в туалет.

В Москве была холодная, слякотная, хмурая, предзимняя погода, а Кисловодск встретил солнечной золотой осенью, с необлетевшими листьями на деревьях и поздними цветами на клумбах.

Татьяна Петровна, возможно, потому что ойкала в телефонном разговоре, представлялась Анне Аркадьевне хлопотливой толстушкой вроде соседки Ольги. У Чехова про таких сказано просто, кратко и гениально – вдова с ямочками на щеках. Хозяйка оказалась рослой, костлявой, сутулой женщиной, впалые щеки и никаких ямочек. Привет предчувствиям! Глаза Татьяны Петровны были не от ее лица. На таком вытянутом, с тяжелым подбородком лице должны быть глаза-щелочки, пробившиеся через костный заслон. А у нее были круглые, навыкате, точно все время тужилась, старалась угадать и выполнить желания людей.

К приезду Анны Аркадьевны хозяйка приготовила диетический, у вас же гастрит, обед из пяти блюд: витаминный салатик из мелко нашинкованных овощей, жидкие щи, паровые котлеты и картофельное пюре, яблочный пирог с чуть-чуть подрумяненной корочкой и ягодный кисель. Как будто Анна Аркадьевна была любимой больной родственницей, а не жиличкой, про которую опытные товарки наверняка говорили, что баловать не следует, а надо сразу поставить в рамки.

Анна Аркадьевна поблагодарила и сказала, что для нее это слишком много, признательна за хлопоты, но даже во время приступов она не может заставить себя есть сиротские супчики, резиновые паровые котлеты, вареные мясо и рыбу, питается чаем с сухариками, пока лекарства не выполнят свое благое дело.

– Хоть попробуйте, – просительно заморгала Татьяна Петровна.

Анна Аркадьевна попробовала и… умяла все, даже пирог, тесто в котором было не мучнистым, а творожно-воздушным.

– Татьяна Петровна! Вы волшебница! Я мысли не допускала, что диетическая еда может быть вкусной. Взаимоисключающие понятия, оксюморон, как горячий снег или белая чернота.

– Ой, это не я, – польщенно отмахнулась Татьяна Петровна. – Это у нас в санатории была девочка, то есть не девочка, а врач-диетолог. Такая увлеченная умница, столько прочитала, столько сама рецептов придумала. Больные на нее молились, по их просьбе она лекции читала про как правильно готовить. Мы все ходили слушать.

– Что стало с девушкой?

– Не прижилась. На хороших-то продуктах и на правильных пропорциях не своруешь. Да и устала она – к пяти утра каждый день на закладки на кухню приходить, контролировать, ругаться с поварихами, с завстоловой. Потом в других санаториях работала, в самых… – Татьяна Петровна потыкала в потолок.

В санаториях для номенклатуры, знаменитостей и просто очень богатых людей тоже воровали, что в формулировке Татьяны Петровны звучало как везде хотят жить. Судьба девушки, однако, сложилась счастливо. Какой-то язвенник сначала уговаривал ее идти к нему на большие деньги в поварихи, а потом и вовсе сделал предложение руки и сердца.

– Его можно понять, – кивнула Анна Аркадьевна, – за такие блюда полцарства не жалко.

– У них хорошо все сложилось, – посчитала необходимым уточнить Татьяна Петровна, – по любви потом. Двое деток родились.

– Она его за язву полюбила, а он ее – за супчик и котлеты, – усмехнулась Анна Аркадьевна. – Простите за иронию. Просто я подумала, что мои муж и дети сейчас перейдут на исключительно пельменную диету.

Специально завела разговор о своей семье, ведь хозяйке, понятно, интересно знать, какого поля ягодка жиличка. Муж военный, полковник, преподает в академии, дочь в ординатуре, оканчивает медицинский институт, сыну тридцать два года, работает в большой авиакомпании. Сама Анна Аркадьевна трудится мелкой чиновницей в одном из научных институтов при Министерстве образования и читает спецкурсы в педагогическом университете. Хороший тон требовал расспросить хозяйку и о ее близких.

– Муж спился, сгорел от водки, – поведала Татьяна Петровна. – Потому что был очень рукастый и мозговитый, учеба его сгубила.

– Не вижу связи, – удивилась Анна Аркадьевна.

– Он сантехником работал и учился заочно. Все к нему ходили – напиши курсовую, диплом, сделай чертежи. А благодарили как? Бутылками. И за левую работу, за халтуру тоже бутылки.

«Ей так проще хранить память о муже, – подумала Анна Аркадьевна. – Придумать миф и поверить в него. Кто-то сгубил, а не сам виноват. Не его собственная болезнь безволия, а чужие злодеяния».

– Чем занимается ваш сын? Как его зовут? – спросила она.

– Юрчик. Автобус водит, у нас ведь трудно работу найти. Но его сразу взяли. Юрчик ответственный и не пьет.

– Потому что не учился? – вырвалось у Анны Аркадьевны.

Попала в точку, Татьяна Петровна отвела глаза, сама понимая, что вслух произнести подобное нелепо. Но с мифами и суевериями расстаться труднее, чем с верой в злые силы.

Выпуклые, нелогичные глаза Татьяны Петровны подернулись ласковой влагой, когда она говорила о сыне, брови, мелкие мышцы на лбу и на щеках слегка затанцевали. Все женщины любят говорить о своих детях, радуются возможности, теплеют. Но далеко не каждая при этом излучает свет, робкий и нежный.

Юрчик в полтора года уже хорошо говорил, в три года сам, никто не учил, стал читать, книжку за книжкой, в школу пошел, мог трехзначные числа в уме складывать.

– Хоть кого спросите! – клялась Татьяна Петровна. – Все удивлялись.

– Я верю, верю, – кивнула Анна Аркадьевна.

И подумала: «Никуда мне от них не деться».

Научная работа Анны Аркадьевны была связана с одаренными детьми. Служебная – в организации для них специальной системы обучения.

Она посмотрела на книжные полки, занимавшие одну из стен в этой чистенькой и бедной гостиной, именуемой залой, занимали одну из стен. На самом верху стояли двенадцать томов советской детской энциклопедии с потрепанными корешками, зачитанные.

– Юра любил читать энциклопедию? – спросила Анна Аркадьевна.

– Не отрывался, – кивнула Татьяна Петровна. – Отец ему купил, с переплатой, два месяца не пил.

– Ваш сын, определенно, очень умный мальчик. Если бы человек, любой человек, был способен сохранить в памяти только школьную программу, содержание учебников по химии и биологии, он прослыл бы эрудитом. А уж энциклопедия! Но я соглашусь в вами, гораздо важнее быть счастливым, чем умным. Недаром говорится: от счастья ума не надо.

«Счастье без ума – дырявая сума, – подумала Анна Аркадьевна. – На всякую пословицу есть противоположная по смыслу, а любовь часто питается иллюзиями и боится правды».

Лечение оказалось делом утомительным. До обеда Анна Аркадьевна принимала ванны, ей делали массаж и физиопроцедуры, она пила нарзан и отвары трав, посещала группу лечебной физкультуры и мануального терапевта. К двум часам добиралась домой, уставшая как батрак-кули после двенадцатичасового рабочего дня на хлопковой плантации. Съедала приготовленный Татьяной Петровной обед и заваливалась спать. По совету хозяйки Анна Аркадьевна купила курсовку без питания, столовалась дома. Настояла, что разницу в цене курсовок будет отдавать Татьяне Петровне. Свежие продукты, поди, не дешевы, за ними еще на рынок надо сходить и сготовить. Ваша непрактичность, Татьяна Петровна, может сделать ваш бизнес убыточным, а мою совесть ущербной.

Просыпалась Анна Аркадьевна около пяти. Голова почему-то не болела, хотя обычно дневной сон оборачивался мигренью и горечью во рту. Выпивала какао с крендельком, пирожком или домашним печеньем. Потом будет ужин и домашняя простокваша на ночь. Анна Аркадьевна при вашем диагнозе обязательно пятиразово надо питаться! После полдника следовало бы включить компьютер и сесть за работу – редактировать статью аспирантки.

Народная молва (интеллигенция тоже народ) полнится слухами о бессовестных «соавторах» – научных руководителях, которые ставят свои подписи под работами аспирантов и младших научных сотрудников. Молва умалчивает о соискателях научных степеней, которым руководитель подарил идею, методику ее внедрения, помог собрать данные, а соискатель не способен даже внятно изложить результаты исследования на бумаге, то есть в компьютерном файле. Проверщик орфографии глохнет от количества ошибок этого, с позволения сказать, педагога.

Работать решительно не хотелось. Имею право. У меня тяжелый отдых, находила себе оправдание Анна Аркадьевна и включала компьютер, только чтобы поговорить по скайпу с мужем и детьми. Хотелось читать что-то неспешное, многословное, стилистически безупречное, из другой, благородной и эстетически благополучной жизни, то есть классику. Обнаруженный в библиотеке хозяев «Обломов» Гончарова подошел как нельзя лучше.

Когда Анну Аркадьевну спрашивали, как она познакомилась с будущим мужем, она отвечала: «На почве русской литературы».

Это был день рождения сокурсницы-москвички. Один из парней привел своего двоюродного брата, курсанта тверского военного училища, который не успел переодеться и явно чувствовал смущение из-за своей зеленой военной формы. Анна Аркадьевна была тогда максималисткой, как сама о себе говорила, «провинциалка с вызовом», и бросалась с поддержкой к любому человеку, выказывавшему ущербность из-за немодной одежды или нестоличного происхождения. Сама она к третьему курсу уже приобрела большинство «культурных» навыков. Например, полюбила кофе. В их семье, да и во всех ей известных на малой родине, никто кофе не пил. Чай, изредка какао. В столовых предлагался кофе с молоком – отвратительное пойло. В домах годами хранились банки с растворимым кофе – вроде как для гостей, на самом деле – для хвастовства. Московский кофе эспрессо из машины был вязкий и горький, но Анна Аркадьевна упорно приучала себя его пить. И в какой-то момент стала получать удовольствие от напитка, в сессию, в ночь перед экзаменами пила кофе литрами. Утро без чашечки хорошего кофе всю последующую жизнь было не бодрым стартом нового дня, а наказанием не проснувшегося мозга.

Она первой подошла к курсанту.

– Как вас зовут?

– Илья. Илья Ильич. Как Обломова.

– Здорово! А я Анна. Анна Аркадьевна. Как Каренина.

– Вообще-то на Обломова я совершенно не похож.

– Да и мне не улыбается закончить жизнь под колесами поезда.

Когда расходились, Илья попросил разрешения ее проводить. Они прогуляли всю ночь, не целовались, не обнимались, даже за руки не держались. Но на рассвете у обоих было такое чувство, что отправиться по своим делам, сидеть на лекциях, отвечать на семинарах, есть, пить, ехать в транспорте, кого-то слушать, с кем-то спорить – глупейшая и скучнейшая перспектива. Вчерашняя жизнь померкла, а завтрашняя казалась прекрасной только в общении с этим человеком.

Илья окончил училище и уехал к месту службы на север Карелии. Анне Аркадьевне оставалось учиться два года. Это было время развала армии, офицерам не платили месяцами. Илья разгружал вагоны, где попало подрабатывал, сдавал кровь, чтобы позвонить ей по межгороду, скопить на отпуск, приехать к ней. Они писали друг другу каждый день. Коротенько, полстранички, как дневник. Если почта буксовала, и утром в ящике не было конверта, наступала паника будто перед концом света.

Анна Аркадьевна облюбовала лавочку, что стояла у хозяев во дворе. Лавочка была правильная, со спинкой удачного наклона, от долгого сидения на ней спина не уставала. Татьяна Петровна принесла подушку и плед. Как бы вам не застудиться, холодно уже. Прочитав несколько страниц, Анна Аркадьевна поднимала голову и вроде бы думала. Однако мысли были несвязные, как строчки из разных произведений.

Весенний воздух чист, потому что потеплело, а осенний чист, потому что похолодало. Голые деревья в саду похожи на конечности каких-то фантастических существ, которые лезут из земли – не страшных, а беспомощных. Илья обожает инструменты. На день рождения ему надо подарить гвоздезабиватель, или как там эта штука называется. Краски заката на горизонте никогда не повторяются. Если бы художники были сродни математикам и попробовали бы изобразить среднестатистический закат, они сошли бы с ума. У дочери нет зимнего пуховика. Куцая куртенка до пояса – безобразие. Застудит моих будущих внуков. Выражаюсь как Ольга.

Снова читала и снова отвлекалась. Вспоминала, как бунтовала в десятом классе. Не останусь тут! Поеду в Москву поступать. Что меня здесь ждет? Провинциальное образование, замужество. Коляски, пеленки и сидеть на лавочке семечки лузгать? Бедные родители. Семечки, кстати, хорошая идея, надо купить. Птица на ветке, суетится, нервуется. Это самец-алкоголик. Наклевался хмельных ягод и проспал до осени, а теперь ему свадьбу подавай. Нечего было по помойкам, куда хозяйки ягоды из наливок выбрасывают, кормиться. У меня случилось что-то хорошее. Что? Тетя, пора лечить склероз, переходящий в маразм! Ты уже три дня ходишь в санаторий пешком, и спина у тебя не болит. Да здравствует лечение! А также праздность, Кисловодск, роман Гончарова и Домбай, куда надо все-таки съездить. Не на Эльбрус же. Эльбрусом можно полюбоваться издалека.

Ужинали втроем: Анна Аркадьевна, Татьяна Петровна и Юрчик. Мальчик покорил Анну Аркадьевну в первый же вечер. Настороженный взгляд, пространные вопросы, которые, по сути, сводились к одному: «Вы не обижаете мою маму?» Трогательно. Есть наблюдения зафиксировавшие, что в семье алкоголиков вырастают ярые трезвенники, а в неполных семьях при слабовольной маме – брутальный сын, защитник униженных и оскорбленных. С точки зрения Анны Аркадьевны, на то, что вырастет, влияет слишком большое количество факторов, генных, биологических, социальных и семейных, начиная от случайной детской психологической травмы, вроде той, что девочку-пятиклассницу прилюдно обозвали вонючкой, и заканчивая идиотским фильмом, который вдруг перевернул подростку сознание. Поэтому точно предсказать невозможно, а ставить на детях штампы – преступно. Это, конечно, не выписывает индульгенцию родителям и педагогам. Как растению для хорошего роста нужны удобрения, так ребенку требуется в разумных дозах внимание. Боязнь удобрений – из-за вредной химии – суть невежество, отсутствие заботы о ребенке – замаскированное преступление.

Юра, безусловно, никаких удобрений ни от родителей (кроме детской энциклопедии), ни от педагогов не получал. Но внешность юного, высокого и стройного Адониса, добрый нрав – это уже подарок природы.

После ужина Анна Аркадьевна снова уходила во двор и садилась на лавочку. Света фонаря над крыльцом было недостаточно для чтения. И это было оправдательно. Ее никто не заставлял читать, но уж если взяла в руки хорошую книгу, не детектив про маньяков, то должна прочитать до последней страницы, тем более что текст, как бы известный, оказался богаче, глубже и умнее по сравнению с тем же текстом, прочитанным в молодости. У Анны Аркадьевны никогда не было возможности предаваться философской созерцательности, да и склонности к ней не имелось. И это уютное бездумное сидение на лавочке, как продолжение дня-пустышки в поезде, наверное, какими-то чертами походило на бытие диванных мальчиков. Так она про себя называла сыновей двух приятельниц и школьного друга Лёни. Три мальчика выросли на ее глазах, они были совершенно разные по характерам и темпераментам, но вначале их взрослая жизнь шла как под копирку. Хороший старт: институт, престижная работа, женитьба на замечательной девушке, рождение ребенка… А потом – диван. Не диван Обломова. Илья Ильич был помещиком, на него трудились, и это было не позорно, потому что на его прадеда тоже трудились. А их, этих бедных упырей, диван был совершенно другим.

Я ищу работу! Я не играл на компьютере, я рассылал резюме. Иди ты со своими памперсами! Забыл про них. Подумаешь, пива купил. Где я тебе возьму денег? Ты меня не понимаешь! Попроси у родителей.

Они уходили из дома, чтобы избежать упреков жен и нотаций родителей, где-то шлялись с такими же лоботрясами. Или, напротив, запирались в комнате, в ванной, в туалете, не выходили, пока не получали обещание, что больше их не будут грузить. Наверное, завидовали своим сверстникам в старой Европе. Анна Аркадьевна видела эти объекты зависти в Греции, Хорватии, в Австрии. Поначалу не понимала, почему в будний день, в рабочее время после обеда многочисленные кафе начинают заполняться молодежью, пьющей кофе. К вечеру кафе под завязку, но ужинают немногие, дороговато, а чашку кофе можно тянуть несколько часов. Ей разъяснили, что все эти молодые люди, многие с высшим образованием, живут на пособие, могут позволить себе не трудиться. Правительству проще платить пособие, чем организовывать новые рабочие места. Такое количество праздных молодых людей самого активного возраста, не выглядящих несчастными! Нам до подобной благодати (или вырождения?) еще далеко. Наши мальчики должны трудиться. Для Анны Аркадьевны все, кто не перешагнул тридцатилетний возраст, были девочками и мальчиками. На молодых женщинах современные тенденции не очень заметны. Как они говорят? Тренды. Какой бы молодая мать ни была ленивой бесхозяйственной грязнулей, хабалкой и попросту тупой дурой, пеленки ребенку все-таки поменяет и макарон мужу сварит, самой-то тоже есть хочется. С мужчинами иначе, выпуклее, заметнее. Они ведь добытчики, охотники, защитники.

– Не помешаю? – попросил разрешения Юра.

– Присаживайся.

– Вы тут каждый вечер сидите, о чем-то думаете. О науке?

– В определенном смысле.

– Можно спросить, о чем конкретно?

– В данном конкретном случае я думала о том, что советский закон о тунеядстве, конечно, излишне было применять по отношению к творческим личностям, вроде Бродского, но для современных диванных мальчиков он жизненно необходим. Насилие государственного аппарата, ты, понятное дело, не читал Энгельса «Происхождение семьи, частной собственности и государства», поэтому не возразишь мне толково. Законы, то есть производное от государства, часто бывают спасительны.

– Кто такие «диванные мальчики»?

Энгельс и государственный аппарат оставили Юру равнодушным.

Из длинной, нарочито близкой к академической, речи Анны Аркадьевны Юра точно выхватил неизвестный ему термин. Она отчасти его проверяла, выхватит ли. Рассказала ему о знакомых мальчиках, об их зарубежных счастливчиках. О том, что в Японии настоящая эпидемия хикикомори, в просторечье хикки, – молодых людей, стремящихся к социальной изоляции. Они нигде не работают, не учатся, редко выходят из дома, живут за счет пособия или родителей. Их почти миллион и столько же стоят на грани перехода в хикки. Эта эпидемия не национально-японская, в Европе, особенно в старой Европе, тоже полно хикки. Но именно в Японии стали первыми изучать данное явление.

– Да это же скучно, целыми днями дрыхнуть или лясы точить, – хмыкнул Юра.

– Тебе было бы скучно, мне, надеюсь, большинству. А кому-то очень приятно, в кайф, как вы выражаетесь. И если лясы точить с интересными собеседниками, самому блистать? Поблистал, поблистал и чувствуешь себя умным и значимым. Удовольствие! И в эскапизме, уходе от действительности, тоже кто-то находит удовольствие. Опасная тенденция.

– Забавы богатеньких лентяев, – хмыкнул Юра. – Среди бедных наверняка хикки нет?

– Гораздо меньше, чем в среднем классе, – подтвердила Анна Аркадьевна.

– Людей, с которыми интересно разговаривать, очень мало, – заявил Юра с лихим юношеским максимализмом.

– И все они живут где-то далеко, какой-то необыкновенной, не кисловодской жизнью?

– Почему? – не согласился Юра. – У нас в автопарке есть дядя Паша, я многому у него научился. Эти ваши диванные мальчики! Нечего было жениться, если неспособные. Или если даже способные. Наверное.

«Эге, – подумала Анна Аркадьевна, – тут какая-то собака зарыта. Или полудохлый щенок».

От Татьяны Петровны она знала, что у Юры есть девушка с простым русским именем Анжела. За ужином в предыдущие дни мать спрашивала сына: «Ты сегодня к Анжеле?», мол, на свидание. Или сам Юра говорил: «Я к Анжеле, поздно буду». Когда Анна Аркадьевна спросила хозяйку про девушку, Татьяна Петровна не сразу нашлась с ответом, а потом сказала, что та гладкая и практичная. В добрейшей Татьяне Петровне зрели семена совсем не ласковой свекрови. И аргументы: «Ему-то двадцать первый годок только. Рано хомут надевать» – тут ни при чем. Либо твоя невестка (зять) такой же ребенок, как собственный сын (дочь), которым много прощается, либо взрослый человек, который должен соответствовать выдуманному тобой стандарту.

Юра подсел к Анне Аркадьевне, потому что та приехала из столицы, то есть из другой жизни. Она ездила на метро, ходила в театры и музеи, на шопинг в громадные и многочисленные торговые центры. И если даже сиднем сидела в кабинете, развивая науку, то у нее была возможность посещать и театры, и музеи, и торговые центры, и выставки, и еще много всякого. Она общалась с учеными, вела умные разговоры, которые для всех знакомых Юры все равно, что беседа на иностранном языке.

Анне Аркадьевне был прекрасно знаком подобный интерес провинциалов к столичным жителям. Его вызывало либо желание уесть, срезать, доказать, что они там и вы лично, извиняюсь, много о себе мните, а мы тут не лыком шиты. Либо этот интерес был продиктован искренним желанием узнать, как живется на другой планете, в суете, вечной гонке и при больших возможностях. Сама Анна Аркадьевна, провинциалка по рождению, треть взрослой жизни проведшая в медвежьих углах, долго относилась к первому типу, завистливо считала москвичей и ленинградцев снобами и утверждала, что только в областных городах и районных центрах сохранилась подлинная русская интеллигенция, именно там инкубатор национального человеческого материала. В пылу споров не замечала, что и себя причисляла к «материалу»

Высказавшись по поводу неправильной женитьбы, Юра замолчал. Анна Аркадьевна не задавала подстегивающих вопросов, паузы в разговоре с мальчиком не будили у нее внутреннего сострадательного беспокойства. Пусть сам заведет разговор о том, что его волнует, если увидел в жиличке человека, с которым можно быть откровенным.

– Анжела хочет, чтобы мы поженились, – сказал Юра, – и все такое. А я даже не знаю, люблю ли ее по-настоящему.

Он не спрашивал совета, размышлял вслух.

– Моему сыну перевалило за тридцать, давно пора создать свою семью. Я поделюсь с тобой своими страхами. Лёня приводит домой девочку: «Это Катя. Она работает в парикмахерской, которая у нас на первом этаже. У Кати будет ребенок. Мы хотим пожениться».

– Вы хотите сказать, – перебил Юра, – что моей маме не нравится Анжела?

– Так диалога у нас не получится. Во-первых, ты перебиваешь меня. Во-вторых, то, что я хочу сказать, я и говорю. Потрудись не искать в моих словах двойной смысл, подтекст. Если бы я разговаривала с твоей мамой, я бы поделилась с ней своим нынешним тренингом, самовнушением: избранники моих детей – некритикуемые создания. Если сын приведет лягушку, я наполню для нее корыто, если дочь выйдет замуж за хорька, я буду покупать ему… не знаю, чем хорьки питаются.

– Они хищники из семейства куньих, как ласки и горностаи. Питаются мелкими птицами и грызунами, также червяками и насекомыми.

«Да здравствует детская энциклопедия! – подумала Анна Аркадьевна. – С памятью мальчику повезло». И тут же вспомнился анекдот: была Василиса Прекрасная, вышла замуж за Ивана Дурака, стала Василиса Дурак.

– От куньих вернемся к тебе. Возможно, я зашла издалека, но ты должен извинить мою старческую болтливость. Пожилые люди, чтобы сказать о прогнозе погоды на день, начинают от царя Гороха.

– Ничего. И вы не старая.

«Ты стал на то место, мальчик, которое я тебе приготовила, общаясь с тобой строго и доверительно одновременно. Ты не представляешь, сколько таких мальчиков прошло через мои руки. И сколько понадобилось времени, чтобы понять, как завоевать ваше расположение».

– Мерси! – поблагодарила Анна Аркадьевна. – Итак, у нас, то есть у тебя сомнение, любишь ли ты по-настоящему свою девушку. Надеюсь, ты понимаешь, что даже если бы я была знакома с Анжелой лично, имела о ней мнение, я никогда бы не стала его высказывать. А ты, если позволишь себе выслушивать чужие мнения, тем более негативные, о своей девушке, смело вычеркивай себя из списка благородных мужчин, рыцарей и джентльменов. Это твоя жизнь и только ты в ней принимаешь решения, за которые несешь ответственность. Все-таки без преамбул мне никак не обойтись.

Юру подмывало что-то спросить или не согласиться, поспорить, но Юра удержался.

– Настоящая любовь, – продолжила Анна Аркадьевна, – тут нам придется прибегнуть к избитому сравнению. Кстати, затертые от частого употребления в быту, искусстве, особенно литературе, прозе и поэзии, образы часто несут все признаки аксиом. – Анна Аркадьевна мысленно похвалила Юру за быстро выработанное терпение, хотя если бы он попросил ее не растекаться мыслью по древу, то был бы совершенно прав. – Настоящая любовь-страсть похожа на болезнь, на лихорадку. Нужно быть эмоционально глухим, душевно тупым – деревом, бревном, чтобы не понять, что ты болен, что тебя лихорадит, что ты погибаешь без лекарства, из-за разлуки, даже короткой, с любимым человеком. Истинная любовь может быть основой счастливого брака. Но основа хорошей семьи не обязательно сокрушительная страсть.

Юра задумался, не уловил противоречия в последних фразах или ему эти противоречия были сейчас неважны. Анна Аркадьевна спросила себя, не слишком ли она заакадемичела свою речь. Не хватало только сказать: «Отдавая должное предыдущим выступающим, их аргументации, основанной на уважаемых, классических, но в современных реалиях далеко не бесспорных источниках, мы позволим себе привести данные последних отечественных и международных исследований, а также высказать предположения и гипотезы из них вытекающие».

В кармане Юриной куртки запел сотовый телефон.

Юра ответил на звонок, перемежал свои слова паузами, выслушивая обиженную Анжелу, чей голос до Анны Аркадьевны доносился как клекот встревоженной птицы.

– Я еще дома, задержался… Иду уже… Целый час ждешь?.. Ну, не получилось…

«Сейчас он извинится, – подумала Анна Аркадьевна, – скажет ей что-нибудь ласковое. Надо посоветовать ему уменьшить громкость телефона».

– Тогда давай завтра? – спросил Юра. Выслушал длинную трель. – Ладно, иду уже… Сказал, иду!

3

На следующий день после ужина Анна Аркадьевна и Юра вместе вышли на улицу и сели на лавочку. Юра спросил, какие специальности выбрали дети Анны Аркадьевны. Неожиданно для себя она стала говорить доверительно, словно собеседником был кто-то из близких, например, мама, с которой можно поделиться сомнениями и тревогами, а не только хвастаться успехами детей. Двадцатилетний Юра никак не годился для равного общения, но все-таки, как и Анна Аркадьевна для него, был чужим человеком, откровения с которым не расползутся. Таким людям, вроде попутчиков в поезде, исповедуются не для того, чтобы услышать совет, а чтобы услышать себя самого, проверить свои идеи, заключения и выводы. Можно в уме зубрить таблицу умножения, думать, что выучил ее, но проверить – только вслух, решая примеры.

Дочь Люба учится в медицинском. Из нее выйдет хороший врач. Вряд ли гениальный диагност или хирург. Ничто экстраординарное Любане не свойственно, звезд с неба она никогда не хватала. Она добрый, ответственный, внимательный человек, а врач, обладающий подобными качествами, часто эффективнее, чем тот, у кого семь пядей во лбу. У Любани сейчас сложный период, тяжелое эмоциональное испытание. И речь вовсе не о несчастной любви. Люба – волонтер в детской клинике паллиативной медицины. Безнадежно больные дети, умирающие, их родители, психические истощенные от горя. Это очень страшно, трудно, и надо научиться прятать свой страх, спокойно и доброжелательно говорить, когда горло стискивают слезы. Не струсить, не сбежать, не спрятаться и в то же время не очерстветь.

– Забавно, – улыбнулась Анна Аркадьевна, – что Любаня пошла в эту клинику, когда на практике в больнице какая-то пациентка назвала ее «доброй деточкой». Любаня решила, что доброта будет мешать в профессиональной жизни, так как свидетельствует о незакаленности характера.

– Моя мама тоже очень добрая, – сказал Юра. – Но я думаю, она не смогла бы работать в клинике, где каждый день умирают дети. А ваш сын? Лёня, кажется?

Лёня вызывал гораздо больше тревог. Потому что, имея перспективную надежную работу, мечтает стать артистом. Когда блистал в студенческом театре, в команде КВН, было очень мило. Когда решил бросить институт, поступать в театральный, родителей чуть не хватил удар. С большим трудом Илья Ильич и Анна Аркадьевна вырвали у сына обещание, что сначала он окончит институт, получит диплом, а потом уже будет ломать свою судьбу. Лёня снялся в нескольких эпизодах, играет в молодежной самодеятельной студии.

– Чем вам не нравится профессия артиста? – удивился Юра.

– Тем, что она делает из мужчин женщин, вырабатывает потребность нравится, кривляться, тужиться и всем угождать. Тем, что она сильно зависит от везения и чужой воли – режиссера или продюсера. Мне, учительнице, скажем, противно работать в этой школе под началом директора-самодура. Я напишу заявление и уйду в другую школу, дети везде дети. Артист же, если он хочет быть знаменитым, а хотят все, или даже не знаменитым, но хотя бы иметь роли, должен ходить на цырлах перед режиссером, будь тот и последним подлецом. Артистов в России тысячи, я пыталась выяснить: не менее двенадцати тысяч. Скольких мы знаем? Два десятка, пять десятков знают те, кому положено по должности. Остается одиннадцать тысяч девятьсот пятьдесят. И все они… – Анна Аркадьевна не могла подобрать слова.

– Неудачники? – подсказал Юра.

– Можно и так назвать людей, которые смотрят глупый сериал и бормочут, что, мол, я бы мог сыграть гораздо лучше. Этому, на экране, просто повезло.

– Вы не знаете, сколько в России писателей? – спросил Юра.

– Понятия не имею.

– Сто двадцать тысяч! А сколько известных? Я где-то слышал чью-то фразу, какого-то поэта. Он сказал, что писал бы и для десятка читателей, и для двух, он бы писал только для себя самого.

Анна Аркадьевна повернулась и внимательно посмотрела на мальчика. Ей не приходила в голову мысль, что ее утверждение, давно и настойчиво пропагандируемое: ребенок, подросток, человек имеет право быть счастливым по-своему – относится и к ее сыну.

– Ты прав, Юра! Родительское ханжество ядовитее чистоглазого вранья политиков, хотя то и другое рядится в одежки добрых намерений.

– Дядя Паша рисует котов, – сказал Юра.

– Кого? – не поняла Анна Аркадьевна.

– Кошек, домашних животных. Дядя Паша – слесарь, каких поискать, он вообще – золотые руки. Но не практичный. Котов рисует вместо того, чтобы копейку зашибать. Все считают – чудит. Жена ругается. Она у него хорошая. Ругается, но краски покупает.

– Как любопытно! – заинтересовалась Анна Аркадьевна. – Можно посмотреть его котов?

– Не знаю, – пожал плечами Юра. – Я спрошу. Мама вам хвасталась, какой я умный был в детстве?

С дальних подступов разговор он затеял не потому, что уж очень интересовался детьми Анны Аркадьевны, а потому что примеривал их жизнь на себя.

В детстве человек ощущает себя центром мироздания, вокруг которого крутятся важные фигуры вроде мамы и менее важные, но все равно как бы личные, для меня. В юности огромный мир обрушивается на тебя, точно где-то на небесах лопнул мешок с костюмами, масками, гримом, и ты примеряешь все это на себя. Приходишь в отчаяние, когда классический цилиндр сидит на тебе как клоунская шляпа. Россыпь прыщей на лбу – повод возненавидеть весь мир и Таню Соколову, которая кривоногая дура, а не объект ночных томлений. Память об этих переживаниях относится к легкостираемым, поэтому родители ничего не помнят про себя-подростков. И только редкие писатели, обладающие даром чувственной памяти, напишут, что отрочество – самый жуткий и мучительный период жизни. Толстой назовет его пустыней.

Юре, конечно, уже не грозит суицидальный припадок, а эмиграция в наркоманию или пьянство вполне грозит. Он еще не нашел себя и, сколько ни хорохорься, зависит от мнения окружающих, жаждет его услышать. Будто можно понять себя с помощью подсказки. Как на уроке, отвечая у доски, избежать двойки благодаря шепоту с третьей парты. Мир еще вокруг него и для него, а не он в мире, как крохотная точка. Потом он повзрослеет, кровеносные сосуды тела склерозируются и так же забьются, потеряют трепет сосуды души. Если у души есть сосуды. Но должна ведь она как-то питаться. И насытиться, объесться. Анне Аркадьевне про нее саму никто уже ничего нового не мог сказать. Она уже все слышала.

– Твоя мама не хвасталась, а отвечала на мои вопросы. Ты рано начал говорить, сам научился читать. А дальше я все знаю безо всяких рассказов твоей мамы. В младших классах все было так-сяк, но, в общем, терпимо. В средних… Кто? Учитель математики или русского-литературы?

– Математичка.

– Она тебя терпеть не могла. Скажу больше, теперь-то ты взрослый, она тебя ненавидела биологически, как другой вид, способный уничтожить ее вид. Но ты давал все основания тебя ненавидеть. Лез с вопросами, ловил ее на ошибках и оговорках, решал быстрее других, мешал остальным ученикам, превращал уроки в дуэль учителя и сопливого зазнайки, выставлял ее на посмешище. Срывать уроки не позволено никому, поэтому ты всегда проигрывал. Тебе было скучно в школе, отчаянно, до сведения скул. Но ты не часто прогуливал. Потому что мама расстраивалась?

– Отец пил. А тут еще я.

– Нашел выход в том, чтобы стать задирой, провокатором, школьным хулиганом, врагом всем учителям. Мерзкой личностью, которая потешалась над девочками-отличницами. Вряд ли у вас были мальчики-отличники.

– Не было.

– Между тем девочки-отличницы, как правило, две девочки в каждой параллели, получили свои золотые медали заслуженно. Они трудились, учили, зубрили, когда другие голубей гоняли.

– И где теперь эти девочки? Одна на рынке торгует, а другая вышла замуж за грузина.

– Грузин – это синоним чего? Не уводи разговор в сторону, то есть от себя любимого. Я очень уважаю этих девочек, и мы говорим про их прошлое, а не настоящее, будущее пока неизвестно. Но абсолютно определенно эти девочки – золотой генофонд нации.

– Одна из них мне любовные записки писала.

– Как я должна реагировать на эту информацию? – хмыкнула Анна Аркадьевна. – Восхититься доблестью школьного хулигана?

– Это я к слову.

– К слову, у моего самого одаренного ученика, я тоже преподавала математику, Алеши Петелина, всегда из носа текла противная зеленая жидкость. Я пришла к ним в седьмой класс, а кличка Сопля у Алеши была уже давно. Алеша Петелин был не просто способный мальчик, он был маленьким гением. Я с ним некоторое время занималась отдельно. Скорость усвоения материала у него была невероятной. Способность находить нетривиальные решения вгоняла меня в прострацию. От того, что столкнулась с чудом, у меня начинали дрожать руки. Через некоторое время моего мужа перевели в другую воинскую часть, мы уехали из этого городка. Спустя много лет приехавшая в Москву подруга молодости рассказала, что они снова служат в той части, ее муж теперь командир. И она видела Алешу Петелина, которым я когда-то восхищалась. Алеша работает на деревообрабатывающем комбинате, таскает бревна. По-прежнему откликается на кличку Сопля.

Анна Аркадьевна не стала рассказывать, как несколько раз вызывала маму Алеши, которая была из местных жительниц, как ходила к ним домой, говорила про его одаренность и про то, что у него наверняка какое-то заболевание носовых пазух вроде гайморита, что мальчика надо показать врачам. Мама Алеши отмахивалась: «Да, в деревне все дети всегда были сопливые!» Показать врачам – это ехать к оториноларингологу за сто километров. Анна Аркадьевна сама повезла мальчика в областную поликлинику. Хроническое воспаление у Алеши зашло так далеко, что требовалась сложная операция и длительное лечение. Алешу положили в больницу, на последние деньги Анна Аркадьевна купила ему пижаму, смену белья, туалетные принадлежности. Домой добиралась на попутках.

Потом случился грандиозный скандал. Мать Алеши ходила к директору школы и к командиру части, орала в кабинетах, что «эта финтифлюшка» много на себя берет, выставляет ее плохой матерью, лезет в их семью, портит мальчишку и хочет забрать ребенка из семьи. Анна Аркадьевна действительно написала письмо в Колмогоровскую физико-математическую школу при МГУ. Именно там Алеше следовало учиться, таких детей колмагоровцы искали по всей стране. Директор школы отсиделся в кустах, пообещав скандалистке «принять меры». Это было его любимое выражение, на каждом педсовете десять раз звучало: «Товарищи педагоги, мы должны принять меры!» Дальше призывов дело никогда не шло. Подкаблучник командир части, хуже всякой бабы, обожал сплетни, интриги и копание в чужом грязном белье. Он потребовал устроить заседание женсовета части с повесткой дня «О поведении жены лейтенанта Павлова». Возглавляла женсовет, как было принято, жена командира гарнизона – чванливая любительница подхалимов.

Анна Аркадьевна тогда еще не умела выступать перед взрослой аудиторией и наивно полагала, что искренность и правда всегда победят. После ее речи на лицах женщин застыла странная гримаса, которую Анна Аркадьевна не сразу расшифровала как ревнивую зависть.

Помогла командирша:

– Значит, какой-то Сопля – гений, а наши дети так себе, середнячки и двоечники? А может, дело в том, что Анна Аркадьевна слишком много времени уделяет так называемому «новому Ломоносову» в ущерб остальным ученикам?

Женщины закивали: командирша выразила общее мнение. В довершение всего председательница женсовета сказала, что надо рекомендовать командиру части (о собственном муже – в третьем лице) присмотреться и к лейтенанту Павлову, как он выполняет свой офицерский долг, если в семье подобная обстановка.

И начался кошмар. Травля, косые взгляды, вчерашние приятели неразлейвода тебя избегают, обходят стороной. Среди тех, кто не струсил, оказал поддержку, была семья Казанцевых. Поэтому Анна Аркадьевна, когда ей нашептали, не могла поверить, что виновница всего – Валя Казанцева. Одни видели, как Валя беседует с мамой Алеши, другие слышали, как женщина благодарит Валю, что открыла глаза. Третьи утверждают, что Валя потешалась над влюбленностью Анны Аркадьевны в Соплю. Городок небольшой, общество практически закрытое, спрятаться невозможно. Анна Аркадьевна в штыки принимала доносчиков-доброходов. Только их сочувственные взгляды вынудили пойти к маме Алеши. Та еще особа. Ой, спасибо вам! Руки целовать готова, ноги мыть и воду пить! Лешку из больницы забирали, доктор сказал, что вовремя кинулись, спасли. А то бы гной в мозг, и дурак на всю жизнь или помер. Анна Аркадьевна прямо спросила, был ли у нее разговор с классной руководительницей 7-го «А» Валентиной Сергеевной. Был, по душам, как мать с матерью. Мол, Анна Аркадьевна, возможно, не права, что оттирает родную мать, выставляет ее врагом собственному ребенку, и неизвестно, будет ли ему лучше, когда увезут в Москву, в интернат, который, конечно, не детдом, но разве может что-то сравниться с родным домом.

«Увезут, – стучало в голове у Анны Аркадьевны, когда она шла домой. – Увезут, – застряло как на пластинке. – Словно на каторгу. А не в другую жизнь, которой этот несчастный мальчик заслуживает».

То был первый звоночек от Вали. Потом они раздавались с нерегулярной периодичностью. Муж Илья не может слышать ее имени. Если бы они жили в диком обществе, доисторическом или в постапокалиптическом, Илья удавил бы Валю собственными руками и с выражением громадного удовольствия на лице.

– Вы хотите сказать, что я буду как тот Сопля? – спросил Юра.

– Я хочу сказать, что ты опять говоришь мне про то, что я хочу сказать, – досадливо сморщилась Анна Аркадьевна. – В чем тогда смысл нашей беседы?

– Извините!

– Во-первых, я не имею понятия, обладаешь ли ты, обладал – точнее – такими же способностями, как Алеша. Вряд ли. Во-вторых, любознательных и способных детей очень много. Определить, рано определить, кто из них по-настоящему одаренный, необычный, гений, крайне сложно. Нам понадобилось много лет, итоговый документ мы назвали обтекаемо «Рабочая концепция одаренности». И стопроцентной уверенности не будет никогда. Это правильно и справедливо. На ребенке нельзя ставить клеймо. Пусть этим тешутся фантасты с их чудо-тестами на генный статус. Хотя, справедливости ради, надо сказать, что хорошие фантасты в подобной раздаче будущей судьбы видят зло. На ребенке нельзя ставить клеймо! – повторила Анна Аркадьевна.

– А на взрослом человеке? – спросил Юра.

– Иногда приходится.

– Какие пункты в той концепции одаренности?

– Сейчас начну перечислять! – пожала плечами Анна Аркадьевна. – Сведения не секретные. Зайди в Интернет и прочитай. Хочется чего-нибудь попить.

– Принести компот? – вскочил Юра.

– Нет, спасибо! Ваш нарзан вызывает странные желания. Чего-то горького и газированного. Пива! Мне хочется пива, – удивилась сама себе Анна Аркадьевна. – Я же к нему совершенно равнодушна.

– Сгоняю в киоск, тут недалеко. Подождете?

Анна Аркадьевна встала, направилась к калитке:

– Гонять не нужно. Пройдемся на пару. Так можно сказать? У меня швах с русским языком, да и с иностранными тоже. Я могу зазубрить, понять логику, правила. Всю жизнь этим занимаюсь. Но в языках такое количество исключений, что логика чахнет. Филологам нужно иметь слух, как в музыке. Ах, какая это удивительная область – языкознание! А сравнительное языкознание! Песня! Симфония! Всегда смотрела на филологов с завистью. Никому не завидовала, а пред ними преклоняюсь. Хотя, между нами, некоторые из них не помнят даже теоремы Пифагора, а подобные треугольники считают равными. Нам направо, в гору? Очень хорошо. На обратном пути-то вниз.

– Когда я писал сочинения или диктанты, – Юра напомнил, вольно или невольно, что все речи должны крутиться вокруг него, – ошибок не делал.

– Скажи спасибо свои предкам, а твоей заслуги тут нет. Хорошая зрительная память. Ты один раз увидел вывеску, слово «продукты», оно отпечаталось в твоем мозгу, и ты всегда будешь писать правильно. Слов не так много, большинство встречаются, особенно ребенку читающему. У меня ничего не отпечатывалось, я во время диктанта не знала, как правильно «прадукты» или «продукты», «карова» или «корова», в слове «карандаш» пропускала букву и не замечала, для меня «крандаш» это был вполне себе «карандаш». Мне приходилось заучивать. Сколько времени я зубрила то, что другим давалось играючи! Я из тех самых девочек-отличниц.

– Ага, золотой фонд нации.

– Юноша! Десять лет в школе не научили вас тому, что язвить в адрес взрослых вообще, педагогов в частности некрасиво, невоспитанно, неделикатно. Попросту, объясняю для тугодумов, это хамство.

– Извините, конечно! Но… вы правда так считаете?

– Вместе со мной все культурное общество. Кто такой хам, как ты полагаешь?

– Какой-то библейский мужик, который плавал на ковчеге Ноя.

– Странное у вас освещение улиц. На одних есть фонари, на других отсутствуют. Будто раздавали премии. Передовикам производства – светлые улицы. Что-то мне расхотелось пива. Повернем назад? – остановилась Анна Аркадьевна.

Юра правильно истолковал ее нежелание двигаться дальше и вести беседу.

– Снова простите? Я все время перед вами извиняюсь как… как хам… на исправлении. Некрасиво, невоспитанно, неделикатно отталкивать хама, который желает перевоспитаться, – не удержался он от цитирования слов Анны Аркадьевны. – Не обижайтесь, пожалуйста! Осталось совсем немного, метров триста, за тем поворотом киоск. Хам – это человек, который плюет туда, где остальные люди хотят видеть чистоту.

– Верно! – похвалила Анна Аркадьевна и двинулась дальше. – Пренебрегает культурными запретами. Рядом с моим домом сквер: деревья, кустики, дорожки, лавочки. Около каждой лавочки стоит урна, как правило, пустая. Почему после выходных вокруг нее все усеяно окурками, пустыми бутылками, обертками? Разве трудно сделать один шаг, протянуть руку? Мы как-то гуляли с мужем, я рассуждала на тему феномена хамства. Он сказал, что никакого феномена нет, это просто незрелые помидоры. Муж сейчас увлечен дачей и все его сравнения из области сельского хозяйства. Зреют на ветке помидоры, и вдруг один из них, зеленый, почему-то отваливается, падает на землю. Это и есть хам – незрелый плод, который вряд ли покраснеет. Применительно к людям – остановившийся в развитии, в усвоении правил культуры человек. Юра, ты не поверишь! Я подбирала падалицу помидоров и пыталась заставить их созреть дома. Педагог – это диагноз.

– Хам боится только боли, наказания.

– А кто их не боится?

Они подошли к ярко освещенному киоску, стеклянный фасад которого был заклеен выцветшими этикетками продаваемой продукции. Мороженое, печенье, газированная вода, жевательные резинки. Пиво не рекламировалось. Как и сигареты, которые купил мужчина, отошедший от киоска. Общение продавца и покупателей осуществлялось через небольшое окошко. Чтобы заглянуть в него, требовалось согнуться в три погибели. Когда-то, вспомнила Анна Аркадьевна времена своего детства и молодости, такие окошки были везде: на почте, в сберкассе, в регистратуре поликлиники, в кассе по продаже авиа- и железнодорожных билетов. «Словно кто-то мог их ограбить, – подумала она. – Словно стекло с форточкой могло защитить от ограбления. Неужели, чтобы унизить нас, заставить принять просительную позу? Хорошо, что это кончилось. Мы больше не кланяемся тем, кто нас обслуживает и от нас зависит. Мы разогнулись и не заметили. Только в столице разогнулись?»

Юра пошептался с продавцом, повернулся к Анне Аркадьевне, назвал марку светлого пива, спросил, подойдет ли.

– Вполне, – кивнула она.

– Только я деньги забыл взять, – признался Юра.

– У меня тоже нет, – развела руками Анна Аркадьевна. – Да и ладно! Не судьба.

– Нет, погодите!

Он снова склонился к окошку и стал уговаривать продавца. Анна Аркадьевна отрывочно услышала: «Ты что, мне не веришь?.. Ты что, меня не знаешь?.. Я тебе через час с процентами принесу! На сотню больше…» Подошедшие новые покупатели с любопытством посматривали на Анну Аркадьевну. Она закусила губу, чтобы не рассмеяться. Хорошенькая картина. Молодой человек привел тетку, которая годится ему в матери. Тетке захотелось пива, а денег у них нет. Что такого в этой старухе, что на нее позарился парень? Ничего особенного, друзья, кроме вдруг возникшей тяги к легкому алкоголю.

Юра отошел от киоска с двумя банками – пива и колы.

– У нас в семье, – говорила Анна Аркадьевна на обратном пути, – колу называют «черной водой империализма».

– Тогда квас – напиток русской общины, утеха славянофилов.

– Ты интересуешься историей?

– Всем понемногу интересуюсь.

Анна Аркадьевна помнила, что Юра общается с ней, прежде всего, потому, что хочет узнать что-то новое про себя самого. И игнорировать его надежды нечеловеколюбиво. Поэтому когда они вернулись, сели на лавочку, стали потягивать каждый свой напиток, она заговорила о недавней сцене у киоска.

– Ты мог повернуться и уйти, когда выяснилось, что мы не можем расплатиться. Верно, Юра? Но ты стал добиваться, искать способы получить желаемое. По моим наблюдениям, в достижении мелких бытовых целей, а также мелкой мести за нанесенное оскорбление люди делятся на два типа. У меня привычка все и вся классифицировать. Первый тип никогда не уйдет из конторы, куда пришел за справкой, а у них до конца рабочего дня пятнадцать минут, не покорится проводнице поезда, которая не виновата, что двойные билеты, а тут уже сидит пассажир, и не отправится на другое, худшее, место, не промолчит, если в транспорте ему отдавят ногу без извинений. Эти люди переживают приступ немедленной потребности самоутверждения при малейшей угрозе их честолюбию. Второй тип живет под лозунгом «Что поделаешь?». Приду за справкой завтра и снова отстою два часа в очереди, тот человек, действительно первым занял нижнюю полку, а тот, кто отдавил мне ногу и навечно испортил новые туфли, ведь не специально хулиганил.

– К какому типу я отношусь, понятно, – сказал Юра.

– Самое забавное в том, что первый тип – это не обязательно люди, способные ставить перед собой по-настоящему большие цели и достигать их. По мелочам они герои, по кочкам, по кочкам скачут, а на вершины голов не поднимают и не замахиваются. С другой стороны, среди выдающихся людей каждый второй – пугливая, трусливая рохля.

«Я же хотела похвалить его, – упрекнула себя мысленно Анна Аркадьевна, – а вырулила черт знает куда».

На ее игру в классификацию Юра ответил достойно:

– Вы хотели пива. Вы наша гостья. Вот и все.

– Теперь я должна перед тобой извиниться за лукавое мудрствование. Может, нам время засекать? Каждые десять минут один у другого должен просить прощения.

– Следующая моя очередь? – рассмеялся Юра.

Если бы он был лет на тридцать старше, Анне Аркадьевне пришлось бы признать, что она флиртует, кокетничает, а Юра с удовольствием включается в игру. Но подобные подозрения из области фантастики. Связи пожилых женщин с молодыми людьми, как и неразборчивость в связях вообще – это не про Анну Аркадьевну. Она могла смотреть на подобную экзотику с интересом посетителя зоопарка. Она была брезглива, и женская брезгливость для нее равнялась женской чести и достоинству. Недаром ведь говорят, что отсутствие брезгливости – профессиональное требование проституток. «Ты слишком гордая, – когда-то сказала ей Валя Казанцева, – а гордые яблок, самых сладких, ворованных, не пробовали».

Укладываясь спать, лежа на спине, чтобы жирный, «антивозрастной» крем не отдал свою силу наволочке, Анна Аркадьевна думала о своем общении с Юрой. Окажись на его месте Алеша Петелин, было бы о чем говорить? Алеша – это ее грех, преступление, за которое не полагается наказание, трусость, которая в том обществе была нормой поведения.

Юра интересный мальчик. Безусловно, обладает чарующей мужской магией. Не определить точно, откуда она проистекает: из серых глаз, обрамленных длинными черными ресницами, с выражением внимательным и чуть удивленным, словно он впервые встретил такую красивую женщину, он восхищен и плохо прячет свое восхищение; от его улыбки – легко будоражащей полные, почти женской пухлости губы. Кажется, что им, губам, щекотно и хочется до них дотронуться, почувствовать вибрацию. Женщины, старые и молодые, безусловно, к нему липнут. Татьяна Петровна говорила от девок никогда отбоя не было. Потому что зажигались рядом с ним, становились ярче, интереснее, прежде всего, и главное, интересны сами себе, нравились сами себе. Юра вовсе не милый обояшка, с которым приятно поболтать как с подружкой. Нет, внутренний мужской стержень, основа, твердая и отчасти дикая, бесспорно сексуальная, ощущается безошибочно. Как бы в противоречие с сексуальностью, он пробуждает материнский инстинкт. Уж если кого любить, оберегать, то только его. Рождаются ведь такие дьяволята! Ума палата и бездна обаяния.

Вдруг ее Лёня такой же? Она не может объективно, со стороны оценить сына, он для нее навечно ребенок. Илья балует дочь, плавится от ее легкораздаваемой ласки, радуется исполнить любой каприз, а с сыном излишне строг и требователен. Хоть внял просьбам Анны Аркадьевны, не называет Лёню в минуты гнева презрительным Артист!

Их ссоры, придирки отца, ответная агрессия сына бывают отвратительны.

– Я в твои годы уже командовал ротой.

– Кое-кто, папа, в нынешние твои годы дослужился до генерала или маршала.

– Что ты хочешь этим сказать? – кипятился Илья Ильич.

– Ничего личного! – отвечал с ехидной улыбкой Лёня. – Как известно, генералы всегда готовятся к прошлой войне. Поэтому хорошо, что ты не в чинах.

– А ты до седых волос будешь держаться за мамочкину юбку!

– Случайно твое нагретое место не занимаю?

– Немедленно прекратите! – выходила на линую огня Анна Аркадьевна. – Петухи! – Кстати, педагоги дадут фору любым генералам. Чему мы учим детей в школах – это не вчерашний, а позавчерашний день. Масса бесполезных знаний вместо привития важных навыков.

Надо бы найти статью, в которой шла речь про совместную жизнь взрослых детей с родителями. Когда-то встречалась. Матери отлично уживаются с сыновьями, отцы – с дочерями. Мать и дочь способны возненавидеть друг друга, отец и сын – дойти до поножовщины. Там был исторический ракурс про деления крестьянских хозяйств, которые иногда случались после того, как взрослый семейный сын шел с топором на отца. Социологическое исследование, значит, никаких советов и рецептов. Да и какие могут быть рекомендации? Только разъехаться. Из-за Ильи. Она-то прекрасно чувствует себя с детьми, потому что сохраняется материнская бытовая забота – как продление молодости.

4

Через неделю курортная жизнь Анны Аркадьевны приобрела ритм, график, расписание. Она всегда предпочитала четкий распорядок будничных дней и не любила вывихов, отклонений и сюрпризов. Считала, что режим – основа правильного воспитания детей. Хотя признавала, что жизнь по часам, по звонку напоминает пребывание в детдоме, тюрьме или концлагере. Поэтому приклеенное на стенку «Расписание дня» в детской комнате включало в себя перед «Отходом ко сну» «Вспомнить доброе дело, тобой сегодня совершенное», а «Пробуждение» в семь утра имело приписку: «Потянуться хорошенько! Сказать вслух: “Меня ждут великие дела!”» Последняя фраза стала поводом для бесконечного нытья, ерничанья и насмешек.

– Мама, мама! – вопил Лёня. – Меня ждут великие дела, а Люба в ванной засела!

– Мама! – голосила Любаня. – У меня сегодня контрольная по русскому, великие дела, а я не могу найти свою счастливую шариковую ручку! Ее Лёнька спер!

– Так! – нетерпеливо позвякивал ключами от машины в коридоре муж. – Тем, кого ждут великие дела, дается еще две минуты. И я ухожу, шагайте до школы на своих двоих! У меня тоже свои великие дела!

Анна Аркадьевна, любительница порядка и расписаний, носилась по квартире, впихивала в детей и мужа завтрак, искала счастливую ручку, уговаривала мужа: пару секунд, пожалуйста! Она уходила из дома последней, имела право на заслуженную чашку кофе в тишине и спокойствии. Пушкин сказал: «На свете счастья нет, но есть покой и воля». Насчет счастья он погорячился, покой и воля тоже счастье. Фигуры речи – коварные стекляшки, которые прикидываются драгоценными камнями. Однажды, будучи в хорошем настроении, Илья Ильич кивнул в сторону туалета, в котором засела гостившая родственница: «Ты уверена, что великие дела – это не запор?»

Разговаривая по скайпу вечером с мужем, Анна Аркадьевна докладывала ему свое сложившееся курортное расписание. И не подумала о том, что последние пункты могут испортить Илье настроение.

– После ужина я сижу на скамеечке с милым мальчиком Юрой, сыном хозяйки. Мы ведем с ним беседы. Отправляемся на прогулку по пересеченной местности к киоску. Кисловодск славится своими терренкурами, длинными пешеходными тропами, но я не стремлюсь их покорить. Хотя утром иду до санатория пешком, а вечером до киоска. Мы покупаем для меня пиво, представь, я каждый вечер выпиваю банку пива! Юра предпочитает черную воду империализма.

Илья Ильич заревновал. Спросил нарочито просто, как бы между прочим:

– Сколько лет милому мальчику?

«Здравствуйте, грабли!» – мысленно чертыхнулась Анна Аркадьевна.

Семейная жизнь – это склад персональных граблей. Вечного двигателя не существует, а вечные личные грабли, на которые мы обречены наступать, как ни берегись, всегда к услугам, только лоб подставляй.

Ведь она, Анна Аркадьевна, давно поняла, что ревность Ильи – это даже не черта характера, а потребность души. Потребность ревновать всегда найдет объект – коллегу по работе, соседа по даче, артиста на сцене, малолетнего Юру. Исчезни люди, муж стал бы ее ревновать к деревьям, облакам, солнцу.

– Младше наших детей, – ответила Анна Аркадьевна тем тоном, который Илья Ильич был обязан прочитать как недовольство его вопросом. – Очень интересный мальчик. Представь, прочитал все, что нашел в Интернете об одаренных детях, в том числе мои работы. Анализирует, примеряет к себе. Я с любопытством наблюдаю этот процесс. Стараюсь в общении с Юрой найти баланс между занудным менторством и вдохновительным энтузиазмом.

– Стараешься, – повторил Илья.

«Выхватил угодное ему слово, каждое лыко в строку», – подумала Анна Аркадьевна.

– Илюша, я все время думаю, – перевела она разговор на другую тему. – Не слишком ли мы жестоки с Лёней? – Она специально употребила «мы», чтобы сделать общими придирки мужа. – Его судьба, его жизнь, он взрослый человек. Мы ведь не стали бы ставить условия, возводить ограды, заставлять двигаться, как нам кажется, по правильной колее будь это другой взрослый человек. Благими намерениями… а уж у родителей намерения всегда в десятой степени благие.

– Тебя милый мальчик к этим мыслям подвигнул?

– Совершенно верно! – Анна Аркадьевна приблизила лицо к монитору, чтобы муж разглядел ее возмущение.

– Что я такого сказал? Ты не злилась бы, если бы не было повода.

– И теперь у меня есть замечательный повод пожелать тебе доброй ночи!

Она отключилась, не дождавшись ответного прощания. И, кажется, Илья сказал что-то вроде да я шутил!

Может быть, в самом деле дурачился? Потешался над своей ревностью? Былой. Ну, не полный же он кретин, чтобы допустить возможность ее курортного романа с мальчишкой? Однако, если тебе настойчиво твердят несусветное, например, что солнце встает на западе, а через много лет заявляют, что все-таки на востоке, ты не веришь, всю жизнь-то был запад.

Анна Аркадьевна вышла на улицу, чтобы охладиться и успокоиться. Лавочка была занята Юрой и Анжелой. Последние дни девушка не видела своего кавалера и вряд ли могла предположить, что он променял жаркие объятия на беседы с пожилой теткой. Измучалась, наверное, пришла развеять страшные предположения или утвердиться в них. Анна Аркадьевна замерла, боясь быть обнаруженной, прервать милый диалог. Анжела жаловалась Юре на Юру, а он утешал ее безотказным мужским приемом: называл дурочкой и целовал.

Анна Аркадьевна тихо вернулась обратно. Она улыбалась, и настроение ее благодаря подсмотренной сцене вдруг улучшилось. Всюду жизнь.

Весной Илья, наблюдая за всходами семян, радуясь прижившейся бодрой рассаде помидоров, перцев и баклажан – его трудам, которым предшествовало зимнее изучение литературы и общение на сайтах садоводов-огородников, лучился, словно растюхи (так ласково называли в Интернете меленькие побеги) были живыми, вроде умилительных маленьких щенков или котят.

– Всюду жизнь! – говорил Илья. – Анечка, кому из великих принадлежит эта фраза? Кто сказал?

– Насколько мне известно, нарисовал, в смысле написал картину «Всюду жизнь» художник Ярошенко. Заключенные, этапируемые в ссылку или на каторгу, стоят в вагоне у зарешеченного окна, бросают на перрон крошки птицам, наблюдают, как те клюют.

Анна Аркадьевна шла за мужем, инспектирующим свои владения. Он присел у грядки с ранней капустой.

– Если про всюду жизнь никто не сказал о том, что тянется из матери-земли, то считай меня первым. Капуста любит калий, надо удобрить. И не переборщил ли я с золой? Навоз точно не нужен.

Илья поднялся. Он думал про капусту, навоз, калий и золу. Анна Андреевна обняла мужа за талию, прижалась к его груди:

– Как я люблю тебя! Ты у меня созидатель, творец жизни.

– Продолжай любить, – чмокнул он ее в макушку, – даже если мою капусту сожрет тля, крестоцветные клопы или трипсы.

– «Крестоцветные трипсы» звучит как элемент украшения дизайнерской одежды, вроде бисера или, бери выше, страз Сваровски.

Оставаясь равнодушной к огородным утехам, Анна Аркадьевна радовалась, что муж за несколько лет до пенсии нашел себе увлечение. Пусть странное и неожиданное: Илья вырос в городской семье и прежде говорил про комнатные растения, что они похожи на сироток, усыновленных кем придется. Если бы он принялся вырезать лобзиком, чеканить, разводить голубей или писать книгу про Пунические войны, она бы радовалась точно так же. Потому что не хотела, чтобы он ушел в отставку с ощущением, что жизнь кончена, он отодвинут в сторону, выброшен на свалку. И превратился в приклеенного к телевизору брюзжащего ленивца с зудящим честолюбием. Они таких видели немало. Когда мы служили… Не та армия, не та молодежь, не тот хлеб и колбаса. В наше время… Профукают страну… Куда ни ткни пальцем – гниль, что олигарх, что политик…

– Жить рядом с увлеченным человеком, – Анна Аркадьевна поманила мужа пальцем, чтобы склонился, шепнула на ушко: – Эротично!

Илья расхохотался:

– Извини, сейчас не могу! Мне еще клубнику обрабатывать.

– У-у-у! – якобы разочарованно, выпятив нижнюю губу, протянула Анна Аркадьевна. – Тогда я пойду варить щи. Кому клубничка, а кому морковку чистить.

Этот их разговор был игрой, в которой сексуальные намеки были уже фишками на поле, а не порывом, мгновенной реакций, как в молодости. В молодости намеков не требовалось, было бы укромное место и чуток времени. Однако и в подсмеивании над прошлой ненасытностью была прелесть, пусть старческая, но ведь веселая.

Анна Аркадьевна вернулась в свою пристроечку, совершила вечерний туалет, умылась, почистила зубы, нанесла на лицо ночной крем – якобы питательный, отвратительно плотный и не ароматный, он ощущался как жирная противная маска, которую хотелось немедленно стереть. Крем был куплен на фермерской ярмарке, изготовлен каким-то народным целителем (как гласила табличка), который стоял за прилавком и уныло тосковал. Никто не соблазнился ни его снадобьями от разнообразных болезней, ни мылом на травах, ни натуральной косметикой. Анне Аркадьевне стало жаль целителя, у него было убитое лицо пророка, не обретшего паству. Что, если целитель перепутал наклейки, и крем этот для пяток?

Она не спросила мужа о визите в застенки гестапо. У него расшатался зуб-имплант по стоимости, как они называли всякую несусветную дорогую вещь, крыла самолета. И с гарантией на полвека. Хорошенькая гарантия для человека, которому в следующем году исполнится шестьдесят! Можно сказать, абсолютная.

Ее злость на мужа растворилась без следа. Он сейчас лежит в одинокой постели, таращится на потолок и страдает, дурашка. Анна Аркадьевна взяла телефон и отправила мужу SMS: «Хоть ты и тиран, диктатор и воинский начальник, я все равно тебя люблю! Спокойной ночи!»

Благо, мысленно похвалила себя Анна Аркадьевна, она не стала говорить мужу, что сегодня встречалась с Валей Казанцевой. Он решил бы, что Кисловодск – юдоль порока.

Валя звонила трижды. Она узнала, что Анна Аркадьевна в Кисловодске, вот удача, они с Бахой тоже здесь отдыхают. В правительственном санатории.

– Кто такая Баха? – спросила Анна Аркадьевна.

– Кто такой, – рассмеялась Валя, и смех был счастливым. – Бахадур, что в переводе с азербайджанского означает «богатырь, герой». Мой герой, избранник, спутник, бойфренд…

«Любовник», – мысленно подытожила Анна Аркадьевна, от встречи отказалась, сослалась на занятость лечением и необходимостью отдыхать от него. Валя позвонила снова, опять с уговорами.

Не отстанет, поняла Анна Аркадьевна. Если Вале чего-то хочется, она не успокоится, пока не добьется. Пожелала бы луну с неба, пусть ей азербайджанский богатырь достает светило, – и занесла телефон Вали в черный список.

Но на следующий день отменила карательную меру. Чего она боится? Что снова попадет в Валины сети? Так и будет бегать и прятаться, опасаясь не столько Вали, сколько собственной слабости? Это унизительно.

Валя позвонила третий раз, сказала, что послезавтра они уезжают, и Анна Аркадьевна приняла приглашение на обед в ресторане при санатории, который даже Баха, а он та-акой гурман, хвалит.

Санаторий, в котором лечилась Анна Аркадьевна, отличался от санатория для чиновников высокого ранга и просто очень богатых людей, как замызганный старый вокзал от дворца падишаха. В громадном вестибюле всюду мрамор, позолота, цветочные композиции, журчит фонтан, располагают присесть мягкие кожаные диваны, играют витринами бутики, откровенно и гордо пахнет роскошью.

Валя выглядела прекрасно, издалека можно принять за девушку, вблизи прибавишь десяток лет, но никак не дашь Валиных пятидесяти с большим хвостиком биологических. В отличие от Анны Аркадьевны, которая никакими косметическими утехами не тешилась, прикрывалась рассуждениями о достоинстве всего натурального и естественного, Валя на борьбу с морщинами и лишним весом тратила большие деньги: заработанные, подаренные поклонниками, взятые в долг. Но именно Валя когда-то сказала Анне Аркадьевне, что можно хоть всю кожу натянуть и на заднице узлом завязать, хоть с ног до головы исколоться ботоксом, питаться одной травой и не слезать с тренажеров, красит женщину только влюбленность. У нее будет лицо как печеная картошка, кожа на теле висеть растянутым баяном, но если она любима и влюблена, будет красавицей.

Получается замкнутый круг, ответила тогда Анна Аркадьевна. В печеную картошку влюбиться проблематично, значит, надо молодиться, чтобы представлять интерес, самой влюбиться, чтобы быть красивой. По этой теории, длительная, стойкая, духовная любовь-привязанность косметического эффекта не имеет. Требуется постоянно следить за товарным видом и регулярно влюбляться. Все это жутко утомительно. Кроме того, в фанатичной заботе о лице и теле есть нечто вульгарно материальное. Словно они, – лицо и тело, – какой-то посторонний объект, вроде медного самовара, который надо регулярно чистить, полировать, дабы сиял. Или, точнее, – костюм, который требуется постоянно штопать, утюжить и даже перешивать.

– Правильно! – кивнула Валя. – Уважающая себя женщина всегда хорошо, чисто, аккуратно и модно одета. Не будем показывать пальцем на тех, кому повезло с костюмчиком. У тебя прекрасные кожа и волосы, ты не толстеешь, хотя трескаешь пироги за обе щеки. Вот и нечего на нас, бездуховных, кривиться. И никто, добавлю, лучше шибко возвышенных натур не умеет так ловко прятать свою лень за многословными рассуждениями и хлесткими сравнениями.

Ныне Валя была на пике: ухожена и влюблена. Волосы выкрашены полосато: у корней темные, золотистые кончики кудрявятся. Косметики минимум. Этот минимум она наносит по два часа. Одета в кофточку простой вязки, точно подобранного приглушенно-розового цвета, будто намекающего, что высокая грудь под ним так же розова и соблазнительна. Узкие брючки подчеркивали талию, не тонкую, а зрело-женственную, от которой шли нехрупкие округлые бедра. Закачивался нижний этаж узкими щиколотками, погруженными в батильоны на высоких каблуках.

Анна Аркадьевна обнялась и расцеловалась с Валей, которая, отстранившись, сделала шаг назад, покрутилась: смотри, как я хороша.

– Хороша! – согласилась Анна Аркадьевна без зависти, словно хвалила нарядную девочку.

Сама Анна Аркадьевна под утепленной ветровкой имела черные джинсы без декоративных строчек, практически брюки, свободный темно-малиновый джемпер с V-образным вырезом, в котором виднелся белый в едва заметную полоску батник. Джемпер закрывал бедра, спускался почти до коленей. Анна Аркадьевна была ростом чуть выше Вали и нисколько не полнее. Она считала, что в их возрасте обтягивать нехрупкую фигуру так же вульгарно, как ходить в шортах, потряхивая целлюлитом. Судя по тому, как одевались сейчас многие женщины бальзаковского возраста, с Анной Аркадьевной они были не согласны. Вульгарность (по стародавним меркам) и Валя были настолько слиты, что уже превращались в новое состояние, за гранью хорошего (старого) вкуса, в нечто гармоничное, цельное и привлекательное.

Валя бурно радовалась их встрече, изображала девичью восторженность, едва ли не прыгала на месте. Она всегда тонко чувствовала реакцию других людей. Если, конечно, желала чувствовать, и реакция ей льстила. Теперь она уловила распределение ролей: Анна Аркадьевна – старая подруга, она, Валя – шаловливая ветреница. Так обрадовалась, что забыла познакомить со своим любовником.

– Анна Аркадьевна, – первой протянула руку, представилась Анна Аркадьевна.

– Баха.

– Баходур, верно? А ваше отчество, простите?

– Можно просто Баха. Султанович.

– Очень приятно, Баходур Султанович!

– Я тебе говорила, говорила! – веселилась Валя. – Она такая! Необыкновенная! Ах, как я ее обожаю!

Моложавость и красивость влюбленности, вероятно, требовали постоянной подпитки, допинга. Например, в виде радостного возбуждения. Счастья не бывает много, только горя бывает – не расхлебать.

Анна Аркадьевна и Баходур Султанович смотрели на радостно возбужденную Валю с улыбками родителей, чадо которых получило заветный подарок.

Нет, все-таки лишь у Анны Аркадьевны удовольствие чистое, бескорыстное, забытое и любимое. Султанович улыбался как собственник, купивший «мерседес» последней марки или слона в личный зоопарк.

Типичный этот Баходур. Почему-то из восточных принцев, кавказских или среднеазиатских, в молодости стройных красавцев, витязей, коль достигнут они к сорока годам известного статуса, богатства, получаются вот такие пузаны. Лысоватые, раскормленные, с выкатившимися животами, с чванливо значимыми выражениями на лицах. Вероятно, даже определенно, есть и другие фигуры, должны быть, но они Анне Аркадьевне не встречались. Хотя ведь помнит по телевизионным передачам тонкострунного Бюль-Бюль-оглы и златоголосого Магомаева.

Их с Ильей последних лет опыт общения с азербайджанцами и армянами плачевен. Азербайджанцам нельзя сказать доброго слова про армян, армянам про азербайджанцев. Слетают культурные наслоения, вылупляется (у людей умных, образованных, воспитанных) какая-то дикая, сорняковая, безудержная ненависть. Карабах и еще триста тысяч примеров подлости с каждой стороны.

Но нельзя было не пригласить на 55-летний юбилей Ильи Ильича Колю Вартаняна и Рашида Гейдарова. Друзья молодости, вместе служили, ни о какой вражде тогда и речи не шло. Нельзя много пить!

Когда они схлестнулись (два восточных человека, знающих, что праздник портить нельзя!), Илья Ильич вдруг, перебивая, заголосил:

Благодарю тебя

За песенность города

И откровенного и тайного.

Благодарю тебя,

Что всем было холодно,

А ты оттаяла, оттаяла…

У него не было ни слуха, ни вокальных данных, только очень громкий голос.

– Музыка Арно Бабаджаняна, исполнял Муслим Магомаев, – сообщил Илья.

Анне Аркадьевне ничего не оставалось, как подхватить порыв мужа:

– Давайте просто признаем, что нам повезло жить в советский период, когда была какая-никакая дружба народов, общая культура, смешанные браки. Пусть подспудно тлела вековая ненависть, но ей не давали вырваться наружу. Худой мир лучше доброй войны. Мы жили в мире, мы не знали ксенофобии, нам повезло. Предлагаю за это выпить!

Она не собиралась за обедом касаться скользких тем, надеялась, что Баходур Султанович не превратит трапезу в озвучивание саги о своих достижениях и о важных людях, с которыми он на короткой ноге. Получилось даже лучше. От яств ломился стол. Баходур обладал завидным аппетитом, жевал, не чавкая, вовремя вытирал жир с подбородка и помалкивал.

Валя блистала. Остроумно, в лицах, рассказывала о санаторском быте. Как насельники приходят в ресторан на завтрак, все съесть не могут, но понадкусывают, заполняют карточки меню на следующий день с таким усердием, словно составляют список вещей для зимовки в Антарктиде. Потом все идут на процедуры, у каждого в руках листочек – список процедур с указанием времени и кабинета. Графики составляют специально обученные девушки, как бы медсестры, но вместо шприцов и клистеров у них компьютеры. Несмотря на план действий народ постоянно путается, и эти девушки, наряженные в костюмы под медсестер из магазина «для взрослых», покачивая бедрами, расплываясь улыбками, отводят богатеньких буратин на нужный этаж в нужный кабинет. Далее обед, на который насельники приползают полудохлыми после лечения, но у некоторых все-таки находится гонор вытребовать диетсестру или старшую по кухне, чтобы доказывать, что он заказывал рассольник, а не куриную лапшу. Персонал улыбчивый и деликатный, относится к ним с хорошо отрепетированной ласковостью, как к умственно отсталым детям в интернате для состоятельных олигофренов.

После обеда святое время, тихий час, помнишь, его еще называли мертвый час. Все мертво дрыхнут. Потом желающие идут на полдник, на прогулки по персонально-санаторскому терренкуру, он тут фантастический. И главный выход – ужин. Все дамы разнаряженные, намакияженные, от смеси запахов дорогих духов не продохнуть, котлета по-киевски или мясо по-литовски не лезут в горло. Далее культурные программы. В фойе играет симфонический квартет, в актовом зале выступление известного эстрадного певца. Затем кино. Можно пойти на дискотеку – их несколько, молодежные и для тех, кому за сорок. Если хочется почесать нервы и интеллект – игра «Мафия». С Валей и Бахой за столом в ресторане сидели сестры – ветераны санаторного лечения. На ужин являлись все в парче и бархате, каждый день новый костюм, их супруги по линии силовых структур. Пыхтя духами, сетовали, что нынешние дискотеки не то, что танцы прежде. Старые пятидесятилетние перечницы!

«Наши ровесницы», – подумала Анна Аркадьевна. Настоящее красноречие не обходится без гипербол, преувеличения, и Валя, конечно, утрировала, доводила некоторые детали до абсурда.

Баха жевал, поглядывал на Валю с удовольствием хозяина зоопарка, что-то уточнял у официантов, давал распоряжения. Большой человек – он и в ресторане должен держать марку. Спасибо, что не испортил трапезу, что Анна Аркадьевна не показалась ему персоной, достойной внимания и распускания хвоста.

После обеда Баха отправился на тихий час в номер. У нас люкс, конечно, – не забыла уточнить Валя. Они гуляли по санаторскому скверу. Валя обращала внимание на альпийские горки, заросли можжевельников, группки туй и голубых елей, еще каких-то непривычных хвойных растений с большими иголками:

– Версаль отдыхает. Представляешь, какая тут красота, когда цветники благоухают!

Она слегка выдохлась, говорила уже спокойнее, без возбуждения, рассказывала о Бахе, который душка-душка-душка, купил ей двухэтажную квартиру.

– Чем он занимается? – спросила Анна Аркадьевна.

– Да, как все они: чиновник плюс какой-то бизнес.

– Есть семья, дети?

– Уже взрослые.

– А как твои мальчишки?

– У них все нормально.

Вале не хотелось вспоминать о том, что находилось за границами ее нынешнего круга, в котором она счастливая влюбленная, а не мать в возрасте бабушки. Она не желала выпускать из этого круга и Анну Аркадьевну. Прежде подобное пленение у Вали отлично получалось. Анна Аркадьевна как муха погружалась в мед, в жидкий янтарь, источаемый Валей.

Но теперь то ли медоносность уменьшилась, то ли муха заматерела.

Анна Аркадьевна думала о том, что встреча с Валей не была ошибкой, хотя и напоминала какое-то обязательное упражнение, дань традиции, хорошему тону и самоуважению. И еще, почему-то, – чистку зубов. Никто не находит удовольствие в чистке зубов, но все любят свои белоснежные улыбки.

Если Валя и не прочла дословно мысли Анны Аркадьевны, то уловила смену ее настроения и поменяла тактику. Мастер манипуляций потому и мастер, что знает про кнут и пряник, про мытье и катанье. Надежнее всего – ошарашить человека, сказав ему о нем самом что-то беспроигрышно лестное, неожиданное, такое, о чем он и мечтать не мог, выставить оценку, которая ему и не снилась.

– Ты совсем не изменилась, Аня! По-прежнему вызываешь желание нравиться тебе, завоевывать твое расположение, прилипнуть к тебе, стоять на задних лапках, потявкивать, напрашиваться на ласку: «Погладь меня, дай кусочек лакомства! Не прогоняй меня, пожалуйста!» Рядом с тобой всегда хотелось быть лучше, карабкаться на ту нравственную вершину, где ты царствуешь, на Олимп. Понимаешь, что не возьмешь высоту, а все равно ползешь. Сил не хватает, берет отчаяние, падаешь вниз, больно ударяешься. Так больно, что хочется тебе отомстить.

«Хочет залить меня сиропом – подумала Анна Аркадьевна. – Это мы уже проходили. Ее патокой я объелась до отвращения к сладкому вообще».

– Валя, Валя! – попеняла Анна Аркадьевна. – Подобные речи отдают литературщиной, а применительно к нашим отношениям – нафталином. Было очень приятно повидаться тобой, но мне пора.

Анна Аркадьевна достала телефон, чтобы вызвать такси. Валя задержала ее руку.

– Пожалуйста! Побудь со мной еще несколько минут!

Хорошего ловца птиц первый неудачный заброс сети не остановит, он повторит попытку. Да только воробей-то стреляный.

– Ладно! – согласилась Анна Аркадьевна.

Но такси все-таки вызвала, чтобы через полчаса ждало ее у ворот санатория. Им до выхода идти не меньше двадцати минут.

– Я Бахе о тебе рассказывала, – говорила Валя по дороге. – Да и всем всегда о тебе рассказывала.

Медотечение продолжалось.

– Охотно верю. Покувыркалась с любовником в постели, а потом начинаешь вещать про неземные достоинства подруги Ани.

– Злючка! – Валя легко ударила ее по плечу. – Я, правда, рассказывала! Про службу на Севере. Про советских офицеров, которые в основном были деревенщиной, а жены их – пэтэушницами.

– Мы-то с тобой голубых кровей, белая кость.

– Мы были отдушиной друг для друга. Мы дружили, были счастливы нашей дружбой. Неужели ты будешь отрицать? Перечеркнешь нашу молодость?

– Что было, то было, да быльем поросло. Я иногда думаю, вот если бы была возможность переиграть заново, вычеркнуть какие-то эпизоды и по-другому их прожить.

– Я никогда бы не вычеркнула нашу дружбу.

– Я тоже, – со вздохом признала Анна Аркадьевна.

– Анечка!

– Давай без пафоса! Что ты актерствуешь передо мной? Я тебя знаю как облупленную. Тренируй свои чары на ком-то другом.

«Я ведь не хотела с ней ссориться, – мысленно чертыхнулась Анна Аркадьевна. – И заново сдруживаться не хотела. Тогда за каким лешим приехала?»

– Вот ты как, – понурилась Валя. – Жестоко. Когда бьют, всегда больно. Но бывает, что удар за ударом, ты тупеешь, привыкаешь к боли. И вдруг случается, негаданно, что жизнь переворачивается на солнечную сторону, ты счастлива, опьянела от радости, которую тебе подарила судьба, ты беззащитна как младенец. Нельзя бить младенцев.

– Третье действие пьесы? Теперь я злодейка, лупящая малых деток? Некоторые спектакли очень выиграли бы, ограничься драматург одноактным произведением.

Валя остановилась в ста метрах от выхода, закусила губу, откинула голову, как бы борясь со слезами, или без «как бы», по-настоящему.

– Извини, если разочаровала тебя! – сказала Анна Аркадьевна. – Передай своим мальчикам от меня привет! Прощай!

Она подходила к большим закрытым ажурно-чугунным воротам, за которыми стояли несколько автомобилей, один их них, наверное, ее такси, когда услышала за спиной Валины крики:

– Аня! Аня!

Анна Аркадьевна оглянулась. Валя бежала, раскинув руки, нелепо отбрасывая в стороны ноги, не боясь навернуться на высоких каблуках. Публика: охранники, люди, входившие на территорию через калитку, водители за воротами – как раз боялась, что эта плачущая женщина сейчас упадет и переломает ноги. Публика была подготовлена и вознаграждена наблюдением страстной сцены.

– Я люблю тебя! – бросилась на шею Анне Аркадьевне Валя. – Любила и буду любить всегда! Что бы ни случилось! До самой смерти!

Она разжала руки, уронила их обессиленно, шумно всхлипнула, повернулась и побрела обратно. Скорбная обиженная женщина, качающаяся от горя на котурнах.

Большая актриса никому не отдаст выигрышную финальную реплику. Последнее слово – за ветеранами сцены.

5

Десять лет назад по Валиной вине защита кандидатской диссертации Анны Аркадьевны отложилась на год. Нужно было отвезти статью научному руководителю. Человек старой формации, он не признавал компьютеров, дискет, только текст, отпечатанный на машинке. Звонок из больницы застал Анну Аркадьевну у выхода из квартиры: «Вашего сына привезли в хирургическое отделение с подозрением на аппендицит». Не сильно испугавшись, Лёня уже несколько дней говорил про легкие боли в животе, меньше бы зеленых яблок ел, Анна Аркадьевна, вся мыслями еще в рукописи, которую редактировала и перепечатывала всю ночь, испытала досаду. Статью нужно было передать именно сегодня. Она позвонила подруге Вале: «Выручай!» По протекции Анны Аркадьевны Валю взяли на крохотную должность в педагогический вестник в отдел писем. Я твоя должница на всю жизнь – радовалась Валя работе в столице. Не то, чтобы долг платежом красен, но если подруга, которой ты многим обязана, о чем-то просит, то подспудно подозревается, что это будет не простая услуга, а обремененная отдариванием. Валя с готовностью согласилась, подъехала к станции метро, взяла рукопись, заверила, что через два часа она будет у профессора.

Анна Аркадьевна отправилась в больницу… Это оказался очень плохой аппендицит, лопнувший. Лёне стало плохо на уроке физкультуры, когда дети прыгали в высоту. Едва успели довезти до клиники, перитонит. Две недели, очумев от страха, Анна Аркадьевна провела у постели сына. Не существовало ни диссертации, ни статьи, ни мужа, ни дочери, ни мира – только бесконечная молитва о сыне, который застыл на границе жизни и смерти. Когда опасность миновала, Лёню уже выписали из больницы, страх не отступал еще долго, держал Анну Андреевну в тисках, не подпускал хлопоты, заботы внешнего мира с его карьерными устремлениями и честолюбивыми замыслами. Какие все это мелочи и белиберда!

Много позже Анна Аркадьевна слышала от людей, стоявших на краю могилы, переживших рак или инфаркт сердца, что выздоровление похоже на второе рождение в том смысле, что происходит переоценка ценностей – золото тускнет, а обыденное, привычное, заурядное наполняется чудным светом. На смену абстрактному знанию, что в могилу не утащишь чины, звания, дачи, автомобили, ордена и хорошие связи, приходит абсолютное сознание, буквально физическое ощущение – НЕ УТАЩИШЬ! Уйдешь, как явился, голым и одиноким. Поэтому здесь и сейчас, каждый день и каждую минуту, нужно ценить и наслаждаться тем, что по-настоящему дорого, любить без условий, без хитростей, без политики. Наслаждаться каждым вдохом и выдохом. Если смысл жизни в наслаждении, то оно само очень просто.

– Что ж вы, голубушка! – пенял Анне Аркадьевне профессор, когда они встретились через полтора месяца. – Да, я знаю, у вас в семье были проблемы. Но неужели не нашлось доброго человека, который привез бы мне статью вовремя? А следующий сборник мы выпускаем только через год. Конечно, вы можете задепонировать статью, к защите допустят. Но обидно, голубушка! Отличная работа будет погребена в братской могиле. Может, стерпите? Подождете годочек? А пока мы с вами напишем методичку и опубликуем по линии служебной литературы. Вам засчитается, и вместо двух обязательных публикаций будет три! И все толковые!

– Подожду, – легко согласилась Анна Аркадьевна.

Два месяца назад подобная отсрочка привела бы ее в отчаяние.

Суетный мир уже начал вползать в ее сознание. Тебя могут посетить великие откровения, но жить-то предстоит в заданных условиях, с обычными людьми, без откровений. Или отправляйся в скит, в монастырь, в секту.

В скит Анна Аркадьевна не хотела и принялась убеждать профессора, что их методичка должна дойти до школьных учителей, а не осесть на пыльных полках Обл- и ГорОНО. Значит, должен быть большой тираж и распоряжение министерства. И хорошо бы получить отзывы педагогов, чтобы они чувствовали себя вовлеченными, чтобы они писали и говорили про одаренных детей. Ведь учитель в провинциальной школе варится как мясо в бульоне. Варится и варится, пока вся вода не выкипит.

– Голубушка! – Профессор простецки почесал затылок. – Вы меня втягиваете в авантюру. Представляете, сколько кабинетов мне придется посетить и сколько пламенных речей оттарабанить?

– Но ведь ради будущего Отчизны будете стараться, а не о персональной даче для себя хлопотать.

– Дача у нас уже есть. Чтоб она сгорела! Тьфу-тьфу! Жена из-за этой дачи мне все мозги проела. Не башка, а червивое яблоко.

– Но семечки яблочка не пострадали?

– Ах, лукавая девица! – погрозил профессор пальцем. – Ладно. Попробуем.

– И хорошо бы разбавить научный стиль конкретными примерами. История ребенка, обязательно учитель, который заметил его одаренность, помог развиться…

– Тебе палец в рот не клади! Иди, иди, а то договоришься, у меня последние волосенки с черепа сползут.

Он впервые назвал ее на «ты» и в дальнейшем так обращался. Большая честь. Многие завидовали. Когда умер, она не сумела ни на кладбище, ни на поминках сказать красивой речи, хотя от нее, последовательницы, любимой ученицы, ждали.

– Он очень много не успел! – только и смогла выдавить.

«Добрый человек», на отсутствие которого пенял профессор, она же близкая и любимая подруга Валя, сидела на кухне Павловых и каялась. Не сумела в тот день отвезти статью, под дождь попала, рукопись намокла, испортилась. На следующий день искала машинистку, которая бы срочно перепечатала, за двойную цену, а денег не было, помчалась занимать… Словом, цепь ужасных, ужасных несчастий! Потом просто испугалась, затаилась. Она виновата, виновата, ужасно, непростительно виновата…

Анна Аркадьевна давно простила Валю. Женщины, чья философия материалистичнее, чем у Маркса, Энгельса и Ленина вместе взятых, порой не в силах избавиться от суеверного благодарения судьбы. Лёня остался жив. За это надо заплатить, что-то отдать, чем-то пожертвовать. Статья, отложенная диссертация – это малая, ничтожная плата. Как в сказке: не пожалей для нищего грязного бродяги краюшки хлеба и будет тебе счастье, потому что нищий на самом деле волшебник-проверяльщик.

– Пятнадцатого мая, когда наш сын попал в больницу, – проговорил Илья хрипло, – в Москве дождя не было.

Анна Аркадьевна посмотрела на мужа и обомлела. На его лице, бледном до зелени, была ярость невиданной прежде силы. Илья дышал мелко, ноздри покраснели и закаменели, глаза полуприкрылись веками, точно он не в силах смотреть на происходящее. Он сейчас убьет Валю! Схватит бутылку вина, которую она принесла для примирения, не открытую, не хватало еще чокаться с этой гадиной, и треснет Валю по голове…

Стараясь не шуметь, Анна Аркадьевна медленно встала, плавно протянула руку, взявшись за горлышко, убрала бутылку, спиной загородила вешалку для поварешек, лопаток, которые, конечно, не опасны, но висит молоток для мяса. С одного конца пузырчатый отбивальщик мяса, с другой – настоящий острый топорик. Сейчас Илья его схватит, треснет Валю по башке…

– Илья, успокойся, родной, – говорила она. Не понимала, что говорила, только знала, женским чутьем чуяла, что ему надо слышать ее голос. – Стоит ли? Мы перестрадали, пережили, мы вместе. Лёня здоров, а Любаня бесится, ей столько внимания не оказывали. Я услышала, как она брату говорит: «Сломаю что-нибудь, например, ногу, они вокруг меня тоже станут бегать».

Только бы Валя не пикнула!

Анна Аркадьевна покосилась на нее. Хорошо сидит, испуганно. Вжалась в стенку, руками горло защищает. Боится, что Илья ее задушит? Таращится на руки Ильи, которые он положил на стол. Несколько раз широко раздвинул пальцы и собрал в кулак, в такт, шумно, вздыхал и выдыхал.

Анне Аркадьевне все-таки кажется, что он скорее проломит ей голову, чем задушит. Самое время анализировать способ убийства!

– Илюша! – продолжала она ласково, с бабьими подвываниями. – Подумай о нас! Как мы без тебя? Мы никто без тебя. Сколько на свете подлых тварей, всех не перерубишь. Они ведь как мыши, тоже жить хотят и творят свое мышиное злодейство…

Илья поднял глаза и посмотрел на Валю. В кино не редкость, а в жизни не часто увидишь мужчину, которому отчаянно хочется кого-то стукнуть топором по черепу, задушить, порубить на кусочки. На экране герой в ярости – просто эпизод, игра, кадр, за которым последует много других, в общем-то, предсказуемых. В жизни совсем не так. Остановившееся мгновение, замерший маятник. Ты чувствуешь внутреннюю борьбу мужчины, с которого слетел налет цивилизованности, слышишь его невысказанные грубые проклятия. Тебе страшно, ты не знаешь, что случится дальше, и тебе жутко интересно, чем все закончится. И ты даже испытываешь восхищение этим дикарем, способным на преступление ради защиты родной стаи.

Так и не проронив ни слова, Илья встал, протянул руку, взял Валину бутылку. Анна Аркадьевна, заскулив, бросилась защищать подругу, закрывать ее своим телом, не удержалась на ногах и плюхнулась Вале на колени.

– Не-ет! Не-ет! – блеяла Анна Аркадьевна.

И ей было уже совсем не интересно, чем все кончится, только бы скорее и благополучно кончилось.

Илья поднял бутылку и покачал ее, как кеглю, будто прицеливаясь.

– Мамочка, родненькая! Господи, спаси! – бормотала Валя за спиной Анны Аркадьевны.

Ей показалось, что в глазах Ильи мелькнуло хулиганское злорадство, которое бывает у мальчишек, которые пугают девчонок, а те верещат как резаные.

Илья с размаху бросил бутылку на кафельный пол. Женщины подавились ойком, им почудилось, что бутылка взорвалась как граната.

Илья направился к двери, распахнул ее ударом ноги.

В кухонной двери была стеклянная вставка. Ее, как только въехали, отдали детям для творчества. Дети тут же перессорились. Потом все-таки нашли компромисс. Подсказанное мамой диагональное решение: правый верхний, если смотреть с кухни, треугольник Лёнин, нижний левый – Любанин (она ведь была еще очень мала ростом). В итоге сверху у них господствовали черные и ультрамариновые тона, какая-то металлика, рожи, гитары, черепа. Внизу розовая благодать: принцессы в кринолинах, бабочки, цветочки, орнамент по контуру.

Со временем дети сами потешались над своими тогдашними пристрастиями и над гостями, которые впервые приходили в дом и пытались расшифровать смысл странного художества. Анна Аркадьевна предлагала смыть «мозаику». Дети пожимали плечами. Им было «фиолетово». Что в переводе на русский язык означало – «как пожелаете, нам безразлично». Илья противился: пусть каждый день видят, как у них мозги перезагружаются.

И вот теперь он захлопнул дверь с такой силой, что стеклянная вставка треснула и посыпалась на пол.

«Интеллигентные люди, – подумала Анна Аркадьевна. – Культурная порядочная семья. Господи! Пронесло!»

Валя завозилась, высвобождаясь. Она пришла в себя быстрее. Наверное, сказался опыт, ее первый муж был скор на расправу. Валя что-то говорила, суетилась, собирала осколки, резалась, то ли нечаянно, то ли нарочно.

Анна Аркадьевна, поморгав, помотав головой, наконец, сфокусировала взгляд на подруге: на красном месиве из вина, стекла и Валиной крови.

Потом пришлось промывать и обрабатывать Валины раны, бинтовать. Пострадав, пролив кровь, Валя словно понесла наказание. Совершила плохой поступок и расплатилась за него. Как Анна Аркадьевна расплатилась за жизнь сына. Разного масштаба события, конечно.

Валя, когда Анна Аркадьевна провожала ее до двери из квартиры, чувствовала себя реабилитированной, то есть имеющей полное право начинать с чистого листа.

– Ты меня назвала подлой тварью и мышью? – с упреком спросила Валя.

– Тебе послышалось. Я назвала тебя хрустально честной женщиной, настоящей подругой, на которую всегда можно положиться. Бывай здорова! – Анна Аркадьевна закрыла перед ее носом дверь.

Надо было идти успокаивать Илью. Как можно успокоить мужчину, которому не дали убить врага? Предоставить другого врага на расправу. Где Анна Аркадьевна его возьмет? И добрые, умные, сто раз ласковые разговоры-убеждения тут вряд ли помогут.

Она принялась собирать по дому подушки: диванные, с детских постелей, с антресолей – запасные, для ночующих гостей. Приносила и складировала на кровать в спальне, где Илья лежал в позе покойника.

– Что ты делаешь? – не выдержал и спросил он, когда жена принялась строить из подушек пирамиду.

– Антистрессовый тренажер. Я читала: у западных психоаналитиков есть такие куклы, вроде боксерских груш. Приходит пациент, весь на взводе. Кто вас раздражает? Мистер Смит, ваш начальник? Представьте себе, что эта груша и есть мистер Смит. Вмажьте ему хорошенько. Теща вам кровь пьет? Вот же она! Забудьте, что вы мужчина, а она пожилая женщина, по мордасям ей, по мордасям! Они и колотят, сто долларов за десять минут. У тебя, конечно, таких денег нет. Но и Валя столько не стоит.

– Иди сюда! – рассмеявшись, поманил ее пальцем муж.

– Зачем? А! Тоже метод, – Анна Аркадьевна стала расстегивать пуговицы на блузке, – не научный, естественно.

Анна Аркадьевна никогда не загибала пальцы, подсчитывая, сколько подлостей, мелких и крупных, ей досталось от Вали. Каждое зловредство можно объяснить простой человеческой слабостью: забыла, не подумала, ляпнула сгоряча. В переводе на реалии стародавней крестьянской жизни, Валя, поди, не увела со двора корову и не отравила колодец. Кроме того, прощать кающуюся грешницу приятно, а дружба такой же добровольный плен, как и любовь. Если тебе нравится в плену, закрываешь глаза на любые козни тюремщика.

Илья говорил про Валю: «У этой кокотки для каждого припасен камень за пазухой». Выйдя из тюрьмы Валиного очарования, Анна Аркадьевна время от времени предавалась тому, что мысленно ворошила груду камней, вываленных подругой ей под ноги. Среди булыжников разной величины был один камешек, пустяшный и серенький, не приметный и скромный, для Анны Аркадьевны драгоценный. Видеть его на свалке было больно, и простить Вале то, что он на свалке, невозможно.

6

Они часто говорили о превратностях любви. Превратности были у Вали, а у Анна Аркадьевны муж Илья, безупречный как статуя командора. Анна Аркадьевна даже с Валей в задушевных беседах не могла обсуждать мужа. Это было какое-то внутреннее табу, нарушение которого означало предательство. Единственное исключение, когда в молодости поделилась с Валей своими «открытиями» – Илья примитивен и состоит как детская пирамида из кубиков. Анна Аркадьевна тогда была глупа, незрела и сама-то состояла из бродильных компонентов. Спасибо, что, вызрев, они не превратились в сивуху.

И все-таки она завидовала подруге. Не смене партнеров, а богатству и разнообразию игры чувств. Из зависти, вероятно, и рассказала Вале о давнем-давнем случае.

Нужно было возвращаться с каникул в Москву, а билетов не достать. Родителям удалось договориться, что Анне забронируют билет на самолет в соседнем областном городе. Ее пристроили в экскурсионный автобус, отправляющийся в ночь. Работники горно-обогатительного комбината, нарядные, праздничные, веселые, только автобус тронулся, крепко выпили, закусили, хором попели и завалились спать. Аня, как ни уговаривали, отказывалась от выпивки, малосольных огурчиков, яиц вкрутую, картошечки с укропчиком, котлет и жареной курицы. Чтобы не обижать людей, полакомилась домашними пирожками. Экскурсовод, дядечка с лицом спившегося школьного учителя, напротив, активно включился в пикник на колесах и быстро наклюкался. Его уложили на заднее сиденье, напоминавшее узкий диван, Ане в начале пути принадлежавшее. Ей пришлось переместиться в кресло экскурсовода рядом с водителем.

Водителя звали Игорь. Он постоянно курил, нервничал. Объяснил: жена должна сегодня-завтра родить, а его в этот рейс на подмену запихнули.

Ехать предстояло триста пятьдесят километров, через редкие, скудно освещенные населенные пункты, большей частью – по темной дороге, в которой фары «Икаруса» пробивали короткий туннель света. Стенами туннеля был дремучий лес. Ане вдруг представилось, что они на космическом корабле, в рубке с большим обзором (у «Икаруса» окна во всю кабину), летят в космосе. Основной экипаж и пассажиры спят, а они за штурвалом, на вахте. То есть Игорь за штурвалом, и если в него попадет астероид, то Аня не сможет перехватить управление. Потому что она на этом корабле – заяц, блатной аферист с поддельными документами.

Она рассказывала все это Игорю, потому что ее захватила романтика ночного движения и потому, что хотелось отвлечь его от горестных мыслей.

– Необходимо продумать план действий на случай астероидного дождя или атаки злых инопланетян, – говорила Аня. – Скажем, вы ранены. Но не смертельно! В последнюю секунду, прежде чем сползти на пол… Там достаточно места? Вы мне командуете: «Дергай!» В космическом корабле, он же наш «Икарус», есть штука вроде «стоп-крана» в поезде? Ручной тормоз – вот! – я вспомнила, как называется. Покажите, где находится, я буду постоянно держать на нем руки.

– Если вы за него дернете во время движения, то мы будем долго кувыркаться по обочине, – рассмеялся Игорь.

– Какой ужас! Что произойдет с горнообогатителями? Они уже ничего не смогут обогащать!

– Это точно! Вам мешает дым? Много курю? Открыть окно пошире?

– Если вас не продует. Экипаж обязан беречь капитана.

Им было легко и весело говорить, точно давним знакомым. Нет, случайно встретившимися людьми, которые вдруг обнаружили, что обладают приемо-передающими устройствами одной уникальной, больше нигде не встречающейся модели. Не заметили, как перешли на «ты». Армейские байки Игоря, он два года назад вернулся из армии, студенческие истории Ани, рассказы про чванливых москвичей. Но среди них есть, конечно, есть! Потрясающие ребята! Игорь больше не вспоминал про жену, а у Ани через слово не мелькал Илья. Она, собственно, все рассказала. Илья служит на Севере, он уже познакомился с ее родителями, они поженятся, когда она институт окончит, через год. Она не видела его мамы и страшно ее боится. Потому что Илья очень любит маму! Как везет тем, кто выходит замуж за сирот!

Игорь часто поворачивал голову, пытаясь рассмотреть ее. Аня сидела в тени и ему приходилось довольствоваться только силуэтом. Ее позиция была выгоднее, хотя в свете приборной доски лучше всего были видны только руки. Большие сильные мужские руки на громадном, размером с обод бочки, руле-баранке. Когда тебя везут такие руки, то уже не важно, куда везут. Так можно ехать вечно.

– Ты не голоден? – спросила Аня, чтобы отвлечься от странных мыслей.

– Как волк. Поужинать не успел.

– У пассажиров прорва еды. Пойду пошарю по салону, то есть по отсекам корабля. Пирожки с картошкой и зеленым луком – просто мечта.

– Народу вот-вот потребуется санитарная остановка.

Точно подслушав Игоря, пассажиры зашевелились. Экскурсовод, падая в проходе из стороны в сторону на спящих и пробуждающихся, извиняясь и что-то бормоча, пробрался к ним.

– Камдир! – икнул экскурсовод. – Трмзи! Девчки направ, малчки налев. Или наброт.

– Как скажешь, начальник. Но через пару километров будет освещенный участок.

– Не выдржат! Уже былво. Блыволо. Бы-ва-ло. Трмзи!

Игорь плавно затормозил, остановил автобус, открыл двери, нетрезвые горнообогатители потянулись наружу. Игорь и Аня тоже вышли, прогулялись. Когда автобус тронулся, самые стойкие экскурсанты под тост: «Терять градус нельзя!» – еще выпили. Аня у них попросила еды для Игоря.

Он жевал и вел автобус, Аня канючила:

– Дай порулить хоть одной рукой!

– Зайцам не положено.

– Нас, ушастых, можно научить симфонию Моцарта на барабане отстукивать!

– Сравнила Моцарта с «Икарусом».

К ним подошла женщина:

– Простите, но технолога Конякина нет! Он недавно развелся.

– И что? – не понял Игорь. – Повесился?

– Нет, если бы он ехал с женой, она бы заметила его отсутствие. Виктор Семенович Конякин – замечательный человек.

– Вы думаете, мы его забыли на стоянке? – догадалась Аня.

– Не исключаю такой возможности.

– Черт! – выругался Игорь. Остановил автобус и включил освещение в салоне.

Ни остановка, ни свет не пробудили пассажиров. Они живописно дрыхли: склонившись к окну или прикорнув на плече соседа, широко раскрыв рот или клюкнув головой в колени – точно отравленные газом.

Аня прошла в конец салона и принялась расталкивать экскурсовода.

– Сколько у вас было людей? Очнитесь! У вас есть список?

Добилась только того, что сон экскурсовода получил какое-то новое направление. Вероятно, он с кем-то ссорился. Не открывая глаз, кривился презрительно:

– Тупая баба! Отстань! На свои пью! – И перевернулся на другой бок.

В динамиках послышался шум, потом голос Игоря:

– Народ! Просыпайтесь!

На передней панели есть микрофон для экскурсовода, вспомнила Аня. Призывы Игоря пробудили только несколько женщин, мотавших головами, ничего не соображающих. «Глубок и крепок алкогольный сон, – подумала Аня. – В Троянского коня не обязательно набивать солдат. Можно просто замаскировать под него цистерну со спиртом». Игорь что-то подкрутил, и динамики отозвались громким противным писком. У Ани чуть не лопнули перепонки, зато пассажиры очухались.

Она вернулась на место, забрала у Игоря микрофон.

– Товарищи горнообогатители! Прошу внимания! Необходимо убедиться в наличии всех пассажиров в целом. И в частности, в отсутствии технолога Козякина.

– Конякина, – поправили ее с мест.

Хороший признак: народ включился, стал соображать. Женщины обыскали экскурсовода и принесли список. Аня устроила перекличку. Присутствовали все, кроме Конякина.

Игорь медленно, по метру, разворачивал автобус. Дорога была узкой, а «Икарус» длинным, по обеим сторонам шоссе – глубокие кюветы.

«Если мы скатимся, – неожиданно подумала Аня, – то застрянем надолго». И поймала себя на том, что перспектива опоздать на самолет, включиться в новую нервотрепку с билетами ее не пугает, потому что, глупость, несуразица, конечно, дает возможность дольше побыть с Игорем.

Обратно они ехали очень медленно. По словам Игоря, человек их заметит издалека и помчится навстречу, им же в свете фар, заметить его трудно, легко наехать. «И опять задержимся», – подумала Аня, обругав себя за возмутительные, бесчестные желания.

Они действительно увидели Конякина только метрах в десяти, бегущего, размахивающего руками. Трезвый, испуганный, тяжело дышащий, он ввалился в автобус и в первые минуты ничего не мог сказать в ответ на извинения и оправдывая товарищей: Как же ты? Прости, друг!..

Потом просипел:

– Водки!

Чем вызвал бурное одобрение пассажиров, которые разделили с ним радость возвращения.

– Сколько же они пьют! – ужаснулась Аня, когда Игорь так же осторожно развернулся и покатил вперед.

– Русский народ, – пожал он плечами.

– Не слышу осуждения. Ты словно гордишься тем, что русский народ много пьет.

– Я и горжусь. Мы ведь и работать умеем.

Потом они много смеялись, вспоминая недавнее происшествие.

– Технолога нет, и он недавно развелся. Где логика? А ты говоришь, повесился. Я думаю, почему так сложно: отстать от автобуса и вешаться в темном лесу, – хохотала Аня.

– Там же ничего не видно, куда веревку накинуть? А ты в микрофон строго: «Товарищи горнообогатители! Надо убедиться в наличии Козякина». А он Конякин!

То, что Аня перепутала фамилию, показалось отчаянно смешным.

Они ехали на восток и увидели восход. Сначала темень посерела, лес и поля были как старые фото, которые прежде подделывали под цветные, но краски от времени выгорели, только зеленая осталась. Потом старое фото превратилось в современное кино, долгий проезд камеры к горизонту, на котором заиграли желтые, нежно-фиолетовые, малиновые полосы, растущие и угасающие, поглощающие друг друга. Наконец, показался полукруг солнца, быстро увеличивающийся, нестерпимо оранжевый. И вот оно все выплыло – очень большое, гигантский яркий диск. Словно показало свои истинные размеры, дало полюбоваться, чтобы потом, укатив высоко на небосвод, уменьшиться и уже не позволять на себя пялиться.

– Это повторяется каждый день миллионы лет. И никогда не повторятся, – завороженно произнесла Аня.

– За что и люблю ночные рейсы, – сказал Игорь.

Он привез ее в аэропорт, отклонившись от маршрута – договоренность была, что высадит в центре города.

Экскурсовод, помятый, но профессионально бодрый, проспавший ночное приключение, вещал в микрофон: Мы с вами въехали в город боевой и трудовой славы… Площадь города составляет… Население составляет… В данный момент мы находимся у аэропорта, построенного по проекту архитектора…

Игорь и Аня стояли около автобуса и слышали обрывки фраз.

– Счастливо тебе, Игорь!

– Тебе тоже счастливо!

– Всего хорошего!

– И тебе.

– Я пошла.

– Иди. Помочь сумку донести?

– Спасибо, не нужно, она не тяжелая. Пока?

– Пока!

Конец истории. Они никогда больше не встречались.

Анна Аркадьевна не помнила, из-за чего вспыхнула та ссора с мужем. Что-то мелочное, бытовое, накопившаяся усталость, раздражение взаимным непониманием, нежеланием идти на уступки. Однако реплика Ильи прозвучала как залп тайного оружия, давно заготовленного, которое очень хочется пустить в ход, уж сил нет терпеть, как хочется.

– Конечно, ведь в твоей жизни был водитель автобуса!

Точное попадание в цель. Она не ожидала, растерялась и дернулась как от пощечины. Если бы была готова, то сумела бы совладать с лицом, изобразить непонимание, отмахнуться, перевести в шутку. Она увидела, что меткий выстрел нанес Илье не меньший урон. Он потирал шею, словно у него в горле застрял твердый кусок.

– Тебе Валя рассказала?

– Не важно, – дерганье кадыка.

– Нет, важно! Мы должны поговорить об этом.

– Не должны.

Илья встал, отправился в комнату, сел в кресло перед телевизором. Анна Аркадьевна чувствовала себя как человек, которого обвинили в воровстве. Ему обидно, хочется плакать, а нужно выворачивать пустые карманы.

Она зашла в комнату, встала перед телевизором:

– Илья! Я прошу тебя! Давай поговорим!

– Извини! Не расположен. – Он сделал звук громче и помахал ей рукой: отойди, не закрывай экран.

– Ну, и… ну, и…

Не сумев произнести проклятия, послать его, выскочила в коридор. Заметалась. Надо уйти! Куда угодно уйти. Отсюда, от него, от мыслей, от боли и обиды. Схватила с вешалки пальто, но сменить обувь не догадалась.

Она сидела в ночи на детской площадке. Комнатные тапки промокли и выглядели отвратительно. Вся ее жизнь отвратительна! Ноги замерзли. Что там ноги! Сердце стыло.

Она отлично представила, как Валя доносит до Ильи компромат.

Илья только очень короткий период, первого знакомства-приятельства, хорошо относился к Вале. Потом он ревновал, считая, что время, проведенное женой с подругой, украдено у него. Потом Валя представила одно за другим доказательства своей непорядочности. И уже дружба с ней превратилась в какое-то извращение Анны. Валя, в свою очередь, – в рассадник извращений. Отношение Ильи, его призрение и отвращение, которые с каждым годом крепли и стали уж совсем не прикрыты, Валю, конечно, расстраивали и обижали.

Желая доказать, что не только она тут черненькая, а некоторые беленькие тоже не без пятен, Валя сказала что-нибудь вроде:

– У твоей идеальной жены, тогда еще невесты, был водитель автобуса. Господи, да покопай, и у самой святой из святых какой-нибудь водитель автобуса да отыщется.

Между «сделай, пожалуйста» и «не делай, пожалуйста» лежит трещина, огромная как пропасть в горах. Если вас просил о чем-то начальник, а вы не успели, если вы требуете, чтобы дети убрали в комнате, а они и в ус не дуют, если велели мужу купить по дороге хлеб и молоко, а он забыл зайти в магазин – это простительное и типичное несделание. Но если вы особо подчеркиваете: не трогай, не мешай, не говори, не выдавай никому мою тайну, а человек трогает, мешает, говорит, выдает, то это – предательство.

Рассказав Вале о ночной поездке с Игорем, Анна Аркадьевна смущенно предупредила подругу:

– Я тебе выдала свой маленький, смешной, пустяшный девичий секретик. Помнишь, как мы, девчонками, зарывали секретики? У нас с Игорем ничего не было, быть не могло. И в то же время было. Искра пробежала – фу, как трафаретно и пошло. Но что-то бегало от меня к нему, от него ко мне. Иногда я фантазирую. Вдруг бы мы, поддавшись чувству, сошлись? Но зачем мне нужен водитель автобуса? И зачем ему нужна жена, у которой тараканов в голове больше, чем волос на черепе? А он, скажем, какой-то гений-кулибин и собирает велосипеды на реактивном ходу, и я им страшно горжусь? Или мы создали школу, поселок в тайге, я детей наукам обучаю, а Игорь трудовому мастерству? Бред, но такой приятный и милый. Наверное, мне дорого воспоминание об Игоре, потому что вспоминать-то и нечего. Я когда-то, лет в шесть, мечтала о кукле. Ее продавали в нашем универмаге. На ценнике было написано: «Настя. 7 руб. 28 коп.». Папа обещал купить с зарплаты, в счет дня рождения. Он получил деньги, мы пришли в магазин, а Насти не было, продали. Я ревела два дня. Папа не выдержал и купил дорогущую, помнишь, были такие, немецкие, до онемения прекрасные куклы? Но это была не Настя! Если бы мне, до того, как я зациклилась на Насте, представили выбор: златокудрое немецкое чудо или Настя с жидким одуванчиком химически-желтых волос – я бы, конечно, выбрала заграничный вариант. Получив вариант без ожидания, без нетерпения, без мечты, я не очень радовалась, а Настя так и осталась в моей душе какой-то звездочкой – не достигнутым счастьем. Папа предложил назвать куклу на германский манер – Гретхен. Девчонки завидовали, что у меня есть Гретхен.

С интересом выслушав Анну Аркадьевну, Валя заметила:

– Это напоминает синдром Наташи Ростовой. Долгая разлука влюбленных – очень серьезное испытание. Болконский преступно бросил невесту, не на войну же отправился, а на воды в Италию. Наташа очень любила Болконского. Но еще больше ей хотелось просто любить. Здесь и сейчас. Поэтому Курагин совратил ее легко, играючи.

– Синдром Наташи Ростовой? Никогда не слышала такой термин.

– Я его только что выдумала.

– Валя, ты неподражаема! В отличие от Наташи Ростовой, для которой случай с Курагиным стал болью, грехом, позором, Игорь остался в моей памяти как милый, волнующий, трогательный эпизод.

– Ты не видишь ханжества в том, что мечта о грехе считается приятным воспоминанием, а сам физический грех – преступлением? – спросила Валя.

– Абсолютно не вижу! Между соблазном, мыслями о грехе, как и о предательстве, и конкретными поступками лежит пропасть.

– Тогда почему эпизод, как ты выражаешься, с Игорем ты считаешь секретным? Погоди, – остановила Валя Анну Аркадьевну, – я сама догадаюсь. Когда праведникам нечего предъявить из фактов, люди начинают копаться в их тайных, пусть и прошлых, греховных желаниях.

Так умно и трезво рассуждая, Валя все-таки сделала больно и подруге, и ее мужу.

Илья подошел с скамейке, на которой сидела Анна Аркадьевна, с ее сапожками в руках. Присел, переобул.

– Хватит дуться, Анюта! Пошли домой!

Она поплотнее закуталась в пальто.

– Ладно, – опустился на скамейку Илья. – Рассказывай, если тебе так хочется, если тебе так надо.

– Совершенно не хочется. И надо не мне, а тебе. Водитель автобуса, который вез меня в аэропорт. Он за рулем, я рядом. Разговаривали. И все! Я могла бы поклясться всем самым дорогим, что ничего не было. Но я не стану этого делать. Потому что мне унизительно клясться о ничего, а тебе выслушивать подобные клятвы. Вале эту историю я представила в романтическом стиле. Хотелось похвастаться. Барон Мюнхгаузен во мне долго умирал, умирал, пока не сдох. Мне нечем хвастаться в своей женской жизни!

– А я?

– А ты выше всякой похвальбы. Хоть и дурак.

– С кем поведешься, то есть на ком женишься. Пойдем домой?

7

Каждый вечер Юра ждал Анну Аркадьевну на лавочке. Иногда она приглашала Татьяну Петровну:

– Помогу вам помыть посуду и скоротаем вечерок вместе.

– Ой, ну что вы! Ой, зачем, я сама!

Анна Аркадьевна становилась к раковине и намыливала тарелки.

– Мне приятно общаться с вашим сыном, Татьяна Петровна, потому что мои дети уже давно не задают нам вопросов. Шибко грамотные!

– Так ведь столичные. А Юрчик-то…

– Ум и сумма знаний не одно и то же. По природным задаткам, – «не развитым» проглотила Анна Аркадьевна, – Юра моих оболтусов превосходит.

– Спасибо!

– За что?

– Что вы с Юрчиком разговариваете. Он стал другой, задумчивый, к Анжелке не бегает. Может, она и отсохнет?

– Тут мы с вами, боюсь, ни в одну, ни в другую сторону качнуть ситуацию не в силах.

Татьяна Петровна не участвовала в их беседах, понимала немного, точнее, не поспевала за ходом мысли, за логикой диалога. Но ей было приятно слышать голос сына, который почти на равных говорит с такой умной женщиной, приятно хоть на краешек заступить, со стороны взглянуть на сына – не домашнего, серьезного, превосходящего столичных зазнаек. Ее удовольствию Анна Аркадьевна могла только завидовать.

Интерес Юры к Анне Аркадьевне не имел ничего общего с интересом к ней как к личности. Людей, подобных Юре, а среди одаренных детей и потом одаренных взрослых таких, увы, большинство. Собеседник привлекает их не как человек с его тревогами, заботами, духовными опытом и открытиями, а лишь в качестве носителя знаний. Если нужных знаний не имеется, то общение отметается. Поэтому они не умеют дружить, просто, искренне, бескорыстно, как дружат со школьными друзьями. Им скучно с теми, с кем не поговоришь на умные темы и надо опускать планку до перемалывания воспоминаний и анекдотов.

Мальчик Юра не сомневался в своей исключительности и хотел понять, когда и на каком этапе он допустил ошибку. Анне Аркадьевне не хотелось клеймить педагогов и уж совсем недопустимо было порицать родителей Юры. Но ребенок, младшеклассник, а именно тогда у Юры все пошло наперекосяк, физически и психически не способен без поддержки найти решение, выработать правильную линию поведения.

Анна Аркадьевна повторила то, что говорила в начале их общения (мне прекрасно известно, как выглядело твое детство), обрисовав схему:

– Низкая успеваемость – потеря учебной мотивации – невостребованность способностей – утрата интереса к школе – потеря одаренности – уход в асоциальное поведение. Последний пункт не всегда, есть вариант: приспособиться, подстроиться, быть этаким дурачком, безропотным объектом для ржания. Как мой Алеша по прозвищу Сопля.

– Если бы не та математичка! – процедил Юра.

– Да, не повезло, – согласилась Анна Аркадьевна. – Но она была не единственным педагогом в школе. Кроме того, среди учителей не меньше, чем среди министров, директоров заводов, мастеров и кладовщиц, тех, кто ценит прилежание, исполнительность, аккуратность, личную преданность выше оригинальности и смелости мышления, независимости поступков и суждений.

– Эйнштейна в школе считали умственно отсталым, а Ньютона хотели исключить из-за неуспеваемости, – с вызовом сказал Юра.

– Это еще раз подтверждает нелепость утверждения, что талантливый человек талантлив во всем. Хотя поправлюсь. Что касается талантливости, а ее всегда легко спутать с общей тренированностью, хорошей разносторонней образованностью, то – возможно и даже определенно. Все люди талантливы, тем, кому повезло с благоприятной средой, талантливы зримо. Но если мы говорим о реализованной гениальности, то есть прорывном, революционном изобретении, открытие направления в науке или на стыке наук – обычно их делают люди вроде Эйнштейна или Ньютона, специализированные гении. Подчас они производят впечатление, мягко говоря, странных. Но только они обладают способностью мыслить нестандартно, искать новые дороги там, куда нормальный человек не сунется.

– Логично, – кивнул Юра. Он никаких заключений не принимал на веру. Соглашался только с тем, чему мог найти объяснение. – Представить, что кто-то, вроде бога, раздает способности или они поставляются оператором какого-то генного банка, то много ведь в человека не напихаешь. Кому-то по всем ячейкам накапать, а кому-то в одну щедро бухнуть.

«Тут важна роль воспитателей, педагогов, родителей, – подумала Анна Аркадьевна. – Хорошо бы нам не касаться родителей».

Если каменотесу встретится алмаз, он не отличит его от прочих камешков. Нужен взгляд и опыт геолога. А потом требуется ювелир, кропотливо и бережно шлифующий, извлекающий бриллиант. Пьющий отец подарил Юре детскую энциклопедию – уже большое дело.

Юру волнует, может ли он сейчас переменить свою судьбу. Молодой человек в периоде гиперсексуальности, удовлетворяющий ее с легкостью. Возможно, по причине этой легкости у него работает часть мозга, которая отвечает за честолюбие. Нашептывает, что и другая жизнь ему может быть доступна. Не просто катить по общей колее – жениться, дом отстроить, курортников держать, детей народить, стать начальником автопарка.

– Ты мне никогда не говорил, какая область знаний тебя интересует, – повернулась к Юре Анна Аркадьевна. – Твоя мечта есть тайна?

– Никакой тайны. Микробиология. Вы в ней ничего не смыслите, поэтому и не заикался.

Анна Аркадьевна отвернулась. Она действительно не разбиралась в генной инженерии, но от дочери знала о медицине будущего. Через несколько десятилетий исчезнет профессия врача в ее нынешнем варианте. Как пропадут водители общественного транспорта. В личных автомобилях самому крутить баранку превратится в хобби, как ныне скакать на лошади. Илья вспоминал, что подростком прочитал в «Науке и жизни», что телевизоры будут толщиной в несколько сантиметров и висеть на стене, а ЭВМ размером с посылочный ящик стоять на столе. Тогда это казалось завиральной фантазией.

Юре не интересно обсуждать с ней микробиологию. Анна Аркадьевна для него иной интерес представляет. И ведь даже не допускает, что он для нее – вообще никакого интереса.

– Опять, да? – скривился Юра. – Моя неделикатность граничит с хамством, вы уже несколько раз повторяли.

Говорила, ловила на фразах, ставила на вид, стыдила – воспитывала. Учительская закалка. Учитель – это не профессия, а диагноз. Менторство входит в кровь, будто инъекция пожизненного вещества, которое всегда будут показывать анализы, а после смерти патологоанатом обнаружит. Анна Аркадьевна давно не преподает, а менторские интонации нет-нет да и прорываются: медленная речь с паузами, с акцентом на ключевых словах, с повторами.

– Мама, выключи, пожалуйста, училку! – просительно кривилась Любаня. – Мы уже поняли: ничто ни дается так легко и ни ценится столь дорого, как доброжелательное общение. Кретину нельзя сказать, что он идиот, потому что тогда ты сам некультурный грубиян.

– И когда неидиот и некретин сантехник, – подхватывал Лёня, – расколол нам унитаз и пытался удрать, надо было сказать ему: «Сэр! Какое досадное происшествие! Окажите любезность, задержитесь! Давайте обсудим за чашкой чая, где мы теперь будем справлять свои естественные потребности?»

– Умеете, оказывается, разговаривать культурно, – «похвалила» Анна Аркадьевна, – а не вопить как базарные бабы, у которых мешки с картошкой украли. Кстати, риторические вопросы только подчеркивают грубость. Вспомните: «Откуда у тебя руки растут?» – это ты, Лёня. «Вы что натворили?» – это ты, Любаня. Руки растут у всех из одного и того же места. Что он натворил, видно было невооруженным глазом.

– По второму кругу педагогическая мораль? – спросил Лёня.

– Мама, ты неисправима, – закатила глаза дочь.

– Данное качество и вам передалось. Но, боюсь, не с противоположным ли моральным знаком?

Когда Анна Аркадьевна давала бытовые поручения мужу, вроде похода в ЖЭК, где перепутали их платежки, и ясность можно установить, только последовательно посетив несколько кабинетов и – обязательно! – выйти, имея на руках новые квитанции, он не выдерживал:

– Не повторяй мне по десять раз! Я все запомнил!

– С первого раза запоминает один из тридцати трех, – извинялась Анна Аркадьевна. – Все время забываю, что ты и есть тот один. Я-то среди тридцати двух.

На уроках она больше всего любила объяснение нового материала. Потому что это было преподносимое ею знание. Как откровение, как опыт многих-многих гениев, с которым в эти пятнадцать минут, больше у детей внимание не держится, они познают.

Сейчас вы познакомитесь с первой в своей жизни теоремой… Вы знаете первый закон равенства треугольников, а сколько их всего вывели математики прошлого, как вы думаете?.. Формулы сокращенного умножения – это рояль алгебры, на котором вы либо играете свободно, либо путаетесь в клавишах… И вот мы подошли к загадочному и красивому термину логарифм…

Какими бы театральными вступлениями она не предваряла объяснение нового материала, а класс немел и ждал поднятия занавеса, с первого раза полностью и основательно усваивали два-три ребенка. Повтор, пишем на свободной стороне доски то же самое. Говорим медленно, замолкая, улавливая реакцию. Еще пятеро схватили. Теперь беглый опрос и с подчеркиванием – деталей не требуется, только суть или часть сути. Поднимать не тех, кто тянет руки, у кого пляшет в глазах радость постижения, а у кого растерянность, точно у рыбака: вот она, рыбка, вижу, но не вытащить. Пусть хоть одну формулировку правильно скажут. Пока путаются, у других ребят новый материал окончательно ложится на нужные полки в нужные места. Сколько руки тянут? Шестнадцать из тридцати пяти. Это победа.

Анне Аркадьевне понадобилось несколько лет, чтобы понять, что есть победа. Другие, опытные учителя математики в провинциальных школах давно поняли, что начиная с седьмого класса дети делятся на тех, кто их предмет тянет, и тех, кто не тянет. Первые сами докумекают без повторов и представлений, а на вторых надо просто закрыть глаза. Треть любого класса в последние школьные годы будет тупо списывать алгебру и геометрию. Анне Аркадьевне хотелось всех учеников погрузить в волшебную страну математики – царицы наук, которая откроет алгоритмы решения любых проблем.

Всем усвоить эти алгоритмы невозможно.

Никакие дополнительные занятия кардинально не изменят ситуацию, только время у собственной семьи воруешь. Дети, не способные к решению алгебраических задач, не тупые, не злые, не подленькие, просто у них нет в мозгу математического отсека. Зато есть другие отсеки, пусть скрытые. И учительница Анна Аркадьевна, за похвалу которой ребята готовы были уши отморозить, стала нематематиков по-особенному привечать. Это было непросто. Потому что, когда математик скатывался в другую, низшую, лигу, Анне Аркадьевне приходилось хватать его за уши и, выражаясь спортивно, отправлять на скамейку запасных. Лишать тренерской милости, потому что в одной группе он перестал трудиться на совесть, а во второй ему делать нечего.

В школах, которые Анна Аркадьевна меняла из-за новых мест службы мужа, ее педагогические установки редко находили поддержку коллег. Про Анну Аркадьевну говорили, что она приятная, вежливая, доброжелательная, но себе на уме – в тихом омуте известно, что водится. По-человечески понятна зависть педагогов, на чьих уроках шум, гам и дети затылками к доске, а у Анны Аркадьевны то гробовая тишина, то смех, то взрыв эмоций точно на стадионе. Ребенок болеет, законно сидит дома, но тащится в школу с температурой, чтобы не пропустить алгебру или геометрию. Каждый год на последнем звонке выпускные классы соревнуются, кто лучше и смешнее прославит Анну Аркадьевну. Поэмы ей писали, сценки ставили и даже однажды рок-оперу. Приятно остальным наблюдать за этим восхвалением?

Анна Аркадьевна до слез смеялась над пародиями и до слез умилялась трогательным, пафосным и художественно несовершенным стихам. Думала: «Я им вставлю фитиль! Как можно быть такими нечуткими! Прославлять одного учителя полчаса, а других две минуты! – И напоминала себе. – Уже ничего не вставлю. Уроков у них больше не будет. Чему научила, тому научила».

Завистники в любом коллективе никогда не признают, что фаворит пользуется заслуженной славой. Ему просто выпал счастливый случай, повезло оказаться в нужное время в нужном месте, он заигрывает с публикой, он интригует, он берется за то, что полегче и попроще, он втирает очки. Такова природа человека: мы скорее обвиним в коварстве другого, чем признаем собственную лень или бесталанность.

Постепенно Анна Аркадьевна научилась не переживать, не брать во внимание чужое злопыхательство. Она называла себя стреляный математик. Как стреляный воробей научилась видеть опасность, как математик могла просчитать атаку и быть к ней готовой.

– Анна Аркадьевна, вы позволяете ученикам пользоваться шпаргалками на контрольных! И даже в это трудно поверить! Это не укладывается ни в какие педагогические нормы! Вы проверяете наличие шпаргалок!

– Во-первых, я знаю их почерки, а шпаргалка должна быть написана собственноручно. Она требует специальных усилий, ведь надо на клочке бумаги уместить многое. Специальные усилия, в свою очередь, способствуют запоминанию материала. Во-вторых, шпаргалками можно пользоваться далеко не всем. Я признаю вашу критику в том аспекте, что класс оказывается разделенным на касты. Как этого избежать, я пока не знаю. Скажу только, что переход из «шпаргалочной» касты в «нешпаргалочную» – сильнейший моральный стимул. Я знаю, что в РОНО отправлено письмо с требованием проверить тетради для контрольных работ моих учеников. «Шпаргалочные» контрольные даже без единой ошибки оценены не выше, чем на тройку, что формально недопустимо. Однако если в любой момент, любой комиссией будут проверены знания моих учеников, то, уверена, оценки совпадут с выставленными в журнале.

Юра пожал плечами и принялся говорить о том, что в микробиологии, в генной инженерии зреет революция, колоссальный прорыв, сравнимый разве что с изобретением и внедрением персональных компьютеров, объединения их во всемирную сеть.

– Если бы революция зрела в химии, ты бы выбрал химию? – спросила Анна Аркадьевна. – Никакого личного интереса, расположения к конкретной области знаний?

– Самое интересное там, где будет прорыв, где точно можно всего достичь.

– Положения, звания, денег? – уточнила Анна Аркадьевна.

– А что в них плохого?

– А что хорошего? У нас игра в риторические вопросы?

– Вы не верите, что я могу чего-то добиться? Сейчас скажите, что надежды юношей питают?

– Я поинтересуюсь, не читал ли ты Фрейда, не увлекался ли психоанализом?

– Нет. Почему вы спрашиваете?

Самодовольная мина сменилась недоумением, чего и добивалась Анна Аркадьевна – щелкнуть по носу зазнайку.

– Открытое Фрейдом направление, если кратко и примитивно, ищет проблемы взрослых людей в их детстве. Последователи Фрейда пошли еще дальше, анализируя внутриутробную жизнь младенца. Беременная мама испугалась большой собаки, ребенок, а потом взрослый будет всю жизнь бояться собак. Я работаю с детскими психологами в тесной связке, среди них есть потрясающие профессионалы. Но как только заходит речь о детских и тем более внутриутробных травмах, я скисаю. Надо мной, над моим обскурантизмом в этом плане, честно говоря, коллеги даже посмеиваются. Я не могу отказать ребенку, тем паче взрослому человеку, в свободе и силе воли, в его власти над собой и обстоятельствами.

– При чем тут я? – спросил Юра.

– При том, что мы топчемся, анализируя твои детские годы. Теперь еще начнем обсуждать твои мечты? Они, кстати, имеют такое свойство, что если долго их мусолить, то уже исполнять необязательно. По большому счету тебя должно интересовать, способен ли ты изменить свое настоящее.

– А я способен? – спросил Юра, и дрогнувший голос выдал его волнение.

– Как всякая болтливая пожилая женщина, я начну издалека…

– Что вы постоянно называете себя старой! – нетерпеливо перебил Юра. – Вы никакая не пожилая.

– Уж и пококетничать нельзя. Если кокетство опирается на исторические факты, то приобретает оттенок учености и образованности. Во времена Гоголя и Пушкина старухой называли женщину, вышедшую из детородного возраста. Девушек отдавали замуж в пятнадцать-семнадцать лет, и они становились бабушками в тридцать восемь. Это, кстати, имеет продолжение в современном акушерстве, термин «старородящая» применяется к женщинам после двадцати пяти. Итак, старуха, далее пожилая старуха – от сорока до пятидесяти, тогдашняя средняя продолжительность жизни женщин. Все, кто старше – древние старухи. Я нахожусь в возрасте древней старухи, следуя данной терминологии и классификации.

Анна Аркадьевна покосилась на Юру. Губы поджал, нахмурился, не перебивает, хотя слушать про стародавних и современных старух ему так же увлекательно, как про кройку и шитье. Молодец, учится терпению. Терпеливый солдат в генералы выходит.

Она продолжила:

– Беда многих талантливых людей в том, что наряду с уникальными способностями они не обладают сильной волей. Или, попросту, ленивы. К нашему несчастью, графоманы и бездари всех мастей подчас имеют колоссальное и действенное честолюбие. Проще развить навыки целедостижения в детстве. Школа этим не занимается совершенно, как и большинство родителей. Однако некоторым взрослым удавалось кардинально и успешно сменить жизненный вектор. Генрих Шлиман, предприниматель, кстати, сколотил состояние в России, сделал свои знаменитые археологические открытия, когда ему было за пятьдесят. Про него говорят: нашел Трою. Художник Поль Гоген удрал в Океанию, где написал свои лучшие полотна после сорока. Что ты ерзаешь, Юра? А-а, тебе их возраст кажется преклонным. Тогда по пунктам, как уже не ребенку, но еще незрелой личности. Или… – остановилась Анна Аркадьевна. – Ты и сам все знаешь?

– Я вас послушаю.

– Пункт «А». Выбор цели. Трудной, но возможно достижимой. Не завиральной. Если толстяк хочет стать артистом балета, то это маниловщина. Если молодая женщина мечтает танцевать, то через год занятий в студии она будет плавно кружить в вальсе или эротично вертеть ягодицами в румбе. Пункт «Б». Определение времени достижения цели. Всякое как бы мне хотелось… может быть, я когда-нибудь все-таки – болтовня и не имеет ничего общего с реальным усилиями. Вместе со мной поступали в институт ребята, у которых это была уже вторая, третья, а у одного чудака пятая попытка. Третья, как правило, была удачной. Ребята отработали два года на производстве, как и отслужившие армию, они шли по особому конкурсу, проходной балл у них был ниже. И потом признавались: «Я решил, не поступлю в этом году – завязываю. Все! Беру высоту пониже». Это как осада крепости. Полководец решает, сколько времени он готов потратить. Месяц, два, три? И нужен ли ему этот город через год, когда армия разложится от безделья, а за стенами крепости они обнаружат изъеденные крысами трупы?

– В институте никто не подохнет, и крысы бегать не будут.

– О! Юноша, вы меня пугаете! Непонимание метафор – главнейший признак психического отклонения. Перед кем я тут распинаюсь? Нуте-ка, скажите мне, почему выражение «зеркало озера» есть метафора?

Юра насупился, стал нервно поводить плечами.

Присутствующая и помалкивающая Татьяна Петровна вдруг ринулась на защиту сына:

– Зеркало – оно на стене. А на воде стекла нет!

– Браво! – похлопала в ладоши и рассмеялась Анна Аркадьевна.

– Я сам знал! – с мальчишечьей горячностью воскликнул Юра. – Просто вспоминал определение метафоры. Типа сравнения, перенос качества одного предмета на другой. Правильно?

– Абсолютно правильно, – продолжала посмеиваться Анна Аркадьевна.

– И вообще! – нервничал Юра. – Все, что вы говорите, я знал!

– Конечно! – легко пожала плечами Анна Аркадьевна. – В жизни все просто. Кроме квантовой механики и математической физики. В ней разбираются, как мне кажется, засланные на Землю инопланетяне. Однако нам, простым смертным, подчас нужно, чтобы то, что мы знаем, произнес вслух кто-то, не побоюсь этого слова, авторитетный. Если ты такой умный, то последний и важнейший пункт «В» нам перескажешь сейчас сам. Мы слушаем.

Татьяна Петровна мяла пальцы. И не потому, что ее сын, вскочивший, вышагивающий перед скамейкой, держал экзамен. Она устала от речей и косилась в сторону дома. Скоро начнется сериал.

Анна Аркадьевна с этим уже сталкивалась. Приехала свекровь, дождалась вечера, когда ввалились в квартиру обожаемые внученька и внученек, десять минут с ними миловалась и стала ерзать, поглядывать в сторону гостиной. Там начинался ее сериал. Больше года не видела внуков, а сериал перетянул.

Анна Аркадьевна как-то заглянула к соседке Ольге поприветствовать, поблагодарить, сообщить, что билет в Кисловодск куплен. Ольга, по всем сценариям, должна была бы радостно суетиться, заваривать чай с особыми травами, метать на стол и впихивать в Анну Аркадьевну домашние варенья из гранатов, еловых шишек и одуванчиков. Ни чая, ни варенья, Ольга приплясывает на месте, косится в сторону комнаты, где громко вещает телевизор. Начинается сериал.

Телевизор – это источник социального гипноза населения. Сериалы – наркотик широкого действия. И нечего строить из себя снобов, мол, мы не потребляем маскультширпотреб. Если наркотик хлебануть, то завязнешь. Анна Аркадьевна как-то болела, подхватила грипп, который перешел в бронхотрахеит. Кашляла, валялась на диване перед телевизором. Вечером приходили муж и дети, лезли со своими как ты себя чувствуешь, что тебе принести. Анна Аркадьевна отсылала их прочь. У нее очередная серия в разгаре, и если сценарист и режиссер решили-таки убить ее любимого героя, то она запустит в экран бутылкой с микстурой.

Она взяла за локоть Татьяну Петровну, легонько потянула вверх и вперед:

– Идите! Потом расскажете, как там дело развернулось.

Юра не заметил ухода мамы. Он снова сел на лавочку, скрестил руки на груди:

– Это проверка, да? Никакого пункта «В» не существует?

– Мальчик, когда я загадываю загадки, я говорю, что загадываю загадки. Ты, наконец, избавишься от скверной привычки не отвечать на суть вопроса, а искать в нем уловку? Это дурно попахивает, потому что следующий этап – будучи не в силах ответить по существу, станешь переходить на личности, ошарашивать анекдотическим абсурдом. Как учительница английского. Мы ее прорабатывали на педсовете. Английского дети не знали, а учительницу боялись до обмороков. Потому что она грозила им рукоприкладством постоянно, а периодически кому-нибудь выкручивала ухо или щипала. Детей в семьях редко бьют, порют, истязают – единичные случаи, какую бы статистику в популистских целях ни приводили некоторые депутаты. У нас, поди, не Англия девятнадцатого века, да и в двадцатом у них в школах еще были специальные служители при розгах. Наши дети небитые и пугливые. Так вот. Мы: тра-та-та, ла-ла-ла, нехорошо, непедагогично, самим неловко, мямлим. Она встает, этакая фигура – бочка с головой и с химической завивкой, и заявляет, что поражена неблагородству мужчин коллектива, которые помалкивают, когда женщину травят. Немая сцена. Мужчин было трое: директор семидесяти лет с нервным тиком обоих глаз, физрук, вечно разводящийся и при беременной следующей супруге, и трудовик, который избавлялся от ежедневного похмелья только к шестому уроку. При чем тут женщины, мужчины, когда она треснула ребенка по затылку, он клюкнулся в парту, кровь из носа потекла?

– Пункт «В» – это начать действовать? – спросил Юра.

– Тепло, но не горячо, – ответила Анна Аркадьевна.

– Действовать целеустремленно, работать активно.

– Много теплой водички, общие слова. Надо составить план, – смилостивилась Анна Аркадьевна, – график, расписание. Не в уме его держать, а на бумаге зафиксировать. Написанное организует, мы в большей ответственности перед написанным, чем произнесенным, и уж тем более перед просто обдуманным. Только кажется, что режим – это в детском саду да в тюрьме. Если конструктор, писатель, композитор, поэт, ученый находится в периоде напряженной творческой работы, то у него особый режим. Один раз поесть, три часа в сутки поспать, а остальное время осатанело творить – и это тоже режим.

– Я понял! – воскликнул Юра.

Опять вскочил, туда-сюда перед лавочкой побегал и рванул на выход со двора.

– Юрий! – гаркнула Анна Аркадьевна.

– Что? А? – затормозил он у калитки.

– Вернись!

Она смотрела на него и молчала. Зачем ей все это нужно? Учительство свербит? Дай объявление в местную газету: «Прививаю хорошие манеры за умеренную плату. Мастер-классы ежедневно после 19.00 по адресу…» Сказать ему, что самое обидное и для наставника, и для ученика сформулировано в поговорке: «Не в коня корм!» Она не желала и не желает быть его наставницей. Проклятое учительство!

Смотрела и молчала. Юра сообразил, склонил голову:

– Извините! Большое спасибо! Спокойной ночи! Я хочу пройтись.

Анна Аркадьевна махнула рукой, как бы отпуская, позволяя удалиться.

– Хочу пройтись, – повторил Юра, – если вы не возражаете.

В этот момент он так походил на ее сына Лёню, что у Анны Аркадьевны остановилось дыхание и в груди кувыркнулось сердце, точно приостановив действие всех биологических веществ, кроме тех, что позволяют умиляться молодыми куражащимися нахалами.

– Иди уж, оболтус! – сказала она.

Впервые назвала чужого мальчика оболтусом, прежде этого только Лёня удостаивался.

– Мама, если я оболтус, то Любаня – оболтусиха? Оболтуйка? – Нет! – Мама, скажи! – Я чучундра! А ты чучундрил! Чучундрилище, чучундрак, чучундридзе, чучу… – Чучулюба! Мама, а папа у нас кто?

Хлопнула калитка, Анна Аркадьевна повернулась на звук. По дорожке шла девушка. Когда приблизилась, Анна Аркадьевна, не рассмотрев в тусклом свете лица, оценила одежду: буду мерзнуть вся из себя красивая. Узкие прозрачные брючки – колготки, что ли? – заправлены в сапоги до колена на высоких каблуках. Кургузая джинсовая курточка, под ней какой-то легкий свитерок. Между поясом брюк и курточкой полоска голого тела, пупок с сережкой. Температура воздуха не выше плюс десяти.

«Хоть ноги в тепле», – подумала Анна Аркадьевна.

Она столько билась с Любаней из-за неправильной одежды, столько аргументов приводила, включая убийственно-оскорбительные: «Глядя на тебя, не по погоде одетую, люди прежде всего думают, что тебе нечем хвастаться, кроме голых коленок и живота!»

– Юра дома? – спросила девушка.

Это, конечно, была Анжела. И она почему-то была знакома Анне Аркадьевне. Будто человек, увиденный в общественном транспорте, чей облик запал в память, и потом ты не можешь вспомнить, где его видел. Анна Аркадьевна определенно не ездила с Анжелой в кисловодских автобусах.

– Добрый вечер, милая девушка! Меня зовут Анна Аркадьевна. Я квартирую у Татьяны Петровны. Не соблаговолите представиться или просто поздороваться?

– Чего? Я эта… Анжела. Юра дома?

– Юра ушел минут десять назад.

– Куда?

– Не посчитал нужным мне сообщить.

– Давно?

– Повторяю: десять минут назад.

«Если она спросит еще и зачем, надо удержаться и не намекнуть ей, что мозги отморозила. Где же я ее видела? Почему она мне не нравится?» – думала Анна Аркадьевна.

У девушки были распущенные волосы, пружинками спускающие на грудь и спину, в тусклом свете лампочки над крыльцом – мышиного цвета, при дневном свете, возможно, золотистые или платиновые. Каждые десять секунд Анжела запускала растопыренные пальцы от висков до середины черепа и встряхивала волосы.

Они все теперь нервно встряхиваются и распушают гриву. Заметите, если понаблюдаете за голливудскими и отечественными артистками в телевизоре во время интервью. Илья не верит, когда Анна Аркадьевна, тыкая в экран, говорит, что эта воздушная, как бы естественная прическа, требует добрых полтора часа укладки в парикмахерской. Волосы оттягивают специальными утюжками и накручивают на фены с толстыми щетками. – Не веришь, иди сам посиди в дамском зале! – Очень мне надо! Если Любаня и ее подружки, как ты говоришь, встряхиваются, то ты, твои сверстницы в свое время, должны были иметь и осуществлять какую-то подобную манипуляцию. Какую? Анна Аркадьевна не могла вспомнить и проигрывала. Когда Любаня фигурировала пусть в отдаленно критической аргументации, у отца просыпалась способность стрелять по тылам противника. Благо, хоть чувство юмора не глохло, и он, разделяя стремление Анны Аркадьевны утеплить дочь, грозил пальцем Любане. Застудишь моих будущих родных внуков, я тебе приведу десять сироток на усыновление! Не отвертишься!

– Ладно, я пойду! – сказала дрожащая от холода, очередной раз взбудоражившая прическу Анжела.

Точно милостью снизошла. Не нашла нужным ни поблагодарить, ни попрощаться. Откуда они черпают свою наглость? А может, наше понятие хамства и наглости не соответствует их представлению о вежливости? Но вечные ценности на то и вечные! Если твои духовные ценности не передаются детям, то либо с ценностями что-то не в порядке, либо с детьми. С другой стороны, старшее поколение всегда недовольно молодым – это такой же закон жизни, как жгучее желание произвести это поколение на свет.

– И вам до свидания, всего хорошего! – негромко, голосом вредной училки произнесла Анна Аркадьевна.

Анжела услышала, остановилась на секунду, не повернулась, двинулась дальше.

8

Илья уже много лет работает преподавателем, и никакого комплекса учителя у него и в помине нет. Потому что его контингент – взрослые женатые мужчины: тупые и умные, карьеристы и бесхребетники, будущие чванливые генералы и навечно совестливые майоры – личности уже сформированные, практически окаменевшие. А мальчики и девочки еще из пластилина, и умелая рука может что-то подправить, сделать красивее, достойнее, устойчивее.

Или, например, Валя Казанцева. В молодости Анна Аркадьевна считала Казанцеву из рук вон плохим педагогом. Валя не любила свой предмет, и никто из ее учеников не знал толком биологии, никто не выбрал ее делом жизни. Легкое и тайное презрение Анны Аркадьевны к профессиональным качествам Вали нисколько не мешало их дружбе.

«На биологический факультет был самый низкий конкурс, и мой дядя там декан, – объясняла свою специализацию Валя. – Нельзя же девушке без высшего образования. Девушка без диплома, что купчиха, а с дипломом уже дворянка. Хотя для женского счастья диплом так же важен, как для козы баян».

Валя преподавала только в старших классах. Когда ей пытались навязать семиклассников, грозила написать заявление об уходе. В старших классах дисциплину на уроках поддерживать много проще, чем в пятых-восьмых, где расход нервной энергии как у оперного солиста. Хотя певцы не голосят на публике по пять часов шесть дней в неделю.

Ученики Валю обожали. Вернее, преклонялись. Опять не точно. Они были ею заворожены, но по-особенному. Будто под мороком гипнотизера, которого они не слишком уважают, но чары его непреодолимо приятны. Или другое сравнение. Так смотрят на очень красивую продажную женщину, глаз оторвать не могут. Сознание безнравственности ее занятия тонет под волнами восхищения.

Валя, конечно, не была шлюхой, и слухи о ее романах были завистливыми сплетнями, хотя слухи об ее успехах были чистой правдой. Поэтому-то Казанцев и бесился, и поколачивал жену. В чем она, кстати, не видела трагедии и на вытаращенные глаза Анны Аркадьевны пожимала плечами: «Это прибавляет перцу в секс!»

Валя с учениками кокетничала, жеманничала, флиртовала. Валентина Сергеевна входила в класс, красивая, модно одетая, со стильной прической, в нарядах, волнующе обтягивающих соблазнительные грудь и бедра, с улыбкой сладострастницы. Она не ставила целью очаровать их, школьная аудитория была для Вали, как бы сейчас сказали, нецелевой. Это была ее сущность – очаровывать всех, кто на двух ногах. «Против натуры хоть могильной доской по горбатому», – утверждала соседка Анны Аркадьевны Ольга. Вероятно, срастив фразеологизмы «горбатого могила исправит» и «до гробовой доски».

Девочки копировали ужимки Валентины Сергеевны, манеры закатывать глаза. Этих манер было несколько, на каждую по случаю эмоцию – «ах, как скучно», «ах, вы мне льстите», «ах, шалите», «ах, вы неподражаемы», «ах, я поражена», «ах, сгиньте, противный». Девочки таращили глаза, пытались управлять бровями. Они были милы и смешны в своих потугах. Анна Аркадьевна даже провела с девочками своего класса, в котором была классной руководительницей, беседу на тему «подражательность как враг индивидуальности». По совету мужа.

Одна из самых милых гримас Вали сказать: «Да!» Ее глаза, миндалевидной формы, за счет вскинутых бровей становятся почти круглыми. Губы, кораллово-глянцевые, чуть раздвигаются, мелькает розовый язычок, беззвучно произносится: «Да!» Голова дважды едва-едва заметно, на миллиметр, кивает. В глазах какое-то неимоверное восхищение, общее выражение лица достойно реакции на подвиг русского богатыря, английского робин гуда, спасителя нашей Галактики да что там – Вселенной и прочего героя в десятой степени. А повод-то? Напоминание директора школы: «Валентина Сергеевна, вы помните, что в субботу у нас сбор металлолома?» Ответ ученика у доски: «Многие люди ошибочно причисляют пауков к насекомым». Вопрос приятельницы: «Пойдешь сегодня в клуб, новый фильм привезли?»

Не заразиться этой гримасой было так же трудно, как избавиться от понравившейся мелодии. Анне Аркадьевне еще повезло: ее муж не переносил игр по чужим правилам. Называл жену Нюрындой, когда чувствовал фальшь, неестественность, низкопоклонство.

– Нюрында! Хоть ты не подражай Вале! Что ты мне башкой трясешь? Скажи по-человечески, сама. Едем в воскресенье за грибами или нет? Да или нет?

– У меня все ученицы трясут. Господи! Просто наваждение. Вот вы стратеги, тактики. Набрали бы дивизию, пусть полк, даже батальон таких Валь Казанцевых, и враг бы на карачках бы ползал.

– Не уводи разговор в сторону. Валя Казанцева – лишай на теле человечества. А на почве натуральных лесов сейчас подосиновиков и белых завались, про подберезовики и речи нет – как грязи.

– Конечно, едем. Ты так куртуазно спрашиваешь, как будто мой ответ что-то значит. Про запасные сухие носки не забыть. Илья! Что мне с девочками делать? Они вслед за Валей лицевые мышцы корежат и головами трясут.

– Проведи с ними беседу.

– На тему «Не нужно копировать Валентину Сергеевну, потому что никто не сравниться с ней в искусстве обольщения»? – спросила Анна Аркадьевна. – Актеришко из самодеятельности никогда не сравнится с народным артистом?

– Бери шире. Нюраня!

(Уже не Нюрында. Нюраня – это хорошая, умная, но слегка недоразвитая девочка.)

– Твоя беда в том, что ты по-учительски мыслишь пределами класса и вся твоя власть от звонка до звонка, надо успеть впихнуть в них желаемое.

Илья замолчал и посмотрел на нее: не обиделась?

– Продолжай, – кивнула Анна Аркадьевна. – Итак, беседу. Этакий девичий классный час. Слушаю, товарищ специалист по возрастной женской психологии.

– Я в этом предмете как свинья в апельсинах. Нюрок?

(Подлизывается.)

– Просто скажи им, что затянувшаяся подражательность стирает индивидуальность.

– Ладно! Но грибы будем чистить и варить все вместе, а не я одна всю ночь до зари.

Мальчики-ученики реагировали на Валентину Сергеевну соответственно возрасту – периоду острой гормональной бури. И учительница биологии была тем катализатором, который не давал этой буре утихнуть.

Валя не всегда лучезарно светилась, у нее бывали моменты уныния и соответствующее выражение лица – как вы мне надоели! Но тем больше ребята ценили ее доброе игривое настроение.

Однажды Анна Аркадьевна задержалась в классе, у нее было окно между уроками, искала в книжном шкафе методичку.

Валя вошла в класс, махнула рукой вставшим детям:

– Здравствуйте, садитесь! Тише! У меня зверски болит голова, как всегда в критические дни.

«Ты совсем офонарела!» – мысленно возмутилась Анна Аркадьевна. И посмотрела на ребят. Всеобщая оторопь, помешанная на стыдном интересе. Девочки искоса переглядываются. Мальчики в явном эротическом ступоре, одни пунцовые с остановившимися взглядами в никуда, другие в красных пятнах, что-то ищут в портфелях, дрожащими руками перебирают учебники на парте. «Ну не гадина ли? – кипела Анна Аркадьевна. – Ты ведь знаешь, что они сейчас как больные. Было месяц назад. Не идет у меня новый материал и не идет. Объясняю, а они как примороженные. Потом одна девочка кивнула мне на плечо. Я сначала не поняла, потом сообразила, поправилась. Лямка бюстгальтера. У меня в вырезе платья торчала лямка бюстгальтера, и этого хватило, чтобы теорема со свистом проносилась мимо их ушей».

Анна Аркадьевна вспомнила, как к ней пришла мама одного из мальчиков. Мама была в шоке: она ночью вошла в комнату сына, он занимался нехитрым самоудовлетворением, глядя на фото Валентины Сергеевны. Мама точно знала, что таких фото ребята напечатали много. Анна Аркадьевна очень испугалась. Не из-за Вали, та только расхохочется польщенно. И не из-за самого «плохого занятия». Хотя тогда еще и в помине не было публикаций о пользе онанизма в сексуальном становлении личности. Анна Аркадьевна испугалась тому, что этот случай станет известен, что сам мальчик и его друзья подвергнуться насмешкам. Анна Аркадьевна не скрывала своего страха перед мамой мальчика и как могла запугала ее, рассказывая о реальных, чудовищных случаях массовых самоубийств подростков.

Сережа уже пострадал, когда вы его застали. Он уже в панике. Он наказан, если хотите. Не добивайте его! Просто поймите, что у каждого из нас есть область, куда никому хода нет. Никому! Личность, особенно подросток, не может нараспашку жить. Если нараспашку, то лучше не жить. Ваш ребенок в опасности, я говорю со всей ответственностью, как педагог. Не добивайте его! Скажите что-нибудь честное и нейтральное: «Сынок, я, конечно, была поражена, чего уж лукавить. Но я в тебя верю, ты сам разберешься, что хорошо, а что плохо. Никому не заикнусь. Считай, что уже забыла. Я очень тебя люблю!»

Мама Игоря оказалась умницей, все сделала как надо. Но Анна Аркадьевна несколько недель жила в страхе перед возможной трагедией.

Главным педагогическим приемом Вали были письменные работы. Ей было лень объяснять новый материал, поэтому: «Откройте учебники, новый параграф, изучите и выпишите тезисы». Ей надоедало слушать мямленья отвечающих у доски: «Самостоятельная работа по домашнему заданию». Оценки в журнал Валя потом ставила вразброс, как за устный ответ. К ней было не придраться, да никто и не пытался.

Только Анна Аркадьевна не сдерживалась:

– Валя, это правда, что во время самостоятельной работы, когда дети писали, ты красила ногти?

– Ну и что? – пожимала плечами Валя. – Надо было передовицу в «Правде» штудировать? Ты все-таки ханжа, Аня. Кто донес? Морозова? Сексотка.

Морозовой Валентина Сергеевна потом ни преминула ласково заметить: «Детка, не стоит тебе носить такие короткие юбки, кривенькие ножки надо прятать».

Отличница Морозова резко снизила успеваемость. Анна Андреевна едва добилось от нее причины, вырвала клещами. Жизнь и вообще все бессмысленно, если угораздило родиться с такими кривыми ногами.

– Валя! Как ты могла ранить девочку?

– У нее действительно кривые ноги. Это был добрый совет старшего товарища.

– Это был запрещенный прием. Разве ты не знаешь как педагог, не помнишь, как бывало с тобой юности. Одно, вскользь, замечание про внешность, и в мозгу вырастает родимое пятно размером с яблоко.

– Будет тебе, Аня! Сама так на них орешь, что в спортзале слышно.

– Во-первых, я ору не часто, во-вторых, по делу, когда их надо переключить на нужную волну, как поправить шкалу в радиоприемнике.

Валя умела повернуть разговор так, что приходилось оправдываться, защищаться, хотя вначале ты собиралась устроить ей выволочку. И еще. При всех ее ужимках и повадках, ее внешности, которую бы сейчас назвали бы секси, в Вале не было пошлости. Вульгарность была, а пошлости не было. Такой парадокс. Милая чувственная оболочка, покрывающая титановый сплав. Валя была слишком женщиной, чтобы быть хорошим специалистом, подругой, женой и даже матерью.

– Знаешь, о каких детях мечтают все учителя, но боятся признаться? – спрашивала она Анну Аркадьевну.

– Талантливых и целеустремленных?

– Немых и парализованных.

Анна Аркадьевна невольно смеялась и говорила, что Валя валит с больной головы на здоровую. Потом Валя валит употребляла, когда подругу уж слишком заносило.

Спустя несколько лет, уже в другом городе, в другой школе Анна Аркадьевна сидела на педсовете и тосковала. Второгодников отменили, двойки по итогам года ставить нельзя, надо за уши тянуть всех из класса в класс. Директор говорил о том, что стране требуются рабочие кадры, трудовые резервы. Правительство в лице Министерства образования мыслит на перспективу. Завуч зачитывала списки отстающих учеников, поднимала учителей и спрашивала, как они собираются исправлять ситуацию.

Анне Аркадьевне вдруг показалось, что все они похожи на труппу дурного театра. Режиссер заставил их выучить и отрепетировать роли, а теперь, во время спектакля, они делают вид, что импровизируют. Режиссер никогда не признает, что его работа бездарна, примитивна и скучна. Кто их режиссер? Конечно, не директор школы. Государство, что ли?

«Детям нужно что-то другое», – подумала Анна Аркадьевна и вспомнила Валю Казанцеву. Ее уроки, не способные увлечь биологией, ее лицо, движения, манеры. Валя невольно, без желания и цели, учила их тому, что есть женщины и мужчины. Жизнь-то и состоит из отношений одних с другими. У Вали не было постоянных любимчиков, но были временные, как и антилюбимчики. Королева милостивой улыбкой одаривает одних и презрительной ухмылкой наказывает других. В жизни, оказывается, есть королевы. Значит, должны быть и короли. Если мальчик хочет стать королем, достойным венценосной особы, – это уже большое педагогическое достижение.

«Возможно, – удивилась своим мыслям Анна Аркадьевна, – Валя заронила в них нечто более важное, чем квадратные корни, придаточные предложения, Волга втекает и вытекает, Печорин – лишний человек…»

– Анна Аркадьевна! – прервал ее размышления директор. – Вы сегодня непривычно тихи. Завуч только что назвала пять ваших учеников, которым грозит двойка в году. Мы хотим вас услышать. И, пожалуйста, не надо опять про сдвинутую шкалу оценок, мол, «удовлетворительно» у двоечника обесценивает честное «удовлетворительно» у труженика-троечника. Мы тут все профессионалы в смысле профессии, одномоментно политически грамотные в смысле…

– Политики одномоментности, – подсказала учительница русского языка и литературы, известная своим острословием.

Директор был хорошим и добрым человеком. Только он никак не мог понять, КАК современные дети, сытые и хорошо одетые, могут дурно учиться и проказничать. Хулиганам и нарушителям дисциплины, которых учителя пачками отправляли в кабинет директора, он рассказывал про лишения в войну, про страшный голод сорок седьмого года. КАК они могут после того, когда их деды сложили головы на полях войны ради их светлого будущего, поганить это будущее? Хулиганы стояли понуро, искоса переглядывались, ожидая его фразы: «В ваши годы я первую зелень наперегонки с курами и козой ел!» Когда доходило до кур и козы, им оставалось только пообещать, что больше не будут… И забыть об этом обещании сразу за порогом директорского кабинета.

До них не доходило. Но ведь ребенок не автомат газировки – протолкнул в щель три копейки, нажал на кнопку, и полилась вкусная вода с сиропом. Возможно, ребенок – такой автомат, в который надо толкать, толкать и толкать, не ожидая скорой отдачи. Или, как говорил поэт, сеять разумное, доброе, вечное. Что посеял, то взойдет не завтра. И когда-нибудь вот этот хулиган, сам уже пенсионер, будет пенять свои внукам: «Твой прадед погиб для твоей жизни! Твой дед ради тебя лебеду ел! А ты, шельмец!» И это будет казаться пустым сотрясанием воздуха и одновременно посланием в будущее.

– Анна Аркадьевна! – обратилась к ней, задумавшейся, завуч. – Мы вас слушаем!

Анна Аркадьевна встала и произнесла:

– Я поставлю тройки в году Самохватовой, Креминой, Хватко, Шульгину и Корнейко. Но! Я им скажу, что это аванс, потому что они трудовые резервы.

– Не скажете! – суровым тоном велела завуч. – Вам должно быть прекрасно понятно, что брякни вы такое, завтра вся школа будет дразнить отстающих трудовыми резервами.

Завуч – красивая статная пятидесятилетняя женщина, умела находить и поддерживать скользкий баланс между строгостью и доброжелательностью. Сегодня она могла, закрыв дверь на ключ, вытирать сопли и слезы молодой учительнице или старой нянечке, которые пришли плакаться на личные невзгоды, а завтра с них же снимать стружку за пыль на подоконниках или за то, что дети снова повязали красный галстук скелету в кабинете биологии.

Учительница русского, подруга Анны Аркадьевны, говорила про завуча, что та недопереиспользованная. Имелось в виду, что завуч, не имея собственных детей и мужа, посвятила себя семье директора. Напрашивалась романтическая, активно обсуждаемая версия, мол, завуч всю жизнь влюблена в директора, но судьба распорядилась жестоко. Однако никому не удалось добыть ни одного факта в подтверждение душещипательной версии. С супругой директора, очень слабого здоровья женщиной, завуч дружила с юности. Только подросли родные дети, как на семью директора обрушилось горе – сестра с мужем погибли, утонули. Осталось трое маленьких детей, которых директор с женой усыновили.

Подруга говорила, что на недопереиспользованную завуча нет Достоевского или Толстого, чтобы описать подобный женский подвиг. Анна Аркадьевна не соглашалась: поскольку любовный мотив отсутствует, страсти-мордасти на двести страниц романа не растянешь. Максимум, на что можно рассчитывать, – это очерк в «Литературной газете».

Ту школу и тот коллектив педагогов Анна Аркадьевна вспоминала с ностальгической теплотой. Там хорошо работалось. Хотя многое казалось неправильным и верилось, что в другом месте службы мужа школа будет много лучше. Каждый человек сотню раз слышал, что надо ценить то, что имеешь. Но есть ли хоть один, кто воспользовался этим советом? Понять и увидеть хорошее можно только оглянувшись.

9

В воскресенье за завтраком Юра, у которого был выходной, а в санатории процедуры не выполнялись, предложил Анне Аркадьевне отправиться к дяде Паше смотреть котов.

– Каких котов? – удивилась она. – И кто у нас дядя Паша?

– Слесарь в нашем автопарке, – напомнил Юра. – Картины с котами рисует, вы же хотели посмотреть.

Дернула ее нелегкая! А некоторых, не понимающих разницу между комплиментом и готовностью к конкретным действиям, надо… да что с ними сделаешь, сама виновата.

– Ты уже предупредил, договорился? – спросила Анна Аркадьевна. – Нас ждут?

– Нет, зачем? И так будет нормально.

– Смею тебе заметить, что в наше время не принято заваливаться в гости с бухты-барахты. Подобные визиты могут рассматриваться как неделикатность, неуважение к частной жизни. Есть телефоны, и культурный человек прежде всего осведомится, не нарушит ли его визит чужие планы.

– А другой культурный наберется наглости сказать, что нарушит? – ухмыльнулся Юра. – Можно, конечно, позвонить, но тогда тетя Ира, жена дяди Паши, культурно переполошится, станет мыть полы и окна, готовить стол и все такое. Вы считаете, что ей и нам оно надо?

Почему от справедливых замечаний молодежи так отчаянно несет неуважением и наглостью? Или это проблемы восприятия у старшего поколения? Однако, если у нас проблемы, то потрудитесь с ними считаться.

– Значит, нас не ждут, – пожала плечами Анна Аркадьевна, поставила пустую чашку на блюдце, промокнула рот салфеткой, обратилась к матери Юры. – Спасибо, Татьяна Петровна! Блинчики выше всяких похвал. На соде, погашенной уксусом, печете или разрыхлитель покупаете? Не люблю блины на дрожжах, они напоминают кислый расквашенный хлеб.

Юра слушал, как мама с Анной Аркадьевной обсуждают рецепты блинов, и недовольно ерзал. Что он опять не так сказал?

– Так едем или нет? – спросил он.

– Что, прости? – повернулась к нему Анна Аркадьевна. – Разве ты не понял? Коль нас не ждут, то и визит не обязателен. Я бы хотела сегодня еще раз съездить в Пятигорск. Меня удивил своими скромными размерами, камышовой крышей дом, последний дом, в котором жил приехавший на Кавказ Лермонтов. Сени, прихожая, буфетная – все очень маленькое. Как и две комнатки, которые снимал поэт, куда его принесли после дуэли. Надеюсь, мне сегодня удастся попасть в дом Вяземского, где состоялась ссора с Мартыновым, приведшая к дуэли. В экскурсионной группе я чувствовала себя овцой в стаде, подгоняемом пастухом-экскурсоводом А теперь перейдем в следующее помещение… С такими местами надо знакомиться без спешки и вне компании чужих людей.

По мнению Анны Аркадьевны, Юра не был покладистым, способным легко отказываться от своих целей. Вспомнить, как он покупал ей пиво, как наседал, требуя четких ответов на свои вопросы. Сейчас он должен найти аргументы, чтобы она согласилась с ним ехать.

– В принципе я рассказывал про вас дяде Паше и что вы придете котов смотреть, – сказал Юра.

– В принципе тебе не особенно хочется смотреть картины дяди Паши, но твои планы важнее чьих бы то ни было. Есть такая игра в ассоциации, – говорила Анна Аркадьевна, вставая из-за стола. – Про одного из присутствующих в компании человека начинают говорить, на какое дерево он похож, на какое животное, строение, транспортное средство и так далее. Для твоей характеристики хватило бы одного слова. Омфал.

– Что это такое?

– Справься в Интернете.

Анна Аркадьевна вышла на улицу и села на лавочку. Ехать в Пятигорск, трястись в автобусе больше часа? На такси туда и обратно? Накладно, да и лень. Коты дяди Паши – это может быть любопытно.

Зачем она третирует этого мальчика? Провоцирует, испытывает, насмехается и поощряет, дразнит? Комплекс училки? Рефлексия матери, лишившейся возможности воспитывать собственного сына? Тоскует по нему – близкому, рукой дотронуться, каждый день видит, и одновременно далекому, точно уплывшему в страну, в которой она не понимает ни языка, ни обычаев, ни государственного устройства.

Пришел Юра, сел на противоположный край скамейки, стал говорить как на уроке:

– Омфал – древнегреческий культовый объект, камень, украшенный орнаментом, хранился в Дельфах, в храме, посвященном Аполлону. Согласно мифу, Зевс выпустил с запада и с востока двух орлов, в точку их столкновения метнул камень, символизирующий центр мироздания. Пуп земли.

– Все верно. Садись, пять.

– Считаете, что я считаю себя пупом земли?

– Нет, я думаю, что ты думаешь, что не думаешь, что ты пуп земли, хотя на самом деле думаешь. Разговор двух филологов, обладающих большим словарным запасом.

– Вы столько всего знаете! – вырвалось у Юры.

– Приятно слышать, но, наступив на горло своей ложной скромности, скажу, что Омфалом прозвал нашего преподавателя истории КПСС один мой однокурсник. Я тогда рассмеялась, будто бы оценив иронию. И помчалась в библиотеку, выяснять, что это за зверь.

– Я всегда прямо говорю, если чего-то не знаю.

– А знаешь ты очень немного. Есть такой, казалось бы, беспроигрышный способ прослыть эрудитом. Сыпать цитатами с указанием на авторов или блистать каламбурами, хлесткими фразами без упоминания источников. Производит неизгладимое впечатление на новых знакомых, а со старыми не проходит. Репертуар, даже очень большой, все-таки ограничен. И человек начинает походить на пластинку или, по-современному, на mp3- запись. Далеко живет твой художник?

– Другой конец города. Можно такси вызвать, – повеселел Юра. – Или пешком, а потом на автобусе.

– План «Б». Пешком, а потом на автобусе. Надо быть ближе к народу.

– Кто хочет быть ближе к народу, себя к нему не причисляет. – Юра вскочил, бросил на ходу: – На улице вас подожду. – И убежал.

Анна Аркадьевна задохнулась от возмущения, замешанном на восхищении. Рано она сдалась! Надо было этому охламону часа полтора нервы растягивать и в баранку скручивать.

Она любила живопись больше, чем музыку. Понравившаяся картина долго оставалась перед глазами: растревоживала воображение, будила неожиданные мысли, большей частью добрые и светлые – вдохновляла. Музыка была только фоном, приятно ласкала уши, не пробиваясь к сердцу. Вероятно, у Анны Аркадьевны отсутствовал механизм возбуждения прекрасных чувств посредством чудных звуков, а со зрительным «путепроводом» все обстояло отлично.

Это ее качество передалось дочери. Любаня с пеленок обожала картинки. Ей, двухлетней непоседе, можно было дать толстый альбом с картинами из Лувра или Третьяковской галереи, велеть аккуратно переворачивать страницы, и полчаса спокойствия были обеспечены. Дочь пыталась учиться рисованию, но была совершенно бесталанна. Как есть удивительно способные люди, так имеются удивительно неспособные. Что бы ни говорили педагоги в художественном кружке при Доме пионеров про разовьется, кубы и яйца получались у Любани пьяными, а тень от них, срисовываемых, напоминала кляксы, непонятно как и где плюхнувшиеся на лист. Лошадь, поросенок, медвежонок или даже гриб у Любани трудно угадывались и к земным прототипам не имели никакого отношения. В старших классах школы она перешла к «абстрактной живописи» – замысловатые вихляния цветных фломастеров, отпечатки пальцев разной краской на полотне, черно-белые безумные геометрические фигуры и прочие, прочие эксперименты.

Анна Аркадьевна полагала, что увлечение дочерью «живописью» благоприятно. Ведь не шляется по дискотекам, не пробует наркотики, не пьет спиртное и под их воздействием с кем попало не целуется и где придется не обжимается. Любаня с противогазом на лице корпит на лоджии над «полотном», создаваемым красками из аэрозольных баллончиков.

Первым делом дочь показывала свои творения маме, родственной душе. Хотя отношение к живописи – едва ли не единственный пункт их совпадения. Папино мнение веса не имело. Для него чем бы доченька ни тешилась, главное, чтобы тешилась. Когда она рядом и чем-то увлечена, такое умиление, так мило язычок из ротика высовывает.

«Любопытно… необычно… интересно… неожиданно…» – говорила Анна Аркадьевна. Но потом, в какой-то момент, почувствовала, что ее ничего не значащие слова есть вранье и предательство. Обманывать – во благо – ребенка можно лет до пяти, да и то это утверждение спорно.

Как ты выродилась? Надо говорить «появилась на свет». Тебя принес аист в корзине с большим розовым бантом. Папа сегодня очень устал и поэтому уснул одетым (не пьян до положения риз), бабушкина посылка на почте затерялась (не забыла поздравить внучку с днем рождения), перепиши свое письмо Дедушке Морозу, он старый, не разберет твои каракули и принесет неправильный подарок.

Произведение еще не просохло, химически-скипидарно воняло, у Любани на лице краснел ободок от противогаза, старая рубашка отца, она же халат живописца, была заляпана брызгами красок.

Любаня, прижимавшая к груди фанеру (предварительно ошкуренную и загрунтованную) – произведение, полотно, спросила с трогательным замиранием:

– Мама, как тебе?

– Честно или откровенно?

– Откровенно честно.

– Впечатление или размышления?

– Сначала впечатление.

– Никакое. Извини, доченька! – просительно произнесла Анна Аркадьевна и тут же сменила тон на учительский. – ТАК! Вот мы сейчас не будем кривить губы и думать, что небо рухнуло! Пора научиться воспринимать критику! Во-первых, по Чацкому.

– Это кто?

– Здравствуйте! У нее пятерка по литературе. Грибоедов, комедия «Горе от ума». Главный герой Чацкий: «А судьи кто?» Я не специалист в живописи, мое мнение может быть ошибочно и неверно. Поставь картину на пол. Газетку возьми, ковер испачкает. Не прислоняй с шкафу! Краски потом не ототрешь. Сядь в кресло и слушай, во-вторых, размышления.

«На обивке кресла останутся пятна, – подумала Анна Аркадьевна. И тут же одернула себя. – Хватит уж про чистоту!»

Любаня опустилась в кресло. Жалкая, несчастная, разочарованная, обездоленная… Анна Аркадьевна умилилась бы, бросилась бы к ней с утешениями, если бы не знала, как девочки ее возраста интуитивно и мастерски играют на эмоциях окружающих.

– Начнем с балета, – сказала, глубоко вздохнув, Анна Аркадьевна, которой все-таки больно было смотреть на дочь. – Современный балет. Они все практически голые, в каких-то трико, красота тела неописуемая, двигаются нервно, выкручиваются, что-то хотят донести, а мы хлопаем глазами. Почему глазами? Глаза всегда на месте. Правильнее было бы говорить – веками. Меня заносит на языкознание. Потом этих танцоров ставят в классический балет: «Лебединое озеро», «Щелкунчик» – и они ноль! Детский сад и позор джунглям! Следующая остановка – вокал. Есть много людей, которые страстно любят петь, особенно под действием спиртного. Нет, оставим в стороне застольное пение. Берем профессионалов, окончивших консерваторию. У многих физиологически, то есть фонетически те же данные, что и у Шаляпина. Тогда почему они не Шаляпины? Сам он говорил в том духе, что орать могут многие, но наполнить голос артистизмом – единицы. Далее художники. В живописи, как мне кажется, эта грань между гением, талантом и подготовкой, классической школой и вовсе расплылась. Нарисуй жирный черный крест на белом фоне, подбей приятелей, которые скажут, что это «концептуально» – и ты уже в свете славы. Те, с позволения сказать, художники, что, вывалив корзину с мусором, утверждают, будто это произведение, они кто? Аферисты или в самом деле считают себя творцами? Также возникают вопрос, могут ли они нарисовать обнаженное человеческое тело. Для этого ведь надо анатомию изучать и долго тренироваться. Микеланджело и Да Винчи в мертвецких трупы изучали.

Анна Аркадьевна подошла к книжному шкафу, достала сборник Андре Моруа «Фиалки по средам», стала искать по оглавлению.

– Вот, кажется, этот рассказ. «Рождение знаменитости». Прочти. Руки помой и, пожалуйста, вынеси свою картину на балкон, уж слишком она во… пахнет.

– Бездарностью? – понуро спросила Любаня.

– Ну, знаешь, если бы всякая бездарность, бесталанность и надутое позерство смердели, то нам пришлось бы жить в респираторах и лечиться от аллергической астмы. Я на кухню, ужин готовить. Прочти, обсудим.

Она все сделала и сказала правильно? С Лёни нельзя долго и глубоко снимать стружку. У него внутри кокон, пробуравишь – не залатать. Любаня совершенно иная, ее надо разрушить как в революцию – до основания, а затем. Выстроит затем новый мир. Какой мир выстроит? Вопрос.

В рассказе Моруа шла речь о безвестном художнике, который рисует букеты и натюрморты. К нему приходит приятель журналист и говорит, что ты так никогда не выберешься из нищеты. Надо ошарашить публику, удивить, придумать теорию, манифест, школу, смешав в кучу всякие ученые слова, вроде «динамизация», «экзальтация» и любая прочая…зация. Приятель тут же сочиняет теорию «идео-аналитических» портретов. Портрет полковника – галуны, конь, промышленника – фабричные трубы. Сколько времени уйдет на такой портрет? Не больше часа? Отлично! Намалюй штук двадцать, тиснем в журналах несколько статеек о новом слове в искусстве. Через некоторое время с огромным успехом прошла выставка. Журналист хлопает приятеля по плечу: здорово мы их одурачили! Художник с каменным лицом обзывает его болваном, который ничего не понимает в современной живописи.

Анна Аркадьевна жарила мясо, картошка закипала, салат готов, когда услышала возню в прихожей. Дочь. Чистая, наряженная, куртку надевает.

– Ты куда?

– На концерт.

– Не поужинав? Рассказ прочитала?

– Ага.

– Что думаешь?

– Забавно.

– И все? Что ты собираешься делать? Создавать теорию и прорываться в липовые гении? Или…

– Забить на живопись?

– Забить можно гвозди. Почему бы тебе не выразить свою мысль культурно? Например, сказать, что ты пересмотришь отношение к собственной живописи.

– «Забить» короче. Мамочка, я тебя обожаю! – Дочь чмокнула ее в щеку. – Как у такой умной мамы родилась столь глупая дочка? Природа отдыхает на детях, да?

– Нет, природа не терпит повторений и требует от каждого идти своим путем.

За кисти и краски Любаня больше не бралась, но живописью интересоваться не перестала.

Анна Аркадьевна шла с Юрой по улицам Кисловодска, сначала сельским, безтротуарным, потом городским – летом, наверное, мозаично тенистым и приятно прохладным. Но сейчас, поздней осенью, бросались в глаза выбоины в асфальте и покореженные бордюры. Анна Аркадьевна подумала, что летняя улица и осенняя – это как немолодая женщина-труженица в красивом платье и обнаженная. Не спрятать, пусть и под благожелательными докторскими взорами, крестьянского загара – лицо, шея, руки, икры ног темные, как закрашенные, не спрятать живота, обвисшего после родов, и дряблой кожи на бедрах. Вот бы нарисовать две такие картины: летняя и она же осенне-зимняя улица – и чтобы наводили на мысль о старении.

Потом они ехали в автобусе, Юра заплатил за проезд, спиной загородил свободное место, чтобы Анна Аркадьевна села. Он стоял рядом, держался за поручень, точно охранял.

10

– О чем вы все время думаете? – спросил Юра, когда они вышли из автобуса.

– Я думаю все время. Как и большинство людей.

– Про что вы так крепко задумывались? – поправился Юра.

– Задумываться – это протяженный процесс из прошлого. Задумывался ли ты о судьбах мира? Задумывалась ли я о том, как благостно повлияло на мое здоровье санаторное лечение? Задумывался ли ты о своем влиянии на окружающих?

– Не задумывался. Мне на них в большинстве чихать. И вы точно не про санаторные ванны думали. О чем тогда?

В его настойчивости Анне Аркадьевне послышалась детская ревность, вроде той, что бывает у ребенка, когда мама обращает внимание на другого мальчика, хвалит постороннего. Мама должна всегда видеть и слышать только своего сына! Говорить ему про него, умного и замечательного. На худой конец рассказывать то, что ему интересно.

– Какой ты еще ребенок! – усмехнулась Анна Аркадьевна.

Дорога, снова сельская, шла в мелколесье, в гору, и представляла собой асфальтированное шоссе без тротуаров, по которому время от времени проезжали автомобили, приходилось идти по обочине друг за другом. Анна Аркадьевна впереди, за ней Юра.

– Давно не маленький! – бурчал он ей в спину. – Что я вам мальчик, а вы мне девушка? Вы…

– Старуха, – подсказала Анна Аркадьевна и оглянулась. – Я могу себя так называть, а ты меня – фу, конечно, нет.

– Жалеете, что поехали со мной?

– Вот те раз!

Анна Аркадьевна смотрела на него весело и одобрительно. Вроде бы нахамил, а она улыбается, хотя должна была бы прочитать очередную нотацию про хорошие манеры.

Вот те раз! Она приписала мальчику детские рефлексии, а его чувства были вполне взрослыми и нисколько не эгоистичными.

– Если не хотите говорить, то и пожалуйста. Я с вами все время дурак дураком, как кутя под ногами верчусь.

– Уж не матерый волкодав! Нисколько не жалею, что поехала. Пока. Как можно сожалеть о том, чего не видел? Я думала про художников и кошек, – отрывисто проговорила Анна Аркадьевна, борясь с одышкой. – Любаня увлекается живописью, у нее компания, тусовка, выражаясь на вашем сленге, непризнанных гениев от современной живописи.

Анна Аркадьевна остановилась, требовался отдых, рассказала, как дочь однажды затащила ее на вернисаж этих самых гениев.

Три небольших зала, от пола до потолка увешанных картинами. Голова у Анны Аркадьевны начала болеть уже в первом зале, в третьем раскалывалась. Устойчивое выражение «голова раскалывается» довольно точно описывает внезапную мигрень. Потому что голова напоминает арбуз, в который закачивают ядовитый газ, в лучшем случае голова расколется на несколько крупных долек, но не исключено, что взорвется и разлетится на мелкие кусочки – ошметки кровавой мякоти и корки. Анна Аркадьевна, выйдя из здания, была вынуждена присесть на невысокую чугунную ограду.

– Мама, здорово, правда? – приплясывала рядом Любаня и восторженно трещала: – Ты как никто! Как я чувствуешь живопись!

– Кошмарно! – пробормотала Анна Аркадьевна, стискивая ладонями виски. – Это была массированная атака на мой мозг. Ваши ночные клубы по сравнению с этой выставкой – детсадовский утренник.

– Замечательно! – радовалась дочь, нисколько не сочувствуя маме, которая страдала от боли. – Ведь главное – воздействие, реакция, ответ.

– Хороша реакция, когда голова лопается.

– Какого рода реакция, восторженная или шокирующая, значения не имеет.

– Привет! Тогда надо организовывать экскурсии в морг, рассматривать штабеля покойников как оригинальную инсталляцию – эффект обеспечен. Искусство, как тебе должно быть известно, есть художественное осмысление действительности и должно служить удовлетворению одной из высших потребностей человека – потребности в прекрасном, в создании и созерцании красоты.

– Ну, ма-ама! – протянула Любаня. – Что ты как на лекции из позапрошлого века? Ты еще процитируй папу, который говорит, что самая лучшая картина та, на которую приятно смотреть, разлепив глаза утром, или вечером на противоположной стене от кресла.

– Папа говорил то же самое, что и я. Только более приземленно. Для бестолковых. Ты слышишь этот звук?

– Какой звук? – удивилась дочь.

– Грохот костей. От ваших теорий, речей и картин переворачиваются в гробах скелеты великих живописцев прошлого.

Анна Аркадьевна восстановила дыхание, сердце билось спокойно и ровно. Продолжили путь. Не успела рассказать, что на той выставке были полотна, изображающие кошек и других животных с большими человеческими глазами. В реальности у кошки вертикальный зрачок-прямоугольник, у собак нет белка, у других животных… Ни у каких животных нет человеческих глаз! Мальчик-художник был безусловно талантлив. В глазах чудищ и боль, и страх читались, и мучительное детство, и опыт извращений, и отчаяние, и безысходность – трусливая, но гордая.

С шоссе они свернули на боковую улицу частных домов, похожую на ту, где квартировала Анна Аркадьевна. Кисловодские домовладельцы не знают своего счастья. Жить в крупном городе, иметь свой дом с участком земли, с огородом, садом, цветниками, лужайкой и прочим сельским наслаждением. Париж, Нью-Йорк, Берлин да и Москва – любой мегаполис опушен в предместьях коттеджами, где могут себе позволить жить люди с достатком выше-выше среднего. Хотя ни дом Татьяны Петровны, ни владение дяди Паши, к которому они подошли, назвать нуворишескими коттеджами нельзя. Неказистые домишки, отцами построенные, сыновьями подновляемые, а внуки называют отеческое гнездо дачей и ждут, когда предки преставятся и можно будет загнать участок по хорошей цене или отгрохать здесь настоящий коттедж.

Вместе с этими домами уйдет история семьи, рода, фамилии. Потому что история – это то, что можно потрогать руками: бабушкин сундук, мамино трюмо, дедовы ордена, отцовская фуражка. Недаром музеи придумали. Куда уйдет семейная память? В нечто виртуальное, в компьютерное облако. Раньше брали фотоальбом со снимками, уголками вставленными в полукружья прорезей. Рассматривали под родительские пояснения каких-то теть и дядь, двоюродных бабушек и дедушек, погибших на войне, неведомых многоюродных братьев и сестер. Было ощущение причастности к роду-племени. Теперь – слайд-шоу на компьютере или планшете недавних событий: французский замок на фоне меня, я на пляже, мы в горах. Каким будет мир без материальной памяти? «Хватит сетовать, – осадила себя Анна Аркадьевна. – Мир как-нибудь справится. А ты напоминаешь плакальщицу по русским печам в домах. С ними было так уютно!» И тут же мысленно привела еще один аргумент плакальщицы. Даже деньг, заветных купюр, теперь в кошельке немного. Основные деньги в виде цифр бегают по виртуальным сосудам банков.

Они вошли в калитку, и на деревянный звук хлопнувшей дверцы выбежала собака. Хромая трехногая дворняга лаяла с ожесточением старого легионера-инвалида, пристроившегося в охранники, изображавшего ярость и способного испугать разве что ребенка.

– Тише, тише, спецназовец! – примирительно подняла руки Анна Аркадьевна.

– Полкан, заткнись! – прикрикнул Юра.

На лай собаки вышли хозяева. Их оторвали от дел. Дядя Паша держал в руках пилу-ножовку, тетя Ира была в фартуке, руки в мучной пыли. Гостей явно не ждали.

– Здрасьте! – с фальшивой бодростью заговорил Юра. – А мы тут к вам пришли, в смысле заглянули. Чтобы в смысле посмотреть на ваших, дядь Паш, котов.

Хозяева продолжали молчать, переваривая информацию.

Анна Аркадьевна шагнула вперед, в движении, оглянувшись на Юру, прошептала, четко артикулируя: «Мальчишка! Смотри, как надо».

– Меня зовут Анна Аркадьевна. Квартирантка Татьяны Петровны и ее сына Юрия, который вам прекрасно знаком. Он имел неосторожность сказать, что здесь живет художник, и я настояла на данном визите. Если мы не вовремя, то задним ходом двинемся назад.

Первым заговорил дядя Паша. Аккуратно и медленно, что жутко понравилось Анне Аркадьевне (аккуратно и медленно, как рыцарь, слагающий меч), положил пилу на землю.

– Да чего уж там, – сказал он. – Пришли так проходите.

Его жена мучными руками теребила фартук. Эти люди также отвыкли от незваных гостей, как и всякие другие – отелефоненные.

– Представь нас, Юра! – обратилась к мальчику Анна Аркадьевна.

– Чего? Так все ясно. А, да… Это Анна Аркадьевна, а это Павел…

– Васильевич.

– Ирина…

– Матвеевна.

Анна Аркадьевна пожала им руки. С лучезарной улыбкой. Руку Павла Васильевича в машинной смазке и руку его жены в мучных катышках.

– Пельмени леплю, – извинилась Ирина Матвеевна, чью руку Анна Аркадьевна буквально отодрала от фартука. И хитро подмигнула: – Незваный гость хуже татарина? Это выражение, мне кажется, устарело. Знакомые мне татары…

– Мировые ребята! – перебил Павел Васильевич. – Все татары отличные честные работники!

– Всех не знаешь, – обрела полноту голоса Ирина Матвеевна, – за всех не ручайся. А вот от нас по улице три дома – Борька-татарин женился на Верке. У нее трое детей от первого и следующих мужей, да мать с отцом, да тетки и дядья – все розвальни старые, да их приспыски… отпрыски. Всех Борька привечает, помогает, тянет. Золотой мужик. Свечки за него в церкви ставить, хоть и нехристь.

Татары сняли первичное напряжение. Анна Аркадьевна и хозяева поняли друг друга. Только Юра хлопал глазами, не понимая, почему вдруг старики стали вась-вась.

В другой ситуации Анна Аркадьевна объяснила бы ему, что почувствовала в Ирине Матвеевне и Павле Васильевиче безбрежную эмпатию, такую же как в его матери. И постаралась выражением лица, улыбкой, жестами показать, что она с ними одной крови.

Эмпатия, если попросту, – сопереживание, сочувствие. Шире – способность одного человека воспринимать, чувствовать эмоции другого человека, разделять его переживания как собственные.

У Анны Аркадьевны когда-то был воздыхатель – Чертовский Умница, который утверждал, что в русской нации, исходя из истории с ее бесконечными войнами – кровавой, жестокой истории, вековой, вплоть до Второй Отечественной, по Дарвину, по естественному отбору, должен был сформироваться защитный механизм – охраняю, защищаю свое гнездо, за моим забором хоть трава не расти. Вместо этого – ненаучно – у русских, особенно у женских особей, развилась эмпатия.

Чертовский Умница был праздником общения, пусть и называл женщин особями. Если бы ему не захотелось большего, чем просто разговоры! Увы. Анна Аркадьевна повесила ключ от своего сердца на шею совсем другому человеку и была привязана к ним – то ли к медальке, то ли к человеку – роковой чугунной цепью.

Художественная мастерская Павла Васильевича находилась в сарае. Свет – только из небольшого двухстворчатого окна в торце прямоугольного сарая. Хорошее освещение в мастерской художника – необходимое условие. Поэтому бедные живописцы лезут в застекленные мансарды, а богатенькие творят в аквариумах с панорамными стенами. Павел Васильевич творил в полумраке с единственной лампой-прожектором на высокой ножке.

Две стены сарая-мастерской были увешаны полотнами с котами. Холст, масло. Никаких человеческих глаз. Просто коты. Стиль… то ли примитивизм, то ли лубок. Но мазок щедрый, смелый. Кошки похожи на гипсовые статуэтки времен раннего-раннего Анна Аркадьевны детства. Кошки-копилки. В фильме «Операция “Ы”…» про таких Никулин говорит Вицину: «Тренируйся на кошках!»

Кошары сидели как сфинксы, обогнувшись хвостом, лежали клубочком, якобы спали, выгибались-потягивались за секунду до «вскочив», замирали в охотнической стойке – пузом впечатавшись в пол, лапы у морды замерли, уши локаторами, хвост изныл от напряжения. Все беспородные, помоечные, никаких модных британцев, персов, абиссинцев, мейн-кунов и прочих лысых эльфов.

Анна Андреевна, обозрев, искренне расхохоталась.

– Какая прелесть! Просто прелесть, – повторила Анна Аркадьевна. – Павел Васильевич, если я вас спрошу, почему вы рисуете котов, они ведь не способны позировать, и эти картины не с фото, как давно принято, а только из картинок вашего воображения? Нет, не спрошу, потому что знаю ответ. Юру, этого мальчика, вашего сослуживца, очень бесит, что я знаю ответы на многие вопросы. Но нас с вами уже давно многое не бесит. ВЫ ПИШИТЕ КОТОВ, ПОТОМУ ЧТО ТЯНЕТ ПИСАТЬ КОТОВ. Точка. Я не права?

– В яблочко! Тянет! – признался Павел Васильевич.

Анна Аркадьевна заговорила о том, что ее восхищает его работа с цветом. Нет чистого алого, желтого или розового. Главное – нет черного. То есть он есть, зримый, воспринимаемый как черный, но состоящий из смеси других цветов – от фиолетово-лазуревого до грязно-красного. К этому пришли только французские импрессионисты, с их фиолетовыми тенями, а у Павла Васильевича кошары отбрасывают тень фантастических оттенков. Тень – и дальше не закрашенный фон. Словно отсечение лишнего. Как в портретах некоторых известных художников. Она назвала несколько фамилий, наобум, не помнила точно, кто писал портреты в подобной манере. Вряд ли Павел Васильевич знаком с историей живописи, а слушать похвали и лестные сравнения ему приятно.

Польщенный, он раскраснелся, не мог удержать улыбки – детской и одновременно скрывающей волнение.

Юра тоже улыбался. Самодовольно. Поглядывал на Анну Аркадьевну и дядю Пашу с видом человека, который давно твердил, как надо жить-действовать, а его не слушали. Наконец одумались.

Пришла Ирина Матвеевна, пригласила за стол, первая партия пельменей уже готова.

Пельмени ели с домашней аджикой – пюре из свежих помидоров, обильно приправленное солью, чесноком и острым перцем.

Павел Васильевич предложил:

– По рюмочке? Есть казенка и своя. Какую предпочитаете, Аркадьевна?

– Конечно, вашу. Из чего гоните?

«Прости меня, дорогой мой гастрит!» – думала Анна Аркадьевна, пригубливая самогонку и закусывая пельменями под огнедышащим соусом. Неловко выпить фермент, который нужно глотать при каждом приеме пищи. Если она сейчас достанет пилюлю, хозяева решат, что боится отравиться их едой. Сколько хворей и болезней, включая алкоголизм, от добросердечия! К вопросу об эмпатии русских.

– Павел Васильевич, – спросила она, – вы продаете свои картины?

– Дарю любую! – широким взмахом руки он едва не смел со стола графинчики с самогонкой.

– Тише ты! – воскликнула Ирина Матвеевна. – Не столько выпил, сколько размахался!

– Даритель! – Анна Аркадьевна покивала Ирине Матвеевне с солидарным женским осуждением. – Мой супруг такой же. Приезжаю на дачу, он там один целую неделю был. И обнаруживаю, что ничегошеньки не сделано. Конь не валялся, даже маленький жеребеночек. – Ты чем здесь занимался? – Видишь ли, я помогал Марии Петровне чинить сарай. То есть сначала хотел починить, но там все сгнило, пришлось новый строить. – Из какого материала? – Из нашего, у нее своего не было. Тебе что, досок жалко?

– Сколько Марии Петровне лет? – задала правильный вопрос Ирина Матвеевна.

Павел Васильевич и Юра не поняли точности вопроса:

– При чем тут возраст?

– Какая разница?

Теперь уже Ирина Матвеевна посмотрела на Анну Аркадьевну с извечной женской досадой на проклятых, глупых и любимых мужиков:

– Два дурака, старый и молодой. Или прикидываются.

– Марии Петровне восемьдесят шесть, – сказала Анна Аркадьевна. – Если бы было тридцать пять, тимуровское участье моего мужа имело бы совершенно иную окраску.

Юра, который пил наравне с Павлом Васильевичем, но в отличие от старшего товарища не хмелел стремительно, заскучал и вернул разговор к заинтересовавшей его теме:

– Сколько картин вы хотели бы купить?

– Одну для себя и три на стену в вашу пристроечку, – ответила Анна Аркадьевна. – Мне кажется, полотна будут отлично смотреться на голой стене напротив тахты. Как полагаешь, твоя мама одобрит?

– Да, супер будет!

– Станет называться Пристроечка с котами, – нетрезво хихикнула Анна Аркадьевна. Она только пригубливала напиток, что ж так развезло? – Итак, Павел Васильевич, какова же цена? Господи, сколько градусов в вашей самогонке?

– За семьдесят, – гордо заявил Павел Васильевич. – Дисциллируем, пока не будет стойко гореть. Вы в курсе, что надо пить дисциллят, а ректификат ведет к алкоголизму и циррозу печени? Вся водка-казенка ректификат.

– Спасибо за информацию. Была не в курсе, теперь подкована. Вернемся к вашим картинам.

Сошлись на том, что одну картину Анна Аркадьевна получает в подарок, а за три другие платит по тысяче рублей. Торг был шиворот-навыворот: покупательница была готова заплатить больше, продавец снижал цену, покупательница заявила, что если дешевле тысячи, то она вообще ничего не берет.

Во время торга Ирина Матвеевна, заметно возбужденная, переводила взгляд с продавца на покупательницу то с коммерческим интересом хозяйки, в руки которой плывут денежки, то с насмешкой опять-таки умной хозяйки над горе-торгашами. Дважды пыталась встрять. Первый раз посоветовала мужу не дешевить. И получила от него ответный совет не влезать.

Почему-то не обиделась, и второй раз встряв, с подвывательно-скорбно-просительными нотками в голосе сказала:

– Хоть все забирайте! Солить их, что ли? Пусть хоть люди увидят.

– Юрий! – повернулась к мальчику Анна Аркадьевна. – Я так не могу! Тебе моя позиция понятна. Пожалуйста, продолжи переговоры.

Юра в два счета установил окончательные цены.

Анна Аркадьевна, удивившись его прыти, тут же, не иначе как во хмельном кураже, потребовала, чтобы три картины в пристроечку были оформлены в рамки.

– Знаю я вас! Повесите, как есть. Без антуража. Рамки за отдельную плату.

– Рамки бесплатно! – заявил Павел Васильевич. – Бонусом.

– Ни под каким видом! Мы не нищие, чтобы бонусы подбирать.

– Ну вы даете! – рассмеялся Юра.

– Он, – не поворачиваясь к мальчику, а лишь потыкав в него пальцем, прищурилась Анна Аркадьевна, – хотел сказать ну вы даете, старичье! Сам еще вчера в памперсах разгуливал. Ирина Матвеевна, нельзя ли чаю покрепче?

– Что ж я сижу, старая дура! – подхватилась Ирина Матвеевна. – Заслушалась вашим радиотеатром. А ты! – отвесила она мужу оплеуху. – Развалился! Беги, самовар ставь! На пихтовых шишках самовар еще бабушки моей старинный топим. Для… для…

– Особых гостей, – подсказал Юра.

– Не умничай! – осадила его Ирина Матвеевна. – Помоги дяде Паше.

«Пока они будут раскочегаривать самовар, – подумала Анна Аркадьевна, – я усну, свалившись под стол. Завтра и не исключено, что послезавтра меня будет терзать головная боль, отвращение к себе и к жизни вообще. Чертов самогон-дисциллят. Курортное лечение насмарку».

Она не уснула за столом, потому что нашлись дела. И потому что говорила безостановочно. Известно, что подвыпивший человек, вещая, впадает в эйфорию самовосхищения. А молчащего подобный поток банальностей вгоняет в дрему.

Анна Аркадьевна помогла Ирине Матвеевне убрать со стола и накрыть для чая. Потом они упаковывали ее картину, и Анна Аркадьевна была строга, гоняла Ирину Матвеевну за необходимыми материалами. Вырезать из картона четыре квадрата, свернуть и приложить к углам картины. Далее упаковочный материал. Газеты решительно не подходят. Что у вас есть? Пупырчатая пленка? Отлично. Я тоже храню бог знает сколько мусора. Только пупырышков недостаточно, мне до Москвы везти. Это что? Подстилки под ламинат? Осталось от ремонта в квартире детей? Подходит. Оборачиваем. Да, любим мы свозить на дачу нужно-ненужное. У одного нашего приятеля на даче, на чердаке, восемь старых велосипедов. Я держу картину, а вы скотчем пеленаете…

Павел Васильевич несколько раз прибегал, ворчал что-то вроде бабы дурью маются. Ворчал как творец-художник, чьи работы называли мазней, а потом пришел знающий ценитель и сказал, что он гений.

Чай был великолепен. Почти полностью нейтрализовал действие семидесятиградусного самогона. В голове прояснилось, но спать по-прежнему хотелось. Уронить голову на плечо Юры, с которым возвращались на такси, и засопеть. Нельзя. Потеряешь лицо, оно же авторитет. На кой ляд ей авторитет перед этим мальчишкой? Бывает авторитет перед?

– Вам правда понравились картины дядь Паши? – спросил Юра.

– Очень понравились.

– Дядя Паша – настоящий художник?

– Нисколько не настоящий, рисовальщик плохой, неграмотный, примитивный.

– Так, значит, вы врали? Выкинете на помойку свою картину, а мы как лохи повесим какое-то дерьмо на стенку?

Анна Аркадьевна сидела у окна, повернув голову, посмотрела на Юру. От гнева у него трепетали ноздри и кривились губы. Мальчик шокирован, обманут, разочарован.

– Картины в рамах, – заговорила она спокойно, – моя благодарность тебе и, главным образом, твоей маме. Не покупать же вам хрустальный салатник. Вы вправе как угодно распоряжаться своими вещами. Подаренная мне работа займет место на даче в спальне. Мой муж считает, что самая лучшая картина – та, на которую приятно смотреть, разлепив утром глаза. Кажется, наконец-то мне удалось найти веселый жизнепобудительный или пробудительный вариант.

– Но вы говорите, что дядя Паша неграмотный и примитивный!

– И что? Где противоречие? У дяди Паши лучшие годы уже за спиной, а тупая линейность твоего мышления, не разберусь, – то ли возрастная, то ли органическая – может остаться навсегда. Строишь из себя этакого независимого чайльд-гарольда, а сам зависишь от чужого мнения как сопливый пацан, у которого пистолетик деревянный, а не под пистоны. Не пойду на улицу, у меня пистолет не той конструкции! Какая разница: писал картину, лепил скульптуру, вырезал на токарном станке фигурную матрешку академик от живописи или дядя Паша, Вася, Петя? Нравится или не нравится! Точнее: удовлетворяется ли твоя потребность в красоте, в гармонии, в прекрасном, становится ли тебе от созерцания или владения этой вещью жить интереснее… вкуснее.

– А если у меня вообще нет такой потребности?

– ДНК человека и обезьяны, вроде шимпанзе, совпадают на девяносто восемь процентов. Можно предположить, что у кого-то этот процент больше, приближается к ста, а у кого-то меньше, девяносто семь или даже девяносто шесть?

– Допустим.

– Тогда добавочные проценты – это не только выдающийся интеллект, а, скорее всего, подаренная природой эстетическая способность воспринимать ее, природу. Воспринимать красоту. И только попробуй мне сказать, что неважно, с каким знаком воздействие произведение искусства – тошнит тебя, мигрень атакует или ты радостен и весел, задумчив от вдруг пришедших откровений.

– Я ничего подобного и не собирался говорить, – пожал плечами Юра.

– Вот и помалкивай, – отвернулась к окну Анна Аркадьевна.

– Чего вы разозлились? – допытывался Юра, когда, выйдя из такси, они шли домой.

– Ты первый разозлился.

– Мне можно. Я молодой и глупый чайльд-гарольд. Это из Байрона? Вы… старше, вам надо меня учить и наставлять.

– С какой стати?

Они подошли к двери. Юра передал картину, которую нес, Анне Аркадьевне и помахал ручкой:

– Потому что я вам нравлюсь. До свидания! Спокойной ночи! Меня Анжелка ждет.

Утром Анна Аркадьевна проснулась, как огурчик. Ладно! Пусть не молоденький упругий огурчик, а хорошо сохранившийся зрелый огурец, без явных признаков увядания. Надо разобраться с дисциллятами и ректификатами. Что Илья пьет?

11

Через два дня Татьяна Петровна, суетливо взволнованная, за завтраком сообщила Анне Аркадьевне, что вечером придут родители Анжелы. И попросила Анну Аркадьевну посидеть с ними за ужином.

Говорила, что это не по-людски, чтоб мать и отец невесты первыми к жениху в дом заявились. Жених и его родители должны к невесте прийти, свататься, как по-старинному говорится, по-современному – руки просить. Сейчас все перепуталось, не знаешь, что и думать. Не по-людски!

– Что сын-то сказал? – спросила Анна Аркадьевна.

Юра завтракал на два часа раньше, у него смена начиналась в шесть утра.

– Ничего толком. Мол, предки задолбали Анжелку, она его задолбала, а ты, мама, не бери в голову. Пожалуйста, Анна Аркадьевна, голубушка! Уж вы не бросайте меня!

Анне Аркадьевне хотелось сказать, что если Татьяна Петровна всех постояльцев станет рассматривать как родственников, членов семьи, то разочарование ждет и ее саму, и постояльцев. Но подобные речи только добавили бы печали Татьяне Петровне. Перспектива провести вечер леший знает с кем Анну Аркадьевну не радовала и настроение испортила. С другой стороны, добрым людям, которые тебе приятны и которые души в тебе ни чают, ты можешь отплатить только одной монетой, пусть и самой ценной, – своим временем, на них потраченным.

После обеда, вместо сна, будто наказывая себя за неблагородные мысли на черта вы мне все сдались? – Анна Аркадьевна помогала готовить ужин, накрывать на стол, рассказывала смешные истории и добилась того, что нервозная напряженность Татьяны Петровны почти исчезла.

Гости не понравились Анне Аркадьевне сразу, определенно и безоговорочно. Впечатление не было взаимным. Ее вообще не восприняли, не удостоили внимания. Такие люди, как Каптенармус со сватьей бабой Бабарихой (именно так мысленно окрестила Анна Аркадьевна родителей Анжелы), не снизойдут до тетки в фартуке, которая хлопочет на кухне, носит на стол плошки с салатами, расставляет тарелки и стаканы перед восседающими бонзами. Она подавальщица, значит, им не чета. Прекрасно! Второе прочтение сцены общения с Валиным любовником Как его? Ашот? Азис?.. Нет, на «Б» – Баходур, сокращенно Баха. Можно отсидеться в сторонке, помалкивать и подать голос, если Татьяну Петровну станут обижать. Юра пусть сам держит оборону. Сидит с хмурой физиономией, будто к нему домой заявились неуважаемые директор школы и завуч, сидят тут, пьют, едят. Пусть сидят, трескают за обе щеки, но если попробуют ему претензии выдвигать, то самим дороже будет.

Анжела – красивая девушка. Чуть примороженная и внутри, и снаружи. Внутри, потому что никакой реакции, эмоций ни на какие речи. Снаружи, потому что ее красоту будто щедро покрыли лаком.

Когда у девочек это начинается? С первыми менструациями, с половым созреванием. Анна Аркадьевна вспомнила себя. Сколько сил было потрачено, чтобы купить тушь для ресниц, черный карандаш для подводки, перламутровые ядовито-голубые тени, крем-пудру, которая не размазывалась на лице, а липла точно шпаклевка. Выпросила деньги у папы, мама на мазилки не дала, стянула у мамы из кошелька недостающие рубль двадцать копеек. Единственное в жизни воровство. Не раскрытое и все-таки постыдное. В картонную коробочку с тушью, кажется, она называлась «Ленинградской», надо было поплевать, поелозить маленькой щеточкой и наносить на ресницы слой за слоем, внимательно глядя в зеркало, булавочной иголкой разделяя ресницы на волоски. На окраску ресниц уходило минут сорок. Тональный крем, подводка, голубые тени…

Как-то у них дома Любаня с подружками готовились к школьной дискотеке. На дискотеку разрешалось приходить в макияже.

– Что они там столько времени делают? – спросил Илья Ильич, кивнув в сторону комнаты дочери.

– Мазюкаются, – ответил Лёня. – Зов предков.

– При чем здесь их родители? – не поняла Анна Аркадьевна.

– Я про древних предков, которые размалевывали лица, чтобы напугать или поразить. Боевая раскраска.

– Напоминаю! – сказал Илья Ильич. – Если у тебя вдруг пробудится зов предков и ты не уймешь его, попробуешь сделать татуировку, я ее выведу раскаленным утюгом!

– Только страх перед утюгом меня и останавливает, мой добрый папа! – съязвил Лёня.

Они сидели в гостиной, дважды срабатывали электрические предохранители, в квартире гас свет. Причину перегрузки выяснил Лёня: девицы воткнули в розетки пять электрических щипцов. На троих! Оказывается, им нужны щипцы разных диаметров. Он пригрозил, что следующее отключение ликвидировать сможет только аварийная служба, которая не торопится на вызовы. Если не пожар, конечно. Устраивать ради их забавы пожар никто не собирается. Пойдете на свою дискотеку недоделанные, несчастные жертвы дешевого гламура!

Лёня собирался уходить, но тут вдруг снова уселся в кресло, продолжил читать журнал.

– Изменились планы? – спросила Анна Аркадьевна.

– Не могу пропустить вашу реакцию, – ответил сын.

Девочки вышли. Наряженные, намакияженные, и повисло молчание. Три часа назад это были веселые пигалицы, с задорным блеском глаз, с юной светящейся кожей мордашек, с волосами, собранными в шаловливые хвостики. И вот теперь пред ними стояли девицы… собравшиеся на панель. Туфли на высоких каблуках, обтягивающие мини-платья. И головы! Прически в едином стиле – безумство локонов, струящиеся спирали. Больше всех не повезло Любане, волосы у нее были коротковаты и теперь напоминали гриву льва, над которой поиздевался дрессировщик. Юная кожа лиц (уже мордашками никак не назовешь) заштукатурена пудрой, поверх которой розовели на щеках румяна. Непривычные к туши ресницы, отяжелевшие веки – и взгляд стал жалким, полупьяным.

– Любаня, доченька… – проговорил Илья Ильич.

– Ты прекрасно выглядишь, – перебила Анна Аркадьевна. – Все вы, девочки, очаровательны.

– Амазонки московских окраин, – гоготал Лёня, – на забудьте наконечники своих стрел окунуть в любовное зелье.

– Почему ты их похвалила? – возмутился муж, когда девочки ушли. – Они выглядят чудовищно! Как… как…

– Ты думаешь, наше честное мнение, критика на них подействовала бы? Они бы расстроились, что вряд ли, но тоже плохо. А скорее всего, записали бы нас в ретрограды, ничего не понимающих в современной жизни. И в другой раз, по другому, более серьезному поводу, не стали бы прислушиваться к нам, потому что мы отсталые.

– Наша дочь разгуливает по городу как… как…

– Упокойся, Илья! Это детская болезнь, как ветрянка. Ее нужно просто пережить.

– Некоторых, – вредно заметил поднявшийся с кресла Лёня, – с ветрянкой хоронят. В преклонных годах. Пока! Я ушел.

– Стой! – велел отец. – Твои планы все-таки меняются. Встретишь после дискотеки Любаню и проводишь домой.

– С чего это? – возмутился Лёня.

– С того, что она твоя сестра!

– Мама?

– Приказы старших по званию не обсуждаются, – развела руками Анна Аркадьевна. – Если папа отправится ее встречать, нам это обернется в три недели капризов и нытья.

Анна Аркадьевна сменила яркий макияж на скромный, поступив в университет. Присматривалась к девочкам-москвичкам, ловила их насмешливые взгляды на провинциалок, подслушивала ядовитые характеристики, которые сводились к общему понятию лимита. По лимиту прописки в Москву приезжали десятки тысяч рабочих. У Анны Аркадьевны гордость своим происхождением (провинция – генофонд нации) отлично уживалась со стремлением замаскировать свое происхождение. Любаня к выпускному классу тоже отказалась от боевой раскраски девушки легкого поведения. Ее тщательный макияж выглядел как полное отсутствие макияжа. И стоил немало. Число баночек-скляночек с косметическими средствами дочери превышало материнское в несколько раз.

У Анжелы, вероятно, подобный процесс переоценки затормозился и в заключительную стадию – хорошо выглядеть без зримых, пусть и сложных усилий – не перешел. Густые длинные ресницы – это прекрасно. Но таких длинных, загнутых, достающих до бровей, в простой жизни не бывает, только на сцене. Весь мир театр – это и про грим тоже. Брови у Анжелы точно по шаблону напечатанные – татуаж отъявленный. На ярко-красных губах столько блеска, что, кажется, он вот-вот начнет капать. Бедная девочка! Столько стараний ради мальчика, который, похоже, получил все, чего желал. Разве теперь его удержишь татуажем бровей?

Анна Аркадьевна поняла, почему в первый раз Анжела, замерзшая, с голым животом и кудряшками по плечам, показалась ей знакомой. Она видела девушку в санатории, где пребывали Валя Казанцева и Баходур. Медсестричка. Кивая на нее и стайку подобных, струнно тонких, в обтягивающей белой униформе, Валя не без ревности, но остроумно говорила, что медсестрички нынче одеваются в секс-шопах, и на бейджике вместо имени и должности нужно написать: «Хочу замуж за богатого и глупого. Бедным и умным не подходить!»

Отец Анжелы работал замом директора по хозяйству в каком-то, Анна Аркадьевна не запомнила названия, санатории.

Она хорошо, по молодости в военных городках, знала этот тип. Каптенармус – армейский завхоз, кладовщик в погонах. Прапорщики в ротах, младшие лейтенанты на полковых складах. Две отличительные черты: каптенармус всегда ловкий вор, подкормивший начальство, и всегда хохол. Последнее произносить стыдно, не политкорректно, но ведь факт, было. На какой-то вечеринке ребята поспорили на коньяк, что найдут в списках личного состава дивизии начсклада не украинца. Среди спорящих был приятель из особого, в народе «молчи-молчи», отдела. Он раздобыл списки не дивизии, округа. И даже если фамилия не оканчивалась на «ко» – Головко, Храпко, Руденко, то рядом, из личного дела, стояло – «украинец». В почетном списке имелся Убыйбатька, чья фамилия стала потом синонимом выражения «все очень плохо, паршиво». И единственное исключение – Саворкян, армянин. Гамлет Арутюнян, их любимейший друг, необъятно доброй души человек, ликовал тогда: Где бы украинец не окопался, армянин всегда проползет! Гамлет и коньяк потом выставил, хотя в споре не проиграл. А среди проигравших были украинцы. Обществу, в котором обозначенные в паспортах национальности становятся игрой-забавой, а не основой вражды, можно простить любые политические огрехи.

Гамлет погиб в Чечне. Прикрывал отход взвода. Его тело автоматные очереди беспощадно продырявили с головы до ног. Нане, жене Гамлета, с двумя детьми очень тяжко пришлось после смерти мужа, и многие бывшие однополчане ей помогали. Но к Илье Ильичу и Анне Аркадьевне, которые уже были в Москве и в относительном благополучии, Нана не обратилась. На съемных квартирах у них имелось пять надувных матрасов, которые клали на пол – для постоянно ночующих гостей. Илья говорил, что в их жилище активная половая жизнь. Когда выдавались периоды без насельников, Анна Аркадьевна радовалась как прекрасна бесполовая жизнь! Нана почему-то не любила Анну Аркадьевну. Был слух, что не обошлось без Валиного участия. Только слух. Хотя сейчас бы ему поверила. А тогда полностью согласилась с подругой Валей. Не все хорошие люди обязаны тебя любить.

Застольную беседу поддерживать не приходилось. Говорил только Каптенармус. Его жена в платье с вульгарными блесками по лифу, с жар-птицей на грудях, сидела с выражением лица барыни, которая снизошла до визита к обслуге, но ей тут, похоже, не выказывают в должной мере благодарность, почтение и лесть.

Чем больше пил Каптенармус, тем откровеннее становились его речи. Как надо устраиваться-подстраиваться, и он подстраивался под директоров санатория. Откровенничал, называя фамилии, рассказывал, как использовал проблемы с директорскими женами, детьми и любовницами. Как надо правильно списывать малоценное имущество, и он списывал – в ведомостях и накладных не придерешься. Как мелочи не забывать – штампы на простынях и прочем постельном белье. Новое – себе, списанное – как ветхое. Как мебель, опять-таки взять, это уже высший пилотаж… Как надо дружить с кастеляншами, шеф-поваром (продукты – отдельная статья) – со всеми дружить, никого не обидеть, коллектив – это сила. Слушатели не внимали с интересом, но ему было достаточно их молчания.

Каптенармус говорил для Юры – будущему зятьку следует знать, как ловок и умен глава семьи, в которую его примут. Остальные слушатели: жена, дочь, Татьяна Петровна, робко улыбающаяся, жиличка, смотрящая куда-то в угол, – были не в счет. Кроме удовольствия от возможности поучать на своем выдающемся примере, Каптенармусу нравилось слушать самого себя. Богат и славен Кочубей.

Юра плохо скрывал, что ему обидно за мать, неловко перед Анной Аркадьевной и что ему до лампочки все эти откровения. Бабариха ловила реакцию Юры и все больше хмурилась и поджимала губы. У нее было лицо сердечком, без подбородка. Точно лепили тщательно и ответственно, а потом рабочий день закончился, и вместо соразмерного подбородка присобачили пипочку, и губы, выточенные до звонка, оказались на краю обрыва. Теперь губы превратились в скобку кончиками вниз, как у смайлика. Каптенармус ничего не замечал и трындел себе, трындел. Анжела, казалось, не дышала от предчувствий: то ли хороших, то ли плохих – не могла понять от волнения. Она сжимала под столом руку Юры, умоляя потерпеть.

Татьяна Петровна кивала речам Каптенармуса из вежливости и деликатности. Анна Аркадьевна вспомнила, как несколько дней назад Татьяна Петровна рассказывала про завхоза в их санатории, сволочную вороватую тетку, которая придиралась к уборщицам и прочим подчиненным по любому поводу и без повода, а те вынуждены были терпеть: с работой в Кисловодске плохо.

– Как будто не ведает, что на том свете отольются ей наши слезы и за мешки, что она по ночам в машину грузит, ответить придется, – сказала тогда Татьяна Петровна.

– Вы верующая? – спросила Анна Аркадьевна.

– Все люди верующие, – ответила Татьяна Петровна.

Словно напомнила очевидное: у всех людей есть голова, ноги, руки и глаза, все рождаются и умирают.

В похвальбе Каптенармуса несколько раз мелькнуло слово «туз». У него-де всегда тузы на руках и сам он (самодовольный гогот) – туз.

«Верно, – мысленно согласилась Анна Аркадьевна, – туз. Главная карта в колоде. Но без игры, без колоды (ушел на пенсию, сел в тюрьму) туз просто бумажка с примитивным рисунком, которая валяется под столом».

Ей был противен отец Анжелы не из-за самовосхвалений до слюнотечения. Мало ли достойных мужиков во хмелю принимаются перечислять свои достижения, напоминая героев, чей подвиг не был оценен по заслугам – бумаги наградные где-то потерялись. Наутро им, как правило, бывает ужасно стыдно. Каптенармусу стыдно точно не будет. Анне Аркадьевне совершенно не требовалось уважение, почтение Каптенармуса, чем меньше он обращал на нее внимания, тем лучше. Но именно отсутствие этого уважения и легкое его покровительственное презрение Татьяны Петровны были ей особенно неприятны.

Ему подобные плебеи от агрессивной наглости по отношению к нижестоящим мгновенно переходят к рабской услужливости, стоит появиться кому-то вышестоящему. Если Каптенармусу посоветовать прочитать чеховского «Хамелеона» или рассказ про чиновника, который помер от страха, нечаянно чихнув в театре на лысину впереди сидящего генерала, то Каптенармус погогочет и не поймет, что сам он слепок чеховских героев.

Воздыхатель Чертовский Умница говорил, что плебейское хамелионство может быть генетически заложено в человеке, а может быть воспитано обществом, если ему, обществу, требуется данный тип личности. И приводил пример. В банк пришла работать руководителем подразделения милая женщина, умница и трудоголик. Она обладала прекрасным чувством юмора, была отзывчива и умела настроить коллектив на вдохновенный труд. Через два года она превратилась в стерву, орущую на сотрудников, обзывающую их по-всякому. Ее сверху гнобили, она гнобила тех, кто под ней. В банке очень-очень хорошо платили. Анна Аркадьевна сказала, что робость перед начальством – естественное человеческое качество, если оно, конечно, не выходит за рамки, в стремление лизать генеральские сапоги. В то же время унижение подчиненных и презрение к простым людям есть качество мерзкое и отвратительное. Нечего ссылаться на исторические обстоятельства, его, Чертовского Умницы, социального психолога, пример нетипичен и вряд ли подтвержден серьезной статистикой. Воздыхатель горько ухмыльнулся: «Пример наитипичнейший. Я говорил о своей сестре».

Наконец, стали пить чай, и Анне Аркадьевне терпеть это застолье оставалось недолго. Она подсчитывала минуты, когда вдруг выступила мать Анжелы.

– Так! – хлопнула по столу Бабариха и повернулась с Юре. – Я не поняла! Когда свадьба-то?

Голос у нее был визгливо-начальственный, как у дамы, привыкшей вести собрания-заседания и призывать аудиторию к порядку, затыкать буянов.

– Чья свадьба? – глупо переспросил Юра.

– Твоя и Анжелы.

– А! – усмехнулся он. – Мы еще не думали.

Каптенармус заговорил о том, что свадьбу можно сыграть в столовой их санатория, на кухне все свои, полтораста человек вмещается, на окна цветные шарики повесить…

– Заткнись! – рявкнула его жена и снова повернулась к Юре. Когда она вертела корпусом, жар-птица из блесток на ее груди переливалась, точно оживала и хотела взлететь. – Ты с Анжелой живешь! А если она на сносях?

– На ком? – опять нахально переспросил Юра.

– Веди себя прилично! – не выдержала Анна Аркадьевна.

Он кивнул и обратился к Анжеле:

– Ты беременная?

Девушка помотала головой. Она вмиг подурнела: сморщилась, покраснела, хлопала кукольными ресницами, сдерживала слезы. Татьяна Петровна испуганно ссутулилась, точно над ее головой летучие мыши закружили.

Бабариха осыпала Юру проклятиями:

– Ах, ты сволочь! Подлец! Надругался над девкой…

– Ведите себя прилично! – перебил Юра, зыркнув на Анну Аркадьевну, точно вернул ей упрек. Мол, тут не перед кем в культуре поведения упражняться. С Юры слетела маска юного нахала и теперь он злился. – Никто ни над кем не надругивался! Что вы орете? Что вы лезете в наши дела? Мы сами разберемся!

– Я вижу, как ты разбираешься! Попользовался и теперь в кусты!

– Галя! Галя! – не понимал происходящего захмелевший Каптенармус. – Они что? Не женятся?

У Анжелы потекли по щекам слезы, она ладошками размазывала черные потеки, выглядела жалко, трогательно и кошмарно.

«Чурбан! Хоть обними девушку, приголубь!» – мысленно заклинала Анна Аркадьевна.

Но Юра немых посланий не воспринимал, препирался с неслучившейся тещей, отбивал словесные удары, видел только противника. Ему нужно победить, ему всегда нужно побеждать, любой ценой, остальное и остальные его не волнуют.

Бабариха переключилась на дочь и тоже не дрогнула от жалости к девочке, не утешила, не обняла.

Поносила:

– Я тебе говорила? Говорила? Что ты в нем нашла? Голь перекатная, нищета! Бессовестный! Он тебя использовал! Как подстилку!

Анжела зашлась в громких безудержных рыданиях. Татьяна Петровна подскочила к ней, прижала к себе, гладила по голове и плечам:

– Деточка, не плачь, миленькая! Успокойся, касатонька!

– Мне кажется, – поднялась Анна Аркадьевна и прямо посмотрела на Галю-Бабариху, – вам сейчас лучше уйти!

– Сами знаем! Указывать тут еще всякие будут!

Она, захлебываясь от гнева, обвела взглядом стол, и Анне Аркадьевне, показалось, что женщина сейчас начнет громить: смахивать со стола посуду и два торта, испеченные Татьяной Петровной, почти не тронутые запустит Юре в лицо.

Галя-Бабариха шумно, сквозь зубы выдохнула, оттолкнула Татьяну Петровну, схватила дочь за руку и потащила на выход, по дороге отдав мужу короткий приказ:

– За мной!

Это было карикатурно по-военному, и в другой ситуации Анна Аркадьевна рассмеялась бы. Она вдруг представила, что так и не сумевшая взлететь жар-птица лопнула от натуги, паетки осыпались с груди злой бабы, и теперь дорожка до калитки усыпана крохотными блесками. Как напоминание о чьих-то разбитых надеждах.

Несколько минут после ухода гостей было тихо. Татьяна Петровна стояла у стены, зажав рот ладошками. Юра сидел, откинувшись на спинку стула, кусая губы, нервно тряся то левой, то правой коленкой. Анна Аркадьевна, скрестив руки на груди, ждала, когда он на нее посмотрит.

– Я не прав, да? – с вызовом спросил Юра, подняв голову. – Но это моя жизнь! И у меня свои планы!

– Если ты имеешь в виду свои отношения с Анжелой, то это действительно ваши отношения. Двоих, а не четверых, пятерых, с мамами и папой включительно. Но только что твоя девушка была подвергнута чудовищному унижению. Лишь за то, что она любит тебя. А ты сидишь здесь и лелеешь свои планы.

– Да, Юрчик, – поддержала Татьяна Петровна, – не по-людски как-то получилось.

– И что я должен делать?

Татьяна Петровна, которой девушка активно не нравилась, стала убеждать сына догнать Анжелу, успокоить, извиниться. Не по-людски, не по-людски, – повторяла она.

– Когда твоя мама говорит «не по-людски», чаще всего это обозначает «бесчеловечно», – сказала Анна Аркадьевна.

Юра встал и побрел на выход, подневольно, как под дулом пистолетов.

Анне Аркадьевне хотелось уйти к себе, нанести на лицо остатки крема, завалиться на постель, дочитать Гончарова. Однако Татьяну Петровну сейчас оставить было бы не по-людски. Анна Аркадьевна предложила вместе помыть посуду, которой была гора: со стола и кастрюли-плошки, в которых готовили, помыть не успели.

Татьяна Петровна мыла посуду в раковине, передавала Анне Аркадьевне, которая вытирала полотенцем, спрашивала, на какие полки ставить. Логичнее было бы поменяться местами, чтобы Анна Аркадьевна мыла, ведь хозяйка знает, где что покоится. Но Татьяна Петровна не могла к грязной работе допустить гостью, а самой легкой заняться.

– Вы уж очень не расстраивайтесь, – говорила Анна Аркадьевна. – Свадьбы не будет или она отложена на неопределенное время. Вы ведь не видели в Анжеле хорошей невестки.

– Грешна, не видела!

– Не казните себя. Не видели, потому что видели, что Юра не влюблен в нее до безумия. Хорошо сказала: не видели, потому что видели.

– Я поняла. Я вообще вас лучше понимаю, когда вы по-простому говорите. Ах, как девонька-бедняжка убивалась. Я почему бросилась? Ведь она одна, совсем одна!

– Рюмки и чайный сервиз в сервант, верно?

– Туда же салатники хрустальные, мне их еще на свадьбу дарили.

– Поставлю в комнате на стол, а в серванте на полки вы уж сами красиво расставите.

Вернувшись на кухню, Анна Аркадьевна выслушала короткий монолог Татьяны Петровны про сына Юрчика, который любимый до самозабвения, но из-за отца-алкоголика не простой, проблемный.

Анна Аркадьевна давно уяснила, что никакими доводами нельзя человеку внушить постороннюю идею. Ты будешь битых три часа давить его аргументами и фактами, а он не расстанется с собственными убеждениями только потому, что они собственные. Кто придумал, будто в споре рождается истина? В споре рождается и костенеет только уверенность в собственной правоте. Нужно говорить так, чтобы искомое пришло к человеку как личное открытие. Татьяна Петровна волну жалости к Анжеле могла превратить в цунами, и тогда у Каптенармуса и Бабарихи появился бы мощный союзник, точнее, он у немилой Анжелы появился бы.

– Мы ведь с вами, Татьяна Петровна, давно на свете живем. И сколько разных браков и свадеб видели. Горячо влюбленные под венец идут, что там идут, у них подметки горят, как хочется скорее законно вместе находиться. А потом все-таки размолвки, и ссоры, и проблемы, и печаль, и слезы, и разочарования. С нелюбимым в ЗАГС – это запрограммированный провал. Стерпится – слюбится? Я такого не встречала. У меня была школьная подруга Катя. Встречалась с парнем, с кем-то ведь надо встречаться. Он очень нравился Катиным родителя: надежный, основательный, высокий, красивый плюс добытчик, что по тем нищим временам было едва ли главным качеством. Подкатило к свадебке, а Катя вдруг: «Нет! Я его не люблю! Он тупой, мне с ним скучно». Катина мама в истерике: «Мы тебе уже платье свадебное сшили, все деньги потратили и достали банку сельди, будет что с нашей стороны на стол поставить». Банка сельди! Тогда, в девяностые, в провинции это была ценность. Мама стояла перед Катей на коленях: «Не позорь нас!» Мама, конечно, считала, что Катя упускает свое счастье. Но и селедка свою роль сыграла. Катя сбежала от мужа через три месяца. Примчалась ко мне в Москву, я там в институте училась: «Меня выдали замуж из-за банки сельди!»

– Господь уберег, – мелко перекрестилась мокрой рукой Татьяна Петровна, – не забеременела твоя Катенька. А то бы – куда денешься. Я по большой любви замуж выходила. Не подметки у нас полыхали, мы с головы до ног горели. У мужа был брат Колька. Гулял с девушкой, сосватали, свадьбу назначили. За неделю он возьми да и заяви: мол, не могу жениться, не судьба моя она, девушка-то. Родители в ужасе. Не позорь нас перед людьми: продукты уже куплены и приглашения разосланы. Колька – ни в какую, не моя она судьба. И что за Колю в положительном плане говорит: он с невестой все обсудил, мол, мы не пара. И она вроде бы согласилась. А потом началось такое давление с двух родительских сторон, их-де опозорят на всю оставшуюся жизнь, как людям в глаза смотреть станут.

– Вот и я о том же. О нашей извечной оглядке на мнение других. Что люди скажут, что люди подумают. Слюбилось у них после свадьбы?

– Где там! Мука мученическая, а детки-то народились, их поднимать надо, не разбежишься, не разойдешься, как в море корабли. Анна Аркадьевна, дальше я сама тут управлюсь, вы идите отдыхать. Спасибо вам! Низкий поклон! Так помогли мне сегодня!

– Полноте. Я ведь молчала большей частью.

– Как умный человек молчит и как дурень – очень разнится.

– Татьяна Петровна, сегодня мы были свидетелями того, как Юра, в противоположность своему дяде, не прогнулся перед чужой волей, не уступил общепринятой морали. Согласитесь, что это непросто и требует мужества. Другое дело, – размышляла вслух Анна Аркадьевна, – что их подобного рода стойкость напоминает возведение кирпичной стены с единственной целью написать на ней похабное слово.

Татьяна Петровна не поняла про каких «их» говорит Анна Аркадьевна и слегка обиделась за сына:

– Юрчик пристройку построил, а не стену. На заборах он писал, только когда совсем маленьким был.

– Вы правы, – механически кивнула Анна Аркадьевна. – Они еще не излечились от детских болезней. Я много раз наблюдала, как дети строят замки из песка или лепят снеговика. А потом с большим азартом крушат свою работу. Что им доставляет большее удовольствие, строить или разрушать?

– Я не знаю, – ответила Татьяна Петровна.

– И я тоже.

Через два дня Юра провожал Анну Аркадьевну на вокзале. Катил от такси чемодан, нес дорожную сумку, у нее в руках была только надежно упакованная картина с котом-охотником. Юра устроил багаж в купе, они вышли на перрон прощаться.

– Доброго пути! – сказал Юра, который явно не знал, какие слова говорить, и тяготился.

Анна Аркадьевна поманила его указательным пальцем, заставила склониться, сказала на ухо:

– У меня к тебе просьба, даже не совет. Обнимай и целуй мать, когда уходишь из дома и возвращаешься. Будь счастлив, мальчик!

Москва

1

После лечения Анны Аркадьевны в Кисловодске прошло больше полугода, и она уже не помнила ни милую хозяйку, ни ее сына. На Новый год поздравила по телефону Татьяну Петровну, а на Восьмое марта, хотя и собиралась, забыла. Нераспакованная картина с котом, вовремя не отвезенная на дачу, пылилась за диваном.

Столичная жизнь саму тебя делает кошкой, которой постоянно подбрасывают приманки: пустышки-фантики на нитке или лакомые кусочки в укромных местечках. Кошке немало лет, ее уже не тянет играть с фантиками, а все вкусняшки давно приелись. С биологической точки зрения старая кошка, как и пожилая женщина, природе больше не нужны. Они выполнили свое предназначение, дали жизнь потомству и воспитали его. Теперь и вовсе настали времена, когда прервалась связь, передающая знания и навыки от старшего поколения к младшему. Впервые в истории человечества внуки умнее бабушек и дедушек. Бабушка не успевает следить за движениями трехлетнего внука, тыкающего пальчиком в экран планшета. Дедушка не верит внуку-подростку, что на мировых соревнованиях по компьютерным играм у чемпионов до пятнадцати ударов пальцем в секунду. Понятие «игры» для дедушки связано с забавами, но когда внук пытается предметно объяснить ему, как это сложно, дедушка не то что не в состоянии пройти первый уровень, он условий игры освоить не способен. Дедушка и бабушка рассказывают, что раньше не у всех были телефоны в квартирах и по городу стояли телефонные будки. С точки зрения внуков, у которых сотовый телефон следующая после пустышки игрушка, это дремучая старина.

Анну Аркадьевну противное осознание собственной ненужности раздражало точно камешек в ботинке. Современных детей надо воспитывать и учить по-другому. Как? И тут из сознания выплывало стойкое нежелание во всем этом разбираться: искать, пробовать, экспериментировать. Я старая кошка, мое место на печи греться. Имелась отговорка, связанная с предметом ее, Анны Аркадьевны, изучения. Базовые принципы поиска и отбора одаренных детей не изменились и не могли измениться. Одаренный ребенок хоть у первобытного костра, хоть из пробирки биологически будет схож. И все-таки ее не оставляло чувство, что она в составе многомиллионной армии муравьев-ветеранов учит молодежь строить подземный муравейник со сложными ходами, укрытиями, хранилищами запасов пищи и любовно пестуемых яиц, а дети-муравьи уже перебрались жить на деревья.

К профессиональным раздражителям добавлялись женские возрастные. Анна Аркадьевна себе не нравилась. Она никогда не была писаной красавицей, ее коньком были шарм и обаяние, которые питались игривостью, живостью ума, остроумием. Если Анна Аркадьевна сидела и молчала, то сливалась со стеной, когда открывала рот, то через несколько минут становилась царицей бала. Женщина может нравиться всем, ее могут засыпать комплиментами, но если она не нравится самой себе, то дело плохо, душевного покоя не видать.

Анна Аркадьевна боялась повторить маму.

Приехала к родителям, им было за пятьдесят, ночью они ссорились, папин голос был плохо слышен – глухое редкое бу-бу-бу, а мамины выкрики отлично различались. Я всю жизнь с тобой одним… других мужиков не знала… не то что некоторые бабы… они умные, а я дура, только с тобой… как ты мне отплатил… Анна Аркадьевна в соседней комнате спала на одной кровати с Любаней, Лёня рядом на раскладушке. Анна Аркадьевна тихо гладила дочь, вытягивала голову, посматривая на сына, боясь, что он проснется. Они бы не поняли, из-за чего дедушка с бабушкой ссорятся, но могли бы почувствовать, что маме очень-очень стыдно. Ей в детстве часто бывало стыдно за маму и никогда – за папу. И в то же время Анна Аркадьевна почему-то знала, что мама, иногда ненавидимая до спазмов в горле, душевно богаче, чем обожаемый папа.

Анна Аркадьевна прислушивалась к себе. Никакого сожаления: один Илья, единственный мужчина за всю жизнь – она не испытывала. Да и реальных претендентов, покушающихся на ее супружескую верность, не имелось. А если бы имелись? Анна Аркадьевна прислушалась к себе внимательнее. Сто лет мне не нужны!

Отчего же так неймется? Все у нее хорошо и все плохо.

Все плохо неожиданно приобрело конкретно-предметный образ – седина в волосах, наблюдаемая два раза в день, утром и вечером, при умывании и чистке зубов.

– У меня кошмарная голова, – пожаловалась Анна Аркадьевна дочери.

– Что ты, мамочка! – мгновенно отреагировала добрая Любаня. – У тебя прекрасный цвет волос. Перец с солью.

– Так говорят про окрас собак.

Анна Аркадьевна по рекомендации коллеги, у которой всегда была прекрасная стрижка, записалась к мастеру, чей график, точно у популярного оперного певца, был сверстан на год вперед. Анна Аркадьевна этому обрадовалась – пока очередь дойдет, ее блажь может рассосаться. Но рассосалось у кого-то другого, и Анну Аркадьевну пригласили через неделю.

Мастера звали Савва. Невысокий, худенький, вертлявенький, напоминающий талантливого стилиста Зверева в ранние годы, до перехода в невообразимый статус. Савва принимал не в салоне, а в квартире-студии, по которой можно было ходить как по музею. Рассматривать картины на стенах, оригинальные светильники, композиции сухоцветов, скульптуры и статуэтки. Единого стиля, во всяком случае с первого взгляда, не просматривалось: торшеры с вычурными абажурами и трехлитровые банки с елочными гирляндами внутри, колченогие ободранные табуреты и кожаные диваны с наброшенной тигровой шкурой, скульптуры в полный рост: безрукая Венера Милосская антрацитно-черная и рядом гипсово-белые два расхлябанных паренька в мятых штанах и кепками набекрень, некоторые картины: пейзажи, портреты, натюрморты разной манеры письма – висели почему-то криво, выдерживали параллель не с полом, а друг с другом. В студии пахло лавандой, еще какими-то травами, было необычно и уютно. Сюда, определенно, приходят не только за стрижкой, но и за возможностью погрузиться в атмосферу. И выгнать отсюда бывает, наверное, непросто.

Савве помогала, ассистировала его мама Вера Семеновна, хорошо сохранившаяся женщина, чья улыбчивость была на двадцать процентов естественная, а на восемьдесят выдавала человека, натренированного общаться с клиентами. В гостиницах раньше работала или в какой другой, как говорили прежде, сфере обслуживания?

Анна Аркадьевна после краткого обзора интерьера (с ходу сесть в кресло было совершенно невозможно), завоевала расположение Веры Семеновны, сказав:

– Никаких дипломов на стенах. Нет фото с депутатами, звездами кино и ворами в законе. Простите!

– Пойдемте! – Вера Семеновна радостно и заговорщицки подмигнула. – Я вам покажу.

Привела в подсобку, которую можно было бы назвать комнатой славы Саввы.

Фотографии, дипломы на стенах от потолка до пола без промежутка.

– Все не поместилось, – говорила Вера Семеновна, – под тем стеллажом, где моющие средства, еще в коробках много чего.

Она отвечала на вопросы Анны Аркадьевны, что-то поясняла, рассказывала о себе – два десятка лет трудилась мастером-парикмахером в Салоне красоты на Калининском, вы знаете. Как дети артистов вырастают за кулисами, так Савва вырос в салоне на Калининском проспекте. Не скучал, живо интересовался тем, что делает мама и ее коллеги.

Вера Семеновна говорила быстро и с удивительной четкостью произношения слов. Такому умению позавидовали бы многие дикторы и прочие радио-телевизионные выступальщики. Достигается трудными долгими упражнениями или даруется природой. Как подарено Ольге, соседке, умение сочинять новые слова. Втыкать в речь английские слова вместо русских – ерунда, утехи детворы, а вот сочинить высокозалетный лизоблуд (интриган, вхожий в высокие сферы, подхалим и аморальная личность) умеет далеко не каждый. Вера Семеновна, столичный мастер экстра-класса, через чьи руки прошли головы многих-многих непростых людей, вдобавок обладавшая фантастической артикуляцией, внешне не походила на Ирину Матвеевну, жену Павла Васильевича, кисловодского художника-самоучку, рисующего котов. Но Анна Аркадьевна чувствовала их сходство, общее внутреннее ядро. Имя ему эмпатия. Вот и попробуй в данном случае заменить иностранное слово. Если только не сказать по-Ольгиному, вроде отзывчивость на отзывчивость.

Анне Аркадьевне сделали мелирование, подстригли в стиле каскад. Напоили кофе, угостили воздушно-нектарными микропирожными. Анна Аркадьевна легко, непринужденно блистала остроумием, подвигая Савву и его маму на забавные рассказы из их профессиональной жизни. Если бы не следующий клиент, показалось Анне Аркадьевне, они бы еще долго и с удовольствием общались.

Появление следующего клиента до карикатурности напомнило кадры из сериала про ментов, которые смотрел Илья Ильич. Первым в квартиру вошел суровый громила в длинном не застегнутом плаще, виднелись белая рубашка и черный галстук. Охранник с каменным лицом прошелся по квартире и сказал в воздух:

– Чисто!

Анна Аркадьевна не сразу заметила гарнитуру, вставленную в ухо громилы. На нее напал хулиганский смешок:

– Мне будет позволено выйти из помещения? Предварительно надев пальто?

Суровый взгляд охранника. Сообщение в воздух:

– Выходит женщина.

Было бы совсем забавно, если бы Савва и Вера Семеновна не застыли по стойке «смирно». Принудительного, испуганного «смирно». Анна Аркадьевна посмотрела на них, не сумев скрыть жалости.

Вера Семеновна вдруг строптиво встрепенулась, схватила телефон, стала тыкать в кнопки:

– Савва, где тут камера? Сфотографируй нас с Анной Аркадьевной. Давай, сэлфи или как это там у вас. Втроем, улыбаемся! Готово? Потом Анне Аркадьевне отправишь и наш телефон, сам знаешь, не для всех.

Следующего клиента Анна Аркадьевна не рассмотрела. На лестничной площадке стояли двойники охранника, вошедшего в квартиру, а за их спинами пряталось что-то маленькое и невзрачное.

Анна Аркадьевна ехала домой и думала о том, что внутренняя маета прекрасно лечится общением с интересными людьми. В молодости они недели не могли прожить без друзей, без посиделок на кухне, без выездов за город. Потом все это стало реже и реже, пока не пришло к тому, что видятся на днях рождений. Если средний класс и дальше будет наращивать жирок благоденствия, продолжительность жизни увеличится, то старики за смыслом жизни станут ходить к психотерапевтам, как это делают заокеанские и западноевропейские пенсионеры. Чтобы поговорить, излить свои скучные печали за большие деньги. Есть выражение к бабке не ходи, осовремененное оно должно звучать к психотерапевту не ходи. Ясно же. Найди себе занятие, пойми, в чем твой интерес. Но тогда получается, что ее, Анны Аркадьевны, главный интерес – поблистать-потрындеть. Ведь она совершенно равнодушна к любому рукоделию, к огородно-садоводческим утехам и прочим хобби-увлечениям. Замкнутый круг?

Илья Ильич, воззрев ее в новом образе, не потрудился на похвалу, не подумал скрыть нелестное удивление.

– Это для кого? – покрутил он пальцем вокруг своей головы.

Анна Аркадьевна не меняла прическу тридцать с лишним лет. У нее были густые волнистые волосы темно-русого цвета. Экспериментировала с прическами в старших классах школы, отращивала волосы по плечи, коротко стриглась. В итоге оказалось, что ей более всего идет и, что важно, не требует усилий стрижка каре. Илья периода экспериментов и поисков не застал. Всю жизнь он видел ее с неизменной прической – прямой пробор, чуть вьющиеся волосы закрывают уши, доходят до середины шеи. Когда волосы отрастали, раз в полгода, Анна Аркадьевна шла в парикмахерскую, в любую, волосы укорачивали на пять сантиметров. Подруги завистливо вздыхали, повезло тебе, никаких укладок. Валя Казанцева посмеивалась, иногда Ане все-таки приходится голову мыть.

– Для тебя, естественно, – беспечно ответила Анна Аркадьевна мужу. – И еще с целью познакомиться с интереснейшей парой. Мама и сын.

Она принялась рассказывать про квартиру-салон Саввы и Веры Семеновны, про то, что впервые встретилась с талантливым мальчиком нетрадиционной половой ориентации, чья мама без видимого ущерба психике приняла данность и сохранила гармонию их отношений. Когда пили кофе, мотив Саввиной гомосексуальности промелькнул деталью, естественной физиологической особенностью, как если бы Вера Семеновна сказала мой мальчик, когда волнуется, начинает заикаться и повторять слова. Разве может прийти в голову заклеймить ребенка, который заикается?

Анна Аркадьевна говорила, делилась своими впечатлениями и наблюдениями, а Илья Ильич слушал ее с каменным лицом застарелого ревнивца. Как же! Сменить прическу она могла только для кого-то, влюбившись. Муж добился-таки того, что испортил ей настроение, как в костер водой плеснул. Нет, иначе! Она сейчас ему по-другому скажет! Отомстив за надругательство над ее радостным возбуждением, столь редким в последнее время.

Анна Аркадьевна оборвала себя на полуслове и спросила мужа:

– Помнишь моего научного руководителя, моего учителя, профессора Головко? Он, как академик Лихачев, был человеком из старой, какой-то дореволюционной научной интеллигенции, сейчас таких, с их манерами, речью, уж не сыскать. Однажды на заседании кафедры профессор Головко разбирал монографию соискателя докторской степени. Профессор говорил как всегда умно, красиво, аргументированно, по сути – камня на камне не оставлял. И в какой-то момент… То есть он говорит, говорит и вдруг… А в этой главе соискатель напердел и обосрал замечательного ученого… И продолжил дальше свою академически-безупречную речь. Мы переглянулись: это все услышали или только мне послышалось?

Анна Аркадьевна повернулась и пошла на кухню накрывать ужин. Илья Ильич поплелся следом, не исключено, что с желанием загладить вину. Помешала Любаня.

– Всем привет! – Она влетела на кухню и чмокнула их в щеки. – Мамочка, отпад! Какая ты молодец! Ты красавица! Как ты отважилась?

– Нечаянно купила крем для пяток в качестве ночного крема для лица. И поняла, что надо собой заняться. Мой руки, через десять минут садимся за стол, Лёню ждать не будем.

Если бы муж не испортил ей настроения, Анна Аркадьевна с удовольствием, с новыми деталями, рассказала бы о Савве и Вере Семеновне дочери. Хорошее и забавное, с тобой случившееся, ведь можно пересказывать снова и снова.

Когда легли спать, Илья Ильич стал подлизываться. Он не умел просить прощения без упреков:

– Чего ты взъерепенилась? Я просто растерялся. А ты про профессора. Сравнение, конечно, для меня лестное. Но я при дамах и на заседаниях ученого совета так не выражаюсь. У этой твоей ночнушки где начало и где конец? Что она все тянется и тянется? Давай я ее раздеру в порыве страсти?

– Только попробуй! Новая вещь. Прошлый раз, в прошлом квартале – не без ехидства уточнила Анна Аркадьевна, – тебе не нравилась моя пижама. Я задохнусь, ирод! Что ты меня укутал!

– С придушенной тоже возможен кайф… наверное… говорят… Эй, ты чего? Аня? Сердце? Давление? Спина? Аня, ты дышишь?

– А зачем, когда у меня муж изверг?

Они так мирились, Среди сотен (или тысяч?) соитий, которым предшествовал веселый кураж, бывали те, что после ссор. Анна Аркадьевна не могла бы сказать, которые счастливее. Хотя после утверждений Вали, что ссоры и даже рукоприкладство добавляют перцу в секс, над этим задумывалась, анализировала. Ни к чему анализ не привел, лишь показал свою бессмысленность. Анна Аркадьевна только выяснила, что брыкаться и строить из себя оскорбленную невинность надо до некоего предела, не увлекаться. Иначе не получишь того, чего очень хочется.

Утром ее разбудил грохот посуды на кухне. Она накинула халат, вышла.

Сын Лёня. Коматозно не выспавшийся.

– Сядь и не суетись, – велела Анна Аркадьевна. – Кофе? Ты в котором часу пришел? Ты сколько спал?

– Недостаточно. Но вчера съемки затянулись и сегодня надо быть в шесть утра. Потом на работу, там тоже геморрой.

– Лёня! Открой глаза! Не спи! Вот твой кофе. Через пять минут будет яичница.

– Спасибо, мамочка!

– Мог бы обратить внимание на то, что мама сняла противогаз и выщипала брови.

– Я обратил.

– Врешь. То есть что скажешь?

– Я родной сын своего папочки. Если твоя голова развернется на сто восемьдесят градусов, и затылок поменяется местами с носом, то папа этого не заметит. Мы тебя любим при любом градусе поворота головы и ее поверхностного оформления.

– В отношении папы ты сильно заблуждаешься.

– Потому, наверное, что он ошибается в отношении меня. Приму скоростной контрастный душ. Успею до яичницы? И еще кофе, мама, пожалуйста.

– Конечно.

Она проводила его до ванной. Ей очень хотелось пообщаться с сыном. То, что она говорила у двери, он наверняка не слышал за шумом воды. И говорила она ерунду.

– Ты представляешь, как выглядит геморрой? Геморрой на работе. Хоть иногда давайте себе труд вообразить свои словесные характеристики.

Она накормила сына завтраком, влила в него вторую порцию крепкого кофе, ныла в прихожей про мокрую голову и неизбежную простуду, не выпустила из квартиры, пока не натянул шапку. Снимет еще в подъезде. У Лёни такие же как у нее волосы. Если с ними ничего не делать после мытья, лягут красиво, а после шапки превратятся в сорочье гнездо. Ее мальчик вырос. Совсем недавно… Десять лет назад – это недавно? Время в старости летит – утром проснулся, и уже вечер.

В сессию Лёня-студент просил ее:

– Разбуди меня утром любыми способами.

Она и будила, тормошила, грозила облить кипятком из чайника.

Лёня отбрыкивался:

– Я встаю, встаю! Я просто лежа встаю.

Теперь просыпается без ее помощи. Вырос.

Вечером того же дня Илья Ильич нет-нет да и поглядывал на голову Анны Аркадьевны. Это мне привиделось? Нет, не привиделось.

– Илья, хватит тебе! Что мне? Оправдываться? Рассказывать про женский климакс? Вспомни мою маму. Точно знаю, что я не такая. И, в конце концов, каждый человек имеет право на… на… – не могла подобрать слова Анна Аркадьевна.

– На выходку, – подсказал Илья Ильич.

– Точно!

– Предупреждать надо. Когда ты решишь подстричься наголо… Помнишь, как говорили? Под Хрущева. Пожалуйста, предупреди.

– Договорились.

– Ты виделась с Валей Казанцевой?

Илья Ильич заподозрил, что не обошлось без влияния бывшей подруги.

– Виделась коротко, в Кисловодске. Она прекрасно выглядит. Я скучаю без Вали. Не без этой конкретной вульгарной молодящейся тетки, а по какой-то другой, с отличными от моих чувствами и опытом, умной, интересной, забавной. Чтобы болтать ночи напролет. Валя и моя идиотская новая прическа не имеют никакой связи. Илья, давай я тебе озвучу свои робкие мысли о педагогике, которой она должна быть сегодня и обязательна в будущем? Заранее предупреждаю: бред сивой кобылы. Актуальную педагогику должны выстраивать те, кому слегка за тридцать, а не за пятьдесят. Но что они без нашего опыта?

2

Аспирантка Анны Аркадьевны, Лена Зайцева, не защитила диссертации. И не попыталась, сошла с дистанции почти у финиша. Ее диссертация была не лучше и не хуже большинства, но Анне Аркадьевне погрозили пальцем – невыполнение планов. Лена вздумала уехать в провинцию учить цыганских детей. Провинция не столь далекая – Владимирская область, полтораста километров от Москвы. Там у Лениных родителей дача. Девушку угораздило во время очередной поездки в близлежащий городок за продуктами увидеть стайку цыганят, спешащих в школу. Лена потянулась за ними, познакомилась с учительницей цыганского пятого класса – совершенно фантастическим педагогом. Лена не поленилась съездить к начальнику районного управления образования – фантастическому педагогу в квадрате.

Родители Лены – госчиновники высокого ранга. Их единственная дочь всегда мечтала стать учительницей, ей не перечили, и Лена окончила педагогическую академию. Мама с папой в перспективе не видели свою дочь стоящей у доски даже в самой элитной из элитных школ и тихой сапой уговорили идти в аспирантуру, чтобы потом пристроить на теплую должность в надежный исследовательский институт от педагогики или в министерство.

Поэтому Анна Аркадьевна первым делом спросила:

– Как к твоей… – едва не сказала «выходке». – Твоему решению отнеслись родители?

– Они в шоке, конечно, – отмахнулась Лена.

«Так и Любаня с Лёней, наверное, – подумала Анна Аркадьевна, – бросают мимоходом мама с папой в шоке, предки в отпаде. Чего с нами считаться».

Лена взахлеб рассказывала, как во Владимирской области осели несколько цыганских таборов, у них много детей. Педагоги, не столько исполняя закон о всеобщем образовании, сколько по зову сердца, провели переговоры с цыганскими баронами, убедили, что детей надо учить. И сразу тьма проблем. С обычными детьми в один класс не посадишь, цыганята не говорят по-русски, не умеют сидеть за партой, поднимать руку и так далее. Организовали отдельный класс, но как их учить? Жестами, с помощью картинок? Ведь никакой методики! Никаких учебников! Плюс цыгане разновозрастные пришли в первый класс – от семи до десяти лет. Фантастическая женщина, которая очень любит своих цыганят, учила их на песнях. Цыгане музыкальны и артистичны. Сейчас, спустя пять лет, они такие милашки – активные, задорные, читают Пушкина наизусть.

– Погоди, Лена! Если ты хочешь заняться преподаванием русского языка как иностранного детям, то для этого не нужно уезжать из столицы и бросать диссертацию. В Москве более двадцати пяти тысяч детей мигрантов – только тех, чей статус легален. И это тоже большая проблема, потому что родители-москвичи не хотят, чтобы в классах вместе с их детьми находились те, кто тормозит учебный процесс. Есть Школы русского языка для детей мигрантов, бесплатные и платные, год ребятишек учат понимать русский, социально адаптируют.

– Вот именно! – подхватила Лена. – Дети мигрантов, притом, что после школы возвращаются домой, где говорят не по-русски и хранят обычаи исторической родины, худо-бедно адаптируются. С цыганами все гораздо хуже. В таборе средневековое мракобесие. Матери сплошь неграмотные. Детей женят и выдают замуж очень рано, с двенадцати лет. Мне рассказывали про одного мальчика, очень способного, он был вынужден бросить школу, ходил до последнего, но в четырнадцать лет у него уже родился ребенок, какая уж тут учеба, надо семью содержать.

– Лена! В течение веков с цыганами не справились ни правительства многих стран, ни даже чудовище Гитлер. Давно оседлые, горожане в трех поколениях, заслуженные артисты, например, они все равно хранят и соблюдают древние обычаи. Про ранние браки в этом случае речь, конечно, не идет. Ты полагаешь, что сумеешь что-то исправить?

– Хочу попытаться. Очень хочу! Они мне ТАК понравились! Открытые, искренние – дети свободы.

– Почитай русскую литературу. Про тех, кто очаровался вольностью цыган, вроде брата Льва Николаевича Толстого блестяще одаренного Сергея Николаевича и прочих, женившихся на цыганках. Эти дети свободы, цыгане, на самом деле в кандалах, скажу ненаучно, в генетических кандалах, которые разорвать архитрудно и, возможно, не надо разрывать. Почему бы не быть в цивилизованной Европе этому дикому племени? Знаешь, почему они детей женят рано? Девочек, которые еще прыгают через скакалки, и мальчиков, которые играют в войну? Насчет скакалки и войны я не уверена в конкретном исполнении, это просто образ.

– Знаю. Цыгане считают, что создавать семью должны целомудренные, а сохранить целомудренность до восемнадцати лет девушкам и юношам невозможно. В их-то скученности. Анна Аркадьевна, вы любите приводить аргумент с весами: положи на одну чашу весов это, на другую свали то-то – замри и смотри, какая чаша перевешивает. На одной чаше весов моя диссертация, чего уж душой кривить, чуть выше средненького. Все, что выше, исключительно ваша заслуга. Кому она нужна, моя диссертация? На другой чаше – живые детки, не в смысле дышащие, а в смысле – энерджайзеры потрясающие. Я почему-то надеюсь, что вы меня поддержите.

– Не надейся. Меня по головке не погладят, если аспирантка не защитилась. Я, в самом деле, часто привожу пример с весами? Не замечала.

Позвонила мама Лены, длинно, с должностями, представилась, сказала, что им необходимо встретиться, назначила время, ее секретарь закажет пропуск и уточнит, куда подать машину. Она говорила так, будто Анна Аркадьевна проштрафившийся подчиненный, которого вызывают на ковер для выволочки.

– Если вы хотите со мной встретиться, – спокойно ответила Анна Аркадьевна, – подчеркиваю – вы хотите, то в пятницу на будущей неделе в институте, где ваша дочь соискатель степени кандидата наук, я буду на заседании кафедры, которое окончится примерно в восемь вечера, если кто-нибудь не затеет дискуссию. Тогда вам придется подождать. Всего доброго!

Спустя час позвонил папа Лены Зайцевой, тоже представился по всей форме, и его тон так же был суров:

– Вы говорили с моей женой и отказались от встречи!

– Не отказалась, а предложила перенести ее, не вашу жену, а встречу в более удобное место.

– Вы понимаете, что мы очень занятые люди?

– Не настолько, чтобы пустить на самотек судьбу единственной дочери.

– Когда наша Леночка была определена к вам как к научному руководителю в аспирантки, нам говорили, что вы достойный ученый, благородная женщина и человек высоких моральных качеств.

– Смею вас уверить, что за два года я не сильно изменилась. Хотя вы вольны предъявить рекламацию тем, кто столь лестно обо мне отзывался и, в частности, о моих моральных качествах.

Последнее замечание разозлило Анну Аркадьевну особенно. Они подбирали в научные руководители дочери по числу браков или количеству сплетен?

– Вы поддерживаете ее каприз учить цыганву?

– Павел Егорович… Простите, Егор Павлович?

– Егор Петрович, я же назвался! Вы что, не знали, как нас зовут?

– Простите! – легко извинилась Анна Аркадьевна. И подумала: «Я специально, дружок! Чтобы с облаков спустить ближе к поверхности». – Егор Петрович, вашей дочери Елене двадцать пять лет. Если бы она была цыганкой, то уже бабушкой и при детях мал мала меньше. Иными словами, Лена зрелая личность. Пусть зреющая, в виду особенностей семейного воспитания. Она не детсадовка, и я не ее воспитательница. Она не школьница, и я не классный руководитель. Ваше и вашей супруги стремление призвать меня к порядку, указать на недостатки в работе, по меньшей мере, неуместно. Если вы хотите общаться со мной, то вам следует это делать, исходя из моего реального статуса.

– И каков ваш статус?

– Научный руководитель аспирантки, не вышедшей на защиту диссертации.

– Отставной козы барабанщик. Вы поддерживаете Лену в ее… выходке?

Последнее слово (то самое) он продавил через горло и этим подкупил Анну Аркадьевну. Спрашивал не чинуша, а усталый, встревоженный, работающий круглыми сутками отец.

Анна Аркадьевна заговорила мягче, доверительнее:

– Не поддерживаю, конечно. С другой стороны, я считаю неправильным и ошибочным отговаривать ее уж очень настойчиво и безапелляционно. Человек на подъеме, вдохновлен, расправил крылья. Возможно, не подозревал, что у него есть крылья и он сумеет летать. А мы на перышки польем расплавленным свинцом? В детстве мы плавили свинец. Где-то его брали…

– Из старых аккумуляторов. У вас есть дети?

– Да, тридцатидвухлетний мальчик и девочка, чуть младше Лены. Поверьте, нам с мужем не единожды приходилось наблюдать, как они совершают ошибки, о которых мы предупреждали, а потом стояли в стороне, нервно грызли ногти и наблюдали. Если ребенок не будет совершать ошибки, он навсегда останется ребенком.

– Я понял вашу позицию. До свидания!

– Будьте здоровы!

Он позвонил через неделю и начал странно:

– Хочу перед вами отчитаться, доложить.

– Я вас слушаю.

– Мы с женой, как вы советовали, решили, пусть едет, потрудится на земле, перебесится. Не выскочит ведь она замуж за какого-нибудь цыганского барона!

– Вероятность практически нулевая, – рассмеялась Анна Аркадьевна. – Вы правильно решили, хотя я ничего не советовала, а только высказывала свою точку зрения. Егор Петрович, вы уж не переживайте сильно. Дочь едет не к черту на кулички, не в Сибирь или на Камчатку, она будет под боком. Кроме того, сейчас не девятнадцатый век, когда девушки из хороших семей ломали свою судьбу, шли в народ, учительствовали в деревне. У Лены, конечно, наблюдается несколько романтически-пионерское настроение. Пионерское не в плане красных галстуков, а в смысле энтузиазма первооткрывателя. Мол, нет никаких методик, учебников для детей-инофонов.

– Каких-каких?

– Чей родной язык отличается фонетически от русского. Им, например, бесполезно объяснять, где пишем «ща», где «ча», потому что они не могут это произнести.

Анна Аркадьевна поддерживала разговор не потому, что общение с папой Лены было ей интересно, а имея конкретную цель. Она рассказала, что связалась с коллегами из Московского института открытого образования, где есть кафедра интеграции детей мигрантов. Лена туда отправилась, ее прекрасно приняли, она встретила единомышленников.

– Как водится, – говорила Анна Аркадьевна, – в провинции изобретают велосипед, а в столице уже раскатывают на мопедах, хотя до автомобиля еще очень и очень далеко. Егор Петрович, я не знаю сферы вашего влияния и не уверена, что мой совет, в данном случае это именно совет, уместен. Есть учебник Ольги Синевой «Русский язык от ступени к ступени» для детей-инофонов и билингвов – это те, кто в двуязычной среде растет. Надо бы каким-то образом постараться отправить Лену на землю, как вы выразились, вооруженной, хотя бы с учебниками. Не знаю, какие действия необходимы: протолкнуть дополнительные тиражи, отксерокопировать, на худой конец. Но в чем я уверена определенно, что подобные усилия с вашей стороны будут много значить для Лены. Хотя я ни в коем случае не хочу сказать, что ее экстравагантное решение как-то связано с желанием вырваться из-под родительского ига. Лена – милый домашний ребенок, очень любит вас и маму.

Тут Анна Аркадьевна слегка покривила душой, но цель того стоила.

– Задачу понял. Я хотел бы с вами, Анна Аркадьевна, познакомиться лично.

– Мир тесен, Егор Петрович. Всего доброго!

Он стал ей названивать, приглашать на обед, на ужин – встретиться. Анна Аркадьевна деликатно отказывалась. Следовало бы сказать жестко, что его приглашения неуместны, но она почему-то не говорила. Оправдание: не хочу навредить Лене – было неубедительно. Как может посторонний человек навредить родительской любви? Все, что рассказывал отец о деятельности дочери, он черпал из соцсети, где Лена ежедневно строчила пространные посты и куда Анна Аркадьевна была вхожа. Она твердо решила прекратить этот дурацкий телефонный флирт, но не успела, Егор Петрович заявился во плоти.

В министерстве Анна Аркадьевна работала на полставки, но это не избавляло от ненавистных заседаний-совещаний, да и если на них не ходить, то протолкнуть нужное постановление (читай – бюджетные деньги) не удастся.

Она вышла с совещания взлохмаченная (психологически) и тяжело дышащая (натурально). Финансирование программы урезали на треть. От этой трети еще половину разворуют на местах, и людям, педагогам, которые работают с одаренными детьми, достанутся крохи.

– Здравствуйте! Я Зайцев.

К ней шагнул мужчина среднего роста, полноватый, лысоватый, в отличном костюме, в белоснежной рубашке, побывавшей в стирке не более двух раз, Анна Аркадьевна в этом прекрасно разбиралась, при консервативном галстуке темно-синего цвета с едва заметными горошинами.

– Добрый вечер! Рада вас видеть, – дежурно растянула губы Анна Аркадьевна и лихорадочно думала: «Зайцев? Кто у нас Зайцев? Из финансового департамента?»

– Папа Лены, который вам регулярно звонит.

– Да, конечно! Егор Петрович. Чем обязана?

Он легонько взял ее за локоть и повел по коридору. Улыбался, и не нужно способностями физиономиста обладать, чтобы понять, чему он радуется. Фото в Интернете могло быть приукрашено фотошопом, а натура в жизни косорылой старой дурнушкой. Живая Анна Аркадьевна оказалась вполне ничего себе.

– Куда вы меня тащите? – остановилась Анна Аркадьевна, опомнившись.

В не цепком, но ощущаемом захвате Егора Петровича ее руки была энергия власти – мужской, волевой, заставляющей подчиняться.

– На воздух, на свободу, в театр. У меня два билета, – Егор Петрович вытащил из внутреннего кармана пиджака конверт. – На премьеру в Театр Наций.

– Я не театралка.

– Тогда просто прогуляемся по улице.

На улице который день лил унылый холодный дождь, и москвичи с тоской мечтали, что ледяные струи превратятся, наконец, в снежинки.

Анна Аркадьевна выразительно хмыкнула.

– Посидим в кафе, поболтаем, – быстро нашелся Егор Петрович.

– Я должна вам сказать…

– Да не надо! – протянул он с досадой, которая никак не подходила чиновнику высокого ранга, а скорее напоминала завывание блатного авторитета. – Будто я не знаю, что вы хотите сказать. Что-нибудь вроде мое поведение неуместно. Анна Аркадьевна, не принимайте меня за пошлого приставаку. Я вас не клею, не покупаю, не предлагаю на личном самолете отправиться на уик-энд в Арабские Эмираты. Хотя если вам хочется песка и моря…

– У вас есть личный самолет?

– Нет. А вы имеете дело только с теми, у кого есть персональный лайнер?

– Егор Петрович!.. – шумно вздохнула Анна Аркадьевна и не смогла продолжить, потому что он опять ее перебил.

– Где ваши пальто и сумка?

– В кабинете, в отделе.

– Это где?

– Двумя этажами ниже.

– Пошли. – Он снова взял ее за локоть и направился к лестнице. – Рванем-ка в чебуречную? Была такая во времена моего студенчества. Может, сохранилась? Вы будете есть фантастические чебуреки, по рукам потечет сок, а я стану рассказывать, как мы пацанами тырили аккумуляторы на автобазе, чтобы отлить печатки и кастеты из свинца. Не отказывайтесь! Неужели жалко час времени потратить?

– Вы человек-танк?

– Точно! Как стал на гусеничный ход в маленьком городке за Уралом, так и покатил.

Им встретился замначальника управления, в котором работала Анна Аркадьевна, несколько минут назад урезавший бюджет с пространными рассуждениями о государственной целесообразности. Увидев конвоируемую Анну Аркадьевну, замначальника притормозил, раскланялся с Егором Петровичем подобострастно вы меня помните? Егор Петрович небрежно кивнул, продолжая развивать тему танка, говорил Анне Аркадьевне, что у нее, конечно, имеются бронебойные снаряды, но пускать их в ход смысла не имеет, потому что он – танк добрый и миролюбивый.

Егор Петрович остался ждать в коридоре, Анна Аркадьевне зашла в кабинет, следом – замначуправления.

Кивнул на дверь:

– Это Зайцев? Из Совмина?

Она пожала плечами.

– Анна Аркадьевна, возможно, изыскав резервы, мы сможет вернуться к обсуждению вашего проекта.

Ей вдруг захотелось схватить со стола стопку папок и треснуть замнача по голове.

Вместо этого она надела пальто, повесила на локоть сумочку, медленно натянула перчатки:

– Это Зайцев. Фамилия встречается так же часто, как Волков или Медведев. Всего доброго!

Выйдя за дверь, она быстро пошла, отбивая каблуками сапожек злую дробь. Проект стоил того, чтобы, поступившись принципами, она добилась бы достойного финансирования. Обычные игры-интриги, рука руку моет ты чей, он откуда, к кому ты вхож, какие проблемы можешь решать. Через некоторое время ее обязательно попросили бы связаться с Зайцевым, попросить его содействия. И то, что она прикрывалась Зайцевым не для личной выгоды, не в карман себе деньги клала, значения не имело. Тебе помогли, и ты будь любезна.

– Что там было? – спросил широко шагающий Зайцев. – Почему вы нервничаете?

– Вас опознали.

– Не надо было кочевряжиться и соглашаться, когда я звонил по телефону.

– Знаете что! – резко остановилась Анна Аркадьевна.

– Знаю. Не первый год в эти игры играю. Чебуреки! Если бы вы их хоть раз в жизни пробовали, то у вас свистело бы в желудке, как у меня сейчас.

– Вы меня в театр приглашали, – продолжила движение Анна Аркадьевна. – Собирались сидеть в зале и курлыкать животом? Кстати, билеты в этот театр по астрономическим ценам. Поэтому вам, вероятно…

– А говорили, что не театралка. Это приглашения, бесплатные, на третий ряд партера. Свято место пустым не останется.

Пока они дошли до машины, успели еще несколько раз мелко поссориться и помириться. Точно подростки.

«Если я его сейчас спрошу, на кой ляд он мне сдался, – думала Анна Аркадьевна, – он ответит, что на какой-то да и сдался. И будет совершенно прав».

Персональный автомобиль Зайцева, Анна Аркадьевна не разбиралась в марках, напоминал черный облизанный леденец и стоял в категорически-неположенном месте. Водитель, тридцатилетний верзила в строгом костюме, с непроницаемым лицом тупого и честного американского спецназовца, вышел, распахнул огромный зонтик и проводил хозяина и даму к задней дверце машины.

На тротуаре у входа в чебуречную пропитывалась дождем очередь из десятка человек – не бомжеватых, хорошо одетых, что было странно, потому что и вывеска, и пластиковые столики и стулья, видневшиеся в окне, выдавали заведение дешевое и непрезентабельное. Анна Аркадьевна и Егор Петрович встали в конец очереди, укрывшись от дождя гигантским зонтом. Зонты тех, кто находился впереди, были заметно мельче. Как же! Большому начальнику – большое опахало. Но хотя бы его автомобиль не притаранился тут же, да и некуда было, уехал за поворот. И Егор Петрович не прошел в помещение, демонстрируя свои корочки и требуя обслужить их без очереди. Если бы пошел, Анну Аркадьевну только и видел бы.

– Надо же, чебуречная сохранилась, – сказала Анна Аркадьевна. – На моей памяти многие маленькие торговые точки меняют названия и род деятельности с регулярностью смены сезонов природы. Продуктовые магазины превращаются в хозяйственные, кафешки – в пекарни, обувные мастерские – в стоматологические клиники. Дольше всего живут аптеки и банки. Иностранцы, кстати, отмечают, что у нас много аптек, банков и цветочных магазинов.

– Мол, мы богатые, но больные.

– И любим украшать жизнь.

Егор Петрович мерз, терпел, старался не постукивать зубами.

– Дрожите? – не без насмешки спросила Анна Аркадьевна. – Пальтишко-то на вас стильное и дорогое. Но не по погоде. Пофорсить, от автомобиля до подъезда вальяжно пройти.

– Вибрирую в предвкушении.

– Мне сии жертвы было бы верхом самомнения приписать на собственный счет. Все ради чебуреков.

– Естественно. Куда вам против чебуреков.

Он, вероятно, уже был сам не рад, что пустился в авантюру.

Анна Аркадьевна зловредно подлила масла в огонь:

– Ботиночки ваши модельные, – указала на обувь Егора Петровича, – в луже стоят, а по цене-то, наверное, как крыло самолета? Теперь им кранты.

– Да и черт с ними! Что вы привязались к моей одежде? – шмыгнул носом Егор Петрович.

Анне Аркадьевне стало его жалко. И она не произнесла заготовленную фразу про то, что чебуреки здесь уже будут не те, повар сменился, да и в голодной юности позеленевшая колбаса на черством хлебе кажется верхом вкуснятины.

– Интересно, в других языках существуют ли полные синонимы: «бог с ним» равняется «черт с ним» и «даже хрен с ним». Бог знает, дьявол знает, леший знает, – сумничала Анна Аркадьевна.

– Пусть сначала переведут простые русские слова «пошлость» и «заодно», а потом мы с ними поговорим о Боге и черте.

Егор Петрович рылся в карманах в поисках платка, из носа у него текло как у двухлетнего ребенка в момент прорезывания коренных зубов – безостановочно. Анна Аркадьевна расстегнула сумочку, достала бумажные платочки, протянула без слов, он взял без благодарности. Точно они были давно знакомыми родными людьми.

– Вы интересуетесь сравнительной филологией? – спросила Анна Аркадьевна.

– Понятия не имею, что это такое. У нас один кадр на предварительных переговорах… Это когда специалисты сначала согласовывают документы, а потом первые лица подписывают. Он интересничал, вставлял «пошло» и «заодно». Когда мы их стенограмму прочли, волосы на всех частях тела дыбом встали. Жаль, я тогда не знал, что есть сравнительная филология, я бы ему по этой филологии врезал, а не по нежным частям тела. В смысле по ушам. А вы что подумали?

– А я жена офицера и потому не переношу казарменного юмора.

– «Потому» – это кокетство. Но намек я понял.

Чебуреки были восхитительные и напрочь, казалось, исключали разговоры умные, кокетливые, дурашливые или ностальгические. Когда так вкусно, интеллект спит в обнимку с флиртом. Однако Егор Петрович время от времени, пока несли следующую порцию, бурчал, что хорошо бы тяпнуть рюмку-другую водки, но здесь не продают, лицензии, наверное, нет, а он не догадался прихватить фляжку. Чебуреки запивали горячим ароматным зеленым чаем, опять-таки, по словам знающего Зайцева, единственно правильный вариант, потому что холодное пиво или, упаси бог, кока-кола, то же самое как с пловом, – верный заворот желудка, кишечника и прочих органов по списку, вплоть до операционного стола, с его приятелем был такой случай, когда ездили с визитом в Узбекистан, а там медицина тогда была на уровне сельской больнички, жене президента посылали самолет с врачами и аппаратурой для УЗИ. Как олухи! Могли бы за это УЗИ слупить с них, например, договор об особом положении русских. Мы вообще олухи романтические. При Беловежском сговоре украинцы легко отдали бы Крым за независимость, и сейчас мы не хлебали бы санкции.

Они ели с аппетитом, со свистом втягивая бульон из чебуреков, а когда он проливался, облизывали края ладоней, нисколько не заботясь хорошими манерами.

Анна Аркадьевна ела молча, а Егор Петрович жевал и говорил, жевал и говорил. Анна Аркадьевна вспомнила кисловодского Каптенармуса. Тот пил водку, пьянел, потел и говорил о себе-тузе. Егор Петрович пил только чай, отогревался, но пьянел. О чем свидетельствовал словопоток, имевший весьма отдаленное отношение к самовосхвалению, но все-таки имевший место.

Кафешка не располагала к посиделкам, к долгой и приятной застольной беседе. В большие окна видна очередь на улице. Вереница зонтов-грибочков, наползающих друг на друга, не уменьшалась, освещалась мигающими огнями реклам и проезжавших автомобилей. Сюда приходили вкусно поесть и уступить место другим.

– Какого лешего я с вами разоткровенничался? – удивился Егор Петрович, жестом подозвав официанта и попросив счет.

– Вы меня спрашиваете?

Когда принесли счет, Анна Аркадьевна повеселилась. Егор Петрович забыл бумажник в автомобиле. Он был без денег, золотых и платиновых карточек. Официант сказал, что они принимают только наличные. В ста метрах от грозного здания бывшего КГБ, в полукилометре от Кремля! Вот это льготы! За чебуреки! Егор Петрович покраснел, даже несколько распух, и с него впервые слетели многолетние напластования шелухи опытного чиновника и проступил оскандалившийся юноша. На несколько секунд. Потом снова явился знающий себе цену мужчина.

– Забавно! Черт знает, сколько времени за меня не платила женщина. Забавно!

У Анны Аркадьевны было преимущество, пусть и в виде кошелька в сумке. И она могла ерничать:

– Черт знает, сколько не приходилось, значит, когда-то приходилось? Вот как бывает. А с первого взгляда вы не похожи на подрощенного альфонса.

Зайцев поперхнулся.

– Я. Никогда. Не был. Альфонсом.

– Ничего личного, как говорят наши заокеанские кумиры.

– Вы же понимаете, что я верну с лихвой?

– И выкажете вздорную мальчишескую гордость? Чебуреки были восхитительны. Моя зарплата позволяет оплатить ужин с интересным собеседником, даже если он, – не удержалась от шпильки Анна Аркадьевна, – предпочитает монологи. Чебуреки стоили ваших монологов.

Они препирались, выходя из кафе, когда Егор Петрович звонил водителю, пытался раскрыть закапризничавший зонт. Когда зонт наконец выбрызнул громадным куполом, то ударил в лицо молодому человеку, стоящему первому в очереди.

– Дядя! Поосторожнее со своим парашютом!

И снова из Егора Петровича выскочил самолюбивый мальчишка, хотел ответить грубостью, но Анна Аркадьевна опередила:

– Простите великодушно! – улыбнулась молодому человеку, потянула Зайцева к проезжей части и как бы сама себе сказала: – Большая сигара, большой автомобиль, большой зонт… прямо по Фрейду.

Ее победа казалась безоговорочной. Она этого чинушу, перед натиском которого вначале растерялась, задвинула!

Неужели ее ликование было столь явно?

– Не радуйтесь раньше времени, – спокойно и даже лениво сказал Егор Петрович. – Мы отвезем вас домой, – кивнул на подъехавший черный леденец.

– Нет, благодарю! Подвезете меня, пожалуйста, до метро. Впрочем, я лучше пройдусь. Тут недалеко, и у меня есть свой зонтик.

– Тогда я тоже поеду с вами на метро, а Сережа двинет по поверхности и заберет меня около вашего дома.

– Егор Петрович! Я хочу, чтобы вы не заблуждались в отношении нашей сегодняшней встречи. Жизнь, как известно, идет по спирали, – Анна Аркадьевна нарисовала в воздухе восходящую кривую. – Вы сейчас на витке, соответствующем периоду мальчишеского хулиганства, которое есть испытание мира и себя. Если мальчик не совершает или, точнее, не позволить ему совершать проказы, как то: бить футбольным мячом в окна первого этажа, поджигать кнопки в лифте и более того – мучить животных, то из мальчика с большой долей вероятности вырастет мужчина, не способный преодолевать житейские трудности…

– Не старайтесь, – перебил Зайцев. – Я давно понял, что вы умная женщина. Из тех, что под каждый чих подведут научную базу. Зачем? Потому что боятся. Чего? Самих себя. Умных баб, кстати, гораздо больше, чем умных мужиков, хотя они…

– Не трудитесь, – теперь перебила Анна Аркадьевна, от которой стала ускользать победа. – Я тоже отдаю должное вашему уму и опыту. Но я мерзну, а вы вообще кандидат на бронхит, трахеит и прочую ангину.

– Вот тут мне диагнозы ставите, а Сережа создает пробку. Надо думать о людях, Анна Аркадьевна!

– Прощайте!

Она попыталась уйти, но жесткий захват плеча, в котором не было ничего от эротичного конвоирования по коридорам министерства, ее остановил.

Зайцев впихнул ее на переднее пассажирское сиденье своего личного автомобиля.

– Сережа, доставь по адресу. Я позвоню. Вперед!

С Анной Аркадьевной давно не случалось, чтобы чья-то воля пересилила ее волю. Мужская воля. Запретное удовольствие подчинения. Ее муж Илья не был рохлей. Отраженным светом, слухами, пересказами, тостами на днях рождения Ильи она узнавала о его поступках не просто волевых, а на грани жизни и смерти. Он рисковал жизнью безрассудно и смело. Когда не было ее. А с ней: Анечка что? Анечка как? Анечка где? Надутые губы, насупленные брови – обижен, расстроен, надумал сорок бочек арестантов. Муж-ребенок. За ребенка ответственность громадная, ребенка нельзя предать.

– Простите? – спросила она.

Водитель, кажется, давно с ней говорит.

– Назовите адрес, пожалуйста!

– Ближайшая станция метро.

– У меня приказ довести вас до дома.

– Я вправе отменить приказ?

– Нет.

– Притом, что ваш начальник без пальто, в туфельках за миллион рублей, которые расквасились, как дешевые лапти. У него, кстати, и денег на такси нет, бумажник-то его здесь.

– Назовите, пожалуйста, адрес.

– Воля ваша.

На метро Анна Аркадьевна добралась бы гораздо быстрее. Московские пробки – проклятие и возможность побыть наедине с собой. Она позвонила мужу, соврала, что едет на такси, потому что измучена, совещание закончилось отвратительно, хотя денег сколько-то выделили. Пусть Илья ужинает без нее и не волнуется.

В салоне автомобиля было уютно. Почти неуловимо пахло натуральной кожей и хорошими мужскими духами. Едва слышно журчала музыка, джаз. За окном, к которому привалилась Анна Аркадьевна, шел дождь, точно специальный – для терпивцев в автомобилях он цветно играл с огоньками. Анна Аркадьевна, как в Кисловодске, в начале своего санаторно-курортного лечения, сидя на лавочке во дворе Татьяны Петровны, думала лениво, релаксично обо всем и не о чем.

Водителю Сергею кто-то упорно названивал. Звука у телефона не было, только з-зз-зыкающая вибрация. Сергей совал руку в карман брюк и отключал вызов.

– Ответьте! – сказала Анна Аркадьевна. – Мальчик, по вашей милости и благодаря моему нежеланию подвергать вас гневу начальства, мы будем еще два часа тащиться. Кому-то вы настоятельно нужны. Этот кто-то уж наверняка будет поважней, чем я.

– Да? Спасибо! Извините.

Из его коротких вопросов и быстрых ответов – те и другие с тревогой, искренней, отцовской, Анне Аркадьевне стало все ясно. Сергей попросил дать трубку кому-то и этому кому-то велел сидеть ниже травы, тише воды или уметаться из их квартиры.

– Извините! – сказал он, вернув телефон в карман.

Наружу вылез тот чертик (или божок), которого Анна Аркадьевна, в сущности, не любила, спал бы и спал, чего тебе неймется, но придушить не решалась. Есть ребенок, у него проблемы, ты можешь худо-бедно их разрешить.

– Сергей, у вашего сына аутизм?

– Да.

– Какая форма? Кто его наблюдает?

– Не знаю. Жена всем занимается. Приехали родные, полезли к Ваньке с подарками, он орет, описался, хотел в окно сигануть. Извините!

– Сколько Ване?

– Пять лет.

– Вы его не отдали в интернат, хотя вам предлагали.

– Это наш сын.

– У вас найдется бумага и ручка? Где ж тут им быть? Только виски, небось напиханы по отсекам, – говорила Анна Аркадьевна, роясь в своей сумке.

– Да, виски в подлокотнике.

– Сергей, я шучу! Моя визитка со служебным телефоном, по которому меня не поймать. На обороте пишу свой сотовый и адрес электронной почты. По нему надо выслать, предварительно, естественно, отсканировав, все имеющиеся документы. Медицинская книжка Вани, результаты тестирований, заключения – все-все. Я покажу их одному чик-чирикнутому психологу-неврологу. То есть он нормальный ученый, со степенями и публикациями. Он занимается детьми с аутизмом. Их становится все больше и больше. То ли потому что диагностика улучшилась, то ли с нашим миром что-то не в порядке. Сергей, вы знаете, что дети-аутисты – это не умственно отсталые? Иногда даже напротив, с потрясающими способностями, которые, чего греха таить, очень нелегко выявить. Моя дочь работала волонтером в интернате для аутистов. Однажды сказала, что это люди будущего. Мол, мы все надоели друг другу, трындим и трындим, аутистам природа отрезала средства коммуникации. Известные нам средства. Но их, странно и необычно одаренных, наделила какими-то иными средствами, нами непознанными.

Они ехали долго. Анна Аркадьевна говорила и говорила. Самой себе напоминала Каптенармуса и Зайцева, жующего чебуреки. Говорила и думала о том, что невролог чик-чирикнутый, кажется, эмигрировал, значит, придется искать другого.

Около своего дома, когда Сергей остановился, вышел из машины и распахнул перед ней дверцу, она, выйдя, попросила его:

– Пусть все, что касается Вани, останется между нами. Егора Петровича не следует в это посвящать. Я оставила вам свои координаты и надеюсь на вашу солидарность бравого американского спецназовца.

– Почему американского? – удивился Сергей, впервые проявив какую-то эмоцию. – Я русский. В прошлом десантник.

3

Утром следующего дня за завтраком, слопав яичницу с погруженными в яичную смесь маленькими гренками, как он любит, с помидорами, луком и сыром, запив чаем, поднявшись из-за стола, поблагодарив, Лёня сообщил, что у него есть девушка, с которой он намерен совместно проживать.

У Анны Аркадьевны мгновенно вылетели из головы события предыдущего дня, точнее – их послевкусие. Ее мальчик женится!

– Ты женишься?

– Мамочка, – сын чмокнул ее в макушку, – пока это тест-драйв.

Вышел из кухни, рекордно быстро в прихожей оделся и был таков. Анна Аркадьевна не успела бы схватить его за лацкан пальто – черного, драпового, ниже колена, страшно элегантного.

Она посмотрела на дочь и мужа:

– Тут только я в шоке?

– Анечка, рано или поздно это бы… Яичница осталась?

– Я пойду, спасибо! – на ходу допивала кофе Любаня.

– Нет! Сядь! – рявкнула Анна Аркадьевна.

Илья Ильич соскребал со сковородки остатки яичницы.

– Чего ты так разнервничалась?

– А чего ты не разнервничался? Любаня! Ты ее знаешь? Ты с ней знакома?

Дочь покорно кивнула. Она сочувствовала маме, из-за этого сочувствия было невозможно понять, как Любаня относится к так называемой пробной невесте брата.

– Что ты о ней думаешь? Что она собой представляет? – сыпала вопросами Анна Аркадьевна.

– Она… – Любаня неопределенно поводила в воздухе руками, – инопланетянка.

– В каком смысле? – насторожилась Анна Аркадьевна.

– Зелененькая? – спросил Илья Ильич.

– Почему зелененькая? – Анна Аркадьевна растерялась, не поняв юмора.

Муж и в ус не дул.

– Инопланетяне – это зеленые человечки.

– Очень остроумно, но мне сейчас не до смеха. Любаня, почему ты назвала ее инопланетянкой?

– Она такая… – дочь не находила слов. – Сами увидите.

Раздался звонок сотового телефона Анны Аркадьевны – сын.

– Мам, я забыл сказать, что приведу сегодня вечером Ванька.

– Кого? – не поняла Анна Аркадьевна.

Было плохо слышно, мешал грохот метро.

– Поезд подходит. Пока!

– Он пригласил еще и Ванька. Ивана Козлова, что ли? В качестве поддержки? Ему требуется поддержка?

– Не, – сказала Любаня, – он свою девушку зовет Ванёк. А вообще-то она Ивана.

– Нас ждет вечер накануне Иваны Купалы, – продолжал веселиться Илья Ильич.

– У меня такое впечатление, – раздраженно сказала Анна Аркадьевна, – что заяви сын, что приведет в дом собаку, ты реагировал бы серьезнее.

– Конечно, – легко согласился Илья Ильич. – Заведут собаку и на нас свалят ее кормление и выгуливание. А девушку выгуливать не надо. Или эту надо, Любаня?

– Опаздываю, до вечера! – поспешила на выход дочь. – Мама, не волнуйся, Ивана – классная девушка, большой души человек, если терпит нашего Лёньку.

У Анны Аркадьевны осталось еще много вопросов, но в прихожей она только и успела спросить:

– Лёня с Ваньком, то есть с Иваной, здесь собираются жить?

– Не думаю. Ивана квартиру снимает.

– Значит, не москвичка.

– У нее отец или болгарин, или серб, что-то в этом роде. Пока! – чмокнула Любаня маму в щеку.

Анна Аркадьевна вернулась на кухню и подвела первые итоги. У мужа был библиотечный день, сегодня он работал дома.

Не москвичка, наполовину иностранка, снимает квартиру. Либо неплохо зарабатывает, либо родители помогают. У Лёни не ахти какая зарплата плюс гонорары со съемок в массовках. Материально участвовать в оплате квартиры он точно никак не может, а быть содержантом – это недостойно. Им придется сыну помогать?

– Перебьется, – сказал Илья Ильич. – Пусть идет вагоны разгружать, здоровый лоб. Давай еще чайку заварим? И я не наелся. Лёнька слопал всю яичницу, а я только канцерогены со сковородки соскребал.

– У вас были одинаковые порции, и ты обожаешь пригоревшие корочки. Возьми в холодильнике сыр и колбасу, сделай бутерброды. И хватит к сыну придираться! Если бы Любаня вздумала замуж выходить, ты заставил бы меня собрать полное досье на всех родственников жениха и вынудил их сдать анализы на наследственные заболевания.

– Правильно! Она ведь девочка!

Анна Аркадьевна знала и видела, что в других семьях отцы тоже плохо уживаются со взрослыми сыновьями. Говорится: две хозяйки одну кухню не поделят. Анна Аркадьевна с великой радостью уступила бы свое место на кухне. Отцы любят сыновей, а те почитают отцов, и при этом им тесно под одной крышей. Наверное, в этом есть что-то биологическое: самец подрос и должен уйти из гнезда, строить собственное.

Илья Ильич постоянно указывал Лёне на недостатки, которые, конечно, имелись, но не трагические и не стоящие того, чтобы вызывать у сына раздражение. Лёня без царя в голове, он не разбирается в политике, он не читал Короленко, он путает бритвенные станки в ванной и хватает отцовские чистые носки с веревки.

– Ну и что, что все они черные? Мои в рубчик, а твои гладкие. Трудно запомнить? Человек, который не в состоянии запомнить элементарного, вряд ли способен чего-то добиться в жизни.

Лёня в долгу не оставался. Якобы согласно кивал и цитировал фразу из фильма «Кин-дза-дза»:

– Когда у общества нет цветовой дифференциации штанов, то нет и цели.

Это была любимая картина Ильи Ильича, и он с ходу обзывал сына пацаком, говорил, что ему надо носить колокольчик в носу.

Если бы, не приведи господи, Лёня заболел и ему понадобилась бы почка, Илья Ильич без секунды сомнения потребовал бы, чтобы у него вырезали обе почки, чтоб наверняка, с запасом, а он свое отжил. Почек ему не жалко, а носков жалко!

Однажды Анна Аркадьевна поделилась с мужем своей мечтой. Большой-большой дом, и все они живут вместе: Любаня с мужем и детьми, Лёня с женой и детьми – одна большая семья, дом, полный внуков и любви.

– Это будет большой романтический, – начал улыбаясь и закончил со страшной гримасой Илья Ильич, – сумасшедший дом. Аня, ты слишком привязана к детям! Особенно к Лёньке. Мой мальчик, пора вставать, – передразнил он, – ты опять опоздаешь в институт. Мальчик давно мужик, на нем пахать и пахать. То есть ему пахать, а не шляться по ночным клубам.

– А ты слишком привязан к дочери! – не осталась в долгу Анна Аркадьевна.

– Естественно! Глава семейства оберегает слабых, женщин зрелых и не очень.

– Оберегать не очень зрелых женщин и, в частности, Любаню, все равно что учить селедку плавать.

Илья Ильич не верил жене, не соглашался, что он-де придирается к сыну. Он говорит – все верно! Назовите пункт, по которому он был несправедлив! И все-таки, уступив ее пилению, обидевшись, когда она назвала его держимордой, расстроившись тем, что она тяготится враждебной атмосферой в семье, коей он, оказывается, виновник, Илья Ильич сменил тактику. Не перестал щипать сына, но теперь делал это в ернической шутливой форме. Лёне было не занимать чувства юмора, теперь их пикировки оборачивались фарсом – злым, но часто и потешным, вызывавшем смех Анны Аркадьевны и Любани.

Уходя из дома, со всей возможной строгостью Анна Аркадьевна предупредила мужа:

– Если ты сегодня вечером посмеешь в присутствии Иваны!.. Девушки твоего сына! Унизить его, иронизировать! То я… то я…

– То ты, что?

– Я скажу, что обычно такие речи ты ведешь, когда выходишь к ужину в семейных трусах и в кителе полковника.

– Лихо! А я когда-нибудь так выходил?

– Ты наклонял пианино у Григоровича на юбилее в ресторане, потому что Лёня умеет играть только на аккордеоне! Илья, я серьезно! Замаринуй, пожалуйста, мясо, почисти картошку и лук, разморозь белые грибы и обжарь их, оттаявшие, они водянистые, надо убрать лишнюю влагу. Да! Ужинать будем в большой комнате, поэтому разложи там стол и не захламляй его! В прихожей перегорели лампочки в плафоне. Одна из четырех светит, как в бомбоубежище. Сколько дней прошу!

– Да, госпожа мачеха, что еще Золушке сделать? У меня, между прочим, три десятка курсовых проектов, на которые надо написать рецензии.

– Придется пожертвовать сном послеобеденным и сериалом про нелегкую жизнь бандитов. Не каждый день твой сын приводит девушку знакомиться.

– Запомни эту фразу. А если каждые полгода? Мне чистить и чистить картошку?

– И лампочки менять. Такое странное занятия для мужчины.

Когда Ивана переступила порог их квартиры, вошла в прихожую (ярко освещенную), Анна Аркадьевна оценила точную характеристику дочери – инопланетянка.

Рост Ильи Ильича метр восемьдесят шесть сантиметров, Лёни – метр девяносто два. Ивана, в сапожках на высоких каблуках, возвышалась над Лёней на добрых пять сантиметров. «Мы тут с Любаней, – подумала Анна Аркадьевна, – как лилипуты около Гулливера».

Короткие волосы Иваны темные у корней и очень светлые, перламутрово-пепельные, на кончиках, прямые и острые, торчали как у взлохмаченного ежика или стриженого динозавра. Ивана была очень большая. Не толстая, стройная, что открылось, когда Илья Ильич галантно помог ей снять пальто. Но о-о-очень крупная. Руки, ноги, голова – все большое. Пропорциональное и большое. Хороши, конечно, громадные глаза, не то серые, не то голубые. Но и носик с подбородком не подкачали. Монументальные шея с ниткой жемчуга и торс, обтянутый черным коктейльным платьем. Инопланетянка. Неловко даже тапочки предлагать, но у них переобуваются. Хорошо, что Анна Аркадьевна накануне купила мужу новые тапки без пяток, Иване они подошли.

Девушка, при ее габаритах, была в движениях изящна, легка, а ее смущение вполне земным, а не инопланетским. Хотя фантастические книги и фильмы приучили нас к тому, что жители других планет зримых эмоций не испытывают. Илья Ильич за ужином вел себя как заправский английский аристократ, при родных – свойский парень. Его шутки задали ужину легкий непринужденный тон.

Подмигнул Иване:

– Обычно жена требует, чтобы я выходил к трапезе в семейных трусах и в кителе со звездами полковника на погонах. Я настоящий полковник, клянусь! Кандидат наук и супруга моя тоже кандидат, но уже других наук. Представляете, как тяжело пришлось нашим детям? Родители до седых волос куда-то кандидаты. Налью вам вина? Предпочитаете белое? Элегантно! Женщины, которые пьют красное, имели тяжелое детство. Впрочем, женщинам, которые предпочитают красное, я говорю то же самое про белое.

Муж, рассказывал о детских проказах Лёни. Сейчас о них весело вспоминать, а тогда было не до шуток. Лёня с дружками спёр амбарный замок с цепью, выждал, когда директор школы пошел в туалет, и они заперли Матвея Филипповича в сортире.

– Поймите, Ивана, – замерла с блюдом горячего – мяса с картофелем – Анна Аркадьевна. – Лёня был в первом классе! Первоклашки страшно робкие, всего боятся. Если с ними разговаривать строго или кричать, могут расплакаться. Мерзопакостничать и хулиганить – это уже четвертый класс и старше. Что я могла думать? Мой сын – природный бандит?

– Думанье у Анны Аркадьевны, – подхватил Илья Ильич, – заклинило, и она не нашла ничего лучшего, как пойти в узел связи штаба дивизии и потребовать меня к телефону. Мы были на полигоне, на стрельбах.

– Дежурный на узле связи, – подтвердила Анна Аркадьевна и стала раскладывать горячее по тарелкам, – мне твердил: у них стрельбы, у них стрельбы… Какие стрельбы, когда наш сын-первоклассник запер директора в туалете на амбарный замок с цепью!

– Меня сорвали с позиции, я выслушал про сортир, Лёньку, цепь и директора…

– И сказал, что приедешь и вывернешь ему уши мехом наружу. А сейчас тебе некогда. Стрельбы. Я передала сыну отцовскую угрозу слово в слово. Лёня встал утром и сказал, что всю ночь ковырял в ушах и меха там не нашел.

– У меня было тяжелое детство, – притворно вздохнул Лёня.

– Неправда, – возмутился Илья Ильич. – Мы тебя всегда хорошо кормили. Чем и сейчас занимаемся.

Анна Аркадьевна напряглась, предчувствуя угрозу, но Илья Ильич непринужденно перевел стрелки на Ивану.

– Ваши родители в добром здравии?

Папа не болгарин и не серб, а хорват, успешный предприниматель. Мама в прошлом член сборной СССР по баскетболу. Родители разошлись. У Иваны есть сводный брат от триста двадцать пятого папиного брака и сестра от маминого второго. Ивана получила образование в средней школе Мариуполя («Где это? – терзалась внезапным географическим бессилием Анна Аркадьевна. – Куда их занесло?»), а потом получила степень бакалавра в Англии. По профессии она экономист, биржевой маклер. Но ее не интересует создание денег из воздуха. Она занимается дизайном женской обуви больших размеров. У нее самой сорок пятый с половиной, как вы могли заметить.

«Сколько таких великанш? – думала Анна Аркадьевна. – Забава, а не профессия».

– Гениально! – восхитился Илья Ильич. – Круг потребителей эксклюзивен и весьма обеспечен. Женские национальные сборные по баскетболу и волейболу плюс легкоатлетки, метательницы ядер и прыгальщицы с шестом, а там и лыжницы, да и биатлонистки подтянутся, еще те лосихи, пардон! Когда есть Интернет, хорошие идеи и продукты бегут к потребителю как недоросли к мамочке. Интернет – великое благо!

Анне Аркадьевне муж говаривал, что Интернет – планетарная помойка – перекорежит жизнь нашим потомкам, превратит их в рахитичных головастиков. Уж лучше бы атомная война, в которой выживут сильные, достойные, возродятся из пресных скандинавов викинги, из галлов-гомиков – рыцари, из славян, погрязших в коррупции, – богатыри. Анна Аркадьевна отвечала, что ему нужно меньше пить. Утопические фантазии – первый признак надвигающихся последствий бытового алкоголизма. Докатился! Об атомной войне размечтался.

Дети уехали на концерт какой-то группы из Архангельска, исполнявшей музыку в загадочном для родителей стиле фьюжн. Анна Аркадьевна и Илья Ильич наводили порядок на кухне и допивали вино. Они любили эти послегостевые минуты, когда можно только что ушедшим людям перемыть косточки и услышать о том, блистал ты или талдычил банальности.

– Ты был сегодня ловок и дипломатичен, – говорила Анна Аркадьевна, – царедворец, Макиавелли! Рассыпался остротами и любезностями, мы тебя давно таким не видели. Девушка понравилась?

– Нет. Скажу тебе по секрету, что у меня такое же отношение к современным девушкам, как у известного барда: они как куклы заводные.

– Я не поняла Ивану. Со мной такое второй раз в жизни. Помнишь или нет, несколько лет назад я была в межведомственной комиссии. На прощальный сабантуйчик социальный психолог пришел со своей женой… Комиссия распускалась, настрочив пухлое заключение, которое, как водится, никому не понадобилось.

Это был тот самый Чертовский Умница. Их отношения, так и не перешедшие в постельную фазу, прекратились до окончательного написания итогового документа. Анна Аркадьевна специально про комиссию излишне говорила, чтобы у мужа не возникло подозрений. Зачем Чертовский Умница приволок супругу, осталось Анне Аркадьевне неясным. Похвастаться?

– Она была очень красива, – продолжала Анна Аркадьевна, – и очень молчалива. Скульптура, гений чистой красоты. Открывала рот, чтобы бросить какую-нибудь фразу, не имевшую никакого отношения к предмету разговора. В молодости я была секретарем райкома комсомола… На улице романтическая погода – льет дождь и давно нет солнца… Она была либо полной дурой, либо, напротив, необычайно умной, живущей в каком-то своем мире, куда простакам дороги нет. Я потом одну нашу коллегу спросила: «Она тупица или неординарного склада человек?» Коллега ответила, что и сам Чертовский Умница… Мы так между собой звали социального психолога, он все время выпячивал свои знания… Так вот, он и сам, пожалуй не знает. Теперь Ивана. Она что?

– У нее очень хороший цвет лица.

– Заметил? – ревниво спросила Анна Аркадьевна. – Куклы заводные! Ты плохо помыл противень, в углах пригорелое, возьми металлическую сеточку и ототри.

– Хорошая кожа – свидетельство отличного здоровья.

– Или дорогого косметолога. Ты не хочешь говорить об Иване, потому что тебе дела нет до избранницы нашего сына, – не спрашивала, а утверждала Анна Аркадьевна.

– Кто мне мозги выносил, что главное, чтобы наш мальчик любил девочку? А мы должны любить то, что он любит.

– Не «то», а «ту».

– И если он притащит в дом акулу, мы должны уступить ей ванну, поливать из леечки, как бы не пересохла.

– Не доводи до абсурда.

– Про акулу – твои слова. Красное вино кончилось, осталось твое белое. Поделим? По-честному или по справедливости?

– По братски.

– Тогда все мне.

– Из-за своих габаритов, внешности, – рассуждала Анна Аркадьевна, – Ивана привлекает внимание. Это, наверное, тяжело, когда на тебя везде таращатся: на улице и в помещениях, в транспорте и на пляже. Единственный выход – скрыться от взглядов невидимой холодной броней, отражать их. Далее. Форма влияет на содержание, то есть эмоции, реакции также подвергаются оледенению. Но что представляет собой содержание?

– Пошли спать? – широко зевнул Илья Ильич.

– Еще пол на кухне надо протереть. Кто допивал вино, тому половая повинность, а я в ванную, благо акула там не поселилась.

Лёня съехал. Звонил редко. Когда проходила неделя без весточки от сына, Анна Аркадьевна отправляла ему эсэмэски: «У тебя есть мама», «Я еще жива. Если что, сообщат?» Она очень скучала без сына, а он, когда звонил, торопливо извинялся и нумамакал: «Ну, мам, забегался», «Ну, мам, у меня все супер».

– Я беспокоюсь о тебе. Мне хочется знать о твоих успехах и поражениях. Понимаю, в двух словах не расскажешь. Папе, конечно, тоже хочется знать. Ты хорошо питаешься?

– Отлично. Ванёк повернута на здоровом питании, я регулярно грызу сельдерей и запиваю фрэш-смузями.

– Что это такое?

– Бурда из фруктов и овощей. Ну, мам, извини, что я не звоню!

– Торопишься?

– Типа того.

– Сыночек, заставлять меня, нас с папой, – поправилась Анна Аркадьевна, – волноваться – нехорошо. Давай установим правило. Скажем, ты звонишь нам каждые вторник и пятницу или среду и субботу?

– Супер, отлично. Напомнило, как ты нам режим дня писала, называлось «Как жить», я Ваньку недавно рассказывал.

– У вас с ней все хорошо?

– У нас все супер! Целую тебя! Папе привет!

Анна Аркадьевна ненавидела молодежный «супер». Это словечко говорило много и одновременно ничего не говорило. Что с Леней, что с Любаней. – Как у тебя день прошел? – Супер! – Понравился концерт? – Супер! – Хорошо на даче у приятелей отдохнули? – Супер! – Как твоя дипломная работа? – Супер! – Я тебе купила джинсы. – Супер! – Испекла ватрушки. – Супер! – Собрала старую одежду в пакет, отнеси к дворницкой. – Супер! – Что «супер»? При чем тут супер? – Супер, в смысле, что отнесу. – Папу наградили почетной грамотой министра обороны. – Супер!

С Иваной виделись еще дважды – на Восьмое марта и день рождения Ильи Ильича.

Лёня с Иваной и Любаня подарили Анне Аркадьевне брелок: витое колечко и много висюлек на цепочках с едва заметными впаянными белыми стразами (не бриллиантами же!) – миниатюрные животные, и предметы одежды, и замочки, и домики, и фигурки. Анна Аркадьевна почему-то полюбила в минуты задумчивости перебирать висюльки. Илье Ильичу, скинувшись, подарили новый планшет, старый у него глючил. От детей никакого скидывания Анна Аркадьевна не ожидала, только выберите модель. Но дети финансово поучаствовали, что Анну Аркадьевну насторожило. Откуда у вас деньги? – Мама, не парься, мы же подрабатываем. Илья Ильич к новому планшету отнесся как мальчишка к новой игрушечной машинке, о которой давно мечтал. Во всемирной помойке, в Интернете, он просиживал часами.

Ивана не стала ближе или понятнее. Своими терзаниями Анна Аркадьевна могла поделиться только с дочерью и мужем.

– Мама, что ты хочешь от меня услышать? – морщилась Любаня. – Откуда я знаю, какая Ивана под слоем льда. Это ты про слой льда говоришь. Я его не вижу. Нормальная девушка. Хотя, конечно, остается вопрос, что она нашла в Лёньке. Я пошутила! Что ты в лице меняешься? У них все супер. «Супер» ты ненавидишь. Мама! Твой сын счастлив, катается как сыр в масле, летает в облаках и прет как командер, это такая машина-вездеход, к своей цели. Без Лёньки, признай, у нас дома стало просторнее и спокойнее. Папа не бесится.

В их трехкомнатной квартире стандартной серии, коих в Москве были тысячи, если не миллионы, имелась родительская спальня, комната Любани, которая в двенадцать лет выгнала брата, и родители считали, что это был благородный поступок сына, пока не открылось, что имела место сделка: Лёня присвоил копилку сестры – жирного поросенка, в который Любаня несколько лет бросала монетки. Также получил обязательство, что Любаня будет следить за чистотой его гардероба, включая обувь.

Анна Аркадьевна и Илья Ильич наивно умилялись, как сестричка любит братика.

Лёня переехал в большую комнату, она же гостиная. Лёню постоянно шпыняли: поддерживай чистоту и порядок. Лёня каждый вечер раскладывал диван и каждое утро сворачивал. Из личного пространства у него имелся только закуток с маленьким компьютерным столиком. Однако в дачный летний период Лёня диван не убирал. Да и что тогда творилось в квартире, где хозяйствовали два студента, можно было только предполагать.

Осенью, во время генеральной уборки, Илья Ильич брезгливо, на кончике швабры, вытащил из-за спинки отодвинутой кровати в их спальне использованный презерватив. И зашелся от крика. Обзывал сына, вяканье Анны Аркадьевны, мол, презервативы – это правильно с точки зрения безопасности внеплановой беременности и болезней, передающихся половым путем, тонуло в оре и проклятиях Ильи Ильича.

Пока она тоже не заорала:

– Почему Лёня? Почему сразу Лёня? Может, тут Любаня кувыркалась!

– Как Любаня? – выронил швабру Илья Ильич. – Она только на втором курсе.

– Вот именно! Уже на втором! Тебе надо прекратить видеть в дочери снежинку на детсадовском утреннике! Как что, так сразу Лёня! Часовню разрушил и развязал третью мировую войну.

– Анечка, сбегай за водкой, пожалуйста!

– Сам сбегай, а я… я пока тут проверю у плинтусов. И ведь как квартира была убрана, сверкала! Будто я не замечу, что две чашки из сервиза пропали. Кокнули и не сказали!

Если бы дети пришли домой в тот момент, она, захлебываясь от брезгливости, потребовала, чтобы их спальню выдраили с хлоркой. Дети пришли вечером. Папа был хмелен и добр, мама тоже рюмку тяпнула, уже сама все выдраила и философски расслабилась: убить их, что ли, за то, что молодые.

Папа многозначительно грозил пальцем:

– Мы все знаем!

– Да, – кивала Анна Аркадьевна, – зачем чашки из сервиза брали? Мало вам было посуды на кухне?

Любаня никак не помогла в постижении феномена Иваны, и Анна Аркадьевна терзала мужа.

Илья Ильич морщился и был очень похож на дочь. Вернее, она на него при аналогичном разговоре. Мы тебя очень любим, но иногда ты бываешь труднопереносима.

– Аня, что ты хочешь услышать?

– Твое мнение, твою оценку.

– Нет их у меня. Пусть живут. Кстати, обрати внимание, что с отбытием нашего старшенького в доме стало тише, просторнее, больше воздуха.

Это же говорила и дочь. Их одинаковые гримасы и речи намекали, что она, Анна Аркадьевна, мается глупостями. Сплавили мальчика и рады!

– Можно подумать, – зло процедила она, – что умерла дорогая бабушка. Ее очень любили, печалились какое-то время, но с ее уходом все-таки стало легче жить.

– Что ты несешь! Что за идиотские сравнения! Аня! Наведи шарики на ролики. Ты хочешь дружить с Иваной взасос, как Шерочка с Машерочкой?

– Не хочу.

– Желаешь, чтобы она приходила сюда и жаловалась на Лёньку, он-то поводы наверняка дает.

– Не желаю.

– Но они не станут тебе в подробностях живописать, как счастливы. Равно как и мы этого не делали со своими родителями. Успокойся и оставь их в покое.

– Разве я им досаждаю?

– Мысленно оставь их в покое. Кроме того, ведь у нас есть Любаня.

«Ага! Любаня! – хотелось воскликнуть Анне Аркадьевне. – Ты не задумывался на тем, что наша дочь какая-то уж очень правильная, положительная? Отрада, а не девочка. Я такой же была, и эту политику знаю отлично. Надо у родителей постоянно поддерживать сознание, что они все обо мне знают, но при этом ничего главного и конкретного они знать не должны. Пай-девочки, конечно, не обязательно оторвы, но в их тихом омуте чертей предостаточно».

Она ничего не сказала, потому что вспомнила, как ссорились ее собственные родители. Папа, признав вину и дав обещания, успокаивал маму и просил прекратить этот разговор. Но маму несло. Она в мысленных монологах, готовясь к выяснению отношений, набирала такую скорость, что быстро затормозить не могла, не слышала папиного хватит, Лида, хватит! И уже Ане хотелось встрять да, замолчи же мама! Мама продолжала сыпать доводами, рассказывать о своих страданиях и страхах. Точно по пятому разу перекручивала в мясорубке фарш. Папа, еще несколько минут назад повинный и раскаявшийся, мрачнел, хмурился, потом вспыхивал. В лучшем случае лежал на диване и ни с кем не разговаривал. В худшем варианте – хлопал дверью, уходил в гаражи, находил там собутыльников. «Что я неправды сказала?» – удивлялась мама.

Из ссор родителей, которые наблюдаешь в детстве, надо делать выводы, которые пригодятся, когда сама войдешь в их возраст. Умение вовремя заткнуться – качество мудрой женщины. Хотя это качество куда-то улетучивается, стоит переступить порог своей квартиры.

4

Зайцев позвонил через два месяца. У Анны Аркадьевны не было аврала на работе или проекта, который бы ее увлек и отвлек, лишь бумажная текучка. Она тосковала без сына, Любаня и муж смотрели на ее маету как на блажь. Погода улучшилась, стояли морозные ясные дни. Но зима в марте – еще та радость. Хочется весны. И вообще непонятно, чего хочется.

– По вашей милости, – сказал Зайцев, – я сорок дней провалялся с бронхитом. Кашлял, как чахоточный. Потом разгребал завалы на работе.

– Вы еще скажите, что из-за меня России санкции объявили.

– Обратите внимание, Анна Аркадьевна, что мы с вами едва знаем друг друга, а ссоримся как супруги со стажем.

– Слишком сильное и неуместное сравнение.

– Тогда к делу. Поужинаем вечером в четверг?

Анна Аркадьевна хотела, не заботясь куртуазностью выражений, ответить отказом, но вместо этого хмыкнула:

– В блинной или в вареничной?

– В хорошем рыбном ресторане. Сейчас же пост.

– К сожалению, в четверг…

– Тогда в пятницу, но после восьми вечера.

– Егор Петрович…

– В среду я не могу.

– А я не могу все дни на этой неделе и на последующих.

– В смысле пошел к черту?

– Приятно иметь дело с понятливыми людьми.

– Не-е-е. Со мной это не прокатывает. В силу характера и рода работы я обязан и вынужден добиваться цели. Чего вы боитесь? Я же вас не съем. А съем радужного лосося с гриля и картофельное пюре. У них фантастическое пюре! Они в него замешивают разные сыры, в том числе и вонючие, пардон, пикантные. Пюре цирком не воняет, поверьте на слово. Моя бабушка пюре готовила – с вилкой можно было заглотить. Но это не хуже.

– Ваша дочь Лена, когда хочет дать высшую оценку, тоже склоняет «фантастический».

– У Ленки свои проблемки. Я ее в детстве так дразнил: у Ленки проблемки. Два села, в которых осели два табора. Бароны рогами сплелись: у какого из сел должен останавливаться школьный автобус и забирать цыганят.

– Вы вмешались и разрулили ситуацию?

– Заблуждаетесь, подобности при встрече. Я вам сброшу адрес ресторана.

– Я не давала согласия!

– Давали, просто еще не заметили. И мне даже не пришлось пускать в ход последнее оружие.

– Это какое же?

– Почему я вами… заинтересовался.

– Просто тянет. Кошек не рисуете? Батюшки, – пробормотала едва слышно Анна Аркадьевна, – совсем забыла про картину.

– Что вы там шепчете? Какие кошки? Присаживайтесь, секунду, – сказал он в сторону, вероятно, кому-то вошедшему в кабинет. И попрощался с Анной Аркадьевной: – Значит, как договорились!

Положив трубку, ухмыльнувшись, Анна Аркадьевна покачала головой – каков нахал самодовольный. Она и не подумает идти на свидание.

Поехала в ресторан к Зайцеву, не желая себе признаваться, что похожа на родную тетку, сестру матери, у которой была аллергия на рыбу – крапивница и зуд. Во время застолья тете напоминали: «Клава, что ж ты заливное ешь, оно ж из судака!» Тетя Клава отправляла в рот дребезжащее желе с кусочками рыбы и отвечала: «Дык, хоть почешусь! Жизнь такая муторная».

Егор Петрович, когда их провели в отдельную кабинку и дали меню, попросил:

– Держите меня!

– В каком смысле?

– Если я голоден, то начинаю заказывать все подряд.

– Знакомая история. Моему мужу нельзя ходить в магазин на пустой желудок, он скупает продукты в таких количествах, что можно накормить полк. Вы будете есть речного лосося с гриля и картофельное пюре, я – семгу под сливочным соусом и тоже пюре.

– А салатики? – заныл Егор Петрович. – А супчик? Тут фантастическая уха. Закажем соленую рыбку под водочку да под икорку?

– Держите себя в руках! Где ваша хваленая сила воли?

– Вот времена, вот нравы, – пожаловался Егор Петрович. – Женщины забыли, что путь к сердцу мужчины лежит через желудок.

– Они просто выяснили, что это тупиковый путь.

Егор Петрович рассмеялся:

– Тогда нам нечего терять.

Заказал и рыбное ассорти, и салатики, и водочку.

– Вы какую предпочитаете?

– Самогон, – ответила Анна Аркадьевна. – Дисциллят. Ректификат не признаю. Вреден для здоровья.

– Уважаю! – вытаращился Егор Петрович, приняв за чистую монету ее заявление. – Но в малых-то количествах?

– В малых количествах – деньги на ветер, – прыснула Анна Аркадьевна. – Пейте, что хотите. Надеюсь, что вы не буйны во хмелю. Мне – фужер белого сухого вина.

– Проказница! – погрозил он ей пальцем.

– Буду вам признательна, – насупилась Анна Аркадьевна, – если вы будете избегать фамильярности.

– Понял. Не дурак. Исправлюсь. А что мы тут стоим? – спросил он официанта. – Шевелись, дружок!

Анна Аркадьевна подумала, что Зайцев напоминает современный клавишный электронный инструмент. В нем если нажать на одну кнопочку, то ударные звучат плавно и сентиментально, на другую кнопочку – начинают агрессивно греметь. Кнопочек много, а у Зайцева интонаций – на все случаи жизни. Матерый чиновник. Рубаха-парень. Жуир, дамский угодник. Помнит ли сам, кто он есть на самом деле?

– Что вы на меня смотрите с мировой скорбью во взгляде?

– Разве? – смутилась Анна Аркадьевна.

– Ага! Вы не хотели со мной встречаться, но все-таки пришли. Давайте просто есть, пить и говорить о ерунде, без анализа и рефлексии. Кстати, во хмелю я не буяню. Запустить бутылкой в люстру или в окно – не считается.

Картофельное пюре с сыром было вкусным, близким к фантастичному. Анна Аркадьевна сказала, что для хорошего пюре нужны два условия – качественный картофель и одна мужская сила. Егор Петрович не смог догадаться, какую роль в рецепте играет мужик. Пюре, уже размятое, с маслом и молоком, пояснила Анна Аркадьевна, надо быстро и сильно взбить деревянной ложкой, насытить воздухом. Женщине это трудно. Егор Петрович согласился с логикой, вспомнил, что его бабушка громадные бочки с солеными огурцами и квашеной капустой ворочала.

Потом они обсудили только что прошедшие выборы президента России и грядущие перестановки в министерствах. Анна Аркадьевна узнала, почему, с точки зрения Егора Петровича, у нас нет хороших футболистов, и высказала свое мнение о «Сириусе» – детском центре для талантливых и одаренных детей в Сочи. Они сошлись на том, что отдых в красивейших Крыму и в Карелии неоправданно дорог и малокомфортен и разошлись в отношении к компьютерным играм. Анне Аркадьевне страшилка про компьютерные игры обрыдла до крайности. Сначала родители дают ребенку, чтобы не докучал, планшет, а потом бьют тревогу, мол, чадо не оторвать от компьютера. Двадцать раз подумают, какие джинсы покупать, а про легко возникающую зависимость не помнят, хотя сами с той же горочки катались.

– Егор Петрович, вы в какие игры на компьютере играете?

– Ни в какие, Бог миловал.

– Тогда уж лучше не выступайте как колхозники и прочие ударники социалистического труда времен гонения на Пастернака или Солженицына: не читал, но могу сказать. Миллионы людей играют в карты, пьют вино, курят табак, и лишь единицы становятся табакозависимыми, алкоголиками или игроманами. Если ребенок сутками просиживает за шахматами, то это очень хороший положительный ребенок. Другого, который три часа в день в компании сверстников со всего мира зависает в сетевой игре, надо немедленно тащить к психотерапевту. Оставим эту тему, она мне надоела, – Анна Аркадьевна жестом остановила Егора Петровича, который хотел что-то возразить, не привык проигрывать. – Лучше расскажите, как Лена с селами, цыганскими таборами и автобусными остановками разобралась. Вы содействовали?

– Подсказал чуть-чуть. Баронам ведь главное не потерять лицо, не уступить. Ленка привлекла гаишника, тот баронам объяснил, что дорожная обстановка и соображения безопасности диктуют, что остановку школьного автобуса можно делать только в определенном месте, где-то посредине. Начальник сказал, цыгане взяли под козырек.

– Скучаете без дочери?

На простой вопрос Егор Петрович ответил не сразу и говорил с паузами.

– Я ведь не слишком много времени ей уделял… работал как каторжный. Вы были правы, когда сказали, что хватит с ней нянчиться, что она личность… Здорово иметь лялечку и не замечать, что лялечка давно выросла. Дома стало… тихо… много воздуха, как в пустом театре. Что вы на меня так смотрите?

– Как так?

– Будто первый раз увидели, и я вам понравился.

– Кто-то предлагал общаться без анализа и рефлексии. Куда этот человек делся? У меня сын женился, – призналась Анна Аркадьевна, – не по-настоящему, граждански. Она… инопланетянка.

– Очень хорошо! – авторитетно заявил Егор Петрович. – Как типичная свекровь обычно ругается? Где ты нашел эту выдру? Ваш сын отхватил девушку с Марса. Есть ли жизнь на Марсе, нет ли жизни на Марсе…

Анна Аркадьевна рассмеялась, почувствовав, что тугая цепь, скручивавшая ее сердце, распалась на звенья, они живописно свалились на пол вокруг ног. Почему Илья не нашел подобных слов?

Воодушевленной ее реакцией Зайцев развивал успех, напропалую флиртуя, примитивно и отчасти пошло. Как еще может флиртовать танк?

– Вы, ясное дело, не типичная женщина. Особая! Я заронил секретик, почему вами заинтересовался, а вы не пытаетесь выпытать. Любая бы пыталась, ты необычная!

– На «ты» мы не переходили.

– На брудершафт?

– Фу! – скривилась Анна Аркадьевна и отвернулась. – Сами себя послушайте, приверженец танковых биатлонов. Вы заинтересовались, потому что я при первом нашем телефонном разговоре ляпнула про свинец, который мы плавили в детстве.

– Точно!

– Думала, что без десерта не уйду, но расхотелось и пирожного, и кофе, – Анна Аркадьевна сняла со спинки стула сумочку.

– Стойте! То есть сидите. Я осознал, был не прав, поторопился, считаю свое предложение ошибкой, раскаиваюсь, прошу дать возможность загладить, искупить…

– Бабочка крылышками бяк-бяк-бяк, а воробушек прыг-прыг-прыг… Я вам не бабочка и вы мне не воробушек!

Телефон во внутреннем кармане пиджака Егора Петровича давно и настырно вибрировал.

– Горю, – признался Зайцев. – Времени крушить мебель и расстреливать люстры нет, надо вернуться на работу. Но без пирожных я вас не отпущу. Заказывайте, – он подозвал официанта. – Один звонок, то есть два. Простите?

– Валяйте! Пирожные возьму с собой. Обед был приятен, хотя без разбитых окон, конечно, не то.

Зайцев быстро и отрывисто, диктуя приказы, поговорил по телефону. Анне Аркадьевне принесли пирожные в коробочке.

Егор Петрович расплачивался и говорил:

– Вас отвезет Сережа или на такси? Он подогнал такси.

Анна Аркадьевна по всем правилам должна была выбрать такси. Но лечение Сережиного сына-аутиста не складывалось, мальчик был очень тяжелый. Следовало поддержать отца.

– Поеду на вашем автомобиле, а вы потащитесь по пробкам на такси.

– Что у вас с Сергеем? – спросил Егор Петрович.

– Что у меня может быть с вашим водителем?

– Анна Аркадьевна! Я давно живу на этом свете. Серега при упоминании вашего имени… Словом, я ловлю отклонения. Анна Аркадьевна! – заговорил он не строго, вернее, чуть строго, и стало понятно, что строгости у него огромный чан, сейчас только крышка, чан закрывающая, на миллиметр сдвинулась, выпустив тонкую струйку пара. – Не дело ставить моего подчиненного в условия, когда он должен хранить от меня тайны. Речь ведь не идет о страшных секретах, и не надо парня заставлять врать, пусть умалчивать. Его сын, да? Все очень плохо? Я предлагал лечение в американских центрах, они там вроде с аутизмом продвинулись.

– Дело обстоит плохо, перспективы неутешительны. Американские центры вряд ли помогут, это очень долгий процесс, да и важна языковая среда. Сергей свободно владеет английским? Может эмигрировать, найти работу, снимать жилье, оплачивать многолетнее лечение, которое не факт, что будет успешным?

– Вы знакомы с Катей, его женой?

– Нет, но могу представить эту замечательную женщину. Матери, опекающие детей-инвалидов, тоже становятся в определенном смысле инвалидами. Потому что не могут вести нормальную жизнь, у них меняется сознание. Они достойны поклонения.

– Согласен. Мы поклоняемся тому, на что сами не способны. Вы опять на меня хорошо смотрите! Зафиксируйте!

– Вы снова хвалите мои глазные линзы.

– У вас линзы?

– А у вас проблемы со зрением?

По дороге домой, разговаривая с водителем, Анна Аркадьевна порадовалась. Сергей и Катя не сдавались и, что самое важное, не строили планов, что их ребенок когда-нибудь станет как прочие дети. Они считали своим долгом сделать все возможное и любить то возможное, что получится.

Подъехали к дому, Анна Аркадьевна вручила коробку с пирожными – для Вани и Кати.

Решилась:

– Сережа, я тысячу раз давала себе обещание не вмешиваться в чужую жизнь. И постоянно этим занимаюсь. Вам с Катей нужно родить второго ребенка. Не пугайтесь! Я вам даю практически стопроцентную гарантию, что этот ребенок будет здоровым. У вас… у вас начнется другая жизнь. Если отречься от ваших родительских перспектив, вашего нового старта, вашего счастья, то подумайте о Ване. Надо ведь, чтобы кто-то, через много лет, когда вас не станет, заботился о Ване.

– Откуда вы знаете, как зовут мою жену?

– Егор Петрович сказал.

– Он хороший человек.

– Да? Возможно. Мы с вами не станем обсуждать вашего начальника и моего… черт-знает-кого.

Неделю спустя Анна Аркадьевна и Егор Петрович ужинали во вьетнамском ресторане и едва не раззнакомились.

Егор Петрович стал приглашать на выходные в загородный пансионат – мужу соврите что-нибудь.

Анна Аркадьевна застыла с ножом и вилкой в руках, вытаращилась, словно Зайцев пригласил отправиться с ним в кабинет для интимных свиданий, причем снять платье она может немедленно, бросить тут на стульчике, чего время терять.

– Что страшного я сказал? – спросил Егор Петрович оторопевшую Анну Аркадьевну.

Ведь и правда ничего ужасного и даже оскорбительного не сказал. Если ты приходишь на свидания к мужчине, он логично предполагает твою готовность к развитию отношений. Молодые и целомудренные юноша и девушка могут долго трепетать в ожидании когда. У взрослых и понятливых затягивание конфетно-букетного или ресторанного периода выглядит нелепо. Она рассчитывала потянуть время, но Егор Петрович на своем гусеничном ходу привык развивать большую скорость.

Точно подслушал ее мысли:

– Как танк, да? Тороплюсь?

– Танк легко преодолевает многие препятствия, наземные и водные, но если он упирается…

– В скалу?

– В противотанковый ёж, то ему придется дать задний ход. Не надейтесь, что я вскочу, уйду и не доем это потрясающее блюдо. Сколько оно стоит, я вполне…

– Хамить-то не надо!

– Егор Петрович, – вернулась к еде Анна Аркадьевна, – не думайте, что кокетничаю, набиваю себе цену. На кой ляд вы мне сдались?

– Меня это тоже интересует.

– Съешьте, наконец, эту креветку! Вы уже несколько минут держите ее на вилке!

Егор Петрович отправил креветку в рот и принялся жевать ее с гримасой человека, перемалывающего зубами ластик.

Анне Аркадьевне не хотелось терять общение с Егором Петровичем. Но ее желания не имели значения. Это как стоять на перроне у отъезжающего поезда рядом с мужчиной, которому ты только что заявила, что его претензии неосуществимы, но сам по себе он тебе очень интересен. Мужчина может остаться, вместе с тобой пойти на выход из вокзала, а может войти в вагон и помахать тебе ручкой. Очень ему нужна твоя дружба, у него были совершенно иные планы. Обычно все садились в поезда. Чертовский Умница был не первым кавалером-разговорником. Как оказалось, не последним. Егор Петрович Зайцев станет последним на перроне.

– Вы не динамо, – сказал Егор Петрович. – Для динамо вы стары. Уж простите!

– Я даже не трудовые резервы. Если вы меня прямо спросите, что для меня значит наше общение, как человек…

– Откровенный. Заметил, ценю. И вообще вы мне очень нравитесь. Итак, почему? У вас ведь все по полочкам? Во-первых, во-вторых, в-третьих.

Мужчина, получивший отказ, конечно, досадует. Танк, не способный взять препятствие, надсадно пыхтит сизым дымом.

Да, она мастерица раскладывать все по полочкам. Но нередко казалась себе… коровой. Великолепное животное, столетиями миллионам людей дающее пропитание, доброе, с изумительными глазами и большими ресницами. Корова в определенном смысле спаситель человечества. У коровы на голове два рога, равно твердых. У Анна Аркадьевны тоже два рога, но не одинаково твердых. Первый каменный – верность мужу. Второй, мягкий и вихлястый, – потребность общаться с другими мужчинами, заряжаться от них смелым топотом копыт и радостной отдачей молока. Она вовсе не ущербная корова, на других посмотреть. Валя Казанцева – загляденье корова, но вместо рогов у нее сопли до земли.

– Первый аргумент может оскорбить ваше мужское эго, – заговорила Анна Аркадьевна. – Второй превратит вас в старого перечника, впавшего в детство. Третий, тут я не уверена, пощекочет самолюбие – нежной кисточкой с норковой щетинкой. С какого начинать?

– Анна Аркадьевна, хватит умничать! С третьего, пусть хоть пощекочет. Нет, с первого, режьте правду-матку.

«Волнуется, – подумала Анна Аркадьевна, – и не замечает моего волнения. Очень хорошо – значит, я еще не разучилась держать лицо».

– Очевидно, не в смысле возможно, а в смысле бесспорно, я нахожусь в том возрасте, который именуется менопаузой. «Пауза», кстати, неудачное определение, потому что никакого продолжения после затишья быть не может. По телевизору засилье рекламы виагр для мужчин, и никто не задумывается, почему для женщин периода угасания либидо нет предлагаемых средств. Потому что женщинам их давно прописали – синтетические гормоны, препараты. Однако химию может заменить естественный процесс, заставляющий эндокринные железы вырабатывать нужные вещества. Естественный процесс – это общение с интересным мужчиной.

– Я для вас гормональная пилюля? – оскорбился Зайцев.

– Добрую сказочку не обещала, – напомнила Анна Аркадьевна. – Пункт два. Помните, я говорила, про развитие по спирали? Представьте себе, что вы в той точке витка спирали, что, спроецированная перпендикулярно вниз, в ваше детство, попадает в момент, когда девочки предлагали вам дружить.

– Было, – кивнул Егор Петрович, – как же ее звали? Света? Нет, Соня Потемкина. Не так уж она мне нравилась, но среди пацанов двенадцатилетних было соревнование – кто с Соней будет ходить. У нас называлось «ходить». Я дрался за право носить Сонин портфель, провожать, обрывал клумбы и делал за нее домашнее задание по математике, она была на класс старше, между прочим. Потом Соня Потемкина мне заявляет: «Егор! Мы с тобой будем дружить, а люблю я другого мальчика».

– И вы послали ее далеко? По голове учебником, надеюсь, не треснули?

– Не помню. Честно не помню, хотя тогда жутко переживал.

– Егор Петрович, вам, вероятно, знакома ситуация, когда мужчина и женщина флиртуют-флиртуют и подкатывают к казалось бы естественному финалу. Скажу грубее и понятнее – стоят перед постелью. И тут им приходит в голову простая и очевидная мысль: зачем мне это надо, стоит ли ради этого предавать родного человека, который моя судьба. Чего бы у нас с ним ни было, чего бы мы ни наговорили друг другу, как бы ни злились – моя судьба, прошлое, настоящее и будущее этот другой человек.

– У вас, я вижу, солидный опыт.

– Теоретический, подруги рассказывали. Они меня дразнят титиретиком.

– А вы такая честная-честная? – ухмыльнулся Егор Петрович.

– С каких пор женская честь стала объектом насмешек?

– Ладно, давайте свой третий пункт. Обещали много лести.

– Много всегда плохо, если это не деньги – как говорит то ли французская, то ли немецкая пословица. Мне с вами интересно. Точка. Что еще сказать? При соблюдении моих условий я желала бы продолжить наше общение. В конце концов, его можно обратить в семейную дружбу. Вы с женой, я с супругом…

– Нет! – перебил Зайцев. – Не тешит. Общение – это как есть арбуз. Нас двое, и каждому половина. Четверо – это четвертинки. А если моя жена войдет в раж или ваш супруг окажется болтуном? – Зайцев жестом остановил протест Анна Аркадьевны. – Не тешит, – повторил он, подозвал официанта и расплатился по счету. – Я подумаю.

– Уж извините, что представила свои аргументы не в письменном виде! Вам было бы привычнее красной ручкой чиркать и на полях оставлять язвительные комментарии, – пробурчала Анна Аркадьевна.

– Переживу.

В гардеробе, когда он подавал ей пальто, Анна Аркадьевна почти натурально печально вздохнула:

– Кавалер оставил без десерта.

И насладилась растерянностью застыдившегося Егора Петровича, и гордо отмела его предложение вернуться за сладким.

Егор Петрович позвонил через две недели, и они ужинали в итальянском ресторане. Потом – раз в неделю, в десять дней, в две недели, когда выдавалось свободное время. Чаще всего, как более занятый, встречу назначал Егор Петрович, но случалось, что он долго не давал о себе знать.

Тогда звонила Анна Аркадьевна:

– Комплексный обед – это по-старому, бизнес-ланч – по-современному, ресторан недалеко от вашего здания, у вас ведь есть обеденный перерыв, трудовой кодекс обязывает предоставлять его даже грузчикам. Не мните себя важнее грузчика!

Отечественные спецслужбы, не говоря об иностранных, отвалили бы много, захлебнулись бы жадной слюной, продай Анна Аркадьевна то, что говорил Егор Петрович про вихри и торнадо, подводные течения в высшем эшелоне власти. Ему требовалось выплеснуться, почему-то именно ей. Наверное, прекрасно знал, что она – могила. О дочери Егора Петровича говорили чаще, чем о детях Анны Аркадьевны. В этом просматривался эгоизм Зайцева, что ему до чужих отпрысков незнакомых.

Анна Аркадьевна не обижалась. Невольно, из-за выходки Лены Зайцевой, чуть-чуть погрузившись в обучение детей-ионофонов, столкнулась с любопытнейшим наблюдением. В науке вообще часто большое открытие происходит случайно, мимоходом, оно как ботва у морковки – торчит зеленый кустик, все проходят мимо. Кто-то, любопытствуя, дернет за листочки, оторвет, выбросит и пойдет дальше. А вот если раскопать! Там вкуснейший корнеплод.

Дети-инофоны обучаются русскому языку не как носители, не по стандартной учебной программе, а по совершенно отличному специальному курсу «русский язык как иностранный». И что мы имеет в пятом-шестом классах?

– Что имеем в пятом-шестом? – повторил вопрос Егор Петрович, которому проблемы детей гастарбайтеров были так же интересны, как слону забавы кроликов.

– Дети-инофоны пишут грамотнее, чем дети – носители русского языка! Статистика скудна чрезвычайно, ни о какой тенденции пока речи идти не может. Но те диктанты, что я видела! У русских ребят по пятнадцать-двадцать ошибок, а у армянина и таджика три и пять. Впечатляет. Инофоны запоминают слово в его звуковой и графической форме одновременно дорога лесом, в лесу растут грибы, не увидел леса.

– Не понял.

– Во втором предложении в лесу растут грибы безударное «е» многие российские дети напишут как «и». Но не инофоны! Как вы думаете, как у нас обстоит с грамотностью населения?

– Так же как с верой в честных гаишников.

– Если мы за десять лет не можем научить грамотно писать, то проблема в языке, в детях или в методике преподавания. Реформа языка посложней, чем в масштабах страны всех гаишников, от верха до низа, уволить и создать новую службу из кристально честных людей. Где мы их возьмем? И дети у нас какие есть, каких рожают. Остается методика, в ней ошибки.

– Можно ближе к моей дочери? – попросил Зайцев.

– Можно, – улыбнулась Анна Аркадьевна. – Вам приходится столько говорунов, по древу мыслью растекающихся, слушать. Но ведь это нередко люди, увлеченные делом, искренне ему преданные. Которые к вам прорвались. Что касается Лены… Идею я ей подбросила. Сия идея абсолютно далека, за горизонтом от темы ее диссертации. Мы с вами понимаем, что кандидатская диссертация – только пропуск в храм науки для тех, кто в дальнейшем наукой будет заниматься. Для практикующих, не научных сотрудников – медалька, пусть орден, на лацкане. Пропуск в девяноста восьми процентах остается пропуском – войти в здание института утром, выйти вечером. Перед Леной дилемма. Забросить диссертацию и заняться, попутно учительским и внеклассным трудом, не забывайте, сбором материала и анализом. Вопрос. Поделится ли она с вами? Посветит? Спросит ли совета?

– Видит ли во мне доброго богатенького батюшку или авторитетного… – Егор Петрович говорил с угасающей интонацией, последние слова Анна Аркадьевна не расслышала.

Он замолчал. Думал, переживал. Она не торопила. Что-то решил и сказал, погрозив пальцем:

– Вы постоянно меня воспитываете!

– Училка – это диагноз.

Они беззлобно подтрунивали друг над другом, пикировались, но уже не ссорились как нервные подростки.

Егор Петрович мог в конце застолья, памятуя гормональную пилюлю, спросить участливо:

– Как ваше либидо? Не жалуется?

– Спасибо! Очень хорошо, передает привет вашему либидо, которое, кажется, на пенсии? На заслуженном отдыхе?

– С чего вы взяли?

– Мимо нас прошествовали дамы в нескромных нарядах, а вы и глазом не повели.

– Когда я обедаю с училкой, то боюсь получить двойку за поведение.

5

Анна Аркадьевна не чувствовала вины перед мужем за обеды и ужины с Зайцевым. Она могла бы точно так же болтать в кафе с подругой, разницы никакой, точнее – разница не драматическая. Единственный неприятный момент – говорить, что задержится вечером на кафедре, врать. Поэтому ужинам с Егором Петровичем предпочитала обеды, тогда не приходилось лукавить. Запаха спиртного от нескольких бокалов вина Илья Ильич учуять не мог, потому что, придя домой, выпивал пиво – стакан до ужина и два после, у телевизора.

Приближалась весенняя посевная на даче, но Илья Ильич почему-то не проявлял былого рвения-нетерпения. На замечание Анны Аркадьевны, что-то ты нынче не бьешь копытом о землю, не мечтаешь о пахоте, муж ответил, что у него есть потрясающая идея, она требует еще некоторой проработки, но сама по себе идея великолепная. Он просиживал за компьютером, что-то выискивая, делая заметки. Илья Ильич был увлечен, готовил ей сюрприз.

Анна Аркадьевна опасалась его сюрпризов. Муж, конечно, не дарил ей на день рождения очень полезную в хозяйстве вещь вроде сварочного аппарата, как это сделал их сосед по даче. Но однажды купил сто тюльпанов. Аня приезжает на дачу и видит страшную красоту. Луковицы положил на хранение в холодильник. Анна Аркадьевна решила, что он в промышленных количествах закупил какой-то импортный репчатый лук, сейчас ведь много продают экзотических фруктов и овощей. Лук ей не понравился, пахнул нетрадиционно, но другого в доме не было, а Илья позвонил и сказал, что он едет с ребятами, их всего восемь человек, посидели в пивном баре, но это не то, требуется продолжение банкета, к ужину и супруги приятелей подтянутся. Анна Аркадьевна принялась лихорадочно кашеварить. На случай массового и внезапного наплыва гостей у нее имелась палочка-выручалочка – плов в огромном двенадцатилитровом казане. Плов все любят, закуски к нему минимальны, выпивку принесут мужчины, сладкое к чаю – женщины.

Гости, конечно, ели, правда, без аппетита и без восхвалений хозяйки.

– Простите, дорогие, – повинилась Анна Аркадьевна. – Не моя вина. Илья купил заморский лук, который не годится в плов.

– Какой лук? – подскочил Илья Ильич и рванул на кухню.

Вернулся потрясая пакетом, в котором сиротливо болталась горсть луковичек.

– Это тюльпаны! Элитная голландская серия! Я хотел ей сюрприз сделать, а вы все сожрали!

Грянул хохот, а потом друзья стали хвататься за животы:

– Только меня скручивает?

– Меня тоже, цветочек прорастает.

– Надо срочно продезинфицировать водкой!

Анне Аркадьевне до сих пор вспоминают тюльпановый плов.

Не спалось. Анна Аркадьевна пыталась предугадать сюрприз мужа. Он храпел на три стакана пива – мурлыкал. Пять стаканов – это поросячий хрюк: неприятный, но терпимый. Гостевое застолье, водка рекой, потом догонялки вином во время мытья посуды – это крушение поездов, горные обвалы, небесные громы. Заснуть невозможно, растолкать: не храпи, перевернись – помогает на минуту. У Чехова есть рассказ «Спать хочется», в котором измотанная девочка-нянька ночью душит орущего ребенка. Были ли случаи, есть ли статистика жен, что придушили своих храпящих супругов? Этих женщин надо миловать за совершение преступления в состоянии ночного аффекта. «Ночного» – принципиально, хоть и юридически неграмотно. Ночью в сознание, не получающее отдыха, вползают демоны.

Илья Ильич уютно мурлыкал, а ей вдруг пришла в голову мысль, что у него тоже есть подруга-разговорница. Они обедают и ужинают время от времени. Он перышки распускает, витийствует, он ведь умеет! Дамочка (молоденькая!) корчит пред ним милую интеллектуальную недотрогу.

Сон, облаком мягко и плавно подбиравшийся, был сдут ураганным ветром. Анна Аркадьевна едва не подпрыгнула на постели. Какая еще разговорница? Зачем она нужна Илье, когда есть я? Знаем мы этих недотрог! Каленым железом! Кислотой! Задушить! Расстрелять! Изничтожить!

Муж курлыкал, сладко спал, а она боролась с желанием растолкать его и все выяснить. Ворочалась с боку на бок, как поджариваемая рыба. Простыня скатилась, обнажив матрас, и Анне Аркадьевне это казалось унизительным – спать на голом матрасе. Вставала, поправляла, нарочно теребя мужа: поднимись, мне надо простынь натянуть, называется простынь на резинках, теми резинками только ворон пугать. Илья Ильич, не просыпаясь, хотя и перестав мурлыкать-курлыкать, выгибался, позволяя ей вытащить простыню. Дрыхнет! Когда она мучается!

Заснула на сиротских два часа. По будильнику встала: надо мужу и дочери приготовить завтрак. Невыспавшаяся, злая, некрасивая, старая – как свидетельствовало зеркало в ванной. Зато ответственная!

– Илья! – потребовала Анна Аркадьевна за завтраком. – Ты мне должен рассказать о своей идее. Всякому сюрпризу есть мера. Любаня! – рявкнула Анна Аркадьевна.

– А? Что? – отозвалась дочь.

– Мы завтракаем! Мы семья. Через несколько минут разлетимся в разные стороны по делам. Неужели нельзя эти несколько минут не таращиться в телефон? В твоих чатах за ночь произошло что-то столь важное, что не снисходишь до краткого внимания к родителям? Почему я должна напоминать тебе об элементарном уважении?

– Мам, ты плохо спала? Вчера тебя не злило, что я сообщения проверяю, и позавчера, и далее в прошлое. Если у тебя взбрык, то почему мы с папой должны за него отвечать? Па-а-ап! – призывая к помощи, канючила Любаня с жалостливой интонацией, безотказно действующей на Илью Ильича.

Он тут же встрепенулся:

– Анечка, ты плохо спишь в последнее время.

– Как ты умудрился заметить? – ехидно поинтересовалась Анна Аркадьевна.

– По твоему утреннему лицу и придиркам, – теперь дочь пришла на помощь отцу.

– Спелись, мои дорогие? Поздравляю и благодарю, что испортили мне с утра настроение!

– Мы испортили? – хором спросили муж и дочь.

– Вечером ты все узнаешь, – многозначительно пообещал Илья Ильич.

Он готовился к разговору, предвкушал радостное удивление и восторг, которые увидит на лице жены, ах, как чудно ты придумал! У нас начнется новая жизнь, безусловно счастливая, мы ее заслужили!

Идея заключалась в том, что Илья Ильич уходит на пенсию, они продают московскую квартиру и дачу, делят деньги на три части: Лёне, Любане – на покупку жилплощади. В обозримом будущем дети вряд ли будут столь финансово состоятельны, что приобретут квартиры. Рассчитывать, что Лёня женится на дочери миллионера, а Любаня выйдет замуж за отпрыска олигарха, неблагородно и пошло. Надо помнить слова классика, ничто так не портит людей, как квартирный вопрос. Анна Аркадьевна и Илья Ильич… внимание! Вот он, сюрприз! Купят дом на берегу Оки или даже Волги. Ему, Илье Ильичу, тесно, негде развернуться на десяти сотках. Да это и глупо, когда можно приобрести хороший старый дом, ремонт, конечно, потребуется, современные сантехнические удобства и так далее. Поэтому брать надо сейчас, когда он физически здоров и морально вдохновлен.

Муж выкладывал перед ней мутные спутниковые снимки из Интернета:

– Цены бросовые! Тут, смотри! Отличный спуск к реке. А здесь сад какой! Или вот. Огромное подворье, и конюшня, и сараи, и птичник. Лошадь – конечно, мечта на перспективу, но завести козу и уток, кур – это вполне реально…

– Козу… кур? – только и могла произнести Анна Аркадьевна.

– Нюраня, там приволье! Воздух, река! Ты будешь дышать чистым озоном и писать книгу.

Откуда у Ильи подобная тяга к земле? Городской мальчик, которого в детстве несколько раз отправляли к бабушке в деревню. Он рассказывал ей о тех каникулах. Никакой пасторали: ни лошадей в ночном, ни рыбалки на зорьке или на закате, ни сенокоса, ни хороводов на лугу. Ему запомнилось, что вся деревня варила самогон в спрятанной в лесу винокурне, каждый дом по очереди. Их, мальчишек, на стрёму ставили – следить, не едет ли милиция. Им очень хотелось, чтобы милиция появилась, чтобы заваруха началась, но стражи порядка так ни разу никого не застукали. Потом Илья узнал, что участковому милиционеру каждый домохозяин после акта самогоноварения отвозил трехлитровую бутыль первача.

У Ильи проснулись гены предков? Замечательно! Но как можно не уважать ее гены, которые вовсе не спали? Она, Анна Аркадьевна, любит природу на пейзажах, никакого вдохновения от избытка чистого воздуха не испытывает. Она никогда не собиралась писать книги, потому что к литературному творчеству не способна. Ее удел – четкие и полезные методические пособия. Она не раз говорила Илье Ильичу, что всякие популяризаторы-графоманы от педагогики, как и от математики и, вероятно, от прочих наук, наносят только вред предмету. Илья Ильич это забыл? Пролетело мимо ушей? Спасибо за внимание к моим речам!

Ему прекрасно известно, что сельский бабий труд – это поденщина с утра до вечера. Он будет вкалывать, а она в светелке сидеть и педагогическую книгу века сочинять? Не смешите! Ей и на нынешней даче хватает работы плюс дом, он же квартира, вести. Она перфекционистка, девочка-отличница, у нее все по полочкам: ножички к вилочкам, салфеточки к скатертям, ботиночки и туфельки поставить так, чтобы мыски вперед, каблучки наружу. Это честно – использовать ее перфекционизм? Протянуть ярмо на шею и при этом лучиться, точно хрустальный замок хочет ей подарить?

Семейные ссоры – это когда точно знаешь, что нельзя говорить, но кто-то внутри тебя просыпается и растет, растет. Надувается фигура, радостно потягивается после долгого бездействия, подрагивает, трясется от желания резать правду-матку, блажить и обвинять вся и всех в том, что ее не ценят, не любят, не уважают. Фигура – глупая вздорная баба, никогда не слышавшая о том, что нельзя вообще и в целях самозащиты особенно хаять мечту и энтузиазм человека, точно срывать блестящие шары с елки, кидать на пол и топтать, топтать. Самое удивительное, что хозяйка оболочки той же самой бабы-фигуры разумно и логично недавно говорила чужому человеку про крылья, поливаемые расплавленным свинцом.

Анна Аркадьевна честно хотела спустить все на тормозах, отделаться неопределенным давай еще подумаем. Пошутить насчет короля Лира. Но Илья Ильич, не получив признания, удвоил напор, и вздорная баба выложила все, что она думает об его идее. Они поссорились по классике: каждый был прав, каждый обижен, не понят, оскорблен, он не ожидал подобной черствости, презрения к его желаниям и шокирован стойким сопротивлением – хоть немного учитывать интересы другого.

Ушли спать злыми, легли на постель спиной друг к другу. Илья Ильич не попытался установить мир ласками. Конечно! Что привлекательного в старой, изученной до последней морщинки жене? Сам старый! И ей примирение на основе сексуальной тяги абсолютно не нужно! Захрапел подлый! Даже доброй ночи не пожелал! И не надо! Он не знает, что у нее есть отдушина, что общение с Егором Петровичем – это веселое кокетство, много улыбок и частый смех. Конечно, не сравнить с тем, что было с Ильей в молодости. Тогда нужно было следить за лицом, силой воли убирать идиотски-счастливую улыбку, а радостный смех вызывало все: детский анекдот, троллейбус, который не догнали, начавшийся дождь, оторвавшийся хлястик на пальто прохожего мужчины и шляпа в виде фашистской каски у женщины.

Воспоминания о молодости нисколько не помогали призвать сон, вздорная баба снова пыталась поднять голову: Каким он был и каким стал! Храпит на рюмку-другую водки. Тяпнул тайком. Стресс снимал. С такой женой, мол, сопьешься.

Так не пойдет! Я хочу спать! Вторая бессонная ночь – это слишком. Надо вспомнить что-нибудь хорошее, приятное. И не про Илью!

Они с Егором Петровичем говорили о крушении кумиров, о разочаровании в вожаке команды.

Егор Петрович рассказал, как он, молодой инженер, только после института, пришел работать в конструкторское бюро, которым руководил замечательный дядька. Он вдохновительно говорил о том, что научно-технический прогресс спасет мир, и молодому конструктору Зайцеву выпала уникальная роль быть на острие прогресса.

– И поручил мне проект изделия, назовем его стукало. Я вкалывал как проклятый, горел, пылал, ночей не спал. А потом затопило подвал, где был архив, молодежь из разных отделов послали на ликвидацию. В подвале я обнаружил целый шкаф с чертежами стукал. Бюро было отстойником, синекурой для бездарей, изображавших полезную деятельность. Молодым, зеленым и честолюбивым поручали стукало, чтобы постепенно превратить в себе подобных или дать под зад с дурной характеристикой в придачу. Я получил и под зад, и плохую характеристику, но не утерся, а подложил мину – собрал все проекты стукал и отправил главному конструктору предприятия лично.

– Анонимно? – спросила Анна Аркадьевна.

– Почему? Подписался. Обратный адрес на бандероли.

– И только? – не поверила Анна Аркадьевна.

– Нахамил слегка, – хохотнул Егор Петрович. – Вложил в бандероль сборник произведений Салтыкова-Щедрина.

У Анны Аркадьевны была своя история. Она входила в группу, которая готовила постановление министерства о работе с одаренными детьми. Планов было громадье, энтузиазм зашкаливал, руководитель группы казался настоящим вожаком, за таким в огонь и в воду, в разведку и в космос. А потом ему в высоких кабинетах сказали несвоевременно, он тут же поднял руки и взял под козырек. В дальнейшем оказалось, что этого ловкого манипулятора интересуют лишь собственный карман и продвижение по карьерной лестнице.

– Никаких писем я не писала и бандеролей не отправляла, – говорила Анна Аркадьевна. – Встречаясь с этим человеком, не подаю ему руки.

– Если бы вы знали, с каким количеством ничтожных личностей мне приходится мило раскланиваться!

– Трудно подобрать сравнение краху невоплощенных идей. Точно на утро после свадьбы прекрасный жених, ставший мужем, заявляет: «Марш готовить мне завтрак, стирать мое исподнее, чистить мои сапоги! Знай место!»

– Или, – подхватил Егор Петрович, – еще вчера прекрасная невеста, сотканная из воздуха и солнечных струй, заявляет: «Все! Можно больше не краситься и трескать пирожные от пуза».

Они посмотрели друг на друга и рассмеялись. В их разговорах супруги были священными объектами, не подверженными критике или любому другому обсуждению. А тут прорвалось, поэтому смешно.

– Я просто привела сравнение, – все громче смеялась Анна Аркадьевна. – Это не имеет никакого отношения…

– У меня тоже не имеет, – согнулся от смеха Егор Петрович.

6

Звонок из Кисловодска раздался, когда Илья Ильич ходил обиженным благодетелем и разговаривал сквозь зубы только по существу бытовых проблем. Лёня по телефону, на вопрос мамы хорошо ли тебе с Иваной, неожиданно огрызнулся: мы живые люди, а не бездушные куклы. Вызвал у Анны Аркадьевны поток тревожных мыслей. Милые бранятся – только тешатся, общеизвестно, а вдруг так бранятся, что Лёня получит стойкую прививку от семейной жизни? Любаня ночевала дома, целовала их по утрам, вечерами ее не дождаться. Крутилась белкой в неведомом колесе. Бурлит, активна, одежду разбрасывает. Примеряя наряды у зеркала, одновременно говорит по телефону и хохочет. Твоя дочь весела и на подъеме. Завидно и хочется чуть-чуть отхватить ее счастья, оно же через край. Наверное, те же чувства были у матери восемнадцатилетней Анны Аркадьевны и выражались они в том, что мама лезла, докучала с вопросами, точно хотела присосаться под предлогом материнской заботы.

Поэтому Любаня не поняла фразу Анны Аркадьевны:

– Радуюсь за тебя бескорыстно.

– А что с меня можно взять? – удивилась дочь.

Егор Петрович отбыл в двухнедельный отпуск. Когда он сказал, что вымотался и стал похож на свое фото в паспорте – верный признак того, что надо сменить обстановку, выспаться, изнурить себя бездельем, прочитать пяток легких книжек или пару умных, – Анна Андреевна почему-то расстроилась, хотя и не подала виду. Сказала, что к людям, прочитавшим «Улисс» Джойса и «Пирамиду» Леонида Леонова, относится с глубоким уважением. Это была чистая правда и маленькая спонтанная месть за то, что он ее бросает. Месть непонятная, ведь долгие перерывы в их общении случались и раньше.

Поговорив с кисловодским Юрой, Анна Аркадьевна нажала «отбой» и неожиданно произнесла вслух фразу на испанском – локэмэфальтаба.

Лет десять назад на международном гуманитарном конгресс была секция педагогики. Международность ограничивалась республиками бывшего СССР, пока не пришло письмо от мексиканского педагога, пожелавшего участвовать. Педро Рамирес, конечно, слышал про российские холода, но решил, что в сентябре их никак быть не может. Он прилетел в тонких лакированных полуботиночках и в легкой кожаной курточке. Как назло, в тот год золотой осени, бабьего лета не случилось. Лили дожди, сыпал снег, ветры оборвали едва начавшие желтеть листочки, по ночам примораживало. Переводчица, приставленная к Педро Рамиресу, встретила его в аэропорту и поселила в гостинице. Утром, направляясь к иностранному гостю, девушка поскользнулась на улице, упала, сломала ногу и попала в больницу. Рамирес, не дождавшись утром переводчицы, отправился на такси, в котором забыл свой портфель с докладом, прочими бумагами, главное – с бумажником и паспортом. О! Это было только первое звено в цепи несчастий этого абсолютно идеального бедоносца, которого пришлось опекать Анне Аркадьевне. Ночью залило гостиничный номер Педро, причем капало точнехонько в его раскрытый и почему-то не разобранный чемодан. Все вещи, включая нижнее белье, были испорчены, а туфельки его раскисли еще накануне. Вдобавок он простудился да и не мог отправиться на конгресс в пижаме – единственном сухом предмете одежды. Вечером, заглянув к иностранному коллеге в гостиницу, Анна Аркадьевна приняла решение перевезти его к себе домой. У Педро был жар, он кашлял, хрипел и даже, похоже, плакал перед приходом Анны Аркадьевны. Маленький, худенький, несчастный, больной, без денег и документов, за тысячи верст от родного дома в холодной суровой стране – как такого бросишь? Они общались на английском, который у обоих был не блестящим, акценты же столь разнились, что они лучше понимали друг друга с помощью жестов. Одежда Педро еще не вернулась из стирки-химчистки, что дало повод Анне Аркадьевне устроить разнос главному администратору. Пригрозить международным скандалом, который случится, когда у них в гостинице умрет зарубежный ученый мирового уровня. В итоге им выделили микроавтобус, кучу одеял и сотрудника службы охраны.

Когда охранник на руках, как младенца, внес в их квартиру закутанного в одеяла Педро, муж и дети оторопели.

– Это кто? – спросил Илья Ильич.

– Мой мексиканский коллега, – ответила Анна Аркадьевна.

Прибывший врач диагностировал трахеит, На следующий день – бронхит, через день – ларингит. Педро лечили народными средствами и антибиотиками. Он бесконечно благодарил сеньору Анну и ее семью, но было похоже, что не верит в свое благополучное возвращение на родину.

Детям Анны Аркадьевны в Сказе о том, как сеньор Педро у нас жил более всего нравился эпизод с его вернувшимся из химчистки гардеробом. Одежда, за которой отправилась в гостиницу Анна Аркадьевна, была упакована в полиэтиленовые пакеты, но что-то заставило Анну Аркадьевну проверить содержимое. Даже если не брать во внимание расцветку трусов (красные женские губки, словно трусы зацелованы), по размеру они были великоваты. Представить, что Педро заявится на конгресс в галстуке с голой красоткой, в эротичном изгибе прикрывающей свои прелести? И зачем ему женский бюстгальтер с отверстиями для сосков? Насквозь простуженный сеньор Рамирес вряд ли и в добром здравии был матерым эротоманом. Анна Аркадьевна позвонила Любане, дежурившей у больного, описывала детали гардероба, Любаня переводила на английский Педро. Он испуганно краснел, мотал головой, а когда дошло до бюстгальтера, накрыл голову одеялом и затрясся.

– Мама, – прошептала дочь, – он, кажется, не смеется, а плачет.

– Так! – повернулась к ухмыляющейся администраторше Анна Аркадьевна. – Только что мы едва не довели человека до инфаркта. Прекратите говорить, что вы и не такое видали! Сейчас я это, – она потрясла в воздухе галстуком и лифчиком, – забираю, везу домой и вызываю телевидение. Мы представим ученому с мировым именем данные наряды под светом кинокамер и расскажем о сервисе в вашей гостинице. Администраторша схватила вещи и рассыпалась в обещаниях все исправить.

Кончилось все хорошо. Портфель с паспортом, бумагами, бумажником со всей наличностью таксист, оказывается, отвез в мексиканское посольство. Из гостиницы доставили настоящую одежду Педро и в качестве компенсации за моральный ущерб – бутылку дорогой водки, баночку икры и большую матрешку.

В аэропорт Педро Рамиреса, еще не выздоровевшего полностью, привезли в пуховике Ильи Ильича, лисьей шапке-ушанке Лёни и в зимних сапожках Любани, подошедших по размеру. После регистрации Педро снял утепление и переобулся в новые ботинки. Анна Аркадьевна и Илья Ильич смотрели, как он удаляется, слегка косолапя, потому что ботинки, самые маленькие из найденных в мужском отделе магазина (Анна Аркадьевна говорила, что надо покупать в «Детском мире», не послушались), были велики. Педро оглядывался, махал им рукой, прижимал руки к сердцу, они махали в ответ.

Когда он скрылся из виду, Илья Ильич сначала тихо, а потом в голос расхохотался:

– Ничего себе мужик на конгресс в Россию съездил!

После каждого несчастья (потеря документов, залив, бронхит, «зацелованные» трусы) Педро твердил: «Локэмэфальтаба! Локэмэфальтаба!» Анна Аркадьевна полагала, что это нечто вроде: «Черт подери!» Потом выяснила у знающих испанский, что дословный перевод: «Только этого мне не хватало!»

Ей сейчас не хватало только Юры из Кисловодска!

Он пересдал ЕГЭ, получил высокие баллы. Уверен, что поступит в университет на бюджет. Но стипендии на жизнь не хватит, а мама ему помогать не может. Поэтому он хочет приехать в Москву заранее, поработать, тут заработки не в пример кисловодским, накопить денег и найти подработку, которую можно совмещать с учебой. Спросил, можно ли остановиться у Анны Аркадьевны, и, не дожидаясь ее согласия, попросил продиктовать адрес. Она продиктовала.

Анна Аркадьевна мельком подумала, что в Кисловодске снимала жилье за плату, а брать деньги с Юры она никогда бы не согласилась. Он и не предложит: Юра из тех, кто идет к цели кратчайшим, читай – выгодным, путем, без оглядки на чувства, тайные обиды попутчиков, этот путь ему расчищающих. Эгоцентричность гениев – их общеизвестное качество. Хотя гениальность Юры под большим вопросом. Сколько есть и было молодых людей, свершивших единственный порыв – написавших одну книгу, одну-две картины, сделавших перспективное, но только одно изобретение или открытие. Все это благодаря способностям плюс молодости, которая сама по себе талантлива. Чтобы с мощного старта бежать и дальше в хорошем темпе, требуется колоссальная работа над собой, громадная воля и честолюбие, направленное внутрь, на себя.

Юра, за несколько месяцев вызубривший школьную программу, конечно, умница, ее долг помочь мальчику, как бы в дальнейшем ни сложилась его судьба. Но поселить мальчика у себя никак нельзя. Во-первых, у нее Любаня. Юра – ходячий излучатель мужского обаяния, чего доброго дочь в него влюбится. Во-вторых, муж. Он нет-нет да и вспомнит ей мальчика из Кисловодска, с которым ты за пивом ходила. Иного выхода, как снять комнату для Юры, сказать, что это жилье близких знакомых (дальних родственников), Анна Аркадьевна не видела. Слышала, что комната в Москве – от пятнадцати до двадцати тысяч рублей. Дорого ей обойдутся кисловодские беседы! За четыре месяца – восемьдесят тысяч! Незаметно их стянуть из семейного бюджета проблематично. И сколько вранья! Мало того, что скрывает свою дружбу с Зайцевым, так еще будет умалчивать про мальчика, сочинять, что одолжила деньги коллеге.

Анна Аркадьевна представила, как она честно рассказывает мужу о Юре. Все, что скажет в ответ Илья Ильич, будет справедливо, разумно и логично. Никакой посторонний мальчик ему тут не нужен, от своего только избавились. С какой стати они будут платить за молодого здорового лося, а не пускать заработанное на насущные (читай – дачные) нужды? Да хоть набивать мошну! Анна Аркадьевна промямлит, что мы в ответственности за тех, кого приручили. Илья Ильич скажет, что это про животных, а люди – венец творения. Поэтому матери бросают новорожденных младенцев, девушки насмехаются над влюбленными в них юношами, наркоманы обворовывают родителей, а молодые люди, ты сама говорила, массово залегают на диваны вместо того, чтобы заботиться о семье. И еще муж добавит, что некоторые молодые люди, условно женатые, не будем показывать пальцами, не могут найти пяти минут, чтобы позвонить тоскующей матери. Анна Аркадьевна вспылит, очередной раз потребует оставить Лёню в покое, скажет про моральный долг – помочь Юре осуществить его мечту. Илья Ильич тут же напомнит ей, что на его мечту она чихала… И жизнь их станет мирнее и мирнее.

В детстве Лёня и Любаня нередко дрались. Сын был сильнее физически, а дочь отлично кусалась и царапалась. Когда Илья Ильич был на дежурстве, Анна Аркадьевна, задерживаясь вечерами, звонила домой, спрашивала:

– У вас все в порядке? Мирно?

– Всё мирнее и мирнее, – отвечал запыхавшийся сын.

7

В дверь позвонили.

«Хорошо бы Дед Мороз, – подумала Анна Аркадьевна, направляясь в прихожую. – Вернее, летний чудо-производитель, который легким щелчком пальцев разрешит все мои проблемы или хотя бы часть из них. В старости, как в детстве, отчаянно хочется, чтобы кто-то добрый и волшебный тебе помог. Дети верят в сказку, а старикам надоело сражаться с былью».

За порогом стояла соседка Ольга. Поздоровавшись, протянула баночку:

– Сливовое варенье, как вы любите, с косточками.

– Проходите, Оля, попьем чайку, если вы не торопитесь.

Она не торопилась. Когда Ольга заявлялась к соседке, было два варианта развития событий. Анна Аркадьевна принимала подарок (только домашние консервы), благодарила и извинялась, что не может пригласить, занята или торопится. Второй вариант – с приглашением на чаепитие. Первый вариант мог перетечь во второй, если без слов Ольга будет изображать кручину, а непроизнесенные слова легко угадывались мне ТАК надо с вами поговорить! Нынче кручины не наблюдалось. Напротив, Ольгу распирало от какой-то радости. Ей было невдомек, что, гостеприимство Анны Аркадьевны объяснялось корыстью: «Не Дед Мороз, конечно, но может помочь в поиске комнаты для Юры».

Из всех тематик, содержаний бытовых разговоров Анна Аркадьевна более всего любила, когда один человек хвалит другого. Мы можем долго и нудно перечислять нанесенные кем-то обиды, несправедливости, давать отрицательные характеристики и делать пространные выводы о человеческой подлости, а хорошее всегда кратко: порядочный, честный, добрый. Если сбросить со счетов тосты на юбилеях, то искренне и долго, самые лучшие слова говорят о человеке на его поминках. Очень вовремя для усопшего.

Ольга рассказывала про автомобиль, который ее сын Петька купил жене Марине, про коттедж, который он выстроил в Подмосковье, про ненаглядную внучку с ангельским именем Серафима, которая носится как чертик по комнатам и лестницам. Между Ольгой – молодой женщиной четвертьвековой давности с сыном-дебилом и этой счастливой бабушкой была такая же разница, как между злой нищенкой и умиротворенной королевой-матерью.

Описывая коттедж, Ольга похвасталась его главным достоинством:

– Пять сортиров!

Анна Аркадьевна удивленно вскинула брови, и Ольга пояснила:

– Не как у того нового русского, помните, вы рассказывали?

Анна Аркадьевна не помнила, но это вполне могло быть. В грязно-пенистую пору зарождения рыночных отношений они ездили на родину Ильи Ильича. Его одноклассник, выбившийся в новые русские, затащил в свой новый дом. Участие архитектора в строительстве не просматривалось. Трехэтажный барак – бетонная коробка с окнами. Подобное здание могло быть конторой, жилым домом на несколько семей или тюрьмой (решетки на окна). Единственная ванная комната на первом этаже, а в туалет надо было ходить на улицу, по доскам, положенным в грязь, в кусты, к вонючей будке. При этом в многочисленных комнатах стояла раззолоченная мебель с парчовой обивкой в цыганском вкусе.

– Оля! Я очень рада за вас и за Петю. Вы заслужили всего того, что он добился.

– Только вам благодаря вечной памяти…

– Я еще жива, – перебила Анна Аркадьевна. – Хотела попросить у вас совета или обратиться с просьбой, не знаю, как точнее сказать. В Кисловодске, благодаря вашей протекции, я жила у очень хорошей женщины. Ее сын замечательный талантливый мальчик…

Анна Аркадьевна, с удовольствием преувеличивая достоинства Татьяны Петровны и Юры (надо чаще и больше говорить доброе о людях), поделилась своей заботой – найти на несколько месяцев комнату для Юры, желательно не очень дорогую.

И тут раздался неслышный щелчок пальцев чудотворца, невидимый взмах волшебной палочки.

– Пусть безденежно у меня в квартире живет, – сказала Ольга. – Цветы будет поливать. Мне не наездиться, а Петька по дизайну не хочет горшки перевозить на дачу, а соседка из семнадцатой квартиры, очень хорошая женщина, то перельет, то засушит, а пианистка из девятнадцатой все время гастролируется, Марь Ванна с третьего этажа через день невралгируется – думает инфаркт, «скорая» приезжает, оно невралгия, а Лена с пятого этажа…

Оля прошлась по соседям, не упомянув Анны Аркадьевны. Без умысла или упрека, искренне считая, что обращаться к Анне Аркадьевне с подобной просьбой цветы в горшках поливать – не по чину, не барское это дело.

– Еще чаю? – предложила Анна Аркадьевна, у которой гора свалилась с плеч.

«Камень с души, – думала, Анна Аркадьевна, – это про проблемы морально-нравственные, гора с плеч – про материально-бытовые. У нас трудности все какие-то монолитные».

Ольга активно приглашала в гости посмотреть их загородный дом. Анна Аркадьевна говорила, что с удовольствием бы, но Илью Ильича сейчас и до конца сельхозпериода с дачи на аркане не вытащить.

– Он у вас такой видный мужчина, – уважительно сказала Ольга. – Когда форменный (надо полагать, в военной форме), даже робость берет и живот втягивается. А когда видишь, как идет по-простому и в пакете саженец, так сразу человечный.

– И живот не втягивается? – рассмеялась Анна Аркадьевна.

Утром следующего дня за завтраком, подлизываясь к мужу, она смешно рассказывала о том, что, по мнению соседей, полковничьи погоны делают его бесчеловечным и вызывают желание взять под козырек. Илья Ильич пожал плечами и принялся за яичницу. Нарыв еще не созрел, поняла Анна Аркадьевна, давить бессмысленно. Но муж все-таки испытывал легкую неловкость за свою холодность, и на этой волне информация Анны Аркадьевны: из Кисловодска приезжает сын женщины, у которой она квартировала, будет жить у Ольги – проскользнула листочком по быстрой воде.

Илья Ильич лелеял свою тающую обиду, Любаня, взлохмаченная, невыспавшаяся, в халатике поверх ночной рубашки, зевала так, что кусочки бутерброда вываливались изо рта. Она могла бы поспать еще ЦЕЛЫХ ДВАДЦАТЬ МИНУТ, ей к десяти. Но она, Любаня, послушная дочь, а мама твердо постановила: если мы семья, то должны проводить вместе хоть какое-то время. Регулярно, ежедневно. Обеды, включая воскресные, а также ужины из-за твоей бурной светской жизни отменяются, и никто не собирается тебя неволить, но завтраки – будь любезна.

– Аня! – хмуро попросил Илья Ильич. – Пусть ребенок еще полчаса поспит.

– Хорошо, – легко согласилась Анна Аркадьевна. – Ты опоздаешь и будешь ее сторожить или я?

– Все нормально! – встрепенулась дочь. – Я в порядке, пулей в ванну…

– Иди уж, подреми, – смилостивилась Анна Аркадьевна.

Умчалась, и в кухне словно пригасили свет.

– Она у нас необыкновенно прекрасная девочка, – тихо сказала Анна Аркадьевна.

– Очень добрая, – с сентиментальным вздохом подтвердил Илья Ильич, – умная и никогда не врет.

Анна Аркадьевна, подавив ухмылку, посмотрела на мужа:

– Правда хорошо, а счастье лучше.

Позвонила Ивана и пригласила Анну Аркадьевну на показ одежды начинающего и очень интересного дизайнера. Анна Аркадьевна напряглась.

Много лет назад, когда они с Ильей поженились, ее свекровь напутствовала молодую невестку:

– Заруби на носу! Никогда не жалуйся мне на сына! Не рассказывай, какой он такой и сякой. Не хочу знать. Сами разбирайтесь.

В тот момент Анна Аркадьевна не думала жаловаться, напротив, хотелось превозносить Илью до небес. После слов свекрови расхотелось, выглядело бы как подхалимаж. В последующем она ни разу не заикнулась о каких-либо семейных трениях, ссорах, обидах. Дистанция, которую в их отношениях установила свекровь, со временем стала выгодна Анне Аркадьевне. Потому что дистанция – это два далеко стоящие барьера, кричать из-за которых нелепо. Я к вам не лезу с личными горестями, а вы не докучайте мне со своим нытьем. Так прямо Анна Аркадьевна не говорила, но свекровь была умной и гордой женщиной, отлично знала, что барьеры давно превратились в каменные заборы по пояс, за которыми надо сидеть и не скулить. Возможно, она и пожалела, что сама первые камни в фундамент забора положила, да прошлого не воротишь. Если ты не хочешь, чтобы кто-то распахивал перед тобой душу, то будь готова к тому, что и твои горести воспримутся как неуместное откровение. Свекровь обожала внуков, Лёня и Любаня обожали бабушку – этого оказалось достаточно для мирных необременительных отношений.

И вот теперь, отправляясь на встречу с Иваной, Анна Аркадьевна думала, как хорошо было бы сказать девушке: «Не жалуйся мне на Лёню! Я знаю про его триста тридцать три недостатка, не хочу добавлять к ним еще сто двадцать семь. Он мой единственный сын. Я не стану его любить меньше, даже если он грубит тебе по утрам (спросонья он грубил и мне, прилети ангел небесный, досталось бы и ангелу), даже если он грязнуля и неряха, даже если он периодически блажит и сам не знает, почему блажит. Чего ты от меня хочешь? Чтобы я перевоспитала сына? Поздно».

Так или примерно так рассуждала и свекровь Анны Аркадьевны, навсегда ее оскорбив. Надо учиться на чужих ошибках. Но что ж они такие соблазнительные?

Анна Аркадьевна впервые присутствовала на показе одежды, и наряды не произвели на нее впечатления, она их попросту не замечала, потому что была поражена худобой девушек-манекенщиц. В телевизоре и на фото они выглядели много краше. По подиуму с каменными отрешенными лицами вышагивали мученицы ГУЛАГа. У Солженицына в «Архипелаге» описываются изможденные женщины-заключенные, у которых выше коленей так мало плоти, что образовался просвет, куда овечья голова пройдет и даже футбольный мяч. Модные наряды в большинстве представляли собой обтягивающие брюки-лосины и курточки. Анна Аркадьевна все таращилась на «футбольный» просвет. А груди! То есть их отсутствие! У Анны Аркадьевны такие припухлости были в двенадцать лет. Вспомнить бюст Вали Казанцевой. Гимн женской плоти. Бедные девочки. На подиум, конечно, кого попало не выпустишь, коротконогой толстушке тут делать нечего. Модель должна быть особенной, как… как Ивана.

– Тебе не предлагали стать манекенщицей? – тихо спросила Анна Аркадьевна.

– Много раз предлагали, – шепотом ответила Ивана, – с условием, что я похудею на пятнадцать-двадцать килограммов.

– Ужас! Ни в коем случае! – воскликнула Анна Аркадьевна, и на нее зашикали.

После просмотра они зашли в кафе. Анна Аркадьевна разразилась гневной филиппикой о женской эксплуатации, с ходу отметя возможные аргументы, вроде того, что девушек никто не неволит. Если общество ставит женщину в такие условия, что для получения денег, известности, славы она должна уродовать свое тело, то это и есть самая настоящая изощренная эксплуатация.

Ивана покивала и тут же спросила:

– Вам не кажется, что в стремлении женщин к красоте изначально заложено издевательство над своим телом, вплоть до уродства? В девятнадцатом веке затягивались в корсеты, теряли сознание, у беременных случались выкидыши. В наше время женщины делают болезненную эпиляцию, татуаж бровей и губ, жуткие пластические операции, травят волосы химической завивкой и доводят себя до анорексии. И всегда, во все века был макияж – желание приукрасить лицо хоть свекольным соком, хоть рисовой мукой, то есть уйти от естественности, иметь другое лицо.

– Не хочешь ли ты мне сказать, что во всем виновато желание нравится мужчинам?

Ответ Иваны ее поразил. Думала, что девочка станет говорить о природном зове, о гормонах, которые затмевают сознание, о биологических часах, которые денно и нощно бьют – надо рожать, ты хочешь рожать, ищи самца, строй гнездо.

– Думаю, что мужчины по большому счету тут ни при чем. В Китае несколько веков девочкам бинтовали ноги начиная с пятилетнего возраста. Для мужчин вид крохотной, десятисантиметровой ножки-лотоса был сильнейшим сексуальным возбудителем и предметом поэтического восхваления. Правда, ножки в туфельке. Без обуви это уродство – зрелище не для слабонервных. В Европе носили платье с откровенным до крайности декольте, но прятали ноги. Подсмотренная щиколотка доводила до безумства, а грудь так себе котировалась. Потом бюст прикрыли и задрали юбки. Подозреваю, – заговорщицки подмигнула Ивана, – мужчинам можно внушить, что угодно. Десятисантиметровую ступню, полуметровую шею, кольцо в носу или квадратную попу.

– Потребительский вкус требует формирования? А если попробовать сделать модным богатый духовный мир?

Они несколько секунд смотрели друг на друга и расхохотались.

Потом говорили о книгах, выставках, театре, кино. Ивана была начитана, следила за искусством и обладала той независимостью суждений, которая не связана с утомительной и раздражающей критикой всего и всех. Анна Аркадьевна призналась, что в ее годы боялась пойти против общего мнения. Например, она терпеть не может Одессу, бывала там дважды, и оба раза жемчужина у моря вызывала чувство дискомфорта, напоминающее брезгливость. Точно попала на шумный базар, где соревнуются в вульгарном остроумии невежественные торгаши. И как же была счастлива прочитать в воспоминаниях Лидии Чуковской об отце, одессите, что он называл этот город фабрикой пошляков. Точно получила индульгенцию, спряталась за спину Корнея Ивановича и теперь, выглядывая из-за его плеча, может откровенно высказываться.

– Я не люблю Высоцкого, – сказала Ивана.

– А я Веничку Ерофеева.

– У меня целый список артистов, которых я считаю бездарными кривляками.

– В моем списке еще и государственные деятели, и телеведущие, и прочие известные личности.

– Пароль не нужен, – Ивана протянула руку, и они обменялись рукопожатием.

Девушка, понятно робевшая при первом знакомстве, теперь держалась свободно и раскованно. При своей марсианской внешности, громадности Ивана не выглядела примороженной снежной королевой с тяжелой поступью, медленными реакциями и жестами, как у робота. Ивана была плавной, изящной и добрую сотню килограммов веса носила с легкостью. Она походила на какое-то доселе неизвестное животное, слегка похожее на тигрицу, только не хищное, хотя и умное, не ласково-коварное, хотя и дурашливое. Девушка, несомненно, обладала тем кокетливым артистизмом, который делает женщину обаятельной, необычной, притягивающей. Если кокетливое жеманство Вали Казанцевой принять за десять, то Ивана выше троечки не поднималась. Однако какая это была троечка! Между легкой игривостью Иваны и откровенным манерничаньем Вали была такая же разница, как между чашечкой эспрессо и бадьей кофе американо.

Анна Аркадьевна совершенно очаровалась бы Иваной, если бы все время не ждала, что Ивана заговорит о Лёне, начнет жаловаться. Или превозносить? Но девушка ни словом, ни полсловом о нем не упомянула, будто Лёньки и не существовало. Но что тогда их, Анну Аркадьевну и Ивану, связывало?

Девушка спросила о работе Анны Аркадьевны, про одаренных детей. Анне Аркадьевне часто задавали этот вопрос, и она его не любила. Не обладала даром говорить просто о сложном и не верила, что есть люди, способные на пальцах объяснить высшую математику. У нее был двоюродный брат, успешный ученый, специалист по холодной обработке металлов. Когда его спрашивали, чем занимается, он отвечал, что металлы холодные и их надо обрабатывать. Анна Аркадьевна пошла дальше, у нее имелся заготовленный набор фраз о предмете своей деятельности.

– Большей частью одаренные дети очень вредные, – сказала Анна Аркадьевна. – Они другие, не такие как мы. По-другому учатся и трудятся, по-другому видят мир, по-другому строят отношения с окружающими. Чаще всего одаренность связывают с опережающим развитием. Но это только вершина айсберга, да и хорошие способности не равняются одаренности. «Подводная часть» – самое главное, и ее подчас трудно увидеть и учителям, и родителям. Это одаренность нестандартным видением, нешаблонным мышлением. Гениальность может быть, хотя может и не быть, замаскирована, заилена неспособностью или активным нежеланием усваивать учебный материал, не имеющий отношения к так сказать специализации гения. Поэтому все так любят вспоминать, что Ньютона и Эйнштейна выгоняли из школы за неуспеваемость. Ювелир видит в мутном булыжнике алмаз и знает, как его огранить, превратить в бриллиант. Цель моей работы – воспитать, вырастить таких ювелиров от педагогики.

– Это жутко интересно и страшно ответственно. Судьба ребенка: станет он Нобелевским лауреатом или…

– Будет бревна на лесопилке ворочать.

– При чем тут бревна?

– К слову. Ты любишь детей?

– Конечно.

– Ты родишь богатырей, и я нисколько не расстроюсь, если они не будут жутко одаренными.

Намек был не просто прозрачен – практически откровенное подталкивание к тому, чтобы девушка рассказала об их с Лёней жизни, планах или проблемах. Ивана чуть запнулась, словно хотела что-то сказать, но передумала, поблагодарила с вежливой улыбкой. Принесли счет, Ивана пресекла попытку Анны Аркадьевны участвовать в оплате, я приглашала. Они встали из-за стола и пошли на выход.

Анна Аркадьевна не любила недомолвок, которые порождают долгие и нудные, часто нелепые и абсурдные размышления. Прокручивание фарша по третьему и четвертому разу не дает ответа на вопрос, какой продукт толкали в мясорубку.

– Ивана! Ответь мне откровенно, почему ты меня пригласила?

Они шли по улице, но тут Анна Аркадьевна остановилась, задрала голову и уставилась на девушку с учительской строгостью.

Напомнила самой себе свою бытность школьной учительницей. Петрова! Где твоя тетрадка с домашним заданием? – Ан Аркадьна! Я дома тетрадку забыла, но я все решила и по памяти помню!

– Потому, что Лёня сказал, что вы из-за нас попусту переживаете. Я подумала, что мы встретимся, вы увидите мою самодовольную физиономию и успокоитесь. Ведь счастливую женщину легко отличить от несчастной?

Ивана отвечала точно как растеряха Петрова, хорошая, очень способная девочка.

– Извини! – с улыбкой повинилась Анна Аркадьевна. – У меня, как у матери, тысячи вопросов. И если на все ответ «Да!», то мне больше ничего и не нужно.

Ивана рукой нарисовала в воздухе большой полукруг:

– Да! Да! Да! Тысячу раз. Громадными буквами из солнечных зайчиков.

Анна Аркадьевна отвернулась, чтобы Ивана не увидела ее навернувшихся слез, и зашагала дальше.

Простились на троллейбусной остановке. Ивана наклонилась, поцеловала Анну Аркадьевну в щеку, пахнуло странными духами – морской бриз и апельсиново-ландышевый коктейль.

– Мне с вами было очень интересно, – сказала Ивана. – Как-нибудь еще сбежимся?

«Надеюсь, – подумала Анна Аркадьевна, – эти слова не дань вежливости».

– Конечно! – пробормотала она, не глядя на девушку. Тут же испугалась, что отведенный взгляд может быть истолкован как дежурное необязательное согласие. Хотя она-то просто не желала показывать свою сентиментальность. – Теперь моя очередь приглашать культурно развиваться?

– Заметано!

Анна Аркадьевна смотрела на удаляющуюся Ивану – высокую, плавную, возвышающуюся на толпой. Люди на нее таращились исподволь и откровенно, поворачивали головы. Все девушки хотят привлекать внимание, но быть постоянным объектом интереса, близкого к биологическому? Можно ли к этому привыкнуть? Анна Аркадьевна едва не пропустила свой троллейбус, потому что предавалась сладостным мыслям. Совершенно необыкновенная девушка выбрала моего сына. У нее ведь воздыхателей – штабеля до неба, до Марса. Девушку, обойденную мужским вниманием, и ту, которая им избалована, отличить легко. Значит, в Лёне тоже есть нечто незаурядное и особенное.

Вечером, уже не только с намерением подлизаться, а и желая знать его точку зрения, Анна Аркадьевна спросила мужа:

– Ты веришь в дружбу разновозрастных людей, когда один другому годится в матери или отцы?

– Ты про кисловодского мальчика?

– Дался он тебе! Я его видела только один раз, когда поселяла у Ольги.

Анна Аркадьевна встала, чтобы выйти из кухни, но Илья Ильич удержал ее за руку.

– Ты стала очень обидчивой. Это заразно. Без повода обижаешься, потом я обижаюсь…

Можно принять за его извинение.

Анна Аркадьевна вернулась за стол и буркнула:

– Еще неизвестно, кто тут бациллоноситель.

Чтобы подтолкнуть ход мысли мужа, назвала имена, напомнила о молодых преподавателях академии и курсантах, с которыми у него было общение, выходящее за рамки формального и служебного.

– Оно не дружба, – сказал Илья Ильич, – как-то по-другому называется. Дружба – это с Лешкой, Серегой, с Павликом. Сходить в баню, заманить к себе на дачу или к ним поехать.

– Зимняя рыбалка, преферанс, футбольный или хоккейный матчи, пиво с креветками или воблой, которой вы об стол колотите.

– Именно. Душа отдыхает, а с молодыми она трудится.

– Душе полезно трудится.

– И заслуженно отдыхать тоже не вредно. Лучше всего душа отдыхает с друзьями, старыми, проверенными, надежными.

– Я сегодня встречалась с Иваной.

Илья Ильич напрягся.

«Сейчас он скажет, – подумала Анна Аркадьевна: –“Ага! Быстро раскусила марсианка нашего оболтуса, кто бы сомневался. Только вопрос времени”».

– Что ей нужно? – спросил Илья Ильич. – Плакалась? Пусть отправляется в космос, бегает по астероиду и машет пролетающим кораблям. Лёнька ей не мил! Да у него таких гуманоидих будет, как хрущей в огороде.

– Почему хрущей? – улыбнулась Анна Аркадьевна.

Илья Ильич сказал, что в этом году личинок майского жука невероятное количество, куда ни копни лопатой – хрущ. Современные девушки, Любаня, конечно, не в счет, еще те хрущихи: пока в воздухе порхает, крылышками блям-блям-блям, вся из себя чудное создание, а как приземлится, да в почву зароется – все! Вредительница, пожирательница, и никакой дуст ее не берет. Вот недаром во времена Толстого и Чехова говорили «заесть» – испортить чью-то жизнь. Жена заела мужа, свекровь заела невестку…

Анну Аркадьевну подмывало продолжить: «Отец заедает сына», – но она благоразумно промолчала. Наслаждалась редким моментом – Илья защищает Лёню. Может быть, она, Анна Аркадьевна, вообще ничего не понимает в отношениях отца и сына, и в ее семье все нормально? Тогда ее постоянные упражнения с бросанием на амбразуру выглядят крайне глупо. С другой стороны, мужчины нуждаются в женской глупости сильнее, чем в женском уме.

– Ивана не плакалась и не жаловалась, – помотала головой Анна Аркадьевна. – Пригласила меня на показ одежды, потом мы посидели в кафе. Она очень любопытная девушка. Как личность. Мне с ней интересно, мне бы хотелось с ней дружить.

– С Лёнькой-то у них что?

– Большая и светлая любовь под радугой из солнечных зайчиков.

У Ильи Ильича дрогнули губы, он потянулся за газетой, как бы давая понять, что разговор окончен:

– Любите вы, женщины, красивые слова.

8

Юра работал по двенадцать часов, без выходных, на грузовике доставлял материалы на стройки. Когда приехал, по-людски, то есть по правилам хорошего тона, следовало бы его пригласить к себе домой, познакомить с детьми и мужем, но Анна Аркадьевна не стала этого делать. Забила холодильник продуктами, купила журналы и газеты с объявлениями о вакансиях, приготовила ужин, и они с Юрой вдвоем трапезничали на Ольгиной кухне.

Юра впервые приехал в Москву, добирался на метро, потом на автобусе. Мегаполис наверняка оглушил провинциала, хмурость, сосредоточенность Юры были вполне объяснимы. Он думал о чем-то своем, советы Анна Аркадьевны, сводившиеся к экономии денег и времени на проезд в транспорте, слушал вполуха, вставлял: я разберусь. Его самонадеянность была не обидной, потому что представляла собой, как надеялась Анна Аркадьевна, готовность ответить на вызов столицы.

На прощание она легонько дотронулась до его плеча:

– Будут вопросы, звони. Хотя ты, кажется, относишься к тем людям, которые предпочитают решать свои проблемы самостоятельно. Что вызывает уважение. У тебя все получится, мальчик. Передавай маме привет!

Соседи по даче продавали свой участок с уютным бревенчатым домом. Анна Аркадьевна уговорила мужа купить этот участок, домик станет гостевым и в перспективе – для детей с их будущими семьями. Чтобы окончательно вытравить мечту Ильи Ильича об усадьбе на берегу Оки или Волги, она заронила идею о бассейне. Сейчас такие строят на дачах, крытые поликарбонатом, издалека они напоминают огромные теплицы. Бассейн – спасение для тех, у кого проблемы с позвоночником, да и вообще он сделает загородный отдых по-новому привлекательным. Илья Ильич загорелся: и бассейном, и перестройкой нового дома, в котором будет сауна, комната отдыха с камином, на втором этаже три спальни, летом после бани можно посидеть за самоваром на веранде, увитой не простецким диким виноградом, а каким-то капризным и невероятно красивым плетистым растением, пока оно подрастет, можно сажать однолетнюю фасоль, зацветая, она поднимает от земли волну красных цветов, которые на фоне сочных зеленых листьев смотрятся до искусственности декоративно. И конечно, надо продумать землеустройство. Не торопясь, чтобы не пришлось переносить огород или ягодники, кусать локти, что не в том месте разбили сад или поставили теплицу.

Они взяли кредиты, и Анна Аркадьевна май и июнь читала лекции в школах молодых родителей, раньше их бы назвали платными курсами. Раньше таких не было. Организаторы, они же хозяева курсов, дали лекциям Анны Аркадьевны «привлекательное» название «Воспитание одаренности». Она попыталась сопротивляться, мол, это звучит так же умно, как «Выращивание голубых глаз» или «Устранение лопоухости силой воли». Можно развить способности, например музыкальный слух, привить навыки, например рисования. Можно ребенка, неспособного к математике, подтянуть до приличного уровня, трудно, но можно. Развить память, пробудить любовь к учебе. Истинную одаренность можно только загубить. Анну Аркадьевну, ничего не понимающую в маркетинге, уговорили не сопротивляться, и решающим аргументом стал гонорар – десять тысяч рублей за двухчасовую лекцию. Когда у тебя долги перед банком, муж, воспрянувший, кипящий идеями, то кочевряжиться не приходится.

Занятия посещали небедные и неработающие молодые матери, стремящиеся предоставить своим детям лучшее воспитание, основанное на достижениях современной педагогики. Женщины, как на подбор, были холеными красавицами, начитанными по предмету: проглотили массу популярной литературы о правильном общении с ребенком, о преодолении кризисных ситуаций. Однако, с точки зрения Анны Аркадьевны, есть два разных, подчас не пересекающихся, положительных процесса: читать умные рассуждения, подкрепленные яркими примерами, и претворять полученные знания на практике. Когда у этих замечательных женщин случались проблемы с детьми, они мчались к психологам. И правильно делали. Оба этих процесса, как и появление прослойки небедных, незамотанных нуждой матерей, были весьма отрадными. Два десятка лет назад правильные родители из среднего класса обычно концентрировались вокруг специальных школ с углубленным изучением иностранных языков. Число этих школ было мизерным, а большинство детей росло как трава. Хотя трава в сравнении с нежными культурными растениями более стойкая, выносливая, ее так просто не искоренишь.

Прежде Анна Аркадьевна любила читать лекции. Волнение перед выходом, долгий шлейф приятного возбуждения после лекции. Точно артистке, ей надо было завоевать аудиторию: подчинить, заставить пугаться, ахать, смеяться, восхищаться – все как на сцене. Только в отличие от театра с его развлекательной задачей перед ней стояло требование научить, то есть представить некие знания в определенной логической системе, закрепить их ненавязчивыми повторами мысли, увидеть ответную реакцию – дошло ли.

Нынче вдохновения сильно поубавилось. Врачи и педагоги выгорают быстрее, чем специалисты, которые не имеют постоянного контакта с людьми. У докторов всё больные, больные, больные, десять-двадцать-тридцать человек день за днем, день за днем. У педагогов все дети, дети, дети – каждый год одни и те же программа, учебник, домашняя работа, самостоятельная, контрольная, те же пятерки, четверки, двойки и тройки. Из профессии надо уходить вовремя. Как же! Теперь пенсионный возраст увеличили. Большой привет тем, кого станет учить шестидесятилетняя вялая училка и выписывать рецепты шестидесятипятилетний доктор, втайне ненавидящий пациентов, всех скопом и каждого в отдельности.

Сравнивая себя с артистами, Анна Аркадьевна вовсе не пыталась примазаться к культурной элите. Она как раз недолюбливала артистическую братию за жеманство и наркотическую потребность в славе. Хотя если от кого сыну и достались гены паяца, то именно от нее. Хороший артист в том смысле пример, что мастерство, опыт, навыки позволяют ему отработать качественно безо всякого вдохновения или на ошметках его. Двухсотый раз он в пьесе «На дне» произносит монолог Сатина про человек звучит гордо, и зал рукоплещет. Среди зрителей вряд ли есть кто-то видевший спектакль двадцать лет назад и того Сатина, который на разрыв души стрелял в зал: «Чело-век! Это – великолепно! Это звучит… гордо! Че-ло-век! Надо уважать человека». Если же таковой зритель и найдется, то он давно знает, что слова эти – романтическая дребедень. Человек звучит и гордо, и пошло, и высоко, и низко. На то он и человек.

От лекций Анна Аркадьевна уставала – два часа говорильни с небольшим перерывом плюс вопросы. Совесть и высокий гонорар не позволяли отвести на вопросы больше пятнадцать минут из второго часа. В итоге задерживалась надолго.

Вопросы она знала заранее, все они начинались со слова «как?». Приучить к чтению, повысить успеваемость, пресечь вранье, мелкое воровство и даже приучить к горшку. У многих курсисток было по двое и трое детей – школьников младших классов и малышей. Почему-то никто не спрашивал, как привить ребенку удовольствие постижения знаний, что само по себе снимает массу проблем. Каждое «Как?» имело ответом три слова: «Надо потратить время». Так просто? Нет, очень сложно! Время – особая категория. Забудем про физику и договоримся, что время – это самое дорогое, точнее, становится таковым, когда тратится на неинтересные занятия. Мать готова часами утюжить магазины, выбирая одежду ребенку, простаивать у плиты, выпекая какие-то замысловатые крендельки, обустраивать комнату и стирать бельишко. А рассказывать сказку на ночь или читать книгу, готовить вместе с ним домашнее задание в младших классах или обсуждать сочинение по литературе в старших ей трудно, нудно и скучно. Анна Аркадьевна подчеркивала, что говорит без осуждения, потому что действительно нет ничего увлекательного в том, чтобы сорок минут зубрить с ребенком стихотворение или учить таблицу умножения. Тем, кто утверждает обратное, она не верит. Следить, как он в прописях выводит буквы, слушать, как читает по слогам? А теперь представить: если вы хотите развить ребенку память, то надо учить по небольшому стиху каждый день и проверять старые; если вы хотите, чтобы ребенок не говорил так, словно у него горячий пельмень во рту, надо ежедневно заниматься с ним техникой речи. И так далее на каждое «как» – тратить свое дорогое время. Педагогика – это в определенном смысле насилие над ребенком и безо всяких скидок и кавычек насилие над самим собой.

– Для этого есть специально обученные люди, – подала голос брюнеточка с третьего ряда, – няни, гувернантки, репетиторы.

Такая дамочка-всезнайка есть в каждой группе. Обо всем свое мнение, любое чужое – критика. Какого лешего ты пришла на курсы, если тебе все ясно?

– Конечно! – легко согласилась Анна Аркадьевна, улыбнувшись.

С подобной улыбкой соглашаются с человеком, с которым не желают спорить, не видят смысла, не испытывают интереса, отказывают в способности критически мыслить. И даже готовы привести аргументы, как бы подтверждающие его точку зрения.

– Мировая автобиографическая литература, – говорила Анна Аркадьевна, – сохранила много теплых воспоминаний о домашних учителях и гувернерах.

– То есть вы согласны, что челяди можно поручать…

Анну Аркадьевну резануло слово «челядь», и она, перебив, глядя прямо в глаза брюнеточки, влепила ей.

– Оплаченное вами время моих услуг, – подчеркнула она голосом, – закончилось сорок минут назад. Лично вам, милая барышня, я посоветую найти курсы, обучающие правильному подбору челяди. Всего хорошего, дамы!

Уходя, злорадно отметила, как вспыхнуло лицо брюнеточки.

«Нажалуется, – думала Анна Аркадьевна по пути домой. – Не возьмут меня читать следующему набору. И черт с ними! Какой кретин придумал формулировки педагогические услуги, медицинские услуги? Услуги-прислуги. Челядь. Легко было Чацкому афористичничать служить бы рад, прислуживаться тошно. У Чацкого не было кредитов и на него трудились крепостные крестьяне. Чего я ополчилась на брюнеточку? Устала. Сиди дома, если устала. Выплескивать свои негативные эмоции на аудиторию – последнее дело. Непрофессионально, некультурно, не по-людски. Подхватила словечко у Татьяны Петровны. Как там Юра? Не звонит. И ладно, справится, взрослый мальчик. Когда человек учится плавать, назойливые советы и опека ему только мешают».

Через неделю выяснилось, что ей повысили гонорар до двенадцати тысяч. Хозяйка курсов сообщила о прибавке со странным почтительным удивлением. Оно относилось то ли к ней самой, ее внезапному порыву расточительности, то ли к Анне Аркадьевне, про которую вдруг стало известно, что она реинкарнация Макаренко. Причина щедрости открылась, когда Анна Аркадьевна вошла в аудиторию. Слушателей нового набора было в два раза больше, чем на предыдущем. И даже несколько мужчин, то есть пришли семейные пары. В том числе брюнеточка со своим супругом. Эта хрупкая женщина, конечно, обладает таранной силой стенобитного оружия. Среди невысоких и хрупких такие встречаются гораздо чаще, чем среди рослых толстушек. От мужей они добиваются всего, что считают важным для семьи, будь то хоть сравнительный анализ состава гигиенических прокладок.

Половина аудитории знакомые все лица – женщины из предыдущего набора. Анна Аркадьевна напомнила, что читает здесь не курс из нескольких лекций, то есть не предмет, не дисциплину, а популярное двухчасовое изложение основных принципов определения и развития индивидуальных детских способностей, их гармонизации. Готовы вы ли второй раз слушать одно и то же? «Второгодницы» активно закивали.

Брюнеточка подняла руку и встала:

– Анна Аркадьевна, вы позволите записать ваше выступление на диктофон?

Получив разрешение, будто по команде, все достали сотовые телефоны и принялись тыкать в них пальцами. Анна Аркадьевна закусила губу, чтобы не рассмеяться. «Выступление»! Точно она декламатор на концерте. Вспомнила, как молодым учителем давала контрольные со шпаргалками. Иващенко, Сидоркина, Кондратьев… могут пользоваться шпаргалками. Своими! Я проверю, я ваши почерки знаю! Остальные за подглядывания и списывание будут расстреляны на месте.

Когда возня утихла, Анна Аркадьевна, испытывавшая признательность за оценку ее труда и легкий стыд за то, что прошлый раз прилюдно выпорола брюнеточку, решила, что аудитория заслуживает бонус.

– Прежде чем мы приступим к основной теме, давайте заглянем в будущее, и я расскажу вам об ошибках, которые вы почти наверняка совершите. Скорее всего то, о чем я сейчас буду говорить, забудется, потому что дети ваши еще маленькие, а впереди у вас интересная жизнь, полная событий и эмоций. Но если хотя бы зарубочка, тлеющий уголек останутся и прозвенит звоночек, когда ваши дети войдут в пубертат, постарайтесь вспомнить мои слова. Ошибки, используя школьную терминологию, влияют на оценки. Родители подростка могут получить четверку, если ошибок мало, тройку, двойку, вовсе прогулять экзамены и быть не аттестованными. Круглые отличники мне не встречались.

Она стала говорить о том, что большинство родителей истово опекают младенцев: кормление по часам, купание, памперсы, классическая музыка во время сна, понос как страшная трагедия, беспричинный плач, как третья мировая война. Для детского сада ночами шьют костюмы «зайки» или «снежинки» и ходят на утренники, отпрашиваясь с работы. Когда ребенок идет в первый класс, когда ему очень тяжело физически и психологически, когда он устает от новых знаний, нового коллектива, почтительного страха перед учительницей-богиней, а есть еще завуч и директор – это вообще страшнее страшного, – ему, ребенку, вдобавок навязывают секцию плавания, художественной или спортивной гимнастики, фигурного катания или английский язык с репетитором. Родители даже соревнуются между собой: мой, моя – там, сям и сям. Будто семилетний малыш за лето приобрел фантастические силы и теперь способен горы крушить. А ему-то нужно обязательно отдыхать, спать днем. Потом все выравнивается, у хороших родителей отметаются какие попало секции и остается то, что подходит ребенку. Он с честью проживает этот кошмарный период. Он растет, и нервное истощение, синие круги под глазами, разболтанная психика чудесным образом исчезают. То, что растет, перерастает любые невзгоды.

Ребенок обретает самостоятельность, требует ее, к облегченному вздоху большинства родителей. Он, что принципиально важно, уже меньше болеет. Иммунитет – это спящая законсервированная армия микроклеток. Если ребенок будет болеть, то взводы и полки клеток проснутся, ринуться в бой и навсегда займут оборону. Но попробовал бы кто-нибудь лет пятнадцать назад сказать Анне Аркадьевне, измотанной детскими простудами, что пять заболеваний ОРВИ в год – это благо! Она бы заклеймила этого «ученого» в ереси.

Итак, он, ребенок, не болеет, он самостоятелен, а вы с мужем еще молоды. И жизнь собственная – личная и профессиональная – оказывается, продолжается. А за спиной гордая свалка мелких родительских подвигов: костюмы снежинок и зайцев, бессонные ночи и мольба, только бы температура упала, секции и кружки в разных концах города, в которые надо возить в любую погоду и сидеть в коридоре, куняя от недосыпа. С подобными заслугами можно с чистой совестью писать диссертации, делать карьеру, флиртовать, крутить романы, разводиться, сходиться – взрослый мир ведь честолюбивый, азартный и вдохновительный.

Пятилетний ребенок не покончит жизнь самоубийством, не шагнет с крыши, не свяжется с дурной компанией, не проглотит таблетку наркотика, не вставит иголку шприца в вену. Ребенок вопит, ноет, капризничает, когда ему что-то нужно или он болеет. Подросток сохраняет постно-спокойную мину, даже если ему очень плохо, кошки, которые на душе скребут, порвали сердце в клочья. Мама с папой не догадываются о его терзаниях, да и говорить с ними «влом» и бесполезно. Психологи, разбирая тяжелые ситуации, приводя их в пример, могут сколько угодно сотрясать воздух, утверждая, что главное – это доверительный контакт с ребенком. Посмотреть бы на их собственных детей.

– Я не могу вам дать конкретных советов. Если у вас от той мощной связи, что была с ребенком в раннем детстве, связи почти мистической, когда ты чувствуешь, что у него, спящего в соседней комнате, поднимается температура, так вот если от этой связи сохранится хоть что-то, вы будете знать его как никто и не пропустите тревожных звоночков. Один ребенок никогда вам не простит того, что вы тайно читаете его дневник… по-современному посты в соцсети. У другого надо читать обязательно, и плевать на этику. Хороша этика – проморгать надвигающуюся трагедию. Есть только один универсальный рецепт. И многие из вас с ним знакомы по моей прошлой лекции.

Анна Аркадьевна не знала имени брюнеточки и жестом предложила ей ответить.

Молодая женщина вскочила и точно на уроке оттарабанила:

– Надо потратить время!

Анна Аркадьевна кивнула, улыбнулась, движением руки предложила брюнеточке сесть и закончила пятнадцатиминутный «бонус» словами:

– Как родители, вы получите оценку, когда ваши дети станут студентами.

Какой балл она себе бы поставила? Четверку с минусом.

Лёня, двенадцатилетний, изобрел вечный двигатель.

– Мама, он точно будет работать вечно! Я знаю, что это невозможно по законам физики! Система шестеренок. Смотри, я сейчас покажу тебе чертеж и объясню принцип.

– Очень интересно, сыночек! Рассказывай.

Задремала на середине объяснения. До того были бессонная ночь: стирка до полуночи, подготовка выступления на заседании кафедры. Нервный день: порвавшиеся на видном месте колготки, очереди в магазинах, сосиски перед ней кончились, а купленное мясо было костистым и жилистым – только варить и не меньше трех часов, к ужину не поспеет.

У пятнадцатилетней Любани и ее приятельниц вдруг возникло течение по необходимости избавления от девственности. Начитались каких-то французских романов про комплекс невинности и давай гулять деревня. Девственность – это пошло, старорежимно и закрепощает. У них были гости. Анна Аркадьевна доставала из духовки цыплят, торопилась, хотелось вернуться к гостям, вставить свое слово в дискуссию о роли бездарной личности в истории. А тут Любаня с вопросом некстати.

– Мама, ты потеряла девственность сознательно или бессознательно?

– Бессознательно – это как? Под наркозом, что ли? Блюдо подай, пожалуйста, помоги на него свалить, осторожно, не обожгись, петрушку сверху художественно раскидай. Я несу блюдо, а ты соус.

В гостиной уже спорили об историческом эксперименте перехода от феодализма к социализму бывших союзных республик и возможных вариантах: отката назад или прорыва в новое общество, не имеющее названия. Гости добросердечно замахали руками и отказались от чистых тарелок, плюхнув горячее на остатки закусок. У Анны Аркадьевны и по данной теме было что сказать. Но Любанин вопрос! Она вышла, в детской устроила допрос, быстрый и жесткий (очень хотелось вернуться к гостям).

– Откуда интерес к моей потере невинности?

– Не к твоей, а вообще! Сейчас ты будешь говорить, что всю великую русскую литературу, прославляющую чистые чувства, мы спустили как в унитаз, простым нажатием кнопки. Но есть и другая литература!

– Кто мы?

– Почти все девочки из нашего класса… ну, не все, пятеро, но самых клёвых, другие – отстой.

– И предположу, вы решили, что сознательная потеря невинности, раздвигает вам жизненные горизонты, дает шансы, бонусы?

– Ты не читала, поэтому не можешь судить!

– Так дай мне почитать! Как тебе понятно, я и десятки моих подруг и приятельниц когда-то пережили сей акт. Давай ты сделаешь следующее. Мысленно на одну чашу весов положишь наш опыт, без ложной скромности, достойных женщин, плюс великую мировую, не только русскую, литературу, воспевающую женскую целомудренность. На вторую чашу – недавно почерпнутые взбудоражившие вас мысли и рассуждения.

– Невинность – это всего лишь кусок кожи, и относиться к ней как медали за заслуги – пошло!

– Медали дают именно за заслуги, за подвиги, за отвагу.

В комнату заглянул Илья: приехали Ждановичи. Как будто без Анны Аркадьевны нельзя принести еще два стула и поставить на стол чистые тарелки с приборами?

Она поднялась, пообещала Любане:

– Мы еще об этом поговорим.

Не получилось. Когда на следующий день Анна Аркадьевна попыталась вернуться к разговору, Любаня закрылась наглухо:

– У меня все нормально, я вообще теоретически спрашивала, ерунда, не парься, мама.

– Ты мне обещала дать почитать любопытную книжку.

– Она не моя, по рукам ходит. Да тебе и не понравится.

Доверительный контакт с подростком – это не по щелчку пальцев. Пока я жарю картошку, поведай мне, дружок, что там у тебя на душе. Подростки существуют в прочной броне. Надо выждать момент появления трещинки в этой броне, пролезть в нее скользким ужом и внутри аккуратненько, деликатненько попробовать навести порядок. У кого есть время выжидать и наблюдать?

Анна Аркадьевна всегда мечтала, чтобы кто-нибудь из детей продолжил ее дело, стал педагогом, организатором, руководителем образования. Любаня не годилась в учителя. Мягкая, добрая, чуткая, вся на полутонах – такую любой класс, тридцать жизнерадостных бандитов, распнут и растерзают на первом же уроке. Из Лёни, казалось Анне Аркадьевне, педагог получился бы. Он любит выступать на публике, красоваться, получать аплодисменты. Он прекрасно говорит и, объясняя какое-нибудь устройство или явление, находит точные и образные сравнения. В нем достаточно мужественности и жесткости, хулиганов он легко по струнке выстроит.

– Мама! Я педагогом? Ни за какие коврижки. Помню, каким сам был придурочным дебилом. Распинаться перед такими же уродами?

Она не оставляла попыток. Рассказывала сыну про потрясающие школы, частные и государственные, куда пришли молодые энтузиасты, и они творят чудеса. Лёня вежливо слушал, кивал и давил зевоту.

– Тебе не интересно! – на полуслове оборвала речь Анна Аркадьевна. – Вам, вообще, с нами неинтересно! Вы такие продвинутые, а мы остались в прошлом веке.

– Ты не права, мама, мне интересно.

– Так я и поверила!

– Мне интересно, но не долго, – уточнил сын.

– Вот скажи мне, – попросила Анна Аркадьевна, – когда происходит разрыв отцов и детей? Не конфликт, а расхождение. Когда начинается?

– Что ты имеешь в виду? – не понял Лёня.

– Мы читаем разные книги, смотрим разные фильмы, слушаем разную музыку, у вас разные мнения на современные политические события и даже на факты истории.

Лёня задумался, а потом сказал то, что поразило Анну Аркадьевну:

– Разве так не всегда было?

– То есть?

– Когда в семь лет я читал «Мойдодыра», это ведь была не твоя литература. И Гайдар, которого ты заставляла читать, тоже не твоя. Потом, скажем, «Война и мир». Что-то я не замечал, чтобы вы с папой увлекались классической русской литературой, Пушкиным или Гоголем.

– Их произведения, кроме всего важного и базового, – культурный код.

– Ага! – рассмеялся Лёня. – Помнишь, Севку Кулакова? Мы у нас на кухне после футбола ели, я Севку клеймил, что из-за его мазилова проиграли, и ты сказала: «Моська слушает да ест». Севка обиделся. Когда ты вышла, он сказал: «Чего твоя мама меня щенком обзывает?» Кстати, ты тогда допустила известную ошибку. У Крылова есть две басни «Слон и Моська», помнишь, по улица слона водили… И другая «Кот и Повар», там как раз Васька, который слушает да ест.

– Хочешь сказать, что у тебя с культурным кодом все в порядке?

– Благодаря тебе. И папе, конечно. Правда, здорово было, когда мы все вместе читали под сухофрукты?

– Педагога из тебя не выйдет, – рассмеялась Анна Аркадьевна. – Для учителя ты слишком изворотлив.

Читая лекции или отвечая на вопросы, Анна Аркадьевна никогда не ссылалась на собственный родительский опыт. Она терпеть не могла, когда учитель говорил я со своими детьми или врач рассказывал, как он вылечил родную бабушку. Специалист должен оперировать исследованиями, научными данными и последними разработками. Что педагог делает со своими детьми или доктор с бабушкой – это их личное дело, и они не должны принижать науку, превращая ее в бытовой разговор вот еще был у меня случай. И если все-таки какой-то пример из ее семейной, а не профессиональной жизни был показателен, она лукавила и приводила его как наблюдение посторонних специалистов.

Извечное как приучить ребенка к чтению. Потратить время. А конкретнее? В одной семье мать как-то заметила супругу:

– Хотим, чтобы дети полюбили чтение, но ведь они никогда не видят нас с книгами в руках. Мы читаем, когда их нет рядом, перед сном, в выходные, когда они в секциях, кружках или на улице гуляют. Отныне все будет по-другому!

После ужина, не зависимо от того, сколько ждет дел, родители и двое их детей, тринадцатилетний сын и восьмилетняя дочь, устраивались в гостиной каждый со своей книгой – на час, если домашнее задание не сделано или надо срочно стирать давно замоченное белье, на полтора часа, если долженствования отсутствуют.

Если бы Анну Аркадьевну спросили, какой период она была камерно счастлива с детьми и мужем, она бы ответила – те вечера чтения.

Они с Любаней валетиком лежали на диване, сын и муж сидели в креслах. Для дополнительного освещения были куплены лампы на струбцинах, и комната превращалась в загадочное помещение, где корпят над фолиантами алхимики.

Минут через тридцать-сорок Лёня и Любаня начинали ерзать и просить:

– Мам, а чего-нибудь поесть и попить?

– Это ужасно непедагогично, – поднималась и шла на кухню Анна Аркадьевна.

У нее были припасены орехи, сухофрукты, яблоки, печенье или сделаны маленькие бутерброды, сварен компот или настоян холодный чай.

Коллективное чтение длилось почти год и закончилось, когда дети, отправленные спать, подрались. У Лёни перегорел фонарик, с которым он читал под одеялом, и он пытался отобрать сестрин.

9

Анна Аркадьевна возвращалась домой около десяти вечера. Не ночь, летние сумерки. Навстречу ей шла Ольга или женщина очень похожая на Ольгу. Соседка рванула бы, ускорила шаг, чтобы они вместе вошли в подъезд, поболтали. Женщина вдруг остановилась, растерянно потопталась и быстро направилась к пятому подъезду, а они жили в третьем. Очень похожа. Это точно Ольга! И два дня назад Анне Аркадьевне показалось… Группка женщин во дворе, там была Ольга или женщина, похожая на Ольгу. Анна Аркадьевна обратила внимание на то, что женщина резко покинула группу, потому что остальные недоуменно повернулись ей вслед.

Что происходит? Почему Ольга ее избегает? Последний раз они виделись, когда Ольга принесла ключи от своей квартиры для Юры, после даже по телефону не говорили. Анна Аркадьевна остановилась у Ольгиной двери. В те пять минут, что Анна Аркадьевна ждала Ольгу, она поймала себя на неприятном чувстве поруганного величия. Анна Аркадьевна привыкла, что Ольга перед ней лебезит, смотрит снизу вверх, заискивает, пытается быть полезной, считает себя навеки обязанной. Хотя роль Анны Аркадьевны в судьбе Ольгиного сына не была столь уж громадной, не потребовала больших жертв, усилий или напряжения. Поклонение вызывает зависимость. Когда оно подтаивает, становится досадно, словно тебя заподозрили в мелком шулерстве. Анна Аркадьевна никак и ничем не могла обидеть Ольгу. А кто мог, кажется, понятно.

Увидев Анну Аркадьевну, Ольга замерла на последней перед площадкой ступеньке. Сначала вспыхнула испуганно, потом поджала губы и опустила голову.

«Записала меня во враги», – подумала Анна Аркадьевна.

Как всякий добрый и без меры активный человек, Ольга на другом полюсе своей деятельной доброты имела страсть к поиску и придумыванию врагов. Их было немного (соседка-пианистка, директор магазина, в котором Ольга работала, приемщица в химчистке…), они переходили из одной категории в другую, если Ольге выпадала возможность осчастливить врага или, напротив, осчастливленная персона платила черной неблагодарностью. Ольга, к ее чести, не распространялась о своих добрых делах, но была утомительно многословна, описывая козни врагов.

– Здравствуйте, Ольга! Вы меня избегаете? В чем дело? – прямо спросила Анна Аркадьевна.

Ольга не ответила и оглянулась, явно намеревалась смыться.

– Стойте! Ни шагу назад! – потребовала Анна Аркадьевна. – Юрий? Что он натворил? Мне клещами из вас тащить?

– Маринку, Петькину жену, совразил, – подняла глаза Ольга.

– Что-что? А-а, совратил и соблазнил. Поганец! – воскликнула Анна Аркадьевна в сердцах и принялась давить на кнопку звонка.

– Нету его, свет не горит, – сказала Ольга.

– Откройте своим ключом.

В квартире было чисто, но душно, пахло нежилым жилым помещением. Они прошлись по комнатам, распахнули окна, на кухне заглянули в холодильник. Нарезки хорошей колбасы, йогурты, сыры, фрукты, импортная минеральная вода, дорогие консервы. Богато.

– Маринка ему таскает, – заключила Ольга, усаживаясь за стол.

Теперь ее не требовалось подталкивать, слова потекли рекой, наталкиваясь, сцепляясь, смешиваясь.

Марина как-то приехала сюда за вещами, столкнулась с Юркой и пошло, зачастила. Ее-то, рязанскую замухрышку, Петя как королеву содержит, а она тварь неблагодарная, внучку жалко, Петя узнает, греха не оберешься…

История Пети и Марины была Анне Аркадьевне прекрасно известна. Девушка приехала в Москву за счастливой судьбой, которая есть замужество с богатым, добрым и не жадным. Работала администратором сайта в Петиной компании. И приглянулась первым делом Ольге.

Анна Аркадьевна помнила давние рассуждения вслух соседки:

– Симпатичная, но не такая уж красавица, что упасть и не встать, знаем, как смазливые хвостом вертят. Скромная, Пете глазки не строит. Опять-таки положительно, что из провинции, будет Пете всю жизнь благодарная.

Ольга давила на сына, женись да женись, хорошая девушка, хватит тебе таскаться, протаскаешься. Сыграли свадьбу, родилась девочка.

Анна Аркадьевна слушала стенания Ольги и думала о том, что все эти охотницы за красивой жизнью ведут себя нечестно. Их замужество своего рода сделка: я тебе – свою молодость, неземную красоту и обязательство создать хороший, теплый, стильный дом, родить наследников. Ты мне – возможность ни в чем себе не отказывать, проще говоря, денег вдоволь. От нее – исходя из ее природных возможностей, от него – из ее потребностей. Потом оказывается, что хотя партнер свои обязательства выполняет, одолевает тоска и хочется чего-то другого, даже рая в шалаше. С другой стороны посмотреть. С Петей могла бы нетоскливо жить либо глубоко, яростно в него влюбленная женщина с печальным прошлым, либо невзыскательная заурядная клуша-кукла. Он эмоционально примитивен и туп во всем, что не касается его бизнеса и околокрасивой жизни, вроде марок автомобилей. Петя вряд ли прочитал в жизни хоть одну книгу. Он ни бельмеса не смыслит ни в спорте, ни в политике, ни в искусстве. И при этом имеет собственное мнение обо всем. У него комплекс падишаха. Ему хочется развалиться в кресле и чтобы вокруг бегали с опахалами и возвеличивали его мудрость. Как мать, он энергичен до суматошности, добр и щедр. Марина, вероятно, поняла, что его щедрость не связана лично с ней, с ее небесной красотой и душой. Будь на ее месте Катя, Маня или Дуня, они получали бы аналогичное. А чего ты хотела, девочка? Чтобы он оставил то, что его больше всего интересует, дарит единственно ценное для него удовольствие, что, по сути, и есть для него смысл жизни – бизнес, с его борьбой, азартом, ставками, рисками, победами и поражениями?

Вслух Анна Аркадьевна ничего не сказала, с точки зрения Ольги, неблагодарная Марина с жиру бесится. А это не то же самое, что и рассуждения Анны Аркадьевны?

– Как хотите, Анна Аркадьевна, не обижайтесь, но пусть Юрка отсюда вон улепетывает, – рубанула воздух Ольга.

– Конечно, – кивнула Анна Аркадьевна, – только поможет ли? Они в другом месте сойдутся.

– Я почему приехала-то? Застукать их!

– Зачем? Что это даст? Скажите, вы с Мариной говорили? На какой, так сказать, стадии их отношения?

– Не было, – мгновенно поняла Ольга. – Я ей пропесочку-то устроила. К стенке приперла, мол, было или не было. Клянется, что не было. Так будет! Дурное занятье не хитрое. И говорит, не ваше дело, огрызается, паршивка.

Анна Аркадьевна представила Ольгину пропесочку. Марина наверняка услышала и про тварь провинциальную неблагодарную, и про сыр в масле. Лучшей психологической поддержки не придумаешь.

Она набрала номер телефона Юры:

– Здравствуй! Это Анна Аркадьевна. Узнал? Ты далеко? Когда будешь дома? Через полчаса? Позвони, когда приедешь, я спущусь, нам надо поговорить, – нажала «отбой» и внимательно посмотрела на Ольгу. – Я сделаю все, что в моих силах. Ольга, какая у нас задача?

– К совести их призвать!

– Какая совесть у влюбленных? Нет у них ни совести, ни чести, ни жалости к детям, я имею в виду вашу внучку. У них на уме сами знаете что. Наша задача – сохранить семью Пети. Правильно?

– Да! – послушно кивнула Ольга.

– Поэтому мы действуем на двух фронтах. Я беру на себя Юру, а вы – Марину. Сейчас вы пойдете на улицу и будете ждать свою невестку. Сядете к ней в машину. Ольга! Далее слушаете, что я скажу, особенно внимательно! Вы человек огромной доброты. Кусочек доброты можно потратить на невестку? Нужно! Представьте на минутку, что это ваша дочь. Если она бросилась на заезжего молодца, значит, не так уж хорошо ей живется. Она готова пожертвовать и ребенком, и богатой жизнью, значит, дошла до ручки. Не ругайте ее, не поносите, пожалейте по-матерински, расспросите, что у вас, у них с Петей не так, попробуйте вместе придумать выход из кризиса. Поплачьте друг у друга на груди, в конце концов! Если вы любите своего сына и внучку, вы сделаете так, как будет лучше для них.

Ольга облизывала и кусала губы – боренье чувств человека, попавшего в ловушку собственных добродетелей. Анна Аркадьевна очень умная женщина и плохого не посоветует. Но жалеть Маринку, плакать над ее долей? Это переворачивало представление Ольги о положении вещей с ног на голову. Как она любила говаривать о конфликтных ситуациях, мозги с задницей соревнуются, а победителей не судят. Ей хотелось еще поговорить с Анной Аркадьевной, обсудить, обмусолить, разложить по полочкам, еще раз услышать, что она, Ольга, добрая хорошая женщина. Но Анна Аркадьевна встала, давая понять, что разговор окончен. Ольга тяжело вздохнула – с Анной Аркадьевной лясы не поточишь, скажет что-нибудь умное и до свидания.

Дома Анна Аркадьевна долго разговаривала по телефону с мужем, он делился дачными новостями и отчитывался о проделанной работе. Про свой день Анна Аркадьевна сказала кратко рутина, устала, скорей бы выходные, приехать к тебе. Она старалась не выдать голосом, как портилось и портилось у нее настроение. Потому что невольно, а скорее, сознательно врала мужу в варианте умалчивания. Сегодня она встречалась с Егором Петровичем, и многое от него услышанное было бы интересно Илье Ильичу, но упоминать об этом нельзя. Она должна была бы рассказать об амурных похождениях кисловодского Юры, потому что обсуждение чужой жизни вносит в собственную семейную жизнь сплачивающие элементы, пусть и отдающие досужими сплетнями. Реакция мужа будет злорадной. Сам отправил ее на курорт, а теперь не может простить, что она две недели без него хорошо проводила время. Илья Ильич рассказывал о похождениях соседского кота, который враждует с собакой других соседей и постоянно ее провоцирует. Прошлой ночью собака загнала кота на дерево, и он орал до рассвета, утром искали лестницу, самая подходящая, длинная, нашлась у Ильи Ильича… Несколько раз звонил Юра, но Анна Аркадьевна не прерывала разговора с мужем, слушала про кота, собаку и лестницу.

Она врет-умалчивает, но не фальшивит. Удобная формулировка. Где-то встречалась. Но, кажется, относилось к поэзии. В строчках Некрасова О! Муза! Я у двери гроба! нет ни слова правды. Музы во плоти не существует, и двери у гроба, как и самого гроба в тот момент перед поэтом. И в то же время в этом крике души отсутствует фальшь. Она, Анна Аркадьевна, искренне и глубоко любит мужа, и никогда ни один мужчина ни на секунду не поколебал ее уверенность в том, что много лет назад встретила свою судьбу. В ее отношениях с Егором Петровичем нет крамолы, а в чувствах к мужу – фальши.

Выкрутилась? Довольна?

Илья Ильич теперь делился впечатлениями от посещения теплицы соседей-врачей. Полив устроен с помощью систем для медицинских капельниц: прозрачные трубочки, колбочки, в которых капает жидкость и далее, опять-таки по трубочкам, бежит персонально в вену каждому огурцу, перцу или помидору. Илья Ильич, конечно, похвалил остроумный капельный полив. Но, честно говоря, все это походит на фантасмагорическую реанимацию.

Мужу было достаточно, чтобы в телефонном разговоре она время от времени давала о себе знать междометиями и смешками. Ему было важно поговорить с ней, отчитаться, блеснуть остроумием. А ей? Да как воздух!

– Илья!

– Что?

– Ты для меня как кислород! Вся атмосфера Земли!

– Т-а-а-к! Кое-кто сегодня тяпнул на банкете и умалчивает. Под хмельком? Что праздновали?

– Защиту кандидатской, – с ходу соврала Анна Аркадьевна. – Изверг! Я к нему с чувствами, а он – «тяпнула»! Кладу трубку.

– Куда ты ее кладешь? Телефон-то сотовый. Ладно, не злись!

– Говори!

– Что?

– Что я для тебя тоже атмосфера.

– В тысячу паскалей. Ложись спать, зубы не забудь почистить. Целую!

Муж думал, что она сейчас умоется, наденет пижаму и, хмельная, завалится спать. Анна Аркадьевна была трезва как стеклышко, и у нее еще оставались дела.

Юра ужинал.

– Хотите? – предложил он Анне Аркадьевне, показывая на стол.

– Нет, спасибо! – отказалась она и не посчитала нужным сесть. – Богато живешь. Марина тебя кормит?

Юра тоже стоял, дожевывал. Очень красивый мальчик. Похож на Даниила Страхова и Данилу Козловского. Илья Ильич этих сногсшибательно-красивых артистов не различает. Про кого-то из них свекровь Анны Аркадьевны, уже больная, лежачая, но с утра до вечера смотрящая сериалы, сказала: «Ох, наплачутся от него девки, сама б наплакалась». Курносый луноликий Петя против Юры как глыба сырой глины против мраморной статуи. И если бы речь шла только о внешности. Юра умен, начитан и держится с природным достоинством. Петину сметливость могут оценить только коллеги по бизнесу. У Пети вечно бегают глаза, будто он торопится или пытается что-то скрыть. Юра смотрит прямо, вопросительно и равнодушно одновременно, пытливо и небрежно. Анна Аркадьевна еще в Кисловодске поразилась его взгляду. Такой перед зеркалом не натренируешь, он порожден не гордым сознанием свой мужской силы, а биологий, каким-то геном, заставляющим женских особей млеть перед красивым умным самцом.

Юра нервно проглотил:

– Что вы хотите сказать?

Анна Аркадьевна оставила его вопрос без ответа. Она не собиралась копаться в подробностях общения молодых людей или вести морально-нравственные беседы.

– Сегодня приезжала хозяйка квартиры. Ее невестка и ты вступили в отношения…

– Никуда я не вступал, – перебил Юра. – Что, мне ее палкой гнать?

«Ты бы предпочел сначала сумки разгрузить, – хотелось сказать Анне Аркадьевне, – а потом гнать». Но Юру не следовало злить сверх меры, он уже напрягся, защищаясь. Да и самой не забывать, что перед ней неопытный мальчишка. Такой уж неопытный?

– Ты практически сбежал из-под венца, – напомнила Анна Аркадьевна. – И я предполагаю, что это был не единичный случай разбивания девичьего сердца. Если ты не знаешь, что достоинство мужчины заключается в благородном умении пресекать беспочвенные иллюзии и надежды, так я тебе об этом прямо говорю. Не морочь женщине голову! Речь идет о жене, матери, невестке. Своим безответственным, если не сказать позорным, поведением ты сделаешь несчастными нескольких людей.

– И не собирался! Она сама приходит, сидит…

– Я не буду выслушивать про навязчивую плохую Марину! Речь не о ней, а о тебе. Ты меня подвел! Твое поведение бросает тень на мою репутацию. Я за тебя поручилась, как за хорошего парня, сына замечательной женщины, а ты устроил здесь дом свиданий.

Дошло, проняло, видела Анна Аркадьевна. От стыда и гнева Юрино лицо дергалось, он тер его ладонью, сминая нос, щеки, губы, точно хотел унять зуд. Анна Аркадьевна смотрела на него, оценивая, не пора ли произносить слова поддержки, выказать сочувствие.

– Мне съехать с квартиры? – спросил Юра.

– Хозяйка требует. Тебе помочь с поиском жилья?

– Сам справлюсь.

– Юрий! Идеальных, безгрешных людей не существует. Ошибки совершают все. Другое дело, как человек к своим ошибкам…

– Некоторым везет. К ним приходит мудрая старуха и, не разобравшись, она же все и про всех знает, наставляет на путь истинный.

– О-о-о!? – только и могла произнести Анна Аркадьевна.

Не ожидала подобного выпада. Конечно, Юра грубоват, лишен чувства почтительности и плевал на хорошие манеры. В Кисловодске она мозоли на языке набила, внушая ему, что, не проявляя элементарную вежливость и деликатность, он будет изгоем. Он привык быть изгоем. Пуп земли, окруживший себя колючей проволокой воинственного честолюбия и необузданного самомнения. Глупый высокомерный мальчишка.

Анна Аркадьевна дала ему несколько секунд – извиниться. Не воспользовался паузой.

Она дотронулась до своих губ, потом показала на его рот:

– Молоко не обсохло.

Юра невольно провел ладонью по чистым губам.

– Боюсь, – продолжила она, – до старости не обсохнет. Не забудь отдать ключи, когда будешь переезжать.

Не прощаясь, повернулась и пошла на выход.

Поднимаясь по лестнице к себе в квартиру, терзалась: она была с Юрой слишком резкой, безжалостной, надо было мягко, по-матерински пожурить, поговорить доверительно. Понимание и сочувствие – лучшее оружие, способное разъесть даже колючую проволоку. Ольге тоже хотелось душещипательных разговоров. Нет у меня на них сил! Я старая женщина, больная, уставшая от окружающих меня людей и от самой себя. А бегать на свидания у тебя есть силы? Представь, что кто-то совершенно справедливо говорит тебе в лицо: «Ваше поведение не только бросает тень на вашу репутацию, но и оскорбляет мужскую гордость вашего супруга!» Попробуй оправдайся, тебя же все считают мудрой и высоконравственной. А ты просто навострилась прятаться за красивыми формулировками. И при этом любишь повторять, что пословицы, афоризмы, крылатые слова и забавные выражения – только фигуры речи, а не истина в последней инстанции. Вру мужу, но не фальшивлю. Удобненько. Но жизнь – это не стихотворение и даже не поэма.

Платонический роман с Егором Петровичем Зайцевым явно клонился к закату. Прежде ее разговорники отпадали, не получив вожделенной сексуальной победы, а поговорить им было с кем и без Анны Аркадьевны. У Зайцева сей мотив тоже присутствовал, он не думал скрывать своего конкретно-плотского интереса. Но если тебе хочется шоколада, а его не дают, ты грызешь карамельки, удовлетворяешь потребность в сладком, шоколад становится привычкой хотения, а не целью полакомиться. Егор Петрович все реже и с всё меньшим энтузиазмом выказывал свой мужской интерес.

Одним из самых значимых мотивов их общения для Анны Аркадьевны было то, что Зайцев умел камня на камне не оставить от ее утопических и пессимистических теорий. Как-то она сказала Егору Петровичу, что их биологическая роль выполнена (дети взрослые, фертильная функция угасла и прочее), что наступил неведомый прежде разрыв поколений, когда внуки умнее бабушек и дедушек.

– Это вы сами придумали или где-то прочитали? – спросил Зайцев.

– Какая разница?

– Если сами придумали, то ошибаетесь, а если кто-то другой утверждает, то он недоумок. Смысл прогресса, цивилизации в движении не в природу, а из природы, в крушении, как вы их называете, биологических законов. Вот вы лично, разве не приносите пользы обществу, стране, просто людям? Приносите! Значит, недаром живете. Пока у ваших детей есть вы, они не на переднем плане, они за вами. Пока есть, кому сказать «мама» и «папа», человек остается ребенком. Далее. Что значит «никогда не было такого разрыва поколений»? Еще как было. В прошлом и даже позапрошлом веке. Разночинцы: кухаркины или дьячковские дети, внуки неграмотных крепостных – стали профессорами или богатыми купцами. Дедушке до внука было как до Луны.

– Пожалуй, с вами соглашусь, – задумчиво сказала Анна Аркадьевна.

– Я практически всегда прав.

– Особенно когда не прав, – проговорила она машинально.

Думала, как всегда бывало в такие минуты: «Почему Илья мне это не сказал?»

У Анны Аркадьевны не много имелось завирально-ошибочных теорий, а у Егора Петровича был исчерпаем запас интереса к чужим мнениям. Их перепалки теряли веселую игривость, вползало раздражение, сильно отдающее семейной кухней. Ведь немолодые муж и жена часто раздражают друг друга, но быстро отходят, деться некуда, и очередной приступ тысяча двадцать шестой по счету. Ухажер-поклонник-разговорник – иное дело. Зачем он вообще нужен, если провоцирует то, чего дома хватает?

Егор Петрович очередной раз назвал Анну Аркадьевну умной женщиной.

Она вспылила:

– У меня так плохо с внешностью?

– Почему? – растерялся Егор Петрович.

– Вы так часто повторяете про мой ум, что приходится думать о своем женском уродстве.

– Если я буду говорить, что вы обаятельная и привлекательная, вы меня жесточайше обсмеете. И больше не придете на комплексный обед.

Анна Аркадьевна улыбнулась. Ей не хотелось говорить вслух. Надеялась, что он поймет ее мысленную мысль: «Вы очень прозорливый человек».

Лёня, когда был маленькими, подвергался наказаниям, стоял в углу, театрально, на разные интонации (убитый горем сиротка, мужественный рыцарь, стойкий герой Войны с фашистами) произносил: «Мама! Ты не понимаешь мою мысленную мысль!»

– «Вы так часто повторяете…» – процитировал Анну Аркадьевну Егор Петрович, – это ведь не про меня лично? – ткнул он себя в грудь. – Это и про других всяких? – потыкал большими пальцами себе за спину.

Анна Аркадьевна покивала, потом помотала головой. Не сообразила с ходу, как выразить согласие.

– С какой стати я должен отдуваться за незнамо кого? – возмутился Егор Петрович.

Анна Аркадьевна рассмеялась. Егор Петрович увидел ее смущение и легко вычислил его природу – неуместное кокетство, за которое она себя ругает.

Мир восстановился, но ненадолго.

Заговорили о положении на Украине и фальсификации истории.

– Для уродования истории правящей верхушке надо начинать со школы, с детей, – сказала Анна Аркадьевна. – Как это и было сделано на Украине. Изменили учебные программы, написали новые учебники. И выросло поколение, убежденное, что Украина вела многочисленные войны с Россией. Поколение скакунов хто не скаче, той маскаль, макаляку на гиляку.

– Что ж вы, педагоги, не били в набат? – ехидно спросил Егор Петрович, промокнув рот салфеткой.

– Мы? В набат? – возмутилась Анна Аркадьевна. – Вы за кого принимаете учителей? За революционеров? Никакому правительству не нужны педагоги-бунтари. А нужны те, кто будет следовать государственно-утвержденной программе. Побузить – это в свободное время. Его учителя практически лишены, они все на полутора ставках, чтобы хоть как-то прокормиться, свести концы с концами. Кроме того, педагог, который учит тому, во что не верит, халтурщик и аморальный тип. Однако возникает законный вопрос. Куда смотрело наше правительство, спецслужбы, дипломаты и общественные трибуны-говоруны на зарплате – громадная армия, которую содержит российский народ? Почему не били в колокол или хоть колокольчиками не позвякивали? Как допустили, чтобы два братских народа превратились во врагов? Это ваше, – потыкала она пальцем в Егора Петровича, – служебное преступление! Вам за это не пенсии громадные назначать, а на Колыму отправлять, вечную мерзлоту осваивать.

– Когда вы сердитесь, – с жуирской улыбкой проговорил Зайцев, – вы становитесь еще обаятельнее.

– Ой, не надо! – сморщилась Анна Аркадьевна. – Опять двадцать пять. Мы это уже проходили. Вы еще про мои волосы скажите.

– При чем тут ваши волосы?

– Чехов, пьеса «Дядя Ваня». Когда женщине говорят, что у нее красивые волосы, она наверняка некрасива.

– Вы опять меня загнали в угол, – примирительно поднял руки Егор Петрович.

И заговорил о том, как обрабатываются сейчас белорусы, как им внушается историческое единство не с Россией, а с Великим княжеством литовским. Мол, они – Европа, а не посконная Русь. В литовском княжестве белорусских крестьян за людей не считали.

И снова стараниями Егора Петровича удалось погасить конфликт.

Они ужинали в ресторане средиземноморской кухни. Анна Аркадьевна заказала фаршированные баклажаны. Она любила баклажаны в любом виде, кроме сырых. Егор Петрович предпочитал блюда с макаронами. Не иначе, как последствие голодных детства и юности.

От белорусов перешли к неравенству людей вообще, точнее – их неодинаковости с точки зрения духовной организации, интеллектуальных запросов и устремлений.

Анна Аркадьевна в молодости была убеждена, что любого человека можно воспитать в нравственно совершенную личность. Просто надо заниматься с этим человеком с детства: развивать, развивать и развивать! Главная задача педагогов! С годами ее наивная вера в человека притухла. Развивать, конечно, надо, педагоги должны стараться. Но если изначально развивать не из чего, то у тебя мало что получится. Нет семени – нет растения. Некоторые люди рождаются без нравственного чувства, как рожаются безрукие или не обладающие музыкальным слухом. Таких безнравственных – полные тюрьмы. Им не дано понять, что грабить, убивать, наживаться на чужом горе – отвратительно. Всегда были, есть и будут люди, которые смотрят вверх, на звезды и мечтают к ним полететь. И те, кто, сытно поев, задирает рубаху и чешет пузо, довольный сам собой и предложенными ему развлечениями, будь то арена, где бьются гладиаторы, или экран телевизора.

Однако, когда Егор Петрович вспомнил пушкинское: «К чему стадам дары свободы? Их надо резать или стричь…» – она вдруг восприняла цитату в штыки.

– Это вам референт к какому-нибудь выступлению подобрал аргументики? Я подскажу еще один. Из Некрасова.

Анна Аркадьевна умышленно поменяла несколько глаголов в строфе, осовременила. Зайцев не заметит.

Развратило чиновников чванство,

Прижилась за границею знать:

Отчего обнаглело дворянство,

Неприятно и речь затевать.

– Под дворянством, как вы догадываетесь надо понимать нынешних богачей-олигархов, – уточнила она.

– Вы, между прочим, – раздраженно напомнил Егор Петрович, – тоже чиновница.

– Мелкая сошка. Ведущий специалист. По современному табелю о рангах – секретарь госслужбы, что соответствует воинскому званию старшины или младшего сержанта. А вы генерал армии – начальник целого департамента, действительный государственный советник Первого класса.

Они стали пререкаться, глупо, мелочно и сквалыжно. Рыба гниет с головы… армия держится на старшинах и сержантах… наверху тьма власти, внизу власть тьмы…

За десертом хватило ума и такта сменить тему, вернуться к тому, что обсуждали уже много раз – цыган и дочь Зайцева Лену, которая была намерена после каникул вернуться во Владимирскую область.

Выслушав рассуждения Анна Аркадьевны, Егор Петрович кивнул:

– Здраво мыслите. Вы мудрая жен… – поперхнулся, закашлялся.

– Ладно, – махнула рукой Анна Аркадьевна, – какая есть. К счастью, имеется человек, который периодически называет меня дурой, дурочкой или дурындой.

– Это кто?

– Муж, естественно.

Она встала, направилась к выходу, услышала, как шествующий за ней Зайцев пробормотал:

– Муж не считается.

10

Лето – сонная отпускная пора. Москва пустеет. Работающий люд по выходным прячется от жары на дачах или оккупирует берега водоемов. Недолгий тропический период провоцирует негу, интеллектуальное буксование и нежелание напрягаться. Не случайно в райских жарких странах прорывов в науке или в искусстве практически не бывает. К чему они, если и так хорошо? Если для жизненного обеспечения (жилье, одежда) требуется малое и оно дешево? Если созерцать окружающую красоту, праздно философствовать, купаться в океане, сонно медитировать гораздо приятнее, чем сидеть в офисном муравейнике?

Лето 2018 года климатические сценарии опровергало. Июнь и даже начало июля были холодными. Илья Ильич сетовал, что все плохо растет, не завязывается, не опыляется, не созревает. Но для Анны Аркадьевны подобное отклонение стало благом. Потому что, опять-таки против правил летней праздности, в ответ на случившееся ей пришлось много разъезжать по городу и вести беседы. Было бы пекло плюс к нему климактерические приливы, внезапное бросание в жар, – Анна Аркадьевна расплавилась бы. Не как лед на солнце, а как жир на сковороде.

– Мам, – спросила дочь за завтраком, – ты сегодня вечером не занята?

– Смотря для чего.

Вечером она обещала Егору Петровичу сходить с ним на закрытый просмотр какого-то фильма, то ли запрещенного скандального, то ли для служебного пользования. Их первое не ресторанное свидание. Зайцев, видимо, пытался удержать падающую конструкцию.

– Пойдем со мной к Игорю и Мишке Казанцевым, а, мам? – попросила Любаня.

– Зачем? – удивилась Анна Аркадьевна. – Ты с ними дружишь?

– Лёнька с Игорем задружил в последнее время. Я так, по соцсети.

У дочери зазвонил телефон, и она ответила:

– Привет, Ёка! Как раз сейчас с мамой говорю. Ага, поняла, термобелье. Пока!

Ёкой (в детстве не выговаривала) Любаня называла брата в редкие минуты нежного к нему отношения. Когда сын съехал, подобные минуты случались чаще.

– Лёня попросил тебя со мной поговорить? – спросила Анна Аркадьевна. – Что это за дипломатия? Он не мог сам ко мне обратиться?

– Мог, конечно. Но тут нужно объяснить, а наш Лёнечка всегда такой занятый.

– Объясняй!

– Мишка Казанцев – наркоман. Миша – старший из братьев, – уточнила Любаня.

– Прекрасно помню.

– Игорь его лечил, в программы разные определял, без толку. Сейчас Игорь устроился в Сибири… или на Алтае? В общем, смотрителем… или егерем? Заказник или питомник, тьфу ты, заповедник. Словом, глухая тайга, до ближайшего жилья сотни километров, очень красиво и очень много тяжелого физического труда. У Игоря двое маленьких детей, годовасики, близнецы, Чук и Гек. То есть у них есть нормальные имена, но все так зовут. Это из какого писателя?

– Из Гайдара, – автоматически ответила Анна Аркадьевна.

– Сегодня у них типа отвальная. Лёнька очень просил, чтобы ты пришла. Я тоже прошу, естественно.

– У жены Игоря есть няня? Бабушки, дедушки? Кто-то будет ей помогать?

– Какая няня? Они квартиру снимают, денег тык-в-притык. Игорь айтишник, он с первого курса работает, прилично зарабатывал, но на Мишку много уходило. Про бабушек ни разу не слышала. Мам! Мы решили им термобелье подарить. Поучаствуешь финансово?

– Конечно. Любаня! Женщина. Жена Игоря. Одна. С двумя маленькими детьми. Как угодно сильно любимыми. В стесненных материальных обстоятельствах. Это верный путь к неврозу или тяжелой депрессии.

– Мы их не бросим.

– О, вы! Такие занятые. Ладно, разберемся. Какой ужас! Миша наркоман! Что я хотела спросить? Да! Почему вы считаете, что мое присутствие необходимо?

– Миша и Игорь всегда к тебе… тебя… уважали. По-особому относились. Нам завидовали.

– Разве?

– Ага, говорили, что нам повезло с родителями.

– Это ничего не объясняет. Хорошо. Сколько стоит термобелье? Если я куплю детям зимнюю одежду и обувь? Самая расходная часть бюджета. С другой стороны, молодые мамы передают друг другу вещи, из которых дети выросли. Будет ли уместно предложить деньги… как зовут жену Игоря?

– Как тебя. Аня. Встречаемся в семь вечера на «Юго-Западной» в центре зала.

«Надо позвонить Зайцеву и отменить встречу», – напомнила себе Анна Аркадьевна, когда дочь ушла. И стала наводить порядок на кухне. Не только помыла посуду, но и зачем-то выгрузила шкафы, в которых хранились кастрюли, – протерла полки. Такой же уборке повергся ящик со столовыми приборами, буфет с парадными сервизами, стеллаж с книгами по кулинарии. Миша – наркоман! Это так взволновало Анну Аркадьевну, что унять себя можно было только тупым домашним трудом.

Старший сын Казанцевых Миша был на пять лет старше Лёни, младший Игорь – старше на год. Мальчики часто общались, потому что их мамы взахлеб, а папы вынужденно дружили. Когда Павловы перебрались в Москву, а потом Казанцевы – в Подмосковье, они еще некоторое время дружили семьями, выезжали на пикники, на сбор грибов. Затем Илья Ильич решительно воспротивился совместному времяпрепровождению. Анна Аркадьевна с боями выбила право просиживать с Валей на кухне и удостоилась звания «лаборантка по анализу кала». В кухонных беседах речь о сыновьях Вали если и заходила, то бегло, у них все нормально. Не хватало ночи обсудить Валины любовные страдания. Встретившись в Кисловодске, разговаривали, как две бездетные дамы. Если бы Анна Аркадьевна спросила Валю о ее взрослых детях, то это выглядело бы как завистливая попытка одной скучной стареющей женщины спустить на землю другую, отсрочившую старение. Да и что бы Валя сказала? У них все нормально. Призналась бы, что у Миши огромная проблема? Вряд ли. Анна Аркадьевна всполошилась бы, и прощай Валин образ молодой, влюбленной и любимой.

Анна Аркадьевна не видела Мишу и Игоря лет десять. Или больше? Они выросли, окончили институты, Игорь женился. Но в памяти Анны Аркадьевны остались девятилетним и тринадцатилетним мальчиками, неистово обожавшими свою маму. Их любовь к Вале не выражалась словами, но сквозила в каждом взгляде, в чрезмерной радости в ответ на ее внимание, в потребности мчаться и что-то делать для нее. Эта любовь сильно отдавала тоской сироток из детдома. Впрочем, до подросткового возраста дети любят всякую маму: пропойцу, гулящую, ту, что не кормит, бьет, заставляет воровать или побираться. Моя мама – это как солнце, вне критики. Уникальное и единственное, оно светит для меня, согревает, без него темно и страшно. Потом критика появляется, правильнее даже сказать – вырастает, как вырастает сам ребенок, его тело и, главное, мозг. Шестнадцатилетний выпускник детдома, отыскавший бросившую его мать, увидит не сказочную фею своих фантазий, а эгоистичную подлую бабу.

Случилось ли подобное вырастание у Игоря и Миши, Анна Аркадьевна не знала. Но была абсолютно уверена в способности Вали держать на поводке тех, кто ей требовался. Фиаско, вроде того, что с Ильей Ильичем, случались редко. Валя любила чистоту, и ее в доме всегда был порядок, который поддерживали муж и сыновья. Они вытирали пыль, подметали и мыли полы, зимой выносили ковры на улицу и чистили снегом. Мытье посуды – это уж вообще не царское, не Валино дело. Готовили еду, Валя – изредка, особенное блюдо, как поощрение, как награда.

Уже в Москве, разговаривая со спиной Анны Аркадьевны, мывшей посуду после ужина, Валя спросила:

– Чего ты горбатишься? Лёня или Любаня разве не могут тарелки и кастрюли вымыть?

– Пусть лишнюю книжку прочитают.

– А ты не любишь читать? Обожаешь в помоях полоскаться?

Отца, Андрея Казанцева, мальчики тоже любили, но умеренно, с оговорками. Статный красавец, он был все-таки отсветом мамы, терялся в ее блеске. Андрей Казанцев вырос на улице и считал, что настоящих мужиков воспитает только улица. Плюс приобщение к мужским занятиям и утехам: рыбалка, футбол, починка радиоприемника, ремонт сарая. Андрей Казанцев при первом знакомстве очаровывал: душа компании, песни под гитару, анекдоты, каламбуры, тосты, комплименты женщинам. Потом выяснялось, что репертуар неизменен. Те же песни, анекдоты, тосты, комплименты. Илья Ильич говорил про него хороший мужик, но травоядный. Имел в виду, что не вегетарианец, конечно, а скучный, все жует и жует одно и то же сено.

Когда Анна Аркадьевна узнала, что Андрей в приступах ревности бьет жену, ужаснулась, в паническом затмении бросилась к мужу. Заикаясь, донесла до него страшную правду. В ответ Илья Ильич брезгливо пожал плечами и сказал, что вмешиваться в семейные дела – последнее дело.

– Как ты можешь так говорить! – поразилась его черствости Анна Аркадьевна. – Он! Ее! Бьет!

– Ну и что? – услышала она в ответ. – У нас была соседка тетя Муся. Муж, когда напивался, ее колотил. Тетя Муся пряталась в нашей квартире под моей кроватью. Всю ночь, бывало, не вылезала. Я сплю, она подо мной задыхается от рыданий. Дядя Вова погиб в шахте. На похоронах тетя Муся так вцепилась в гроб, что его опрокинула, вцепилась в покойника, еле оттащили. Она очень любила мужа.

– Илья! Ты сам себя слышишь? Что ты несешь?

– А что ты от меня хочешь услышать?

– Не про тетю Мусю! Вы, друзья и однополчане, можете поговорить с Андреем. В конце концов, есть суд офицерской чести.

– Не хватает одной маленькой детали. Валя должна обратиться за помощью.

– Удобная позиция. Подлая! Если человек тонет и не может крикнуть: «Помогите!» – то его и спасать не обязательно?

Илья Ильич закипал, но и Анна Аркадьевна не желала примириться с его черствостью.

– Валя абсолютно не похожа на несчастную женщину, – медленно, с паузами говорил Илья Ильич. Он всегда так говорил, когда злился. – Я еще раз тебе повторяю! Нельзя вмешиваться в чужие семейные дела! Если бы кто-то посмел с советами и рекомендациями лезть в мою семью, он бы долго бежал полем и лесом.

– Надо ли это понимать так, что меня ждут ночевки под соседскими кроватями?

– Дура!

Муж вышел, ударив с размаху по кухонной табуретке, она подломилась и завались на бок.

Дур и производных: дурашка, дурачина, дурында, дурачелла – у Ильи Ильича было множество. На какое-нибудь кокетливо-притворно-обиженное замечание Анны Аркадьевны, вроде того, что он слишком часто делает перевязки фурункула в медчасти у сестрички Светы, известной своей легкодоступностью, Илья Ильич мог с польщенной гримасой протянуть: Ду-у-ура!

Та дура, что прозвучала перед поломкой кухонной мебели, имела чисто словарное значение: глупая вздорная женщина.

Кажется, тогда они впервые поссорились из-за Вали. Потом этот повод обрел регулярность.

Анна Аркадьевна так и не позвонила Егору Петровичу, откладывала: по пути на работу, на работе, в магазине, в метро… Она не терпела необязательности. Малое трехминутное усилие – позвонить, избавить человека от напрасных ожиданий и волнений. Ты не рассыплешься, а он не будет сжигать нервные клетки. Не позвонила. Без оправданий, просто забыла.

Она приехала в большой детский магазин в центре и на два часа потерялась в детском королевстве. Она помнила здесь, на этом месте, старый «Детский мир». Как она утюжила прилавки в поиске форменных брюк для Лёни. В их школе паркетные полы натирали мастикой. Два проезда во время перемены на коленях по полу – и брюки восстановлению не подлежат. Искала кружевной воротник для Любани, чтоб как у Тани Златопольской, они из-за границы приехали. Чешки на физкультуру, готовальню для средних классов, набор пластилина из тринадцати цветов. В отделе готового платья можно было купить что-то и для себя: блузку, летнее платье, шерстяную юбку со встречными складками. Школьницы старших классов дорастали до сорок шестого размера, а некоторые женщины сохранялись в сорок шестом.

Нынешний магазин представлял собой великолепный громадный детский развлекательный центр с вкраплениями бутиков, цены в которых Анне Аркадьевне показались астрономическими. Наконец выбрав игрушки и одежду, стоя в кассу, она поймала себя на том, что с удовольствием предвкушает, что подарки будут упакованы в фирменные пакеты – свидетельство ее щедрости. Законы общества потребления отупляют здравый смысл и раздувают тщеславие. Бездумная, не по средствам, жизнь рано или поздно приводит к краху. Ее случай, конечно, не патологический, не как у тех, кто связался с кабальной ипотекой и вынужден за бесценок выставить на продажу новую квартиру. Но в этом месяце они соберут на взнос по кредиту в банк с трудом.

– Тетя Аня! – обнял ее Игорь. – Мишка, скорее сюда! Смотри, кто приехал!

– Тетя Аня! – выскочил в прихожую старший брат.

У Анны Аркадьевны перехватило горло. Голос звучал сдавленно:

– Как выросли! Совсем большие. Практически – мужчины. Можно не говорить, что я совсем не изменилась. И забрать у меня пакеты.

Едва справилась со спазмами в горле, как новая атака на ее психику. Лёня и Ивана держали на руках малышей. Без страха, напряжения или боязни, явно чувствуя исходящее от детей тепло, наслаждаясь им. Анне Аркадьевне почудилось, что это их дети, ее внуки, и она была на грани неуместных умилительных слез.

– Чук, – слегка подбросил малыша Лёня.

– Гек, – повторила его движение Ивана. – Или наоборот.

– Аня, моя жена, – представил Игорь невысокую неяркую блондинку.

Анна Аркадьевна всегда с интересом присматривалась к худеньким, блеклым, бесцветным девушкам. Потому что однажды поделилась с мужем характеристикой новой библиотекарши, жены недавно прибывшего старшего лейтенанта, относившейся к данному типу.

– Личные качества тут ни при чем. Она просто моль.

– Не скажи, – возразил Илья Ильич. – Такие девушки… как роса на паутине. Что такое паутина? Незаметная сетка с круговыми перехватами. А после дождя? Капельки висят, дрожат, играют цветом-светом, как бриллианты.

Анна Аркадьевна оторопела. Во-первых, ее муж никогда прежде не выказывал комплиментарного образного мышления в оценках посторонних женщин. Во-вторых, сама она относилась к совершенно противоположному типу. Пусть не красавица, пусть муха, но не моль!

Библиотекаршу звали нежно и коротко – Ия. Когда она осваивалась в компании, не смущалась, шутила или высказывала свое мнение – неожиданное и оригинальное – о фильме, который накануне все смотрели в клубе, то драгоценные камушки играли будь здоров. Анна Аркадьевна обязательно бы с ней подружилась, но Ия большей частью лежала в больнице – не получалось выносить ребенка.

– Мальчики совершенно разные, – авторитетно, с трудом сохраняя ровность голоса, сказала Анна Аркадьевна.

Близнецы были похожи как две пуговицы от одного костюма. Но Анна Аркадьевна знала, что родители видят десятки крохотных отличий и для них дети нисколько не похожи.

– Вот и я им всем говорю! – воскликнула Аня. Бриллиантики сверкнули. – Как можно путать Сеню и Веню?

Значит, Семен и Вениамин. Сеня и Веня – это недалеко ушло от Чука и Гека.

– Семен Игоревич и Вениамин Игоревич, – она взяла малышей за ручки и легонько потрясла, – приятно познакомиться! А я баба Аня. Кто первый скажет «ба»?

То ли Веня, то ли Сеня выдал звук: ба-а-а. Второй, то ли Чук, то ли Гек, тут же его повторил с небольшой вариацией: бе-е-е.

– Замечательно, – покивала Анна Аркадьевна. – Родители, я вас поздравляю! Две самостоятельные личности с явными признаками опережающего развития.

– А то! – воскликнул Игорь и обнял жену за плечи.

– Я тебе говорила! – задрав голову, сказала ему Аня, и снова блеснули бриллиантики.

Продолжая обниматься, они посмотрели на Анну Аркадьевну, давая понять, что понимают ее игру и признательны за эту игру.

Вот так бы им обниматься и улыбаться. Растить детей. Падать от усталости и получать неповторимые удовольствия и радость. Вместе. Сегодня ночью Игорь улетит к черту на кулички. Аня останется без самой важной, главной поддержки.

Анне Аркадьевне казалось, что она контролирует лицо, ответно дружелюбно улыбается. Только казалось.

– Тетя Аня, у нас все будет нормально, – заверил Игорь.

– Да, нормально, – повторила Аня.

Лицо ее дрогнуло, бриллиантики осыпались. Прозрачная слабенькая паутинка.

Квартира, которую снимали ребята, была трехкомнатной, точно в такой жила Анна Аркадьевна, массовая серия начала-середины восьмидесятых прошлого века. Прихожая, холл, большая, двенадцать квадратных метров, кухня, все комнаты раздельные. Одна (спальня Ильи Ильича и Анны Аркадьевны) была закрыта – с хозяйскими вещами. Вторая (ныне комната Любани) – детская с двумя кроватками, множеством игрушек и шкафами для одежды. В гостиной стол придвинули к стене, на нем закуски и напитки. Посуда одноразовая. Анне Аркадьевне вручили пластиковый стакан белого вина со льдом, как пожелала. Кроме Казанцевых, Иваны и детей Анны Аркадьевны, были еще молодые люди, приходившие, уходившие – все жизнерадостные, точно провожали Игоря и Мишу в увлекательный поход. В холле громоздились сумки багажа, в которые постоянно что-то впихивали. Анна Аркадьевна была тут единственной пожилой особой. Ее не игнорировали, но и не выказывали нарочитого почтения.

Анна Аркадьевна увидела еще один блеск Анечкиных бриллиантиков.

– Это как эффект Доплера, – возразила кому-то Ивана, – все слышали, но никто не знает, что это такое.

– Игорь знает, – сказала Аня с мягкой гордостью.

Анна Аркадьевна решила, что ее дело старушечье, нечего тут торчать и прикидываться, что понимает, о чем говорят. Она пошла в детскую и спрятала все игрушки. Забрала близнецов у девушки, которая с уси-пуси бродила за ними по квартире. Чук и Гек, они же Сеня и Веня, только научились ходить, и это занятие, а так же лезть во все шкафы, открывать дверцы – было их любимым.

Анна Аркадьевна привела близнецов в детскую и затеяла поиск игрушек. Сами по себе игрушки, как она и предполагала, не могли удержать их внимание более трех минут. А вот лезть под кровать, под подушки, сдергивать покрывало – иное, ненаскучивающее дело. За полчаса или сорок минут Анна Аркадьевна устала отчаянно. Она не ползала на коленях много лет, спина и суставы болезненно протестовали. Анна Аркадьевна выказала полное бессилие, когда близнецы обкакались. Сначала один замер, напрягся, нахмурился и выдал звучную трель. Второй глядел на него внимательно и завистливо. Тоже напрягся и прозвучала еще одна трель. Запахло, хоть и не отчаянно, но недвусмысленно.

– Братцы, – сказала сидящая на полу Анна Аркадьевна, – у вас же памперсы. Если вы думаете, что я умею их менять, то вы мне льстите. Когда мои дети были в вашем возрасте, мы, советские люди, уже летали в космос, но памперсов не имели. Надо звать помощь.

Чтобы встать с пола, ей пришлось встать на четвереньки, отжаться от кровати с кряхтением.

Открыла дверь и позвала:

– Аня? Любаня?

Откликнулась дочь. Постелила на кровати одноразовую пеленку, ловко сняла штанишки то ли с Чука, то ли с Гека, расстегнула застежки-липучки на памперсе, скрутила его содержимое… Мама, делай, как я, видишь, второй реветь собирается, ревнует… Достала из упаковки влажную салфетку, задрала ножки ребенку, вытерла попку, шлепнула по ручке, норовившей поиграть с мошонкой и писюшкой, надела чистый памперс. Анна Аркадьевна те же действия совершала с огрехами и замедленно.

– Где ты этому научилась? – спросила она Любаню.

– В детском хосписе, – ответила дочь.

– Ты хочешь сказать, что и такие… крохи… умирают?

– Да, увы.

Это было чудовищно. Ее дочь, закрывающая глаза умершим детям! Анна Аркадьевна, по сути, никогда не вдумывалось в то, чем занимается ее дочь-волонтерка, какую нагрузку испытывает ее психика. Подобную нагрузку не выдержать! Любаня – вечная щебетунья. Маскировка! Кончится тем, что она уйдет в монастырь, не выдержав людского горя.

– Если ты уйдешь в монастырь, – строго сказала Анна Аркадьевна, – то не надейся, что я это легко проглочу. Я тоже постригусь в монахини. И поверь, скоро стану игуменьей, руководительницей монастыря. Ты уж у меня не забалуешь!

– Мам, ты о чем? – вытаращилась Любаня. – Я и некрещеная.

– Собираешься креститься?

– Нет. Папа – воинствующий атеист. Я люблю папу и не хочу его расстраивать.

– Ты от меня многое скрываешь! Не возражай! Это нормально. Не знаю, что конкретно, но скрываешь. Лови то ли Сеню, то ли Веню, сейчас он бухнется на пол! Займи их.

– Как?

– Элементарно, Ватсон! Натолкай каждому в штанишки кубики, спусти на пол, покажи, где добыча. Пять минут они провозятся, вытаскивая друг у друга кубики. Любаня, дай мне слово!

– Даю!

– С ходу «даю». Даже не спросила, о чем речь. Ты меня усыпила, а папу вообще погрузила в кому. Ты орешек много тверже Лёни!

– Мама, ты сейчас заплачешь. Мамочка, – обняла ее Любаня, – я тебе клянусь-клянусь-клянусь, даю слово-слово-слово, что, если меня припрет, я обязательно к тебе прибегу. Но, пока не приперло, я ведь должна сама в своих делах разбираться? Как ты.

Заплакали близнецы.

– Что это с ними? – вытерев щеки, спросила Анна Аркадьевна.

– Все нормально, – оглянулась Любаня, – колотят друг друга по бо́шкам кубиками.

Анна Аркадьевна наклонилась к детям, в спине стрельнула молния, боль угасала медленно, но ведь угасала.

– Сеня и Веня, давайте ручки, пойдем раздвигать границы мира.

– Мама, ты не устала? Спина не болит? – спросила дочь.

– Когда мне станет очень-очень-очень плохо или больно, я обязательно тебе скажу.

На кухне Ивана мыла фрукты, Аня вскрывала упаковки с нарезкой колбасы и рыбы. Еще одна девушка открывала контейнеры с магазинными салатами.

– Позволите нам немного похулиганить? – спросила Анна Аркадьевна. – Мы себя хорошо вели. Сеня, Веня, а где у мамы кастрюли?

Малыши бодро потопали к шкафчику, открыли дверцы и стали доставать кастрюли, ковшики, сковородки.

– Анна Аркадьевна, откуда вы знаете, что их любимое занятие греметь кухонной посудой?

– Мальчики сами мне сказали. Я когда-то читала, что нельзя перегружать детей яркостью – ядовито-цветными игрушками, постельным бельем, ковриками. Плюс сейчас еще все игрушки поют, пищат и мелькают огоньками. Дети устают и тянутся к простому и бесцветному, вроде электрических розеток. Было какое-то умное объяснение, но я его забыла, хотя и так понятно. Ты играла с кастрюлями, – повернулась она к дочери, – в качестве поощрения за хорошее поведение. Папа приходил с работы, и если ты встречала его с ковшиком на голове, он говорил моя девочка сегодня была умницей. Аня, – без перехода спросила она, – кто тебе помогает с детьми? Мама?

– Мама живет в Челябинской области, работает и ухаживает за бабушкой, которая не встает с постели. Еще с ними в маленькой двухкомнатной квартире брат с женой и двумя детьми.

– Родители Игоря участвуют в воспитании внуков?

Аня отвела глаза. В дверь позвонили.

– Пиццу привезли, наверное, – Аня вышла из кухни.

«Казанцевы, вы негодяи!» – подумала Анна Аркадьевна.

Сдав Любане детей, которым уже надоели кастрюли и хотелось исследовать ящик с крупами и мукой, Анна Аркадьевна пошла в комнату, отозвала в сторонку Игоря и Мишу.

Задала тот же вопрос:

– Каким будет участие ваших родителей, когда вы уедете?

– Никаким! – ухмыльнулся Миша.

– Вы же знаете нашу маму, – мягко сказал Игорь.

– И папу, – снова скривился Миша.

Он был на полголовы выше брата, с длинными волосами, перехваченными на затылке резинкой. Бородка-эспаньолка и улыбка человека, который очень себе нравится. Игорь стрижен коротко, очень моложав и субтилен, как подросток. Наверное, когда гуляет с коляской, прохожие думают, что он катает братиков.

Как Анна Аркадьевна ни приглядывалась к Мише, никаких следов порока не заметила. Обычный самодовольный парень. Нелепо ждать, что он станет ронять слезы благодарности брату. Но хоть проблеск сознания, на какие жертвы идет Игорь? Мамочкины гены. Как разнятся мальчики! Один принимает заботу и хлопоты вокруг своего величества как должное – если им так хочется. Второй взваливает на себя ответственность – я могу, значит, обязан. Один, Миша, – лев с сердцем кролика, второй, Игорь, – зайка с сердцем льва.

– Дайте мне, пожалуйста, телефоны ваших родителей, – попросила Анна Аркадьевна.

– Тетя Аня, не стоит! – помотал головой Игорь.

– Ты о чем? Я хочу поделиться со старыми друзьями свирепой завистью и восхищением. У них замечательные внуки.

Заодно посмотреть в их бесстыжие глаза и назвать вещи своими именами.

После ужина смотрели короткий красивый фильм о заповеднике, в который едут работать братья Казанцевы. Игорь рассказывал о директоре заповедника, фанатичном подвижнике с бешеной энергией, потрясающем эрудите и вдобавок еще писателе-краеведе. Игорь настолько им восторгался, что у Анны Аркадьевны закралась мысль, не было ли продиктовано его решение в том числе усталостью, желанием удрать из Москвы от детей, от жены, от работы, от вечной гонки и нескончаемых проблем. Потом она присмотрелась к взглядам, которыми обменивались Игорь и Аня. Нет, она не ошиблась в Игоре. Он не дезертирует, просто наивно думает, что подобными речами может утешить Аню или извиниться перед ней.

Гости расселись по комнате: на стульях, подоконнике, многие на полу. Анне Аркадьевне, свадебному генералу или просто пожилой женщине, выделили кресло, на спинке которого примостилась Любаня. У ног Анны Аркадьевны, на полу, расположились Ивана и Лёня. Анна Аркадьевна взлохматила сыну волосы, а затем, в каком-то странном порыве наклонилась и поцеловала Ивану в макушку. Нумамкнул Лёня, а Ивана подняла голову, посмотрела на Анну Аркадьевну и благодарно улыбнулась.

Анна Аркадьевна могла бы так, в окружении детей, сидеть вечно – окаменев, превратившись в скульптурную группу. Кто-то рассказал компьютерный анекдот, и молодежь покатилась со смеха. Анна Аркадьевна каламбура не уловила, и на нее поглядывали с вежливым сожалением. Как на деревенщину, который про светофоры не слышал.

– Да, – пожала плечами Анна Аркадьевна, – сей юмор мне недоступен. Зато я почувствовала себя милицейским начальником, утешающим подчиненных: «Про нас, якобы тупых милиционеров, ходит много анекдотов. Товарищи, не переживайте! Все эти анекдоты не смешные».

Ребята рассмеялись, как ей показалось, с излишним рвением.

– Тетя Аня, помните, как мы ездили за грибами и «буханка» сломалась, мы провели ночь в лесу? – спросил Игорь.

– Я помню! – воскликнул Миша.

– Было, – подтвердил Лёня.

– Я тоже вроде имелась? – спросила Любаня.

– Тебе, доченька, было пять лет.

«Уазик» военный, повышенной проходимости, похожий на современную маршрутку, за форму прозванный в народе «буханкой». За рулем был Андрей Казанцев. Кроме его семьи и Павловых взяли с собой еще приятеля Миши и друга Игоря с сестренкой, ровесницей Любани. Всего семеро детей. Отъехали в Калужскую область. Грибов было море. У белых срезали только шляпки, подберезовики не брали. Андрей и Валя, имевшие под брюками спортивные треники, их сняли, набили грибами, повесили на шею как коромысло. Анна Аркадьевна набрала меньше всех, потому что боялась, что дети разбредутся, заблудятся, почти сорвала голос, перекрикиваясь. Лес не отпускал, азарт зашкаливал. К «буханке» вернулись, когда смеркалось, уже не до костра, горячей пищи, наскоро перекусили. И тут оказалось, что «уазик» не заводится. Илья и Андрей в сумерках, потом при свете фонарика больше часа возились в моторе. Безрезультатно. Приняли решение Андрею и Вале Казанцевым идти за помощью (тридцать с лишним километров), Павловы остаются с детьми, разбивают лагерь.

– Дядя Илья нас выстроил в шеренгу, – рассказывал Миша, – и объявил дислокацию, она же расположение войск. Собирать хворост, сушняк, любые горючие материалы. Два отряда. Первым командую я, вторым Петька Завьялов. У командиров фонарики. Лёнька, ты тогда злился, что папа тебя командиром не назначил. С тетей Аней осталась мелкие, расчищать место для костра, готовить продукты для ужина. Дети были испуганы, устали, в сапогах у них хлюпала вода. Маленькие: Любаня и Ксюша – ныли. И все дети были кандидатами на простуду, если не на пневмонию, потому что холодало, а помощь придет под утро в лучшем случае…

– Дядя Илья рубил топором сосновые ветки, – перебил брата Игорь. – Гору навалил. Я думал, мы шалаш будем строить…

– И нас еще контролировал, – перебил в свою очередь Миша. – Первый отряд, командир Михаил Казанцев, отстает от второго отряда, командир Петр Завьялов. Да если бы у меня не сел фонарик!

Братья Казанцевы продолжили перебивать друг друга, вклинивался Лёня.

– Мама, ты заставила всех снять сапоги и развесила носки на веревочке.

– А сапоги на кольях у костра сушились.

– И чтоб все сидели ступнями к костру.

– Нет, переворачиваться можно было, если спина замерзла.

– На пузе, но ногами все равно к костру!

– Какой был кулеш! Пшенка с тушенкой. Лучше не едал.

– Хлеб на прутиках поджаривали.

Маленьких заснувших девочек укутали: Любаню в какое-то тряпье, обнаруженное в «буханке», Ксюшу – в бушлат Ильи.

Анна Аркадьевна помнила свою тогдашнюю мысль: он отдал надежное тепло чужому ребенку.

– Потом кто-то пропищал, что боится темноты. И вы, тетя Аня, сказали, что это нормально, все боятся, это у нас от пещерных предков.

– Но от пещерных страхов надо избавляться.

– И мы играли.

– Точно! Уходишь от костра в лес, поворачиваешься спиной и считаешь. Те, кто у костра, тоже считают. Когда прибегаешь, сравниваются секунды.

– Ни у кого не совпало, в темноте все быстро считали.

– Ты, Мишка, как придурок, углубился в лес и стал вопить, – вспомнил Лёня.

– Я же хотел быть самым-самым. Далеко ушел. Там был валун огромный. Я за него зашел, метался, потому что свет костра исчез.

– Ты верещал, как недорезанный осел. Папа встал и скомандовал: Все остаются на местах. За старшего Игорь Казанцев. Заместитель Лёня Павлов. Поддерживать огонь. Никого не выпускать за границу света! Анна Павлова, за мной!

– Когда мои родители тебя привели, ты, Мишка, имел наглость заявить, что победил, потому что дольше всех был в темном лесу.

– И вы, тетя Аня, присудили ему первое место! Мол, в условиях не было оговорено, что находиться в лесу надо беззвучно.

Миша от страха описался. Анна Аркадьевна прикидывала, как бы незаметно снять с него брюки, трусы и просушить. Если конфуз обнаружится, мальчишки его заклюют. Первое место станет пусть слабым, но утешением. Никто не заметил, как она переодевала мальчика.

– Потом, тетя Аня, вы нам рассказывали про гениев. Есть, были тысячи, сотни тысяч, миллионы людей хороших, умных, честных, достойных. И вдруг среди них один – бац! – как комета.

– Про голландского мельника, который изобрел пильную раму. Раньше как пилили бревно на доски? Бревно поднимали на высокие козлы. Один пильщик внизу, второй наверху, двуручная пила, вжик-вжик, туда-сюда, вверх-вниз – адская работа для очень сильных мужиков. Мельник сделал раму из нескольких пил, которая подводилась к торцу бревна и двигалась за счет тяги ветряной мельницы. Производительность повысилась в тридцать раз, Голландия стала строить и продавать корабли, превратилась во владычицу морей, сказочно разбогатела.

– А еще был чувак, придумавший парус.

– И другой, который через сто лет сообразил, что если менять положение паруса, от направления ветра можно не зависеть.

– Кто-то придумал, как добывать огонь.

– Гвозди.

– Компас.

Пенициллин, бумага, полупроводники, печатный станок, порох, оптические линзы – микроскоп и телескоп, электричество, двигатель внутреннего сгорания…

Ребята стали без очереди называть великие изобретения и открытия. Почти как тогда у костра, когда Анна Аркадьевна предложила детям вспомнить гениальные открытия. Только нынешние дети называли еще что-то связанное с кибернетикой и мудреной физикой, в чем Анна Аркадьевна не разбиралась.

– Дядя Илья, – остановил своеобразную игру Миша, – сказал тогда, что самым крутым был тот, кто придумал колесо.

– И ему нет памятника, – неожиданно заметила Ивана.

– Как ты себе представляешь такой памятник? – хмыкнул Лёня.

Без недоброй иронии. Напротив, в его усмешке было какое-то поощрение и хвастовство. Вот она сейчас скажет, и вы все упадете.

– Скульптурная композиция, – говорила Ивана, – узколобый неандерталец, сильно смахивающий на приматов, звериная шкура через плечо, а перед ним неуклюжее колесо. Памятник всем гениям древности.

Прибывшие утром спасатели: Казанцевы и перепуганные родители взятых в поход детей – увидели живописную картину. Под елочным завалом (костер сгребли, на теплую землю набросали веток, ими же укрылись) спят Павловы, между которыми детвора. В стороне почти потухнувший костер и мирно дрыхнувший часовой.

Анна Аркадьевна говорила мужу, мол, детей устроим, а сами подежурим. Но Илья Ильич, при пристальном внимании пацанов, заявил, что военное положение не отменяется, не исключено нападение медведей и волков, поэтому организуется караул. Он вручил Лёне наконец первому среди равных, свои командирские часы. Вахта один час, потом будишь Игоря, он Сергея… Повторить порядок несения службы!

Мальчишки потом еще долго что-то мастерили, бредили гениальным изобретением. Не мелочились. Конечно, обидно, что все открыли до них. Остался только вечный двигатель. Законам физики противоречит? Ерунда! Тетя Аня сказала, что гений отметает устоявшиеся понятия и находит прорывные пути.

Анне Аркадьевне вызвали такси. Любаня отправилась вместе с ней, до ближайшей станции метро.

– Так сказать, на дежурство? – спросила Анна Аркадьевна, когда сели в машину.

– Так сказать. Мамочка, ты у меня понятливая до родительской неприставучемости. Как тебе братья Казанцевы?

– Игорь! – произнесла Анна Аркадьевна с чувством. – Ты прошляпила уникального парня!

– Сердцу не прикажешь. Вот тут, у перехода, остановите, – попросила Любаня таксиста, чмокнула маму, выскочила из машины.

Готовый ответ Анны Аркадьевны глупому сердцу приказы настоятельно необходимы остался непроизнесенным.

11

Вечерами по телефону Анна Аркадьевна подолгу разговаривала с мужем. Благо – бесплатно, через Интернет. Просто слышать голос было почему-то интимнее и теплее, чем общаться в видеоварианте. Вернувшись от мальчиков Казанцевых, позвонив Илье Ильичу, она нажала на кнопку видеосвязи. Ей нужно было видеть его лицо. Обрисовала ситуацию с Игорем и наркоманом Мишей, рассказала, как вспоминали поездку за грибами, свои впечатления от молодежной компании.

– Илья! Ты меня, наверное, осудишь, но я должна встретиться и поговорить с Андреем и Валей. В семейные дела вмешиваться нельзя, да? Но я не смогу спать спокойно, если…

– Если ты не встретишься с ними, то я забеспокоюсь. Подумаю, что наш с тобой общий возрастной климакс и маразм ты взвалила на свои хрупкие плечи.

– Илья-я-я! – благодарно рассмеялась Анна Аркадьевна. – Какой ты у меня чудесный и непредсказуемый! Каждый раз, когда я думаю, готовлюсь, вот сейчас он скажет что-нибудь гадкое, ты говоришь ровно то, что я желала бы и не надеялась услышать. Но! Не расслабляйся! Когда я ожидаю твоей поддержки, чаще всего в отношении Лёни, ты выступаешь как… как… У них, у детей, есть такие компьютерные игры, кажется, «Стратегии» называются, там строишь свое государство и если нарожаешь много сыновей, то они со временем создадут собственные княжества и станут претендовать на главенство. Поэтому сыновей надо давить в колыбели или заточать жену в монастырь.

– Хорошие игры! Увлекательные, гуманистические! Главное – на свежем воздухе. Если бы ты знала, какую капусту я выращу в этом году!

– Плагиат. Это о римском отставном императоре, забыла, как зовут, про него в фильме «Москва слезам не верит» Гоша вспоминает. Илья! По какому праву я могу вмешиваться в чужие семейные дела?

– По праву общего прошлого. Те, с кем мы сидели рядом на горшках в детском саду, одноклассники, однополчане, троюродные племянники дворничихи бабы Люси, седьмая вода на киселе каких-то маминых сослуживиц, – они имеют на нас право, хотя мы на разных полюсах и трудно представить, что стали бы с ними дружить, если бы встретились сегодня. Это право нигде не записано, ни в кодексе, ни в Библии, но порядочные люди его чтут.

– Люда и депутат, – вспомнила Анна Аркадьевна.

– Мы не депутаты, – помотал головой Илья Ильич. – Хотя среди них, сама знаешь, есть и приличные люди.

Дочь или племянница, или просто родственница знакомой мамы Ильи Ильича, не вспомнить. Люда, возраст под шестьдесят. Приехала в Москву, остановилась у них. Мужу Люды требовалась высокотехнологичная микрохирургическая операция. Удалить витиеватую, точно спрут, опухоль, захватившую слизистые, хрящи и кости черепа. Вроде бы пока опухоль доброкачественная. Операцию за деньги делать Людиной семье было немыслимо. Подобные в Москве делали бесплатно, по квотам. В их регионе квоты на текущий год исчерпали, надо ждать следующего года, но врачи не знали, как быстро опухоль будет распространяться и не превратится ли в злокачественную. Надо было получить разрешение использовать квоту следующего года на три месяца раньше. У Люды была надежда – друг юности Саша. Она ему, в прошлом комсомольскому вожаку, потом предпринимателю, кооперативщику, в трудный период развода с первой женой помогла – предоставила квартиру для выковывания новой семьи. Ушла на полгода с мамой к бабушке в дом без удобств на околице, а Саша решал свои личные проблемы в Людиной квартире. Без оплаты, конечно. Говорил, что обязан ей по гроб жизни. Саша давно перебрался в Москву, разбогател, стал депутатом. Люда никогда к нему не обращалась, но тут пришлось. Телефонов у нее не было, домашнего адреса не знала, подкараулила, опять по Некрасову, у парадного подъезда.

– Саша, здравствуй! – Они всегда были по-комсомольски на «ты». – Люда Игнатенко, узнаешь? Саша, мне нужна твоя помощь!

Он не сразу, но узнал Люду. Поморгал растерянно и быстро взял себя в руки, вернув лицу выражение занятости серьезными государственными проблемами.

– Запишитесь у моего секретаря, телефон есть в депутатской приемной.

И быстро пошел к машине. Деловой, озабоченный, в длиннополом плаще и лакированных, зеркально-блестящих ботинках на высоких каблуках. Саша был коротконог.

На Люду, когда вернулась, было больно смотреть. Страх за мужа и разочарование, обидное, как пощечина.

– Ерунда, – сказал Илья Ильич, – подумаешь, первый выстрел мимо цели. Биатлон уважаете? Всего-то один лишний круг пробежать. Завтра Анна Аркадьевна отправится с вами в Минздрав. Уверяю вас, она дойдет до министра и вывернет ему скальп наизнанку. Вы не знаете моей супруги! Когда она действует в интересах посторонних людей, то чиновникам лучше напялить на голову шапочку для бассейна, а поверх – ушанку из волчьего меха. И в то же время Анна Аркадьевна, когда дело касается ее собственной особы, проявляет редкое слюнтяйство и попустительство. У нас в соседнем подъезде живет бабулька – божий одуванчик. Вся такая благообразная, в платочке, крестится через слово: Дай Бог вам здоровья! Храни вас Господи! Свечку за вас в храме поставлю! Эта бабулька таскала Анне Аркадьевне яйца, по десятку в неделю, якобы домашние, из деревни. На самом деле – магазинные. Анна Аркадьевна прекрасно знала, что яйца фальшивые, но платила втридорога. Мне это надоело, и я натравил на богомолицу другую нашу соседку, Ольгу, женщину, не переносящую обмана и поругания принципов справедливости. Весь подъезд слышал, как Ольга чихвостила бабульку: Ты уж и штампы на яйцах отмываешь кое-как! Не смей Бога вспоминать, тебя за кладбищем похоронят, как бандитку! Анна Аркадьевна пряталась за дверью нашей квартиры и боялась нос показать.

Людмила улыбнулась, покивала, как бы поблагодарив за утешение, за стремление развеселить. Но в благополучный исход она не верила, всю ночь проплакала. Утром Анна Аркадьевна убирала ее постель, подушка была мокрой.

Скальп министра остался неприкосновенным. До него, министра, не пришлось карабкаться. Чиновник департамента, в который они пришли, отсидев небольшую очередь, попросил Люду написать заявление. Через десять минут на заявлении была резолюция. Чиновник сказал, что самые успешные операции подобного рода делают в такой-то клинике. Людмила Ивановна, не возражаете против моей рекомендации? Люда не то чтобы не возражала, онемела, не веря в счастье, только мелко кивала и смотрела на чиновника как на посланца небес. Он поднял трубку телефона, позвонил в клинику, продиктовал фамилию-имя-отчество, диагноз Людиного мужа. Могут приехать в ближайшее время? Спасибо, коллеги!

Все это – без блата, звонков депутатов, паданья на колени, угроз и взяток. Когда Анна Аркадьевна попыталась выразить признательность (Люда по-прежнему не могла слова произнести), чиновник – молодой мужчина с никаким усредненным лицом – поднял руки: это моя работа. Вы ведь не говорите дворнику каждое утро спасибо за то, что он метет ваш двор.

– Илья! – сменила тему Анна Аркадьевна. – Мы сегодня с Любаней меняли памперсы детям Игоря. Я очень волнуюсь за нашу дочь!

– Изо всех сил напрягаюсь, – почесал затылок Илья Ильич, – но связи между Любаней и грязными памперсами не улавливаю.

– Она в детском хосписе работает! Там дети умирают, даже младенцы.

– И дальше?

– Этого недостаточно? Она видит смерти детей, убитых горем родителей.

– Так ведь это хоспис.

– Так ведь это наша дочь! Я даже вообразить не могу, какую нагрузку испытывает ее психика. Я бы точно чокнулась, а я, ты знаешь, не слабачка. Проклинаю себя, что позволила ей это волонтерство, что не задумывалась. Дура стоеросовая! И ты тоже осел! Извини!

– Аня, мы это обсуждали…

– Она запудрила нам мозги! Мол, мне хватает твердости, я мягкотелая, надо закалиться, чтобы стать хорошим врачом.

– Правильно.

– Что правильно? Ты трясешься над Любаней из-за всякой ерунды и не видишь опасности! Она в монастырь уйдет! Я ей сегодня прямо заявила, если пострижешься, то я вслед за тобой и стану игуменьей.

– Стоп! – приблизил лицо к монитору Илья Ильич. – Без эмоций. Только факты и цитаты. Любаня собирается в монастырь?

– Нет! У нее же папа завзятый, то есть воинствующий атеист.

– «Атеист» не синоним «непорядочный». Чем больше порядочных атеистов, тем скорее мы покорим просторы космоса. Аня, почему сыр-бор? Что неожиданного случилось?

– Ничего, кроме того, что я напугана. Детские смерти…

– Наша дочь выбрала профессию. Наша дочь полагает, что ей не хватает определенных качеств для успеха на этом поприще. Наша дочь прилагает усилия. Она выглядит несчастной, депрессивной, поникшей?

– Нет.

– Тогда какого лешего ты меня пугаешь, морочишь голову и сама в игуменьи собралась?

– У тебя с дочерью всегда было свое общение, сядете и шепчетесь бу-бу-бу, пу-пу-пу, хи-хи-ки. Я не ревную, только радуюсь. Илья, ты абсолютно уверен, что с Любаней все в порядке?

– Не уверен. Я тоже боюсь.

– Вот!

– Боюсь, что в подоле принесет.

– Это как раз было бы замечательно! Что, мы с тобой, не воспитаем?

– Упокоилась? Ладно. Пока! Мне еще в теплицах температуру проверить.

– Я без тебя скучаю. Илья?

– Что?

– Говори, что тоже без меня скучаешь.

– Если бы не капуста, то умер бы от тоски.

– Илья, не ешь соседкиных пирогов с зеленым луком!

– Почему это?

– Лук маскирует приворотное зелье.

Анна Аркадьевна отключилась, пока муж не успел ответить. Она, успокоенная, тихо посмеивалась.

Зазвонил ее сотовый. Егор Петрович.

Не здороваясь, странно протянул:

– А-а-а ки-и-но-то было любпытное!

– Простите, простите великодушно! Не предупредила…

– Обстоятельства непреодолимой силы.

По тому, как он старательно одни гласные растягивал, а другие глотал, Анна Аркадьевна поняла, что Зайцев пьян.

– Да, милый Егор Петрович! И это были не мои личные обстоятельства. Детей. Не моих детей, – от раскаянья Анна Аркадьевна путалась.

– Кнеш…

Что-то грохнуло. Вероятно, Егор Петрович выронил телефон, потому что раздалось невнятное чертыханье.

Потом вдруг женский голос:

– Что ты там ползаешь? Телефон у тебя под правой рукой.

Далее Анна Аркадьевна слушала радиопьесу супружеской дрязги…

Супруга:

– Поднимись, сядь на кресло.

Супруг (пьяным голосом):

– Сам знаю, что делть!

Супруга:

– Кому ты звонишь? Очередной шлюхе?

Супруг:

– Выдди!

Супруга:

– Так крепко она тебя зацепила?

Супруг (неожиданно протрезвевшим голосом, старательно, по слогам, медленно):

– Я те-бя о-очень про-шу выт-ти!

Супруга (с отчаянной смелостью):

– А иначе?

Супруг (с хмельной злостью):

– Иначе тебе очнь не по-нра-вит-ся.

– Егор Петрович! Да что ж это такое! Егор Петрович! – не выдержала Анна Аркадьевна. – Мы встретимся с вами завтра. В обед. В четырнадцать ноль-ноль. Я буду ждать вас в ресторане… Как его? «Столовка», «Домовая кухня»… нечто советское, ностальгическое. Вы помните, мы там много раз обедали. Будьте здоровы! – попрощалась она.

Добравшись до постели, опустив голову на подарок детей – ортопедическую подушку с эффектом памяти для позвоночных страдальцев, Анна Аркадьевна мысленно загнула пальцы. Зайцев – раз. Андрей Казанцев – два. Валя Казанцева – три. Уложиться до выходных. Потом законный отпуск на даче. Иностранные вояжи они нынче позволить себе не могут. За ней приедет Илья со списком того, что нужно купить из строительно-сельскохозяйственного. У нее будет свой список долгоиграющих продуктов с учетом гостей. Приятели, друзья только ждут отмашки, чтобы нагрянуть. Как с ними хорошо, молодо и весело! Гораздо задорнее, чем с друзьями детей. Как водится, у Ильи в большом продуктовом гипермаркете случится приступ отвращения к бесконечной жратве на площади в гектар. В строительном магазине, где площади не меньше, приступов у него не бывает. Напротив, ошалелое возбуждение купить и то, и это, и пятое и десятое. На всякий пожарный, название-то какое, вслушайся! Шершебель!

В ресторане Анна Аркадьевна и Егор Петрович избегали скользких тем. Совместная трапеза дает возможность говорить о кулинарии, кухнях мира, оценивать заказанное. Анна Аркадьевна давно заметила, что Зайцев всегда и все доедает. Даже если блюдо ему не понравилось, он отламывал кусочек хлеба, нанизывал на вилку и вытирал соус с тарелки. Так было и сейчас. Бешамель ему не понравился, но тарелка подчищалась.

Он поймал взгляд Анны Аркадьевны и пояснил:

– Привычка с детства. Мои мама и бабушка пережили Ленинградскую блокаду. У мамы были еще две сестры, они умерли. Подростком я прочитал, что птица, если не может прокормить всех птенцов, кормит единственного, самого сильного. Меня мучил вопрос, не поступила ли бабушка так же. Я, конечно, не задал ей этого вопроса. У нас дома чистые тарелки были абсолютным законом, никогда ничто из продуктов не выбрасывалось. Из остатков хлеба делались сухарики. Потрясающе вкусные, кстати, не чета тем, что продаются сейчас. Мама жила с моей сестрой, умерла от рака. Поздно обнаружили. Я устроил бы ее в лучшую московскую или заграничную клинику. Отказалась. Я примчался. Районная больничка: драный линолеум, замызганный туалет в конце коридора с одним горшком на двадцать человек. И очень хорошие врачи. Кормили соответственно: сизые макароны, котлеты из чего-то подозрительного, жидкий тюремный супчик. Никто из пациентов этого не ел. Тем, кто до операции, носили из дома, а после операции им было не до еды. Неделю я наблюдал бессмысленные, но обязательные упражнения. На тележке привозили четыре больших кастрюли – с компотом, супом, гарниром и вроде бы мясом или рыбой. Раскладывали на тарелки, заносили в палаты, через некоторое время выносили эти тарелки и сбрасывали их содержимое в помои. Мне было жутко от мысли, что моя умирающая мама в свои последние часы может это увидеть.

Анна Аркадьевна хотела было рассказать про кисловодскую врача-диетолога, про Татьяну Петровну, которая научила готовить вкусные диетические блюда.

Но Егор Петрович без паузы спросил:

– Правильно ли я понимаю, что вы хотите прекратить наши свидания?

Она кивнула:

– Тем более что ваша жена превратно истолковала наши отношения.

– Моя жена, да. Очень хороший человек. Хоть и не душевный. Умница, верный соратник, надежный товарищ. С похмелья меня всегда тянет на патетику. Знаете, я более всего любил, когда она хворает. Она становилась слабой… – Егор Петрович неожиданно запнулся, вскинул брови, глядя мимо уха Анны Аркадьевны. – Легка на помине.

Анна Аркадьевна оглянулась. К их столику приближалась женщина, до странности похожая на попутчицу из поезда Москва – Кисловодск, только скрытно постаревшую на двадцать лет. Лицо супруги Зайцева: без морщиночки, пластмассово-гладкое, минимум тысячу долларов в месяц, имело тот самый кукольный вид, который у Анны Аркадьевны всегда вызывал не зависть и восхищение, а жалость.

Потом жалость (оттенком снисходительности) пропала, растворилась, как исчезло и все вокруг, потому что вслед за женой Егора Петровича, возвышаясь, двигался ее собственный муж Илья Ильич. Его появление в этом ресторане было нисколько не удивительнее, чем внезапное превращение официантов в крылатых вампиров.

Егор Петрович откинулся на спинку стула с видом раздосадованного человека, которому снова пытаются втюхать залежалый товар.

Анна Аркадьевна, не здороваясь, удивленно спросила мужа:

– Как ты здесь оказался?

– Меня настоятельно пригласила Ирина Викторовна.

– Прошу любить и жаловать, – поднялся Зайцев. – Моя супруга, Ирина Викторовна.

– Илья Ильич, мой супруг.

Мужчины внимательно посмотрели друг на друга, будто молча решая, подавать ли руку. Обошлись легким кивком.

Анна Аркадьевна изо всех сил старалась не показать свою панику. Лихорадочно думала, как естественнее это сделать. Потупить взгляд, уставиться в одну точку на столе? Или, напротив, гордо вскинуть голову, как безвинно оскорбленная? Изображать светскую львицу? Приятно познакомиться! Присаживайтесь! Мы уже подошли к десерту, но вы можете заказать горячее. Здесь отличная говядина с черносливом в горшочках.

Она не могла выбрать. Кажется, глупо или даже насмешливо улыбалась. Искала в лице Ильи Ильича ответ на вопрос, какие чувства его сейчас обуревают. Чувства были скрыты, выражение лица напоминало то, с каким он вслед за ней ходит меж стеллажей в супермаркете. Хорошо маскируется? Он дурашливо прикидывается рубаха-парнем только с пьяными приставучими женщинами. Он считает ниже своего достоинства в критической ситуации прятать свое отношение к людям. Он замполиту в лицо сказал, что тот идеологическое бревно и никакой Папа Карло, хоть Карл Маркс, не выточит из него Буратино.

Поиски ответа не мешали Анне Аркадьевне пристальнее рассмотреть жену Зайцева. Невысокая и очень худенькая женщина. Подчеркнуто худенькая – осиную талию перехватывает поясок со стразами на пряжке, коротенький узенький пиджачишко тоже поблескивает золотой нитью. Юбка пышная, колоколом, поэтому и показалось нечто кукольное, в складках юбки опять-таки что-то посверкивает. Для хорошего вкуса слишком много блеска. Посмотреть на ноги было неудобно, но если на них высокие сапоги до колен, то про хороший вкус можно вообще забыть.

– Убедились? – спросила Илью Ильича, как ядовито плюнула, Ирина Викторовна.

– В чем? – хором воскликнули Анна Аркадьевна и Егор Петрович.

Он гаркнул, она нервно кашлянула, что можно было принять за насмешку, нескрываемую, неделикатную потеху человека воспитанного, но не сумевшего скрыть злой иронии.

Их возмущение, не сомнительно искреннее, потому что скорое и легкое, точно разом сменило освещение, поменяло роли, выставило Ирину Викторовну да и примкнувшего Илью Ильича в комической ипостаси.

Ирина Викторовна пыталась что-то говорить, мол, она давно подозревала, и еще Анна Аркадьевна виновна в том, что их дочь не защитила диссертацию, отправилась грязную цыганву учить…

– Ирина… Викторовна! – приказал ей муж. – Сядь и молчи! Заткнись!

Егор Петрович был хорош. Настоящий руководитель, начальник, командир, полководец. Кто не послушается, тому несдобровать, в чем будет заключаться наказание неважно, потому что страшно. Если бы он сейчас приказал ресторанным работникам: «Выходи строиться!» – повара и официанты, как миленькие, в шеренгу вытянулись бы, во фрунт, в струнку, выказывая готовность подчиняться.

Он подал руку Анне Аркадьевне, приглашая встать:

– Не обессудьте, что остались без кофе и сладкого. Хотя все деловые вопросы мы обсудили. Общение с вами, Анна Аркадьевна, доставило мне большое удовольствие.

Склонился и поцеловал ей руку. Повернулся к Илье Ильичу:

– Рад знакомству!

– И вам не хворать.

Секундная заминка. Егор Петрович протянул руку. Еще одна секундная заминка. Илья Ильич ответил на рукопожатие.

Они вышли на улицу, Илья Ильич быстро зашагал, Анна Аркадьевна едва поспевала за ним.

– Куда ты несешься?

– Парковку не оплатил. Чертово приложение на телефоне опять глючит. Пришлют штраф, пять тысяч рублей.

Илья Ильич не любил ездить по Москве, особенно в центре. На работу добирался на метро и вообще относился к тем мужчинам, которые не испытывают удовольствие от вождения автомобиля. Машина для него – это средство быстрого передвижения на дачу и с дачи. Встраиваясь в муравьиный автопоток, он, конечно, испытывал стресс. Неужели больший, чем от недавней сцены?

Анна Аркадьевна сказала, что им надо купить продукты на ужин, в доме шаром покати. Илья Ильич ответил, что возвращается на дачу, он там даже дверь в дом не закрыл, а ее высадит у станции метро.

Что-то новенькое. Или, напротив, старенькое, но в других одежках? Он ведь ревнив, как Отелло в кубе.

– Я могу поехать с тобой, – сказала Анна Аркадьевна.

– Зачем? Мне все равно через два дня приезжать.

– Илья, не делай вид, что тебя не беспокоит эта водевильная ситуация!

– Должна беспокоить? Вот козлина!

– Кто? – ахнула Анна Аркадьевна.

– Этот слаломист. Третий раз нас обгоняет. Десять метров выгадал, урод.

– Я понимаю, что сейчас не место и не время…

– Вот именно. Готовься выходить, я приторможу на секунду у перехода.

– Созвонимся вечером?

– Конечно. Пока!

Дома Анна Аркадьевна пыталась читать, сначала роман, потом научную статью – с одинаковым неуспехом. Взгляд ходил по строчкам, рука переворачивала страницы, а до сознания ничего не доходило. Анна Аркадьевна решила было заняться хозяйством и поняла, что не может себя заставить ни убрать, наконец, зимнюю обувь и одежду, ни вывести пятно на кофте, ни постирать занавески, ни сварить для дочери обманную кашу – на мясном бульоне. Любаня ударилась в вегетарианство, которое Анна Аркадьевна считала вредным для здоровья.

Бесцельно побродив из комнаты в комнату, отметив дела, которые нужно сделать в квартире, послав их к черту, Анна Аркадьевна легла на диван. Анализировать ситуацию.

Илья не стал бы изображать равнодушие. Или стал бы? Так никуда не продвинуться. Принимаем за данное, что наветы Ирины Викторовны, необходимость мчатся в Москву, жена с посторонним мужчиной в ресторане – все это не взволновало его. Почему? Есть несколько вариантов ответа. Ерунда! Ответ только один. Он разлюбил Анну Аркадьевну. Ревновать нелюбимую женщину все равно, что сверяться по часам, которые стоят. Как давно это случилось? Несущественно. Почему? По кочану – самый логичный ответ. Кто и когда мог объяснить, отчего проходят чувства? От времени. Говорят, время лечит. Оно же и убивает нас, подводя к последней черте, и убивает в нас те чувства, которые казались вечными. С другой стороны, ссылаться на время – это примитивно. Должна быть причина ясная, простая, житейская. Екатерина Григорьевна! Соседка по даче, любительница выпечки. Я вам пирожки с картошкой и грибами принесла, знаю, Илья Ильич любит с капустой, но такую гадкую капусту в магазин завезли, просто стыд!.. Пробуйте мое овсяное печенье, с клюквой, с грецкими орехами, с лимонной цедрой. Илья Ильич, вам какое больше понравилось? Он все трескал! Он с этой… вдовушкой с ямочками на щеках… постоянно лясы точил. Ах, колорадский жук (медведка, тля и прочие гусеницы)! Вы чем деревья обрабатываете? Я между кустов клубники чеснок сажаю, отпугивает… Бархатцы тоже отпугивают, и красиво грядка смотрится…

Анна Аркадьевна задремала. Ей должны были сниться кошмары ужасной измены мужа, что ее разлюбил, но сон был глубок, спокоен, без сновидений, напоминающих пошлый сериал.

Очнулась, когда темнело. Десять часов! Схватила телефон – муж не звонил. Набрала его номер – не отвечает. Набирала каждые три минуты, раз десять. Что-то случилось. Трескает пироги с вдовушкой? Пусть бы! А вдруг с крыши свалился или электрической пилой пальцы отрезал? – вспомнились травмы, полученные мужиками в их селе. Проверила наличные в кошельке – на такси до дачи не хватит. Сходить к банкомату, снять. Нет, такси притормозит, она снимет по дороге.

Илья Ильич ответил, когда Анна Аркадьевна решила, что звонит сыну, отправится вместе с ним, потому что одной ей не выдержать вида окровавленного бесчувственного мужа.

– Илья! Ты жив?

– Вполне.

– Бессовестный! Объедаешься пирогами Екатерины Григорьевны, а я с ума схожу!

– Поливал грядки и в теплице. Кстати, еще не ужинал.

– Я… я приеду и буду готовить тебе ужины, и обеды, и завтраки.

– Аня! Ты что, плачешь?

– Не-не звонил, на мои звонки не отвечал… Ду-думала, упал с крыши, руки отрезал…

– Дурочка! Если бы я отрезал руки, то позвонил бы тебе с помощью пальцев ног.

– Тебе смешно!

– Нет, просто есть очень хочется. Пообедать-то не удалось. В отличие от некоторых.

– Вот именно! Ты меня не ревновал! Ты! Который ходячая бочка с концентрированной ревностью, – вытерла ладонью щеки Анна Аркадьевна.

– Рано или поздно любая бочка опустошается.

– Особенно когда имеются вкусные пироги с капустой. А другая рекордная капуста зреет на грядке.

– Вот не надо перекладывать с больной головы на здоровую! У самой-то рыльце в пушку.

– Да! Я тебе не говорила, что встречусь с Зайцевым, – не «встречалась», а «встречусь», как бы единственный раз. Сработал защитный механизм. – Чтобы ты не нервничал.

– Анюта! С раннего утра до позднего вечера я вкалываю на стройке, в саду и на огороде. Нам, труженикам, не до барских сантиментов.

– Может быть, дело в другом, Илья? В старости? Тебе наговорили сорок бочек арестантов, ты сорвался, приехал, застал жену с другим мужчиной. Но ведь не в интимной обстановке. Спокойно выдохнул и поехал поливать теплицу. Подожди, не перебивай! Сочинив в картинках сериальную историю твоего грехопадения с Екатериной Григорьевной, я… Внимание!.. Уснула! Где беснование, заламывание рук, проклятия, рыдания или хотя бы коматозный ступор? Ничего подобного. Богатырский сон. Мы старые, да?

– Уж не молодые.

– Давай я завтра приеду на электричке? Мне очень одиноко, и это несправедливо – спать с тобой в разных постелях.

– Положим вставные челюсти в один стаканчик, сольемся в резонансе общего храпа. Анюткин! Если ты не встретишься с Казанцевыми, не выполнишь свою святую миссию, то изведешь себя. Только не ставь цели победить, вразумить, надоумить. Просто донеси свое мнение. Есть люди, чье мнение дорого стоит. Как дорого и то, что они свое мнение потрудились донести. Андрей нормальный парень. Был таким. Валентина…

– У нее стеатопигия? – язвительно напомнила Анна Аркадьевна.

– Вроде того. Пока! Пошел заваривать бомж-пакет, макароны со вкусом говядины.

Это было уже в Москве. Павловы жили в столице три года, Казанцевы перебрались в Подмосковье, дружба Анны Аркадьевны и Вали возобновилась.

Очередной приступ Ильи Ильича: почему ты общаешься с этой женщиной?

Мямлила в ответ, мол, есть вещи, которые трудно объяснить. Почему любишь квашеную капусту, дождь и голые, без листьев, деревья. Почему не нравятся шоколад, южное солнце и поля с колосящимися злаками. Анна Аркадьевна попыталась сказать, что разговоры с Валей провоцируют бурление мыслей, сомнений давеча неведомых. Например, Валя сказала, что ее, Анны Аркадьевны, всемирно известная доброта есть не что иное, как питание ее, Анны Аркадьевны, эго, даже супер-эго, которое Анна Аркадьевна носит в себе точно священный грааль. При этом, высший класс, Анна Аркадьевна вовсе не походит на тех постных душек, от доброты которых тошнит. Анна Аркадьевна – держись, какая строгая и резкая.

Илья Ильич поменялся в лице, от ярости в горле у него заклокотало, точно ему было трудно выговаривать длинные слова, наружу рвались только первые слоги, приходилось делать усилия, чтобы произносить до конца.

– Всеми фибрами ненавижу подобную философию! Праведник творит добро, потому что якобы щекочет раздутое эго. Герой идет на подвиг не потому, что движим честью, совестью и любовью к Отчизне, а потому что одурманен пропагандой. Несчастные развратники – рабы своих инстинктов. У бедненьких убийц нравственный инфантилизм. У врунов, обманщиков и предателей двойные моральные стандарты. Все можно объяснить. Только их объяснения почему-то все хорошее и высокое вымазывают дерьмом, а плохое и мерзкое заворачивают в красивый фантик. Кто ж не любит конфетки? И оказывается, что все можно. Бить поклоны в церкви, а потом прийти домой и гнобить близких. Растлить ребенка, тайно впустить неприятеля в осадный город, унизить, оскорбить, довести до самоубийства, воровать и грабить, убивать и насиловать. Вперед, господа пакостники! К вашим услугам философы и психологи!

– Илья, по-моему, ты приписываешь Валиным словам уж слишком затейливое объяснение. Не нервничай, пожалуйста!

– Эта твоя Валя – похабная… У нее вообще… у нее… стеатопигия!

Анна Аркадьевна не знала этого понятия. Она не обязана знать все! Она решила, что термин обозначает что-нибудь вроде болезненно распутного образа жизни. Судьба уберегла, Анна Аркадьевна через некоторое время все-таки посмотрела в словаре. А ведь могла бы вставить термин в разговоре с коллегами или просто умными людьми. Не исключено, что стеатопигию, как и прочие нравственные патологии, можно скорректировать лишь до наступления пубертата.

На самом деле стеатопигия – это повышенное отложение жира на ягодицах. Генетически заложено у женщин некоторых африканских племен, чьи арбузные седалища выдаются под прямым углом к талии. На эту часть их тела, если судить по картинкам, вполне поместится телефонный аппарат или даже портативный компьютер. У Вали ничего подобного не наблюдалось, а Илья Ильич просто не знал, каким еще приличным или условно приличным словом заклеймить Валю. Он брякнул, что на ум пришло, а в результате его жена могла бы ужасно оскандалиться! Когда Анна Аркадьевна напустилась на мужа, он пребывал уже в благодушном настроении, хитрый прищур выдавал его хулиганское сожаление в том, что жене не удалось блеснуть употреблением мудреного термина. Ему смешно, а каково было бы ей! Илья Ильич скорчил добренькую мину завзятого подрывника. Мол, я вам сунул в карман гранату, но ведь мало кто знает, что для взрыва нужно выдернуть чеку. Утешал, оправдывался, говорил, кроме ветеринаров и медиков, вряд ли кто-то в курсе понятия. Оно в ходу в их академической группе. Один из слушателей прямо-таки повернут на данной части женского тела, над ним подтрунивают: у этой женщины никакой стеатопигии, а у этой стеатопигия налицо, впрочем, на ее лицо тебе смотреть не обязательно.

12

С Андреем Казанцевым Анна Аркадьевна встретилась в кафе. Он пришел раньше, при ее приближении к столику развел руками, секунду смотрел, если и отметил, что она постарела, то умело скрыл, обнял, расцеловал.

– Анечка! Прекрасно выглядишь!

– Спасибо! Ты по-прежнему галантен. Но я тебе не верю! – погрозила пальцем. – Отлично помню, как меня перекосорылило из-за флюса, а ты сказал, что в моем лице появилась загадочная прелестная двойственность.

Андрей легко подхватил тон, который задала Анна Аркадьевна, пустился в воспоминания молодости, не спешил перейти к делу, хотя она предупредила по телефону: у меня к тебе серьезный разговор.

Андрей состарился в меру и благородно: чуть облысел, не растолстел, а расширился, покрылся морщинами, но мужественной красоты они только прибавляли. Единственное, что царапало взгляд, – кустистые брови. Не брежневские, конечно, но заметно курчавые. Длинные волоски, как сорняк среди тех, что нормального размера, были загнуты вверх. Причесывает ли он их, что ли? У Ильи Ильича та же возрастная мутация. Парикмахерша, которой сто лет в обед, которая в очках с линзами толщиной в палец, каждый раз спрашивает Илью Ильича: Брови подравниваем? – Всенепременно! Анна Аркадьевна считает, что парикмахершу держат, потому что к ней хаживают верные старички типа Ильи Ильича. И когда-нибудь она в последнюю минуту жизни рухнет на клиента, воткнув ему ножницы в глаза.

На вопрос о детях Анна Аркадьевна ответила, что у них все в порядке, живут своей наполненной жизнью. Содержимое наполнения большей частью не доступно ей и мужу. Она пригласила Андрея, чтобы рассказать о том, что недавно побывала у его сыновей, познакомилась с женой Игоря и его очаровательными проказливыми внуками Сеней и Веней, они же Чук и Гек. Только в отношении малышей Анна Аркадьевна позволила себе восторженные эпитеты. Далее она излагала ситуацию неэмоционально и сухо, только факты. Не говорила по-свойски, какой замечательный мальчик Игорь, констатировала: судя по всему, из него вырос мужчина больших достоинств, и жену он выбрал, которая эти достоинства ценит и не погубит. Анна Аркадьевна отдает себе отчет, что этот разговор походит на вмешательство ее в дела его, Андрея, семьи, что в принципе недопустимо. Ее мотив, повод и оправдание только их старая дружба.

Андрей слушал не перебивая, кивал, то смотрел прямо на Анну Аркадьевну, то отводил глаза с болезненной гримасой. У него было лицо человека совестливого и честного, который подозревал за собой подлость, но тешился тем, что подозрения не имеют внятных доказательств.

Об этом Андрей и заговорил:

– Какой же я дурак! Что там… скотина! Мы давно не общаемся. Эсэмэску прислать в день рождения, а на Новый год уж и не обязательно. Я не знаю, не могу тебе сказать, когда, почему и за что это случилось. Я на них злился: послали меня? – ну и сами идите на фиг. Как мужик с мужиками. А они мои дети, сыны. Была ситуация. Игорь позвонил. Папа, ты не мог бы дать денег? На что, не говорил. Мне шлея под хвост: Папа понадобился, когда денег не хватает? Аня, я не богач, но зарабатываю прилично в строительной фирме. Я не последнее бы отдал. Я бы отдал последнее, если бы знал, что это на лечение Мишки! Игорь тоже в позу встал: Извини, папа, что побеспокоил. Потом еще была эсэмэска, что родились внуки. Мы тогда в лежку все с тяжелым гриппом, с осложнениями… Аня, у меня ведь другая семья, дочери тринадцать лет. Написал, что поздравляю, куда выслать деньги на пеленки. Ни ответа, ни привета. Аня, я собирался, планировал как-то, в смысле материально, отметиться. Веришь? Нет, не верь! Если бы по-настоящему хотел, то не отсиживался в кустах. Я подонок, сволочь. У-у-у – простонал Андрей.

– Держи себя, пожалуйста, в руках! Я с тобой встретилась вовсе не для того, чтобы разыгрывать сцены в духе романов Достоевского.

– Прости! Давай водки выпьем?

– Разве ты не за рулем?

– На машине, – подтвердил Андрей, – плевать!

– Тогда еще кофе и воды без газа.

Он сосредоточился, нахмурился и стал расспрашивать Анну Аркадьевну о формах его возможного участия.

– Ничего тебе не могу подсказать, – покачала она головой. – Знаю, что Аня с детьми живет на съемной квартире. Игорь что-то придумал с поступлением средств от его айтишных проектов. Но Игорь будет далеко. Их кровеносная система – Интернет – может плохо работать или вовсе отказывать. И тогда швах. Друзья-приятели готовы всячески помогать. Но я не обольщаюсь на этот счет. Не потому, что дети плохие, пообещают и не выполнят, а потому что Ане придется каждый раз просить. Ты знаешь что-нибудь противнее, чем просить, просить и просить? Я, конечно, закоренелая училка, но я не знаю большей свободы, чем порядок жизни – система, режим, график. Особенно когда жизнь не дает тебе вольности, когда ты в ответственности за беспомощных и слабых.

– Я тебя понял, Аня! И вовсе не тупая училка.

– Ага, обыкновенная статуя.

Был ее день рождения. Друзья приготовили сюрприз: длиннющий лист от пола до потолка, склеенный из агитпроповских плакатов. На их оборотах нарисован пьедестал с лесенкой надписей: ум, честь и совесть, обворожительная и привлекательная, высокое напряжение: не подходи – убьет… На пьедестале женская фигура с лицом – увеличенным фото – Анны Аркадьевны. Ей все это показалось лестным, остроумным, невероятно смешным. Она хохотала, требовала показать изнанку, где на плакатах наверняка имелись напыщенные солдаты: Защита Родины – наш долг! мускулистый атлет: Товарищи, на зарядку! или подавальщица с подносом, уставленном деликатесами: Обслужим культурно каждого посетителя!

Потом на кухне, когда Анна Аркадьевна колдовала над горячим, помогающая ей Валя участливо спросила, не обиделась ли она.

– Чему?

– Тебе тридцать исполнилось, а изображают каменной статуей.

Когда гости ушли, Анна Аркадьевна сняла плакат, была бы печка, сожгла бы в огне. На следующий день в учительской Валя спросила, почему она хмурая.

– Если в тридцать лет я уже монумент, то что буду представлять собой в сорок, пятьдесят? Засиженный голубями памятник?

– Анечка! – ласково погладила ее по плечу Валя. – Жили бы мы в славные прошлые века да были бы дворянских кровей, на твоем родовом гербе, знаешь, какой девиз имелся бы? «Милосердие и здравомыслие».

Вот так Валя умела: легко толкнуть тебя в пропасть, а потом подать руку и также легко вытащить. Причем смертельный полет вниз ты считала абсолютно заслуженным, а возвращение на поверхность ее, Валиным, благородным великодушием.

– Вспомнила наш плакат? – спросил Андрей. – На моей памяти и при скудных знаниях, только у Екатерины Великой в Питере есть подобный. Мы-то и хотели сначала под тот монумент себя изобразить. Фотоколлаж: наши тела как пьедестал. Но потом кто-то разумно предостерег, мол, Илюха начнет отстреливать из табельного и охотничьего оружия личности в пьедестале. Аня? – без паузы спросил он. – Ты считаешь, что я могу, вправе… после всего, после моей подлой трусости, войти, вклиниться, помогать…

– Наилучший момент, – перебила его мямлинье Анна Аркадьевна. – Кстати, девочки-подростки обожают возиться с малышами.

– Алена, моя дочь, обожает! Она им кем приходится? – у Андрея то стихало волнение, то снова вспыхивало. – Бабушкой?

– Дурачок! Ты Сене и Вене, в миру Чуку и Геку, – полноценный дедушка. Алена, твоя дочь, – единокровная сестра Игорю и Мише.

– Понял. Обыкновенная тетя.

– Однако твоя новая молодая жена невольно стала бабушкой. Как она к этому отнесется?

– С пониманием и даже с радостью. Она очень хороший и добрый человек. Ситуация с моими мальчишками ее тоже беспокоила. Как-то спросила, если я от сыновей отделился, то смог бы, случись что, и Алену бросить? Я оскорбился, больше к этой теме мы не возвращались.

– Вероятно, твоя жена думает, что, как это бывает при разводах, дети остались с мамой, фактически и фигурально. Но Валей там и не пахнет.

– Как и мной. Аня, скажи, мои мальчики… Они тебе объяснили, почему со мной… почему у нас так…

– Нет! Твои мальчики, Андрей, никогда, никому, ни в какой ситуации не станут рассказывать про плохих папу и маму. Это ниже их достоинства.

– Воспитанного без моего участия? – Андрей шмыгнул носом, опять предавшись самобичеванию.

Наверное, ему хотелось, чтобы Анна Аркадьевна принялась разубеждать, говорить что-нибудь утешительное, вроде того, что многие качества закладываются в детстве. Однако ей претило и врать, и резать правду. Она считала, что мальчики Казанцевы, Игорь определенно, Миша под вопросом, стали такими, какими ей показались, не благодаря, а вопреки.

– Ты давно видел Валю? – спросила она. – Вы общаетесь?

– Очень давно не слышал и не видел. Свят, свят, благодарение Всевышнему!

Анне Аркадьевне не понравилось, как Андрей брезгливо открестился. Валю нельзя просто выдернуть из их прошлого, из их молодости, значит – из взросления детей, которые были по сути общими. Забавные воспоминания, которым Андрей предавался вначале, могли быть просто игрой на публику.

Он опять стал говорить про свою новую семью. Не догадывался, не предполагал, не мечтал, что дом может быть теплым, отношения ровными, без надрывов, диких ссор и бурных примирений. Конечно, у них есть сложности, проблемы, как без них, но в целом он счастлив. Пусть Аня не думает, теперь он не будет по-настоящему счастлив, пока с сыновьями все не войдет в нормальное русло.

– Я не твоя ходячая совесть! – жестко произнесла Анна Аркадьевна. – Здравствуй, Андрей Казанцев, пришла тебе напомнить о себе. Уволь!

– Ты разбудила мою совесть. Спасибо тебе!

– Перестань! Пафос пригаси. Дело житейское. Побывала у двоих детей, заметила неполадок, поспешила тебе, по старой дружбе, донести. И ты бы, я уверена, например, обнаружив, что Илья завел шуры-муры с какой-нибудь молоденькой девицей, пришел бы и честно открыл бы мне глаза.

– Я… пришел бы? Открыл?

Испуганное замешательство Андрея было настолько потешно, что Анна Аркадьевна рассмеялась.

– Все так же проказница! – погрозил он ей пальцем. И, точно в отместку за свой смешной испуг, заговорил о бывшей жене. – Всегда удивлялся твоей дружбе с Валей. Вы могли болтать ночи напролет, до рассвета. Я видел, что ты ее любишь. Значит, было за что. И, возможно, Валя права, я кругом никчемный дурак, червяк и примитивная личность, а она вся из себя сокровище, раз Аня Павлова в ней души не чает.

Еще не хватало, чтобы она, Анна Аркадьевна, с ее так называемой монументальной добродетельностью была ответственна за семейную жизнь Казанцевых!

Анна Аркадьевна вдруг произнесла то, что никак не собиралась говорить. Она много лет назад дала обещание Вале, что не будет нападать на Андрея, вообще затрагивать эту тему. Плюс Илья Ильич решительно предостерегал: Не вмешивайся в чужую семейную жизнь!

– Не строй из себя жертву, Андрей! Ты бил жену!

– Я? Бил? Ты верила всему, что она говорила?

– Скажешь не было?

– Было, – сморщился Андрей, – два или три раза. Аня! Мне противно рассказывать, что она сама… провоцировала, напрашивалась. Это… это связано с ее сексуальными заморочками…

– Не хочу слышать!

– А я не хочу рассказывать, вспоминать! Если ты считаешь меня подлецом, пожалуйста! Уродом – на здоровье!

Он разозлился, и Анна Аркадьевна пошла на попятную:

– Ладно, кто старое помянет… Путь оно быльем порастет. Лучше я тебе расскажу, каким заядлым дачником стал Илья. Он всегда любил физический труд на свежем воздухе. Учитывая его отличные интеллектуальные способности, профессию и способ, которым он зарабатывал на жизнь, – кабинетный, это говорит о многогранности его натуры. Но, Андрей! Этот устроитель земель русских трудится по четырнадцать часов в день!

– Ты-то сама огородными забавами не увлекаешься?

– В меру, если не сказать чуть-чуть.

– У нас ситуация с точностью до наоборот. Жена – фанатка дачи, я же в детстве и юности столько лопатой напахался у бабушки в деревне, что на всю оставшуюся жизнь хватило. Лучше куплю картошку втридорога, чем буду ее сажать, полоть, окучивать, выкапывать. Но, как честный подкаблучник, я, конечно, на даче вкалываю. И думаю: «Труд сделал из обезьяны человека. А теперь не пошел ли процесс вспять?»

– Прекрасная мысль! – рассмеялась Анна Аркадьевна. – Обязательно ее до Ильи донесу.

– Без ссылки на источник мудрости!

Встреча с Андреем Казанцевым вдохновила Анну Аркадьевну. Кроме того, она разгадала, почему оказалась у Казанцевых-детей.

– Любаня и Лёнька еще те секретчики, – говорила Анна Аркадьевна вечером мужу по телефону. – Они точно просчитали, что если мне подсунуть одинокую молодую мать с двумя близнецами, то я займусь ее судьбой. Как тебе это интриганство?

Анна Аркадьевна рассуждала о том, что если Андрея Казанцева, отца-дедушку, выражаясь на языке наших детей, пробило, то мама-бабушка тем более должна откликнуться. Валя отлично умеет малой кровью, небольшими усилиями создать видимость участия. И это участие ценят гораздо больше, чем неустанную заботу другого, самоотверженного человека. Валя, конечно, не потратит ни времени, ни денег на невестку и внуков, но даже короткое общение с ней может стать для Ани вдохновительным.

– Задурит девочке голову, как тебе дурила?

– Илья, эта ситуация как по Пушкину. Ах, обмануть меня не трудно! Я сам обманываться рад.

– Ты все-таки не рассчитывай, что с этой гнилушкой Валей прокатит так же легко, как с Андреем, – предостерег Илья Ильич.

– Мне от нее ничего не нужно. Только успокоить собственную зудящую совесть. Пусть живут, как хотят, флаг в руки и перья в…

– В задницу?

– Фу, как ты бываешь вульгарен! Это все сельское хозяйство! Работа на земле провоцирует эмоциональную скудость выражений, их экспрессию, в коей самые жесткие – бранные выражения. Перья для легкости полета вставляют в уши!

– Ты сейчас с кем разговаривала? Мы люди простые. Вот сегодня для отхожего места яму копал.

– Зачем, у нас же туалет в доме?

– Далеко бежать, участок-то теперь не маленький. Ань, ты меня услышала?

– Про отхожее место?

– Почти. Не жди, что второй раз прокатит так же легко.

Анна Аркадьевна не позвонила Вале, отправилась к ней без предупреждения.

Неделю или десять дней назад Анна Аркадьевна вытащила из почтового ящика записку от Вали.

«Бросилась к тебе как в “скорую помощь”. Ты меня спасала много раз. Я подлая эгоистка, наверное. Или точно. Плохо соображаю. Приезжай ко мне!»

Ниже был ее адрес.

«Про ”скорую помощь” – это лыко в строку», – подумала тогда Анна Аркадьевна. Ее коллега со слов мужа, врача «скорой», рассказывала, что на каждой станции есть свои бабульки Марьванны, которые вызывают «скорую» через день, потому что давление и в груди жмет. Им говорят, что все машины на вызовах, приняли ли вы таблетки, позвоните через час, если давление не упадет. Чертыхаясь, врач все-таки отправится к Марьванне. Если старушка преставится, а было три вызова от нее – намылят шею так, что позвонки наружу.

Анна Аркадьевна никаких кар за игнорирование крика о помощи получить не могла. Гадать не требуется: Валю то ли бросил этот ее Тофик? Салик? То ли его в турма пасадили, то ли официальная семья взбунтовалась, то ли мулла к порядку призвал. Баха, его звали Баха, приказал долго жить, в переносном смысле, а не в кладбищенском.

Записка испортила настроение Анне Аркадьевне, потому что ехать к Вале она не собиралась. Это было все равно, что откликнуться на приглашение посетить капкан. Валя после свидания в Кисловодске опять вознамерилась ставить на Анну Аркадьевну капканы и раскидывать сети. Как ни оправдывайся, мол, это было уже много раз, проходили, знаем, Анна Аркадьевна оказывалась немилосердным человеком. Точно захлопнуть дверь перед нищенкой. Даже если ты точно знаешь, что впусти нищенку в дом, через некоторое время она будет сидеть в кресле, дымить сигаретой, потягивать чай, а ты носиться вокруг нее с подносами. Однако, не впустив, ты чувствуешь себя подлой эгоисткой. Анна Аркадьевна подобные чувства не хотела переживать, а Валя их настырно вызывала. Ложка дегтя в бочке с медом превращает содержимое бочки в отвратительную субстанцию. Их прошлая дружба – мед – отравлена вынужденной бессердечностью Анны Аркадьевны.

Теперь ситуация изменилась. Анна Аркадьевна постарается свести до минимума обсуждения коварного Бахи, проговорит общие слова утешения и поведет речь о главном, о детях и внуках Вали. Будет говорить кратко, пресечет попытки Вали войти в положение, сошлется на занятость и быстро уйдет. Может не отпускать такси? Отбарабанить урок и смыться? Нет, это совсем уж грубо.

Валя жила в таунхаусе – длинном двухэтажном доме, порезанном как пирожное на кусочки – отдельные квартиры с изолированными входами, то есть без общего подъезда. Когда Анна Аркадьевна видела таунхаусы, всегда вспоминала офицерские бараки их молодости. Вот бы тогда было такое! Забывала спросить Илью, строят ли сейчас подобное жилье для военных.

Поселок был не из элитных – без внешней охраны, без КПП и шлагбаума. Еще Москва, уже Москва, Новая, присоединенная и жуткая даль. Две с лишним тысячи рублей за такси пришлось заплатить, притом что в пробках не стояли. В поселке был только один достроенный таунхаус, но явно не все квартиры заселены. Вокруг же: разной степени недостроенные дома и котлованы без признаков трудовой активности, перерытая земля, груды строительного мусора. Чистой, заасфальтированной была единственная дорога, по которой такси подъехало к Валиному дому.

Она открыла дверь на звонок Анна Аркадьевны. Красивая жизнерадостная женщина. С мокрыми, высыхающими после душа волосами, в небрежно запахнутом на голое тело шелковом кимоно с драконами. Ни следа безутешного горя или отчаяния.

– Аня, ты?

– Валя, я. Вы писали, мы читали, приехали. Здравствуй! Можно войти?

– Конечно, проходи! – Валя изобразила гостеприимную улыбку, как выдавила засохшую пасту из тюбика.

Анна Аркадьевна шагнула в холл-прихожую. В нем должны были иметься, но не наличествовали две двери – на кухню и в гостиную. Из прямоугольных проемов для не вставленных дверей клубилась засохшая монтажная пена. Даже по этому тесному кусочку жилья можно было судить, что все тут недоделано, что въехали сюда по нужде. Из холла поднималась лестница на второй этаж.

По лестнице спускался Юра. Кисловодский протеже Анны Аркадьевны. Тоже мокрые волосы, голый по пояс, цветастые шорты до колен.

Анна Аркадьевна приморозилась к полу, Юру пригвоздило на последних ступеньках лестницы. Они смотрели друг на друга. Все было понятно без слов. И было неважно, как она смотрит на него, как он смотрит на нее. Анне Аркадьевне следовало бы скривиться и молча уйти. Юре нужно было бы пожать плечами, повернуться и подняться по лестнице. Но они стояли и смотрели друг на друга.

Звуковое сопровождение обеспечивала Валя.

Она в полном раздрае чувств приехала к подруге Ане, той не было дома. Оставила записку, у почтовых ящиков столкнулась с мальчиком, он в ту же ячейку опускал ключи. Это были ключи от Ольгиной квартиры, вспомнила Анна Аркадьевна. Мальчик был такой несчастный, отправлялся жить в какое-то жуткое строительное общежитие в вагончиках. Кому плохо от того, что Юрочка сейчас здесь и с ней? Она говорила и приближалась к мальчику, обняла его за талию, устроила его руку у себя на плече, прижалась головой к его животу. Валин халат откровенно распахнулся, драконы, как театральный занавес, уехали в сторону, обнажились красивые Валины груди.

Валя изо всех сил давила на рычаг мощности своего гипнотического излучателя. С очаровательной шаловливой улыбкой, придерживая руку Юры на своем плече, заговорила о том, что во все времена были женщины бальзаковского возраста, которые делали счастливыми мужчин много их младше. Вспомним Францию. Диана де Пуатье стала фавориткой двадцатилетнего дофина, когда ей было сорок лет и оставалась ею два десятилетия до смерти короля. Мадам де Ментенон была няней детей Людовика Четырнадцатого и стала его тайной женой, после смерти официальной супруги, в сорок восемь лет. Прожила почти до девяноста лет, до последнего была окружена толпой поклонников. Можно еще привести примеры из близких нам времен…

– Не надо примеров, – перебила Анна Аркадьевна. – Счастье не в том, что есть такие женщины. Беда в том, что есть такие мужчины.

Юра дернулся и хотел вырваться из Валиного захвата, но передумал, в его взгляде появился вызов.

– Мальчик? Мой мальчик? – проворковала Валя, задрав голову.

– Этот мальчик не пропадет, – сказала Анна Аркадьевна.

Скандальная баба, что жила внутри Анны Аркадьевны, иногда вылезала во время ссор с мужем, по сравнению с той, что сейчас появилась на свет, была образцом воспитанности, прекрасных манер и культурной речи. Эта вторая баба не знала удержу, сыпала обвинениями, не заботясь подбором слов, даже наслаждалась, используя грубые и вульгарные. Баба-обличительница не жестикулировала, не размахивала руками, не выказывала попыток заехать по лицу своей противнице, но ее слова были хуже любых пощечин.

Валя отскочила от Юры, за ее спиной на стене висело зеркало, в котором Анна Аркадьевна видела себя – говорящую скульптуру, разевающую рот куклу, внутри которой кто-то включил магнитофонную запись с отборными проклятиями. Кукла-баба подчеркнуто ясно, едва ли не по слогам, произносила выражения вроде: гадина, мерзкое животное, подлая змея.

Оскорбления перемежались фактами, о логике Анна Аркадьевна сейчас, конечно, не заботилась, она вообще не понимала, кто говорит ее голосом, откуда взялась эта баба-кукла.

Анна Аркадьевна говорила про Мишу-наркомана. Про Игоря, который его лечил, вкалывая как проклятый, а вы с Андреем ни копеечки. Про то, что у Игоря семья, дети, твои, подлая развратная баба, внуки, а он, Игорь, – в Сибирь с Мишей, надеется вылечить брата, спрятавшись в тайге. Как будет жить твоя невестка и внуки-близнецы здесь, в Москве? Ты скачешь из постели в постель, бешеная матка покоя не дает, о лаврах французских фавориток мечтаешь. Да ты просто старая шлюха! Сексуальная маньячка. Нет у тебя ни совести, ни чести, а есть только похабный зуд между ног. Тебе жалко времени потратить на родных сыновей! Ты, возможно, единственная могла бы спасти старшего сына и облегчить непосильную ношу, которую взвалил на себя твой младший сын. Вместо этого ты снимаешь мальчиков у почтовых ящиков. Как я тебя ненавижу! Ты как та, как ее… гусеница, бабочка, жучок… ты ж у нас биолог… которая совокупляется и одновременно поедает партнера. Мужчины, женщины – в данном аспекте неважно. Ты меня столько лет жрала и впрыскивала наркотик удовольствия! Врала мне, что муж тебя бьет. Я верила. Страдала, Илья запрещал вмешиваться. Что? Что ты там вякаешь? Илья тебя давно распознал, он тебя ненавидит как нечто отвратительное и вредное, как глистов. Ты большой глист, обернутый женской плотью. Вползаешь в душу и жрешь, жрешь…

«Слишком много повторов слова “жрешь”», – сказал кто-то трезвый, проснувшийся в сознании Анны Аркадьевны. Наверное, он перегрелся и потребовал закончить выступление.

Анна Аркадьевна задохнулась от нехватки воздуха и жажды. Заливал пот: волосы прилипли к черепу, по спине текли горячие капли, ступни, несколько минут назад ледяные, теперь ерзали на стельках как на горячем масле. Очень хотелось пить, но попросить стакан воды значило выказать слабость. Просить – всегда слабость.

Схватилась за горло, выскочила на улицу.

Пыталась идти ровно, но ее шатало, несколько раз споткнулась, зачерпнула пыль. Очнувшийся голос разума спорил с бабой-скандалисткой, которая не хотела сдаваться.

– Ай-ай-ай! Как не стыдно? Ты вела себя недопустимо! Ты ли это?

– А кто ж еще? Хоть раз в жизни высказаться. Имею право!

– Нет, не имеешь. Вспомни маму. Когда она после ссор извинялась перед папой, то говорила, что это была не она, а какая-то другая она. И ты думала, чтоб тебе, мама, не заткнуть эту другую, не удавить навеки?

– Однажды я ей так и сказала. Мама ответила, что я ничего не пониманию, а то, что она бросала папе в лицо, чистая правда.

По шоссе в обе стороны мчались машины. Пустыри, стройка, раскуроченные обочины, ни магазина, ни продуктовой палатки, а пить хочется отчаянно.

Ее догнал Юра, взял за локоть:

– Анна Аркадьевна!

Он был в тех же шортах, но футболку надел.

– Не желаю тебя видеть!

– Да, конечно, – не опустил ее руки. – Только мне кажется, вам плохо.

– Мне отлично! Убирайся! Господи! Как хочется пить! Где тут найти воду?

– Понял. Подождите здесь.

Он подвел ее к штабелю бетонных плит, усадил. Вышел на дорогу и принялся размахивать руками. Остановился черный автомобиль, водитель опустил стекло, Юра склонился, что-то сказал, водитель протянул в окно пластиковую бутылочку. Сразу не уехал, что-то спрашивал в спину Юре.

Он оглянулся:

– Всем нормально. Спасибо, мужик! Двигай.

Анне Аркадьевне показалось, что вода из бутылочки, к горлышку которой она приникла, не сразу поступила вовнутрь, а будто через препятствие, размочив сухие перепонки. Но уж когда большими глотками-порциями полилась вниз, наступила благодать.

– О! – выдохнула Анна Аркадьевна, оторвавшись от бутылочки. – Блаженство!

Юра сел рядом:

– Вам лучше?

– Значительно. И в твоих услугах я больше не нуждаюсь.

Достала телефон, чтобы вызвать такси. Увидела, в открытом мыске босоножек свои грязные пальцы. Она вся грязная: потная, липкая, забитая пылью – внутри и снаружи.

– Вы меня презираете? – спросил Юра. – Я вас никогда такой не видел.

– Я сама себя такой никогда не видела. Такси прибудет через пятнадцать минут, – прочитала Анна Аркадьевна сообщение на телефоне. – Я предпочла бы провести их в одиночестве. Спасибо за воду!

– Вы меня презираете? – повторил он вопрос.

– Мальчик…

– Я вам всем не мальчик! – зло перебил Юра. – Давно не мальчик. Я ведь не знал про ее сыновей и вообще.

– Надо тебя пожалеть? Но ведь ты, как только что заявил, давно не маленький мальчик. Твое общество не доставляет мне удовольствия, оно мне в тягость. Чего ты от меня хочешь?

– Я хочу, чтобы вы меня уважали! Именно вы!

Не прощаясь, он повернулся и двинулся обратно. Анна Аркадьевна смотрела, как он удаляется. Сначала быстро шел, потом побежал. Куда, к чему ты прибежишь, мальчик?

13

Она болела. Но ничего у нее не болело: ни спина, ни желудок, ни голова.

Люди с осколками снарядов в теле, с доброкачественными опухолями размером с яблоко, с аневризмами могут жить долго и умрут не из-за этих лишних включений в организм. Так и душа, то есть сознание, подсознание, или как это все вместе называется. В нем тоже могут быть несмертельные капсулы. Только говорится, что надо облегчать душу – выплескивать из нее лишнее. Какая ерунда! Душа – это помойка что ли, мусорная свалка? Анна Аркадьевна выплеснула то, что сидело где-то глубоко, в твердой капсуле, жить не мешало, и в итоге отравилась так, что стало тошно до крайности. Все болело и ничего не болело. Это была не депрессия, как посчитал Илья Ильич, когда забрал Анну Аркадьевну, вялую и безучастную, из Москвы. Это было отвращение к себе.

На вопросы мужа отвечать не хотелось, но и отмахнуться было нельзя.

– Наговорила лишнего. Как в пословице, дурак на языке повесился. Давай без подробностей, противно вспоминать.

Илья Ильич спросил, в какой супермаркет заедут за продуктами в преддверье гостей. Анне Аркадьевне было жутко представить людный магазин, бесконечные полки-стеллажи-прилавки, тележки, которые они нагружают, очередь в кассу, на даче все это надо разбирать, сортировать, мариновать мясо, варить головы лосося на заливное… Только не сейчас! И гостей: любимых, веселых, дарящих заряд бодрости – тоже не надо. Потом, позже. Когда будут силы. Если они вообще будут.

Анна Аркадьевна вспомнила, как маленький Лёня говорил:

– Когда болеешь, то хочется ничего не хотеть.

Это было точно про ее нынешнее состояние. Залечь на диван, укрыться пледом с головой, никого не слышать, не видеть, ничего не делать, не хотеть, не есть, не пить, не дышать.

Сначала Илья Ильич отнесся к ее хандре с пониманием, сочувствием и заботой, но через несколько дней эти замечательные проявления великодушия стали заметно таять. Ему не требовалось ее хозяйское участие, он прекрасно без жены обходился на даче. Илья Ильич решил, что деятельной и активной Анне Аркадьевне вредно залеживаться. Вылежит невесть что. Если сама не может себя растормошить, должен вмешаться он.

Аня, сколько мы будем питаться кашей и макаронами с тушенкой? Ее стратегические запасы на исходе. Борща бы похлебать. Поможешь мне полить грядки? Я сегодня спину потянул, как бы радикулит не случился. Любовь и привычка к чистоте – самое въедливое и обременительное женское качество, согласен. Чистоплотная женщина имеет крышу набекрень и развитую способность выносить окружающим мозг. Но, Аня! Паутина из углов скоро опустится мне на лысину. По давно немытым полам гуляют клоки серой шерсти. Не от мышей ли? Точно завелись. По ночам скребутся.

Она вставала с дивана, бросала на мужа обиженный взгляд и шла варить борщ, поливать грядки и мыть полы. Про паутину и мышей – наглые враки.

Как-то вечером Илья Ильич явился к ужину с хитрым видом, спрятав что-то за спиной.

– Анюта! Пришло время тебе сознаться. То есть не тебе мне, а мне тебе.

– Валяй.

– Я выгнал самогон!

– Кому? – глупо спросила Анна Аркадьевна.

– Нам. Вот, смотри! – Он выставил правую руку, в которой был графинчик с зеленоватой жидкостью и плавающими зонтиком укропа и стручком перца. – Остренькая, мозгодерка. Внимание публики! – выставил левую руку, в которой был графинчик с розоватой жидкостью и маленькими красными шариками на дне. – Специально для дам, на ягодах. Нюрында! Твоя проблема в том, что ты мало пьешь! Водка – лучшее средство от депрессии.

– Раньше ты утверждал, что спиртное – лучший стрессосниматель.

– Никакого противоречия! Универсальное лекарство, панацея!

– Такое впечатление, что весь мир гонит самогон. Где ты держишь аппарат? Регулярно к нему прикладываешься? Я заметила.

– Ты не заметила, что я отрастил, а потом сбрил усы. Аппарат в новом доме. Функционирует отлично. Прикладываюсь, да! Не к аппарату, а к продукту!

– У тебя в самом деле были усы?

– Как у этого, помнишь, из «Песняров», Владимира Мулявина, шикарные, казацкие.

– Все ты врешь!

– Такие обвинения на трезвую! Выпей, милая, я прошу!

Налил Анне Аркадьевне розовенькой, а себе зелененькой.

Она снисходительно улыбнулась и выпила. Сладенько.

Илья Ильич крякнул, дернул плечами:

– Еще по одной, не тормозим?

– Сначала поставь голубцы разогреваться. Нечего напиваться на голодный желудок. На маленький огонь! Уменьши газ под горелкой!

– Ты разлей пока.

После второй рюмки у Анны Аркадьевны наступило странное вихрение сознания. Хотелось плакать, но повода не было, требовалось срочно его отыскать.

– Ты приперся в кафе, где я обедала с Зайцевым! Вместо того, чтобы устроить мне сцену, отбыл на дачу. Ты меня разлюбил! Я сама себя разлюбила! – хлюпнула носом Анна Аркадьевна.

Илья Ильич взял прихватками ручку чугунной сковородки, понес на стол.

– Подставку! – рявкнула Анна Аркадьевна. – Сколько можно напоминать? Ты уже испортил несколько скатертей!

Он послушно вернулся, взял деревянную подставку под горячее в виде распластанной рыбы.

– Добро пожаловать в мир, женушка! Теперь для тебя главное что?

– Что?

– Не спиться. К панацее привыкнуть легко.

– Ты тому живой пример. И все-таки, Илья, ты меня разлюбил?

Он сморщился досадливо:

– В наши годы твердить о пламенных чувствах – это не по-взрослому. Все равно, что я стану объясняться в любви своим рукам, ногам, голове, про некоторые другие части тела вообще умолчу.

Гости приехали со своей снедью. Илья Ильич, конечно, соврал Анне Аркадьевне, что забыл отменить встречу. А кто им звонил и предупреждал о новом формате? Ребята, тащите выпивку и жратву, Аня только после болезни, слаба.

Еды, когда женщины стали выкладывать судочки и лоточки, оказалось столько, что Анна Аркадьевна спросила:

– Вы к нам на месяц?

Все интересовались ее здоровьем, спрашивали, как она себя чувствует. Оказалось, что Илья Ильич одним сказал, что у нее ангина, другим – вывих плеча, третьим – камни в почках, четвертым – камни в желчном пузыре. Сколько знал диагнозов, столько и выдал. Созваниваясь, распределяя, кто что везет, друзья спорили о болезни Анны Аркадьевны и при этом ссылались на «достоверную» информацию из уст ее мужа.

Но самым возмутительным было то, что Илья наплел ее подруге Наде. Она как-то странно рассматривала голову Анны Аркадьевны, заходила со спины, чтобы увидеть ее затылок.

– Надя, чего ты вокруг меня кружишь?

– Слава богу, волосы не затронуло.

– В каком смысле? – не поняла Анна Аркадьевна.

– В смысле стригущего лишая. Не переживай, никто не знает, Илья только мне сказал.

– Я его убью! – оглядывалась Анна Аркадьевна в поисках мужа. – И ты мне поможешь!

В определенном смысле она, конечно, была больна, хоть и не телесно. В этом состоянии принимать гостей, участвовать в застольных беседах, устраивать тех, кто остался ночевать, – шоковая терапия. Как заставить больного, только начавшего вставать с постели, бежать стометровку. Однако на середине дистанции у «хворой» появилось второе дыхание, и финишировала она на двух ногах, а не на четвереньках.

Потянулись отпускные дни, наполненные монотонным домашним и сельским трудом. У Анны Аркадьевны появилось увлечение – консервирование. Как и во всем, ей хотелось добиться совершенства. Экспериментировала, выискивала в Интернете рецепт варенья из клубники, которое варила бабушка. Ягоды целенькие, не размякшие должны как в желе картинно покоиться в ярко-красном сиропе. Позвонила соседке Ольге, которая каждый год угощала их слабомаринованными огурцами и помидорами, настолько вкусными, что Илья Ильич приговаривал литровую банку за один присест. Беседка была переоборудована под летнюю кухню. В ней жар из кипящих емкостей легко выветривался, по стенам, отбрасывая ажурную тень, снаружи вились цветы и дикий виноград. Илья Ильич называл ее стряпухой. Анна Аркадьевна говорила, что не стряпает, а творит еду, при этом культурно развивается, слушая музыку или аудиокниги. Он же, с вечной настройкой на радиостанцию политических новостей, заработает мизантропию, переходящую в язву желудка.

Ольга, когда Анна Аркадьевна позвонила, чтобы узнать рецепт, начала с извинений:

– Забыла вам сообщить и донести! Вот полдурая! (Полная дура, надо полагать.) Как что случись, так к Ань Аркадьне, а как наладилось, так молчок. А вы переживаете.

Анна Аркадьевна нисколько не переживала, она и не вспоминала про Ольгу, ее загулявшую невестку и сына. Поэтому извинения Ольги были, скорее, упреком.

– Расскажите, Оля, как у вас обстоят дела.

– Я уж Петьке-то мозги пропылесосила! Совсем леса не видет за своим бизнесом. Думает, нацепил жене меха на уши, бирюльки на плечи… то есть наоборот, волнуюсь. Что у нее на душе и в ус не дует, а у Маринки ведь неполное высшее. Мечтает частные ясли открыть. Они теперь, Анна Аркадьевна, детей развивают, еще от сиськи не отняв. Серафимочке двух годиков нет, а она уже буквы знает, и цвета все, и квадраты с прямоугольниками. Но Маринка тоже не права! Только кивала, да в пол смотрела: да, Петя, хорошо, Петя, как скажешь, Петя. Мне одной уж не по силам его развивать.

Илья Ильич убедился, что его жена полностью восстановила форму, когда вместо пирогов от соседки Екатерины Григорьевны стал получать какие-то травки и порошки.

Влюбленность Екатерины Григорьевны в ее мужа была трогательной и наивной. Как влюбленность девочки в мальчика. Хочешь, я заполню тебе контурные карты? Написать за тебя сочинение? Ты забыл в школе сменную обувь, я принесла. Чистота помыслов Екатерины Григорьевны выражалась и в том, что она не стремилась тайно, украдкой встречаться с Ильей Ильичем и вручала свои пироги при Анне Аркадьевне. Которой первое время были безразличны кондитерские и пекарские ухаживания соседки. Хоть на полное довольствие пусть берет. Постепенно, затем рывком после приема гостей, ситуация перестала казаться Анне Аркадьевне благостной и безобидной. Тот, кто греется у твоего очага, должен знать меру. У Екатерины Григорьевны чувство меры явно отсутствовало, а Илья Ильич любил пироги с капустой, да и с прочими начинками. Он походил на кота, которого подкармливает сердобольная соседка. Никакая хозяйка не согласится с тем, что ее кота балуют в соседнем дворе.

– Ничего не понимаю, – говорил Илья Ильич после очередного визита Екатерины Григорьевны, рассматривая пакетики с травой и аптекарские порошки. – Какая деликатная проблема? Чем ее муж тоже мучился?

– Запорами, – сказала Анна Аркадьевна. – Я сказала твоей кормилице, что у тебя несварение желудка от мучного.

– У меня нет запоров!

– А у меня стригущего лишая!

Бывают новости, счастливые и негаданные, которые подводят человека ко входу в новую прекрасную жизнь. Например, многомиллионный выигрыш в лотерею или возможность полететь пассажиром на космическую станцию. Совсем уж негаданными их назвать нельзя, лотерейный билет ведь был куплен, и заявка на полет подавалась. Ту новость, которую в конце отпуска привезли Лёня с Иваной, Илья Ильич и Анна Аркадьевна не променяли бы ни на миллионы, ни на космос.

Обнявшись с отцом, целуя маму, сын заявил:

– У нас куча новостей и все хорошие. С какой начинать?

– С главной, – сказал Илья Ильич. – Денег взаймы просить не будешь?

– Не буду. Ивана беременна. Мы ждем ребенка. Мы женимся. Мне предложили главную роль в долгоиграющем сериале, мелодраматические сопли, конечно. И еще меня приглашают на работу в ведущее авиаконструкторское бюро. Или кино или бюро. О, в рифму! Надо выбирать.

Илья Ильич и Анна Аркадьевна не заметили, как сделали приставной шаг друг к другу, сомкнулись плечами. Умиленно таращились на детей. Вторая порция новостей, связанных с профессиональным будущим Лёни, проскользнула мимо их внимания, слишком уж неожиданной и радостной была первая.

– Аня, не плачь! – сказал Илья Ильич.

– Сам не плачь, – ответила Анна Аркадьевна.

Их глаза были сухими. Бывают слезы радости без влаги.

– Я тебе говорил? – повернулся Лёня к Иване. – Они ополоумеют от счастья. Что и требовалось доказать. Так! Родители, пока вы тепленькие, надо обсудить мою дальнейшую биографию. Инженер или артистишка, как ты папа, выражаешься, а ты, мама, никогда не жаловала эту профессию.

– А что тут обсуждать? – хрипло спросил Илья Ильич. – Детей делать научился, а принимать решения без папы и мамы слабо?

– Ивана, доченька! – протянула руки Анна.

Негативный стресс вызывал у Ильи Ильича словесную ярость. Положительный – жажду физической активности. Он заставил сына вместе с ним перетаскивать доски, пилить брус и копать яму под компост. Но когда увидел, что Ивана, помогавшая на кухне Анне Аркадьевне, несет на вытянутых руках большую кастрюлю, рванул через весь участок на помощь. Кастрюля была пустой.

За ужином Илья Ильич строил планы. Его радостное возбуждение наверняка было подкреплено забегами к самогонному аппарату, и Лёня, судя по раскосости взгляда, был удостоен чести сопровождать папу.

Илья Ильич говорил, что бассейн отменяется, можно купить готовый – на ножках громадная ванна. Анна Аркадьевна будет в нем лежать на спине, расслаблять позвоночник, а внуку или внучке площади хватит, чтобы плескаться с родителями или с дедушкой. Он, Илья Ильич, построит для наследника-кормильца… по отцу бабушка звала его «кормильцем», он никак не мог понять, когда ее придется кормить. Так вот! Он построит для внучека или внученьки домик. Избушку на курьих ножках. Как в фильме «Морозко», в миниатюре. Пластиковое безобразие продающихся детских домиков – уродство и позор джунглям!

Анна Аркадьевна заметила, что ребенок к следующему лету только научится ползать. Илья Ильич сказал, что принимать во внимание критику некоторых оппортунистов пагубно для светлых идей.

– Вы смотрите на нас, – сказала Анна Аркадьевна детям, – как на дурашливых забавных старичков. А мы просто счастливы.

– Ничто не дается так легко, – рассмеялся Лёня, – и приятно, замечу в скобках, и не ценится так высоко, как беременность любимой женщины.

В спальне, когда Илья Ильич уже выпустил первый хрюк-храп, Анна Аркадьевна, пришедшая позже, не дала ему заснуть, растормошила:

– Очнись, дедуля!

– Да! Я здесь.

– Помнишь, как я тебе сказала, что у нас будет ребенок?

– Конечно, естественно.

– Не спи, чудовище! У нас второй такой ночи, возможно, больше не будет! Сядь! Прислонись к стенке! Илья!

– Все слышу, прислонился. Иди сюда, – заграбастал ее, прижал к груди.

– Вот так точно мы и тогда сидели, помнишь?

– Я все помню. Когда тогда?

– Забыл! Столько раз ты своими речами, словами, действиями вытаскивал меня из омута страха или отчаяния. А потом не помнил.

– Я ничего не забываю.

– Ты про что?

– Про мою первую беременность, – полусонно ответил Илья Ильич.

Она всегда хотела быть учительницей, сколько себя помнит. Когда еще не знала, как именно называется это занятие. Наставница? Воспитательница? Педагог? Ведь есть счастливцы, которые еще под стол ходят, но уже знают, что будут писать картины, сочинять музыку и книги, строить дома. Почему не быть педагогу? Отмечала как я не буду делать. Вот так, как сейчас мама меня наказывает, не буду, по-другому скажу. Вот так, как учительница на уроке объясняет неправильно, надо по-другому. Бесконечные зарубки на память. Уж по стволу не дотянуться, сколько зарубок.

Потом ей сказали, что беременна, и она жутко испугалась. Конечно, была радость, но где-то на дне, а поверх – ужас: я не готова!

Пришла домой, сообщила Илье, он воскликнул: «Здорово!» Вот так же бросилась ему на грудь и стала говорить про то, что не готова, хотя много лет готовилась, что даже с новорожденным нужна методика: укачивать или приучать самостоятельно затихать, кормить по графику или по потребности… А дальше! У нее все зарубки стерлись, она все забыла!

Илья уг-гукал и расстегивал пуговицы на ее кофточке:

– Нюранькин! Все отлично! У нас родится замечательный мальчик… с такой шейкой, как у тебя (поцелуи), с такой грудочкой, как у тебя (поцелуи).

– Илья! Какая может быть у мальчика грудочка?

– Пусть будет девочка…

– А если мальчик?

– Хоть гермафродит. По четным девочка, по нечетным мальчик.

Анна Аркадьевна проснулась рано. Услышала звяканье посуды на кухне. Оделась, вышла. Ивану терзал утренний токсикоз. Велела ей сесть за стол. Смочила полотенце холодной водой, положила девочке на шею на манер шарфа. Включила газ под чайником, трогала его рукой – кипятить воду не обязательно.

– Мои родители очень добрые и хорошие люди, – сказала Ивана. – Но они все время ссорятся. Не видят друг друга месяцами, приезжают на мой день рождения, в ресторане как-то сдерживаются, но ночью я слышу, как они ругаются. У вас очень плохая звукоизоляция. Я слышала ночью, как вы с Ильей Ильичем хохочите.

Анна Аркадьевна поставила перед ней чашку с теплой водой, ложкой меда и ломтиком лимона. Ивана жадно выпила половину и через секунду выпучила глаза, бросилась к раковине.

Что могла ей сказать Анна Аркадьевна? Что они не прекраснодушные, а когтистые? Что Лёня, который ей кажется сейчас сказочным принцем, еще выкажет себя ревнивым недоумком или рефлексирующим неудачником? Что токсикозы всех видов и качеств – это нормальное женское бытие?

Она подошла к Иване, погладила ее по спине, протянула салфетку:

– Надо пить маленькими глотками. Растягивать. Как все хорошее в жизни.

Москва, 2019 год

Content

Наталья Нестерова
Дом учителя

Кисловодск

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

Москва

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13