Тереза Ромейн

Леди-плутовка

Theresa Romain

Lady Rogue

© Theresa St. Romain, 2018

© Перевод. Т. А. Перцева, 2018

© Издание на русском языке AST Publishers, 2019

* * *

Глава 1

Май 1818 года

Лондон

Возможно, Изабел не стоило просить дворецкого проводить офицера полиции Дженкса в гостиную. Именно гостиная была той комнатой, в которой сыщик полицейского уголовного суда восемнадцать месяцев назад впервые встретил Изабел, труп мужа которой лежал наверху, с пулевой раной в голове.

Ассоциации были не слишком приятными.

Но где еще они могли встретиться? Утренняя комната казалась ужасно унылой в конце дня, и к тому же Изабел никогда не нравилась висевшая на стене картина маслом, изображающая Вакха и его менад. Уж очень самодовольными были эти нагие нимфы, а вино, лившееся на них, казалось темным, как кровь.

Почему за все месяцы вдовства она так и не велела снять раздражающее ее полотно?

Просто ее не покидало чувство, что это по-прежнему дом Эндрю, а ведь картина была одним из самых ценных его приобретений. Наверное, поэтому она все еще висела на месте. Покойный Эндрю Морроу, арт-дилер и бонвиван, кутила и весельчак, имел твердое мнение относительно того, какие картины, как и где нужно показывать публике.

Но после его смерти получилось так, что чем больше Изабел узнавала об этих картинах, тем меньше хотела иметь с ними дело.

Поэтому и послала за полицейским офицером Дженксом.

Последние из визитеров, посетивших ее в утро вторника (поток не прекращался весь день), распрощались совсем недавно, оставив после себя едва уловимые ароматы цветочных духов, легкие вмятины на сиденьях мягких кресел и случайные крошки на ковре.

Изабел еще не оставила привычку рассматривать комнату критическим взглядом Эндрю и вряд ли когда-нибудь оставит. Быстро взглянув на дверь гостиной – все еще закрытую, – она вскочила с кресла и подобрала все крошки с ковра. Ну вот, теперь под ногами снова мягкий, идеальный островок словно вплетенных в ворс цветов.

Изабел подошла к окну, отодвинула задвижку и выбросила крошки. Пусть остатки кексов леди Тисдейл накормят пару дроздов.

Несколько мгновений она позволяла весеннему ветерку щекотать лицо, после чего с сожалением окно закрыла.

И как раз успела вернуться на место, когда Селби постучал в дверь гостиной и, появившись на пороге, объявил о прибытии офицера.

Как только Дженкс вошел в комнату, дворецкий удалился, оставив Изабел наедине с посетителем.

– Офицер Дженкс, – приветствовала Изабел поднимаясь.

– Леди Изабел Морроу, – поклонился сыщик.

Они молча смотрели друг на друга, словно никогда не встречались раньше; словно офицер Дженкс никогда не расследовал убийство в этом доме; словно между ним и Изабел никогда не было романа…

Но стоит ли называть романом единственную встречу? Возможно, нет. Особенно потому, что все произошло в Воксхолле, где подобные интимные отношения были совершенно обычным делом.

Обычным, но только не для Изабел. Ни до этой встречи, ни после. Но в тот день у нее были веские причины забыться.

Усилием воли она вернулась к настоящему:

– Надеюсь, вам не пришлось ждать долго, прежде чем Селби пришел за вами.

– Вы прекрасно знаете, что ждать не пришлось. Наоборот, это я опоздал на семь минут.

Вечно он приводит ее в замешательство! Резкая прямота там, где уместнее было бы мягкое возражение.

– Верно, – кивнула Изабел. – Возможно, вам следует извиниться.

– А вы наслаждались бы моими извинениями?

В темных глазах загорелись веселые искорки, но губы так и не сложились в улыбку:

– Дамам всегда по душе некоторая покорность. Неужели вам будет неприятно попросить прощения? Если нет, неплохо бы выслушать извинения.

Он отвесил издевательски низкий поклон:

– Мои покорнейшие извинения, леди Изабел. Меня задержали на фальшивом аукционе.

– Фальшивом… что?

– Достаточно распространенное мошенничество, хотя такие аукционы обычно проходят вечером. Дневной свет – враг дешевых вещей, выставленных на продажу. При этом зазывалы набавляют цену за счет честных покупателей.

– И что вам пришлось сделать?

– Засунуть аукционеров в наемный экипаж и отослать к судье.

Таким бесстрастным тоном другой человек мог бы заметить, что вода мокрая.

– В таком случае я удивлена, что вы опоздали всего на семь минут. Но, пожалуйста, пусть это вас не беспокоит, офицер Дженкс.

Она снова опустилась на стул.

– Позвонить, чтобы принесли чай?

Интересно, полагается ли угощать чаем представителя закона? Этикет никогда не затрагивал подобных ситуаций. Возможно, правильный этикет вообще не имеет никакого отношения к представителям закона.

– Леди Изабел… – Он взял стул на противоположном конце комнаты, чтобы сесть лицом к ней. – Хотелось бы знать, почему вы послали за мной.

Он выглядел большим и неуклюжим на хрупком антикварном стуле из резного, выкрашенного в белый цвет дерева. Подобно Изабел он обладал средним ростом, но она была изящной и хрупкой и одевалась по последней моде. Каллум Дженкс же был воплощением решительности и непреклонности, и сегодня на нем были простой черный фрак и жилет, темно-желтые панталоны и почти черные сапоги. Галстук завязан простым узлом. Джентльмен или торговец? На первый взгляд сказать трудно. Изабел чувствовала себя рядом с ним абсолютно непрактичной в скромном полутраурном платье из серого муслина с темным узором. Рукава длинные. На запястьях узкие оборки. Темно-каштановые волосы уложены так, как диктовал модный журнал. Она производила впечатление воплощенной элегантности и хорошего вкуса, хотя удобным ее наряд не назовешь.

Изабел подавила нахлынувшее желание заерзать на стуле. Причина, по которой она позвала его, была еще более неудобной, чем платье, поэтому пришлось объясняться крайне осторожно.

– Я пригласила вас, – начала она, – потому что здесь можно говорить свободнее, чем в здании суда на Боу-стрит. Видите ли, я хочу нанять вас расследовать дело в частном порядке.

Он долго смотрел на нее, прежде чем ответить, потом поднял глаза к потолку, словно хотел пронзить его взглядом и увидеть комнату этажом выше.

– Речь не идет об убийстве, – добавила Изабел.

– Это куда предпочтительнее.

Когда он снова взглянул на нее, она не смогла сдержать улыбки. У Дженкса была привычка поджимать губы с таким видом, словно он хотел сказать еще что-то, но вовремя остановился, чтобы не проговориться. Только однажды ей удалось заставить Дженкса признаться, что у него на уме.

– Я лучше сначала покажу вам письма, – решила она вставая.

Учтивый, как настоящий маркиз, Дженкс немедленно поднялся.

В этой освещенной весенним солнцем гостиной с высокими потолками, большими окнами и любимой Эндрю элегантной антикварной мебелью было не так уж много мест для тайников. Стулья, маленький ломберный столик, арфа, на которой никто не играл, и фортепиано, на котором иногда играла Изабел.

Она подошла к фортепиано, сняла с верхней крышки ветвистый канделябр, несколько красиво разложенных романов и аккуратную стопку нот, подняла крышку и вынула лежавший на молоточках пакет.

– Позвольте, леди Изабел, – попросил тихо подошедший Дженкс и осторожно водрузил на место тяжелую крышку, после чего тщательно разложил снятые вещи по прежним местам.

– Вы наблюдательны, – похвалила Изабел. – Если они сдвинуты хотя бы на дюйм, я съем все свечи в канделябре.

Указательным пальцем Дженкс молча сдвинул стопку романов дюймов на шесть и искоса глянул на Изабел.

– Явная лесть, – заметила та. – Значит, свечи останутся несъеденными.

– Жаль. Мне хотелось бы стать свидетелем такого зрелища.

Глядя на нее, он снова улыбнулся одними глазами.

– Так я должен увидеть письма?

– Да. Пожалуйста.

Она протянула связку, и пока он осматривал пакет со всех сторон, прежде чем поддеть пальцем восковую печать, стояла рядом. От него пахло крахмалом и угольным дымом, чистой одеждой и лондонским воздухом.

Она наблюдала, как он рассматривает бумаги в пакете. Писем было не много, и все не слишком длинные, однако каждое он читал несколько казавшихся бесконечными минут.

– Что вы думаете о письмах? – допытывалась Изабел. – Я от ужаса рвала на себе волосы, хотя потратила на чтение ровно вдвое меньше времени.

Он перевернул страничку, поднял к свету и прищурился:

– У вас осталось достаточно волос, чтобы блистать в обществе. Я на вашем месте не волновался бы.

– Как насчет писем?

– О них можете беспокоиться, если хотите.

Он вернул письмо в маленькую стопку и перелистал все.

– Итак, ваш муж, а потом и вы, постоянно переписывались с человеком по имени Батлер, который требовал денег за свою службу.

– Все это было так неожиданно! Сначала я посчитала, что это шантаж, хотя… – У Изабел перехватило горло. – Не знаю, чем меня можно шантажировать.

«Откуда Батлер все это узнал? Как вообще можно узнать, чем занимается или не занимается пара за закрытой дверью спальни?»

– Не знаете? – глухо спросил Дженкс.

– Абсолютно, – ответила она твердо. – И это так, потому что все написанное вовсе не было шантажом. Думаю, содержание именно таково, каким кажется при прочтении. Этот человек работал на моего мужа, а поскольку тот скоропостижно скончался, бедняге не заплатили за работу.

– Почему бы в таком случае просто не заплатить ему?

– Я заплатила.

Можно подумать, леди Морроу когда-нибудь отказывалась делать то, что от нее ожидали!

– Дело не в деньгах. Меня тревожит сама его работа.

– Судя по весьма туманному содержанию писем, занятие Батлера было не совсем законным.

– Это и верно, и неверно. В самой работе не было ничего дурного, а вот в том, что делал с ней Морроу…

Дженкс смотрел на нее, явно ожидая пояснений. Хотя вид у него был непроницаемый, она чувствовала, что он недоволен ее ответом: подбородок упрямо выдвинут вперед, губы плотно сжаты, в темно-карих глазах ни тени улыбки.

– Если бы вы не смотрели на меня так грозно, я могла бы лучше объяснить, – пробормотала Изабел.

Дженкс изогнул бровь:

– Это единственное лицо, которое у меня есть. Простите, если оно вам не нравится.

– Я этого не говорила.

Прелестно.

Щекам стало тепло.

– Послушайте, давайте сядем.

Когда они снова устроились на стульях, она продолжила:

– Вам известно, что Эндрю… мистер Морроу торговал предметами искусства. Собирал их в Европе и дорого продавал аристократам и нуворишам.

– Да, я помню это из прошлого расследования.

Расследования смерти Эндрю.

Изабел набрала в грудь воздуха, ощущая, как шнуровка корсета врезается в ребра.

– Проблема в том, что Морроу не всегда отдавал клиентам предметы искусства, за которые они платили. Он отдавал им почти неотличимые полотна Батлера.

Дженкс все мгновенно понял:

– Так они занимались подделками!

– Да.

Странно, что прегрешения Эндрю она ощущала как собственные, даже через полтора года после того, как он оставил ее вдовой.

– В то время я ничего не знала. Полагаю, это поразительная наивность с моей стороны.

– Необязательно. Подделка предметов искусства не то деяние, которым хвастаются женам.

Временами немногословие Дженкса утешало.

– Итак, – уточнил он, – покойный мистер Морроу обманывал клиентов. А этот человек, Батлер, был соучастником?

– В первом я уверена, но не в роли Батлера, хотя его письма породили вопросы. И я не смогу спать спокойно, пока не найду ответы. Фигурально выражаясь, разумеется.

Впрочем, она и без этого давно не спала спокойно: совесть мучила при мысли о том, в какой лжи она жила.

– Письма написаны месяц назад, – заметил Дженкс. – Поскольку вы уладили дела с Батлером и нашли ответы, которые искали, в моей помощи нет нужды.

– Есть, – заверила Изабел, вскинув подбородок. – Я единственная досконально знакома со всеми деталями дела. Мне лучше судить, в чем я нуждаюсь, а в чем нет.

– Я никогда не утверждал обратное, леди Изабел.

Он смотрел ей в глаза на мгновение дольше, чем позволяли приличия. Ее губы медленно приоткрылись, тело затопило жаром. Она вспомнила теплый вечер в мае прошлого года, потаенный грот в Воксхолл-Гарденз… его руки на ее грудях… его губы на ее шее… и не дававшее покоя раскаленное наслаждение, от которого оба задохнулись.

Она не могла забыть его поцелуи, медленные, сладостные, жесткие и требовательные. Сейчас, в этой тихой комнате, трудно было поверить в то, что все было на самом деле.

Она посмотрела на свои лежащие на коленях руки со сплетенными пальцами. Туго сплетенными пальцами. Руки порядочной вдовы.

Леди Изабел Морроу, которую знал лондонский свет, была учтива. Спокойна. Грациозна. И места занимала ровно столько, сколько было необходимо. Только Дженкс видел ее иной – в момент слабости сразу после смерти Эндрю и несколько месяцев спустя – в блаженном забытьи той ночи в Воксхолле.

Она скучала по той Изабел. Честной. Неосмотрительной. Но это был только момент слабости в ее тщательно организованной жизни.

Прежде чем она успела ответить, в комнату вошел лакей с чайным подносом. Хотя Изабел не приказывала принести чай, Селби всегда строго соблюдал правила вежливости.

За слугой трусил бигль, который затем деловито обошел все: от чайного столика до ножек стульев, – прежде чем обнюхать сапоги Дженкса.

– Вы приобрели сторожевого пса, – заметил Дженкс, когда лакей поставил поднос.

– Это Бринли, – пояснила Изабел, – и сторожевой пес из него никудышный. Он, конечно, лает, но любит всех так, что скорее разбудит дом, приветствуя своего, чем обратит внимание на чужого. И подлизывается к мальчишке-посыльному точно так же, как к своей хозяйке.

Словно в доказательство правдивости ее слов, Бринли запрокинул голову и разразился протяжным воем. Дженкс оглядел собаку – крепкого маленького бигля с темно-коричневой шкурой и вечно виляющим хвостом. Длинные каштановые уши были постоянно насторожены, что придавало ему выражение любопытства.

Дженкс почесал голову песика, отчего тот сразу высунул язык и принялся ритмично колотить хвостом по его сапогам, словно выбивал барабанную дробь.

Расставив чашки и чайник, лакей поклонился. Эндрю всегда требовал, чтобы слуги соблюдали все правила этикета, и даже нанимал ливрейных лакеев для каждого званого ужина.

– Простите, что позволил псу ворваться сюда, миледи. Сейчас я его заберу.

– Спасибо, Дуглас. Отведите его к мисс Уоллес.

Едва лакей схватил Бринли за кожаный ошейник, как тот со скорбно-обвиняющей миной уставился на Изабел: «Ты меня отсылаешь? Меня, лучшего сторожевого пса Англии?»

– Глупый щенок, – вздохнула Изабел, поднимая с блюда бисквит и бросая песику, который поймал его на лету.

Пришлось подчиниться лакею, который уволок его из комнаты, но на прощание он издал еще один вопль.

Дженкс проводил его глазами и, когда дверь закрылась, обратился к Изабел:

– Хорошая собачка.

– Да. Выбракованный малыш, один из всего помета. Мой брат держит свору охотничьих собак. Вместо того чтобы утопить, лорд Мартиндейл предложил его мне.

– Счастливый парень этот ваш Бринли.

– Скорее уж это я счастливая, – покачала головой Изабел – После смерти Морроу были дни, когда Бринли был почти единственным моим компаньоном. Очень многие не знали, что сказать вдове, и поэтому писали уклончивые, полные банальностей письма и предпочитали держаться подальше.

Даже сейчас визитеров было меньше, чем до смерти Эндрю.

Возможно, это даже к лучшему. Изабел была шокирована смертью мужа, но не слишком жалела о своем вдовстве, и потому не могла допустить, чтобы кто-то догадался о таком вероломстве по отношению к усопшему. Эта мысль заставила ее вспомнить о причине сегодняшней встречи с Дженксом.

– Прошу прощения за вторжение пса, офицер. Припоминаю, что вы спросили, почему я позвала вас, если уже нашла ответы. Видите ли… мне нужна ваша помощь в не совсем законном деле. Но все равно оно праведное.

После того как она договорила, Каллум долго смотрел на нее. На форму губ. На цвет глаз. У него была прекрасная память на лица, и он считал ее глаза карими, но сейчас они были зеленовато-карими.

Изабел вскинула брови, ожидая ответа – единственного, который он мог ей дать, даже несмотря на то, какой красавицей она была, когда улыбалась.

– Простите, но вынужден отказаться, миледи. Моя должность – офицер полиции – не позволяет принимать участие в чем-то, как вы выразились, не совсем законном.

– Понимаю. Но это один из тех редких случаев, когда законность и праведность не одно и то же.

И верно, случай редкий. Но и такое бывает. Как только разговор будет закончен, Дженкс поедет в Ньюгейт именно по такому делу.

Это все решило.

– Хорошо. Расскажите мне.

– Если я расскажу, вам придется либо помочь мне, либо забыть о том, что сейчас произойдет.

Она была темноволосой, немного худой и бледной той бледностью, которую богатые женщины сохраняют с помощью зонтиков. Впрочем, хрупкой она не казалась и сидела прямо, как каменная колонна, одетая в серое платье.

– Этого я обещать не могу, – покачал он головой.

– В таком случае мне придется найти кого-то другого. Простите, что потратила ваше время и оторвала от столь важного фальшивого аукциона.

Она начала подниматься, но он протестующе вытянул руку:

– Леди Изабел, подождите, пожалуйста. Вы попали в беду?

– Нет. По крайней мере, я так не думаю. – Она снова села и пригладила и без того гладкие волосы: – Вернее, хотелось бы так думать, но на самом деле я затеяла все это ради Люси.

– Кто такая Люси?

Леди Изабел нервно повертела на пальце обручальное кольцо, которое носила до сих пор.

– Люси – это мисс Уоллес, о которой я упоминала, подопечная моего мужа. После его кончины опекунство перешло ко мне. У Морроу было очень мало родственников, поэтому он завещал ее мне, вместе с домом и остальной собственностью.

– Он завещал вам живого человека?

Каллум не встречал Эндрю Морроу при жизни, но, так или иначе, сделанное им немыслимо.

– Да. Но даже если бы и не завещал, я бы все равно хотела остаться с ней. Она приехала к нам за год до смерти Морроу и стала мне кем-то вроде сестры. Или дочери. Но для того, чтобы быть первой, она слишком молода, а для того, чтобы быть второй, – слишком стара. Возможно, я некто вроде тетки.

Она с улыбкой расправила оборки на запястьях.

– Простите. Пора бы уже разлить чай. Вы пьете с сахаром?

– Забудьте о чае. Расскажите о вашей подопечной.

– Хорошо. – Она оставила в покое чайник и продолжила: – Откуда начать? Насколько я знаю, Эндрю был ее троюродным братом, хотя истинная причина, почему именно он стал опекуном, разумеется, его деньги, которые когда-то были моими и сейчас опять перешли ко мне.

Изабел говорила спокойно, тщательно подбирая слова, но что, если она сбросит оковы учтивости и выложит все, что у нее на уме? Каллуму оставалось надеяться, что в этот момент он окажется рядом.

– Но каким образом мисс Уоллес замешана в потенциально незаконное и все же морально праведное дело?

– Никаким, и пусть так и останется. Люси всего восемнадцать, и в этом году состоялся ее дебют в обществе. Я хотела бы, чтобы она сделала достойную партию. Но если она будет замешана в скандале…

– Понимаю. Скандал не часто идет рука об руку с достойной партией, – сухо заметил Каллум.

– Значит, видите, в чем мои затруднения. Вся эта история должна оставаться тайной, даже от Люси. Я заплачу за вашу помощь. Пожалуйста, офицер. Я знаю, что сыщики с Боу-стрит…

– Офицеры полиции.

– Хорошо, офицеры полиции. Я знаю, что они занимаются частными расследованиями. А я бы предпочла работать с тем, кого знаю.

В этом она права. Многие офицеры имели основной доход с частных расследований, хотя и в полиции получали небольшое жалованье.

Но Каллум никогда не брался за дело исключительно ради денег. Он всегда хотел, чтобы торжествовало правосудие.

Глубокие озера ее глаз притягивали его, возвращая воспоминания, которые он все это время старался забыть: воспоминания о горящих лампах, похожих на упавшие на землю звезды, яркие на фоне чернильно-черного неба, о гладкой коже, которую так приятно обнажать, гладить, ласкать.

Но вряд ли это имеет значение сейчас.

В конце концов, решающим оказалось слово «работа». Каллум не мог помочь ей по сентиментальным причинам: не мог принять участие в чем-то аморальном, – но если это дело праведное и просто работа, возможно, он согласится.

– Хорошо, я подумаю. Расскажите мне все, особенно незаконные детали и праведные подробности.

– Спасибо. – Она позволила себе прикрыть глаза, словно вздохнула с облегчением. – Незадолго до смерти муж продал герцогу Ардмору картину кисти Боттичелли.

– Боттичелли кисти Боттичелли? Или Боттичелли кисти Батлера?

– Это главный вопрос, и вы задали его на удивление вовремя. Офицер Дженкс, боюсь, это писал Батлер. И теперь герцог собирается продать его Анджелесу, чтобы покрыть игорные долги.

– Анджелесу? – Каллум вскинул брови. – Не совсем обычная компания для герцога.

Он не ожидал услышать в этой элегантной гостиной имя пресловутого хозяина криминального дна. И все же в какой аристократической семье нет отпрысков с пристрастиями к играм и скачкам, куртизанкам или боксу? Анджелес обладал такой же властью в преступном мире, как лорд Ливерпул в парламенте или герцог Ардмор в высшем обществе. Леди Изабел, должно быть, узнала о существовании главного преступника раньше, чем Каллум.

– Если это произойдет, – продолжила она, – и Анджелес обнаружит, что получил ничего не стоящую подделку, то придет к герцогу за деньгами. А герцог легко вычислит, кто его обманул, и репутация Морроу будет…

Она осеклась.

– …точно известна, – закончил фразу Каллум.

Многие собеседники терпеть не могли эту его привычку договаривать за них.

– Да, – согласилась леди Изабел, застав его врасплох. – Совершенно верно. Но Люси тут ни при чем, а это положит конец всем ее ожиданиям.

На брачном рынке светского общества борьба была почище, чем на Эпсомских дерби, если верить сатирическим листкам, ненавидимым, но раскупаемым высшим светом. Небольшой скандальчик – это не всегда плохо, если речь идет о большом состоянии и голубой, как крыло сойки, крови. Но вряд ли подопечная арт-дилера обладает тем или другим.

– И у вас уже есть план, как защитить подопечную, не так ли? – осведомился сыщик.

– Совершенно верно. Я не смогла позаимствовать картину у Ардмора, несмотря на то что объяснила свою просьбу самыми сентиментальными причинами. Значит, остается одно… – Она опять переплела пальцы и подалась вперед, пронзая его взглядом зеленовато-карих глаз. – Прежде чем герцог отдаст картину Анджелесу, нужно, чтобы вы помогли мне ее украсть.

Глава 2

Тюрьма Ньюгейт – весьма неприятная замена роскошному дому леди Изабел на Ломбард-стрит, не говоря уж о том, что заключенный сэр Фредерик Чаппл далеко не столь очаровательный компаньон, как прелестная вдова Эндрю Морроу.

Но поскольку Дженкс – полицейский, его первейший долг – выполнять служебные обязанности. Сейчас главное – тюрьма и заключенный: не аристократка, не обманутый герцог, не Боттичелли.

– Я вам не помощник, – объяснил он леди Изабел перед уходом, – поскольку должен быть на стороне закона и не имею права вторгаться в дом герцога, а уж тем более похищать его собственность.

– А если поменять картину на более дорогую вещь?

– Леди Изабел! На карте стоит моя карьера!

Она выглядела такой разочарованной, что он добавил:

– Вам нет необходимости работать со мной. Вы сами можете решить проблему. Только поразмыслите, что сделал бы сыщик.

Она надолго задумалась, потом сказала:

– Собрал бы улики, то есть информацию… Если мы хотим поменять картину, нужно знать, где она, как оформлена и как прикреплена к стене.

«Мы». Ему понравилось, как прозвучало это слово из ее уст.

– Не стоит столь поспешно говорить «мы», – заставил себя поправить Дженкс. – Но да: именно так и следует действовать.

Он встал, приготовившись уйти.

– И я забуду все, что слышал: про картину и ваш план.

– Какой план? – с невинным видом спросила она, хлопая ресницами, но тут же, улыбнувшись, добавила: – Спасибо, что уделили мне время, офицер Дженкс.

Теми же вежливыми словами закончилась их встреча восемнадцатью месяцами ранее, когда расследование гибели Эндрю Морроу было неожиданно закрыто.

Дело беспокоило Каллума с той минуты, как он впервые взглянул на тело. Пулевое ранение в голову можно было счесть убийством или самоубийством в зависимости от того, кто держал пистолет и кто нажал спусковой крючок. Пуля… Без вскрытия трудно сказать что-то наверняка: была ли смерть Морроу самоубийством? Или кто-то после выстрела вложил пистолет в руку жертвы?

Хоть Дженкс и доложил начальству о своих сомнениях, расследования не было. Влиятельные родственники леди Изабел обеспечили молчание коронера и судьи. Скандал с возможным самоубийством был предотвращен, неприятная возможность убийства была задушена в самом зародыше. Эндрю Морроу похоронили в освященной земле, а в надписи на надгробном камне он был назван возлюбленным мужем.

Каллум не поверил надписи, а еще больше не поверил тому, что леди Изабел помешала свершению правосудия, но как только дело было закрыто, никто больше не спрашивал совета на Боу-стрит. Дженкс тем не менее время от времени задавался вопросом, что же произошло на самом деле.

Не без сожаления попрощавшись с ее милостью, он направился к тюрьме Ньюгейт. Идти было недалеко: от роскоши и богатства Ломбард-стрит до бедности и убогого окружения Ньюгейта было меньше мили, если прогуляться по оживленному Чипсайду.

Здесь были лавки продавцов тканей, модисток, галантерейщиков, шляпников, мануфактурщиков. Дженкс шагал мимо бесчисленных витрин, в которых были аккуратно выложены товары. Шляпа его была немодной, одежда – простой, но то же самое упрямство, не позволявшее ему нанять кэб, не давало и поглазеть на фетровые и касторовые шляпы с высокими тульями и сверкающие сапоги. Если он не нуждался в чем-то, значит, не покупал, не нанимал, не ел. Жизнь для него заключалась в работе и экономии.

Он и сам пока не решил, на что откладывает деньги. Просто знал: когда-нибудь он захочет чего-то, возможно, даже сильнее, чем каждый день видеть торжество правосудия, – а если потратить сбережения на сверкающие сапоги, у него просто не будет шанса реализовать свои желания.

И все равно он думал о сверкающих сапогах, о шляпе с высокой тульей, о пальто с многослойными пелеринами. Если он будет больше похож на богатого джентльмена из тех, с кем леди Изабел постоянно сталкивалась в обществе, посмотрит ли она на него другими глазами? Обратится ли к нему как-то иначе, чем «офицер Дженкс» – это постоянное напоминание о том, что она терпит его общество лишь благодаря его профессии?

В голове Каллума роилось так много вопросов, притом совершенно бесплодных, что он почти обрадовался при виде мрачного каменного куба, именовавшегося тюрьмой Ньюгейт.

Знавшие Дженкса охранники пропустили его без сопровождения, поскольку им было известно, зачем он здесь. Ему следовало бы держаться подальше от этого места, но он не мог, потому что стремился узнать правду. А завтра сэр Фредерик Чаппл, адвокат, баронет, обвиняемый в дерзком ограблении Королевского монетного двора, предстанет перед судом Олд-Бейли.

Невероятно приятно будет увидеть, как Фредди – так баронет просил всех себя называть, – наконец будет вынесен приговор.

За толстыми тюремными стенами теснились камеры. Они окружали центр тюрьмы, представлявший собой колодец от первого до последнего этажа. Здесь стоял ужасающий шум: голоса звали кого-то, молили, ругались: каждый звук отскакивал эхом от бесконечных каменных углов и плоскостей. Свет лился откуда-то сверху, слишком много света, чтобы скрыть следы грязи и небрежения, но недостаточно, чтобы казаться настоящим дневным светом.

Воздух, несмотря на холод, был сырым и тяжелым, и к тому времени как Каллум добрался до нужного коридора, липкий пот уже заполз под галстук. Каллум нетерпеливо дернул за него, зная, что баронет заметит любую вмятину в крахмальной ткани. Сэр Фредерик придавал огромное значение внешности и производимому впечатлению, поскольку сам был мастером и в том и в другом.

Сэр Фредерик много месяцев жил в Ньюгейте в ожидании суда, но для него это было недостаточным наказанием. Его камера находилась в государственном отделении тюрьмы, где условия содержания были лучше. Тюремщиков можно было подкупить, и тогда они приносили все, что просил узник, и в результате грязь, отбросы и вши не добирались до входа в камеру сэра Фредерика, такую же кирпичную коробку, как все остальные, с решеткой вместо двери и единственным оконцем под самым потолком, зато с покрытым тканым ковром, тонким, но приятным глазу, полом. В углу стояла разрисованная цветами ширма, поверх которой едва виднелась висевшая на крючках одежда из дорогой ткани. Полка в другом углу была уставлена разнообразными бутылками, вне всякого сомнения, полными дорогих вин, если учитывать тонкий вкус сэра Фредерика. Обычный тюремный топчан был застелен прекрасным бельем и толстым покрывалом.

На топчане в этот момент отдыхал сэр Фредерик, в китайских домашних туфлях и с книгой в руках. Едва тень Каллума упала на книгу, сэр Фредерик ее захлопнул и обрадованно воскликнул:

– Офицер Дженкс! Я так и думал, что увижу вас сегодня. Но вы пришли позже, чем я ожидал.

Очко в пользу баронета.

Каллум нахмурился:

– У меня есть и другие дела, сэр Фредерик, поважнее, чем ваше.

– Ха! Вздор! Я знаю, как старательно вы расследуете мое дело.

Будь он проклят: еще одно очко в его пользу.

Сэр Фредерик неуклюже приподнялся и сел. До ареста он всячески потакал своим желаниям, и тюрьма его не изменила.

– Прошу прощения, что не предложил вам стул, офицер, но его здесь попросту нет.

– С чего это вдруг извиняетесь?

Каллум, так и не сняв свою широкополую шляпу: в конце концов, это не визит вежливости, – устремил на баронета сквозь прутья решетки жесткий взгляд.

– Ну я же хозяин камеры. Знаю, в прошлом у нас были разногласия, но…

– Вы здесь не хозяин, а заключенный! – оборвал его Каллум, раскачиваясь на каблуках. – Поэтому я и пришел к вам сегодня. Если бы вы не увидели меня до завтрашнего заседания суда, наверняка были бы чересчур взволнованы, чтобы дать правдивые показания.

Очко себе? Возможно.

– Вы очень заботливы, но могли бы и не трудиться: никакого заседания завтра не будет.

– Что?!

Еще одно очко в пользу баронета. Даже если он лжет, все равно своего добился: у Каллума отвисла челюсть.

– Четвертый сообщник сегодня днем был найден мертвым: перепил, бедняга, и свалился как раз у стен тюрьмы. Я слышал это от одного из охранников.

Сэр Фредерик сделал благочестивую мину.

– Они не могли опознать тело. Я, естественно, посчитал своим долгом помочь и попросил охранников описать мертвеца – так и узнал, о ком идет речь.

– Как раз за день до начала процесса вам удалось найти новое свидетельство в деле. Как удобно!

Очко следовало бы присвоить себе, но баронет, похоже, изменил правила.

– Да, очень вовремя.

Заключенный с трудом поднялся, опираясь о стену камеры, подошел к угловой полке, взял с нее бутылку и принялся рассматривать:

– Мадера? Думаю, да. Мадера – это замечательно. Предложил бы и вам, но, как вы верно заметили, я не хозяин в этой камере.

Мерзко хихикнув, он поднял бокал, посетовал, что форма не подходит для напитка, и налил себе щедрую порцию. Сделав глоток, подержал вино во рту, проглотил и, причмокнув мясистыми губами, заметил:

– Не так хороша, как та, что я пивал в Нортумберленде, но…

– Имеете в виду мадеру из того бочонка, где лежало украденное золото?

– …но, бьюсь об заклад, лучше той, к которой привыкли вы. И достаточно хороша, чтобы отпраздновать выход из тюрьмы. Теперь уже с минуты на минуту. Мой адвокат приводит все необходимые аргументы и делает необходимые распоряжения.

Каллум скрипнул зубами. Так много очков в пользу сэра Фредерика! Собственно говоря, все очки. Баронет, богатый и совершенно лишенный совести, вел нечестную игру, а Дженкс не мог уравнять ставки.

Впервые они встретились в прошлом году, когда Каллум вел расследование скандального ограбления Королевского монетного двора. Шесть сундуков тогда еще не пущенных в обращение золотых соверенов были похищены преступным квартетом. При этом были убиты четыре охранника, и среди них – Гарольд Дженкс, старший брат Каллума.

После похорон скорбь едва не задушила его. Подобно гончей, что преследует лису, он преисполнился решимости найти убийц и получил приказ от суда королевской скамьи найти монеты, где бы они ни были. За раскрытие была обещана большая награда.

Дженксу плевать было и на награду, и на украденное золото: он хотел найти убийц Гарри и других охранников, но он понимал, что преступники там, где золото, а золото было проследить легче, чем простые слухи.

В конце концов, и следы, и слухи привели Каллума в Нортумберлендское поместье сэра Фредерика Чаппла. Недавно получивший титул Чаппл обладал куда большим богатством, чем можно было ожидать от бывшего адвоката.

Каллум с нежелательной, но не совсем бессмысленной помощью лорда Хьюго Старлинга, сына герцога Уиллингема и находчивой мисс Джоржетт Фрост, отыскал достаточно улик, чтобы определить, что четыре вора, называвших себя Джонами Смитами, предали друг друга. Они отвезли золото в Дербишир, после чего одного подельника бросили, а трое других забрали по сундуку с золотом и скрылись. Четвертый потом был пойман в Дербишире. Один из троицы был убит сообщниками, а золото увезли на север. Там его обнаружили в поместье сэра Фредерика – какую-то часть расплавили в кузнице, остальное было спрятано в огромной бочке с мадерой.

Один из фермеров Чаппла, несомненно, был виновен. Его арестовали, приговорили и сослали в Австралию. Дженкс до последнего боролся, чтобы его не казнили, а выдворили за пределы страны, – и так слишком много народу уже погибло за это золото.

В том, что сэр Фредерик замешан в преступлении: либо как один из четверки, либо как организатор ограбления, – сомнений не было. При аресте он едва не застрелился, но его убедили успокоиться, вспомнить о долге гражданина, искупить вину, сделав все, чтобы правосудие восторжествовало. К сожалению, одиннадцать месяцев, проведенные сначала в Нортумберлендской тюрьме, потом в Ньюгейте, похоже, заставили его изменить мнение.

Всем было известно, как тянут в Олд-Бейли с рассмотрением дел. А важность дела, к тому же связанного с королевской наградой, обещанной за возвращение национального сокровища, еще больше замедлила колеса правосудия. Показания повторялись, разбирались и снова повторялись. Свидетели вызывались, допрашивались защитой и обвинением. Никто не мог позволить себе совершить ошибку.

Кроме сэра Фредерика. Он мог позволить себе все. Даже труп, чтобы свалить на него вину.

Ледяной, окончательно отчаявшийся Гарри Дженкс переворачивался в гробу.

– Почему сейчас? – спросил Дженкс. – Почему не месяцы назад, сэр Фредерик?

«Я знаю, что ты лжешь, и ты знаешь, что я знаю. Но почему ты не солгал в прошлом июне, чтобы избавиться от тюрьмы?» – означал его вопрос.

– Я чувствовал себя морально… виновным, – ответил баронет, и Дженкс впервые поймал в его взгляде отблеск искреннего чувства.

Но вот он поднес к губам бокал, осушил, и мгновение пролетело.

– И все же Джоны Смиты не собирались никого калечить, а тем более убивать! – заявил сэр Фредерик, со стуком поставив пустой бокал на стол. – И вообще кто сказал, что это я подбил Джонов Смитов на преступление? Возможно, это было всего лишь предположением.

– Вы же сами признались, что были организатором.

– У вас есть доказательства?

Баронет казался искренне сбитым с толку.

– Это слышали все, кто там были. Включая сына герцога.

– Вы о лорде Хьюго Старлинге? – пробормотал сэр Фредерик.

Каллума так и подмывало вырвать решетку и выбить баронету зубы.

– Но сейчас он не здесь. Где-то на севере Англии… или в Шотландии? Что-то в этом роде. У него там коттедж. Довольно приятное жилище, как мне говорили, и…

– Мне нет дела до его коттеджа! – процедил Каллум.

Он был уверен, что Чаппл входил в преступную четверку, но сам он не сознавался, а доказательств не было. Правда, украденное золото было возвращено на Королевский монетный двор. Лорд Хьюго потребовал награду за найденное на севере золото, а заодно и приобрел прекрасную репутацию серьезного доктора, но Дженкс потребовал от судьи с Боу-стрит дальнейшего расследования. Он не хотел ни славы, ни известности – только правосудия, чтобы отомстить за брата. Гарри был на десять лет старше и научил его играть в карты, пить не пьянея и распознавать согласие в глазах женщин. Каллум обожал Гарольда.

– Он был помолвлен, – проговорил Каллум. – Мой брат Гарри, которого убили во время ограбления. Вряд ли вы знали об этом. У всех четверых охранников была своя жизнь и были те, кто их любил, полагался на них.

– Ужасная трагедия. Я постоянно вам твержу, что вовсе не собирался никого убивать. Разумеется, я виноват, но лишь в том, что поощрял планы молодых преступников. Да я уже говорил об этом.

Баронет едва ли не с любовью говорил о ворах, словно не был одним из них, словно они неразумные дети, а не взрослые мужики уже за тридцать.

Когда-то сэр Фредерик был директором исправительной школы для бездомных лондонских мальчишек и, подобно Каллуму, который никогда не забывал раз виденное лицо, помнил всех учеников, имевших склонность к мелким преступлениям. Сам он, как адвокат, был выше подозрений, а как баронет – тем более: даже когда в его винном подвале нашли украденные золотые монеты, даже если бедняка приговаривали к смертной казни за кражу еды.

– Вы чертов лжец, – сказал Каллум бесстрастно, абсолютно спокойно, просто констатируя факт.

– Бросьте, офицер.

Сэр Фредерик шагнул к решетке. Шелковые домашние туфли выделялись кроваво-красным пятном на фоне ковра.

– Не можете же вы ожидать, что ни в чем не повинный человек подвергнется тяжелому испытанию судом, в то время как все это дело можно легко уладить?

– Ни в чем не повинный? По вашему собственному признанию, это далеко не так.

– Ужасно выглядите. – Еще один шаг к решетке. – Вам бы следовало выпить, офицер. Если найдете гостеприимного хозяина.

Гарри налил бы ему. И наливал. В последний день рождения брата Каллум водил его по пабам до тех пор, пока он, обычно спокойный, не развеселился до такой степени, что вскочил на стол и завел пьяную песню.

Каллум сорвал с головы шляпу и стал немилосердно мять поля, только чтобы не взорваться.

– Вы не ускользнете от суда. Я позабочусь, чтобы вы сидели на скамье подсудимых за все причиненное зло.

– Ничего не выйдет, – добродушно улыбнулся сэр Фредерик. – Я уеду в Нортумберленд, а вы вернетесь к своей работе: опять приметесь нарушать покой добрых жителей Лондона.

– Ловить негодяев, – буркнул Дженкс.

Ему было что добавить, просто не находилось слов, и Каллум, прищурившись, отступил на шаг. Еще на шаг, потом еще, не сводя глаз с сэра Фредерика, словно хотел удержать его в камере.

Как только камера потерялась среди рядов себе подобных, и баронет уже не мог его видеть, Каллум круто развернулся и пустился бежать, не обращая внимания на шум и издевательские вопли удивленных узников и даже недоуменные восхищения охранника, впускавшего его в тюрьму.

Пролетев мимо череды камер, Дженкс вырвался из ворот тюрьмы и помчался по улицам на юг, завернул за угол оживленной Флит-стрит, достиг Стрэнда, но и там не остановился, а на бегу стал проталкиваться через толкучку, петляя между транспортом и пешеходами, соскакивал с тротуара на мостовую и обратно, когда видел просвет между экипажам.

Мчаться, мчаться, пока горящие легкие не напомнят, что он еще жив, пока не отяжелеют ноги в сапогах, напомнив, что пока еще ходит по земле. Бежал он ради Гарри и, буквально ворвавшись на Друри-лейн, пропыхтел последний отрезок знакомой дорожки, ведущей к магистратскому суду на Боу-стрит: мозгу и совести Ковент-Гардена и всего, что находилось за ним, поскольку заседавшие здесь полицейские расследовали дела и наказывали разоблаченных преступников.

Каллум распахнул дверь здания и оглядел знакомый зал суда. Перила, столы, сиденья. Коллеги, допрашивающие свидетелей. Мелкие преступники, протестующие против задержания. И на самом верху – скамья магистрата. За ней виднелась открытая дверь тесного кабинета. Каллум прошел мимо сослуживцев, едва передвигая уставшие ноги, и окликнул:

– Фокс!

Силы вдруг оставили его, и он согнулся, чтобы отдышаться, а к тому времени как выпрямился, главный магистрат вышел из-за стола и подошел к нему. Огастес Фокс – сильный, крепкий и невероятно осмотрительный, с седеющими волосами, траурно-черными бровями и голосом, не допускавшим возражений, – был чуть выше Каллума, сейчас стоял, чуть согнувшись.

– Дженкс! – Его обычно звучный голос сейчас прозвучал глухо. – Значит, вы уже слышали?

– Я только… из Ньюгейта. – Кажется, ему не хватало воздуха. – Процесс сэра Фредерика… Он сказал…

– Дело закрыто. Мне очень жаль… – Магистрат положил тяжелую руку Каллуму на плечо. – У него влиятельные друзья, а у нас недостаточно доказательств. Мы больше не можем держать его под арестом.

– Но он сам утверждал, что убитый участвовал в ограблении монетного двора…

– Таким образом он пытался сохранить лицо. У нас есть на кого возложить вину, а он выйдет из тюрьмы.

Каллум стряхнул руку магистрата:

– Вы же знаете, что все это ложь!

– Я ничего не могу знать без доказательств. И вы тоже. – Фокс выпрямился и, блеснув голубыми глазами, в упор посмотрел на Каллума. – Простите меня, Дженкс, но нам придется его отпустить.

И как он может допустить это? Или просто должен забыть, что его брат убит? И что преступник выйдет на свободу?

– Принимайтесь за новое дело, – посоветовал Фокс. – Позаботьтесь о том, чтобы правосудие торжествовало как можно чаще. – Опять присмотревшись к Дженксу, магистрат выдавил улыбку: – Нашу подругу Джейни в очередной раз обвинили в воровстве. Может, вам поговорить с ней? Посидите несколько минут, отдышитесь.

– Да, – кивнул Каллум, – верно. Конечно.

Подождав, пока Фокс отвернется, он вышел из здания суда. Нет, он не станет говорить с Джейни, карманницей и полицейским осведомителем, которую приводили в суд раз в неделю. Нет, он не станет ждать, пока освободят сэра Фредерика! Нет, нет и нет!

И все же, как он устал – и телом и духом…

Дженкс прислонился к шершавой каменной стене и закрыл глаза. Он устал от богатых, плативших за то, чтобы скрыть правду; устал отказываться от дел, вопросов, на которые не было ответов, нераскрытых смертей; устал видеть, как перехватывают руку правосудия, как наказывают бедняков, а богачи остаются безнаказанными.

Взбешенный, Каллум пнул стену, добавив еще одну царапину на мыске и без того поношенного сапога.

Черт! Черт! Будь все они прокляты! И будь он сам проклят за то, что позволил надеть на себя наручники, как преступник, за то, что не сумел помочь, сделать то, что правильно: не позволить вору улизнуть!

Голубой цвет неба сгустился до синего, но до заката оставалось еще несколько часов: дни начала лета тянутся порой бесконечно, – и пока не стемнеет окончательно, представители модного лондонского общества будут сидеть по домам. Они скорее вернутся с пирушек после восхода, чем выйдут из своих особняков до заката, а это означает, что у него есть время вернуться на Ломбард-стрит, если его измученные ноги одолеют дорогу. Сэр Фредерик не единственный, кто сумел обойти закон: родственники и покойный муж леди Морроу тоже подкупили так называемое «правосудие», – и теперь леди Изабел хотела исправить содеянное мужем: восстановить справедливость, преступив закон не ради выгоды, но ради истины.

После свидания с сэром Фредериком это для Дженкса значило куда больше, чем после разговора с леди Изабел.

Он проклянет закон вместе с тем, что уже проклял, только однажды, ради возможности увидеть торжество справедливости, пусть это возможность и ничтожно мала.

Дух Гарри Дженкса забылся неспокойным сном.

Глава 3

Изабел никак не ожидала, что Каллум Дженкс когда-нибудь вернется в ее гостиную, и все-таки он пришел в тот же день – правда, уже ближе к вечеру.

– Я помогу вам, леди Изабел, – выдавил сыщик, – но мы сделаем это по-моему.

Дженкс выглядел помятым, по краям его рта залегли угрюмые морщины, и Изабел обеспокоенно спросила:

– Что заставило вас передумать? Впрочем, неважно: это не имеет значения. Вы сказали, что поможете мне, и я постараюсь сделать все, чтобы вы смогли сдержать слово.

– Но вы готовы делать так, как я скажу? – резко спросил Дженкс.

– Вас что-то рассердило, – заметила леди Изабел.

– Да, но вы здесь ни при чем, – признался сыщик.

– Рада слышать. Я сделаю, как вы скажете, если посчитаю это правильным. Если же нет, то сообщу вам об этом.

Мужчина прищурился. Женщина ответила тем же.

Наконец напряжение стекло с его лица, и Каллум облегченно вздохнул:

– Конечно, миледи. Это разумно.

Если бы только она говорила так же откровенно с Эндрю!.. Впрочем, это невозможно: им бы и в голову не пришло рассуждать о помощи. Собственно, каждый сам выбирает, просить ему помощи или нет. Изабел куда лучше была знакома с долгом, кузеном помощи, который послушно исполнял все возложенные на него обязанности.

– Спасибо за возвращение и согласие помочь. Хоть вы и посоветовали мне подражать действиям сыщика, я не совсем понимала, что делать дальше.

– А сейчас?

– Сейчас я покажу вам картину, от которой столько неприятностей.

– Показывайте дорогу, миледи.

Если бы только все было так просто!

– Я отведу вас к картине, но это не значит, что она просто висит где-то на стене.

– Это вряд ли было бы разумно, – согласился Дженкс, – учитывая, что она принадлежит герцогу Ардмору.

– Да, пока.

Брр… Как же она ненавидела посещать хранилище картин!

«Это все ради Люси, – твердила себе Изабел. – Ради нее одной. Чтобы помочь».

Дорогая Люси, которая целые дни корпела над бумагой и полотнами, много читала, обожала создавать предметы искусства так же, как Эндрю Морроу обожал их продавать. Она любила уединение и, случалось, неделями никого не видела, если не считать Изабел, слуг и Бринли.

Люси клялась, что ей нравится проводить целые дни дома, но Изабел считала, что это она виновата во всем, это на нее возложена ответственность за успех Люси в этом сезоне. Если девушка не получит приглашения на самые престижные балы, потому что слишком долго не выезжала…

Неважно. Сейчас это неважно.

Изабел позвонила Селби.

Дворецкий вошел в гостиную. За ним по пятам следовал Бринли. Селби сделал вид, будто не замечает, как бигль, яростно виляя хвостом, обнюхивает ковер. Маленький черный нос привел Бринли к кожаным сапогам офицера Дженкса. Песик откинул голову, взвизгнул, взвыл, после чего вернулся к прежней цели – обнюхиванию сапог гостя.

Дженкс сложил руки за спиной и выпрямился с достоинством старого служаки, но выражение, с которым он рассматривал песика, было… ласковым? Да, определенно ласковым: уголок рта приподнят в улыбке, напряженные линии вокруг губ разгладились.

Изабел сделала вид, будто ничего не заметила: этим искусством она владела не хуже дворецкого.

– Селби, мне нужен фонарь.

– Очень хорошо, миледи, – поклонился тот, не выказав ни малейшего удивления.

Впрочем, идеальный дворецкий никогда не позволит себе проявить хоть какие-то эмоции, но Изабел подозревала, что он знает истинную причину ее просьбы. После смерти Эндрю потайная комната стала самым плохо охраняемым секретом в доме, если не считать роман между убиравшей наверху горничной и лакеем Дугласом.

– Мне также нужны трутница и кремень, а еще свечи и несколько бумажных жгутов.

– Да, миледи.

Дворецкий опять поклонился и вышел, едва слышно щелкнув пальцами. Голова пса дернулась, он коротко взвыл, но послушно направился к двери.

Дженкс сменил позу.

– Сегодня я обошел пешком едва ли не весь город. Похоже, ваш пес обожает лондонские запахи.

– Просто вы ему понравились, офицер Дженкс.

– Повезло мне.

Их глаза встретились, и под его прямым взглядом в желудке Изабел что-то затрепетало. Господи, как глупо! Наверное, она просто отвыкла от мужских взглядов.

Дженкс повернулся к окну.

– Еще совсем светло. Зачем нужны фонари и лампы? Разве мы не идем исследовать эту вашу картину?

– «Исследовать» – слишком помпезное слово для предстоящих нам занятий. И, пожалуйста, не называйте эту картину моей: она никогда не была таковой и не должна быть.

Он согласно кивнул. В комнату вернулся Селби, на этот раз без собаки, зато со всем необходимым, и даже вместо одного фонаря принес два.

– Поскольку на этот раз вы не одна, – пояснил дворецкий, – я взял на себя смелость принести дополнительный фонарь.

– Спасибо, Селби.

Фонари уже были зажжены, и Изабел взяла оба, а Дженкс рассовал по многочисленным карманам трутницу, свечи и бумажные жгуты.

После ухода дворецкого он заметил:

– Не знаю, что у вас на уме, но подготовились вы хорошо.

Изабел сжала ручки фонарей.

– Если тебя хотя бы однажды запирали в темноте, вряд ли ты захочешь, чтобы это случилось снова.

– Не желаете рассказать подробнее?

– Кроме этого, рассказывать почти нечего.

Фонари из перфорированного олова отбрасывали на залитый солнцем ковер смутно различимые пятна света. Изабел протянула один фонарь Дженксу:

– Прошу следовать за мной, офицер.

Они вошли в спальню, где уже бывали раньше, хотя довольно давно. Когда в прошлый раз Дженкс сюда заходил, на полу в луже крови лежал труп. Для Изабел тот день был настолько странным и пугающим, что все происходящее казалось ей нереальным, и впечатление не развеялось даже со временем. Комната в ее сегодняшнем виде практически не отличалась от той, какой была при жизни усопшего мистера Морроу. Из обновок здесь был только аксминстерский ковер, заменивший тот, что был запачкан содержимым головы хозяина.

– Я узнаю комнату, – заметил Дженкс, когда Изабел подошла к дальней стене и поставила фонарь у ног. – Вы больше не пользуетесь ею как спальней?

Рука Изабел замерла в дюйме от стены.

– Прошу прощения? – пробормотала она оглянувшись.

– Видно, что комната нежилая, – пояснил он, показывая на холодный камин и стол, с которого были убраны все принадлежности для письма.

В воздухе стоял запах плесени, который не могла изгнать даже самая добросовестная горничная.

– И я понимаю почему, леди Изабел.

Он намеревался быть добрым и даже, возможно, галантным.

– Вы ошибаетесь, офицер. Эта спальня никогда не была моей – или нашей, – поэтому нет, она не используется.

Изабел вновь повернулась к стене, не заботясь о том, что слова прозвучали сдержанно и сухо. Многие богатые пары спали в разных комнатах и старались пореже видеться днем. У большинства, вероятно, для этого были другие причины, нежели у Морроу, но Дженксу знать это ни к чему.

Она принялась ощупывать щели в темных дубовых панелях: нужное место было где-то здесь. Может, чуть выше?

– Раньше я не знала о потайной комнате, – пояснила Изабел, продолжая шарить по панели. – Но вскоре после того, как мы с Морроу вернулись с Сицилии, где жили во время войны, я как-то зашла сюда за бумагой для письма, хранившейся в его столе, и увидела открытую стенную панель.

– Весьма неожиданно, – донесся до нее голос Дженкса.

– Согласна. Видите ли, я считала эту стену внешней и не подозревала, что здесь может быть что-то еще, кроме дерева и кирпича.

Свет фонаря танцевал на деревянной стене, и вот она, трещина, скрытая рисунком дерева.

– Нашла!

Она нажала на это место ладонью. Послышались щелчок и треск, и в стене открылась дверь, за которой виднелось крошечное пространство с узкой лестницей, идущей параллельно стене спальни.

– Впечатляющее открытие, – заметил Дженкс.

– «Впечатляющее» не то слово, которым можно выразить мои чувства при виде этого. Я бы предпочла найти в стене крыс, – рассмеялась Изабел. – Но это не помешало мне войти. Любопытство часто приводит ко многим бедам.

– Совершенно верно. Впрочем, как и сомнения.

Даже сейчас, с фонарем в руке, она колебалась, боясь переступить порог. Когда она впервые вошла сюда, панель за спиной задвинулась. Пришлось долго ждать в непроглядной тьме, нажимая на каждый дюйм панели в поисках скрытого замка, пока не стерла кончики пальцев до крови. Когда, наконец, высоко над головой вспыхнул свет и появился Эндрю, она бросилась к нему с облегчением, смутившим обоих.

«Ну-ну, – приговаривал он, поглаживая ее по спине. – Забавная старая нора. Верно? Я как раз просматривал кое-какие фамильные документы».

Изабел поверила мужу и больше не стремилась подняться в потайную комнату, но уже после смерти Эндрю, когда прочитала письма Батлера, в которых он ссылался на картины, хранящиеся в «укромном месте», у нее появились кое-какие вопросы и она отправилась туда. И нашла доказательства, которые лучше было бы вообще не видеть.

В тот вечер она поехала в Воксхолл, пытаясь отвлечься, и, видит Бог, нашла «средство» в лице Каллума Дженкса.

Это было почти год назад. Странно, как это она тогда нашла в себе мужество для всего: поисков, связи с Дженксом, – то есть мужество сделать то, чего она всегда хотела.

Интересно, наберется ли она храбрости повторить тот опыт?

– Полагаю, – заметил Дженкс, – нам придется подняться по лестнице. Предпочитаете, чтобы я шел впереди, или мне следовать за вами?

– Идите первым, – решила Изабел.

Он обошел ее и вытянул руку с фонарем. Ступеньки были до того узкими, что приходилось идти боком, то и дело задевая плечом о стены. Лестница была винтовой и напоминала те, что обычно строили в башнях замков: сплошь повороты и грубо высеченные ступеньки. Изабел шагала за ним следом, сметая юбками пыль со стен.

– Вашему мужу было нелегко здесь продвигаться, – буркнул Дженкс, когда шершавое дерево перил зацепилось за сюртук.

– Все неудобства окупались с лихвой.

После этого они поднимались молча: сначала на один этаж, потом на второй. Доски ступенек скрипели под ногами, в воздухе пахло пылью и сыростью. Свет фонаря был слабым, и хотя россыпь световых точек украшала стены, этого было недостаточно.

Наконец, на уровне чердака, перед ними показалась дверь, из-под которой струился приглушенный свет.

Ну вот они и пришли.

Изабел со вздохом протянула Дженксу ключ:

– Откройте, пожалуйста, офицер.

Они вошли в узкую комнату. Угасающий дневной свет проникал сюда сквозь стеклянную крышу. Изабел стояла под ней и смотрела на небо, словно впитывая свет, которого они были лишены во время подъема по тайной лестнице, запасаясь им для спуска.

Она поставила фонарь на пол, наблюдая, как Дженкс сосредоточенно рассматривает окружающее – так же, как ранее письма Батлера.

Потайная комната шла по всей ширине дома. Десятки картин в рамах стояли у стен, закрытые тканью, из-под которой выглядывали позолота и дерево рам. Напротив стены помещался небольшой диван, с которого можно было рассматривать полотна. Тесное помещение пропахло пылью и старым деревом. Здесь было тепло, даже жарко.

– Умно, не так ли? – Изабел понимала, что вопрос прозвучал иронично. – Здесь нет окон, так что с улицы или из конюшни ничего не видно. Мало того: слуги спали на чердаке и не подозревали о ее существовании.

– О чем еще не знают слуги?

– О комнате они уже знают, о том, что здесь хранится, понятия не имеют. Это хранилище для картин, которые Морроу хотел оставить себе. Официально он все это продал, но на самом деле проданы копии, а оригиналы остались здесь.

– Вижу, наш друг Батлер трудился в поте лица.

Дженкс приподнял край прикрывавшей картины ткани и заглянул под нее. Целые шеренги картин: лицо за лицом, силуэт за силуэтом.

Он стал перебирать их, медленными, осторожными движениями, помня, как они хрупки. Изабел знала, что он видит: яркие, как драгоценности, краски и золотые фиговые листочки; чувственные обнаженные тела, теплые, дышащие жизнью краски и оттенки. Романтические современные портреты молодых женщин под грозовыми небесами. Глаза воздеты к тучам, волосы в беспорядке.

– Так мистер Морроу собирал только изображения женщин? – уточнил Дженкс.

Жаль, что она не задала этот вопрос Эндрю до свадьбы. Правда, тогда она понятия не имела ни о потайной комнате, ни о подделках.

– Он покупал и продавал картины самых разных жанров, – выдавила она наконец. – Здесь те, которые ему больше всего нравились.

Эти слова были очень близки к правде, и на мгновение Изабел показалось, что Дженкс станет расспрашивать о подробностях, но нет, на его лице опять появилось знакомое выражение, словно он хотел было что-то прояснить, но в последний момент сдержался.

Сыщик неспешно обратил свой взор на картины.

Одна, особенно большая, была повернута к стене. Отодвинув ее на несколько дюймов, Дженкс прищурился и тихо свистнул:

– Эту я видел. В картинной галерее на Пэлл-Мэлл.

– Подлинник вы не могли видеть до этой минуты.

Дженкс осторожно придвинул картину к стене.

– Мне и в голову не приходило, что Батлер так талантлив.

– Да. Подделки до сих пор сходят за оригинал, и коллекционеры и художники, настоящие эксперты в этом деле, ничего не замечают. – Изабел поколебалась, прежде чем продолжить: – Поэтому возникает еще одна проблема. На кону не только репутация Морроу, моя и мисс Уоллес, но и всех, кто покупал или оценивал картины Батлера, считая их подлинным антиквариатом. Если правда выйдет наружу, очень многие будут опозорены и унижены.

– Поведение этих людей от вас не зависит, леди Изабел, – заметил Дженкс. – И поступки тоже.

– Спасибо, офицер. Я это понимаю. И все же… – Она потерла предплечья. Шелк длинных рукавов казался шершавым в душной комнате. – Поступки этих людей все еще способны ранить: меня или мисс Уоллес, и если я не предприму необходимых шагов, чтобы защититься, не уверена, что кто-то возьмется сделать это за меня.

– Хмм…

Он абсолютно непроницаем! Изабел так и не поняла, готов ли он по-прежнему помогать ей или еще одно предложение заставит его с негодующим видом устремиться прочь из дома.

– Вы же не знали, что ваш муж торгует подделками. Как по-вашему, каков был источник его дохода?

– Я, – невесело рассмеялась Изабел. – Возможно, мне стоит радоваться, что у него были другие источники дохода, пусть и незаконные? Он казался богачом, вел себя как богач, и мой отец предположил, что так и есть на самом деле. Мужчина может далеко пойти, если обладает уверенностью в себе и обаянием, готов лгать или не договаривать всей правды.

– Так ваша семья посчитала его хорошей партией?

Каллум опять принялся перебирать картины, но она чувствовала, что его внимание сосредоточено на ее словах.

– Это имеет какое-то отношение к его плану подменять картины?

Каллум поднял изображение обнаженной Венеры, нахмурился и поставил на место.

– Кто знает… При расследовании необходимо собрать как можно больше информации.

Ха!

– Это действительно так?

– Я бы никогда не стал вводить вас в заблуждение относительно роли следователя.

Когда он повернулся к ней, взгляд его был серьезным, но на губах все же играла легкая улыбка.

Невидимый, не замечаемый до сих пор груз, лежавший на ее плечах, стал ослабевать.

– Это вряд ли может считаться секретом, особенно по прошествии всех лет. Мой отец был прагматиком и заботился только об одном: чтобы мой старший брат, его наследник, выгодно женился и в браке родились дети. Я гораздо младше брата, и мое замужество отца не слишком интересовало. Пока Эндрю был хорошо принят в обществе и имел тугой кошелек, он был доволен.

– Был? Ваш отец скончался?

– Нет, жив, но очень болен. Мама умерла, рожая меня. Мой брат, лорд Мартиндейл, несет на себе бремя титула маркиза. Что-то вроде регентства в нашей семье.

Разумеется, ее отец, маркиз Гринфилд, не был безумен, как несчастный король, а просто отсутствовал. Его разум постепенно таял, год за годом. Возможно, это началось десять лет назад, когда он впервые увидел Эндрю. Ни Гринфилд, ни Изабел не задали вопросов, которые следовало бы задать: оба оказались слишком доверчивы.

– Понятно, – кивнул Каллум и сменил тему. – Так какая картина должна принадлежать герцогу Ардмору?

Все верно: пора было перейти к причине, по которой они сейчас находятся в этой тесной комнате.

– Эта.

Изабел вытащила картину из стопки и вытянула руки наподобие мольберта, хотя полотно было не слишком большим: фута два на три.

Дженкс изучал полотно с таким же вниманием, как страницы писем. Взгляд его скользил слева направо, потом сверху вниз, но в лице его, в отличие от Эндрю, не было ни малейших признаков похоти. Слава богу!

Изабел и не подозревала, что все это время задерживала дыхание, и что наклонила голову, чтобы видеть то же, на что смотрит Дженкс, хотя прекрасно знала каждую деталь. Три молодые женщины в прозрачных одеяниях стояли кружком. Одна – спиной к художнику – или зрителю? – демонстрируя впечатляюще округлые ягодицы. Руки женщин были подняты и переплетены, словно в сложном танце, длинные распущенные волосы струятся по плечам, однако лица оставляют открытыми.

Для Изабел их лица были куда привлекательнее, чем грациозная нагота: резко обрисованные черты, взгляды отведены друг от друга. У той, чье лицо было видно лучше всего, уголки губ слегка опущены. Несмотря на затейливый танец, эти прелестные женщины из прошлых веков были одиноки и несчастны.

А может, она читает на их лицах собственные чувства? Эти женщины на картинах, которые хранил Эндрю, напоминали всех остальных – гологрудые, без волос на интимных местах, поразительно выписанными фигурами, бледной, как мрамор, кожей. Они были почти реальными и все же решительно неземными.

– Не могу представить, кто способен заинтересоваться подобными вещами, – заметил Дженкс. – Но что я знаю? Я скромный офицер полиции.

– То, как вы это сказали, вовсе не прозвучало слишком уж скромно.

Дженкс пожал плечами. Изабел поставила картину на пол и повернула изображением к стене.

– Видите ли, это этюд к гораздо большей картине. Итальянцы называют ее «La Primavera» – «Весна».

– Эти три женщины тоже символизируют весну?

– Нет, это младшие богини. Три грации. Вывезти огромную законченную картину из Италии было невозможно, но Морроу твердо решил купить этот этюд. Считал, что сначала был написан он, а уж потом «Весна».

Она снова натянула ткань на картины.

– Но почему художник пишет одно и то же несколько раз? Помимо финансовой выгоды, конечно.

Прежде чем повернуться к Дженксу, Изабел откашлялась:

– Думаю, что это фрагмент, который больше всего может заинтересовать джентльменов.

– Боже, спаси меня от джентльменов, – пробормотал Дженкс. – Ну хорошо. Значит, эта картина у вас, а другая – у герцога Ардмора.

Изабел кивнула.

– И я хочу поменять их местами. Понимаю, что Анджелес, возможно, и не распознает подделки, но если распознает…

– Возможность, которую надежно устранит ваш умный план, – закончил Дженкс. – Если герцог отдаст Анджелесу подлинник, нежелательных вопросов не возникнет.

– Я тоже так думаю.

Неужели фонарь мигает? Изабел надеялась, что нет. Хотя у них был запасной фонарь плюс бумажные жгуты и свечи, тошнотворные воспоминания о тех минутах, когда она была заперта в темноте, заставили ее вздрогнуть.

– Видите, с чем нам приходится работать! Но, может, вернемся в ту часть дома, в которой не так жарко и которая не скрыта за фальшивой стеной?

– Через минуту.

Комната была невелика, и когда он шагнул к ней, оказался слишком близко.

– Я сказал, что помогу вам, и сдержу слово, но должен предупредить, что не проигнорирую все те свидетельства, которые удастся найти.

Ясный взгляд его карих глаз и плотно сжатые губы выражали решимость.

Изабел непонимающе уставилась на него.

– Свидетельства чего?

– Улики, касающиеся смерти вашего мужа.

– Они еще могут отыскаться?

– Не знаю, но если найдутся, я… намерен обратить на них самое пристальное внимание и даже специально их поискать.

Они молча смотрели друг другу в глаза. Наконец, Изабел отвела взгляд и оглядела потайную комнату. Здесь находится что-то вроде доказательства, а она наткнулась на него только через полгода после смерти Эндрю.

– Что же, это справедливо. Даю вам свое благословение, офицер Дженкс.

– Есть вероятность, что мы обнаружили нежелательные улики об обстоятельствах смерти вашего мужа.

– Что может быть нежелательнее, чем сама смерть?

Дженкс вскинул брови, а Изабел вздохнула.

– Нет, я не ожидаю ответа, хотя, должно быть, у вас на кончике языка вертится не менее двадцати.

– О, не более полудюжины.

Изабел присела, чтобы поднять фонарь, который поставила у двери, и, еще не успев взять его в руки, успокоилась. Ручка была теплой, неяркое пламя мигало в темно-синем свете раннего вечера.

– Дело было закрыто, – выговорила она медленно. – Этого не следовало делать?

– А вы как думаете?

Изабел проглотила отрицательный ответ и попыталась получше подобрать слова. Дженкса в отличие от остальных знакомых ничуть не тревожило ее молчание. Он просто ждал, когда она заговорит, наблюдая за ней с бесконечным терпением.

Нет, она не знала, стоило закрывать дело или нет. Будь Мартиндейл менее решительно настроен защитить свою сестру любой ценой, вероятно, судья вынес бы заключение, что Эндрю покончил с собой. И тогда ее мужа похоронили бы в неосвященной земле, все его доходы заморозили бы на год, а для Изабел это означало позор и бедность, пусть и временную.

Вместо этого вердикт тактично провозгласил смерть по неосторожности. Должно быть, Морроу чистил свой пистолет, бедняга, и заглянул в ствол проверить, не осталось ли нагара.

Закон был соблюден. Но нет, если быть честной, правосудие не свершилось, хотя и не ради Эндрю, ради нее. А может, для семьи это был самый легкий способ положить конец этому подобию брака.

– Думаю, – вздохнула Изабел, – в этом вопросе вы должны следовать своему суждению. Давайте договоримся: вы примените свое искусство сыщика и чутье на необычные факты. Что я могу привнести в партнерство?

Он искренне улыбнулся: впервые за весь день, – но выражение лица стало опасным, а взгляд – хищным и острым.

– Вы вращаетесь в обществе. От вас требуется проникнуть в дом герцога и найти картину. Если мы собираемся подменить ее на настоящую, нам нужно знать точное место, где она находится.

Его улыбка померкла.

– Вы можете навестить Ардмора? У вас найдется предлог?

– Попытаюсь изобрести таковой. – Изабел отдала ему свой фонарь и взяла второй. – Много битв происходило под прикрытием хороших манер, офицер Дженкс. Завтра я пойду во вражеский лагерь и постараюсь все разведать за чаем с пирожными.

Глава 4

Как намекнула Изабел Дженксу, женщина, искушенная в манерах высшего общества, владеет грозным арсеналом оружия: ножом, выкованным из пренебрежения, дубинкой, сделанной из унижения. А еще в ее распоряжении имеется медленный яд замаскированного оскорбления и спонтанный залп сплетен.

Мужчины недооценивали такое оружие, но женщины пользовались им ежедневно, чтобы держать общество в форме. Позвольте мужчинам иметь свой парламент; женщины же будут властвовать в бальных залах.

Или в гостиной герцогского дома.

На следующий день после похода в потайную комнату Изабел и Люси нанесли визит герцогине Ардмор в ее приемные часы, и теперь пили чай. Люси посматривала на блюдо с тминным кексом.

Визит был приятным. Все словесное оружие пока что было спрятано. Хотя Изабел считала герцога своим врагом из-за истории с картиной Боттичелли, ей очень нравилось общество его жены и дочери.

Сегодня в гостиной царила не герцогиня, а ее дочь.

– Вы еще не знакомы с Титанией? – спросила, поднимая с пола пушистую серую кошку, леди Селина Годвин, хорошенькая брюнетка, любившая общество и продолжительные беседы. – Я просто обожаю ее. Мне ее подарил на прошлой неделе мой брат Джордж.

– Она прекрасна, – согласилась Изабел.

По правде говоря, молодая кошка выглядела сбитой с толку, словно не могла поверить, что теперь ей доступна столь роскошная жизнь.

Леди Селина посадила ее на вышитую подушку, погладила по голове, и кошка довольно замурлыкала.

Помимо Изабел и Люси герцогиня и ее единственная дочь принимали леди Тисдейл, пожилую даму с едким чувством юмора и прекрасно уложенными серебристыми волосами, и миссис Гадолин, молодую особу, которая, несмотря на не слишком высокое происхождение, сделала завидную партию и теперь не могла скрыть такого же потрясения своей неожиданной удачей, как кошка леди Селины.

Изабел надеялась, что визитеров будет больше, но ей не терпелось поскорее найти поддельного Боттичелли, поэтому они с Люси поехали к герцогине так рано, как только позволяли приличия. Теперь следовало вести себя как можно осторожнее, чтобы не привлечь внимания необычным поведением.

Она пила чай и украдкой оглядывала комнату. Никакой поддельной «Весны» ни на этой стене, ни на той… и той. Придется под каким-нибудь предлогом покинуть комнату и осмотреть другие помещения в доме, прежде чем выждать положенное время и уехать, следуя правилам этикета.

– Можно и мне ее погладить? – спросила Люси, которая, как правило, молчала, и лишь рядом с животными ее обычная стеснительность исчезала.

Дождавшись жизнерадостного согласия леди Селины, Люси соскользнула со стула, присела на корточки возле дивана и стала ворковать с сонно моргавшей кошкой.

У Изабел было два мотива для этого визита. Помимо необходимости отыскать этюд к «Весне» она хотела, чтобы Люси подружилась с Годвинами. Изабел выросла с Джорджем, старшим сыном герцога, которому, как и ей, было двадцать восемь лет. Леди Селина в двадцать один год проводила достаточно времени в обществе, чтобы успеть освоиться, и могла стать хорошей подругой для Люси. Ходили слухи, что в этом году она должна выйти замуж за наследника маркиза Ливердейла – приятного мужчину лет сорока и частого посетителя гостиной леди Селины. Партия для обоих была блестящей: таким образом исполнялось давнее желание двух могущественных семей объединиться. Правда, кое-кто гадал, почему наследник еще не сделал предложения.

Возможно, дело в том, что герцог Ардмор сначала решил избавиться от карточных долгов, чтобы Ливердейл дал согласие на брак?

Изабел тихо вздохнула: похоже, ей повсюду мерещатся заговоры.

Она тосковала по невозмутимому Каллуму Дженксу. Хоть его появление в этом глазированном торте, именуемом гостиной, было так же уместно, как неожиданный визит слона, он точно знал, что возможно, а что попросту смехотворно.

– Вы должны завести себе любимца, мисс Уоллес, – томно заметила герцогиня. – Каждая молодая леди просто обязана иметь кошку.

Постоянно одурманенная опиумом, который принимала от неизвестной докторам болезни, она целыми днями полулежала на шелковом шезлонге, но с гостями была неизменно вежлива.

– Да, я немедленно куплю, – пообещала юная миссис Гадолин. – Мой дорогой Гадолин наверняка знает места, где можно приобрести лучшую кошку.

– На мой взгляд, лучшей следует считать кошку, которая живет на конюшне и не дает мышам пожирать сено. Да и хороший большой пес, от которого есть хоть какая-то польза, может стать любимцем, – заявила леди Тисдейл.

Изабел немедленно нашла предлог вступить в разговор:

– Вы имеете в виду сторожевую собаку? Ваша светлость, у вас, по-моему, есть несколько.

– Ммммм? – неопределенно промычала герцогиня.

– Да, ко всеобщей досаде, – ответила вместо нее леди Селина. – Доволен только отец! Им бы следовало жить в поместье. Получились бы прекрасные охотничьи собаки! Но здесь они только слоняются ночами по дому и пугают слуг. Это происходит каждый раз, когда отец ночью звонит несчастному камердинеру.

Она рассмеялась:

– Фесби приходится снимать туфли и красться по коридору, иначе одна из собак проснется и начнет охотиться на него!

– Все это так забавно, – пробормотала герцогиня. – Мы смеемся и смеемся.

– Сколько у вас собак? – поинтересовалась Люси, поглаживая кошечку.

– Только две. Хотя они достаточно большие и громкоголосые, чтобы заменить целую стаю, – усмехнулась леди Селина. – Наши ужасные дорогие песики сейчас заперты в кабинете отца. Полагаю, ему необходимо их общество в моменты, когда он просматривает корреспонденцию.

Полезные сведения: когда придет время поменять поддельную картину на подлинник, надо не забыть про собак.

Как бы теперь ускользнуть и поискать картину, не привлекая внимания, особенно со стороны Люси?

Дорогая Люси. Хорошенькая как картинка в свои восемнадцать лет, с широко раскрытыми голубыми глазами и мягкими вьющимися волосами, стройная, с гладкой кожей, она могла бы позировать для модных рисунков в «Репозитории искусств Аккермана»[1].

И все же этот сезон она «не прошла», как выражались мамаши, описывая девушек, которые не смогли привлечь внимания многих мужчин. И дело вовсе не в застенчивости или необщительности. Люси была дружелюбна и чрезвычайно покладиста – настолько, что иногда Изабел воздерживалась от выражения собственного мнения, чтобы узнать ее желания, – но ее не одурачишь, для нее все это было чем-то вроде игры. «О, как пожелаете», – говорила девушка.

Изабел считала, что мужчинам нравились покорные жены, но, может, не настолько покорные? А может, Люси чего-то недоставало? Недостаточно богата, недостаточно энергична? Стоило ей завидеть животное, девушка совершенно преображалась. Могла часами ворковать и играть с кошкой или собакой. Возможно, маленькая Титан станет мостиком между Люси и подругой с двумя ногами вместе четырех? Леди Селина целую минуту казалась очень довольной вниманием, которое уделялось ее любимице, но стоило миссис Гадолин объявить, что она пошлет дорогого муженька добывать двух больших злых собак, обратила взор на Изабел.

– Кажется, прошло уже больше года с тех пор, как вы овдовели. Не так ли? – Леди Селина окинула любопытным взглядом платье Изабел, опять серое, но на этот раз отделанное узкой фиолетовой лентой и черным стеклярусом. – А все еще носите обручальное кольцо и полутраур?

Изабел что-то пробормотала: пусть леди Селина считает ее чрезмерно сентиментальной. Сама она относилась к своей невыразительной одежде и кольцу на пальце как к чему-то вроде поблекшего зимнего оперения яркой птицы. В таком виде она становилась неприметной и без помех могла идти по жизни.

Но она не всегда предпочитала подобное оперение, и сейчас с некоторой завистью рассматривала алое платье и тюрбан леди Тисдейл.

– Извините, что спрашиваю, – продолжала между тем леди Селина с уверенностью той, кому прощают все на свете. – Видите ли, я хочу выступить в роли свахи, да и сама надеюсь на скорое счастливое объявление о помолвке.

Она широко улыбнулась – сплошь ямочки и лукавство.

– Вы не думали о том, чтобы поискать мужа не только для мисс Уоллес, но и для себя?

– Хммм, мисс Уоллес… – задумчиво протянула леди Тисдейл.

Изабел вспомнила, что у нее есть сын, которому пора жениться. Впрочем, возможно, леди Тисдейл куда больше заинтересована в его женитьбе, чем он сам.

Люси подняла глаза, рассеянно улыбнулась и опять занялась кошкой.

– Я не думаю о новом браке, – мягко заметила Изабел.

Она вышла за Эндрю в восемнадцать лет. Муж был на двадцать лет старше и считал Изабел ценным приобретением: хорошенькая, аристократичная, милая – совсем как картина, которыми он торговал, – она должна была стать живым дополнением к его коллекции, но теперь, будучи вдовой, могла поступать как захочет. До сих пор она жила ради каких-то других целей: прятала доказательства преступлений Эндрю, опекала Люси, стараясь обеспечить девушке хорошую жизнь.

Перед глазами встало упрямое красивое лицо Каллума Дженкса, напоминая, что она не одна в своих планах. Пока что.

– Но вам все равно не мешает об этом подумать, леди Изабел, – возразила леди Селина. – И на этот раз выбрать кого пожелаете.

– Хотите сказать, замужество по любви?

В глазах леди Тисдейл плясали веселые искорки.

– Вы рассказываете сказки, девочка моя. Замужество по любви – роскошь, которую женщины не могут себе позволить.

Леди Селина с сомнением уставилась на нее и подняла чашку. Солнечный луч отразился в камне ее кольца. Она скорее всего не привыкла к тому, чтобы ей говорили, что на свете есть нечто такое, чего она не могла себе позволить.

– Я скажу дорогому Гадолину… Что мне следует ему сказать?

– Что замужество по любви – мечта, которая очень редко осуществляется, – сухо подсказала леди Тисдейл.

– А еще – что он должен привезти вам кошку, – добавила Люси. – Если, конечно, хотите.

– Верно, верно! – поддержала леди Селина. – Попросите принести кошку. Мой брат расскажет, где ее взять. Он, возможно, сейчас где-то в доме.

Следующие несколько минут присутствующие говорили обо всем и ни о чем. Такие разговоры подобны теплой ванне и утешительны именно своей предсказуемостью: мягкая учтивая лесть позволяла Изабел наблюдать и узнавать сведения.

И вовремя отступить, чтобы улучить момент и найти предлог ненадолго выйти.

Тихое «извините», смущенно отведенный взгляд – и все посчитают, что леди Изабел Морроу нужно воспользоваться туалетом, прежде чем отправиться со следующим визитом.

Она обошла гостиную по стеночке и открыла позолоченную дверь.

Каждая часть городского дома герцога Ардмора была роскошной и позолоченной, и коридор не был исключением: затейливые лепные медальоны, покрытые золотой краской, на каждом шагу картины, шелковые драпировки на стенах.

Бесшумно ступая, Изабел отправилась в противоположную от вестибюля сторону, поскольку знала, что Боттичелли Батлера там нет, как и в столовой, где не так давно обедала. Оставалось надеяться, что картины нет и в кабинете, где закрылся герцог с собаками, но если придется изобрести причину заглянуть туда, она это сделает.

Скользя рукой по стене, она все время прислушивалась, но стояла такая тишина, что казалось, будто у нее в ушах вата. В этой части дома не было слышно городского шума, а мягкие ковры под ногами заглушали звук шагов.

Изабел заглянула в другую комнату, музыкальный салон, где пахло свежесрезанными цветами и лимонным маслом, и свернула в следующий коридор. Герцог Ардмор владел огромной коллекцией картин, и куда бы она ни заглянула, всюду висели шедевры живописи. Кое-где картины располагались длинной цепочкой, рама к раме, а на лестнице теснились так плотно, что не было видно обоев.

Изабел бросила взгляд на дверь, которая, как она полагала, вела в кабинет герцога, после чего задумчиво осмотрела лестницу. Может, злосчастная картина висит на втором этаже, в хозяйских покоях?

Нужно спешить. Еще несколько минут – и визит пора завершать. Должно быть, они уже гадают о состоянии здоровья бедной леди Изабел, которая столько времени провела в туалете.

Она быстро взбежала по лестнице, завернула на угол и неожиданно на кого-то налетела.

– Осторожнее, мисс… О, Изабел! Здравствуйте!

– Джордж! – Изабел едва устояла на ногах, тем не менее приветствовала старого знакомого искренней улыбкой: – Как поживаете?

– Прекрасно, прекрасно!

Хоть он и улыбнулся в ответ, выглядел все же неважно и гораздо старше своих двадцати восьми: красные глаза, обрюзгшее лицо, обозначившийся животик – следствие постоянных пьянок. Поскольку он вел ночной образ жизни, кожа его приобрела неприятную бледность рыбьего брюха.

И все же, несмотря на это, Джордж обладал добрым, хоть и эгоистичным, нравом. Именно он рассказал Изабел о продаже – вернее, обмене – картины, которую его отец передал Анджелесу: уж очень хотелось поделиться последними новостями. Проигрыши отца были для него источником постоянного веселья.

– Сестра просила вас что-то принести? Могу я помочь вам это найти? – спросил он.

Верно. Она же наткнулась на него на лестнице второго этажа.

– О нет, дело не в этом.

Почему бы не быть с ним честной? Это легче, чем запоминать гору лжи.

– Я надеялась взглянуть на Боттичелли вашего отца: этюд к картине «Весна». Знаете, где он?

– С голыми танцующими дамами? – рассмеялся Джордж. – Думаю, да.

– Она прелестна! – запротестовала Изабелл. – Я полюбила Боттичелли, когда мы с Морроу жили на Сицилии. А сейчас просто захотелось посмотреть на нее.

– С этой старой картиной у вас связаны какие-то воспоминания, верно?

Изабел улыбнулась, но исправлять Джорджа не стала.

– Ардмор держит ее у себя в кабинете, – пояснил он. – Одно время она висела наверху, но теперь он хранит ее поближе к себе. Возможно, прощается, прежде чем отослать Анджелесу. По-моему, это должно произойти на следующей неделе.

Значит, у них всего несколько дней, чтобы поменять картину.

– Не хотелось бы беспокоить его, – произнесла Изабел, но Джордж стал любезно настаивать, что никакого беспокойства тут нет.

Они спустились вниз и подошли к той двери, которую не открывала Изабел. Джордж постучал, и в ответ раздался яростный лай, а потом и голос герцога, едва слышный за страшным шумом:

– Заходите!

Джордж приоткрыл дверь:

– Отец! Я привел посетительницу к твоим голым танцующим дамам.

Он не столько учтиво, сколько энергично подтолкнул Изабел в комнату.

– Гог! Магог! Сидеть! – приказал герцог.

Два огромных охотничьих пса куда крупнее Бринли уселись на пол и уставились на Изабел с недовольными гримасами на мордах.

– Спокойно, мальчики.

– Ваша светлость.

Изабел присела и протянула руку собакам. Они с любопытством обнюхали ее пальцы и зарычали, шерсть на загривках встала дыбом, но с места не двинулись.

– Простите, – извинился герцог. – Они никого, кроме меня, не любят.

– Верно, – проворчал Джордж. – Не представляете, сколько телячьей печенки я скормил этим мерзким зверюгам с тех пор, как отец их купил…

– Скормил… чего? – в ужасе воскликнул герцог.

– …а они по-прежнему не желают подчиняться моим командам.

Изабел вполне искренне рассмеялась, хотя сердце ее колотилось чаще обычного. Здесь была не только картина, но и герцог. Ей следовало бы чувствовать себя более непринужденно рядом со старым знакомым, коим был герцог Ардмор, но у нее это никогда не получалось. О, улыбка его была дружелюбной, голос – мягким, манеры – безупречными, но взгляд голубых глаз был таким же зорким, как у Дженкса, только эффект производил совершенно иной. Дженкс просто наблюдал. Ардмор оценивал. Впрочем, Изабел была способна выиграть любую битву.

– Как сказал Джордж, ваша светлость, я надеялась взглянуть на вашего Боттичелли. Я полюбила картину с той минуты, как мой покойный муж ее купил.

Ладно, положим, это ложь, но упоминание о покойном супруге всегда вызывает сочувствие, и герцог, стоявший у большого письменного стола красного дерева, жестом предложил гости обойти его.

– Прекрасная работа, леди Изабел. Не удивлен, что она вам нравится.

Кабинет был маленький, и в нем едва помещались три человека и две собаки. Кроме того, рабочий стол был больше обеденного в доме Изабел. Батлерчелли висел прямо за столом, между двумя узкими окнами, задрапированными элегантными шторами из шелкового бархата.

– Совсем такая, какой я ее запомнила, – выдавила Изабел, чтобы хоть что-то сказать, пока отмечала каждую деталь.

Два окна, четвертое и пятое с улицы. Второй этаж – значит, можно подняться с первого, если влезать в окно. Уйдет время, чтобы вставить картину в ту же раму, но это вполне возможно, поскольку обе картины одинакового размера.

– Прелестно! – Она восторженно вздохнула и подошла к окну, чтобы взглянуть на задвижку. – Не возражаете, если я посмотрю, какой отсюда открывается вид? Вот подумываю купить здесь дом.

– Конечно, – медоточиво согласился Ардмор. – Пожалуй, стоит переехать подальше от грустных воспоминаний, которые гнездятся в вашем нынешнем доме.

– Совершенно верно, – рассеянно согласилась Изабел, изучая оконные задвижки. – Такие печальные воспоминания.

Она не слишком разбиралась в задвижках, но эта походила на ту, что красовалась на окне в ее гостиной. Нужно попрактиковаться с ней и попробовать открыть снаружи.

В голове роились мысли и наблюдения. Слава богу, у нее в ридикюле валяется огрызок карандаша и записная книжка, хотя она, разумеется, оставила сумочку в гостиной.

«Будь хорошим сыщиком, – сказала она себе. – И партнером Дженксу».

Она должна все запомнить, чтобы он опять одарил ее своей лукавой улыбкой, когда услышит то, что ей удалось узнать.

– Вы действительно хотите перебраться в новый дом? – раздался за спиной удивленный голос Джорджа.

Гог и Магог зарычали, и Джордж урезонил их словом, которое не следовало произносить в присутствии леди.

Изабел повернулась к нему:

– Действительно.

Невзначай вырвавшаяся ложь навела ее на эту мысль. До этой минуты она продолжала считать себя вдовой Эндрю и не хотела тревожить кости всех скелетов, которые он ей оставил. Да, ей бы очень хотелось переехать.

– Думаю, я предпочла бы что-нибудь поменьше, – добавила Изабел. – Маленький городской дом. Или дом на краю Лондона с небольшим садиком для цветов и скамьей, на которой можно отдыхать.

Если бы кто-то попытался посидеть в садике за домом на Ломбард-стрит, то надышался бы угольным дымом, вонью конского навоза из конюшен, а еще, для разнообразия, возможно, резким запахом щелока в день стирки.

– Весьма привлекательная идея, – мягко заметил герцог. – Если понадобится помощь в поисках нового дома, у меня есть неплохой агент по продажам недвижимости.

Изабел взяла визитную карточку агента и присела на прощание. Собакам это не понравилось еще больше, чем ее появление, и они опять разразились лаем.

– Паршивые шавки, – буркнул Джордж, закрывая за ними дверь кабинета. – Единственная команда, которую они знают, это «сидеть!», но по крайней мере хоть ее слушаются. Иногда. О! Вот и моя сестра!

– Так вот вы где, леди Изабел! Я все гадала, куда вы пропали!

Леди Селина помахала уходившим визитерам и приветствовала улыбкой новоприбывших:

– Теперь я вижу, что вы встретили моего нечестивого брата!

– Всегда приятно повидать старого друга, – улыбнулась Изабел (вежливый ответ, не более; думала она в этот момент о другом). – Кроме того, я увидела знаменитых собак.

В дверях стояла Люси с ридикюлями – своим и Изабел – в обеих руках.

– Они были очень… О! Лорд Нортбрук!

Люси каким-то образом ухитрилась одновременно присесть и отпрянуть.

– Они и в самом деле были очень, – вздохнул Джордж. – Они всегда очень. А, ладно. Прошу простить меня, леди.

Кивнув, он с грохотом сбежал по ступенькам и направился туда, куда шел, прежде чем Изабел столкнулась с ним.

Люси снова выступила вперед и протянула Изабел ридикюль.

– Спасибо за гостеприимство, леди Селина, и за то, что одолжили вашу кошку.

– Одолжили кошку? – переспросила Изабел, тревожно вскинув брови.

Леди Селина рассмеялась:

– Только на время, пока мисс Уоллес была здесь. Я знаю, у вас есть собственная собачка, а бедняжка Титания очень расстраивается, когда встречает Гога и Магога. Но, мисс Уоллес, вы должны приезжать к нам и навещать Титанию, а заодно и меня.

С этим дружеским напутствием Изабел и Люси спустились вниз и сели в ожидавший экипаж.

Когда кони тронули, Изабел ужасно захотелось записать все свои наблюдения, но сначала она должна была задать вопрос:

– Люси, дорогая, я заметила, что ты стесняешься Джорджа… то есть лорда Нортбрука. Есть ли какая-то причина такой застенчивости? Неужели он…

Изабел попыталась найти нужное слово. Джордж никогда не проявлял неуважения к леди, но мог быть, как сам сказал о собаках, очень.

– О нет! Его светлость всегда очень приветлив, – заверила Люси. – Надеюсь, я не опозорила вас. Только я не ожидала увидеть здесь джентльмена и, боюсь, очень неуклюже присела.

– Не стоит его пугаться. А может, ты думаешь о нем как о возможном женихе? Я бы тебе не советовала.

– Мне бы никогда в голову не пришло метить так высоко, – заверила Люси, упрямо выдвинув подбородок.

– Дело не в этом, – покачала головой Изабел, хотя подопечная права: Джордж скорее всего женится на ровне, девушке такого же благородного происхождения, как он сам. – Он неплохой человек, но его привычки таковы, что я бы не пожелала тебе подобного мужа.

Люси смущенно потупилась, поэтому Изабел поспешно сменила тему.

– Шумные псы герцога подали мне идею. Интересно, можно ли научить собак не лаять по любому поводу? Мы, конечно, предполагали, что придется смириться с постоянным лаем Бринли, но, возможно, это необязательно.

Люси нахмурилась и задумчиво заметила:

– Бринли такой хороший песик, но действительно лает на всех. Попытаюсь его отучить. Как по-вашему, мясо – хорошее поощрение для пса?

Изабел вспомнила жалобы Джорджа на то, что Гог и Магог не реагируют ни на подкуп, ни на телячью печенку, и предложила:

– Может лучше, кексы? Я больше всего люблю кексы. А вдруг и Бринли тоже?

Люси обожала непоседливого шумного песика, потому и взяла на себя задачу найти способ угомонить его.

Конечно, Изабел не собиралась дрессировать Гога и Магога, но если сумеет скормить им кекс со снотворным…

Экипаж остановился перед домом на Ломбард-стрит. Изабел втайне поражалась, как быстро изменилась ее жизнь. Несколько месяцев после смерти Эндрю она пребывала в унынии, но, узнав его тайну, завела любовника и обзавелась собственной тайной. Должно быть, за последний год она, сама того не понимая, стала другой. Теперь дом мужа ей не подходил, кольцо на пальце сильно давило, и еще она задумала вломиться в дом герцога и одурманить его любимых псов.

Пока был жив, Эндрю твердой рукой управлял женой, каким-то образом также определял ее существование и непосредственно после своей смерти, но вот наконец она стала совсем другой и ей это очень нравилось.

Лакей помог выйти из экипажа Люси, потом протянул руку Изабел. Несмотря на то что ехать она буквально только что никуда не планировала, решение пришло быстро:

– Нет, Дуглас, спасибо. Мне нужно еще съездить по делам.

Она окликнула кучера и велела везти ее на Боу-стрит.

Дверь экипажа с громким щелчком закрылась. Изабел выглянула в окно и увидела бледное, удивленное лицо Люси, но экипаж уже набирал ход. Она выхватила из ридикюля карандаш и записную книжку и принялась делать заметки, а закончив, когда экипаж остановился перед зданием суда, убрала обратно и, поколебавшись, стянула с пальца кольцо и отправила следом.

И вовсе не потому, что сейчас увидит Каллума Дженкса, а потому, что вдруг ощутила: кольцу больше не место на ее пальце.

Глава 5

– Я закрыл все дела, Фокс, – объявил Дженкс магистрату. – Вы сказали, что, если останется время, я мог бы продолжить расследовать дело Чаппла.

– Дженкс, нет!

– Я превосходно помню, сэр: вы сказали, что как только я…

– Мне не следовало этого говорить, – вздохнул Фокс, осторожно опускаясь в кресло (несмотря на вечный шум в помещении, он старался говорить тихо). – Больше никаких расследований, связанных с сэром Фредериком Чапплом. Это невозможно.

– Возможно, – отрезал Каллум. – Мне только нужно, чтобы вы дали «добро»…

– Нет, Дженкс, – повторил Фокс. – Сами знаете: если бы я мог, то дал бы другой ответ, – но нам еще повезло, что Чаппл не попросил извинений.

– Извинений? – рявкнул Дженкс. – За то, что ему вернули роскошную жизнь без всяких последствий?

– Он провел в тюрьме почти год, – мягко напомнил Фокс, перелистывая лежавшие перед ним документы. – А, так сегодня передо мной снова появится Джейни? Приятно видеть знакомое лицо. Хммм… хозяин магазина обвинил ее в том, что она обчистила его карманы. Надо бы вывести ее из игры.

– Обойдется предупреждением, – отмахнулся Дженкс.

Джейни была одной из лучших осведомительниц в городе. Количество разоблаченных преступников с лихвой возмещало пропадавшие время от времени из карманов бумажники.

– На этот раз я ее оштрафую. Последнее время мы слишком часто ее видим. Если она действительно залезла в чужой карман, у нее есть средства заплатить.

Фокс поднял глаза, оглядел толпу, стоявшую за перильным ограждением, которое отделяло скамью от остального зала. Комната была невелика, но, казалось, была заполнена руками, ногами и негодующими жестами, убогой одеждой и редко встречающимися яркими перьями на дамских шляпках. Здесь пахло мокрой шерстью и недавним дождем.

– Уверены, что закончили все дела?

– Поэтому половина этих людей находится здесь, – ответил Каллум. – Мелкие воришки, хулиганы, разбивавшие магазинные витрины на Джеймс-стрит, и еще один идиот, проводивший фальшивый аукцион. Но, сэр, вы же знаете, что это неправильно. Пусть баронет просидел год в тюрьме, но мой брат мертв! Сэр Фредерик просто переложил ответственность за собственное преступление на мертвых сообщников.

Густые брови Фокса сошлись над огромным горбатым носом.

– Я никогда не спорил с вашим утверждением, но у нас нет ни улик, ни средств снова открыть дело. Вы это знаете.

Он потер ладонью глаза и вздохнул:

– Кстати, я совершенно уверен, что Анджелес жульничает в том игорном заведении на Грейт-Эрл-стрит, но получить какие-то доказательства, особенно в «Семи циферблатах»…

Пренебрежительно фыркнув, он нахлобучил на голову завитой пудреный парик и взялся за молоток.

Опять Анджелес. Этот человек повсюду, но его нельзя прижать, совсем как ветер или желтый туман, что крадется по тротуару в тихую лондонскую ночь.

Каллум коротко кивнул магистрату, принимая отказ. Фокс всегда старался соблюдать закон, но он всего лишь человек, а было немало таких, чьи голоса звучали громче, чьи связи были влиятельнее. Для подобных людей главное – скрыть правду и получить выгоду. Сэр Фредерик сумел заручиться их поддержкой и избежать наказания. Скорее всего он уже покинул Лондон, если вчера вышел из Ньюгейта.

Дженкса же как офицера полиции ждали новые дела. Бесконечный поток преступников и жертв. Все нуждались во внимании. Многим была необходима помощь, и некоторые из них запоминались, проникали в сердце и душу.

Оставив Фокса в покое, Каллум протиснулся сквозь дверцу в перильном ограждении, но дорогу ему тут же преградила тощая рыжая парочка.

– Как поживаешь, грозовая туча? – спросил Чарлз Бентон, коллега Дженкса. – Не получил желанного ответа от старого Фокси? Все еще грезишь о деле монетного двора?

– Оставь Каллума в покое, – приказала Кассандра, сестра-близнец Бентона, состроив гримасу. – Он любил брата. Хотя если старший Дженкс даже немного походил на тебя, то уж не знаю, чем вызвана эта любовь.

Каллум покачал головой. Эти двое вечно спорят, но при этом неразлучны. Бентоны были так похожи, что, казалось, сошли со страниц «Двенадцатой ночи». Да, Каллум читал Шекспира и мог сказать, что между братом и сестрой почти не было различий. Оба высокие, жилистые, с тяжеловатыми челюстями, хотя подбородок Касс смягчался ямочкой, а черты лица – широкой улыбкой.

– Все прекрасно, – солгал Каллум. – Меня это ничуть не беспокоит. Дело закрыто, а у меня и без него полно работы.

– Хорошо лжешь, но я вижу тебя насквозь. – Касс щелкнула его по носу. – Когда ты врешь, у тебя ноздри раздуваются, словно твои собственные слова воняют.

Каллум закрыл нос ладонью и попытался ответить негодующим взглядом, но рядом с Касс просто невозможно пребывать в плохом настроении. Она всегда, как теплое солнышко, подпитывается энергией суда и никогда не забывает деталей дела. Какая жалость, что она не может стать офицером! Наверняка была бы лучшей в команде Фокса, не исключая и самого Каллума.

– Очнись! – воскликнул Чарлз, ткнув его кулаком в бок. – Если скучаешь по работе, Дженкс, есть чудесный способ себя занять! Вон дама, выглядит аристократкой. Как считаешь, что она здесь делает?

– Дженни, возможно, украла ее кошелек, – пробормотала Касс.

Каллум опустил руку, взглянул в направлении, указанном Чарлзом, и тут же поблагодарил Бога за свое умение не выдавать эмоций, потому что если Чарлз и Касс узнают, как заколотилось его сердце при виде леди Изабел Морроу, обходившей зал суда, то станут немилосердно над ним издеваться.

– Я знаком с леди, – пояснил он сухо. – Она наняла меня для…

– Нескольких жарких ночей? – рассмеялся Чарлз.

Каллум закатил глаза:

– Неважно. История поистине завораживающая, но тебе я ничего не расскажу.

– Чарлз, вечно ты все испортишь! – негодующе воскликнула сестра, шлепнув брата по руке. – Дженкс, кто она?

Каллум неохотно назвал Изабел, и Касс с ее феноменальной памятью мгновенно вспомнила дело Морроу.

– Бедняжка! Увидеть тело мужа, погибшего от случайного выстрела! Она что, опять попала в беду?

– Ничего подобного, – твердо заявил Дженкс. – Человек может искать помощи и не попав в беду.

Он помахал друзьям на прощание и стал пробираться сквозь шумную толпу к леди Изабел. Сегодня она опять была в сером, с забавной черной шляпкой на голове. Истинная леди, и все же в своем скромном одеянии она не привлекала ни малейшего внимания, словно была невидимкой.

– Миледи, – поприветствовал он ее. – Не ожидал увидеть вас здесь. Вам нужна помощь?

«Вы приехали повидаться со мной?»

Она улыбнулась так, что сердце заколотилось еще сильнее.

– У меня новости. О нашем художественном приключении. Понятия не имела, что в зале суда может быть так много народу! Рассказывать здесь или найдем местечко потише?

Каллум взглянул на большие настенные часы, хотя по движению теней можно было точнее определить время. Скоро три, и Фокс еще не выслушал последние дела.

Дженкс мог остаться и помочь выстроить мелких преступников в очередь, мог допросить свидетелей и собрать штрафы с тех, кому приговор был уже вынесен, но мог и ускользнуть вместе с леди Изабел Морроу, и пусть Чарлз Бентон хоть раз в жизни взвалит весь этот груз на себя.

– Идемте, – сказал Дженкс. – Я знаю такое место. Пусть оно и не кажется уединенным, но никто не станет подслушивать, о чем бы мы ни говорили. Если бы мы поднялись в мои комнаты, хозяйка наверняка сразу прижалась бы ухом к двери.

– Вряд ли мне прилично посещать одинокого мужчину. – Подняв брови, леди Изабел оглядела зал.

– Здесь же наша беседа выглядит вполне прилично. Так что тут и останемся. Но, может, вы проголодались? – выпалил Дженкс и тут же сжал губы, чтобы не наговорить еще больше глупостей.

Паб «Кабанья голова» на Харт-стрит получил свое название в честь любимого кабачка шекспировского Фальстафа и располагался между двумя театрами: «Ковент-Гарденом» и «Друри-Лейн». Здесь собирались актеры и их покровители, а также рабочий люд с соседних улиц, и никто не смотрел с удивлением на незнакомое лицо. Поскольку от Боу-стрит до кабачка было рукой подать, Каллум часто обедал и принимал агентов именно здесь.

Кабачок был вполне респектабелен, но это единственный комплимент, которого он заслуживал. Сейчас Каллум видел зал глазами леди Изабел: темный, холодный и грязноватый. Дни, когда он считался модным, вот уже век как миновали. Если бы кто-то захотел создать полную противоположность гостиной Изабел, она выглядела бы так, как комната, в которой они стояли.

– Я никогда раньше не была в таком месте, – заметила леди Изабел.

Каллум придержал язык, опасаясь засыпать ее глупыми вопросами вроде: «Вы боитесь?»; «Оно слишком уродливо?»; «Чувствуете себя так, словно оказались в зверинце?»…

Очень часто он встречал богатых людей, обращавшихся с ним словно с представителем совершенно иного вида.

– Хмм… Вот и все, что он сказал вслух.

– Ваш вечный ответ. – Она смотрела на него так, словно с трудом сдерживала улыбку. – До сегодняшнего дня мне и в магистратском суде на Боу-стрит не приходилось бывать. Мне давно пора познакомиться с разными интересными местами. Хотите поесть или просто поговорим?

И на этом все. Просто паб и просто посетители, и не будь она по-прежнему «благородной леди Изабел, в жилах которой течет голубая кровь», его бы так и подмывало схватить ее в объятия и впиться в губы. Вместо этого он подошел к бару и заказал три пинты портера, сказав бармену:

– Одна твоя, – сказал он бармену.

Седеющий мужчина поймал монеты на лету:

– Спасибо, сэр. Салли сейчас принесет.

Три личности неопрятного вида сидели за столом в углу, где предпочел бы обосноваться Каллум, поэтому, подойдя ближе, он окинул их суровым взглядом:

– Джентльмены, вам пора.

Несколько секунд они глазели на него в упор, но потом все же с недовольным ворчанием поднялись, обошли стол и почтительно коснулись своих кепи при виде леди.

– У вас просто сверхъестественная способность, офицер, – удивилась Изабел. – Я не видела, чтобы взгляд обладал столь уничтожающим эффектом, с тысяча восемьсот восьмого года, когда представлялась королеве.

Каллум почти поддался соблазну оставить ее в заблуждении и полной убежденности, что обладает взглядом более мощным, чем любое оружие, но совесть вынудила его признать правду.

– Один из этой троицы – мой брат Джейми. Они все работают в бакалейной лавке моих родителей. Я еще был очень вежлив, когда напомнил, что им пора. Для обеда рановато. Хотел бы я знать, что они здесь делали.

– Еще один брат, – протянула собеседница, и он понял, что она сопоставила его фамилию и убитого охранника. Должно быть, прочла в газетах.

– Других братьев у меня нет, – бросил он коротко. – Только Джейми. Еще есть сестра. Садитесь, прошу вас.

Он сунул два пальца в рот и свистнул: обычная манера подзывать подавальщицу в этом пабе. Резкий звук повис над шумом голосов. Когда флегматичная молодая подавальщица наконец подплыла к ним с кружками в руках, Каллум спросил у леди Изабел, что она хотела бы заказать.

– То же, что и вы.

Дженкс заказал хлеб и горшочек с джемом.

Когда подавальщица ушла, забрав кружки, оставленные предыдущими посетителями, Изабел спросила:

– Анджелес когда-нибудь заходит сюда? Вы узнали бы его в лицо?

Каллум вытер липкое пятно на столе:

– Может быть, хотя он умеет маскироваться. Но я никогда не слышал, чтобы он появлялся здесь. Почему вы спросили?

– Я почти поддалась соблазну предложить самой уладить дело с долгами Ардмора – если встречу Анджелеса, разумеется. Тем более что недостатка в картинах я не испытываю.

– Поняли, что пойти на преступление труднее, чем предполагали?

Уголки ее губ приподнялись:

– Это говорит в мою пользу?

– Миледи, я всегда был о вас очень высокого мнения. – Он откашлялся и сменил тему: – Насколько я понял, вы хотели что-то мне сказать? Что-то узнали насчет «Весны»?

– Батлерчелли, как я мысленно ее называю. Да, днем я нанесла визит герцогине, и надеюсь, что вы будете довольны результатами.

Положив на стол ридикюль, она вытащила записную книжку, и вместе с ней на столешницу, звякнув, упало золотое кольцо. Звук пронесся по комнате, каким-то образом перекрыв шум, и каждый узнал в нем драгоценный металл.

Каллум прихлопнул кольцо ладонью, не дав ему скатиться на пол, и медленно оглядел комнату. Всякий, чей любопытный взгляд скрещивался с его взглядом, поспешно отводил глаза.

Повернувшись к столу, он взял ее за руку и спросил, глядя на безымянный палец:

– Ваше обручальное кольцо? Почему вы его сняли?

Изабел выхватила кольцо из его пальцев и бросила в ридикюль.

– Время пришло.

Это все, что она успела сказать до появления подавальщицы с теплым караваем хлеба с хрустящей корочкой на блюде и горшочком джема. Каллум бросил ей несколько монет. Девушка поймала их, уронила в передник и отошла.

– Сегодня меня угощают чаем второй раз, – улыбнулась леди Изабел. – Джем выглядит очень аппетитно.

Вполне возможно, горшочек подавался к столу уже несколько раз, и немало ножей побывало в нем, но выглядел джем действительно аппетитно: приятного сливового цвета, с цельными ягодами смородины и терпким приятным запахом. Но…

– Здесь нет чая. Хотите заказать?

– Нет-нет, – отмахнулась леди Изабелл. – Чай не просто напиток. Это ритуал. Люди кормят друг друга, когда хотят быть вместе.

– Вы… вы хотите быть со мной?

Он с трудом сглотнул. Нельзя, чтобы она расслышала в его голосе желание.

Она удивленно взглянула на него:

– Ну конечно. Я должна рассказать вам о доме герцога Ардмора.

– Разумеется, – согласился Дженкс, утопив разочарование в глотке портера, оказавшегося крепким и горьким.

Дождавшись, пока он поставит кружку, она открыла маленькую записную книжку и показала свои заметки, точные и подробные, написанные разборчивым почерком.

– У вас верный глаз, – похвалил он, отметив местоположение картины, количество окон, тип задвижки…

– Я пыталась нарисовать ее, – пояснила Изабел, – но это оказалось трудно. Зато такие же есть на окнах моей гостиной, так что, когда будете у меня в следующий раз, сможете с ними поработать.

– А я буду?

– Очень на это надеюсь.

Каллум поднял брови и взглянул ей в глаза. Щеки Изабел порозовели.

– Ах, леди Изабел!

Достаточно было сказать эти три слова, чтобы краска стала еще гуще. Этикет требовал от него отступить.

– Это большая честь для меня.

Она покачала головой и улыбнулась:

– Негодник!

До чего же приятно шутить и смеяться вместе! И тут его осенило. Он отчетливо понял, что леди Изабел Морроу ему нравится. Независимо от того, что его влечет к ней, независимо от того, что он исполнен решимости видеть торжество правосудия, ему нравится быть с ней.

Ему редко нравилось находиться в чьем-то обществе. Конечно, он любил брата Гарри, Касс и Чарлза – правда, в маленьких дозах – и терпел своих коллег полицейских и Фокса, исключительно ради работы.

Остальные родственники? Это сложнее.

Ему хотелось бы почаще общаться с ними, но это было связано с такими многочисленными условиями, трудностями и обязательствами, что сохранять расстояние намного легче.

А вот леди Изабел – да, она ему нравилась. Очень.

Он знал ее очень близко. В физическом смысле. И все же очень многие детали, большие и малые, до сих пор оставались неизвестными. Воздух между ними, казалось, состоял из вопросов.

– Какое ваше любимое блюдо? – выпалил он ни с того ни с сего.

Изабел перевернула страницу маленькой книжки.

– Почему вы спрашиваете? Хотите заказать?

– Я только спросил. Это может быть важно для дела, – промямлил Каллум, заметив усмешку в ее взгляде.

– Дайте подумать.

Отрезав кусочек ржаного хлеба, она намазала его черносмородиновым джемом.

– Если от этого зависит успех нашей попытки забрать Батлерчелли, я должна дать вам точный ответ.

Он фыркнул.

Она мечтательно вздохнула:

– Ответ у меня есть.

Кажется, сама того не сознавая, она протянула ему хлеб с джемом.

– Когда мне было шесть лет, отец повез нас с братом к морю. Тогда брату исполнилось восемнадцать, и он был удивительно терпелив со мной.

Однажды мы несколько часов собирали устриц, мидий, маленьких креветок и береговичков, потом опустили их в горшок с кипящей соленой водой, сварили на костре из плавника и съели такими горячими, что обожгли пальцы. На следующий день оказалось, что я обгорела и стерла ноги, но, поверьте, оно того стоило! Ничего вкуснее я в жизни не ела! – Она рассмеялась: – Только, боюсь, ответ куда длиннее, чем вы ожидали.

– Нет-нет!

Он мог бы слушать ее речи часами – по крайней мере, так можно узнать о ней что-то новое.

– Признаюсь, я ожидал чего-то совершенно другого.

– Вы думали, я стану расписывать тарталетки с омарами и сахарные нити?

«Да»…

– Но с моей стороны было вполне естественным это предположить.

– И все же многие последовали бы моему примеру. Но прошло столько времени… Возможно, это всего лишь приятные воспоминания о том приключении и ничего больше. Вряд ли можно достать в Лондоне только что выловленных и тут же сваренных устриц и креветок, – вздохнула Изабел и, выпрямившись, весело добавила: – А ваше любимое блюдо?

Он оглядел ломтик хлеба с джемом, который все еще держал в руке:

– Это очень вкусно.

– Вы надо мной смеетесь, – отмахнулась Изабел. – Прекрасно! Так и быть, я перейду к делу.

Он откусил огромный кусок хлеба, наслаждаясь сладостью джема, и сказал с полным ртом:

– Тогда вперед!

Это, конечно, не лучшее блюдо в его жизни, но единственное, которое дала ему Изабел, что делало его на двадцать пять процентов вкуснее.

Понятия не имея о его бредовых мыслях, она придвинула к себе книжку.

– Посмотрим. Вы видели заметки о задвижках и окнах. Я бы не хотела оставлять следы нашего пребывания там. Не желаю, чтобы герцог узнал о подмене картин, и вообще, что в кабинете кто-то побывал.

Каллум проглотил хлеб.

– А это означает, что нужно угомонить собак.

Он подался к ней и стал рассматривать заметки.

– Что такое «кексы для собак»? Должно быть, я не так прочитал.

– Да нет, все правильно. Это вовсе не блестящая идея, но лучшая из всех, что мне пришли в голову. Люси – моя подопечная – хочет с помощью кексов натренировать Бринли, чтобы не лаял на всех подряд. Если у нее получится, можно проделать то же самое с собаками Ардмора. Только нужно начинить кексы опиумом.

– Я отказываюсь от своего прежнего убеждения, что преступный ум ставит вас в тупик. Очевидно, вы прекрасно понимаете, как он работает.

Она рассмеялась. Как он и надеялся.

– Но я еще и порядочная дама, офицер Дженкс, и если понадобится дополнительная информация, я вместе с Люси нанесу еще один визит. Леди Селина объявила ее самой милой в мире девушкой, так что нас с радостью примут.

Каллум задумчиво дожевал последний кусочек хлеба.

– Я что-то упустил. Неужели леди Селина так отзывалась о своей знакомой?

– Ничего вы не упустили. «Самая милая девушка в мире» означает «молодая женщина с достаточно приятными манерами». «Самая хорошенькая девушка в мире»? Определение может равно относиться к девушке как умеренно, так и очень привлекательной. Очень часто девушка может быть и самой милой, и самой хорошенькой, и тогда на балу она танцует почти все танцы, а в партнерах нет недостатков.

Каждый класс имел свои собственные коды. Певучий рифмованный сленг кокни, грубый жаргон воров Ист-Энда. Вполне естественно, что у высшего общества тоже имелся свой тайный язык.

– Спасибо, что перевели. Так вы ничего не съедите и не выпьете?

Изабел отпила глоток портера, поставила кружку на стол и осторожно в нее заглянула:

– Правда, очень горько? – Еще один глоток. – Но мне нравится. – И еще… – Кажется. Я не уверена.

Последний глоток, после чего она с задумчивым видом отставила кружку.

– Нет. Предпочитаю чай.

Каллум загородился своей кружкой, чтобы скрыть улыбку.

– Вы должны как-нибудь приехать ко мне на чай. Обещаю быть учтивым и почтительным, потому что моя хозяйка, как правило, подслушивает, а чай у меня хороший. Я всегда беру его в лавке родителей.

– Бакалейной? Я права? Где работает ваш брат Джейми?

– Той самой.

Она озадаченно нахмурилась.

– Подумать только: пить чай из семейной лавки, где работает брат, потом согнать его с места и вышвырнуть из паба… А я вот со своим братом почти не вижусь.

– Брат брату рознь. Гарри, мой старший брат, был превосходным человеком, а с Джейми мы никогда не ладили.

– Слишком разные?

– Напротив, миледи: слишком одинаковые.

– О небо! Вам совершенно ни к чему постоянно соблюдать этикет. Все время обращаетесь ко мне «миледи». Но вы же знаете обо мне больше, чем кто бы то ни было, поэтому можете называть меня просто по имени.

«Знаете обо мне» не то же самое, что «знать». Но если он добьется своего, превратит первое во второе.

– Спасибо, Изабел.

Он ощутил вкус имени на губах, сладкий и нежный.

– А я Каллум, если захотите обратиться ко мне по имени.

– Знаю. – Она повертела кружку: – Я услышала, как кто-то упоминал ваше имя во время расследования смерти Морроу. Имя было таким необычным, что я запомнила.

Его имя всего лишь два слога, и одно то, что она знает его и помнит, казалось величайшим даром. Становится тепло, когда знаешь, что тебя помнят, и это так приятно! Как глоток бренди, когда приходишь домой с холода. Тепло поднимается со дна желудка до кончиков пальцев.

В такие моменты мужчина благородного происхождения должен сжать пальцами подбородок женщины и поцеловать ее в губы, но он простой человек простого рода, поэтому только пошутил:

– Становится все яснее, что у вас просто природные способности к слежке. Повезло, что вы со своими талантами решили перейти на сторону правосудия, пусть даже и не законного.

Изабел рассмеялась, и они шутливо чокнулись кружками.

– Итак, – продолжал он с серьезным видом, хотя тепло по-прежнему согревало его. – Я должен вернуться на Боу-стрит. Можно я сначала посажу вас в кэб… Изабел?

Она удивленно подняла голову, услышав свое имя, но тут же улыбнулась.

– Нет, мой экипаж ждет у здания суда. Если мы вернемся вместе, я найду его.

– Вы оставили экипаж на Боу-стрит? Где каждый может его узнать?

Каллум встал и протянул руку, чтобы помочь ей встать.

– Похоже, вы расстроились. Это небезопасно?

– Абсолютно безопасно. Но если кто-то из ваших знакомых его увидит, вас заподозрят в каком-то скандальном преступлении, иначе почему еще вы вдруг оказались в магистратском суде на Боу-стрит?

– Вздор! Я бы не смогла вызвать скандал, даже если бы и пыталась, – заявила Изабел, хоть ее и удивила столь неожиданная мысль.

Она взяла его под руку, и когда они покинули «Кабанью голову», он остро ощутил пропасть между ними. Дело не только в расстоянии, но и в месте на социальной лестнице. Если бы не странное стечение обстоятельств, они бы никогда не встретились.

И все же она сузила пропасть, попросив называть ее по имени, выпив с ним портера в пабе, доверив ему позорную правду о своем браке и даже… сняв обручальное кольцо.

Он не знал, насколько можно изменить расстояние между сыном бакалейщика и дочерью маркиза, но если уж появилось время и возможность, он это, черт побери, выяснит.

Глава 6

Кутаясь в простой коричневый плащ, Изабел завернула за угол дома. Под плащом на ней было дешевое поношенное платье, которое верхняя горничная надевала в свои выходные: темно-синее, с рисунком, который скрывал грязь и кое-где протертые и порванные места. На голове ее сидела соломенная шляпка, расшитая блестящими пуговицами: еще одна находка из комнаты горничной. Благослови Господь Полли: она охотно продала все это Изабел для «той, кому вещи нужнее». Возможно, она присмотрела что-то поновее в лавке старьевщика, чтобы поразить лакея Дугласа.

Изабел выходила через черный ход, чтобы оставаться невидимкой для всякого, кто, проходя по Ломбард-стрит, мог узнать в этой замарашке леди. И ей все удалось!

Она слилась с толпой прохожих на тротуаре, не привлекая ничьего взгляда, и направилась на восток, к докам Вест-Энда. Небо было голубым, но черные пальцы дыма там и сям струились из труб. Солнце ласково пригревало, и в воздухе витал запах лошадиного пота, не такой уж и неприятный. В этот прекрасный весенний день она почувствовала себя свободной и решительно настроилась исправить содеянное мужем.

На ходу она что-то напевала себе под нос, но не успела миновать первые три дома, как кто-то сжал ее плечо:

– Леди Изабел!

Сердце Изабел пустилось вскачь. Может, бежать? Нет, лучше вести себя как ни в чем не бывало.

Она повела плечом, стряхивая руку, и обернулась. С губ были готовы сорваться слова извинения, но при виде стоявшего рядом мужчины она мигом успокоилась:

– О! Каллум Дженкс!

После того как они накануне вместе пили портер, она не ожидала увидеть его так скоро.

– Что привело вас сюда? – осведомился сыщик.

– Я переоделась горничной и отправилась по очень важным секретным делам.

Он нахмурился, сверкнув глазами из-под низко надвинутой шляпы:

– Погодите. Я не так выразился. Что вы здесь делаете?

Изабел приподнялась на мысочки и прошептала ему на ухо:

– Собираюсь навестить Батлера. Он живет возле доков Вест-Энда.

Она так гордилась собой из-за того, что додумалась до этого, но Каллум, похоже, не разделял ее чувств. Рука, которая лежала на ее плече, теперь сжалась в кулак.

– Очень неразумно с вашей стороны.

– Разве? Он должен знать о нашем плане насчет картин, чтобы позже не выдал правду. Я написала ему, и он согласился встретиться со мной сегодня днем.

Каллум отвел ее в сторону, к ограде дома Петтибоунзов:

– Вы идете к нему? Не он к вам?

– Я не хотела, чтобы слуги начали перешептываться, и подумала, что не стоит приглашать в дом нового посетителя. Батлер к тому же фигура приметная.

Это было еще очень мягко сказано. Ни один из тех, кто хоть однажды видел Батлера, не мог его забыть.

– Но я недавно был в вашем доме.

– Да, были, но вы делаете все для того, чтобы не выделяться.

Он действительно одевался очень скромно, а лицо и фигура, несомненно красивые и мужественные, не привлекали излишнего внимания.

– Пусть так, – буркнул Каллум и, покачав головой, добавил: – Вы не собирались говорить мне об этом? Вам небезопасно выходить из дому одной.

– У меня пистолет.

Оружие оттягивало карман платья. Пистолет был тот же самый, что убил Эндрю, и осознание этого заставило ее вздрогнуть.

– Вы умеете им пользоваться?

Пальцы Каллума поймали ее предплечье.

– Да.

Как интересно! Костяшки пальцев были абсолютно белыми, хотя сжимал он ее совсем не сильно.

– Вы опасаетесь за меня? Но до заката еще несколько часов, а Батлер сказал, что днем можно без помех его навестить.

– Ему легко говорить.

Изабел осторожно сняла его руку.

– Прошу вас, отпустите меня. Мне пора идти.

Она вернулась на тротуар, но он не отставал, и ей пришлось повторить:

– Дайте пройти, пожалуйста.

– Вы никуда не пойдете без меня.

– Хорошо.

Она подождала, пока он поравняется с ней.

– И ни единого возражения? Даже сбежать не попытаетесь? – оказавшись рядом, спросил Каллум.

– Вы обращаетесь со мной как с вашими криминальными осведомителями, – попеняла она ему мягко. – Я ваш партнер, помните? И честно говоря, предпочла бы пойти с вами, но не хотела просить. Знаю, времени остается мало, а я только добавляю работы, которой у вас и без меня слишком много.

Они снова направились на восток, проталкиваясь мимо слуг с корзинами. Мимо пролетали экипажи и фургоны с ухоженными лошадьми со звенящей сбруей.

– Каждое мое дело – настоящее, включая ваше, – прервал молчание Каллум.

Изабел искоса взглянула на него. Он явно изучал ее на ходу. Как ему удается при этом не споткнуться или не налететь на пешехода? Должно быть, у него зрение как у хищной птицы.

– Мы и так слишком рискуем, Изабел. Не подвергайте себя ненужной опасности.

– Каллум, да вы никак заботитесь о моем благоденствии! – поддразнила она.

– Издержки профессии.

– Я скорее ожидала, что ваша профессия даст обратный результат: сделает вас пресыщенным и равнодушным.

Он ответил мрачным взглядом, так что она не стала продолжать разговор, но на губах ее играла улыбка, и ей очень хотелось снова запеть. Она немного боялась идти в доки одна, но упрекала себя за страх, напоминая, сколько новых мест посетила на этой неделе. Одним больше, одним меньше. И к тому же она постаралась не выглядеть мишенью для воров, которые должны шнырять поблизости.

Но теперь, когда рядом шагал Каллум, она ничего не боялась. Кто знает улицы Лондона лучше, чем сыщик с Боу-стрит… простите, офицер полиции?

Ломбард-стрит сменила название на Фенчерч и свернула на север. Так что они повернули на юг, к Руд-лейн, и продолжили путь к докам.

– Спасибо, что пошли со мной, – прошептала Изабел.

– Случайно проходил мимо, – проворчал он.

– Проходили мимо?.. Но ведь Боу-стрит довольно далеко от моего дома.

– И доки тоже, и все-таки вы идете туда.

– Потому что такова наша цель.

– Может, моей целью были вы?..

Что он имел в виду?

Он произнес фразу тихо, но со странной силой. Каждое слово было подобно упавшему на пол мраморному шарику. Звук отдавался эхом внутри Изабел, пробуждая смущение и изумление.

Он сжал ее руку так, что она утонула в его ладони. На них обоих не было перчаток, и непривычная нагота руки в руке стала сладостным шоком для Изабел.

И все же Каллум казался чересчур рассеянным. Когда она вопросительно уставилась на него, оказалось, что он пристально осматривает все окружающее: сверху вниз, справа налево, – а потом все начиналось сначала.

Изабел последовала его примеру: прищурилась, – но ничего, кроме знакомых аккуратных рядов лепившихся друг к другу городских домов, не увидела.

– Что вы ищете?

– Что-то необычное. Чему здесь быть не следует.

Он коснулся полей шляпы:

– Прошу прощения. Моя старая привычка, которая совершенно неуместна в обществе.

– Нет-нет, все в порядке. Я хочу наблюдать, как вы действуете, когда что-то расследуете. Что бы вы сделали, не будь меня рядом?

– Ну, мои руки были бы свободны… Занимать их подобным образом я на сегодня не планировал.

– Я об этом вас и не просила.

И все же держать ее за руку очень приятно: словно он приглядывает за ней, как и за всем Лондоном.

Мыски ее ботинок из тонкой лайки на ходу выглядывали из-под коротковатой юбки.

– О, я считала, что все прекрасно продумала, но оказалось, что не позаимствовала ботинок попроще. Теперь меня легко разоблачат.

– Об этом не беспокойтесь, – заверил он сухо. – Вы идете со мной. Никто и не подумает, что ваши ботинки не так поношены, как мои.

– Но Бринли любит их такими, какие они есть, – пошутила Изабел. – Мы можем разговаривать, или беседа слишком отвлекает вас от обозревания окрестностей?

– Не более, чем ваше общество.

– Я… хмм…

Она не знала, что на это ответить. Сказанное должно было звучать комплиментом, но его тон был так деловит, что мог означать все, что угодно: от угрюмости до раздражения.

– О чем вы думаете? – спросил Каллум.

Он шагал быстро, широко, словно съедая расстояние. Изабел пришлось почти бежать, чтобы не отстать, тем более что их руки оставались переплетенными.

– Вы оказались у моего дома из-за расследования?

– Уверен, что могу придумать расследование специально для этого.

– Это не ответ! – отрезала она и, подумав, добавила: – Все-таки ответ. Вы были там не из-за расследования. В таком случае почему?

Она облизала губы: рот и горло пересохли так, что было трудно говорить.

– Говоря по правде, – сказал он, ловко обогнув гувернантку с прогулочной коляской, – я был там из-за расследования дела. Вашего. Думал о том, когда удобнее всего поменять картины. Через две ночи луна по-прежнему будет убывать, и можно действовать почти в полной темноте. Предлагаю тогда и поменять картины.

– Так скоро?

– Да. Свет будет нашим врагом.

– Что же. В этом есть смысл. И понятно, что нужно действовать как можно быстрее, пока картина еще не покинула герцогский дом.

Когда они пересекли тень, отбрасываемую старым шпилем церкви Сент-Маргарет Паттенс, Каллум ее остановил:

– Давайте наймем кэб: нет смысла идти пешком так далеко.

– Но я не хочу выделяться.

– Понимаю. Но лучше выделяться, чем получить увечье или быть убитыми, а мы пересекаем границы Спитафилдс и Уайтчепела. На больших улицах бояться нечего, но у злоумышленника уйдет всего несколько секунд, чтобы выскочить из переулка, и… хмм…

Он сжал губы.

– Интересно, я хочу, чтобы вы закончили фразу?

– Возможно, нет. Здесь одна только вонь сыромятен собьет вас с ног.

Изабел согласилась, и Каллум остановил первый же кэб, который проезжал мимо: запряженный мохнатой вороной лошадью с ногами в белых носочках и круглым брюхом. Экипаж, как и лошадь, был старым, но ухоженным, с выцветшим, неумело закрашенным черной краской гербом бывшего владельца на дверце.

Кучер коснулся козырька кепи, но услышав, куда нужно ехать, присвистнул и потребовал плату вперед.

Каллум поколебался. Изабел сразу поняла, что у него нет денег.

– Я захватила кошелек. Погодите.

Освободив руку, она отыскала кошелек с деньгами, который еще дома пришпилила к внутренней стороне кармана платья. Пришлось немного повозиться с булавкой, к тому моменту, когда вытащила требуемую сумму, выглядела так, словно подралась сама с собой.

Наконец они уселись в маленький экипаж. Обивка была потертой, внутри пахло трубочным табаком и старым сеном.

– Это мне следовало заплатить, – пробормотал Каллум, устраиваясь поудобнее на противоположном сиденье.

– Просто потому, что вы мужчина? Пожалуйста, не думайте, что я жду чего-то подобного, – улыбнулась Изабел. – С моей стороны было бы очень бестактно требовать от вас каких-то трат. Это мое путешествие, а вы просто были настолько добры, что проводили меня.

Он ничего не сказал, но она чувствовала его взгляд из-под полей шляпы, которая ужасно ее раздражала, поскольку позволяла ему незаметно смотреть куда он только хотел.

По мере того как кэб вез их в восточном направлении, движение все больше оживлялось, хотя сами транспортные средства уменьшались в размерах. Вместо блестевших лаком дорогих карет на дороге то и дело попадались тележки, запряженные осликами, а пороя такие тележки толкали оборванного вида мужчины. Кругом сновали дети, одни, без родителей. Продавцы пирогов, газет и трактирщики зазывали покупателей, отчего стоял такой шум, что стук копыт по булыжникам был почти неслышен.

– Вы, должно быть, считаете меня наивной, – прошептала Изабел.

– Из-за вашего решения встретиться с Батлером?

Изабел кивнула.

– Вовсе нет. Думаю, у вас были самые прекрасные намерения. А это не то же самое, что наивность.

Она не знала, какую улицу они проезжают сейчас, но жадно рассматривала силуэты домов, выстроившихся вдоль тротуаров, транспорт и толпы людей.

– Мне следовало предвидеть, что город будет неузнаваемо меняться во время нашего путешествия.

– Что вы хотите этим сказать?

В его голосе не было и тени осуждения. Когда-то она чувствовала, что он ее допрашивает. Теперь же задавалась вопросом: может, ему просто любопытно и хочется узнать о ней что-то новое?

– Мостовая в Мейфэре ужасно неровная, и ее нужно немедленно отремонтировать, или кто-то предстанет перед судом.

– И это будет неплохо. Некоторые после суда даже выходят на свободу.

– И это говорит тот, кто много времени проводит в магистратском суде!

Теперь настала ее очередь искоса посматривать на него.

– Некоторые после суда бывают признаны виновными.

– А вы, леди Изабел, виновны или нет?

Пока кэб подскакивал и подпрыгивал на каждой неровности, Изабел раздумывала, что из ее жизни можно вменить ей в вину. Слишком большой дом? Одежду, по-прежнему серую. Или то, что во время траура она не получила ни одного приглашения и растеряла почти всех друзей?

– Думаю, я ищу свой путь к свободе. И, думаю, любила бы себя больше, будь я немного храбрее.

– Кто бы не хотел быть храбрее? И все же в деле с картиной герцога Ардмора вы оказались достаточно храбры, чтобы исправить зло, причем не ради себя, ради другого человека. Очень немногие окажутся настолько храбрыми.

– Я не хочу сравнивать себя с ничтожными. Я сравниваю себя с той, какой мне следовало бы стать.

– А именно?

Как и накануне, в пабе, она стала обдумывать ответ, причем очень тщательно, и наконец нашла самый верный:

– Женщиной, которая носит красное, когда хочет, или голубое, как летнее небо. Которая сама выбирает свое меню, ест когда пожелает. Выбирает тех друзей, которые радуют ее сердце, а не тех, которые помогут достичь какой-то цели.

Какой могла стать жизнь! Даже одни эти слова уже поднимали настроение!

– Вот как! Вы хотите быть храбрее ради себя.

Очередной толчок экипажа сорвал ее с места. Тряхнуло так сильно, что даже зубы лязгнули. Изабел потерла челюсть:

– Это гораздо труднее, чем быть храброй ради кого-то.

Каллум подался вперед и поставил локти на колени:

– Знаете, я с вами согласен. Мой брат Гарри умер за своих коллег охранников и за жалкий металл, который весь мир считает дороже человеческой жизни. Чего стоило ему уйти, отказаться от работы и сказать: «Будь проклято все, что велит мне делать кто-то другой, я собираюсь жить для себя!»

– Мне очень жаль, что он не поступил именно так. Но разве подобное поведение не является эгоистичным?

– Вовсе нет.

Он выставил ногу вперед, так что мыски их обуви соприкоснулись.

– Повезло мисс Уоллес с опекуном. У большинства людей нет никого, кто бы за ними приглядывал. Даже тем, кто их любит, трудно заботиться о чем-то еще, кроме собственных интересов.

– А как насчет вас?

– Моя работа как раз в этом и состоит. Если бы я потакал собственным желаниям, никогда не раскрыл бы ни одного дела.

– Почему вы выбрали такую работу?

Он откинулся назад, сдвинул шляпу на затылок и настороженно уставился на нее:

– Потому что мне это нравится. И мне за это платят.

– Каллум! – Она задела его ногу своей. – Почему это ваша работа? Почему вы ее выбрали, вместо того чтобы заняться семейным бизнесом или стать оперным певцом?

– Я не смог бы спеть ни единой ноты. А что касается бакалеи… Возможно, я хотел быть как Гарри: защищать людей. И я не хотел работать в бакалее, потому что именно этого ожидали от меня родные. – Он грустно усмехнулся. – Полагаю, я делал это им назло. И у меня это прекрасно получилось.

– Кто же приглядывает за вами?

Он снова надвинул шляпу на лоб и скрестил руки на груди:

– Так много вопросов…

– Издержки профессии, как вы любите говорить.

– Я привык сам спрашивать, не отвечать, и забочусь о себе сам.

Плюх!

В окно стукнула дождевая капля. Изабел повернулась, наблюдая, как упала вторая, потом третья. Они бежали по стеклу словно слезы, а она смотрела, как меняется вокруг нее город. Здания становились выше и уже, хитросплетение улиц превращалось в настоящий лабиринт. Дождь выкрасил небо в серый и приглушил свет.

– Я позабочусь и о вас тоже, – неожиданно добавил Каллум, нарушив молчание. – Поэтому я здесь.

Изабел, вскинув брови, повернулась к нему:

– Зачем вам это? Полагаю, потому что я позвала вас и наняла помочь?

– Вы пытались меня нанять, но я не могу брать деньги за нарушение закона. Кроме того, забота о вас кажется мне чем-то правильным.

Неужели он краснеет? Трудно сказать в темном экипаже, да и лицо его наполовину скрыто.

– Спасибо, – сказала она просто, не желая смущать его. – Я рада, что вы приехали к моему дому и хотите увериться, что мне ничто не грозит.

– Вы уже достаточно испытали. И не должны ехать на край Лондона без моей помощи.

Он снова сел прямо и вытянул шею, чтобы взглянуть в окно.

Изабел была потрясена тем, насколько плохо она знает Лондон и как быстро могут меняться улицы. Одна сторона города была ухоженной, на ней размещались дома людей зажиточных, вторая – довольно убогой. Изабел вспомнила грязные, обшарпанные переулки, где роились самые подозрительные типы, от которых у нее мороз шел по коже.

Когда она высказала все это Каллуму, тот пояснил:

– Все зависит от хозяев домов. И от стражников. Но и места, как и люди, имеют свои особенности: в каждом из них живет своя категория граждан.

Изабел это наблюдение показалось верным. Ее дом тоже имел свои особенности. Он принадлежал Эндрю и носил отпечаток его личности.

– Я не понимала этого раньше. Большое преимущество, не так ли, никогда не думать о том, как живут другие люди?

– Верно, – серьезно согласился он. – Но я бы не хотел отнимать у вас это преимущество. Хотелось бы только, чтобы существовало как можно меньше вещей, от которых следует вас оберегать, а также меньше людей, живущих в отчаянных обстоятельствах.

Они проезжали мимо сыромятен – достаточно близко, чтобы Изабел ощутила вонь прокисшей мочи. Хорошо еще, что шел дождь, а лошадь бежала быстро, так что она задержала дыхание, пока сыромятни не остались позади.

Дождь все падал, людей становилось все меньше. В каждом переулке маячили странные фигуры. Здания здесь клонились вперед или набок, словно шептались с соседями друг о друге:

«Ты видел… представляешь…» Тротуар был неровным, с выбоинами. Посреди улицы, в импровизированной канаве, струилась грязь.

Наконец кэб остановился. Каллум открыл дверь и помог Изабел выйти.

– Я не стану ждать около доков, – заявил кучер. – Удачи, парень, если захочешь вернуться.

Лошадь фыркнула, тряхнула головой, послав во все стороны фонтан брызг.

– Мы все решим, – заверил Каллум. – Спасибо.

Кэб уехал, а они стали осматриваться.

Район доков был длинным и узким, с улицами, спускавшимися к Темзе и заканчивавшимися величественными, очень старыми лестницами. Главная артерия города, река, была забита судами: от барж до одноместных яликов, – пахло масляной краской, тухлой рыбой и мусором.

Батлер жил в меблированных комнатах. Этот район считался респектабельным, поскольку здания были довольно новыми, и они нашли нужный дом, расспросив одного из складских сторожей. Стряхнув дождевые капли со шляп, они открыли парадную дверь и оказались в чистеньком вестибюле с аккуратно побеленными стенами и лестницей, изгибавшейся под прямым углом.

Поднялись на второй этаж, третий, четвертый, пока не очутились под самым чердаком.

Следуя указаниям Батлера, Изабел отыскала нужную дверь и кивнула в ответ на вопросительный взгляд Каллума.

– Это здесь. Стучите, пожалуйста.

Дженкс громко постучал в дверь. Она тут же распахнулась, и в проеме возникла массивная фигура художника.

Изабел пару раз встречала Батлера, но знакомство было мимолетным. Хотя с тех пор прошло два года, если не три, он совсем не изменился: светло-коричневая кожа, короткие черные волосы с длинными бакенбардами и роскошные усы с загнутыми вверх кончиками. Сегодня на нем был измазанный красками халат, рубашка и брюки. Тяжелый запах льняного масла и вонь скипидара свидетельствовали о том, что он работал.

Она будто снова очутилась в потайной комнате, стиснутая многочисленными, накрытыми парусиной картинами, и с ощущением, что оказалась на огромной высоте.

Но дождь охладил воздух в квартире, а огромные окна выходили на реку с ее баржами, судами, лодками.

– Леди Изабел! Так приятно снова видеть вас. Столько времени прошло! – Голос был низким и бархатным, с легким американским акцентом. – И вы привели ко мне друга!

Он пригласил их в комнаты, и Изабел снова поразилась его росту. Не менее шести футов четырех дюймов, широкоплечий и массивный, с такими огромными ручищами, что пальцы Изабел мгновенно в них утонули.

– Привела. Хотя он больше, чем друг.

– Поздравляю! – просиял Батлер. – Вы слишком молоды, чтобы вечно оставаться вдовой.

Каллум откашлялся:

– Я еще и компаньон. Именно это имеет в виду леди.

– Друг, компаньон и романтический партнер. Прекрасный выбор, леди Изабел.

Внезапно оробевшая Изабел не могла заставить себя взглянуть на Каллума, но все же исправила ошибку Батлера и, наконец, представила мужчин друг другу.

– Значит, просто Батлер? – переспросил Каллум.

– Как Анджелес, – подтвердил Батлер. – Одно имя. Сильнее устрашает.

Воцарилась неловкая тишина, и Батлер рассмеялся.

– На самом деле я Игнейшус Батлер, но даже родителей я заставил называть меня по фамилии.

– Каллум тоже не самое мое любимое имя, – вздохнул Дженкс. – Зовите меня как хотите.

– Батлер. Дженкс, – нахмурилась Изабел, вовсе не желавшая, чтобы ее звали «Морроу». – Отныне мы должны быть командой. По крайней мере, я очень этого хочу. Ка… Дженкс поможет мне вернуть одну из ваших работ, и я надеюсь, что вы тоже нам посодействуете.

Узнав, что никакого романа нет, Батлер был явно разочарован, но послушно перешел к делу. Для начала он хотел усесться на высокий табурет, но зацепился полой длинного халата за ножку.

– Простите, – вздохнул он, закатывая глаза и освобождая полу. Долго усаживался, после чего уставился на гостей, ожидая дальнейших объяснений.

– Вы, конечно, помните, – начала Изабел, – что Морроу заказывал вам копировать картины старых художников.

– Конечно! – Батлер свел брови. – Я написал для него десятки копий. Он никогда не платил вовремя, но тем не менее, когда дошло до дела, я получил неплохие деньги. Мне заплатили вы, миледи, если быть точным.

– Я никогда бы не допустила, чтобы его долги остались неоплаченными. – Она поколебалась. – Но теперь я должна спросить, могу ли остаться в долгу у вас. Видите ли, есть одно дело… мне нужна ваша помощь. Возможно, вам известно, что Морроу продавал ваши копии как оригиналы?

Она не была уверена, знает ли он, и потому подбирала слова с осторожностью.

Батлер вздохнул. Широкие плечи опустились.

– Я не спрашивал, что он с ними делал, а он не говорил, но я подозревал. – Уголок его губ словно смялся. – Особенно когда увидел одну из моих работ в картинной галерее Пэлл-Мэлл.

Каллум скользнул к краю стула и насторожился, как охотничий пес.

– Я тоже видел картину, и благодаря леди Изабел увидел и оригинал. Я не сумел отличить копию от оригинала. Конечно, я плохо разбираюсь в живописи, но как различаете вы?

Батлер широко развел руки, словно представил картину:

– На этой была капля крови, которой нет в оригинале. Всего одна лишняя, и я знаю, где она. На других это капля вина или слеза. Или я рисую «бэ» где-то на заднем фоне.

– Всегда оставляете улику, – задумчиво протянул Каллум. – Умно. Сэр, вы очень талантливы.

– Знаю, – просто ответил художник. – И мне не нравится, когда мою работу выдают за Боттичелли, этого старого ублюдка, но деньги есть деньги. Знаете, чего я действительно хочу?

Он встал и принялся бегать по комнате, ловко огибая холсты.

– Хочу, чтобы мою работу признали моей. Я больше, чем копиист: я художник. Вот, взгляните на этот портрет.

Он снял кусок ткани с мольберта у окна, и в глаза бросились яркие цвета и чистейшая радость жизни.

Изабел заморгала, не сразу поняв, что перед ней, но постепенно линии выстроились в нарисованный мелом портрет женщины. Лицо было озорно запрокинуто, шикарная голубая шляпа и переливающееся платье цвета ляпис-лазури оттеняли темную кожу. Губы пухлые, улыбка выражает удовольствие, а может, вызвана воспоминанием о какой-то тайне. Задний фон пока что представлял собой просто расплывшееся пятно.

– Кто она? – выдохнула Изабел. – Эта женщина прекрасна! И настолько живая, что, кажется, вот-вот заговорит с нами.

– Моя жена Анжелика. – Вид у Батлера был гордый и одновременно тоскующий. – Она живет в Нью-Йорке с нашими дочерьми. Я приехал в Англию, чтобы заработать деньги на их переезд, и пять лет копил, чтобы привезти их сюда. У меня уже почти есть нужная сумма.

– Морроу был настоящим злодеем, если задерживал вам оплату. Мне очень жаль, – вздохнула Изабел. – Конечно, я заплачу вам, если решите участвовать в нашем плане.

– Вот как? А вам она сколько платит, Дженкс?

Взгляды мужчин встретились:

– Не столько, сколько я стою: ей это просто не по карману.

– Это правда, – чопорно подтвердила Изабел.

Сначала она очень удивилась, когда он отказался от денег, но теперь была рада.

Тихий смех Батлера перешел в громовой.

– Ладно, – кивнул он, – я с вами. Что бы вы ни задумали, я с вами.

– Придержите свое обещание, пока не узнаете подробности, – улыбнулась Изабелл. – План имеет прямое отношение к герцогу Ардмору.

Батлер отдернул руку и втянул в легкие воздух.

– Так все это правда? Неприятности с деньгами? Та сделка, которую он заключил с Анджелесом? Его долги в обмен на картину?

– По-моему, в Лондоне нет такого уголка, где не знали бы о личных делах герцога, – заметил Каллум. – Чем больше секрет, тем быстрее распространяются сплетни.

– Так это одна из моих картин, – предположил Батлер.

Изабел кивнула, и по его лицу медленно расплылась улыбка.

– Одну из моих картин отдадут за долги герцога. Моя Анжелика будет так рада!

– Лучше, чтобы этого не случилось.

Изабел наскоро объяснила, в чем дело. Если об истинном происхождении картины узнают, разразится скандал, и тогда репутацию Эндрю постигнет крах, а Люси потеряет шанс на удачное замужество.

– Хоть мне и жаль, – сетовал Батлер, – но хотелось бы, чтобы все эти копии были уничтожены. Боттичелли не понравилось бы, если бы кто-то выдал за его работу свою. И мне тоже.

– Но это значит, что придется обнародовать мошенничество Эндрю Морроу, – заметил Каллум. – Или довериться каждой семье, владеющей картинами Батлера, и подкупом уговорить их молчать. Или тайком подменять картины в каждом доме.

Изабел разом обмякла:

– Каждое последующее предложение вселяет в мое сердце еще больший ужас, чем предыдущее. Не могли бы мы подумать о возможном скандале позже? Лучше после того, как мисс Уоллес счастливо выйдет замуж?

– Да, надо бы подождать, – согласился Батлер. – Юная леди не виновата, что ее опекун устроил все это безобразие.

– Спасибо! – вырвалось у Каллума.

Заметив недоуменный взгляд Батлера, Изабел объяснила:

– Офицер Дженкс уже говорил мне нечто подобное.

Изабел объяснила, как сделать, чтобы подмена картины прошла для герцогской семьи незамеченной.

– Но мы должны действовать быстро. – Каллум задумчиво побарабанил пальцами по колену. – Через две ночи после сегодняшней лунного света почти не будет. Дольше мы ждать не можем: картина окажется у Анджелеса.

– Нужно еще подумать о собаках, – вставила Изабел.

– Больших, – добавил Каллум.

– Больших, – согласилась Изабел.

– В таком случае нужно действовать.

Батлер встал:

– Сейчас я закажу чай с сандвичами, и мы все обсудим.

Извинившись, он сбежал вниз, чтобы поискать служанку.

Изабел, неестественно выпрямившись, молча сидела рядом с Каллумом. Она немного нервничала, снедаемая нетерпением, к которому примешивалось странное щекочущее ощущение.

Нечто бодрящее. Не имевшее ничего общего с комнатой или с рекой, вьющейся за окном, или даже с планом подмены картин.

Нет, это было удовольствие находиться в такой компании. И дело было не только в решении исправить содеянное. Это больше походило… на ощущение, что она здесь своя.

Глава 7

К тому времени как они распрощались с Батлером, дождь прекратился, но дневной свет уже начинал меркнуть. Каллум был вне себя от облегчения, что встретил леди Изабел, когда она покидала свой дом. Несмотря на патрули складских охранников и фонари, зажигавшиеся один за другим в сгущавшихся сумерках, лондонские доки были не тем местом, где женщине безопасно ходить одной.

– Как вы? – спросил он, когда они зашагали в том направлении, откуда пришли. Каллум по-прежнему оглядывал окрестности, и не только в поисках чего-то подозрительного, но и пытаясь увидеть кэб.

– Хорошо. А что? Я слишком выделяюсь?

Она натянула капюшон темного плаща на светлую соломенную шляпку.

– Нет, меня просто беспокоит темнота. Вы упомянули, что не любите ее с того раза, когда застряли в потайной комнате вашего дома.

– О, спасибо! – Она едва не задохнулась от благодарности. – Сейчас я нигде не застряла. И со мной все прекрасно. Кроме того, я с вами.

Он зацепился мыском сапога за торчавший булыжник и сделал большой шаг, чтобы не упасть.

– Вы едва не сбили меня с ног.

Небольшое происшествие послужило некоторым извинением его словам.

– Держитесь прямо, – поддразнила она. – Мы не должны привлекать слишком много внимания.

Не должны, потому что находятся в той части города, где не место аристократам.

Ночь была шумной, в ней бурлила жизнь. Время от времени из дверей пабов вываливались пьяницы. Проститутки манили клиентов из темных переулков, и если Каллум не ошибался, за спиной каждой прятался мужчина, готовый огреть доверчивого дурачка по голове и украсть кошелек.

Но он ничего не мог с этим поделать, разве что предоставить Изабел ее судьбе и заглядывать в каждый переулок. Ничего не мог поделать с ежедневными нарушениями законов и правил поведения. Измученные матери, кричавшие на плачущих от голода детишек. Деревенские девушки, которые могли заработать на хлеб, только лежа на спине. Узкие, забитые пешеходами улицы, черный дым из труб, превращавший закат в нечто темное и кровавое.

– Как вы можете одновременно идти и пытаться за всем наблюдать? Одних только продавцов пирогов здесь хоть отбавляй! Не могу представить, как можно заметить и… ой!

Она остановилась.

– Вон тот мальчик.

Значит, она тоже увидела: мальчик лет шести тащил еду из фургона продавца пирогов со свининой, пока тот обслуживал клиента.

– Хороший глаз, – мрачно буркнул Каллум. – Если действовать по закону, мы должны схватить его за шиворот и тащить к судье, а тот бросит мальчишку в тюрьму. Он может завтра же предстать перед судом.

– О нет! За кражу пирога? Нет, пожалуйста, он, должно быть, голоден. – Она поколебалась. – И все же продавец пирогов скорее всего копит каждое пенни.

Она повернулась к Каллуму:

– Что бы вы сделали, не будь тут меня?

– Пошел бы дальше. Я не задерживаю мальчишек за кражу еды.

Дженкс ненавидел взрослых, которые пропивают деньги, вместо того чтобы кормить детей; принца-регента, который тратил сотни тысяч футов в год и никогда ни в чем не знал недостатка. Хотя такой гнев поможет городу стать безопаснее не больше, чем заключение голодного мальчишки в тюрьму, где ему придется ожидать приговора за кражу пирога со свининой.

– Ну а я не собираюсь проходить мимо. Минутку.

Изабел пошарила под плащом: вероятно, сунула руку в карман платья, – после чего подошла к продавцу:

– Сэр, думаю, вы уронили полкроны. Держите крепче свой кошелек.

Да она просто молодец! К тому же, когда говорила, Изабел шмыгала носом, так что речь ее совсем не отдавала благотворительностью.

Поговорив с продавцом, она направилась к Каллуму. За Изабел последовал еще один мальчишка, пытаясь подобраться ближе, чтобы обчистить ее карманы. Каллум поймал взгляд парнишки и подал ему безошибочный сигнал убраться прочь.

Изабел подошла к Каллуму, взяла его за руку, и они пошли дальше. Он делал вид, будто ничего не заметил, и старался не думать, что давно уже не видел столь благородного поступка.

– Стоит выйти за ворота дома, и столкнешься с множеством обыденных преступлений, – вздохнула она.

– Иногда я жалею, что замечаю эти преступления. Но если бы не замечал, не мог бы помочь. И на что тогда я гожусь?

– Я знаю ответ на этот вопрос, но, думаю, вам не нужны другие ответы, кроме собственного.

Ее голос был спокойным, тихим, почти неслышным за уличным шумом. Ветерок раздувал и уносил клочья черного дыма, на мгновение открывая подмигивающую звезду, а затем снова пряча ее за дымом и туманом.

– Там много есть такого, чего лучше не замечать, и невероятно много такого, на что лучше бы отреагировать.

– Я всегда помню о законе и верю своим ощущениям, что правильно, а что – нет.

Изабел обдумала сказанное.

– Это имеет смысл. Хорошо бы, то и другое шло рука об руку.

– Закону всегда сопутствует чье-то ощущение того, что правильно. Но этот кто-то, возможно, много веков назад был королем, а следовательно, голодному мальчишке или продавцу пирогов это вряд ли что даст.

– Дженкс! Привет! – донеслось из ближайшего переулка, и вперед выступила знакомая фигура.

– Джейни! Как поживаешь? – вежливо приветствовал Каллум осведомительницу.

Изабел она показалась очень странной: закутана во множество шалей и явно добавила себе пышности, надев множество нижних юбок. Джейни была человеком множества талантов: подрабатывала проституткой, воровала кошельки, но также бойко торговала краденой одеждой и часто носила свой товар. Вероятно, для того, чтобы лучше прятать украденное.

Каллум пожал плечами. Он делал все возможное, чтобы не знать деталей, в противном случае придется арестовать ее. Снова. Чересчур много арестов, и он потеряет хорошего осведомителя.

Джейни махнула ему рукой и вернулась к разговору с двумя молодыми людьми, вероятно потому, что их расстроила встреча.

Изабел тоже выглядела расстроенной. Как только они отошли на достаточное расстояние, она сухо заметила:

– Очень хорошенькая женщина.

– Вы так считаете?

– Конечно. И всякий бы посчитал на моем месте. – Помолчав, она спросила: – Вы хорошо ее знаете?

Он сдержал улыбку.

– Насколько это необходимо. Джейни – одна из моих осведомительниц. В Лондоне полно людей, обладающих острым зрением и слухом, которым деньги никак не помешают. Мы пользуемся их талантами, а они опустошают наши карманы. И обычно нам об этом известно. – Он быстро оглянулся. – Возможно, сегодня она слишком занята, чтобы залезть в чей-то карман.

– Все ваши осведомители молоды и красивы?

– Хотелось бы, чтобы вы спросили это в присутствии Беззубого Джима. Или старого Ранса Макгилливре, который ничего не слышит без слухового рожка. Зато глазам его могут позавидовать люди куда моложе. Или Эллен Черч, бывшей беспризорницы, которая…

– Хорошо-хорошо, я поняла.

– Так что красота не имеет ничего общего со способностями хорошего информатора.

– Может, для Беззубого Джима и нет. – Изабел обошла кучку навоза. – Но Джейни красота помогает. Она наверняка добудет больше информации от мужчин, если им понравится ее лицо.

Каллум вытянул шею, пытаясь высмотреть чертову стоянку кэбов.

– Возможно. Таковы обычаи в высшем обществе?

– Разумеется. Красота дает неоправданные преимущества.

– Вам лучше знать.

Слова сорвались с языка прежде, чем он успел сдержаться, и Изабел поперхнулась:

– Сэр, это комплимент?

Дженкс решительно задушил в себе противоречивые чувства.

– Я просто хотел сказать, что вы красивы. И не знаю, заслуживают ли неоправданные преимущества комплимента.

– Наверняка нет, по крайней мере в отношении меня, поскольку в красоте лица нет моей заслуги. А вот и кэб! Давайте наймем его, если никто не успел очистить мой карман.

Никто не успел ее обворовать: возможно, благодаря длинному плащу или булавке, которой она пристегнула кошелек к карману.

Каллум назвал кучеру адрес на улице, проходившей недалеко от дома Изабел. Она одобрительно улыбнулась:

– Теперь мы можем вернуться так же незаметно, как сбежали.

Поездка была недолгой, и вскоре они вышли из экипажа. Прогулка до Ломбард-стрит была спокойной. Воздух был на удивление чистым, пешеходов почти не встречалось. Интересно, отметила ли Изабел разницу и что подумала при этом?

Ожидая у крыльца, Каллум наблюдал, как она поднимается по ступенькам, как дворецкий открывает дверь. Сейчас она переступит порог…

Адский шум. Какофония из треска, грохота, визга и лая покатилась по ступенькам на улицу. Какого черта?

Каллум рванул наверх, игнорируя дворецкого, который едва успел посторониться, и сжал руку Изабел.

– Постойте, пожалуйста. Сначала я посмотрю, все ли безопасно в доме.

– Мисс Уоллес, – пояснил Селби, – в утренней комнате. С ней все в порядке.

Изабел и Каллум молча переглянулись и пошли на звук, следуя прямо в утреннюю комнату.

Почему дворецкий так невозмутим? Может, дворецким полагается всегда быть невозмутимыми? Странные создания.

Дверь открылась, и перед ними предстал полный хаос.

Источником шума оказался пес Бринли: бегал по всей маленькой комнате и с упоением заливался лаем. При этом ничто не преграждало ему путь, поскольку стол был сдвинут к стене, а стулья беспорядочно расставлены по периметру комнаты. По столешнице были разбросаны ломаные кексы и бисквиты. Остальные лакомства лежали на серебряных блюдах. Молодая растрепанная блондинка с выбившимися из-под шпилек локонами швыряла кусочки еды бегавшему песику. За окнами уже темнело, поэтому повсюду горели свечи, отбрасывая на стены гротескные шевелящиеся тени.

Над всей суматохой царила большая картина с дородными обнаженными вакханками, с любопытством взиравшими на происходящее. Бог Вакх расплескал на них вино, но пьяными казались присутствующие.

Изабел откашлялась.

– О!

Блондинка повернулась и неловко швырнула следующий кусочек, попавший прямо на рукав Каллуму. Это оказался миндальный орешек.

– Тетя Изабел! Я не знала, что вы… смотрите! Я тренировала собаку!

Так это и есть ее подопечная, знаменитая Люси, ради которой он согласился исправить зло, причиненное тем, кого уже не было в живых. Она выглядела молодой и невинной, у нее была пышная грива светлых волос и свобода движений человека, еще не привыкшего контролировать каждое свое слово и поступок.

Миндальный орешек скатился с рукава Каллума и упал на пол. Бринли с восторженным визгом ринулся к орешку и громко захрустел. После чего, разумеется, стал обнюхивать сапоги Каллума.

Тот начистил сапоги, но результаты не были такими уж впечатляющими. Он никогда не добьется того блеска, какой наводит камердинер джентльмена с помощью шампанского, но они все же выглядели чуть лучше, чем обычно, – вернее, так было до сегодняшнего путешествия.

Бринли последний раз обнюхал сапоги, после чего поднял лапу.

– Нет! – отчаянно вскрикнула Изабел и, подхватив пса, так что он повис в ее руках животом вперед, направила в сторону камина. – Бринли! Как ты мог!

Бигль с самым гордым видом высунул язык и пустил струю на погасшие угли.

– Единственный способ убедиться, что огонь потушен.

Губы Каллума смешливо дернулись:

– Поскольку все обошлось, я желаю вам спокойной ночи.

– Каллум! Офицер Дженкс!

Изабел осторожно поставила Бринли на пол.

– Пожалуйста, не уходите. Здесь вам очень рады.

Она представила Каллума Люси.

– Я пыталась уговорить Бринли не лаять и вести себя спокойно, но ничего не получилось и…

Люси осеклась, заправляя выпавшие локоны за уши и вновь закалывая шпильки.

– И у вас случилось нечто вроде битвы, – заключил Каллум. – Кексами и орехами. Прекрасно вас понимаю. И благодарю за миндаль. Обычно любая еда, брошенная в полицейского, оказывается гнилой и несъедобной.

– Э… пожалуйста, – произнесла Люси озадаченно.

– У вас есть идеи, как заставить собаку молчать?

Изабел развязала ленты шляпки, расстегнула плащ и положила их на стул. Каллум снял шляпу и, пристроив рядом, пояснил:

– Это зависит от собаки.

– Эту собаку! – почти выкрикнула Изабел, перекрывая торжествующий лай Бринли, который тот издал, когда Каллум наклонился, чтобы потрепать его по голове.

– В жизни не видела такого шумного пса, как этот. Даже собаки герцога Ардмора и то лают тише, – сказала Изабел.

Люси бросила на нее лукавый взгляд, но промолчала и сунула в рот бисквит с корицей.

Каллум поднялся, вытер руки о штаны и позволил Бринли вновь обнюхать сапоги.

– Запах анисового семени заставит собак бежать за вами. На Боу-стрит мы обычно развлекаемся, брызгая анисовым маслом на сапоги полицейского, который собирается на обход.

– И собаки идут за ним спокойно? – потрясенно спросила Изабел.

Бринли снова залаял, и Каллум нахмурился:

– Нет. Не спокойно. Они очень… воодушевляются.

– Полагаю, об этом лучше не думать, – решила Изабел. – Хотя интересно было бы увидеть, что делается с бродячими собаками, когда один из ваших коллег проходит мимо, распространяя запах аниса. Э… Люси, выведи, пожалуйста, Бринли из комнаты, пока он не погрыз сапоги нашего гостя.

Сказано это было не зря. Бринли щерил зубы и пытался укусить гладкую поверхность сапога. Каллум поджал под себя ноги, чем вызвал скорбный вой бигля.

«Увы, пес…»

Он чистил сапоги ради леди Изабел, а не для того, чтобы их сгрыз какой-то пес.

– Разумеется. Бринли! Бринли! Офицер Дженкс, была рада познакомиться, – выпалила Люси и, невзирая на протесты Каллума, помахав зажатыми в руках бисквитами, попятилась из комнаты.

Песик побежал за ней.

– Очень послушная девушка.

Изабел прижала ладони к порозовевшим щекам:

– Дорогая Люси. Я рада, что вы познакомились.

– Не стоило отсылать ее. Или Бринли.

Он чувствовал себя незваным гостем в этом доме, где лакомства были разбросаны по полу, как мусор, а он вторгся в игру, которая была прервана из-за него.

– Не стоило. Но я ее отослала. Садитесь, пожалуйста. Сейчас расставим стулья… Ну вот. Прошу прощения. Не хотите чаю?

Каллум снова покачал головой, но неохотно сел рядом с Изабел. Стулья по-прежнему стояли как попало, а сиденья некоторых были усыпаны крошками и миндальными орешками.

Но тут он что-то вспомнил и похлопал по карманам:

– Если действительно хотите чаю, у меня есть пакетик с новым сортом.

Дженкс принес его для своей хозяйки, крепкой немолодой женщины, которая также выполняла обязанности служанки. Неважно, завтра он раздобудет для миссис Сокетт еще пакетик.

Радостный вид Изабел, вскинувшей брови, был достаточной наградой.

– Это из знаменитой бакалеи Дженксов?

– Совершенно верно.

Сегодня он сбежал из бакалеи, но с обычным длинным списком поручений.

С самой смерти Гарри Дженксы, казалось, не знали, что сказать друг другу. Надежда на суд над сэром Фредериком ненадолго их объединила, но теперь и этого не было, поэтому Каллум почти не разговаривал с родителями, да и тем он нужен был лишь для выполнения поручений.

На этот раз у его брата Джейми тоже было для него поручение. Вот это интересно. Он хотел узнать, правда ли, что хозяин чайной лавки рядом с бакалеей, продававший ее, влез в долги и кому он должен. Не нужно быть следователем, чтобы понять: брат стремится к независимости. И все же он был последним сыном в фирме «Дженкс и сыновья». Семье было отчего расстраиваться.

Изабел отогнула уголок пакета и вдохнула запах чайных листьев. Ее улыбка была лучом света.

– Какой чудесный аромат! Сейчас позвоню Селби и попрошу его заварить.

Сказано – сделано. Как только Селби ушел, унося пакет, она добавила:

– Я должна познакомиться с вашими родными. Никогда раньше не встречала бакалейщиков.

Он вытянул ноги, изучая результат своих трудов. Сапоги выглядели так же убого, как обычно.

– Бакалейщики всего-навсего обычные люди и не дают акробатических представлений в своих лавках.

Она слегка порозовела:

– Это прозвучало ужасно, так ведь? Только сейчас я понимаю, сколько белых пятен в моей жизни. Мне хотелось бы встретиться с вашими родными не только потому, что они бакалейщики, но и потому, что это ваша семья.

– Но с какой целью?

Изабел протянула руку к столу, запустила пальцы в чашу с миндалем и бросила ему орешек.

– Какая цель может быть в том, чтобы познакомиться с кем-то?

– Я не тот человек, который может на это ответить. Но вы также стремитесь познакомить меня с вашими родственниками?

Она сделала гримаску:

– Я бы не хотела знакомить кого-то со своим братом.

– Но такая возможность есть?

– Сомневаюсь. Он живет в Кенте вместе с нашим больным отцом. – Она аккуратно сложила руки на коленях. – Лорд Мартиндейл, Мартин, как я его называю, – человек неплохой, но гораздо старше меня и считает, что правильно лишь то, во что верит он сам.

О, эта несокрушимая уверенность тех, кто рожден в богатых аристократических семьях!

– Вы впали в его немилость или он – в вашу?

– Все, начиная с моего рождения, было ему не по нраву. Брату тогда было двенадцать лет, а мне следовало родиться мальчиком. Так он считал.

Каллум спрятал улыбку:

– Ни за что с ним не соглашусь.

Ее улыбка была едва заметной. Взгляд остановился на картине, изображавшей вакханалию.

– Эндрю был богат и вполне подходил на роль моего мужа… то есть мы так считали. Тем не менее Мартин твердил, что наш род заслуживает лучшего мужа для меня. Более практичный отец считал, что замужняя дочь лучше, чем старая дева.

Замужняя женщина. Каллум встретил Изабел в страшный момент конца ее брака. Странно сознавать, что она жила с Эндрю Морроу почти десять лет.

– Я никогда не был женат, – признался он. – Но иногда лучше быть старой девой. Это зависит от характера мужа.

– Мудрое наблюдение.

Изабел разняла руки.

– Не все мужья созданы равными. Мартин действительно считал богатого, но не титулованного мужчину выше обремененного долгами аристократа. Но он был очень недоволен, когда мы сразу после свадьбы покинули Англию.

Та подмигивающая звезда исполнила желание, которое он загадал вчера за кружкой портера. Он хотел знать о ней все, и – какое чудо! – у нее возникло настроение исповедаться. Возможно, задуманное, пусть и небольшое, преступление так воздействует на некоторых женщин.

– Во время войны? Куда же вы поехали?

Черт возьми, это уже два вопроса.

– В королевство Сицилия. – Она взяла орешек и стала сцарапывать кожуру ногтем указательного пальца. – Оно находилось под контролем англичан, так что Эндрю был уверен, что там безопасно. И Сицилия очень подходила для организации тайных продаж антиквариата. Я не стану употреблять слово «контрабанда», поскольку нахожусь в присутствии офицера полиции.

– Мудро с вашей стороны.

– Кроме того, я не знала, что происходит. Я была очень молода и не слишком опытна в делах житейских.

Орешек уже был очищен. Изабел отложила его и взяла другой.

Он хотел расспросить ее подробнее, но в этот момент вошел слуга с чайным подносом.

– Несчастный миндаль, – пробормотал он.

Когда они снова остались одни, Изабел разлила чай и подвинула к Каллуму блюдо со сладостями:

– Похоже, Бринли съел кексы с анисом, но осталось еще много пирожных.

– Ничего страшного. Я сыт теми сандвичами, которыми нас угостил Батлер. А вы что будете?

– Я не ем в перерывах между едой. Морроу считал, что это не подобает леди.

Лицо Каллума отчетливо выражало все, что он об этом думает.

– Знаю, знаю: еще одна привычка времен моей супружеской жизни, от которой я до сих пор не отказалась.

Изабел потеребила длинный рукав платья.

Каллум взял ложку и без особой необходимости стал мешать чай.

– Вы нравитесь мне независимо от того, как себя ведете.

Изабел молчала так долго, что он бросил на нее вопросительный взгляд: она выглядела отчужденной, похоже, о чем-то размышляла, – и выдохнул:

– Простите меня.

– Нет-нет.

Она вернулась к действительности.

– Благодарю вас. Вы очень добры. Я просто задумалась.

– И пришли к какому-то выводу?

Он глотнул чаю. Хорошо заваренный, горячий и крепкий.

– Нет. – Она попыталась улыбнуться. – Неважно. Простите мою рассеянность. Мне следовало бы позвать Люси. Она куда лучше меня умеет вести беседу, не говоря уже о Бринли.

– Оба они прекрасные для вас компаньоны.

Ее стремление сменить тему было очевидно, поэтому Каллум подчинился.

– Вы рассказывали, как получили Бринли. А как случилось, что мисс Уоллес стала подопечной вашего мужа?

Изабел прижала кончик пальца к крошке на скатерти, потом к еще одной крошке… еще к одной, аккуратно перенося их на свое блюдце.

– Родители Люси умерли.

– Я так и понял.

Она поморщилась:

– Их убили во время ограбления. Но они не были богаты. Украли всего одно драгоценное украшение. Жемчужную брошь. Люси говорила, что она переходила из поколения в поколение.

– Очень жаль слышать это.

Убийство ради украшения – ужасное преступление. После стольких лет службы на Боу-стрит он все еще с трудом верил, что некоторые люди так дешево ценят чужую жизнь.

– Конечно, очень жаль, что она потеряла родителей. Больше я ничего не хотела сказать.

«Крошка, крошка, крошка… Убрать, убрать, убрать…»

– Но какая изощренная жестокость: убить родителей девочки и не оставить ей ничего в память о них!

– Злодея так и не поймали?

Изабел покачала головой.

– Тогда не было Каллума Дженкса, который вел бы дело.

– На свете немало хороших сыщиков, – отмахнулся он. – Часто они даже не требуются: достаточно открыть глаза, чтобы заметить явные улики.

– Не знаю даже, было ли расследование, – пояснила Изабел извиняющимся тоном. – Все произошло в Глостершире, и Морроу не присутствовал, когда коронер выносил вердикт, и не поехал на похороны. Не знаю, был ли он вообще знаком с Уоллесами.

– Люси появилась в вашем доме вскоре после того, как вы вернулись с Сицилии? У вас было много хлопот.

– О нет, переезд был легким.

Очевидно, удовлетворенная тем, что столешница идеально чиста, она отодвинула чашку и блюдце.

– Я жила на Сицилии точно так же, как в Англии: окруженная слугами, и исключительно англичанами. Когда мы вернулись в Лондон после первой капитуляции Наполеона, я с трудом могла отличить свой дом от сицилийского: оба носили отпечаток личности Морроу.

Было нечто очень странное в браке Изабел с покойным Эндрю Морроу, но Каллум не мог определить, что именно, да и, по правде говоря, не хотел. Думая об Изабел, он представлял совершенно другие вещи.

И снова на лице Каллума, должно быть, отразилось все, что он думал о Морроу, поскольку Изабел поспешила добавить:

– Эндрю был очень добр и великодушен и хотел, чтобы у меня было все, о чем только я мечтаю. Рядом со мной всегда кто-то находился, и он старался, чтобы все мои просьбы выполнялись. А если я хотела что-то сделать, он приказывал делать это за меня, чтобы я не беспокоилась.

По мере того как она говорила, выражение ее лица менялось. На нем поочередно мелькали грусть, раздражение, сожаление, смирение.

Интересно, поняла ли она, в чем только что призналась?

– Он уберег вас от возможности делать выбор самой.

– Вы заметили это куда быстрее, чем я, – вздохнула она. – Дочь аристократа в золотой клетке. Я не видела прутьев решетки, пока был жив Морроу, но теперь поняла, что всегда жила за этими решетками. Сначала в родном доме, потом у мужа. Иногда я думаю, что вышла замуж назло своему брату Мартину. Но это не льстит ни моему покойному мужу, ни мне.

– Я бы предпочел не судить ваши мотивы, – сказал Каллум.

– Это означает, что вы считаете меня ужасной, но не хотите высказывать это вслух.

– Вовсе нет.

Она, похоже, не поверила ему, поэтому он повторил, на этот раз тише:

– Вовсе нет.

Комната была теплой, душной, неприбранной и полной странных, принесенных Бринли запахов. Каллум встал, подошел к окну, открыл и поднял створку, впустив холодный, влажный после прошедшего дождя воздух.

– Каллум!

Пауза.

– Вы в субботу свободны? Я хочу устроить небольшой званый ужин, чтобы представить Люси некоторым друзьям.

– Вы хотите, чтобы я проверил этих гостей?

Каллум по-прежнему стоял у окна, играя задвижкой.

– Ничего подобного. Я приглашаю вас в гости, – пояснила она весело.

Он прищемил палец задвижкой и пробормотал проклятие. Впервые за весь день ему было неловко.

Он повернулся лицом к Изабел.

– Спасибо, но я не подхожу для вашего общества. Как я буду сидеть за столом с аристократами, одетыми в дорогие наряды, пользующимися специальными вилками и ложками и говорящими по-французски?

Каллум подошел ближе к Изабел и остановился посреди комнаты.

– Вы не можете втянуть меня в ваш круг, миледи.

– Возможно, я предпочла бы выпасть из этого круга.

Игривость ранила бы его, но в ее тоне не было ничего подобного. Изабел, похоже, размышляла и говорила медленно, словно эта мысль пришла ей в голову, пока она высказывалась.

Ее предложение все еще действовало ему на нервы, но ему понравилось, что она его пригласила:

– Спасибо, но я дежурю в ночь на воскресенье.

– Как жаль!

Она покачала головой и, похоже, совсем ему не поверила.

Умная женщина. До этого момента он вовсе не собирался работать всю ночь.

– Но эта ночь как раз следует за той, когда мы… э… навестим герцога Ардмора. Вы очень устанете.

– Будет лучше, если я не приду на обед. Большинству гостей не нравлюсь я и вообще полицейские. Они напоминают им о том, что все далеко не так идеально, как они хотели бы думать.

– Я слишком хорошо это знаю, – вздохнула Изабел. – Хотя рядом с вами я чувствую себя в безопасности. Но не следует отвлекать вас от работы. Город тоже в вас нуждается.

Ее пальцы барабанили по подлокотнику кресла.

– Но ваш отказ… дело ведь не в работе? В деньгах?

Деньги. Ее благородное происхождение. Его родители бакалейщики. Такие семьи, как у него, всегда были где-то посредине: недостаточно хороши для аристократов, но всегда выше кого-то, тех, на которых смотрели сверху вниз. В лондонском обществе было столько слоев! И единственные, кому это было абсолютно все равно, – те, кто стоял на самом верху, и те, кто распластался в самом низу, раздавленный жизнью.

– Да.

Каллум снова уселся, так что их колени почти соприкасались.

– Вы правы. Дело в деньгах.

Она глубоко вздохнула, готовясь, вне всякого сомнения, убеждать его, он продолжил:

– Ничего личного. Все дело исключительно в деньгах. Причина, по которой мальчишка украл пирог, – отсутствие денег. Причина, по которой был убит мой брат, – деньги, украденные с Королевского монетного двора. Причина, по которой герцог Ардмор продает картину, которую считает ценной, – деньги, вернее, то же самое отсутствие таковых.

– Но это не причина смерти Морроу.

– Возможно, нет. Но именно деньги стали причиной подделок.

– Не только деньги, – поправила Изабел. – Алчность. Он хотел эти картины для себя. Хотел так, как никогда не хотел… – Она осеклась. – Теперь это неважно.

Ему следовало сказать что-то утешительное, проникновенное, но он, глупец, только глазел на нее. Она водила пальцем по краю фарфоровой чашки, и жест был завораживающим, откровенно эротичным.

Она брала его руку в ладони. Однажды. Тогда он испытал наслаждение совершенно иного рода. Она опиралась на его руку, когда они вместе шли по улицам Лондона. А какое наслаждение было видеть ее улыбку, когда она повернулась и узнала его!

Через две ночи, начиная с этой, их удивительное преступление будет осуществлено и они снова расстанутся. Может быть, это к лучшему. И ему вовсе не обязательно уходить сейчас. Не сейчас…

– Вы как-то странно смотрите на меня, – заметила она.

– Надо бы мне тренироваться перед зеркалом, – пошутил он, – если мои взгляды кажутся странными.

Она подняла руку к лицу:

– Вздор. После всего, чему я подвергла вас сегодня?

– Я не лукавлю. И всегда говорю то, что думаю. Не смог бы обманывать вас относительно моих желаний.

Ему показалось, что это убедило ее куда лучше, чем самые красивые слова. Опустив руку, Изабел оглядела ее, словно дорогое украшение, которое не знала, куда положить. Медленно протянула ее и стала наклоняться к Каллуму, пока ее теплая ладонь не легла на его щеку.

Он закрыл глаза. Кончики ее пальцев обвели контур его лица, линию скул, потрогали пробивающуюся щетину, обнаружили крошечные шрамы от брошенных камней и бритвенных порезов – раны, нанесенные другими и им самим. Сколько существует на свете способов пустить кровь, нанести небольшие раны!

Ее рука все скользила по его лицу, утешая, потом она провела ногтем по мочке его уха, и он вздрогнул, как зеленый юнец.

– Леди Изабел, я…

– Просто «Изабел», – выдохнула она, и он понял, что не поцеловать ее невозможно: глаза по-прежнему закрыты, губы к губам, нежное, но интимное прикосновение. Она без слов благодарила его за все. Благодарила, возможно, за то, что он принял ее искренность. За то, что был на ее стороне.

Когда она отстранилась, ее нос потерся о его нос, ее ресницы коснулись его лица. Мышцы Каллума напряглись: он боролся с желанием схватить ее в объятия, окутать теплом, уберечь.

– Вы сказали Батлеру, что не любите свое имя – Каллум, – пробормотала она. – А я вот люблю. Имя и человека.

Распахнув глаза, он увидел ее взгляд, в котором, казалось, отражались звезды, и повторил все ее движения, коснулся прелестного лица. Привлек к себе и снова нашел губы губами. По-прежнему сидя на стульях, они целовались и целовались. Руки их были неподвижны, и только губы говорили все, что они не могли сказать вслух.

Позже они снова обсудят план. Еще позже он уйдет.

Через два дня она может не захотеть его видеть. Никогда.

Но сегодня она приняла его. Коснулась. Ласкала. Целовала.

Доверила ему себя. Свою репутацию. Свою тайну.

К тому времени как он покинул дом на Ломбард-стрит, зная, что ему нет места в ее жизни, он все же чувствовал себя величественным, как лорд.

Глава 8

– С какой целью? – спросил Каллум Дженкс у Изабел. – С какой целью?

Вопрос поглощал все ее мысли.

С какой целью она поцеловала его… или он поцеловал ее?

Ночь, последовавшая за его неожиданным приходом, была беспокойной и почти бессонной. Но это не было бессонницей, вызванной самообвинениями, с которыми Изабел так часто боролась с тех пор, как нашла потайную комнату Эндрю. Никаких «следовало бы» или «не следовало бы», особенно после поцелуев, только сладостные воспоминания, жажда… чего? Большего?

С какой целью?

Может, близость, наслаждение и есть цель сама по себе? Потому что цель должна быть. Он посвятил себя работе на самых неблагополучных улицах Лондона. А она – порядочная вдова, богатая и принадлежащая к высшему обществу, получившая свободу, возможно для того, чтобы стать самостоятельной.

Только после беспокойной ночи манеры и этикет значительно поблекли, ровно настолько, чтобы светская дама стала думать так смело.

Она встала рано, потом долго писала за маленьким письменным столом в спальне, но не приглашения к обеду, о котором говорила Каллуму, нет: обед – всего лишь случайно пришедшая в голову мысль и вполне может подождать.

Вместо этого Изабел вспомнила о намерении переехать, пришедшем в голову во время разговора с герцогом Ардмором. Это вполне ей по силам. Кроме того, так она заполнит время между приглашениями в светские дома или до того, как станет воровкой и взломщицей.

Поэтому Изабел написала Септимусу Нэшу, агенту по продаже домов, рекомендованному герцогом. Леди Изабел желает купить новый дом и станет ожидать визита мистера Нэша, когда тому будет удобно прийти.

Далее она написала отцу, зная, что письмо распечатает и прочтет брат. Лорд Мартиндейл разозлится, узнав, что она хочет переехать, поскольку культивировал нормальное поведение, как садовник – розы. Но если все ведут себя одинаково – разве это нормально? Скорее банально, чем нормально.

Изабел не была уверена, что понимает разницу.

К тому времени как горничная миледи посокрушалась над несъеденным завтраком и помогла Изабел переодеться в очередное серое платье, пришел ответ от мистера Нэша. Он будет рад принять ее милость по такому-то адресу на Рассел-сквер в конце дня. Если это ей подходит, конечно. Дом, который он рекомендует, весьма хорош и идеально подойдет другу герцога Ардмора.

Хмм…

Изабел знала, что копирует Каллума и даже хмурится точно так же. Рассел-сквер, модный район – значит, дом очень дорогой. Но посмотреть нужно.

Она написала, что согласна, и отдала записку посыльному.

Первая половина дня была посвящена визитам. Они с Люси поехали сначала к леди Тисдейл, потом к миссис Родерик и вдовствующей леди Мортимер – у всех женщин были сыновья, вполне годившиеся в мужья. Очень часто мать искала невесту сыну усерднее, чем сам сын. Люси вела себя тихо, как всегда, но манеры ее были безупречны, и если и не поражали, то, во всяком случае, и не оскорбляли взор.

Возможно, девушка сожалела о неудачной попытке выдрессировать Бринли, хотя Изабел заверила ее, что считает происшествие очень забавным.

Они вернулись на Ломбард-стрит, чтобы умыться и переодеться, после чего позвали Бринли и пристегнули к его ошейнику длинный кожаный поводок. Кучер Джейкоби подал к входу ландоле Изабел, и женщины, подсадив песика, уселись сами.

До Рассел-сквер легко можно было добраться пешком, но на многолюдных лондонских улицах кучеру пришлось довольно долго лавировать между экипажами, дворниками и бегущими по поручениям слугами. Когда они приблизились к Рассел-сквер, обычный городской шум постепенно стих, поглощенный деревьями в центральном парке.

Ландо остановилось перед домом. Бринли с радостным лаем выпрыгнул и принялся носиться возле экипажа, пока Джейкоби помогал спуститься Изабел и Люси.

Септимус Нэш с ключами в руке ожидал их у парадной двери. Он был высоким, тощим и имел привычку наклонять голову набок и скептически рассматривать окружающее, отчего невероятно походил на старую ворону.

– Леди Изабел, мисс Уоллес! – воскликнул он, и как только леди поднялись на ступеньки крыльца, низко поклонился и неприязненно уставился на Бринли. – Животное должно оставаться на крыльце, пока я показываю дом.

Изабел и без того намеревалась оставить Бринли с грумом, но гнусавый голос Нэша вывел ее из себя.

– Животное будет сопровождать нас с моей подопечной, поскольку тоже будет здесь жить.

Она подхватила конец поводка, намотала на руку и намеренно проигнорировала тот факт, что Бринли беззастенчиво поднял лапу у одного из серых камней, обрамлявших высокие деревянные двери.

– Прекрасно. Вы, без сомнения, отметили, как здесь красиво. А парк? Позже, если пожелаете, можем прогуляться по нему.

– Мне действительно понравился парк.

Выросшая в сельском поместье отца Изабел иногда тосковала по простору полей и лугов.

– Нет никакого сомнения, что здесь просто великолепно. Но сначала давайте посмотрим дом.

Она намотала поводок на руку еще туже, поскольку Бринли уже принюхивался к лакированным туфлям Нэша.

– Обычно я не показываю дома женщинам, – признался Нэш, отпирая дверь, – но для друга герцога Ардмора сделал исключение.

Люси искоса взглянула на Изабел. «И вы промолчите? Спустите ему это замечание?» – говорил ее взгляд.

Конечно, Люси не собиралась молчать и спускать Нэшу оскорбление.

– Насколько мне известно, песик мужского рода. Вероятно, это поможет. И почему вы не желаете показывать дом порядочным женщинам вроде нас? – осведомилась она и, широко раскрыв глаза, прошептала: – В этом есть нечто неприличное?

– Господи, нет! Но это большой дом, где управлять слугами следует твердой рукой.

Он не ошибался насчет размеров – это становилось понятно, стоило лишь взглянуть на широкий каменный фасад: три этажа плюс мансарда. А уж сколько комнат, и вовсе не счесть.

– Если вы уверены, что тут нет ничего неприличного, – смилостивилась Люси, – полагаю, можно посмотреть дом.

Нэш негодующе шмыгнул носом. Дверь бесшумно открылась, хорошо смазанные петли даже не скрипнули, и они оказались в просторном – почти в три раза больше, чем в доме Изабел, – вестибюле: паркет из мраморных плиток, шелковые обои и приятный запах пчелиного воска и лимонного масла. Лишенный мебели, он казался еще просторнее, чем был на самом деле, с широкой и величественной лестницей.

Изабел сразу поняла, что дом не купит, и высказалась, заглушая цоканье когтей Бринли по мрамору:

– Прелестно, но не уверена, что мне это подходит.

Она взяла с собой собаку назло Нэшу, но дом покупать не собирается.

– Я так понял, вы хотите иметь соседей из светского общества.

Нэш склонил голову набок и уставился на нее похожими на пуговицы глазками.

Изабел отдала Люси поводок Бринли.

– Скорее из порядочного общества. Я не говорю, что жажду иметь соседом Анджелеса, но готова уехать из Мейфэра.

– Ну конечно, вы хотите остаться в Мейфэре, – отмахнулся Нэш. – Посмотрите лучше в открытую дверь. Думаю, вы будете довольны размерами этой гостиной. Я говорю «этой», потому что их несколько и все очень элегантны. Пойдемте же! Не отставайте! Вы должны посмотреть дом, который намереваетесь купить.

Люси уронила конец поводка. Бринли, с визгом и цокотом когтей по гладкому камню, тут же удрал: сначала к туфлям Нэша, которые отверг, а потом в гостиную, где принялся обнюхивать все углы.

– О боже! – Люси прижала руку к губам, ухитрившись изобразить почти естественную досаду. – Мне так жаль, мистер Нэш. Я была потрясена видом комнаты. Она действительно прекрасна!

Агент издал странный звук, а Изабел, изо всех сил стараясь не рассмеяться, проворковала:

– Какой позор! Я должна извиниться, мистер Нэш! Нужно было позволить вам держать поводок! У вас твердая рука, а мы, дамы, лишены такой твердости.

Нэш с подозрением уставился на нее, словно чувствовал, что его водят за нос, но не мог понять, каким именно образом.

Изабел пересекла гостиную, действительно элегантную и просторную, и подхватила поводок Бринли. Тот протестующе взвыл, но она решительно потащила его назад, прочь от соблазнительного запаха.

– Мистер Нэш, не согласитесь посмотреть за ним, пока мы обходим дом? Превосходно! Я ценю вашу помощь! Уверена, вы знаете, как с ним управляться!

Нэш брезгливо уставился на поводок в собственной руке и песика, который вился кругами у его ног.

– Леди Изабел… я не могу! И потом, вам не пристало осматривать дом одной, без меня.

Она снова широко раскрыла глаза.

– Боже! Но вы заверили меня, что это вполне прилично! Что мы можем там увидеть? О, Люси, дорогая, скорее возьми меня за руку!

Губы Люси подергивались от смеха, но она послушно выполнила просьбу опекунши.

– Нет… Клянусь, миледи, в доме нет ничего непристойного. Ничего, что могло бы оскорбить вашу чувствительность!

Изабел шумно выдохнула:

– Какое облегчение! Спасибо, мистер Нэш! Мы бы просто не знали, что без вас делать! Только у меня нет часов, так что вы должны дать мне знать, когда пройдет достаточно времени.

Все еще держа Люси за руку, она повернулась и стала подниматься по лестнице, не слишком заботясь о том, какую часть дома посетит. Бринли лаял и подвывал. Нэш окликнул их, но Изабел сделала вид, будто не слышит.

– Тетя Изабел, – выдохнула Люси, когда они добрались до второго этажа и ступили на пол из полированного дерева, – вы были великолепны!

– Представить не могу, о чем ты! Я всего лишь вела себя так, как он ожидал: изображала беспомощную дурочку.

Изабел остановилась и оглядела коридор: красивый, широкий, просторный, – но слишком много комнат, ей столько ни к чему.

– Возможно, я зашла слишком далеко, но знаешь, Эндрю… мистер Морроу иногда обращался со мной как с беспомощной дурочкой. Жаль, я не отплатила ему той же монетой, что и Нэшу, вместо того чтобы протестовать и жаловаться – на это он вообще не обращал внимания.

– Но вы такая храбрая: путешествовали с ним по всему миру, хотя и были очень молоды.

Изабел усмехнулась:

– Легко было соглашаться и слушаться, не говоря уже о хороших манерах, которым меня учили с детства.

Она повернулась и еще раз оглядела коридор.

– Хочешь посмотреть еще что-то?

– Нет, если вы не хотите.

– Было бы куда интереснее заглянуть в другие комнаты, будь здесь мебель и какие-то вещи. По правде говоря, стоило войти в дом, как я сразу поняла, что это место нам не подходит. Но нельзя дать мистеру Нэшу понять, что мы, женщины, можем что-то решить. Не сейчас.

Наверху было достаточно уютно, тем более что в окна струился солнечный свет и пахло лимонным маслом, но нигде не наблюдалось ни единого стула – вообще никакой мебели, – поэтому Изабел уселась на верхнюю площадку лестницы, поставила ноги на ступеньку, как на табурет, и похлопала по полу рядом с собой:

– Посиди со мной, и я расскажу тебе ужасную правду о мужьях.

Люси подошла, села и настороженно взглянула на тетку:

– Я думала, вы собрались выдать меня замуж.

– Только если ты сама этого захочешь, – возразила Изабел.

– Но я хочу. – Люси потеребила светлый локон, намотала на палец. – А что, мужья действительно так ужасны?

– Нет, я преувеличиваю. Хотя некоторые действительно кошмарны, – призналась Изабел, сводя брови. – Все зависит от жены. Некоторые мужчины берут столько власти, сколько им отдают жены, и совершенно не уважают таких.

– Но дядя Эндрю… – Люси осеклась, поскольку не часто произносила имя дяди, как, впрочем, и сама Изабел.

– Я хотела, – пояснила та, – стать ему помощницей в карьере, не задавая при этом лишних вопросов, но после свадьбы, когда мы отправились в путешествие, выяснилось, что я не имею права высказывать свое мнение. Перед первым лондонским сезоном в меня вбивали так много понятий о манерах и этикете, что я ни разу не подумала, что может произойти потом.

Люси потрясенно уставилась на опекуншу:

– Но вас обучили вести хозяйство!

– Разве это занятие может заполнить дни человека? Полагаю, что может. Но это все равно что толочь воду в ступе. Я никогда ничего не делала самостоятельно.

Она провела пальцем по прожилке мрамора в верхней ступеньке.

– Умею нарисовать сносную акварель, но ничего не понимаю в перепадах света и тени и технике живописи, хотя Эндрю мог часами обсуждать и то и другое. И какой смысл в умении вышивать, если дом полностью меблирован и обставлен? Какой смысл в умении играть в карты, если не с кем?

И словно в ответ на ее вопросы, снизу донеслось тявканье Бринли.

– Он прекрасно проводит время.

Люси нахмурилась:

– Так что же вы делали?

– Читала все, что смогла заполучить. Я хотела учиться, потому что иначе не смогла бы стать полезной. А если я не буду полезной, кому я интересна? Я была полезна родителям, пока они считали, что дочь, получившая прекрасное образование, сделает хорошую партию. Но что потом?

– Так ужасно быть ни в чем не уверенной, – согласилась Люси. – Но мужчинам в обществе не нужны жены, которые чем-то полезны. Сын леди Тисдейл занимается политикой, а сын миссис Родерик все время охотится. Они не хотят, чтобы их жены были чем-то полезны.

– Но хорошенькое личико с годами выцветает, а острый ум не тупится. Хотя, пока я была хорошенькой и милой, это было все, чего ожидал от меня Эндрю.

Люси подтянула колени к подбородку и обхватила руками:

– В таком случае почему вам не все равно?

Изабел закатила глаза:

– Брр… не могу представить, что проведу свою жизнь всего лишь хорошенькой и милой.

– И все же вы ничего не можете с этим поделать, – рассмеялась Люси.

– Дорогая моя, мне следовало бы давать тебе больше карманных денег.

– Вы даете мне больше, чем я могу пожелать.

Люси свела брови:

– Мне бы тоже хотелось больше узнать об искусстве. Как по-вашему, я могу выучиться настолько, чтобы когда-нибудь преподавать? Если, конечно, не выйду замуж?

Истинный смысл последнего вопроса был ясен: «Что, если никто не захочет жениться на мне?»

– Думаю, ты вполне могла бы выйти замуж. Вернее, можешь.

«Я позабочусь о тебе».

– И если хочешь давать частные уроки, нужно поискать дом с просторной студией. Или ты могла бы преподавать в школе для девочек.

– Слишком много народу, – возразила Люси и, вытянув ноги, выпрямилась. – Думаю… мне бы хотелось выйти замуж. За хорошего человека.

– Я бы и не искала для тебя какого-то другого.

Говоря это, Изабел не могла смотреть на Люси. Личная жизнь мужа и жены – тайна за семью замками, и она очень надеялась, что подопечная ничего не знает о подробностях ее замужества. Эндрю Морроу – кузен Люси, а о мертвых не говорят плохо и даже не думают.

Из-за поворота лестницы со звонким лаем выскочил Бринли, виляя хвостом. За ним тянулся поводок.

– Бринли! – воскликнула Люси, вскакивая. Пес добежал до верхней площадки и помчался было дальше, но она успела схватить конец поводка. Бигль немедленно остановился, дрожа от восторга, и опять затявкал.

– Ах ты, чертенок! – покачала головой Изабел. – Заставил мистера Нэша побегать! Пора нам спуститься и успокоить беднягу.

Люси крепко сжала поводок, и они торжественно спустились на первый этаж. У подножия лестницы их ожидал растрепанный, громко пыхтевший мистер Нэш.

– Малыш, – попытался он улыбнуться, – удрал от меня. Никогда не видел… чтобы такое маленькое животное… так быстро бегало.

– Он метис, наполовину чистокровка. – Изабел с жалостью улыбнулась, словно это о чем-то говорило. – Не стоит винить себя, мистер Нэш, но это место вряд ли ему подойдет, да и нам, думаю, тоже.

Краска бросилась Нэшу в лицо:

– Леди Изабел! Я настоятельно прошу вас хорошенько подумать.

Она постучала себя пальцем по подбородку.

– Нет, мое решение неизменно. Боюсь, мы зря потратили ваше время. Очень жаль. Две женщины, знаете ли… делаем все, что можем.

– Разве вы не хотите сами вести хозяйство?

Изабел наконец надоело притворяться глупышкой, и она объявила, вскинув подбородок:

– У меня уже есть собственный дом и хозяйство. Просто хотела купить что-то поменьше.

– Понимаю, это для вас слишком дорого. – Нэш просто излучал сочувствие. – Я мог бы показать вам квартиру в Чипсайде, над лавкой драпировщика. Крайне респектабельный район.

– Бросьте, мистер Нэш. Я, конечно, не располагаю доходами принца-регента, но мне вовсе ни к чему жить в квартире: предпочитаю дом.

Он пригладил волосы, потихоньку обретая равновесие.

– Но если хотите сэкономить, квартира для вас – прекрасный выход. Плата достаточно разумна, и вдова, которая живет на чердаке, согласна готовить и убирать.

– У меня нет финансовых затруднений, – отрезала Изабел. – Я хочу переехать, потому что мой муж умер в том доме, где я сейчас живу.

Люси смущенно потупилась. Впрочем, она часто смущалась.

Изабел понимала, что эта причина вполне удовлетворит Нэша. Пусть считает ее сентиментальной и трусливой, хотя, по правде сказать, до смерти Эндрю Изабел редко входила в его спальню и сейчас не имела причин бояться. Физические свидетельства его смерти давно исчезли.

Нет, ее беспокоили физические свидетельства его жизни: вычурный хрупкий антиквариат, с которым приходилось обращаться крайне осторожно, шелка, которых нельзя было касаться, картины, превратившие дом в художественную галерею, куратором которой был тот, чьи вкусы в корне отличались от вкусов Изабел.

– Понимаю, – ответил Нэш с жалостью, граничившей со снисходительностью. – Я извещу вас, если в продаже появится что-то подходящее.

Они расстались на крыльце. Женщины сели в экипаж. Нэш снова запер дверь. Бринли подошел к дверце кареты, сел на задние лапы и скорбно уставился на них.

– Прыгай! – велела Люси, похлопав по сиденью экипажа. – Пойдем, мальчик!

Длинный язык Бринли болтался как тряпочка. Пес подпрыгнул на месте и улегся на спину, раскинув лапы. При этом он выглядел так, словно его выгладили утюгом.

– О, теперь ты тихий, – укоризненно пробормотала Изабел и, устроившись на сиденье, попросила грума подать ей собачку.

Когда гнедые пустились галопом, а Бринли сонным комочком свернулся у ног женщин, Люси обратилась к Изабел:

– Он не лает. Даже не прыгает. Неужели мы нашли способ его дрессировать?

– Он просто очень устал: ведь полдня носился сломя голову, – засмеялась Изабел. – Может, и нашли.

Правда, это не помогло ей решить, что делать с собаками герцога Ардмора, и дом подходящий она не нашла. Но по крайней мере день не прошел даром, хотя времени до выполнения задуманного почти не оставалось.

Глава 9

В пятницу, в половине седьмого Каллум открыл дверь бакалеи «Дженкс и сыновья». Мать поздоровалась с ним, даже не подняв глаз от расходной книги.

– Привет, Каллум, – бросила Давина Дженкс, обмакивая перо в чернила, добавила цифру к итогу, после чего пожелала доброго вечера хорошо одетому слуге, который только что выбрал все необходимое и попросил записать на счет того дома, где служил. – Как поживаешь, сын?

За все годы жизни в Англии она так и не отказалась от привычного шотландского приветствия и не смогла отделаться от мягкого шотландского акцента.

– Я в полном порядке, ма. И по-прежнему человек привычки, если ты угадываешь, что это я, не подняв головы.

Каллум покорно подошел к массивному прилавку и перегнулся, чтобы обнять свою миниатюрную матушку.

– Но вчера я подняла голову, не так ли? Когда ты пришел за чаем.

Каллум кивнул.

Он навещал родителей каждую неделю, с тех пор как стал работать на Боу-стрит. Каждая проведенная на службе неделя разительно отличалась от предыдущей, но каждый визит в бакалею проходил абсолютно одинаково. Пятничные вечера, те же приветствия, те же самые товары на продажу, тот же ассортимент, что и десятилетия назад, когда лавкой владел дед. Здание было из красного кирпича, с деревянными полами и низким оштукатуренным потолком, отчего место казалось приятно прохладным.

Длинный и широкий деревянный прилавок делил помещение надвое. Стена за ним была уставлена полками с ящиками и корзинами, где хранились все виды товаров за исключением таких, как, например, мука, которые насыпали в бочонки. Остро пахнущие связки лука, заплетенные в косы, висели на веревках.

Тут же стояли корзины с сухими бобами и горохом, орехами в скорлупе, которые бабушка Давины нагребала деревянным совком и продавала на вес. Здесь также были пряности, чай, кофе, маринованные овощи в банках, связки свечей. К стене, рядом с полками, была прислонена лестница, необходимая, чтобы доставать высоко лежащие продукты. Маленькие сахарные головы и бруски мыла выстроились на прилавках красивыми пирамидами.

Каллум понюхал брусок мыла:

– Лаванда.

– Верно. А ты пунктуален. – Давина промокнула страницу и спрятала книгу под прилавок. – Каждую пятницу, за полчаса до закрытия, появляешься здесь, точно как часы, если не считать тех случаев, когда ты на дежурстве. Как я рада видеть тебя сегодня!

– Правда? – уточнил Каллум, вскинув брови.

– Конечно! У меня… Погоди минутку, – попросила Давина, когда над дверями звякнул колокольчик, возвещая о прибытии покупателя.

Крайне редко приход Каллума не заканчивался длинным списком заданий и клятвами, что ему придется выполнить их «всего разок». Он подозревал, что именно поэтому мать была рада видеть его. В обмен на вчерашний пакет с чаем он не только выяснил для Джейми условия продажи соседней чайной лавки, но и согласился расспрашивать о возможной продаже всех магазинов, пострадавших от пожара, мимо которых он проходил.

Что же, как всегда.

Он пожал плечами и отвернулся. Почти у самого окна, но не настолько близко, чтобы обитатели подвесной клетки страдали от жары, прыгала и щебетала парочка коноплянок. Самец уже почти надел свой летний плюмаж. Красноватая грудка и крылышки гордо топорщились, когда он прыгал с прутика на прутик.

– Привет, Георг, – сказал Каллум. – Привет, Шарлотта.

Коноплянок Дженксов всегда называли в честь короля и королевы: сомнительная честь, учитывая короткую жизнь коноплянок, – но птички были красивые и милые, и покупатели любили кормить их конопляным семенем. Насколько было известно Каллуму, тряпочка, постеленная на дне клетки, ежедневно менялась и вытряхивалась.

Если в магазине не хватало продавцов, а покупателей было слишком много, его скорее всего заставят выполнять одну из тысячи ежедневных работ. Но сегодня здесь было тихо, если не считать позднего покупателя. Лайонел, один из продавцов, приземистый парень лет тридцати, сидел на запечатанном бочонке с надписью «Мука» и заплетал в косы длинные сухие стебли луковиц. Они с Каллумом обменялись кивками, после чего Каллум уселся на стул с решетчатой спинкой, предварительно придвинув его к печи Франклина. Печь стояла там, где в домах обычно стоят камины, и весело кипятила чайник за чайником для чая и кофе, предлагаемых покупателям на пробу, пока они выбирали товар, сидя на низких табуретах среди бочонков и ящиков.

Он жил в комнатах над лавкой со дня рождения и до двадцати одного года. Здесь все было знакомо, но как же быстро потерялось ощущение дома! Хотя Джеймс-стрит расположена совсем близко от квартиры Каллума, украденные кошельки и тела с пулями в груди от нее были далеки, как луна от уюта и тепла бакалеи.

Может, поэтому он предпочитал работать на Боу-стрит.

Дверь за прилавком, рядом с полками вела в семейную квартиру на втором этаже. Как раз в этот момент она распахнулась и на пороге выросла фигура Анны, самого старшего ребенка Дженксов, рыжей и голубоглазой, как брат Каллума Джейми и их мать. Улыбнувшись покупателю и брату, она подняла часть прилавка и вошла в лавку, но тут же остановилась:

– Лайонел! Я не знала, что ты здесь!

Лайонел покраснел как свекла и промямлил, теребя стебли:

– Мисс Дженкс. Луковицы посыпались на пол, одна скользнула по гладким деревянным доскам и остановилась в нескольких футах от его ног.

– Давай я помогу.

Анна метнулась вперед и подняла луковицу, а когда Лайонел вскочил, протянула ее ему. Несколько долгих мгновений они смотрели друг на друга поверх луковицы, словно у них в руках был волшебный золотой горшочек.

Коллин красноречиво закатил глаза. Анна в свои сорок два года была лет на десять старше Лайонела, но разница в возрасте не мешала этим двоим бессовестно флиртовать друг с другом. Оставалось лишь гадать, когда они перейдут от жадных взглядов и передачи друг другу овощей к более решительным действиям.

Отношения Каллума и Изабел продвинулись дальше. Слегка? Намного? Она поцеловала его. Или он ее. Возможно, значения это не имеет.

Как только Анна, щеки которой пылали так же, как волосы, отвернулась от Лайонела, Каллум выставил вперед ногу. Она взвизгнула, услышав неожиданный стук, метнулась к нему и шлепнула по затылку.

– Плут и негодяй! Я не знала, что ты здесь.

– Здесь всегда кто-то есть, ведь это бакалейная лавка.

Она состроила гримасу, но выражение лица тут же изменилось при взгляде на Лайонела:

– Знаю. Я только… О, неважно! Мама просила тебя кое-что сделать на этой неделе.

– Я это предвидел.

Каллум убрал ногу, поднялся и мрачно уставился на Анну. Та изогнула бровь:

– Сварливый как медведь. Должно быть, тебя пора кормить.

– Именно. Меня пора кормить. По пути домой куплю пирог.

– Ты не хочешь поужинать с нами? – спросила Анна озадаченно.

– Нет.

Увидев ее обиженное лицо, он смягчился:

– Отца и Джейми нет дома, верно? Неизвестно когда вы сядете ужинать. Мне нужно домой. Завтра с утра на работу.

«Да и завтра ночью тоже придется работать».

– Верно, – согласилась умиротворенная Анна. – Если так считаешь. Но я думаю…

– Хо-хо, привет всем!

Колокольчик снова звякнул, и в лавку вошли отец и брат Каллума: Алан Дженкс, темноволосый, как младший сын, кривоногий, но неизменно жизнерадостный, тогда как Джейми суровый ворчун, который любил подолгу засиживаться за лучшим столиком в «Кабаньей голове».

Хотя Джейми, вероятно, описал бы Каллума такими же словами.

При этой мысли он улыбнулся и поздоровался с отцом и единственным теперь братом.

– А, сбор всех Дженксов! – воскликнул Аллан, словно такого не случалось почти каждую неделю. – Для полного счастья не хватает только наших Эдварда и Силии!

– Эдвард все еще пререкается с торговцами чаем, – пояснил Джейми, имея в виду второго продавца. – Я сказал, что ничего из этого не выйдет, но он не унимался. Все же я принес образец нового сорта из Цейлона.

Он похлопал себя по карману и огляделся, вскинув брови:

– А… где Силия?

Небрежные нотки в его голосе не обманули бы даже ребенка. Наверняка каждый заметил искры желания в его глазах.

Силия Льюис, невеста Гарри, перебралась к Дженксам после убийства жениха, поскольку своей семьи у нее не было. Она разделила комнату с Анной и стала шить на всю семью. В двадцать пять лет она овдовела до свадьбы. Прекрасная девушка с милым, но поблекшим лицом. На ее безымянном пальце даже не было обручального кольца, которое бы «узаконило» ее скорбь.

Джейми влюбился в нее с первого взгляда, хотя неумело скрывал свои чувства под маской братской заботы и ворчливости.

– Силия наверху, разумеется, – сообщила Анна. – Штопает продранные пятки на твоих чулках.

– Моих чулках? – Джейми побелел: – Надеюсь, ты шутишь.

– Все это совершенно неважно, – заметила миссис Дженкс, вытащив из импровизированного хранилища под прилавком некий цилиндрический предмет.

– Каллум! Посмотри, что у нас есть!

Каллум подошел ближе и стал рассматривать предмет.

– Очень мило. Металлический бочонок, только слишком маленький, чтобы для чего-то пригодиться.

– Ничего подобного! Никакой не бочонок! Это консервная банка, а внутри – говядина. Банка сделана из жести и запаяна.

Каллум потыкал банку:

– Если она запаяна, откуда ты знаешь, что внутри говядина?

– Но мы не можем открыть ее и посмотреть! Испортим банку! – опешила Давина.

– В таком случае можешь говорить, что внутри мясо единорога, и просить за каждую банку по десять гиней.

– Подумать только, и это наполовину шотландец! – возмутилась мать, ударив его по руке. – Никогда не смей говорить, что убил и разрезал единорога!

– Не буду, – послушно согласился Каллум.

Странно… Мясо в банке. Воистину мир – удивительное место.

– Итак, что тебе нужно от меня сегодня?

– Ты хороший сын. Это я и хотела сказать, когда ты пришел.

– Что я хороший сын?

– Что мне кое-что нужно. Но ты хороший сын.

Давина вынула карандаш из-за уха. Она всегда носила карандаш за ухом, а другой втыкала в узел седеющих волос.

Достав из кармана передника список, она стала ставить галочки напротив каждого пункта:

– Прошлой ночью Эдварду назначили штраф за то, что шатался пьяным перед зданием суда на Боу-стрит. Он не может заплатить до первого дня следующего квартала, когда получит жалованье. Если бы ты мог потолковать с магистратом…

– Договорились.

Каллум глубоко запустил совок в корзину с чечевицей, зачерпнул и наклонил его, позволив сухим пуговкам высыпаться обратно.

– Фокс, возможно, простит ему штраф при условии, что следующие несколько месяцев больше Эдварда не увидит. Что еще?

– Немного свинины от твоего знакомого мясника, что живет в двух улицах отсюда. Он всегда дает тебе мясо по лучшей цене, с тех пор как ты нашел вора, укравшего…

– Я помню. Хорошо. Возможно, мне удастся купить мясо по семь пенни за фунт.

Он знал, что цедит слова, но сейчас ему было наплевать.

– В таком случае купи сорок фунтов.

Она поколебалась.

– Что? Еще что-то?

– Да, – вставил подошедший Джейми. – Оставь чечевицу в покое.

Но Каллум назло ему зачерпнул и высыпал чечевицу:

– Наверняка ты не это хотел сказать.

– Нет-нет, ничего особенного.

Алан повесил на руку луковые косы.

– Только соседнее здание продается. Твоя ма подумала, что это может тебя заинтересовать.

– Ты знаешь об этом? – вскинулся Джейми.

Каллум послал ему неприязненный взгляд и прошипел сквозь зубы:

– Конечно, меня это интересует.

Последние слова он выделил специально для Джейми, и они означали: «Заткнись, если хочешь, чтобы я потихоньку все узнал».

– Ты говоришь о торговце чаем? Не о кондитере, полагаю?

– Да. О торговце чаем. У Моррисона мозгов нет совсем, – хмыкнула Давина. – Дает товар в кредит налево и направо, не ведет никакого учета! Одно дело – доверять соседям. Но человек не может жить обещаниями заплатить в самом скором времени.

– Может, стоит купить магазин? – спросил Алан. – Если посчитаем это выгодным.

Он повесил аккуратные косы лука на крючок рядом с бочонком, где хранился картофель.

– Купить магазин? – встрепенулся Джейми. – Ты хочешь купить магазин?

– Нет, конечно нет, – успокоила его Давина. – Что мы будем делать с чайной лавкой? Но посмотреть на его товар, пожалуй, стоит. Каллум, я хочу, чтобы ты узнал, что там делается. Может, хозяин совершил какое-то преступление, и тогда мы сможем все купить задешево?

Бизнес. Как всегда.

Каллум снова высыпал чечевицу в корзину.

– Нет никакого преступления в том, что человек желает продать свой магазин.

– Знаю. Но если преступление все-таки было, мы бы хотели знать. Как его соседи и все такое.

– Хммм…

– Так ты узнаешь? – не отставала мать.

– Хорошо.

Почти восемь. Можно уходить. Недельный долг перед семьей выполнен.

Он бросил совок в корзину.

– Нужно идти. Джейми, передай мою любовь Силии, хорошо?

Брат покраснел, но тут же поймал его за руку:

– Я хочу, чтобы ты справился о соседнем здании.

– Ради всего святого! Я еще вчера сказал, что все сделаю. И маме только сейчас пообещал.

– Не так.

Он наклонился ближе, так что подстриженная бородка коснулась уха Каллума:

– Узнай, сколько за него просят. Не сколько просит Моррисон, а самую маленькую сумму, за которую дом может уйти.

– Позволь предположить: ты не желаешь, чтобы мама и папа узнали, – сухо пробормотал Каллум, и в голосе его прозвучали напряженные нотки, как всегда в разговоре с Джейми. Они между собой никогда не ладили так хорошо, как Гарри с ними обоими.

– Так ты намерен помочь или нет?

Судя по тону, Джейми с таким же успехом мог спросить: «Так ты намерен смыться или нет?»

Каллум вздохнул:

– Тебе легче выяснить, чем мне. Поговори с продавцами. Или слугами.

– У кредиторов могут быть идеи получше.

– Ты ведь и их знаешь.

Джейми закатил глаза:

– Да пойми, я должен управлять лавкой.

– А я работаю в полиции.

Он покосился в сторону матери и заметил, что она с любопытством наблюдает за ними.

– Каллум, пожалуйста! У тебя больше свободного времени.

Голубые глаза Джейми были искренними, умоляющими.

Черт!

Каллуму, как младшему в семье, приходилось выполнять поручения, которые старшие считали чересчур незначительными, чтобы сделать самим. Если бы хоть кто-то бросил на него добрый взгляд, он полетел бы выполнять просьбу. Потому что это был всего лишь Каллум, и ему следовало делать все, что прикажут.

Похоже, его еженедельные визиты не были единственной семейной традицией.

– Помогу, если сумею, Джейми. Но для меня главное – работа.

– То есть на первом месте чужие люди, а не собственная семья! – злобно выпалил Джейми. – Не думал, что доживу до этого дня.

– Каждый лондонец кому-то родня.

Джейми пожал плечами, но тут Каллума осенило:

– Дай мне немного нового цейлонского чая. Я знаю, кому он понравится.

– Прежде всего мне. – Но Джейми тут же смягчился и вытащил из кармана пакетик: – Ладно. Дай знать, если что станет известно, договорились?

– Обязательно. Возможно, в следующую пятницу, если только не захочешь прийти в суд раньше.

Когда он направился к двери, коноплянка Георг проводил его трелью.

– Мне бы тоже нужна помощь! – крикнул вслед Алан. – Если не возражаешь. Ты будешь в Ист-Энде в…

– Пиши список. Все, что пожелаешь. Пиши список, и в следующий раз я его заберу.

Он вышел в сопровождении треньканья колокольчика и направился к Боу-стрит, в магистратский суд, который знал так же хорошо, как здание, которое только что покинул. Которое больше казалось домом? Которое было его домом?

Может, у него вообще не имелось такового? А может, он и не нуждался в доме? В Лондоне полно улиц, по которым он ходит каждый день, у него свои агенты, от которых он получает информацию о преступниках. Впрочем, они и сами были не слишком честны.

Таково благословение и проклятие офицера полиции: поскольку его работа никогда не заканчивается, ему ничего не нужно, кроме самой работы.

– Касс, ты никогда не забываешь услышанную сплетню, – сказал Каллум подружке. – Что ты знаешь про Ардморов?

– Касс с ними не работала, – фыркнул Чарлз. – Зато я работал пару раз. Неофициально. – И, подмигнув Каллуму, добавил: – Герцог хорошо платит: за выполненную работу или когда не хочет, чтобы кто-то что-то заметил.

– Чарлз! – упрекнула Касс.

Ее голос пронесся по комнате, перекрыв шум, который в это время суток был тише обычного. Это у Фокса были определенные часы приема, а офицеры уходили и приходили на протяжении всего дня.

Каллум надеялся встретить друзей в суде, и ему повезло: оба только что приволокли парочку пьяных мелкопоместных лордов, снявших штаны в театре во время спектакля. Чарлз выглядел неплохо, но волосы Касс определенно были растрепаны. Она с ошеломленным видом сидела на длинной скамье. Может, кто-то из пьяниц попытался ее поцеловать? Не впервые ее грубо лапали при выполнении служебных обязанностей. Вернее, служебных обязанностей брата.

– Я не имел в виду ничего серьезного, – продолжил Чарлз, заправляя сестре за ухо выбившийся медный локон. – Герцог вовсе не рубит людей на части и не прячет в бочонок для пикулей, но годами переправлял в Англию контрабандный бренди, а потом, когда ввоз бренди в Англию снова стал возможным, охладел к этому занятию.

– А… это.

Кто в обществе не преступал закон, хотя бы слегка? Конечно, очень плохо торговать контрабандными товарами, но были дела и похуже: например связанные с сэром Фредериком, которому он помог покинуть его роскошную камеру в Ньюгейте, или торговля поддельными картинами, которые Эндрю Морроу выдавал за оригиналы, чем подверг опасности репутацию двух женщин.

– Кроме того, у него были любовницы. Но ничего постоянного, – вздохнул Чарлз.

– Чарлз! – опять воскликнула Касс.

– Шучу, шучу.

Бентон поднял глаза к небу, и когда Касс отвернулась поговорить с делавшим обход охранником, прошептал:

– Не шучу. Ардмор обожает грудастых.

Касс обернулась, и как раз вовремя, чтобы увидеть, как брат, широко расставив пальцы, изображает, какой именно размер груди предпочитает герцог.

– Я даже спрашивать не собираюсь, что это такое, – буркнула она.

Каллум покачал головой:

– Лучше и правда не спрашивать. Итак, что нужно сделать сегодня ночью?

– Ночь тихая, преступники не слишком оживились, – вздохнул Чарлз, закидывая ноги на спинку передней скамьи.

– Можешь присоединиться к пешему патрулю, – весело посоветовала Касс, втыкая шпильки в гриву волос. – Мы обрядим тебя в красивый красный мундир.

– Мне не идет красный. Но все равно спасибо.

У Каллума была идея получше. Он мало что мог предпринять в отношении Ардмора, да и не слишком в этом нуждался, поэтому стал обдумывать другое дело, занимавшее его мысли. Он попытается наскрести побольше информации о внезапной смерти Эндрю Морроу.

Так много расследований начиналось с допросов городских проституток! Они бывали всюду, их игнорировали и аристократы, и простолюдины, поэтому они много слышали и встречались со всеми, от мусорщиков до лордов.

А через две скамейки от него с таким видом, словно суд – лучшее место в мире, чтобы найти жертву, сидела его давняя осведомительница Джейни.

– Прошу меня простить, – сказал Каллум Бентонам и, подойдя к Джейни, уселся. – Как прошел твой день, дорогая?

– Опять Дженкс!

Она расплылась в улыбке, показав кривые, но белые зубы.

– Сегодня хороший день! Нашла вот это яблоко прямо на улице! И совсем целое!

Она вытерла яблоко доходившими до запястий митенками, которые носила летом. Как и прошлой ночью, она была буквально закутана: шарф на каштановых волосах, шаль, передник, платье на кринолине, высокие ботинки, – и все для того, чтобы скрыть добычу, хотя он никогда ее не расспрашивал о причинах так одеваться.

– Нашла яблоко прямо на улице? – Каллум вскинул брови: – Повезло тебе. Надеюсь, это было не рядом с тележкой торговца яблоками.

– И совсем не рядом, – фыркнула Джейни, словно сама мысль о воровстве фруктов была для нее немыслима.

Откусив едва ли не пол-яблока, она принялась жевать.

– Что у тебя на уме, Дженкс?

– Раз ты спросила…

Джейни рассмеялась:

– Я всегда спрашиваю, потому что у тебя всегда что-то на уме.

Они знали друг друга все девять лет, что он работал в суде. Тогда он был молод, а она – почти ребенок.

Джейни – он не знал ее фамилии – вышла на панель совсем девочкой, чтобы заработать на жизнь. В отличие от многих женщин, занимавшихся тем же самым, она сохранила почти все зубы и, как заметила Изабел, кое-что от юношеской привлекательности. Ей было легче красть для тела и для души, чем продавать себя, а уж продавать информацию было и того проще.

– Помнишь некоего Эндрю Морроу? Полтора года назад его убили.

– С тех пор много кто умер, – промычала Джейни, снова откусив от яблока. – Кем он был?

– Торговал предметами искусства. Богач. Жил на Ломбард-стрит. Погиб от пули.

– Застрелили? – заинтересовалась Джейни.

– Официально это несчастный случай.

– Верно. Все эти официальные ответы не стоят и плевка. Думаешь, это было убийство?

– Не знаю.

Джейни, болтая ногами, доедала яблоко.

– Кто он тебе?

Каллум поколебался. Нелегко ответить на такой вопрос. Дело сэра Фредерика Чаппла было его личным: там речь шла о преступлении против любимого брата, которое сошло с рук преступнику, – но смерть Эндрю Морроу…

Он предавал Изабел каждый день, каждый день их брака, но какое дело до этого Дженксу? Если он заботится о благоденствии Изабел, не стоит ли оставить в покое репутацию Морроу?

Да, он заботился о благоденствии Изабел, но заботился и о правде. И с этим домом, с этой смертью что-то было не так. Все равно что гнилой зуб, который выглядит белым и чистым. Он предупреждал Изабел, что всю жизнь был прямым и честным, поэтому хотел расковырять эту оболочку и посмотреть, что там внутри.

Кроме того, он желал участвовать в жизни леди Изабел Морроу, желал с того момента, как ее увидел, и так и не мог остановиться.

Очевидно, он слишком долго молчал. Джейни окинула его проницательным взглядом и прищурилась.

– Неважно. Просто держи ухо востро, хорошо?

– Если для подкрепления просьбы дашь шиллинг, – усмехнулась она задорно. – Нужно же девушке позаботиться о себе.

Каллум едва не рассмеялся, но все же сунул ей в руку монету.

– Да, вот еще что! Ты слышала что-нибудь необычное в связи с чайной лавкой на Джеймс-стрит?

– Лавка Моррисона? Нееее. Он чист. Всегда угостит девушку чашкой чаю, особенно зимой, когда весь мир, кажется, замерзает.

Вполне согласуется с мнением Давины Дженкс, что владелец лавки – никудышный бизнесмен.

– Спасибо. Рад это узнать. Вот, Джейни, еще шиллинг, но держи оба уха востро.

– Договорились!

Каллум вышел из здания суда и направился к себе на Джеймс-стрит, совсем недалеко от места работы и еще ближе к семье, которая его вырастила.

По пути он воображал, как на Ломбард-стрит леди Изабел Морроу ходит по элегантному дому с потайной комнатой, готовится ко сну, спит.

Приблизительно в пятьсот сороковой раз – только приблизительно, поскольку он встретил ее полтора года назад и не был ни математиком, ни одурманенным дураком, – он гадал, думает ли она о нем. И что думает. И почему. И как долго. Волнуется ли из-за следующей ночи. И согласится ли снова увидеть его после того, как они подменят картину.

Вопросы, так много вопросов одолевали его, пока он не заснул!

Всего лишь еще одна традиция.

Глава 10

– Лорд Мартиндейл приехал, миледи! – ворвался в мечты Изабел голос Селби.

Она вздрогнула, и пальцы, беззвучно плясавшие на клавишах стоявшего в гостиной фортепиано, изобразили беспорядочный аккорд.

Мартин? Здесь? Именно сегодня? Когда ей необходимо очаровать друзей и украсть картину?

Она тихо выругалась, но сумела вымучить улыбку и повернулась к дворецкому.

– Я не знала, что его светлость собирался приехать. Он вас предупреждал?

Селби помедлил. Такие паузы были признаком ужасного недовольства с его стороны, хотя непонятно кто его разочаровал: Мартин или Изабел.

– Его светлость изволил сказать, что получил тревожные новости.

Брови Изабел сошлись на переносице:

– Что-то с нашим отцом? Лорд Гринфилд здоров?

– Абсолютно, миледи. Дело не касается вашего отца.

И без того прямая спина Селби стала еще прямее.

– Лорд Мартиндейл готов поговорить с вами в любое время. Я сказал его светлости, что спрошу, готовы ли вы принять его.

– Должно быть, ему очень понравилось, – пробормотала она.

Мартин ненавидел, когда ему перечили.

– Собственно говоря, Селби, я только ждала, пока мисс Уоллес спустится вниз. Мы идем с друзьями на прогулку.

Первый этап плана избавить герцога Ардмора от поддельного Боттичелли – долгая прогулка Изабел, Люси и Бринли с Селиной, Джорджем и двумя псами герцога – Гогом и Магогом. – Просьба привести псов на обычный променад была странной, но Изабел придумала какой-то абсурдный предлог: мол, Бринли одиноко и он жаждет завести друзей, – и вежливость не позволила Годвинам отказать. Говоря по правде, она надеялась утомить гончих так, чтобы они немного присмирели. В конце концов, не еда, а долгая беготня успокоила Бринли.

– Устройте его светлость в китайской спальне, – приказала Изабел, – и мы поговорим с ним, когда вернемся.

– Ни заставлять меня ждать, ни отсылать в спальню нет нужды.

Алоисиус Ньюком, лорд Мартиндейл, протиснулся мимо Селби в гостиную и сразу направился к Изабел.

– Я поговорю с тобой сейчас, поскольку время есть. Отказываешься увидеть брата ради какой-то прогулки? Я разочарован.

Селби, образец молчаливой тактичности, незаметно удалился.

Мартин, как всегда безупречно одетый и причесанный, остановился у фортепиано.

– Ты играла? Почему не подняла верхнюю крышку?

«Потому что постоянно помнила о письмах Батлера, спрятанных под ней».

– Музыка была бы слишком громкой. Я не хотела затмить твое появление, на случай если явишься неожиданно и в довольно странное время.

Мартин все понимал буквально, поэтому принял ее объяснение:

– Превосходное предвидение, очень предусмотрительно с твоей стороны.

– Проходи, располагайся.

Изабел подвинулась к краю скамьи и взглянула на брата, словно на собственное отражение, только в мужском обличье: среднего роста, темноволосый и кареглазый, но на двенадцать лет старше.

Алоисиус женился совсем молодым, причем весьма удачно, и наполнил фамильное поместье в Кенте детскими голосами.

Конечно, воспитывала детей леди Мартиндейл, зато сам маркиз взял на себя ответственность за их здоровье и образование. Только через год после смерти Эндрю он перестал выжидающе поглядывать на живот Изабел, словно гадая, как кто-то, в чьих жилах течет одна с ним кровь, мог так опозориться, не предприняв необходимых шагов, чтобы продолжить род. Замужество, дети, вдовство. Как легкомысленно со стороны Изабел пропустить вторую стадию!

Он уселся на скамью рядом с ней, предварительно позаботившись о том, чтобы не помять фрак.

– Изабел, я слышал, что ты собираешься купить собственный дом. Это ведь не так?

Сплетни. Единственная вещь в мире, которая бежит быстрее лошади.

– У меня уже есть собственный дом. И мое письмо вроде бы еще не могло дойти до тебя, поскольку я послала его только вчера.

– Какое письмо?

– Ты не получал моего письма? Откуда же знаешь о моих планах?

– Я в Лондоне со вчерашнего дня, по делам отца. Остановился, разумеется, в Гринфилд-Хаусе, поэтому ты и не знала о моем приезде. Прошлой ночью встретил в клубе Ардмора, и он сказал, что послал тебя по следу агента по продаже домов.

Она перебрала в памяти сказанное и нашла слова, оставившие неприятное чувство.

– Если бы не это, ты бы не приехал ко мне?

Хоть она и рассказывала Каллуму об их отчуждении в шутливой форме, осознание правды отозвалось болью.

Мартин пожал плечами:

– Я же сказал, что приехал по делам, а до этого был очень занят.

Нужно отдать ему должное: в глаза ей он не смотрел.

– Все, что сказал герцог, правда! – отрезала Изабел. – Это дом Морроу, а я хочу иметь собственный.

– Для женщины это крайне необычное желание, – с сомнением протянул Алоисиус. – Но, полагаю, в этом нет ничего плохого, если район респектабельный.

– Я вчера смотрела дом на Рассел-сквер.

Мартин явно удовлетворился ответом:

– Превосходный выбор.

– Но я решила, что он мне не подходит, поэтому посмотрела квартиру над лавкой в Чипсайде.

Мартин изумленно раскрыл рот:

– Шутишь…

Она ткнула брата в бок, наслаждаясь его непривычной растерянностью:

– Конечно. Агент предложил поехать туда, но я отказалась: квартира подходит мне не больше особняка.

– Счастлив это слышать.

В его голосе действительно ощущалось облегчение, словно он только сейчас узнал, что сестре удалось спастись из пасти разъяренного льва.

– Я избалована, – рассмеялась Изабел. – Хочу уютный дом, но не стоит бояться, что выберу что-то неподходящее.

Алоисиус предпринял еще одну попытку:

– Здесь некому о тебе позаботиться, вот я и волнуюсь.

«Каллум Дженкс сказал, что позаботится обо мне». Эта мысль вызвала улыбку, и она поспешила спрятать ее.

– Спасибо тебе, Мартин, и прости: у меня нет больше времени. Мы с Люси договорились о встрече с Селиной Годвин. Разве это не превосходная компания для твоей сестры?

Брат заморгал, не зная, что ответить.

– Распоряжайся слугами как тебе будет угодно, а если хочешь, пойдем с нами: лорд Нортбрук тоже идет, так что можете поговорить о своих мужских делах.

– Он что, ухаживает за Люси? – заинтересовался сообщением сестры Мартин.

Обычно он не одобрял Люси, не имевшей ни родословной, ни состояния, но интерес наследника герцога исправит эти недостатки.

– Нет, Джордж пока не ищет жену, но надеюсь, что Бринли подружится с собаками его отца.

– Изабел, ты стала такой странной: вдовство плохо на тебя действует. И что это на тебе надето?

Она оглядела себя:

– Платье для прогулок.

– Я имею в виду твою ротонду.

– Как уже было упомянуто, я собираюсь на прогулку.

– Она голубая.

– Совершенно верно.

Цвет был приглушенный и скорее годился для вечера, но все же ротонда действительно была голубой.

– Ты все-таки в трауре!

Неужели ее обидело его нежелание навестить ее? Ха! Раздраженная, Изабел встала, вынудив Мартина вскочить, чтобы не показаться невежливым.

– Брат, дорогой, Морроу умер больше полутора лет назад, а пока был жив, ты терпеть его не мог. С твоей стороны крайне нелюбезно теперь укорять меня за то, что я накинула голубую ротонду поверх серого платья.

– Изабел! – прошептал Алоисиус потрясенно.

– Мар-тин-дейл, – произнесла она, выделяя каждый слог ударом ладони по крышке фортепиано. – Запомни: больше я не намерена выслушивать фальшивые заявления о беспокойстве за меня.

– Но я действительно беспокоюсь! Ты совершенно забыла о приличиях!

Она вытерла гладкую поверхность крышки.

– Я богатая вдова, так что соблюдать этикет для меня необязательно.

– Ты дочь маркиза! Мне стыдно за тебя!

– О, Мартин, не переживай так: у тебя наверняка есть чего стыдиться, кроме такой мелочи, как услышанная тобой правда.

– Ты просто не в себе. Скорбь помутила тебе мозги. – Он оглядел ее одежду и нахмурился: – И ты должна не диктовать моду, а ей следовать, чтобы не привлекать к себе ненужного внимания.

Братец, как всегда, был чопорен: ни дать ни взять старая дева!

– Скорее наоборот – мой ум сейчас острее, чем когда бы то ни было. А что такое «ненужное внимание»?

– Любое внимание.

– Я так и думала, – покачала головой Изабел. – Мартин, я взрослая женщина, и больше не стану ничьей тенью.

И все это из-за темно-голубой ротонды! Какое печальное маленькое восстание, притом совершенно ненамеренное. Но она надела ротонду не для того, чтобы вступить в перепалку с братом. Теперь он заставил ее задаться вопросом, какого рода внимание ей понравится и какой моде нужно следовать.

Она так глубоко погрузилась в свои мысли, что лишь краем уха услышала его слова:

– Наша мать никогда бы…

Он осекся и сжал губы.

– Что? – вырвалось у нее.

Кажется, она была чересчур резка, поэтому спросила еще раз, уже мягче:

– Чего бы никогда не сказала или не подумала наша мать? Не знаю, Мартин. Честно, не знаю.

Услышав ее интонацию, он смягчился, как воск, размятый теплыми руками.

– Бедная малышка. Ты никогда ее не знала, а я прожил с матерью двенадцать лет.

«Бедная малышка»? Ну и ну!

– Повторяю, я взрослая женщина. И да, если хочешь привести мать в пример, ты должен объяснить, в чем этот пример заключается. Полагаю, я узнала ее в тот день, когда родилась, но поскольку она умерла спустя несколько часов, ничего не помню.

Мартин помрачнел. Взгляд его стал грустным.

– Все это так тяжело. Она была примерной женой, послушной. Делала все, как хотел отец. Между моим рождением и твоим было столько умерших детей! Не твоя вина в том, что ее не стало.

Он тоже не был виноват в своем появлении на свет, сын и наследник, единственный ребенок благородной пары, утешение в то время, когда они теряли детей одного за другим. Возможно, с каждым прошедшим годом они возлагали на Мартина все больше надежд, пока он не окостенел под свалившимся на него бременем.

– Спасибо, что навестил, – поблагодарила Изабел. – Я знаю, как ты за меня волнуешься.

«И за свою репутацию, и куда сильнее, чем за мое благополучие».

Ее добрые слова смягчили его.

– Ладно. Утром я возвращаюсь в Кент, но перед отъездом загляну к тебе.

– Вот и хорошо: позавтракаем вместе, – предложила Изабел опрометчиво.

Он согласился, а она подумала: если все пройдет как надо, завтра утром ей не уснуть: она будет на седьмом небе от счастья! Подумать только, она сядет за стол с братом и Люси, станет намазывать тосты джемом, болтать, а они даже не догадаются о том, что произошло ночью, хотя оба от этого только выиграют. Ее преступление предотвратит куда более громкий скандал.

– Я должна идти, – повторила Изабел. – У меня дела, и пора бы ими заняться.

Каждому члену команды предстояло сыграть свою роль. Изабел упорно шла вперед, пока остальные не стерли ноги, а вернувшись домой, сожгла все письма Батлера, рассудив, что это явные улики.

Поскольку никому не удалось открыть оконную задвижку снаружи, Батлеру поручили разбить стекло в доме Ардморов. Он намеревался нанять для этой работы уличного мальчишку. Невероятно высокая цена в полкроны купит заодно и его молчание.

Когда настанет вечер, мальчишка должен прийти по нужному адресу и швырять камни в окно кабинета, которое ему показали заранее. Если это будет сделано достаточно поздно, хозяева не успеют до утра найти стекольщика и путь преступникам будет открыт.

Изабел весь остаток дня старалась занять себя: собрала необходимое оборудование, положила в маленький черный мешок с длинными завязками, так чтобы его можно было перекинуть через плечо. Послала горничную Селесту в лавку старьевщика купить траурную одежду для мальчика, сказав, что знает ребенка, которому она понадобится. Последнее время эти слова стали для нее привычным предлогом.

Самой важной задачей, конечно, было взять оригинал Боттичелли в потайной комнате, но это оказалось вовсе не так уж неприятно. Она вспоминала, как поднималась по лестнице вместе с Каллумом, и представляла, что он опять здесь.

Когда она добралась до комнаты и нашла картину, ее охватило облегчение. Слава богу, хоть эта часть наследства Морроу уйдет от нее. Но гораздо бо́льшая часть оставалась здесь. Нарисованные глаза обвиняюще смотрели ей вслед, когда она выскользнула из комнаты с бесценной, прикрытой тканью картиной. Изабел с радостью повернула ключ в замке, прежде чем спуститься вниз.

Теперь оставалось только ждать. Переждать ужин и вести приятную беседу с Люси. Ждать, когда этот весенний день закончится и настанет ночь, глубокая ночь, освещаемая только слабым светом луны.

В полночь Изабел стояла за домом с картиной в руках, ничего не видела и не слышала, но тут голос Каллума прошептал ей на ухо:

– Вы совершенно не выглядите мужчиной.

От неожиданности она подскочила, едва не уронив картину.

Каллум был в черном, в низко надвинутой на лоб шляпе, которая бросала тень на лицо. Изабел успела усомниться, что он придет, что их план осуществится, но нет, все пока шло как задумано. Леди Изабел Морроу, порядочная вдова, не носившая ничего более скандального, чем темно-голубая ротонда, теперь стояла рядом с Каллумом в дешевой мальчишечьей одежде и держала завернутую в траурную шаль картину с изображением трех голых женщин.

– Здравствуйте, – ответила Изабел шепотом. – Зато вы выглядите как настоящий разбойник. А что со мной не так?

– Ваши…

Он обрисовал в воздухе ее фигуру.

– Не те формы, так что никого вы не одурачите.

– А я и не собираюсь. Просто когда не мешает десяток юбок, удобнее лезть в окно.

Он немного подумал.

– Лучше всего, чтобы мы остались незамеченными, вы правы. Пойдем?

Он протянул руку к картине, и Изабел с облегчением разжала пальцы: наконец-то.

– Я бы не подумала сделать это с кем-то еще, – призналась она.

– Я бы не подумал сделать это ради кого-то другого.

Ей показалось, что он улыбнулся, хотя лицо его по-прежнему оставалось в тени: он стоял спиной к луне, и было трудно сказать наверняка.

– Спасибо. Надеюсь, нам все удастся и мы исправим зло.

– Это главная цель моей карьеры, – заверил Дженкс.

Идти до дома Ардморов было недалеко. В этот час на улице почти не было экипажей. Светские люди, искавшие развлечений, еще не думали возвращаться домой. Воздух был холодным и сырым. Вокруг уличных фонарей и зданий вился желтый туман, клочья которого колебал ветер. Пахло дождем. На небе собрались тучи, почти скрывшие серебристый полумесяц.

Они прошли через конюшни: совершенно незнакомый по ночам мир. Пистолет оттягивал плечо. Если он понадобится, Изабел не сможет выхватить его вовремя. Руки Каллума были заняты картиной, поэтому он тоже был беспомощен.

Она думала обо всем этом одновременно. Глаза ее были широко раскрыты, сердце колотилось, но прежде чем она решила взять у Каллума картину, они уже оказались в конюшнях за Ардмор-Хаусом. Там их ожидал Батлер, тоже во всем черном.

Каллум сгреб их в объятия и пробормотал:

– Это поворотный пункт. Еще можно вернуться. Оставить герцога с картиной, в подлинность которой он верит, и уйти со спокойной совестью, не совершив преступления.

– Моя совесть не будет спокойна, пока я не сделаю то, что считаю правильным, – прошептала Изабел в ответ. – Это не ради памяти Морроу, а ради Люси.

– Я уже нанял мальчишку разбить окно герцога, – мягко напомнил Батлер, – так что отступать поздно.

Поскольку он был слишком массивен, чтобы пролезть в окно, решили оставить его на страже, но сначала он помог Изабел забраться на ограду, отделявшую дом и двор от конюшен. Предусмотрительно надетые лайковые полусапожки позволили ей спрыгнуть бесшумно, как кошка. Батлер и Каллум переправили картину через ограду, и сыщик последовал за Изабел.

Двор был неопрятным, его занимал огород, курятник и прачечная. Ночью растения казались темными скелетами, курятник – огромным темным пятном. Неудивительно, что аристократы огораживали дома на задах: идеальный фасад будет испорчен, если станет известно, чего стоит содержать его.

Они осторожно пробирались вперед, и только когда луна вышла из-за туч и ярко осветила двор, остановились. Но все было тихо. Слуги спали в своих кроватях, если не считать горничную и камердинера, которым приходилось дожидаться возвращения развлекавшихся хозяев.

Каллум пошел вперед, с подветренной стороны дома. Изабел шла по другой стороне, вдоль ограды, и искала вход. К счастью, кабинет находился почти на задах, так что они могли войти с темной части двора. Пятое окно с конца, четвертое…

Вот дьявол!

Она бесшумно подобралась к тому месту, где стоял Каллум.

– Мальчишка, которого нанял Батлер, не умеет считать: разбил третье окно с конца, а не четвертое или пятое.

Каллум буркнул что-то непечатное, но тут же извинился:

– А что там, за третьим окном?

Изабел немного подумала:

– По-моему, музыкальный салон.

– Ничего не поделаешь: только так мы можем проникнуть в дом, не причинив очередного ущерба герцогу.

Изабел согласилась. Каллум осторожно прислонил картину к стене дома, развязал свой пакет и, вытащив веревку с металлическим крюком на конце, отступил. Смерив взглядом расстояние, он раскрутил веревку и резко подкинул вверх. Крюк с легким звяканьем ударился о раму, немного сполз и впился в дерево.

Каждый звук действовал Изабел на нервы.

«Эндрю, не будь ты уже мертв, я убила бы тебя собственными руками за то, что поставил меня в такое положение!»

Несколько бесконечных минут они выжидали, прижавшись к стене. Каллум дернул за конец веревки, удостоверившись, что она держится, прошептал:

– Ждите меня здесь: меньше для вас беспокойства.

– Нет-нет! Батлер ждет у дома, а я буду стоять на страже у дверей. Один из нас несет картину, а второй пичкает псов снотворным.

– Хорошо, но я взберусь первым, – заявил Дженкс.

– В таком случае возьмите несколько кексов.

Изабел открыла мешочек и вынула пакет анисовых кексов, пропитанных опиумом, который должен был обеспечить псам спокойный сон.

Каллум надел черные перчатки и стал взбираться наверх, упираясь ногами в стену дома и помогая себе руками. Поднимался он быстро, почти без усилий, – похоже, не впервой.

Изабел сглотнула. Несмотря на то что ужасно нервничала, его стройные ноги и твердые ягодицы, крепкую хватку и сильные руки она все же оценила.

Добравшись до верха, Дженкс принялся осматривать окно. Они боялись, что изнутри оно может быть чем-то загорожено, а судя по тому, как Каллум осторожно ощупывал разбитое стекло, Изабел предположила, что что-то там мешает. Все еще сжимая веревку и упираясь в стену ногами, он стал расшатывать края разбитого стекла, потом просунул руку в дыру и вытащил доску. Ему пришлось неестественно изогнуться, чтобы ее не уронить, отчего Изабел едва не лишилась сознания от страха за него. Сердце так билось, что она почти не могла двигаться.

Каллум наконец открыл задвижку, перекинул ногу через подоконник и очутился внутри. Изабел навострила уши в ожидании сигнала. Через несколько минут Каллум высунулся и жестом поманил ее. Изабел пристроила перевязанную картину на спине, уперлась ногами в стену и стала подниматься, а Каллум подтягивал веревку, помогая ей. Как же это здорово – использовать мышцы для чего-то полезного!

Вот она уже у окна, перекинула ногу через подоконник, наслаждаясь свободой движений, а в комнату ее втянул Каллум. Некоторые усилия с его стороны потребовались, чтобы отвязать картину, да и Изабел тоже пришлось потрудиться, чтобы как-то ему помочь. Наконец Каллум прислонил картину к стене и протянул руки к Изабел. Несколько секунд они так стояли, слушая биение сердец, тело к телу, безмолвные, охваченные облегчением и ощущением надежного партнерства.

Изабел вдыхала аромат его кожи и волос. «Я бы не подумала сделать это с кем-то еще…»

Он нагнулся и шепнул ей на ухо:

– Снимите обувь.

Они оказались в музыкальном салоне, как и ожидала Изабел: лунного света, проникавшего в окна, было достаточно, чтобы различить очертания инструментов.

Разомкнув объятия, они разулись, а он стянул перчатки и спрятал в карман. Каждое движение казалось громким, как слоновий топот. Дыхание было частым и неглубоким. Но все это чепуха! Они в доме, и готовы перейти к следующему пункту плана…

И в этот момент за дверью послышались шаги и собачий лай.

Глава 11

Сердце Каллума так колотилось, что, казалось, готово вырваться из груди. Шаги все приближались, вот они уже почти у двери. Собаки просто бесновались, исходя лаем.

Каллум толкнул Изабел к себе за спину, хотя и понимал – укрытие ненадежное. В абсолютной тишине салона было слышно только их дыхание. Каждый вздох застревал в горле.

Лай продолжался, но шаги стали удаляться. Наконец они услышали голос:

– Тихо вы, чертовы зверюги! Нечего лезть в каждую дверь и тащить в комнаты грязь!

Акцент говорившего был слишком отчетливым, так что вряд ли это был кто-то из членов семьи. Значит, это один из слуг.

– Вот! Ешьте и успокойтесь!

Послышалось рычание, потом цокот когтей – очевидно, псы набросились на угощение.

– А то весь дом разбудите!

Зазвенели ключи, башмаки на толстых подошвах зашаркали прочь, в том направлении, откуда пришли.

Все равно что смотреть пьесу с закрытыми глазами.

Каллум прислушивался к каждому шуму, каждому стуку, продолжая удерживать Изабел за спиной. Что теперь? Можно ли им выйти?

Опять кто-то прошел мимо двери, и тут же возобновился лай.

Каллум скрипнул зубами. Если слуга откроет дверь, времени хватит лишь на то, чтобы спрятаться в тени за фортепиано. Это лучше, чем огреть беднягу по голове. В конце концов он не виноват. Он всего лишь выполняет свою работу.

Даже не выполняет. Во всяком случае, он сдался и оставил псов в покое:

– Ахххх… Будь вы прокляты, раз так! Пусть Хоббс сам вас запирает. Я вовсе не хочу потерять палец!

Свист, стук чего-то брошенного в стену.

– Вот вам! – крикнул слуга, перекрывая шум. – Бегите! Чтоб вы шеи себе переломали!

После этого стало невозможно разобрать шаги. Ушел ли слуга?

Собаки вернулись к музыкальному салону и стали с воем скрестись в дверь. Слуга, должно быть, пошел спать.

– Повезло, – прошептала Изабел, – что слуга ненавидит псов. Заметь он, что они слишком интересуются этой комнатой…

– Это все анисовые кексы, – пробормотал Каллум. – Говорил же я, что они начинают беспокоиться.

– Но и устоять не могут.

Она быстро развязала принесенный с собой мешочек и вытащила завернутый в бумагу пакет. Атака на дверь усилилась, когда она развернула бумагу, в которой оказалось с полдюжины маленьких кексов, и прошептала:

– Любой из них усыпит собаку.

Пролезут ли кексы под дверь?

Каллум вовсе не стремился открыть ее и подвергнуться нападению больших псов. Может, все-таки пролезут, если их сплющить?

Он снова завернул кексы в бумагу и сжал в ладонях. Изабел встрепенулась, но тут же понимающе кивнула.

– Не больше двух за раз. На случай если один пес сожрет два сразу.

Он присел на корточки перед дверью, благодаря Бога за каждый дюйм надежного дерева между ним и огромными гончими, клички которых, как сообщила Изабел, Гог и Магог. Дверь пока выдерживала, но кому-то придется заново закрашивать царапины от когтей.

Он опять развернул кексы, положил один у двери и кончиками пальцев протиснул в узкую щель. Пальцев коснулось жаркое собачье дыхание. Он отдернул руку, и царапанье прекратилось. Судя по звукам, пес принюхивался.

Он повторил процедуру со вторым кексом и встал, вытирая пальцы о бумажную обертку. Оставалось ждать, а Каллум, как всякий полицейский, к этому привык.

Ожидать вместе с леди Изабел Морроу? Никаких трудностей.

Они одни, в темной тихой комнате, более уединенной, чем грот в Воксхолле, где над головами взрывались фейерверки, когда они наслаждались друг другом. Как могла та ночь привести к этой?

Слава богу, привела и это не последнее появление леди Изабел Морроу в его жизни.

Ее волосы, освещенные только лунным светом, казались такими же черными, как одежда. Лицо словно излучало сияние.

– Что это? – тихо спросила она с некоторым трепетом. – Слышите…

– Ничего не слышу. И вы прекрасны.

Она мгновенно отвернулась.

– Как вы можете говорить это в такое время?

– Потому что это правда. Правда в любое время.

– Сладкие речи…

Она покачала головой, но, должно быть, поверила, потому что шагнула к нему и положила голову на плечо. Ее волосы щекотали его шею, подбородок. Груди прижались к его груди, руки обвили талию.

И вот он все еще держит дурацкий, но необходимый пакет анисовых кексов, не в силах обнять ее обеими руками, как втайне желал.

Но у него была одна свободная рука.

Он прижал ладонь к ее пояснице, наслаждаясь скольжением по ткани старой рубашки, которую она надела. Он держал ее, гладил, ласкал, прижимал к себе. И они ждали в молчании, остро ощущая это молчание и друг друга.

И вдруг… храп! Храп под дверью. Потом шарканье, тихое рычанье.

Изабел насторожилась и, протиснувшись мимо Каллума, довольно громко прошептала.

– Сидеть!

Цоканье собачьих ногтей и… храп.

Каллум медленно нажал на ручку и приоткрыл дверь. Каждый звук заставлял его ежиться. В тусклом свете он различил спящую собаку, одну, а куда подевалась вторая?

Каллум вытащил кекс из пакета и, положив рядом со спящим псом, пояснил:

– На случай, если второй вернется.

Изабел кивнула, и он отдал ей оставшиеся кексы, которые она опять положила в мешочек. Каллум поплотнее завернул картину и сунул под мышку.

Оставив дверь приоткрытой, они покинули музыкальный салон, теперь казавшийся безопасным и знакомым, соприкасаясь указательными пальцами, чтобы не потерять друг друга в темноте.

Глаза Каллума привыкли к неяркому свету в музыкальном салоне, а в коридоре он шагал почти вслепую. Молчание угнетало, тьма тяжело лежала на глазах. Пустота… кругом пустота… нет, впереди более темный прямоугольник. Дверь?

Изабел протянула руку и ощупала дверь в поисках ручки.

Каллум медленно выдохнул. Это кабинет.

Изабел открыла дверь, стараясь действовать так же осторожно, как он в музыкальном салоне, и Каллум шагнул внутрь.

Рисунок Изабел не давал представления о тесноте комнаты, где буквально царил гигантский письменный стол: тень потемнее среди других теней. Тяжелые гардины закрывали оба окна. Он немного отодвинул одну, и полумесяц посеребрил мрак.

Слабый свет, но его достаточно, чтобы различить, где висит картина: в центре стены прямо над столом. Не особенно велика, но слишком мала для таких хлопот.

Он развернул и поднял картину. Вот они: три почти голые женщины с упругими бледными конечностями и безрадостными лицами. На взгляд Каллума, картины были совершенно одинаковыми, но, может, при ярком свете разница будет заметна? Или для этого нужно знать оригинал так же хорошо, как подделку? Неважно. Подделка должна исчезнуть, а три грации Боттичелли останутся.

Он отставил оригинал и поднял подделку. Предстоит нелегкая задача вынуть ее из рамы. Перед уходом из дома он сложил в карманы все мыслимые инструменты, безуспешно надеясь, что их не придется пускать в ход. Но как можно орудовать молотком и не быть услышанным? Если дойдет до этого, Изабел придется спуститься вниз и попросить Батлера поднять шум, чтобы отвлечь бдительного слугу.

Дженкс разложил инструменты на столе: щипцы, гвозди, молоток, маленький нож – и перевернул картину. Повезло: сзади не было картона, чтобы защитить полотно от пыли, холст крепился к раме крохотными гвоздиками. Каллум вытащил их щипцами с таким удовлетворением, словно рвал гнилые зубы, и едва вытянул последний, холст упал прямо в подставленные руки Изабел. Она удержала его, а потом, освободив руку, протянула Каллуму Боттичелли. Он вставил картину в раму, молча благословив верный глаз Батлера, поскольку полотно точно подошло по размерам. Он уже взял молоток и стиснул зубы, но Изабел коснулась его плеча, а когда поднял глаза, вручила ему… наперсток и жестом предложила надеть его.

Зачем? Чтобы не шуметь? Легко сказать… Но если он сумеет найти старые дырки и воткнуть туда гвозди, возможно, все получится.

Каллум с сомнением надел наперсток на большой палец, который выглядел как крошечная шляпа, и нажал им на гвоздь, тот вылетел и с тихим звоном ударился о стол.

Ладно, не важно.

Он сунул наперсток в карман, снял пальто, положил на пол, чтобы приглушить стук, и, нажав молотком на головку, вставил первый гвоздь.

Изабел взяла подделку, встала на колени рядом с Каллумом, взяла щипцы и принялась отрывать крепления, удерживавшие картину на подрамнике. Они договорились об этом заранее. Теперь можно свернуть подделку, избавиться от подрамника и быстро сбежать.

Какое странное партнерство!

Ночь… подмена картин… и участник – офицер полиции. Для него такое должно быть неприемлемо, но Каллум обнаружил, что ему все это… нравится, – возможно потому, что это план Изабел.

Он остановился, услышав знакомое клацанье когтей. Первый пес проснулся? Второй возвращается?

Изабел тоже замерла.

Шарканье. Рычание. Громкий глоток. Снова клацанье когтей по паркету, но уже помедленней.

Изабел пригнулась и грациозно, как кошка, метнулась к двери, немного ее приоткрыла и всмотрелась в полумрак. Потом, закрыв дверь, с безмолвным торжеством вскинула кулак, прошептав одними губами:

– Все еще спит.

Значит, это вернулся второй пес и съел оставшийся кекс. Прекрасно. К тому времени как Каллум и Изабел закончат работу, Гог и Магог будут спать, как поверженные гиганты.

Значит, снова за работу. Он потихоньку вбивал гвозди в подрамник. Гвоздей было меньше, чем в картине Батлера, но времени не хватало: каждую минуту могли вернуться хозяева или проснуться собаки.

Главное – тишина, на втором месте быстрота действий, но все же и то и другое попросту невозможно. Каждый раз, когда Изабел отрывала планки от подрамника, раздавался треск. Каллум иногда слишком громко стучал, но приглушал звуки, работая под пальто, а потом сбрасывал прикрытие, чтобы проверить работу при лунном свете.

Изабел закончила первой и, туго свернув холст, перевязала сначала его, а потом гладкие планки.

– Молодец, – прошептал Дженкс.

– Готово? – спросила она.

Каллум кивнул. Изабел положила на стол связку планок и холст и схватилась за край громоздкой картины в раме. Каллум стал считать на пальцах: один, два, три, – и они дружно подняли картину. Изабел потихоньку выпустила свой угол, сжала его локоть и повела: вперед, вбок, вверх… все молча, одними прикосновениями.

Ее пальцы были теплыми и грели сквозь ткань его рубашки, отчего по спине Каллума прошел озноб. Все его чувства были обострены.

Когда наконец картина уже висела на стене, на своем обычном месте, его захлестнуло торжество. Они сделали это вместе! Как только они окажутся на земле, он зацелует ее до умопомрачения.

Оставалось натянуть перчатки и задвинуть гардины. Изабел взялась за дверную ручку и приоткрыла дверь. Не одна дверь манила их. Там открыто окно: путь к свободе.

Все случилось быстрее, чем они смогли опомниться: темное пятно промчалось мимо, столкнулось с дверью, ударило по руке Изабел, тяжело шмякнулось о стену, так что звук разнесся эхом по коридору.

Завыла собака, залаяла совсем близко. Чуть дальше раздалось рычание другого пса и… визг разъяренной кошки. Черт возьми, откуда она взялась?

Лай становился все громче. Еще не очнувшиеся как следует собаки героически боролись со сном.

Каллум поймал взгляд Изабел:

– Бежим. Быстрее. Как только можно.

Изабел вновь открыла дверь и ринулась вперед в одних чулках. О черт, они же оставили обувь в музыкальном салоне!

Каллум схватил картину Батлера, планки и свое пальто.

– Ну, что теперь, гнусные отродья?

Опять слуга!

Каллум стал опускать инструменты в карманы. Главное – ничего не оставить. Его трясло от необходимости спешить.

– Поймали кого-то?

Кажется, слуга окончательно проснулся. Пока что их спасали закрытые двери и неведение обитателей дома. Больше не было времени для осторожности.

Прижав ношу к груди, Каллум бросился вперед. Успеет ли?

Он сделал огромный прыжок и очутился у двери музыкального салона, но вдруг сзади раздался шум, клацнули зубы. Спасло то, что сонные собаки двигались медленно, так что Каллум успел забежать внутрь. Изабел поспешила выбросить их обувь в окно, едва Каллум вбежал в комнату, как она захлопнула дверь и хотела было запереть, но ключа не было! Ничего не поделаешь: нужно бежать, и как можно скорее, потому что собаки рычали под дверью, царапая ее когтями.

К этому времени Батлер уже стоял под окном. Каллум вышвырнул в окно все, что держал: пальто с инструментами, картину, разобранный подрамник, – и, стиснув руку Изабел, поднял ее к оконной раме. Она встретила его взгляд. Темные глаза были широко раскрыты. Он быстро прижался поцелуем к ее губам:

– Иди! Я следом за тобой!

Изабел съехала вниз, не сводя глаз с окна, а добравшись почти до конца веревки, спрыгнула, так и не дождавшись помощи Батлера. Приземлилась тяжело, неуклюже, и Каллум, скрипнув зубами, последовал за ней. Едва он исчез за окном, как дверь распахнулась и в комнату с рычанием ввалились шатавшиеся псы, а следом за ним вбежал мужчина.

Каллум скользнул вниз. Грубая веревка обжигала руки, рвала кожу перчаток. Едва ноги коснулись земли, он схватил сапоги, поставил на ноги Изабел и с силой дернул за веревку. Крюк выскочил, отломив от рамы приличный кусок доски.

В окне показалась чья-то голова. Человек что-то кричал. Если повезет, он решит, что спугнул вломившихся в дом и они не успели ничего украсть. Каллум от всей души на это надеялся, как и на то, что их не разоблачат.

Что-то блеснуло в руках слуги. Кинжал? Нет, пистолет… и целились явно в него, так как Батлер и Изабел прятались в тени. Каллум отставал от них на шаг: задержался, снимая веревку, – и стоило ему отвернуться, как прогремел выстрел и икру будто обожгло. Пришлось все оставить. Веревка вилась в темноте остроголовой змеей, но собирать ее не было времени. Они бежали, и лихорадочная энергия пронесла их по нескольким улицам. Изабел по-прежнему бежала в чулках, морщась от каждого шага, но в душе ликовала, довольная ночной работой. Тучи наполовину заслонили яркий месяц, принеся благословенную темноту: так беглецы были меньше заметны.

Как только они отбежали на безопасное расстояние, Батлер завладел своей картиной и при первой же возможности развернул ее.

– Вот буква «бэ».

На месте, которое он указал, Изабел ничего, кроме зелени, не разглядела, поэтому Батлер обвел букву указательным пальцем. Вот она, единственная подпись, которую он может себе позволить.

Удовлетворенный, художник туго скрутил холст и сунул в полую трость, где раньше, возможно, была спрятана шпага. Но эта картина куда более мощное оружие против их всех: герцога, Изабел, Морроу.

Батлер взял и разобранный подрамник:

– Может, снова соберу, а то просто сожгу в камине.

– Берегите себя, – прошептала Изабел, понадеявшись, что вместе с подрамником он сожжет и копию Боттичелли.

Он отдал ей ботинки, пожелал удачи и растворился во мраке. Изабел и Каллум зашли в тень здания. В нескольких домах отсюда псы герцога Ардмора выли и рычали, упустив добычу. Слава небесам, собаки не умеют спускаться по веревкам, но как только сбегут по ступенькам, непременно возьмут их след, а значит, надо спешить.

Изабел втиснула ноги в сапожки, не потрудившись их даже застегнуть. Каллум сунул руки в пальто, а ноги – в сапоги.

В надежде сбить собак со следа, она вынула из мешочка оставшиеся кексы и хотела было их разбросать, но заметила странные капли, казавшиеся черными. Проследив взглядом, откуда они берутся, Изабел ахнула:

– Кровь! Вас ранили?

Каллум выругался:

– Так и есть. Рана пустячная, но след остается.

– Нужно вас перевязать.

Изабел развязала на талии узел плотной черной шали, в которую заворачивала картину, присела на корточки, перемотала Каллуму ногу прямо поверх сапога и заправила свободные концы.

– Это позволит нам продержаться до моего дома. Там обработаем рану и наложим повязку.

– А вы-то как?

– Бог миловал.

– Но вы же упали. Сильно расшиблись?

– Все в порядке, – заверила Изабел, хотя щиколотка чертовски болела.

Убегая из дома Ардморов, она обо всем забыла, а теперь ногу неприятно дергало.

Каллум взял у нее мешочек и разорвал надвое, потом подтер капли крови и бросил клочки, пахнущие анисом в разные стороны.

– Это ненадолго задержит псов.

Протянув руку Изабел, он спросил:

– Что это едва не сбило вас с ног? Там же были только псы.

– Титания, – буркнула Изабел. – Кошка леди Селины.

Каллум усмехнулся. «Непредсказуемый человек!»

Хромая и ковыляя, пошатываясь, крадучись они пробрались через конюшни. Изабел казалось, что обратный путь занял целую вечность.

К тому времени как они добрались до заднего сада, при каждом шаге на глазах Изабел выступали слезы, а правая ступня и щиколотка, казалось, превратились в свинцовую гирю, которую нужно было тянуть за собой.

Хотя все слуги заснули еще до ее ухода, она молилась, чтобы черный ход был открыт. Конечно, у нее был ключ, но чем легче, тем лучше. Каждая сэкономленная секунда, каждый сэкономленный шаг были наградой.

– Заходите. Посмотрим на вашу рану, – сказала она Каллуму.

– Со мной все хорошо. Давайте сначала посмотрим вашу.

Как только они очутились внутри, он добавил:

– Я не намеревался задерживаться, но вы не сможете меня одурачить, как бы ни храбрились. Ваша нога если не сломана, то вывихнута. Опиум еще остался?

– Нет, но в столовой наверху есть портвейн.

Он исчез, но скоро вернулся с хрустальным графином.

– Возьмите это, а я вас понесу.

– Нет, это совсем ни к чему…

– Не спорьте! – отрезал Дженкс, и в следующее мгновение она оказалась в его объятиях, прижатая к груди.

Изабел почувствовала себя маленькой девочкой, а не взрослой женщиной, которая весила не меньше сотни фунтов. Его рука обхватила ее бедра и спину, а грудь стала надежной стеной. Как только он поднял ее, пульсация в щиколотке немного ослабла.

Изабел шепотом объяснила, где можно найти бинты и как подняться в ее спальню. Слова были непривычно интимными, и она краснела, когда произносила их.

Ее душа ликовала: потому что он рядом и касается ее, потому что лихорадочное бегство закончилось, потому что картина осталась в кабинете Ардмора. Впервые в жизни Изабел так остро ощутила присутствие Каллума. Каждый дюйм тела пульсировал, подрагивал или наслаждался его близостью. Она была в смятении: мысли и чувства в беспорядке, голова кружится, – и тем не менее существовало то, в чем она была твердо уверена.

Как только они поднялись в спальню, она прошептала:

– Положи меня на постель, Каллум, и закрой дверь, чтобы нас никто не потревожил.

Глава 12

Изабел приподнялась на локтях, наблюдая, как он поворачивает ключ в замке.

– Мне так жаль, что тебя ранили, когда помогал мне! Не следовало впутывать тебя в это.

– Возможно, и так, – согласился Дженкс и, подойдя к окну, раздвинул шторы.

В слабом свете луны его широкоплечая стройная фигура четко обрисовалась на фоне окна.

– На письменном столе есть лампа. И хоть я говорила правду, теперь еще больше сожалею, что ты согласился со мной.

– Я просто честен.

Он взял трутницу, высек искру и зажег лампу на столе. Она отбрасывала теплый свет на лицо Каллума, и Изабел увидела, что губы его кривятся в усмешке.

– Я же не говорил тебе, что испытываю, думая об этом деле. Но я рад, что ты попросила меня.

Он поставил лампу на столик у кровати и нерешительно прикусил губу.

Она показала на графин:

– Посиди со мной. Выпей.

Он нерешительно опустился на кровать, покачался, проверяя крепость матраса:

– Хорошая кровать. Но как ты? Помимо щиколотки? Как ты прошла через все это?

Он встал коленом на матрас, пристально глядя на Изабел:

– Боишься? Потрясена?

Она вытащила хрустальную пробку и отдала ему, жестом приказав положить на столик.

– Почему ты спрашиваешь?

– Хочу знать все. Издержки профессии.

Его губы чуть дернулись, словно он пытался сдержать улыбку.

Она поднесла графин к губам, набралась храбрости и, глотнув приторно-сладкого портвейна, провела пальцем по его губам:

– Я тоже хочу знать все, хотя и не офицер полиции.

Он опустил глаза, и тень от ресниц упала ему на скулы.

– На этот раз ты правильно назвала мой чин. А сегодня ночью была таким же полицейским, как я.

– То есть никаким?

Она сделала еще глоток. Графин из дорогого хрусталя оттягивал руку.

– И не используй свою профессию как предлог, хитрюга! Интересно, ты был бы таким же честным и любознательным, если бы стал бакалейщиком?

– Послушать тебя, так я несгибаем как лом.

Он дернул за сапог и сморщился.

– Взгляни на свою ногу!

Она села и почти бросила ему графин:

– Давай я сниму эту ужасную шаль.

Он поставил графин рядом с лампой.

– Чертовски болит, но если перевязать, все будет в порядке: чай, не впервой.

– Зря ты мне это сказал: теперь я стану тревожиться за тебя еще больше.

– Я польщен, – ответил он так сухо, что ей показалось, будто он шутит, но когда посмотрела ему в глаза, его взгляд был серьезным и откровенным.

Развязав шаль, Изабел быстро сделала из нее подушечку, велела положить на нее раненую ногу, чтобы заодно уберечь покрывало от предательских следов крови.

– Твой сапог окончательно испорчен, – сокрушалась она. – Очень досадно!

Каллум, нахмурившись, смотрел на дыру в толстой коже.

– Какая жалость, что герцогский слуга оказался таким метким стрелком! Но я уверен, что для Бринли это не помеха.

Будет очень больно, если я стяну сапог? – спросила Изабел.

– Может быть. Но не могу же я носить сапоги, не снимая?

Справедливо.

Изабел вцепилась в каблук и дернула, а когда сапог с глухим стуком ударился об пол, осмелилась взглянуть на Каллума. Лицо его было напряженным, но он не издал ни звука – лишь взял в руки бинт и, стащив испорченный чулок, обернул кровавую бороздку, которую пропахала в икре пуля. Бинт мгновенно покраснел, но Каллум продолжал заматывать рану, пока кровь не перестала проступать. Оторвав конец и завязав бинт, он столкнул шаль на пол и выдохнул:

– Вот так-то лучше.

Изабел нервно сглотнула, когда он положил оставшийся бинт на столик рядом с лампой, и проговорила:

– Я рада… Знаешь, я бы так боялась без тебя! Я все равно боялась, но без тебя…

– Вряд ли было бы так уж умно идти одной, – мрачно согласился Каллум. – У сыщиков, как правило, бывают партнеры: вдвоем работать легче.

– Правда? Я очень благодарна тебе за помощь.

– Портвейн недостаточно крепок, чтобы приглушить боль, зато хорош. Тебе тоже не помешало бы выпить.

– Выпью. Нужно отпраздновать наш успех.

Он взял графин, понюхал и вскинул брови:

– Леди Изабел, да у вас прекрасный портвейн!

Он прижался губами к горлышку, но тут она прошипела:

– Это не праздник! Вы же ранены!

– Всего лишь царапина. – Он метнул на нее взгляд искоса. – То есть ты права: рана тяжелая. Я так мучаюсь от боли! Тебе следует окружить меня заботой и вниманием.

Сдержав улыбку, она выхватила у него графин и сделала глоток. Сладкий портвейн согрел горло и желудок. И хоть щиколотка по-прежнему болела, Изабел почти не обращала на это внимания: ее было кому отвлечь.

Она подала Каллуму тяжелый графин.

– Ты настоящий плут, но я протестовать не стану: любая рана требует самого серьезного отношения.

Он изогнул бровь:

– Какого именно?

– Сам знаешь.

Когда она снова обвела его губы, он прикусил ее палец. Она испуганно отдернула руку и рассмеялась, но тут же подалась вперед и коснулась губами его подбородка. На щеке Каллума дернулась жилка. Поэтому пришлось поцеловать его снова, а уж потом вернуться к губам, чтобы ощутить сладкий пьянящий вкус портвейна и еще более хмельной вкус его поцелуя.

Он нежно коснулся кончика ее языка своим и отстранился.

– Ты сама как хмельное вино, но поскольку у тебя болит нога, тебе тоже нужны внимание и забота.

Не дожидаясь согласия или протеста, он толкнул ее на спину и несколько мгновений просто смотрел: она отдала бы все на свете, чтобы узнать, о чем он думает, – а потом отвернулся, чтобы снять другой сапог и чулок. Сделав это, он бросил их на пол рядом с первыми. Затем скользнул к изножью кровати и, морщась, скрестил ноги. Изабел снова приподнялась на локтях:

– Каллум, пожалуйста, тебе же больно…

– Не рань мои чувства! – перебил он сухо. – Я никогда не снимал обувь с леди, подвернувшей ногу, и не желаю все испортить.

Она невольно улыбнулась и снова легла, предоставив ему заботиться о ней. Какими будут знаки его внимания?

Сначала он снял с нее сапожки. Левый проблемы не представлял, но поврежденная правая нога протестовала против его медленных, осторожных движений. Изабел застонала, когда тесный лайковый сапожок соскользнул с распухшей ноги.

– Можно продолжать?

– Я все еще жду заботы, – проворчала она. – Но да, делай все, что считаешь нужным.

Она громко втянула воздух, готовая к новой боли, когда он сунул руки в ее штанины, чтобы найти края чулок. Они были подвязаны ниже колен. Каллум осторожно развязал ленты: сначала левую – скатал чулок, оставив ногу голой, – потом правую, медленно и осторожно.

Изабел выдохнула, удивляясь тому, что боли не было. Наоборот: она испытывала наслаждение от его прикосновений, даже к щиколотке.

Когда чулки были сняты, он уложил ее ногу на подушку, прижал пальцы к связке, провел вверх, вниз, по кругу.

– Нога не сломана, но танцевать котильон ты не сможешь несколько недель.

– Это в мои планы и не входило.

Он взял бинт и туго перевязал ей щиколотку.

– Сознаюсь, я жажду узнать о твоих планах.

– В настоящий момент они включают тебя.

Все, что она делала до сих пор, – это угождала другим. Только в Воксхолле она впервые поступила так, как желала.

А как же Каллум – здесь, сейчас? Он – ее выбор. Только ее. В Каллуме Дженксе было что-то заставлявшее ее хотеть большего.

– Это было в тот день, когда я нашла потайную комнату, – призналась Изабел. – Тогда и поехала в Воксхолл. Не знала, что делать. Оказалось, что я не знала человека, за которого вышла замуж, не знала, какие секреты таит мой дом. Может, мне и сейчас известны не все тайны? По ком я скорбела? И скорблю ли теперь?

– Слишком много вопросов.

Он пощекотал палец ее левой ноги.

– Верно. И моя голова была ими так переполнена, что я должна была отвлечься. В Воксхолле давали бал-маскарад: об этом рассказала мне горничная, – поэтому я ускользнула, а приехав туда, встретила тебя.

Встретила! Ха! Она сделала куда больше, чем просто встретила его: бросилась – страстно, опрометчиво – на шею сыщику с Боу-стрит, который поразил ее с первого короткого знакомства как человек, на которого можно положиться.

«Будь честной».

Как она изголодалась по чему-то подлинному!

Он молчал почти минуту, гладя чувствительный изгиб ее подъема, пока пальцы ног не поджались от удовольствия.

– Это был день похорон брата, – выговорил он наконец. – Моя голова тоже была полна вопросов.

– Твой брат, который был охранником, – вспомнила она.

– На Королевском монетном дворе. Да.

– Я так сочувствую твоей потере!

По его голосу было слышно, что он по-прежнему скорбит.

– А я – твоей.

– Но эти потери несравнимы.

Она подложила руки под голову, чтобы лучше его видеть.

– Ты потерял любимого человека. Я же – только иллюзии.

– Но и человека потеряла тоже.

О да, конечно, человека, который предпочел убить себя, чем… Что: увидеть, как рушится все, ради чего он работал; вернуть картины, спрятанные в потайной комнате; наблюдать, как его жена становится другой – такой, которая вряд ли его бы устроила?

Потому что она становится другой. Не так ли? Задает вопросы, и не только о себе. Строит планы, и не только ради других людей.

– У нас с Эндрю был не тот брак, которого я ожидала.

Готова ли она рассказать Каллуму? Она никогда раньше не рассказывала. Никому. Но он казался заслуживающим доверия. Он слышал ее. Хотел знать все. Сам об этом сказал.

– Это был настоящий брак, но в одной постели мы бывали нечасто. Он предпочитал живым женщинам нарисованных: белоснежная кожа, гладкие руки, без волос на теле. Я не могла сравниться с шедеврами живописи.

– Ох уж эти картины, – процедил Каллум, – те, к которым у него был личный интерес. Будь он проклят!

– Я не виню себя.

Больше не винит. Но когда-то винила. Ее тело было не из тех, которые привлекали Эндрю. В потайной комнате хранилось достаточно доказательств. Каким ударом было ее обнаружить! И это в тот момент, когда Изабел думала, что исцелилась от боли, причиненной его самоубийством. Нарисованные Венеры, безупречные и соблазнительные; девы с прекрасными лицами, одновременно невинные и гологрудые, идеально выписанные и бесконечно обнаженные, открытые похотливым взглядам.

– Нельзя плохо говорить о мертвых, – заключил Каллум, – поэтому я не скажу, что он был негодяем, женившись на тебе; зная, что никогда не сможет ценить тебя так, как ты того заслуживаешь.

Он забрал в ладонь пальцы ее ноги: прикосновение вроде бы обычное, но его темные глаза при этом так горели! Этот взгляд сделал происходившее чем-то интимным, прекрасным, чувственным, напомнив о том, что произошло между ними и что может случиться снова, если она осмелится.

Осмелится ли? Хочет ли?

Конечно, она хотела. Хотела с той минуты, как он прижал ее к груди. Возможно, с той минуты, как он сопровождал ее в квартиру Батлера.

Ее жизнь стала принимать неожиданные обороты с тех пор, как Каллум Дженкс стал частью этой жизни, а если она осмелится, он навсегда останется рядом.

– Как по-твоему, – начала она робко, – ты мог бы снова любить меня?

– Мог бы, но обстоятельства должны быть идеальными.

– Какими именно? – Ее щеки горели. – Я не волнуюсь насчет беременности: со мной этого никогда не случалось.

– Возможность всегда есть, хотя я принимаю меры предосторожности. Но я сейчас не об этом.

Он медленно закатал штанины ее мальчишечьих брюк.

– Прежде чем любить тебя свободно, я должен получить титул и состояние.

– Ты думаешь обо мне так плохо, что предполагаешь, будто я ожидаю чего-то подобного?

Правая штанина была закатана до середины икры, левая – почти до колена.

– Нет, леди Изабел. Я думаю о вас настолько хорошо. Вы порядочная вдова и дочь маркиза, и заслуживаете подобного.

– Сегодня я не дочь маркиза. И уж точно не порядочная вдова. Я воровка.

– Но с воровкой я тоже не могу лечь в постель: как офицер полиции я обязан притащить воровку к магистрату, – произнес Каллум, поглаживая ее нежную кожу под коленом.

– Сегодня ты воровка?

Она дрожала от озноба, охваченная восхитительными ощущениями.

– Если я откажусь от своих ролей на сегодня, может, откажешься и ты?

– Но кем тогда я буду? – Он выглядел серьезным, тогда как она намеревалась подразнить его. – Если не офицером полиции, кем тогда?

Вопрос, похоже, его беспокоил.

Она приподнялась, поймала его руку и стала растирать загрубевшие пальцы.

– Ты просто Каллум, а я – Изабел.

– То, что мы сделали, сделали вместе. И я надеюсь, сделаем больше.

Боже, она опять бросается ему на шею – или бросится, если больная щиколотка позволит сделать столь решительный жест.

Взгляды их встретились. Он улыбнулся насмешливо и нежно.

– Знаешь, почему я помог тебе сегодня?

– Ради правосудия? – предположила она.

Он покачал головой.

– Потому что нашел меня неотразимой?

– Ты почти права. Но, мадам, я очень хорошо умею противиться тому, чему противиться не желаю.

– Тогда почему?

Он посмотрел на их сцепленные руки и пошевелил пальцами, чтобы переплести еще теснее.

– Потому что я подвел Гарри. И закон подвел Гарри. Я знаю, как это больно, когда подводишь кого-то, и чувствовать себя связанным законом, который, как ты надеялся, спасет тебя. Я хотел оградить тебя от этого.

Она что-то упустила.

– Но почему?

Он прикрыл глаза.

– Я не настолько холоден, как кажусь.

– Так ты сделал это ради меня? – ахнула она. – Потому что… я тебе небезразлична?

В нескольких улицах отсюда, в кабинете герцога Ардмора, три грации Боттичелли танцевали. В другом доме, доме художника, по-прежнему спрятанные в трость, ранее скрывавшую шпагу, а может, освещенные улыбкой Анжелики Батлер, три куда более молодые грации образовали бесконечный круг. Но и старые, и молодые не улыбались во время танца.

Зато, как ни удивительно, улыбался Каллум. Это была не обычная его гримаса, вызванная борьбой долга с веселостью. Эта улыбка была настоящей. Открытой, нежной и счастливой.

– Я так люблю, когда ты улыбаешься, – прошептала Изабел.

Его улыбка померкла. Глаза сверкнули. Он накрыл ее губы своими.

Голова кружилась, но она кое-что вспомнила.

– Как насчет…

Она позволила вовлечь себя в новый поцелуй.

– …этого вздора, что ты хочешь быть другим?

– Если не желаешь, чтобы я стал другим…

Он развязал тесемки мальчишечьей рубашки.

– …тогда я буду дураком, если захочу оказаться в ином месте или с кем-то еще.

– Льстец, – рассмеялась она.

– Ты и понятия не имеешь какой.

Золото света превратило его глаза в темное пламя.

Не было больше ни каменной скамьи, ни уворованного мгновения. Да, они вломились в герцогский дом, а в потайной комнате оставалось множество других картин, не попавших в дома покупателей, но сейчас это не имело значения: была ночь, они лежали в постели. Кроме того, здесь они могли обнажиться, не боясь чужих глаз. Можно было никуда не спешить.

– Твоя щиколотка.

Он оглядел щиколотку и все ее тело.

– Лучше не напрягать ее.

– О, – пробормотала она, отвлекаясь на его медленные поглаживания под ее рубашкой. – Мы и твою ногу не можем напрягать.

Его лицо озарилось хищной улыбкой:

– Тебе лучше оседлать меня.

– Оседлать? – Ее лицо вспыхнуло: – Хорошая мысль.

Они целовались, расстегивали одежду, снимали… и все в жадной путанице рук и губ.

Каждый раз он видел ее иной и каждый раз пробуждал в ней нечто новое.

Она никогда еще не прокладывала дорожку из поцелуев по мужскому телу. Никогда не перекидывала ногу через мужчину: грудь к груди, сердце к сердцу, плоть к плоти. Две половинки раковины, наконец, закрылись. И оказалось, что они идеально подходят друг к другу. Он согревал ее своим теплом, темные волосы на его груди щекотали ее чувствительную кожу.

– Ну конечно, терзай раненого! – простонал Каллум. – Если хочешь видеть меня мертвым, было бы менее жестоким снова подстрелить меня.

Она рассмеялась и приподнялась на руках, сидя почти на его коленях, но не совсем, чуть повыше. Она была голой и невыносимо соблазнительной, совсем как женщины на старых картинах, стройная в одних местах и пухленькая в других.

А Каллум становился все нетерпеливее в своих желаниях. Он проверил ее готовность кончиком пальца, нашел и потеребил твердый бугорок наслаждения.

Изабел тихо ахнула и застонала.

– Шшш, – прошептал он. – Молчи. Не стоит привлекать внимание полиции.

Она сжала губы, подавляя смех. Но молчать было трудно, когда он касался ее так пылко. Каллум поднял голову, чтобы требовательными губами захватить сосок. Легкий укус – и она вздрогнула, не в силах больше выносить сладостные муки. Приподнялась и опустилась на его плоть. Она была тугой и тесной, и он наполнял ее, проникая все глубже, пока она не села ему на живот.

– Боже милостивый, – выдохнул он. – Ты… Ты просто… я чувствую…

– Знаю, – кивнула она. – Ты чувствуешь, и я просто…

В этом и была вся суть: они чувствовали и просто… просто были вместе.

Изабел снова наклонилась, чтобы переместить вес на руки, и стала раскачиваться, позволяя ему почти выскальзывать, а потом снова вбирая в себя, заставляя стонать. Он тяжело дышал, на мышцах выступили жилы, но он снова и снова входил в нее.

– Хочу твои губы, – ахнула она.

– Все, что пожелаешь.

Он изогнулся. Подоткнул под голову подушку, так что теперь мог держать ее бедра и обхватить сосок губами.

Он стал сосать, время от времени пощипывая другой сосок.

Она зарылась лицом в его волосы, вдыхая его запахи: портвейн, густой и сладкий, простое мыло, жаркий запах соития. Он наполнял ее тело, ее чувства, и она с готовностью покорялась.

Ее пронизывали молнии наслаждения. Пронизывали снова и снова.

Слова были не нужны. Только поцелуи, стоны, гортанные смешки, когда кто-то находил новые места для поцелуев, для прикосновений. Мокрые от пота, пропитанные желанием, они подстегивали друг друга: дальше, теснее, сильнее, быстрее, – пока гигантская волна наслаждения не поглотила их, оставив задыхаться в объятиях друг друга.

И как столетиями раньше, в музыкальном салоне герцога, она прижалась к его груди, положила голову на плечо.

Каллум обнял ее, поцеловал веки, макушку.

– Я держу тебя. Спи, Изабел. Останусь так долго, как только смогу.

– Дольше, – пробормотала она, убаюканная его ласками, и погрузилась в спокойный сон.

Когда Изабел проснулась, Каллума не было, но это и к лучшему, поскольку горничная пришла в обычное время, как раз когда Изабел встала и метнулась в другой конец спальни, чтобы накинуть халат. Селеста была бы шокирована, застань мужчину в спальне госпожи. Настоящая чопорная англичанка, горничная была лет на десять старше Изабел. Женщины симпатизировали друг другу, хотя Изабел не была так откровенна с ней, как другие дамы со своими горничными.

Она уже очень давно не была ни с кем откровенна.

В комнате вообще не осталось никаких признаков присутствия Каллума. Да и ее сапожки были убраны. Пропитанная кровью шаль и мальчишечья одежда исчезли. Даже графина с портвейном не было, хотя она собиралась приказать его вымыть.

Должно быть, он успел точно запомнить, какой была комната до его появления, и вернул ее в прежнее состояние.

– Ох уж эти полицейские, – буркнула Изабел себе под нос.

Неужели ей все это привиделось?

Она бы так и решила, если бы не приятная пульсация между ног и лампа на прикроватном столике.

– Ваш брат пришел к завтраку, – сообщила горничная. – А потом он проводит вас и мисс Уоллес в церковь. О, миледи, вы ушибли ногу?

Изабел опустилась на кровать, с сомнением озирая перевязанную щиколотку.

– Да. Такая неуклюжая! Подвернула, вставая с постели, но, к счастью, нашла бинт. Уверена, что скоро все будет в порядке.

Нога была по-прежнему распухшей и горячей, но синяков не появилось. Если продолжать туго перевязывать, она сможет скрыть увечье. Если же придется признаться, то опять скажет, что подвернула ногу, вставая с кровати. И пусть весь мир сочтет ее неуклюжей дурочкой.

С помощью Селесты Изабел оделась в строгое серое платье, подходящее для утренней службы, и натянула просторные туфли.

«Даже к лучшему, что Каллум ушел, не попрощавшись», – твердила она себе, пока сдержанно беседовала с Люси и Мартином за завтраком в утренней комнате – в угоду Мартину, поскольку в его отсутствие женщины часто завтракали в своих спальнях. Впрочем, он был так погружен в «Таймс», что Изабел с таким же успехом могла вообще отсутствовать. Вот тебе и вчерашняя братская любовь!

Она лениво жевала тост с джемом, запивала чаем и воскрешала в памяти прошлую ночь. Все уже казалось нереальным. Возможно, и это тоже к лучшему.

Завтрак уже заканчивался, когда в комнату вошел Селби с запиской на серебряном подносе:

– Леди Изабел, посланец только что принес вам это.

Она поблагодарила Селби и, нахмурившись, сломала печать, которая была ей знакома, – печать герцога Ардмора.

Всего несколько строк. Его светлость просил леди Изабел почтить его своим присутствием, когда ей будет удобно, по делу, представляющему интерес для них обоих.

Остатки тоста застряли в горле. Щиколотку прострелило болью. Очень плохо, что Каллум ушел, потому что это не может быть совпадением. Герцогу известно, что они сделали. И как теперь ей реагировать? Каллум знал бы, что делать, не то что она.

Изабел встала, подошла к двери, вернулась и опять села. Стоп! Она должна подумать.

– Что-то случилось, Изабел? – спросила Люси, с тревогой глядя на тетку.

– Конечно, нет, – делано улыбнулась Изабель. – Я просто удивилась, что герцог Ардмор взял на себя труд напомнить об одной вещи, которую я в прошлый раз забыла в его доме. Он так добр!

– О, я спрашивала не о записке! Почему вы хромаете?

– Я такая неуклюжая, – усмехнулась она. – Подвернула ногу, когда сегодня утром вставала с постели.

– Мммм, – промычал Мартин, явно не слушая.

– Думаю, мне следует нанести визит его светлости после церкви, – небрежно бросила она. – Поскольку он был настолько любезен, что так рано прислал записку.

Люси разрезала жареную почку:

– Когда мы вчера гуляли с лордом Нортбруком и леди Селиной, я не заметила, что вы забыли…

– Дуглас, – перебила ее Изабел, обращаясь к лакею, стоявшему у буфета. – Если посланец его светлости еще здесь, попросите его подождать.

Дуглас, и без того стоявший прямо, выпрямился еще больше:

– Миледи! Он ушел, не дождавшись ответа.

Герцоги… Так уверены, что всякий исполнит любую их просьбу!

– Хорошо, – вздохнула Изабел. – В таком случае передайте Джейкоби, чтобы приготовил ландоле к тому времени, когда мы вернемся из церкви.

Люси, забыв о завтраке, отодвинула стул.

– Хотите, чтобы я поехала с вами? И взять Бринли, чтобы утомился?

– Не в этот раз, дорогая. Можешь побыть в компании Мартина. Он боится оставаться один.

– Ммм… – Над газетой показалось лицо Мартина. – Вы о чем?

Изабел повысила голос:

– Я сказала, что Люси боится оставаться одна. Так что тебе придется сыграть с ней в карты, а я пока навещу герцога Ардмора.

– Превосходно!

Люси расплылась в улыбке:

– Сто лет не играла с вами!

Мартин послал сестре неодобрительный взгляд:

– Карты – неподходящее занятие для воскресного дня!

– Не волнуйтесь! – весело объявила Люси. – На этот раз вы можете выиграть!

Видимо, это и была истинная причина его колебаний, потому что он тут же смягчился:

– Только найдите карты, мисс Люси, и я буду к вашим услугам!

Наконец, после того как Изабел целый час скрывала тревожные мысли за безмятежной благочестивой маской, настало время посетить герцога Ардмора… вернее, место преступления.

Нет, она не должна так говорить: все, что угодно, только не это, – но что она скажет вместо правды?

Глава 13

Изабел добралась до Ардмор-Хауса в час затишья между церковной службой и вторым завтраком, когда большинство слуг были в церкви или отдыхали, а семейства занимались чем-то спокойным: чтением, музыкой, сочинением писем.

Интересно, входил ли кто-нибудь утром в музыкальный салон?

Осторожно ступая на правую ногу, Изабел медленно поднялась по ступенькам и наградила сидевшую на лестнице Титанию злобным взглядом, а та в ответ надменно дернула хвостом.

Изабел вошла в кабинет еще медленнее, пытаясь принять величественный вид. Длинные юбки цвета голубиного крыла скрывали повязку на ноге, но острый взгляд герцога ничего не упустил. Он поднялся с кресла из-за огромного стола и жестом остановил мгновенно ощетинившихся Гога и Магога.

– Кажется, вы прихрамываете? – спросил герцог, полуприкрыв голубые глаза. – Боже, вы повредили ногу, леди Изабел!

– Я такая неуклюжая.

Она выдавила смешок, пытаясь тайком рассмотреть картину, висевшую над столом между окнами. Сумели ли они сделать все незаметно? На ее взгляд – да. Оригинал выглядел точно так же, как подделка.

– Я подвернула ногу сегодня утром, когда вставала с постели.

– В самом деле? Странный способ подвернуть ногу.

Он проводил ее к креслу и сел сам. Псы ощерились, но он на них прикрикнул.

Возможно, они узнали ее запах. Или это совершенно обычная ненависть к каждому человеку, который не был герцогом? Впрочем, какая разница? Вряд ли герцог позволит разорвать свою гостью.

Растянув губы в вежливой улыбке, Изабел ответила:

– Действительно необычно. Сама не понимаю, как это вышло. Я крайне недовольна собой.

На тот случай, если она не умеет лгать – а она подозревала, что не умеет, – Изабел после завтрака вернулась в спальню, нарочно споткнулась и упала.

Герцог, не отвечая, наблюдал за ней. Если он и Каллум когда-нибудь станут играть в гляделки, это продлится до конца времен.

– Но, ваша светлость, вы вряд ли пригласили меня для того, чтобы справиться о моем здоровье.

Изабел повела себя в соответствии с этикетом, который вбивался в нее с детства: «Учтиво улыбайся и не позволяй мужчине понять, что думаешь о чем-то другом». Тот же метод годился, чтобы не показать свою настороженность, страх.

– Признаюсь, я несколько озадачена. Какие ваши дела могут иметь отношение ко мне?

– Прошлой ночью в дом вломились воры и оставили инструменты и веревку.

– Боже! Вы обратились на Боу-стрит?

– Нет. Но вы не спросили, что они украли.

– Посчитай я, что это мое дело, спросила бы, но вряд ли это меня касается. Взломщики тоже не представляют для меня делового интереса.

– Разумеется, нет.

Он откинулся на спинку кресла и пристально уставился на нее:

– Впрочем, они все же могут представлять некоторый интерес. Я пригласил вас – спасибо, что приехали так быстро, – чтобы обсудить картину, которая висит за моей спиной.

Она почти слышала биение своего сердца, тяжело бухавшего под скромным лифом серого, отделанного черным платья.

– О, эта? Прекрасная работа, Боттичелли. Конечно. Я с удовольствием посмотрела на нее, когда в последний раз была в вашем кабинете.

Но она была в его кабинете не в последний раз, и, должно быть, промелькнувшее на лице выражение выдало ее.

– Я помню, что вы ею интересовались. Расскажите все, что знаете о Боттичелли, леди Изабел.

– Думаю, вы узнали все, что требовалось, когда мой покойный муж продавал ее вам. Это он был экспертом. Не я.

– Совершенно верно, – улыбнулся герцог, и улыбку вряд ли можно было назвать приятной: – Но это не та картина, которую продал мне ваш муж.

Сердце ее на мгновение остановилось, пока Изабел лихорадочно пыталась сообразить, что делать, но тут же вновь пустилось вскачь:

– Да нет же, это та самая картина! Настоящий Боттичелли. Взгляните на мастерские мазки, на кракелюры, доказывающие ее возраст! – Она достаточно хорошо знала терминологию. – Итальянский шедевр!

– Совершенно верно. – Ардмор подался вперед. – Но, как я уже говорил, это не та картина, которую продал мне ваш муж.

Гог и Магог смотрели на нее с обеих сторон стола, неподвижные словно статуи. У нее создалось впечатление, что они только и ждут сигнала герцога, чтобы разорвать ее на части. Но так ли это?

От них слегка пахло анисом, глаза были сонными.

Она попыталась изобразить вежливое недоумение:

– Я вас не понимаю, ваша светлость.

– Это не та картина, которую продал мне ваш муж, – медленно повторил Ардмор, отчеканивая каждое слово.

– Этого быть не может! Я не такой знаток, как муж, но картина кажется подлинником.

Герцог бросил на нее жесткий взгляд:

– Совершенно верно.

– И вы этим недовольны?

– Это не послужит достижению моей цели, – задумчиво протянул герцог. – Мне хотелось бы вернуть прежнюю.

Вот это очень странно! Он собирался отдать картину за долги, зная, что она ничего не стоит? Зная, что Эндрю Морроу когда-то обманул его?

Но если он знал, почему так и не открыл правды? Как он мог быть доволен, получив за свои деньги подделку? Может, он вообще не платил за картину и Морроу был еще одним в целой очереди тех, кому задолжал герцог?

Она прикусила губу:

– Почему вы считаете, что это не та картина?

– Уловки, леди Изабел?

– Простое любопытство, – рассмеялась она. – Хотя, разумеется, невозможно, чтобы вы купили у Морроу не ту картину!

– Разве? Видите ли, я поставил печать на оборотной стороне картины, когда ее принесли в дом.

Она тихо ахнула: рефлекс, приобретенный за годы, проведенные в роли жены арт-дилера.

– Вы проштамповали оригиналы?

Герцог явно был застигнут врасплох ее неодобрением, но вскоре пришел в себя:

– В таком случае я думаю, что это не был оригинал Боттичелли. Но у меня привычка штамповать все мои приобретения. Вы меня простите? Пойдемте посмотрим на картину в коридоре.

Они вышли из кабинета, и герцог снял со стены ближайшую картину.

– Видите печать?

Он повесил картину на место и снял портрет времен Реставрации.

– И эта тоже. Поверьте, что печать стоит на всех моих картинах. А на той, что в кабинете, печати нет.

Конечно, он говорил правду. Она не заметила печати в виде герба Ардморов на картине Батлера. Герцог пользовался коричневыми чернилами – чуть потемнее, чем на обратной стороне картин, – словно на холст пролили слабый чай.

– Не могу поверить, что вы ставите печать прямо на картинах, – повторила Изабел. – Но если вы убеждены, что это подлинный Боттичелли, в чем же проблема?

– Проблема возникает, только если человек не желает продавать подлинного Боттичелли, – невесело усмехнулся герцог. – И думаю, это прекрасно понимал ваш покойный муж.

Здесь, в коридоре, запах аниса был сильнее. Спиной она чувствовала, что дверь музыкального салона словно давит между лопатками.

– Простите, ваша светлость, до самой смерти Морроу я ничего не знала о его делах.

– А после смерти?

– Ваша светлость, мне больше нечего сказать.

Он вдруг показался Изабел таким уставшим, что она задалась вопросом, сколько ему лет, – не так молод, как казалось, если судить по его энергии.

– Нам нужно сесть.

Они вернулись в кабинет. Гог и Магог уставились на них пуговичными глазами, из последних сил повинуясь команде «сидеть!».

– Леди Изабел, я пригласил вас не просто так. Мои вопросы относятся к куда большему числу картин.

– Не представляю, о чем вы.

Ее ответ по крайней мере был честным.

– Счастливица, – обронил он, но ничего не добавил. С минуту они просто смотрели друг на друга.

– Итак… – Изабел откашлялась. – Если мы обо всем поговорили, я…

– Отец, ты не поверишь! – Джордж бесшумно подошел к кабинету и сейчас стоял в дверях. – С тех пор как Нотуит исчез, ставки в «Уайтсе» взлетели до… О, Изабел, привет!

Гог и Магог немедленно вскочили, заглушив голос Джорджа отчаянным лаем. Изабел вздохнула с облегчением, увидев, что их обычная свирепость вернулась. Она не хотела, чтобы пропитанные настойкой опия кексы дурно подействовали на любимых гончих герцога.

– Сидеть! – велела она.

Собаки взглянули на нее с почти человеческим раздражением, но плюхнулись на свои излюбленные места.

– Молодец! – одобрил Джордж.

– Вы сказали мне, что это единственная команда, которой они подчиняются.

– Если эту команду дают посторонние, – пояснил герцог. – Я могу заставить их перевернуться, молиться и притвориться мертвыми.

Он говорил медленно, чтобы псы не вздумали подчиняться.

– Джордж, вы хорошо выглядите, – похвалила она старого друга.

Он казался более оживленным, чем на прогулке – неужели все это произошло только вчера утром? – и под глазами не было кругов.

– Прошлой ночью я спал. И сегодня был первый раз с тех пор, как я был школьником, когда я не заснул в церкви, – пожал плечами Джордж, со скорбным видом потирая живот.

Голубой с золотом шелк его жилета топорщился, а пуговицы грозили вот-вот вырваться из петель.

– А, вот в чем причина.

– Совершенно верно. – Он лениво оперся о косяк и подмигнул:

– Даже я не могу позволить себе два гардероба за один сезон! Такие расходы.

По правде говоря, Джордж был куда меньшим щеголем, чем многие молодые люди из общества. Одежда, как подозревала Изабел, была предлогом, под которым скрывалась утрата радости жизни. Молодой денди не мог просто так заявить, что с него достаточно, не так ли?

Жаль, что Джордж не подойдет Люси: недостаточно уравновешен, – к тому же в таком случае Люси получит ужасного герцога в качестве свекра. Самым приятным в браке с Эндрю было отсутствие у него родственников.

Это напомнило ей о брате, послушно игравшем в карты с Люси, в то время как сама Изабел умчалась по таинственному делу.

– Прошу меня простить, я должна вернуться домой. У меня гостит брат, лорд Мартиндейл.

Джордж протянул руку:

– Проводить тебя? Или вы еще не закончили разговор?

Изабел заставила себя встретить холодный взгляд голубых глаз герцога:

– Думаю, мы уже поговорили о самых существенных вещах.

– На сегодня это все, – сказал герцог. – Я не стану больше вас задерживать.

Это должно было прозвучать как учтивое прощание, но действительно ли Изабел уловила угрозу?

Вернувшись домой, она нашла Мартина в гостиной. Карты были забыты на столе, а он держал записку и делал вид, будто не пытается взломать печать.

Завидев сестру, он вскочил:

– Только сейчас прибыла для тебя. Я проверял, хорошо ли запечатана.

– Спасибо, ты очень заботлив. А где твоя партнерша?

Мартин яростно уставился на карты:

– Она выиграла всю мелочь, что была у меня в карманах, а потом потеряла интерес к игре. Забавляется с Бринли или снова рисует.

– Ты прав, бо́льшую часть своего времени она проводит за этими занятиями.

Она вскрыла печать и пробежала глазами строки письма. Новое известие от Септимуса Нэша, агента по продаже домов.

– Новости? Нужна помощь?

Мартин подскочил к сестре, попытался прочесть записку через ее плечо. Его никак нельзя было убедить, что она сама прекрасно ведет дела.

– Новости. И нет, помощь не нужна. Агент по продаже домов предлагает новый особняк, в приобретении которого я могу быть заинтересована.

«Владельцы хотят сдать его, – говорилось в записке, – но я считаю, что они не в том финансовом положении, чтобы отказаться от предложения продать дом по хорошей цене».

Дом был на Бедфорд-сквер: не слишком фешенебельная часть Лондона, – но люди там жили состоятельные: богатые купцы, аристократы, занимающиеся политикой, ученые, реформаторы, писатели. Они могли бы стать интересными и респектабельными соседями.

«Молодец Нэш», – подумала Изабел. На этот раз он, кажется, учел ее предпочтения. Возможно, так на него подействовал надзор над неугомонным биглем в неподходящем доме.

Мартин в своей ужасно раздражающей заботливо-братской манере вытянул записку из ее пальцев.

– Бедфорд-сквер? Ты еще не отказалась от своего замысла сменить дом?

– Это не замысел. Это план.

Мартин уронил державшую записку руку. Другой рукой он устало провел по глазам:

– Послушай, Изабел! Тебе совершенно ни к чему брать на себя столько трудов по переезду в дом поменьше. Если тебе нужны деньги, обещаю прислать с дохода от отцовских поместий.

– Дело не в деньгах. Дело в выборе места, где я хочу жить.

– Как ты можешь хотеть больше того, что у тебя уже есть? У тебя прекрасный дом. – Он обвел руками элегантную комнату, обставленную по вкусу Эндрю. Кроме того, нужно помнить о тайной студии, о рядах картин, изображавших обнаженных женщин.

– Ты хотел бы жить в доме, где застрелился человек? – холодно отпарировала Изабел.

– Э… – Мартин осекся. – Полагаю, мне бы такое не понравилось. Хотя его смерть была несчастным случаем. Разве не так? Тут нет никакого позора.

Она считала гибель мужа несчастным случаем, хотя в обстоятельствах их совместной жизни было немало позора. Смерть была лишь эпилогом истории, о которой она не любила вспоминать.

Но если Каллум не был уверен, что Эндрю погиб от случайного выстрела, остальные возможности казались крайне неприятными.

– Несчастный случай – трагедия, – ответила она вслух. – Самоубийство – скандал. С чем бы ты предпочел жить?

– Ни с чем… О, понимаю, о чем ты.

Очевидно, он понял только то, что имело значение для него.

Она не была уверена, с чем ей лучше жить теперь, когда жизнь нанесла ей такой удар. Что, если несчастный случай – ложь, а самоубийство – правда? Трагедия рождает жалость, скандал приносит дурную славу.

Все это не должно было ее коснуться, но после свадьбы мужчина и женщина становятся единым целым и все, что ни делал Эндрю Морроу, отражалось и на Изабел. Герцог Ардмор снова доказал ей это.

Вымученно улыбнувшись, она отобрала у брата записку Нэша.

– Я хотела бы увидеть этот дом. Договорюсь с Нэшем на завтра. Можешь пойти со мной, Мартин, но советовать ты мне не будешь.

– Утром я возвращаюсь в Кент, так что не смогу присоединиться к тебе. – Он искоса взглянул на нее: – Изабел, ты кажешься другой.

– Ты уже говорил мне это вчера. Странно было бы, если бы я не переменилась после неожиданно наступившего вдовства.

– Нет, это произошло недавно. Ты стала более уверенной в себе. Не краснеешь так часто, – задумчиво признался он.

Она уж точно краснела прошлой ночью.

При воспоминании об этом на губах Изабел заиграла искренняя улыбка:

– Теперь я знаю, что не сделала ничего постыдного.

– Именно это я и имею в виду.

Мартин стал ходить по комнате, приминая ворс дорогого ковра:

– Всякий в жизни сделал что-то постыдное.

– Как, Мартин! Ты намекаешь на что-то очень интересное!

Теперь настала его очередь краснеть. Изабел рассмеялась:

– Пожалуйста, передай отцу, что я его люблю.

– А… хорошо. Может, напишешь это в записке? По крайней мере, это будет исходить от тебя.

Это означает, что ему не придется, заикаясь, бормотать исполненные смущающих эмоций слова.

– Обязательно. И передай привет жене и моим дорогим племянницам и племянникам.

К тому времени как записки были написаны и Мартин уехал в фамильный дом, Изабел очень устала и нога болела нестерпимо. Вспомнив о Гоге и Магоге, злобных псах, усмиренных настойкой опия, она пожалела, что у нее не осталось парочки кексов со снотворным.

Каллум не считал себя суеверным и, основываясь на наблюдениях, а не на суевериях, заключил, что если понедельник в суде на Боу-стрит начался спокойно, то и остаток недели пройдет так же спокойно.

Но эта неделя должна выдаться бурной. Когда он открыл двери знакомого старого здания, оказалось, что в зале суда было полно народу, причем не обычных мелких преступников или слезливых пьянчужек, нет: сегодняшняя толпа была хорошо одета и трезва. Люди негодовали или были озадачены. Все мужчины, в основном пожилые, с аскетическими лицами типичных ученых. Несмотря на теплый день, многие носили фланелевые жилеты.

Каллум обежал взглядом толпу, нашел Бентонов, подошел к ним и спросил:

– Что привело Королевское общество к нашему порогу?

Он хотел пошутить насчет внешности странных людей, но Касс покачала головой:

– Не то. Это Королевская академия. Не все тут, разумеется, но президент, Бенджамин Уэст, явился.

Она показала на пожилого мужчину с жесткими седыми волосами и худым лицом, на котором были написаны неприязнь и подозрительность. Он был маленьким, жилистым, но ужасно пыжился, исполненный собственной значимости.

– Не знал, что нам оказали такую честь. – Каллум нахмурился. – Почему все они здесь?

– Не ради нас. Ради… как его, Касс? Баттер или Батлер. Что-то в этом роде.

– Батлер, – подтвердила Касс. – Художник. Уэст твердит, что он совершил какое-то преступление, а Фокс считает, что никакого преступления не было.

Она показала на Фокса в привычном белом парике. Лицо бедняги было встревоженным.

– И все художники, если они художники, намерены остаться здесь до тех пор, пока Фокс не передумает.

– Или пока не проголодаются. Они здесь уже довольно давно, – вставила Касс. – А люди, привыкшие носить фланелевые жилеты, не любят долго обходиться без обычных удобств.

– Вот-вот должны прийти продавщицы апельсинов, – напомнил Каллум. – Если только ты не подкупил их, чтобы держались подальше, так?

Чарлз глуповато улыбнулся:

– Можешь ли ты меня осуждать? Мне этот Батлер по душе. Все, что он сделал, – скопировал картину, а это не преступление.

– Верно, – согласился Каллум, хотя внутри все переворачивалось.

Он оглядел комнату в поисках знакомого темного лица художника. Вот он! Батлер с безмятежным видом сидел на скамейке, ожидая, пока магистрат его отпустит.

– Поговорю-ка я с Батлером. Выясню, почему он поссорился с Королевской академией. Человек с холодной головой вполне может решить все проблемы. Мы же хотим вернуть себе наш зал суда?

– И наших продавщиц апельсинов, – шмыгнула носом Касс, подтолкнув локтем брата: – Что случилось с твоим сапогом, Дженкс? Выглядит еще хуже обычного.

Черт! Он надеялся, что никто не заметит дыры. Бороздка на ноге от пули покрылась подсохшей корочкой, Каллум снова перебинтовал рану и сунул ногу в сапог. Самому сапогу, увы, уже ничем не поможешь.

– Столкнулся с неприятностями, – буркнул он. – Такая работа. Но он по-прежнему прекрасно служит.

Чарлз похохотал над полным пренебрежением Каллума к моде и перестал задавать вопросы, чего тот и добивался. Кивнув на прощание, он пробрался сквозь толпу. По пути он сунул руку в карман и стал перекатывать между пальцами серебряный наперсток, который дала ему Изабел.

Каллум положил его в карман прошлой ночью. Покинув дом Изабел перед рассветом, он бросил порванную и пропитанную кровью одежду в темном переулке неподалеку от своих комнат на Джеймс-стрит. Пусть сборщики тряпья делают с ней что хотят.

Наперсток он сохранил и даже сунул в карман штанов, которые носил каждый день. Он был серебряным и стоил столько, что Каллума могли сослать за кражу. Ему следовало вернуть наперсток, но он знал, что не вернет. Наперсток дала Изабел, и хотя он не лез на палец Каллума и был чересчур изящным, все же напоминал о ней.

Он сел на скамейку рядом с Батлером:

– Мистер Батлер, полагаю?

Батлер широко улыбнулся:

– Вы правильно расслышали, мистер. Лицо у вас знакомое. Кого-то напоминает. Вот только кого?

– Это неважно.

Каллум взглянул туда, где Фокс обычно вершил суд.

– Наш магистрат занят вашими друзьями. Что это с ними?

На приятном широком лице художника отразилось разочарование:

– Как видите, они мне не друзья. Сегодня утром я отправился в Королевскую академию вместе с картиной, которую написал, – той, которую мне недавно вернули.

– Я знаю, что вы имеете в виду, – сухо ответил Каллум.

– Именно. Я так ей гордился! Сказал Уэсту, что хочу показать ее на летней выставке. Они разрешили приносить картины всем! И если работу принимали, то отсылали в Сомерсет-Хаус.

– Представляю, каким бы это было успехом! – заметил Каллум. – Хотя, если картина, о которой идет речь, была копией работы известного автора, могли бы возникнуть… вопросы.

– Вы совершенно правы, – вздохнул Батлер. – Старый Уэст углядел печать на обороте картины. Печать герцога Ардмора. Прямо на обороте!

Судя по голосу, он был потрясен.

– Неужели?

– И не говорите.

Сердце Каллума ухнуло вниз.

– Я понятия не имел, что герцог Ардмор ставил печати на картины! Впрочем, о таких вещах вряд ли широко известно.

– Мне следовало знать, – мрачно буркнул Батлер. – Очень слабый оттиск, но он есть. Уэст созвал толпу дружков, и они всей толпой повели меня сюда, чтобы меня арестовали за воровство.

– Но вы не были арестованы. Должно быть, Фокс не согласился с обвинениями.

– А вот это интересно. – Угрюмость мгновенно сменилась хитрой улыбкой: – Недавно здесь была леди. Я, разумеется, ее не знаю, но она сказала, что ее зовут… вроде бы леди Изабел Морроу? Кажется, так. Она явилась, чтобы оставить записку одному из сыщиков…

– Офицеру полиции, – машинально поправил Каллум. «Она пришла сюда с запиской?» – Какая записка?

– Полиция. Точно. Спросите вашего магистрата, если записка для вас, чего может и не быть, поскольку вы не знакомы с леди. Или знакомы? Я не знаю ни ее, ни вас, поэтому не знаю, кого вы знаете.

– Смотрю, вы этим наслаждаетесь.

Батлер поднял громадную лапищу и, щелкнув пальцами, ухмыльнулся:

– Да, немного. Так что, когда увидела весь этот спектакль, она спросила, в чем дело, взглянула на картину и сказала, что тут нет никакого воровства, потому что только вчера навестила герцога и видела оригинал в его кабинете. А если бы картина была украдена, он наверняка обратился бы в полицию.

– Смело, – пробормотал Каллум. – Очень смело. Интересно, она действительно вчера была у герцога?

Почему она туда поехала? Оставила ночью какую-то улику? Инструменты и веревка, брошенные под окном, ни на кого не могли указать. Неужели было что-то еще?

– Скоро все выяснится, потому что Фокс послал к герцогу полицейского, чтобы тот подтвердил слова леди. Если картина все еще у Ардмора, мне разрешат уйти.

– Но в таком случае как вы объясните штамп?

– Виноват, – пробормотал художник с благочестивым видом. – Глупо было с моей стороны создать столь совершенную копию. Написав картину, я решил поставить на ней нечто вроде штампа, как обычно делают коллекционеры. Как художник, я видел много картин, принадлежавших герцогу Ардмору, который отдавал их на выставки в музеи и галереи.

– Что же, вполне правдоподобная история, – согласился Каллум.

– Интересно, что будет, если герцог скажет, что картина все-таки украдена, – лениво заметил Батлер.

– Не скажет. Если у него нет Боттичелли, ему будет нечем платить долги Анджелесу. Хотя это его личное дело, о сделке знает весь Лондон.

Сказав это, он почему-то сразу успокоился.

Возможно, Анджелес распространял информацию о своих должниках, чтобы те уж точно платили долги. Так или иначе, все знали, что герцог не может позволить себе потерять Боттичелли, и это обстоятельство спасет их глупую полуночную вылазку. Более того, спасет Ардмора, хотя он об этом не знает, а заодно – репутацию Эндрю Морроу и брачные перспективы Люси Уоллес.

Так или иначе, это была хорошая ночная работа, а потом – еще лучшее ночное наслаждение.

– Картины в обмен на долги, – удивился Батлер. – Идея мне нравится. Сумей я продать свои картины, мне бы все было нипочем. И Анжелика с нашими дочерьми оказалась бы здесь с первым же пароходом, пересекающим Атлантику!

– Вне всякого сомнения, вы бы так и сделали. Хотя почему вы представили Королевской академии копию, а не оригинальную работу?

Батлер выпрямился. Даже сидя, он казался великаном, поэтому заслужил несколько нервных взглядов от столпившихся в зале трусливых снобов.

– Думаете, мужчина вроде меня, большой и темнокожий, привлечет внимание? Нет, известные художники меня не замечают. И делают это намеренно. Как только человек немного вырывается вперед, он старается ударить каблуком в лоб бегущего следом. Еще лучше, если этот второй имеет не тот цвет кожи, акцент или живет не в той части Лондона.

– Вы правы, и мне очень жаль, – вздохнул Каллум. – Чертовски жаль. Вы представили копию потому, что знали: Боттичелли они не отвергнут. И может, даже заинтересуются, кто это такой хороший копиист.

Едва заметный кивок.

– Знаю, вы в моих оценках не нуждаетесь, – продолжал Каллум. – Но я в жизни не видел такой прекрасной картины. Фокс вас оправдает. Если хотите, я останусь здесь, пока вас не отпустят.

Уголок рта Батлера чуть приподнялся, так что усы забавно шевельнулись:

– Все в порядке. Идите по своим делам. Как вы сказали, меня оправдают. Нужно только дождаться записки от герцога или самого герцога.

Его, кажется, осенило:

– Надеюсь, это будет сам герцог. Хотел бы я, чтобы он взглянул на мою работу!

Каллум кивнул:

– Вы храбрый человек, Батлер!

Тот бросил мрачный взгляд на исполненных подозрения художников, которые его сюда приволокли:

– Офицер Дженкс, я тот, кем обязан быть.

Глава 14

На встречу с Нэшем Изабел взяла с собой Люси. Они поехали на Бедфорд-сквер в надежде, что дом им понравится. Она передала Нэшу, что приедет около полудня, до того как нанесет ряд визитов.

Дом понравился ей с первого взгляда: серый кирпич, три этажа, дверь обрамлена декоративным камнем, слуховые окна под скатом крыши, крытой сланцевым шифером. Тротуар перед домом широкий и чистый, ветви деревьев свешивались через ограду сквера… И… и кажется, она слышит птичьи трели? Здесь? Посреди Лондона?

Листья шептали «да».

На скамейке в сквере сидела гувернантка с коляской. Девочка лет девяти гонялась за бабочкой.

Изабел старалась сохранять бесстрастный вид, но в душе хотела этот дом с совершенно незнакомой яростной жаждой.

– Мне хотелось бы увидеть комнаты, – попросила она сдержанно.

Дверной молоток сняли, мебель была продана, слуг распустили и дом заперли.

Изабел постукивала ногой по ступеньке крыльца: так не терпелось войти, но Нэш долго возился с ключами в поисках нужного.

Внутри все было так, как она представляла. Да, лепнина была местами повреждена и краску следовало обновить, но комнаты первого этажа оказались просторными, деревянные панели – красивыми, полы в вестибюле – мраморными, а в коридоре и комнатах – паркетными.

Но именно запах в утренней комнате подкрепил ее решение купить дом. От нагретых солнцем подоконников шел чуть затхлый запах, от которого в душе словно прозвенел крохотный колокольчик. Так пахли деревянные панели в коридоре дома ее деда и бабки. Они давно умерли, но при жизни искренне любили внучку и были неизменно добры к ней в ее редкие визиты.

Изабел отвела Люси подальше от Нэша и спросила:

– Что ты думаешь о доме? Он тебе нравится?

– Да, если нравится вам, – улыбнулась Люси. Торчащие из-под капора волосы обрамляли ее лицо золотистым гало. – Он очень красивый.

– А если мне не понравится? – допытывалась Изабел. – Ты бы захотела здесь жить?

– О нет! – Голубые глаза широко раскрылись: – О нет! Я не могла бы жить в месте, которое тебе не по душе.

«Живешь же сейчас», – подумала Изабел, но вслух ничего не сказала. Люси зависела от нее во всем, особенно в деньгах, и это делало ее уязвимой. Изабел не должна требовать от нее высказывать свое мнение, потому что Люси боялась ей не угодить.

– Тогда беги наверх и дай мне знать, нашла ли ты спальню себе по вкусу.

Пока Люси осматривала комнаты наверху, Изабел спустилась в цокольный этаж, где были расположены кухня и комнаты слуг, а также подвал для угля, кладовая и буфетная. Для всего хватало места. В высокие окна и сквозь стеклянную крышу проникало много света. Кроме того, в кухне была большая и современная плита.

Да. Этот дом ей подходит. Тот, что на Рассел-сквер, более фешенебельный, более элегантный, более просторный, но подходит именно этот: крепкий, аккуратный, вдвое меньше ее нынешнего дома. Можно уволить ливрейных лакеев, которых Эндрю находил такими необходимыми, и избавиться от армии горничных. Она попросит Селби остаться ее дворецким и произведет лучшую горничную – Полли Энн, конечно, – в экономки, а Селеста по-прежнему будет ее личной горничной.

А самой Изабел останется делать… что?

Она поколебалась, стоя одной ногой на лестнице для слуг, а второй – на полу первого этажа.

Она, разумеется, продаст дом на Ломбард-стрит, как только увезет оттуда свои вещи, но, может, Нэш продаст его с мебелью, если покупатели захотят ее купить?

Как только она устроится здесь – ведь Бедфорд-сквер ближе к Боу-стрит, чем ее старый дом, – Каллум сможет чаще навещать ее.

Хотела ли она этого? И станет ли он отныне частью ее жизни? Казалось, только преступление свело их. Удержит ли их вместе одно лишь уважение, одна лишь симпатия?

Сегодня утром она поехала на Боу-стрит, чтобы увидеть его, и теперь жалела о том, что не сдержала порыв. В обществе считали, что это мужчина должен добиваться женщины, а не наоборот.

Закончив обход цокольного этажа, она встретилась с Люси, которая нашла себе подходящую спальню, а затем отыскала Нэша. Он, очевидно, был счастлив, что она не привезла Бринли, и вообще относился к ней более снисходительно, чем в прошлый раз. Мудрый человек. В Лондоне полно агентов по продаже домов, и если бы Нэш стал задирать нос, она бы просто нашла другого.

– Я решила купить этот дом, – сообщила ему Изабел и назвала сумму, которую была готова заплатить. – Вы будете вести переговоры с хозяевами, мистер Нэш. Убедите их, что они должны продать дом, а не сдать внаем.

– Этим займетесь вы и мистер Нэш, а что буду делать я? – лукаво спросила Люси.

– Сегодня ты будешь повсюду сопровождать меня, – улыбнулась Изабел. – Светские дамы должны соблюдать правила этикета и приличия.

Сейчас именно это она и чувствовала: необходимость соблюдать приличия. Тайны старого дома осели мусором в душе. Этот же дом, пропитанный солнцем и туманом, словно принял ее в свои объятия.

И напоминал о мужчине, который с некоторых пор жил в ее мыслях. Но она, как светская дама, не могла позволить себе произнести его имя.

Батлер оказался прав: в кармане у Фокса лежала записка от леди Изабел – несколько поспешно нацарапанных строк, которые она написала, поняв, что Каллума нет в суде.

«Сегодня собираюсь посмотреть дом на Бедфорд-сквер. Не проводишь меня?

И.».

Только «И.», словно он должен был обязательно узнать, от кого записка. И он узнал. Короткое письмо было таким знакомым и обыденным, что подействовало на него как ведро ледяной воды в лицо. Она хотела, чтобы он взглянул на новый дом вместе с ней? Хотела видеть его в своем мире?

Он сказал, что она не может привести его в свой круг, но теперь Изабел изменяет свой мир и, возможно, все-таки найдет в нем место для него.

Днем он наконец сумел найти время, чтобы отправиться на Ломбард-стрит с запиской в одном кармане и наперстком – в другом. Поднял дверной молоток, постучал, и на пороге тут же выросла тощая фигура дворецкого Изабел.

– Офицер Дженкс! Добрый день!

– Ее милость прислала мне записку, а я сам принес ответ.

– Ее милости нет дома.

Каллум прищурился:

– Ее милости нет дома потому, что она не желает спуститься вниз и встретить гостя? Или ее действительно нет дома?

Уголок губ Селби дернулся:

– Верно последнее. Ее милость приказала мне впускать вас в любое время, если вам вздумается посетить ее, однако сейчас она вместе с агентом смотрит дом, а потом намерена нанести визиты друзьям. Может, войдете и подождете ее?

Каллум оглядел улицу. Здесь было так тихо! Никаких карманников или фургонов с пирогами. В воздухе витал знакомый запах угольного дыма, но и его уносил свежий ветерок. Между дождевыми тучами проглядывали клочки голубого неба.

Отсюда до его комнат на Джеймс-стрит было меньше двух миль, но сейчас он оказался в совершенно другом городе.

Плечи Каллума опустились:

– Не стоит. Я не останусь. Если леди Изабел наносит визиты, то должно быть, уже посмотрела дом на Бедфорд-сквер. Что вы об этом знаете?

Селби принял бесстрастный вид:

– Ее милость казалась настроенной оптимистично, когда говорила о возможности переехать на Бедфорд-сквер.

Каллум подумал. Если она переедет в новый дом, это будет означать НЕЧТО. Он просто не был уверен в том, что именно.

Он вдруг осознал, что у него есть возможность, шанс узнать больше не об Изабел, но о мужчине, оставившем ее вдовой. Он поклялся себе и ей выяснить все, что можно, о смерти Эндрю Морроу. И Селби мог бы помочь.

– Что вы помните о покойном мистере Морроу? – спросил он дворецкого.

Селби даже глазом не моргнул, хотя вопрос мог любого выбить из колеи.

– Имя, возраст, рост и приблизительный вес.

– Подобные уклончивые ответы люблю давать и я, так что молодец, но я хочу знать, ладил ли он со слугами.

Брови Селби поползли вверх.

– В чем цель этих вопросов?

– Я пока сам не знаю.

Этот неопределенный ответ, вместо того чтобы вывести дворецкого из себя, явно его успокоил:

– Вы расследуете смерть хозяина?

– Совершенно верно.

Селби вышел на крыльцо и, прикрыв за собой дверь, очень тихо спросил:

– Появились новые доказательства?

«Можно подумать, кто-то потрудился исследовать прежние».

– Пока нет. Леди Изабел разрешила мне покопаться в деле.

Что-то в этом роде: скорее поддалась на уговоры – возможно потому, что не верила, что из этого что-то выйдет. Тем не менее согласилась, после того как он перевязал ей ногу и поговорил о попранном правосудии, и он все же хотел, чтобы восторжествовала справедливость.

– Не знаю, какая информация должна бы вам помочь, – признался дворецкий.

– Почему бы не рассказать мне хоть что-нибудь, а уж я решу, поможет информация или нет.

Лицо Селби было на удивление бесстрастным.

– Покойный хозяин хорошо платил слугам.

– Почему?

– За хорошую службу.

– А если бы он платил меньше, вы бы служили хуже?

Ха! Ноздри Селби раздулись.

– Конечно, нет! Я просто заметил, что он не был скрягой.

Да, но при этом тратил деньги Изабел. Он не принес в дом почти ничего, если не считать обаяния и связей, хотя, как оказалось, этого было достаточно.

– Офицер, вы действительно намерены узнать обстоятельства его смерти после стольких месяцев?

– Это не ответ на мой вопрос.

– Нет, офицер. – Дворецкий поколебался. – У меня тоже есть вопросы.

– Понимаю. У вас имелись вопросы, когда он был жив?

– Мне не платили за то, чтобы задавать вопросы.

Каллум закатил глаза:

– Дворецкий тоже человек. И он может иметь все вопросы, какие только угодно.

Долговязый Селби немного расслабился:

– Совершенно верно. Я не всегда понимал, что думать о мистере Морроу. Он был любезен со слугами, и все же…

Каллум уже понял, что хочет сказать дворецкий.

– Он не всегда был любезен с женой? С подопечной?

– Вы сами все сказали.

Снова поднялся ветер, заставив Каллума поспешно придержать грозившую слететь шляпу.

– Не было ни расследования, не вскрытия трупа. Смерть мистера Морроу посчитали несчастным случаем.

Дворецкий наклонил голову.

– Скажите, – спросил Каллум, – вам известно, как он умер?

Селби повернулся к двери, вынул из кармана платок и вытер пятнышко на сверкающем медном дверном молотке.

– Мне ничего не известно.

– Неизвестно или не хотите говорить?

– И то и другое, – вырвалось у Селби, и его обычно ничего не выражающее лицо стало встревоженным. – Так или иначе, я больше ничего не могу сказать.

Каллум, прищурившись, посмотрел на окна первого этажа, словно за ними можно было увидеть Изабел или покойного хозяина.

Но, конечно, там никого не было.

– Все в порядке. Для первого раза вы поведали мне достаточно.

Перед тем как уйти, он вынул из кармана огрызок карандаша, нацарапал ответ на записке Изабел и оставил ее у дворецкого.

Это было чем-то вроде испытания. Для него или для нее? Неизвестно. Но было в доме на Ломбард-стрит что-то рождавшее вопросы, но никогда не гарантировавшее ответы.

Глава 15

«Дома в моих комнатах на Джеймс-стрит сегодня. Семь часов. Хотел бы знать, хотите ли вы навестить меня.

К.».

Именно эту записку Каллум оставил для Изабел. Он не устоял против искушения подражать ее веселому тону и никак не мог усидеть на месте и не подбегать к окну каждые пять минут, начиная с половины седьмого, когда вернулся к себе. Только увидев остановившийся напротив дома ландо, он успокоился. До этих пор он понятия не имел, приедет ли она.

Но она приехала. Ровно в семь.

Он слетел по ступенькам, спеша встретить ее, и остановился только затем, чтобы спокойно открыть дверь.

Она улыбнулась ему. Перья шляпки намокли под дождем. На ротонде блестели прозрачные капли.

Он никогда не видел зрелища прекраснее, чем то, что предстало перед ним сейчас.

– Сказать Джейкоби, чтобы подождал? Согласно правилам приличия визит должен продлиться положенные четверть часа.

Каллум подавил улыбку:

– Поскольку вы навещаете холостяка на его квартире, в визите нет ничего приличного.

– Как думаешь, почему я пришла?

Широко улыбнувшись, она сбежала по ступенькам, чтобы дать наставления кучеру. Тот кивнул и щелкнул кнутом. Гнедые пустились галопом.

– Я как-нибудь доберусь до дома сама, – сообщила Изабел, снова подходя к Каллуму. – Кошелек со мной, и я найму кэб. Или ты можешь проводить меня, словно мы на свидании.

Говоря это, она не смотрела ему в глаза. Стесняется? Шутит? Каллум не знал, но все же пообещал:

– Я благополучно доставлю тебя домой. Заходи.

После того как закрыл дверь и они поднялись по лестнице, он спросил:

– Почему ты приехала? Я не был уверен, что ты согласишься.

– Я пыталась уговорить тебя прийти к нам на званый обед, но ты не согласился. Вот я и подумала, что ты, может быть, покормишь меня, если я приду к тебе.

– Но леди Морроу постится в перерывах между едой. Сама мне сказала, – поддразнил он.

Изабел пожала плечами:

– Я всегда могу сделать исключение. И да, я хотела тебя видеть… место, где ты живешь… и все такое.

Он взял ее плащ, и она извинилась за то, что капли с него посыпались на пол.

– Мы были в двух улицах отсюда, когда начало моросить, и я решила поспешить сюда, вместо того чтобы поднять крышу ландоле.

– Не стоит волноваться.

Она отстегнула шляпку и отдала ее Каллуму.

– Моя хозяйка очень аккуратна и экономна и моет полы водой.

– Это хорошо. Рада, что она не будет меня винить.

Можно подумать, миссис Сокетт, вдова, работавшая почти все свои шестьдесят лет, станет винить леди за то, что та стряхнула капли воды на пол. Никому, кроме Изабел, в голову не пришло бы извиняться.

Но вслух он сказал только:

– Пойдем, я напою тебя чаем. У меня есть тот сорт, что тебе понравился.

Он снабжал миссис Сокетт чаем, а та заваривала его, когда кто-то приходил в гости.

Каллум повел ее в комнату, которую хозяйка называла гостиной. Несмотря на стесненное финансовое положение, она была неравнодушна к ярким вещам: шали, чтобы закрыть потертую ситцевую обивку, чаши со стеклянными бусинами, чтобы спрятать пятна на столе, или просто пустое блюдо.

Как только Изабел уселась на стул, в комнату поспешно вошла миссис Сокетт с чайным подносом. Она была женщиной крепкой, полной, с загрубевшей морщинистой кожей. Только пять лет спустя после гибели мистера Сокетта от несчастного случая в пивоварне вдова обрела покой и финансовое благополучие. Каллум арендовал три комнаты на втором этаже ее дома, на чердаке жил поэт, а комнаты для слуг занимали три горничных.

Каллум сказал, что у него сегодня будет гостья, и, судя по скорости прихода хозяйки, не только он поминутно выглядывал в окно. Очевидно, вдова была не только экономной, но и любопытной.

Места для чайного подноса не было. Разве что если только передвинуть фарфоровую куклу, вазу с сухими цветами, издававшими запах пудры, вязаную салфетку в виде звезды, подложенную под вазу, и оловянную позолоченную табакерку. Это Каллум и сделал, пообещав все вернуть на место.

Изабел познакомилась с хозяйкой и заверила ее, что у Каллума просто талант запоминать, что где стоит, и добавила:

– Несколько раз он приводил в порядок мой дом.

Разве? Ну да. Однажды разложил вещи на пианино. И прошлой ночью убрал все следы своего присутствия в спальне, полагая, что Изабел не захочет, чтобы кто-то знал о том, что он был у нее в спальне.

Они живут в разных мирах, но Каллум видел Изабел в элегантной гостиной; в каменном гроте Воксхолла; в зале суда на Боу-стрит, и теперь вот в скромной комнате на Джеймс-стрит. Она болтала с его хозяйкой как со старой знакомой. Очевидно, леди Изабел Морроу обладала даром идеально вписываться в окружение независимо от того, где находилась.

– Разлить чай, офицер? – спросила Изабел. – Миссис Сокетт, спасибо, что принесли поднос.

– Можно подумать, я не смогу найти что-то вкусненькое для такой гостьи! Теперь я оставлю вас одних, хотя это и моя гостиная. Но у офицера полиции всегда есть что обсудить.

– Именно! – лукаво блеснула глазами Изабел. – А он всегда так болтлив! Представить не могу, когда мы закончим разговор!

– Ха!

Каллум сел на оставшийся стул с твердым деревянным сиденьем и спинкой, впивавшейся в лопатки, если только не сидеть абсолютно прямо.

– Это правда, – подтвердила Изабел. – Болтовня, болтовня и болтовня – все, на что он способен. Но не обращайте внимания на мои жалобы. Огромное спасибо, что позволили воспользоваться вашей гостиной, миссис Сокетт.

Вдова вспыхнула, поклонилась, сделала реверанс и, кажется, исполнила па из контрданса, после чего удалилась, прикрыв за собой дверь.

– Сейчас станет подслушивать у дверей, – прошептал Каллум.

– В таком случае о чем будем беседовать?

Он изогнул бровь:

– Это ты обвиняла меня в постоянной болтовне. Почему же ничего не придумала?

– Я твой гость. Ты меня пригласил, поэтому должен развлекать.

– Ну… нам вообще необязательно разговаривать. Мы можем делать что-то еще.

Она уронила щипчики для сахара:

– Но это она точно услышит!

– Я всего лишь предложил.

Поскольку она явно не была склонна разливать чай, он соскользнул со стула на пол, уселся рядом с чайным подносом и налил себе сам. Крепкий, черный, почти кипящий, такой, как он любил, чай был налит в чашечку, узор которой не совпадал с узором блюдца.

– Думаю, вам нужно это знать, – заявил Каллум, прежде чем рассказать о происшествии с Батлером в здании суда. – Поскольку вы заявили, что своими глазами видели «Весну» в кабинете герцога, Батлер был уверен, что его освободят.

Изабел подалась вперед, поставила локти на бедра, таким образом позволив Каллуму увидеть верхушки ее грудей, круглившихся над краем лифа.

– Жаль, что он не сжег картину, – вздохнула она едва слышно. – Хотя, вероятно, он бы не смог: очень гордится своей работой.

– Он зарабатывает на жизнь, копируя шедевры других художников. Трудно винить его за то, что он хочет признания, признания его настоящим художником.

– Мне безразлично, каким именно образом Королевская академия его признает, – язвительно заметила Изабел, – но он талантлив. Ардмор не может публично признать, что лишился подделки. К сожалению, герцог вовсе не счастлив обретению оригинала.

Она рассказала Каллуму о записке и визите к герцогу. Каллум присвистнул:

– Значит, Ардмор знал, что владеет подделкой, и хотел получить ее назад, чтобы обвести Анджелеса вокруг пальца? От таких известий тянет выпить. Жаль, что у меня нет виски.

– Да, это кажется безрассудным риском, – согласилась Изабел. – Возмещать долги чем-то нестоящим! Теперь я еще больше рада, что мы поменяли картины. Не думала, что Ардмор такой легкомысленный! Подделку непременно бы обнаружили, пострадала бы не только репутация Морроу, но и Люси. Мы не можем этого допустить.

Каллум с удовольствием отпил горячего чая.

– Думаю, все будет хорошо. Ты, Батлер и Ардмор теперь должны молчать, чтобы выручить друг друга.

– Итак, живем как ни в чем не бывало?

– Совершенно верно.

Она улыбнулась, хотя взгляд был рассеянным.

– Каллум, я собираюсь купить новый дом. Тот, на Бедфорд-сквер, о котором я упоминала.

– Тебя можно поздравить?

– Да. Хотя до того, как я перееду, нужно очистить потайную комнату. Как по-твоему, нельзя ли спрятать картины у Батлера?

– Недостаточно надежно.

Каллум сделал еще глоток, вспоминая укромные уголки в своих комнатах. Может ли он хранить столь дорогие картины? Нет-нет. Здесь тоже нельзя с точки зрения их сохранности и этики. Но, может, Касс о них позаботится? Что ни говори, а она не настоящий офицер полиции.

– Я дам тебе знать, когда что-нибудь придумаю.

– Спасибо. Я завидую твоим возможностям.

– Каким именно?

Он пил чай неприлично долго.

– Информация. Опыт. Физическая сила. – Она уронила щипцы и взглянула на Каллума: – И тебе повезло родиться мужчиной.

Он поперхнулся и едва не уронил чашку на блюдце.

– Такое чувство, словно за эту последнюю неделю я прожила целый год, – вздохнула Изабел. – А начать жить было пора. Давно пора. Почти полтора года я бездействовала, и ничего не происходило за исключением одной поездки в Воксхолл.

Он лениво вытянул ноги. Эффект был бы более ощутимым, не зацепись он порванным сапогом о ковер.

– Тебе понравился фейерверк?

– Ты сам знаешь, что да.

Было совершенно ясно, что сейчас не время и не место для новых фейерверков. И хотя он был рад ее приезду, здесь не место и для разговора по душам.

Но это было хорошей возможностью узнать, сможет ли она – и захочет ли – войти в его жизнь. А впереди ждала еще одна возможность… всего в нескольких дверях отсюда.

Он вскочил и протянул ей руку:

– Пойдем в бакалейную лавку?

Она выпрямилась:

– В лавку твоей семьи? Хочешь повести меня туда?

Она была в таком восторге, что ему пришлось немного ее охладить:

– Это всего лишь лавка. Не поездка в Париж.

– Знаю, но ты хочешь… чтобы я пошла с тобой.

Она взяла его за руку, и их пальцы переплелись так, словно больше никогда не разъединятся:

– Пойдем.

Когда они открыли дверь, миссис Сокетт тактично удалилась, делая вид, будто стирает пыль.

– Вы сидели тихо, как мышки. Не слышала ни звука!

Голос был разочарованным.

– Офицер Дженкс – человек воспитанный, – пояснила Изабел. – Говорит едва слышно, но я заворожена каждым словом.

– Леди Изабел шутит, – отмахнулся Каллум. – Вот и все.

Миссис Сокетт была сбита с толку, но все же жизнерадостно попрощалась. Каллум надел шляпу. Изабел накинула ротонду. Перья на шляпке по-прежнему были мокрыми и слипшимися, и она рассмеялась, прикалывая кокетливый головной убор булавкой:

– Выгляжу как мокрая курица, но ничего не поделаешь. Показывай дорогу.

Они прошли совсем немного, прежде чем Изабел остановилась и, щурясь в меркнущем вечернем свете, стала рассматривать объявление:

– Эта лавка продается. Взгляни на карточку в витрине.

Это была лавка Моррисона. Та самая, товар из которой хотели купить родители Каллума. Та самая, которую хотел приобрести его брат Джейми.

На вывеске было написано одно слово: «ЧАЙ». Выкрашенные белой краской буквы были глубоко врезаны в темно-коричневое дерево.

Изабел только что не прижалась лицом к стеклу. Губы Каллума дрогнули:

– Хочешь войти?

Ну конечно, она хочет!

В полутемной лавке приятно пахло. Это было все равно что очутиться в заварочном чайнике, только без кипящей воды. Повсюду были чайные листья – в бочонках, ящиках, пакетах и свертках.

Каждый мог купить чашку или бушель листьев в зависимости от глубины карманов.

Сейчас в лавке не было покупателей, и сам Моррисон вышел вперед, чтобы приветствовать новоприбывших.

Моррисон был высоким, с некрасивым лицом и лысиной, окруженной пушистыми светлыми, с сединой волосами. Длинный нос был почти так же хорош, как у гончей, по крайней мере когда речь шла о том, чтобы унюхать разницу между бенгальским и китайским чаями, или тем, что собран слишком рано или заваривает очень долго.

Он знал семью Дженкс еще до рождения Каллума. После привычного соседского приветствия Каллум представил Изабел Моррисону.

– Я заметила в витрине объявление, – начала Изабел. – Вы расскажете мне о лавке?

– Подумываете о смене профессии, офицер?

Глаза Моррисона весело искрились.

– Не я, – пояснил Каллум. – Хотя я знаю того, кто интересуется вашей лавкой.

Изабел с любопытством уставилась на него, но Моррисон уже ответил:

– Тут особенно нечего рассказывать. Все, что вы видите, – все мои запасы. Я был счастлив здесь, потому что остался один после смерти жены. Но теперь получил небольшое наследство и решил поднять ставки: перебраться на морское побережье, купить коттедж рядом с домом дочери.

– Прекрасно звучит, – тепло сказала Изабел. – Сожалею о вашей потере, но рада, что теперь вы будете жить рядом с родными.

Неужели она хотела уколоть Каллума? Он не знал, поняла ли она, насколько близко он живет от родных и насколько они к этому безразличны.

– Такому уходу на покой можно только позавидовать, – сказал он. – Я счастлив за вас. Никогда у нас не было и не будет такого соседа, как вы.

– Я сделаю все возможное, чтобы вместо меня у вас был сосед не хуже, – просиял старик.

– Кстати, я хотел спросить: не желаете ли вы продать лавку вместе с товаром, мебелью и зданием?

– Вашему таинственному незнакомцу, который заинтересован в покупке?

Моррисон задумчиво нахмурился и кивнул:

– Совершенно верно.

Передайте ему, пусть придет, и мы поговорим. Я любил свою работу. И хочу, чтобы лавка перешла к человеку, который будет о ней заботиться.

Он с сожалением оглядел витрину рядом с деревянной вывеской.

– Это я вам обещаю, – кивнул Каллум. – Скоро он придет к вам.

Выйдя из лавки, Каллум остановился у следующей двери. Изабел удивленно спросила:

– Так близко?

– Дальше, чем кажется, – коротко ответил Каллум.

Звон колокольчика заставил мать встрепенуться. Она с приветливой улыбкой подняла голову, но при виде вошедших ее лицо вытянулось:

– Каллум! Сегодня не твой день. Что-то случилось? – Но улыбка тут же вернулась: – Ты принес свинину, которую я жду?

Изабел оглянулась, опустив глаза вниз.

Несмотря на напряжение, неизменно сковывавшее его плечи, когда он входил в бакалею, Каллум невольно улыбнулся.

– Нет, я не принес свинину. Я привел друга.

Слово «друг» не слишком подходило Изабел, но и неверным его тоже нельзя было назвать.

Давина подняла часть прилавка и подошла к ним, довольно удачно скрывая разочарование:

– Что же, можем обойтись и без свинины. Так кто это с тобой?

И снова началась церемония знакомства, на этот раз с теми, кто работал в лавке, или жил над ней, или случайно оказался здесь, или проходил мимо и постучал в дверь, – по крайней мере, так казалось Каллуму.

Джейми тоже был здесь и старался покрасоваться своей мускулатурой перед Силией, когда нес не слишком тяжелый мешок сухих бобов. Да, даже Силия спустилась вниз, привлеченная необычным шумом. Приятно было видеть, что она хоть ненадолго отказалась от уединения.

При первой возможности Каллум отвел Джейми в сторону и пересказал слова Моррисона.

– Он вовсе не разорился. Просто хочет жить поближе к дочери.

Джейми повесил мешок с бобами на плечо. Кончики ушей покраснели, кровь бросилась в лицо:

– Уверен? И он возьмет?..

– Понятия не имею, сколько он просит за лавку. Если узнает, как сильно ты хочешь ее получить, возможно, сбавит цену. Он идет на продажу из-за любви к дочери. Не из отчаяния. Имей это в виду, и лавка может стать твоей.

Ну вот. Одно задание выполнено. А свинину он принесет в обычное пятничное посещение.

Он посмотрел в сторону Изабел и улыбнулся, вспомнив, как она смутилась, когда его мать упомянула о свинине. Она, такая стройная и элегантная в сером платье, могла подумать, что Давина имеет в виду ее!

Но пока что мать изо всех сил старалась загладить промах:

– Я так рада встретить друга Каллума! Он такой скрытный, знаете ли. Мы никак не можем вытянуть из него хоть слово насчет того, с кем он проводит время.

Кажется, мать подмигнула? Неужели намекает на… О господи!

– Ма. Мама. Пожалуйста! – взмолился он.

– Хорошо-хорошо! Леди Изабел, вы, должно быть, проголодались. И вы худенькая, как тростинка! Поешьте, выпейте чаю.

Изабел ответила сконфуженно-вежливой улыбкой:

– О нет, спасибо, я сыта.

Мать запротестовала и перечислила с полдюжины блюд, которые может немедленно поставить на стол.

– Мммм… – промычал Каллум, вспомнил слова Изабел о Морроу, который считал такое поведение недостойным леди. А она так мечтала есть когда хочет и что хочет!

– Не приставай к ней. Она знает, чего хочет.

– Хорошо, – сдалась Давина. – Но она так красива, что должна ожидать знаков внимания.

– Красива. Как внешне, так внутренне, – подтвердил Каллум.

Изабел сделала вид, что не слышала, а Каллум сделал вид, будто не знает, что она слышала, но их взгляды, когда скрестились, были красноречивее слов, словно колокольчик, прозвеневший над дверью лавки: «Добро пожаловать, добро пожаловать. Вы попали в правильное место».

Он улыбнулся. Она улыбнулась в ответ.

Почему он считал, что в лавке полно народу? Здесь никого не было, кроме них, никого в мире.

Но тут Давина откашлялась, и Каллум опомнился.

– Что же, миледи, вы здесь желанная гостья в любое время, хотя мой негодник сын и приходит сюда всего раз в неделю.

– Правда? – заинтересовалась Изабел. – И что он делает во время своих визитов? Он действительно негодник?

– Ужасный! – Давина шутливо закатила глаза. – В последний раз он унес фунт лучшего чая. Если он отдал чай своей квартирной хозяйке, я с него шкуру спущу! Она кладет в чашку так много сахара, что даже не заметит, если вместо чая он принесет ей старые молотые кофейные бобы.

– Заметит, – вздохнул Каллум.

Мать не в первый раз высказывала подобное мнение, но зато охотно продавала сахар миссис Сокетт. Он взглянул на Изабел в поисках подтверждения прекрасного качества чая миссис Сокетт, но ее внимание было занято другим.

– Миссис Дженкс, не познакомите меня с леди в прелестном розовом платье?

Давина проследила за направлением ее взгляда:

– Благослови меня господь, вы ее еще не видели? Я думала, что представила вас всем в этом доме.

– Я тоже так думал, – пробормотал Каллум.

Мать ткнула его локтем, старательно сохраняя выражение дружелюбного спокойствия.

– Это наша Силия, миледи. То есть почти наша. Была невестой нашего Гарри, но тот был убит до свадьбы. Упокой Господь его душу. Она была компаньонкой своей тетки, а когда та умерла – вскоре после гибели Гарри, – перебралась к нам.

– У нее доброе лицо, – заметила Изабел. – И прекрасное. Вы меня представите?

Кто мог бы устоять против такой просьбы?

Каллум наблюдал, как мать тащит Изабел к подножию лестницы, где стояла Силия.

Каллуму она всегда казалась поблекшей, даже до убийства Гарри. Тетка держала девушку под каблуком, а брак, означавший освобождение от ее власти, так и не состоялся. Вместо этого ее запихнули в угол верхней спальни и время от времени давали легкие неутомительные поручения.

Как только Давина упорхнула, чтобы обслужить покупателя, Каллум подобрался ближе и стал подслушивать разговор женщин.

– Я готова поверить в это, – проговорила Изабел. – А что бы вы больше всего хотели делать в лавке?

– Не знаю, – прошептала Силия, отступая.

– Пожалуйста. Мне очень любопытно. Я совершенно не знаю, каково это – работать в лавке.

Да, взгляд ее был не только любопытным, но и добрым. Терпеливым. И еще что-то светилось в нем, чего Каллум не мог определить. Знал только, что это вызывало в нем желание довериться этому человеку. Будь этот взгляд обращен на него, он был бы у ее ног.

И Силия не осталась равнодушной. После долгой паузы на щеках ее появился румянец, и она заговорила. Насколько успел услышать Каллум, женщина, которая, как он считал, была довольна своим одиночеством, рассказала про многочисленных поставщиков лавки и о том, как Джейми и мистеру Дженксу приходилось каждый раз торговаться при закупке новой партии товара.

– Если бы я работала в лавке, – продолжала Силия, – я сначала выяснила бы, какие товары больше всего нравятся покупателям, а потом предложила бы то, что им, возможно, тоже понравится.

– Да вы дипломат! – восхитилась Изабел.

– О нет! – Силия тоже покраснела. – Настоящий дипломат – Джейми.

Каллум поперхнулся. Он подобрался к женщинам ближе, чем сознавал, поскольку Изабел метнула на него предостерегающий взгляд. Он отвернулся с деланым безразличием, хотя уши продолжал держать востро.

– Но думаю, я все равно могла бы помочь, – добавила Силия. – Хотя сейчас я тоже помогаю. Штопка и тому подобное.

Значит, она не особенно занята. Как же она заполняет свои дни? – впервые за все это время задался вопросом Каллум.

– Я была бы очень благодарна, если бы вы смогли помочь мне сейчас, – сказала Изабел. – Какое вы предложили бы лакомство для моей подопечной? Она любит фрукты и сладости, но ей вредно есть их в больших количествах.

Последовала крохотная пауза.

– Возможно, миндаль. Это самые сладкие из орехов, и если она любит марципан, должна быть в восторге от запаха.

Давина вернулась к Каллуму, как раз когда Изабел ответила:

– Именно то, что нужно. Я куплю фунт, и посмотрим, как ей понравится.

– Мммм, – промычал Каллум на ухо матери. – Смотри, что творится! Силия продает орехи дочери маркиза! Она не так хрупка, как мы думали.

Давина просияла:

– А эта дочь маркиза не так надменна, как ты полагаешь. Покупает орехи у нашей Силии, и что ты об этом думаешь?

Каллум оглядел знакомую лавку, прислушался к трелям коноплянки Георга и решился:

– Думаю, им обеим это идет на пользу.

Глава 16

В Изабел было сильно чувство долга, и, прожив неделю, полную приключений, она не жалела, что вновь ступает на твердую почву нормальной жизни.

В понедельник, после осмотра дома на Бедфорд-сквер, она отдала визиты тем дамам, которые прислали приглашения. Полная решимости заслужить их одобрение ради своей подопечной, она всюду возила за собой Люси, которая учтиво улыбалась и в самое неподходящее время сообщала Изабел на ухо собственные наблюдения. Таким образом, Изабел мало что могла добавить к сплетням, лившимся куда более полноводным потоком, чем чай. Правда, от визитера всего лишь требовалось сделать заинтересованное лицо и время от времени ронять:

– Нет! И не говорите!

Вернувшись домой, она посчитала, что все прошло прекрасно, настолько, что скоро ее начнут приглашать первые люди в обществе. Во вторник она была дома и сама готовилась принимать визитеров, но Люси пожаловалась на головную боль и удалилась, как подозревала Изабел, чтобы поиграть с Бринли. Но это неважно: если дружбу можно завоевать лакомствами, Изабел станет самой популярной в Лондоне женщиной.

В среду пришлось отдавать еще больше визитов, включая посещение леди Селины и герцогини Ардмор, чтобы поздравить леди Селину с помолвкой. Наследник лорда Ливердейла наконец опустился на одно колено и попросил леди оказать ему честь. Изабел втайне гадала, уж не возможность ли ареста Батлера, вынудившая герцога признать, что картина по-прежнему у него, помогла сыну маркиза увериться, что Ардмор оплатит долги.

Мало того, после визитов Изабел поехала к модистке и шляпнице и впервые за полтора года выбрала одежду по вкусу. Заказала шляпки золотистого, зеленого, красного цветов, которые так шли к ее смуглой коже. Черная одежда попросту стирала ее лицо, но теперь она могла обрести яркость, которой у нее раньше не было.

В лавке модистки она перелистала модные журналы и решила сшить нечто совершенно другое. Ей вовсе не нравились огромные пышные рукава и затейливые отделки, бывшие на тот момент в моде. В конце концов, до чего довело ее неукоснительное следование правилам? Потайная комната, муж, не слишком любивший спать с ней в одной постели, и постоянное, постыдное ощущение собственного невежества.

Нет, она начнет ярко одеваться, носить платья из дорогих тканей, безупречно сшитые, элегантные, но простые. Больше того, она заставила модистку внести изменения в уже готовое платье из зеленого шелка в золотую полоску, и когда с него спороли оборки и подхватили ткань под грудью, решила носить его дома. Ей нравился покрой, строгий и простой. Ничего модного или немодного. Такой покрой не нуждался в звании модного, зато в этом платье ее грудь выглядела великолепно. Цвет оттенял зеленовато-карие глаза, и фигура была прекрасно обрисована.

Лучше одеваться так, чтобы хорошо выглядеть, а не повиноваться фантазиям французского модельера.

Идет ли ей такой цвет?

Она остановила на улице знакомую, леди Риордан, которой нанесла визит в понедельник. Женщина была лет на десять старше Изабел, и хотя считалась сплетницей, все же не была лишена доброты. Кроме того, у нее был сын постарше Люси, и из него мог бы получиться совсем неплохой муж.

– Леди Изабел!

Леди Риордан откинула назад перо, свесившееся с ее экстравагантной шляпки на лоб:

– Боже! Я едва вас узнала в таком наряде! Как необычно для вас!

Комплиментом это не назовешь, но Изабел сделала вид, что услышала похвалу, и весело воскликнула:

– Спасибо! Поскольку прошло больше полутора лет после смерти моего дорогого Морроу, я решила, что вполне прилично снова носить цветные платья. Он так любил цвета… сами знаете, какой у него был верный глаз во всем, что касалось искусства! Что может лучше почтить его память!

Похоже, леди Риордан так и не поняла, что услышала: вполне разумные речи или полный вздор, – но предпочла согласиться:

– Совершенно верно, но мне пора идти, леди Изабел. Экипаж ждет. Я увижу вас сегодня на музыкальном вечере у Раштонов?

Музыкальный вечер у Раштонов? Кэтрин Раштон была почти ровесницей Эндрю, то есть лет на пятнадцать-двадцать старше Изабел. До смерти Эндрю Кэтрин была с ней достаточно дружелюбна, но после ни разу не навестила. Изабел не помнила, было ли приглашение в сегодняшней почте, поэтому ответила:

– Не могу сказать. Мои сегодняшние планы весьма неопределенны.

Леди Риордан понимающе кивнула:

– Значит, приглашения нет? Не позволяйте ей огорчать вас, дорогая. Она старается найти жениха для своей дочери дебютантки и не захочет соперничества с вами или вашей хорошенькой подопечной. А мы с Риорданом ей не соперники. Кроме того, мы привезем сына – гостя, которого она по-настоящему желает видеть.

Женщина рассмеялась, дружески пожала руку леди Морроу и уселась в экипаж.

Изабел улыбнулась на прощание, но ее радость немного померкла.

К четвергу жизнь порядочной вдовы безнадежно потеряла вкус. Изабел была постоянно занята, но все же не сделала ничего существенного. Сколько недель выполняла она те же бесконечные обязанности? И сколько еще таких недель маячило впереди?

Она пыталась сделать из их появлений в обществе нечто вроде игры с Люси.

Каждая брала по стопке приглашений и вытаскивала те, которые хотела принять. Если обе соглашались, значит, можно было писать записку с обещанием приехать.

Однако и тут было две проблемы: Люси избегала балов и собраний, на которых существовал большой шанс встретить потенциальных женихов. Кроме того, Изабел не получала такого количества приглашений, на которое рассчитывала ранее.

Пока был жив муж, каждый день сезона она получала больше писем, на которые могла ответить, и больше приглашений, чем могла принять. За время годового траура очень немногие посещали ее из уважения к Эндрю. Изабел почти не выезжала: и вдовья скорбь, и строгие правила этикета требовали, чтобы она проводила этот год в уединении.

Но леди Риордан ясно увидела то, чего не разглядела Изабел: теперь, когда она отказалась от траура и вновь вознамерилась вращаться в обществе, да еще вместе с хорошенькой подопечной, гораздо меньше людей хотели видеть ее на своих вечеринках. Джентльменов и без того не хватало, а богатая вдова была куда менее интересна хозяйкам, чем дружелюбная жена.

Может, ей все-таки устроить званый обед? Хотя… с какой целью? Чье общество ей настолько дорого? Как только Люси выйдет замуж, Изабел вряд ли захочет кого-то видеть. Она не искала другого мужа, не заседала в парламенте, к тому же имела независимый доход и была самодостаточна, никому не подчинялась, так что могла ничего не предпринимать.

Но это означало также, что один день ничем не отличался от другого. Никто в ней особенно не нуждался, никто не полагался на нее, если не считать слуг, а им требовалось лишь вовремя выплачивать жалованье. Им все равно, на кого работать, лишь бы хорошо платили и не обижали.

Она не была очень уж благочестива, но помнила цитату из Евангелия от Матфея, которая часто приходила ей на ум после смерти Морроу: «Итак, не заботьтесь о завтрашнем дне, ибо завтрашний сам будет заботиться о своем: довольно для каждого дня своей заботы. Довлеет дневи злоба его».

Какие правильные слова! Эндрю Морроу сам заботится о своем. Даже после смерти зло оставалось. Не то театральное зло, вызывающее смерть и разрушение, а зло банальное, повседневное. Эгоизм и жадность. Недоверие и обман.

И в этом он вряд ли одинок. На земле еще не было человека, полностью свободного от этих недостатков, в том числе от них не была свободна и сама Изабел.

Как мог Каллум Дженкс каждое утро идти в суд на Боу-стрит, зная, что непременно столкнется со злом? Неужели сказанное или сделанное им может на что-то повлиять?

Да. Это повлияло на Изабел, когда тело Эндрю Морроу лежало на полу в спальне. Каллум единственный, кто говорил с ней спокойно и вразумительно и смотрел темными глазами, в которых светились вопросы, но не осуждение.

Да, он видел в ней человека и хотел узнать получше.

Каллум замечал не только преступления, но и людей, которые их совершали, – иногда бесцельно, иногда в отчаянии или от голода.

Когда они вместе шли по лондонским улицам, он научил ее подмечать окружающие детали. Это открыло ей глаза, и они больше никогда не закрывались, когда речь шла о современном Лондоне.

Так что она сумеет что-то сделать.

Быстро, чтобы не передумать, Изабел нацарапала Каллуму записку.

– Отнесите это офицеру Дженксу, – велела она лакею Дугласу и дала ему адрес, а потом бродила по комнате, пока тот не вернулся. Время от времени она присаживалась за фортепиано и извлекала несколько нестройных аккордов.

Вернувшийся Дуглас сообщил, что Каллум обещал зайти позже.

Появился он, когда время обеда давно минуло. Изабел велела Селби проводить его в утреннюю комнату, вспомнив, как нежно целовал ее Каллум среди рассыпанных бисквитов и орехов. На этот раз в комнате было прибрано, но он вряд ли обратил на это внимание.

– Прости. Не мог прийти раньше. Работа, – пояснил он, усаживаясь в кресло.

Изнемогавшая от любопытства Изабел подалась вперед:

– Еще один фальшивый аукцион?

– Что-то в этом роде.

Дженкс, выглядевший невероятно уставшим, закрыл глаза. Щеки были покрыты щетиной, под глазами – темные тени. Глядя на него, Изабел вдруг с невероятной ясностью осознала, что, во-первых, его дни были так же полны, как ее – пусты: он считал себя ответственным перед многими людьми и был готов не спать и не есть, только чтобы никого не подвести. А во-вторых, она одна из них, и он никогда не откажется прийти по первому зову.

– Тебе необязательно было приходить, – вздохнула она. – Я не хотела утомлять тебя еще больше.

– Ты далеко не легкомысленна, Изабел. Если ты хотела поговорить со мной, полагаю, о чем-то важном. Новый план, не так ли? Поэтому ты и позвала меня?

План у нее был, но вовсе не тот, который он себе представлял.

– Больше никаких краж!

«Я хочу стать сыщиком», – едва не вырвалось у нее. Но теперь, когда она видела в углах его рта глубокие бороздки усталости, это казалось таким незначительным…

– Может, я просто хотела видеть тебя, – пошутила она.

Конечно, вряд ли он улыбнется, потому что вообще редко улыбается, но вдруг лицо его прояснится, что куда лучше любой улыбки?

Он с усилием открыл глаза.

– Зачем?

Она растерянно моргнула:

– Я… э… потому что…

Он потер глаза.

– Неважно. Это было невежливо. Прости меня, пожалуйста.

– Конечно.

И все же это был справедливый вопрос, который он был вправе задать.

Зачем? Чтобы стать друзьями? Чтобы ублажать друг друга? Обдумать очередной план? Кем могут стать друг для друга дочь маркиза и сыщик с Боу-стрит?

Можно поставить вопрос под другим углом. Что станется с вдовой джентльмена и человеком, который производил аресты по делу Королевского монетного двора, взбудоражившего весь Лондон? Что станется с женщиной, которая хотела учиться всему, и с мужчиной, который хотел всем помочь?

Все, что угодно. Может быть, нечто чудесное.

Может, все, о чем она не смела мечтать. Уважение. Преданность. Доверие. Любовь.

Она очень боялась и все же хотела задать эти вопросы. Ее будущее зависело от ответа, который даст Каллум. Но она вовсе не была уверена в том, каким будет ответ.

Поэтому Изабел ничего этого не высказала вслух.

– Пойдем, отдохнешь.

– Вздор.

– Вовсе нет. У меня есть гостевая спальня. Тебе нужно вернуться в суд? Наверняка нет, поскольку… – Она сверилась с часами на каминной доске: – Восемь вечера.

– У меня еще есть дела.

– Неужели тебе нужно уйти?

Он взглянул на нее и отвел глаза:

– Полагаю, нет. Мне нравится твое платье. Ты прелестно выглядишь в зеленом.

– Я рада, что тебе нравится. Мне тоже, – улыбнулась она. – Ты ужинал?

– Поел.

Каждый слог словно вырывали у него изо рта, и Изабел нахмурилась:

– Каллум Дженкс! Тебя нельзя назвать разговорчивым, но это уже слишком! Ты сердишься на меня?

– Вовсе нет. Просто устал. Слишком устал, чтобы спрашивать о вещах, которых предпочел бы не знать.

– А именно?

У нее перехватило дыхание, уголок губ приподнялся:

– Зачем я тебе, Изабел?

Она потянулась к нему, схватила за руку:

– Нам не обязательно говорить об этом прямо сейчас. Не можем ли мы… просто быть самими собой?

– Можем? Я офицер полиции. Ты уже опустошила потайную комнату?

Уязвленная, Изабел отпустила его руку и отстранилась.

– Сам знаешь, что нет. Не знаю, что делать с картинами. Я думала, ты поможешь мне найти для них безопасное место.

– Если смогу, найду. И не выдам твой секрет, – вздохнул он. – Беда с секретами заключается в том, что ты должен вечно держаться настороже, возвести вокруг себя стены, держать под контролем каждое слово, каждый поступок.

– Это даже не мой секрет! – воскликнула она. – Чертова потайная комната – часть моего наследства от Морроу.

Он взглянул на нее. Она на него.

– Если бы мне позволили выбирать команду, – начала она, тщательно подбирая слова, – я хотела бы быть с тобой.

– Мы недолго были командой. – Он помолчал. – Но мне понравилось.

Эти слова давали надежду, поэтому она попыталась снова:

– Мне тоже понравилось. Пойдем. Я уложу тебя.

– Вы убиваете меня, леди, – вздохнул он. – Я больше не в силах вам противиться.

– И не нужно было.

Изабел взяла его за руку и повела наверх. Не в свою спальню: слуги видели, что у нее гость, – а в гостевую, которая давным-давно не использовалась, но там стояла красивая кровать с матрацем, который переворачивался и взбивался так же часто, как ее постель.

– Элегантная комната, – заметил Каллум.

Совершенно верно. Комната была отделана в бело-кремовых тонах, повсюду хрусталь и стекло.

– Все выбирал Морроу, – пояснила Изабел. – Это был его дом, не мой.

– Думаю, скоро ты это исправишь.

Он сел на край кровати, с облегченным стоном стянул сапоги, и вид у него был при этом почти счастливый. Изабел потихоньку усмехнулась.

– Как насчет ванны? – осведомилась она.

– Никаких ванн, искусительница, но я бы не возражал против недолгого отдыха.

Он плюхнулся на кровать, даже не сняв покрывала. Тяжело упал на подушки, как брошенный кирпич, перевернулся на живот. И заснул мертвым сном.

Изабел поколебалась. Можно ли ей уйти? Или она его разбудит?

Вряд ли. Его дыхание уже было размеренным и медленным. Должно быть, он отчаянно устал.

И все же пришел к ней. Из чувства долга? Или хотел видеть ее так же сильно, как она – его? Была ли она той частью его дня, без которого не ощущалось ни интереса, ни вкуса к жизни, как он был частью ее дня?

Возможно, нет. Его дни заполняло столько всего помимо леди Изабел Морроу.

При этой мысли у нее заболело сердце, и она опустилась на край кровати.

Дать ему место для отдыха само по себе было маленьким наслаждением. Заставить его принять ее предложение.

Она положила руку ему на спину. Ощутила твердую линию позвоночника, мощные мышцы. Она сжимала их в порыве страсти. Но сейчас чувствовала нечто совершенно иное.

Симпатию. Стремление защитить. Желание, совершенно непохожее на вожделение.

Он так часто заботился о других, что она испытывала нечто вроде торжества, заботясь о нем. На что она готова ради него, если он попросит?

Она оглядела сброшенные на пол сапоги. Один был прошит пулей, которой его ранили из-за нее.

И у нее возникла идея.

Выбравшись из комнаты на цыпочках, она нашла Селби и попросила принести мерную ленту.

Каллум извинился за то, что заснул не один раз, а дважды, но она со смехом вытолкала его за дверь. Жаль, что он не воспользовался кроватью для более приятных целей. Этому нет прощения.

Но он не особенно жалел. Сегодня вечером они были только вдвоем: ни убийства, ни воровства, ни мошенничества. Если однажды они смогли обойтись без всего этого, может быть, сумеют снова. И, возможно, в следующий раз он не проспит всю встречу.

День был тяжелым, и, несмотря на то что поспать удалось, он тяжело и медленно шагал по темным улицам. Добравшись до «Друри-Лейн», то есть почти до дома, он понял, что день еще не закончен.

Улица была освещена фонарями и газом, так что по сравнению с почти полной тьмой окружающих кварталов свет бил в глаза. В центре мостовой танцевали люди. Многие были знакомы ему, он видел их на сцене. Можно подумать, спектакль вылился из театра на улицы города. Здесь были и оркестранты, наяривавшие на скрипках, а нетрезвые танцоры изображали нечто вроде контрданса. Вернее, изображали бы, если бы крепче держались на ногах.

В голове Каллума мгновенно всплыли статьи закона. Публичное пьянство. Танцы без разрешения.

Проклятье!

Они никому не причиняли вреда: не то что убийцы и насильники, – но он уже проспал несколько часов, в течение которых должен был выполнять свой долг. И люди, танцующие в непосредственной близости от Боу-стрит, буквально выставляли напоказ правонарушения, только что не хвастаясь ими перед тамошними офицерами.

Стоявшим здесь офицером. Он здесь, он представитель закона, и если это хоть что-то значит для него, он должен арестовать весельчаков.

Будь оно все проклято.

Сначала он подошел к скрипачу, положил руку на смычок. Музыка немедленно смолкла.

– Сэр, вы не можете играть здесь, – объявил он и, повысив голос, добавил: – Идите за мной. Все. Мы в квартале от магистратского суда.

Скрипач яростно запротестовал. Танцующие разбежались – все, кроме одного. Мужчина лет сорока заплакал так отчаянно, как плачут только дети или горькие пьяницы.

– Я не могу идти в тюрьму.

Каллум покачал головой.

– Вы всего-навсего пойдете в караульное помещение. Утром предстанете перед магистратом.

– Я не могу ждать до утра! Это слишком долго.

Мужчина пошарил в карманах, вытащил горсть банкнот и мелочи, явно намереваясь подкупить полицейского. Монеты проскальзывали сквозь пальцы и со звоном падали на тротуар.

– Сядьте! – Каллум сжал локоть незнакомца, подвел его к обочине. – Ради всего святого, не стойте вы, иначе покалечите себя!

Он ловко собрал монеты с мостовой и сунул в руки владельца.

– И что плохого, если вы протрезвеете в караульном помещении?

– Жена будет скучать.

– Как мило! Особенно приятно будет для нее узнать, что вы нарушили закон.

– Ничего я не нарушал. Она прикована к инвалидному креслу и знает, как я люблю танцевать. Она не возражает. Но если я не буду дома к полуночи, она посчитает, что я ее бросил. – Он закрыл лицо руками и снова заплакал: – Я никогда ее не покину. Я люблю жену.

Скрипач, угрюмый немолодой человек, нерешительно поколебался:

– Офицер, это необходимо?

При взгляде на всхлипывавшего пьяницу его лицо смягчилось:

– Он слишком пьян, чтобы лгать, и никого не трогает. Нельзя ли его отпустить?

Каллум думал о том же еще до того, как услышал слова скрипача. Почему он должен арестовать кого-то за танцы вне зала, чей владелец получил специальную лицензию? Кому, черт возьми, есть дело до того, танцуют люди или нет?

Но чем еще он может заняться? Он не чаеторговец. Не бакалейщик. Не может проводить жизнь за прилавком, угождая капризам раздражительных слуг аристократов и горожан. Он офицер полиции, и либо это значит все, либо ничего. А если это не значит ничего, тогда кто же он и на что потратил последний год и остальные годы жизни?

– Мне очень жаль, – сказал он искренне, – но оба вы пойдете со мной.

Впервые с того дня, как Каллум стал служить в полиции, ему был неприятен вид здания суда. Он отвел пьяного и раздраженного скрипача в караульное помещение и поговорил с дежурным. Их приведут в суд, как только завтра утром появится Фокс.

Каллум похлопал себя по карманам, нашел шиллинг и вручил дежурному.

– Найди мальчишку, и пусть он сообщит жене этого человека, что все в порядке и он будет дома утром. Не настолько он пьян, чтобы забыть собственный адрес.

Раздраженный, расстроенный, встревоженный Каллум направился домой. Но от тяжелых мыслей его отвлекли грохот, звон и вопль ярости. Он повернулся в направлении звука. В круге света газового фонаря стоял экипаж. Перед ним, едва видимые в темноте, валялись перевернутый стул и разбросанные осколки гипсовых бюстов.

Каллум мгновенно понял замысел мошенника: ничего не стоящие осколки были разложены так, словно ценные бюсты уничтожены неосторожным наездом ни в чем не повинного кучера, а дурачку-седоку придется в это поверить.

Каллум с мрачным восхищением наблюдал, как уличный торговец молил и упрашивал кучера. Экипаж был без герба на дверцах: проворачивая такую аферу, лучше не метить чересчур высоко, – но крепкий, новенький, покрытый блестящим лаком. Экипаж торговца. Возможно, он увидит себя в отчаявшемся уличном продавце и заплатит все, что угодно, лишь бы изгнать это воспоминание.

Каллум был не в настроении мешать этим двоим, и поскольку раньше не видел стола, не мог доказать, что бюсты уже были разбиты, но подозревал, что одни и те же гипсовые изделия разбивались снова и снова, к деланому потрясению предполагаемого скульптора.

Он дождался, пока укатит экипаж, после чего подошел к торговцу и остерег против подобных действий. Помог собрать осколки и выбросить так, чтобы ими больше нельзя было воспользоваться. При этом он делал вид, будто оказывает торговцу величайшую милость, и старательно игнорировал досаду последнего.

Ему еще никогда не удавалось дойти до дома без того, чтобы не наткнуться на очередное нарушение закона. Но чем больше времени он проводил с Изабел, тем меньше работал. Чем меньше он работал, тем меньше делал добра. Но сделал ли он добро прямо сейчас? Кому стало лучше от встречи с Каллумом Дженксом?

Может, никому. Зато Каллуму Дженксу становилось лучше от встречи с леди Изабел Морроу. Она была необходима не только для его счастья, но и для равновесия духа. Без нее… нет, даже думать об этом страшно.

Тем не менее он вынудил себя думать об этом. Получалось, что он был более честен с Изабел, чем намеревался. Видимо, он слишком устал, чтобы держать свои мысли в узде.

Наконец он добрался до своих комнат, съел холодный мясной пирог и лег спать с неприятным чувством полнейшего одиночества.

Глава 17

«Леди Изабел Морроу существует. С какой целью?»

Хороший вопрос. Единственный вопрос. И Изабел не знала, как на него ответить. Пока не знала.

Она надеялась, что Каллум поможет, но у него было очень много дел и обязанностей. Нужно было охранять Лондон. А Люси была такой же ветреной и непостоянной, как Бринли, – оба носились по всему дому. Желания у нее менялись каждое мгновение:

«Я хочу выезжать в общество. Я хочу молчать. Я хочу, чтобы за мной ухаживали. Я хочу остаться одна».

Если Изабел желала получить ответы, придется ответить самой.

Поэтому она поступила так, как поступала всегда, когда была в чем-то не уверена: попыталась изучить как можно больше материала. Погрузилась в книги, большинство которых было посвящено истории и искусству.

Пришлось обратиться и к романам. Покойная Джейн Остен в одной из последних работ очень точно сказала: «Роман – литература, в которой проявляются величайшие силы разума, доскональное знание человеческой натуры, счастливейшее описание ее разнообразий, неудержимый поток остроумия и юмора, передаваемый миру прекрасным языком».

Кто не получит выгоды от знания человеческой натуры? Любой получит! Особенно женщина, стремящаяся выдать замуж подопечную, определить курс своей дальнейшей жизни и заставить упрямого сыщика с Боу-стрит влюбиться в нее.

Остались какие-то мелочи. Вряд ли это так уж затруднительно…

Ха!

Изабел никогда раньше не влюблялась. Она бывала очарована, увлечена, зависима, сбита с толку. Сейчас же она испытывала к Каллуму Дженксу смесь всех этих чувств. Но в прошлом с ней этого не бывало. Все, и больше, и… но ведь она знала бы об этом, если бы любила его?

О да! Она знала, но не хотела признаваться, потому что понятия не имела, что он испытывает к ней. Он был так упрям, так деловит, так несгибаем. Абсолютно честен. И если бы он любил ее, разве внутренний кодекс чести не вынудил бы его признаться?

К счастью, ей было чем отвлечься. Теперь она владела двумя домами и готовилась к переезду. Потом нужно будет продать первый дом и обставить второй, выдать Люси замуж и после всего этого, возможно, в полуобмороке упасть на диван с компрессом из холодной воды на лбу.

Сын леди Тисдейл нанес Люси визит. И принес цветы, что было хорошим знаком. Но больше не возвратился, что было не к добру.

Хотя в романе «Нортенгерское аббатство» внимание героя к героине привлек единственный танец. Так что им следует чаще посещать балы.

Изабел дала себе слово внимательнее просматривать приглашения.

И в самый разгар этих раздумий ее посетил гость, которого она никак не ожидала.

– К вам мистер Гейбриел, – объявил Селби.

Изабел подняла голову от письменного стола. Она сидела в утренней комнате. Была только первая половина дня.

– Мистер Гейбриел? Я не помню такого. Разве я знакома с джентльменом?

– Он утверждает, что вы знаете его по имени, но никогда не видели, – сообщил Селби и, помолчав, добавил: – Я взял на себя смелость проводить посетителя в гостиную.

Любопытно.

– Полагаю, это к лучшему. Пойду поговорю с ним. Пожалуйста, принесите чай, как только его заварят.

«И убедитесь, что гость ведет себя прилично, кем бы он ни был».

При виде входившей в комнату Изабел гость встал. Он был определенно незнаком ей: мужчина лет пятидесяти, с волосами цвета воронова крыла, ниспадавшими на плечи и пронизанными серебром. Он держал в руке палку черного дерева с большим серебряным набалдашником. Черный жилет был вышит серебряной нитью.

Смотрелось это все очень гармонично. Изабел вскользь подумала о том, какую бы одежду он выбрал, будь у него рыжие волосы. Возможно, клетчатый жилет? Но вряд ли эффект был бы столь же невероятным.

– Мистер Гейбриел!

Изабел подошла к нему и жестом попросила сесть:

– Мне сказали, что я вас знаю?

– Только не по имени. Это была уловка с моей стороны.

Он подождал, пока Изабел усядется напротив, за маленький столик, и продолжил:

– Большинству жителей Лондона я известен как Анджелес.

– Не может быть! – встрепенулась Изабел.

Гость ответил насмешливым взглядом, явно забавляясь собственным прозвищем.

– Мелодраматично, не так ли? И все же: кто будет подчиняться человеку по имени Стюарт Смит?

– Вас зовут Стюарт Смит?

– Вовсе нет.

Голос у него был низким и глубоким, с акцентом, который она не могла идентифицировать. Возможно, он происходит из северной Англии – там так же выделяют гласные.

– В этой гостиной я Гейбриел, во всех остальных местах – Анджелес.

Она слишком часто моргает или недостаточно часто. Она отказывалась верить, что настоящий Анджелес здесь, в этой комнате.

– Но откуда мне знать, что вы тот, за кого себя выдаете?

Он прислонил трость к столу, не дав ей упасть.

– Это имеет какое-то значение?

– Разумеется, и большое. Нужно же понять, насколько сильно я должна вас бояться.

– Дорогая леди, вам совершенно ни к чему меня бояться, – любезно заверил он, но в его взгляде было нечто настолько холодное и жестокое, что она вздрогнула.

Но он тут же погасил злобные искры. Задул, как свечу, и улыбнулся ей.

– Я думала, вы будете… – нерешительно начала она.

– Другим, разумеется. Возможно, более брутальным? Менее лощеным? Ай-ай-ай. Будь я всегда таким, кто бы стал иметь со мной дело? Все зависит…

– От денег, – сообразила Изабел. – Все дело в деньгах.

Каллум был прав: как заработать побольше и получить власть – вот что хотел знать весь мир.

– Совершенно верно.

Смит – Гейбриел – Анджелес удовлетворенно сложил руки на груди:

– Все зависит от денег, вернее – от власти, которую дают деньги. Именно поэтому я здесь, дорогая леди. У нас с вами общий знакомый и общие деловые интересы.

– Разве?

Деловые интересы. Кажется, она подозревает, кого он имеет в виду.

В этот момент появился слуга с подносом. Заварочный чайник, чашки, пирожные, фрукты и печенье. Когда все было расставлено на столике, Изабел сжала зубы, стараясь сохранить спокойствие, хотя ее так и подмывало завопить: «Что сказал вам герцог?»

Когда они снова остались одни, Анджелес устроил целый спектакль, выбирая печенье:

– Как гостеприимно! Черный, пожалуйста, и нет, не нужно лимона. Спасибо. Итак, на чем мы остановились?

Изабел разлила чай, стараясь, чтобы руки не дрожали.

– Я была бы шокирована, сэр, если бы вы когда-нибудь забыли, о чем шла речь.

– Вы правы. Такие паузы дают человеку возможность наблюдать, так что я этим воспользовался. Например, вы не так спокойны, как хотите казаться. Мускул на щеке подергивается.

– Зубная боль, – солгала Изабел.

– Разумеется, – согласился Анджелес, явно не поверив. – Общий знакомый, как вы могли догадаться, – герцог Ардмор. Он передал мне, что не может прислать картину, пока не решит с вами кое-какое дело.

Изабел поспешно глотнула чаю. Мысли ее смятенно метались. Она попытается все отрицать. Изложить свои наблюдения.

– Я? Как странно! Я обычная вдова. У нас с герцогом не может быть общих дел. И, зная вашу репутацию, мистер Гейбриел…

Гость кивнул.

– …удивлена, что он имеет право диктовать вам условия.

– Не имеет. Но он пробудил во мне любопытство. А я никогда не упущу возможности узнать что-то, если любопытство не дает мне покоя.

– Я веду себя точно так же, – вздохнула она.

– У вас такой вид, словно подобное поведение дает повод для сожалений.

– Так и есть. Только не в этом случае. Простите, сэр, но я представить не могу, чего хочет от меня герцог. Несколько лет назад мой муж продал ему картину: прекрасный этюд Боттичелли к гораздо большей по размеру картине «Весна». Я видела ее в кабинете герцога меньше недели назад, но это не означает, что у нас с герцогом есть общие дела.

– Не означает, – согласился он, поднося к губам чашку.

Глаза его над краем чашки весело блестели, и Изабел с удивлением сообразила, что чувствует себя в его присутствии куда более свободно, чем во время последней случайной встречи с леди Риордан. И что это говорит об Изабел как о личности.

– Вы называете себя порядочной вдовой, – заметил гость, поднося чашку к свету. – Но чем же тогда объясняется мой визит к вам?

– Я считала себя самой обычной вдовой: в точности как была самой обычной женой, невестой, девушкой, дочерью, – но меня заставили посмотреть правде в лицо, мистер Гейбриел, и теперь возврата к прошлому нет. Мир не такое уж приятное место, как я верила когда-то.

Потайная комната. Голодный мальчишка, укравший пирог со свининой. Батлер, разлученный с женой и преследуемый теми, кто должен был прославлять его талант. Джейни, воровавшая и продававшая себя, пока не растратила красоту и здоровье.

Эндрю Морроу, погибший от пулевого ранения в голову.

Анджелес отставил чашку.

– Прекрасный фарфор. Я когда-то продал похожий сервиз у «Ковент-Гардена» за совершенно смешную цену. Но тогда я был совсем молод. – Он оценивающе прищурился: – Вы зря думаете о подобных вещах, миледи. Не позволяйте вашей радости померкнуть. Мир по-прежнему приятное место, просто не такое, как вы воображали. Но жена столь известного арт-дилера должна все знать о такой красоте.

Изабел подавила презрительное «ха!».

– Сэр, для некоторых людей вполне возможно слишком сильно любить искусство. Но это может вбить клин между мужем и женой или…

– Человеком и законом?

Анджелес выбрал миндальное печенье.

– Скажите, леди Изабел, вы знаете, почему застрелился ваш муж?

– Он… Это был несчастный случай.

Откусив от печенья, он ткнул в нее остатком:

– А я слышал совершенно иное.

– Почему вы могли что-то слышать спустя столь долгое время? – пролепетала сбитая с толку Изабел.

– Нашего общего знакомого очень интересуют ваши дела.

Герцог. Черт бы побрал герцога! Следовало ожидать, что он так или иначе отомстит ей. Видимо, злится на нее из-за картины. Теперь они все вынуждены притворяться, что в его кабинете всегда висел оригинал и картину никто не подменял.

– Но почему? – вырвалось у нее. – По-моему, мы с вами вполне согласны в том, что я порядочная вдова.

– И вас никогда ни в чем не подозревали? Никто не расследовал ваше поведение по отношению к мужу? Не спрашивал о том, где вы были во время его смерти?

Он говорил спокойно и с каждым новым вопросом отламывал кусочек печенья.

– Нет! – ахнула Изабел. – Меня не было рядом, когда он застрелился… или был застрелен? Официальный вердикт – несчастный случай. Я услышала выстрел, находясь на первом этаже.

Анджелес мягко улыбнулся, и она поняла:

– Вы уже знаете об этом.

– Конечно. Но ведь всегда можно узнать больше.

– Всегда?

Да, это так. И Каллум тоже так считал.

– Всегда. Но вы ничего не едите! Расстроены?

– Да, и очень, – кивнула она. – Мы говорим о смерти. Как тут не расстроиться? И спасибо, я съем три лимонных печенья.

Она стала грызть печенье, почти не ощущая вкуса, но проглотив все три, немного успокоилась, допила чай и поставила чашку, почти бесшумно, как диктовал этикет.

– Вы знаете больше меня о гибели моего мужа? Герцог… герцог что-то открыл вам помимо неуместных намеков?

– У меня есть свои подозрения, однако я не сыщик с Боу-стрит.

– Офицер полиции, – поправила она не задумываясь.

– Как скажете. Я провожу собственные расследования. Ваш покойный муж занимает меня только потому, что картина до сих пор не у меня. Это, как я полагаю, и есть предмет того незаконченного дела между герцогом Ардмором и вами.

– Я почти уверена, что это не так.

Он вскинул брови:

– Я весь внимание.

Изабел поколебалась. Рассказать ему правду? Но может ли она довериться этому человеку? Нет. Ни за что. Но она не способна придумать достаточно правдоподобную ложь, которой он поверит. И у нее нет желания продолжать смешивать тайны с фальшью и враньем, унаследованными от Эндрю.

Она предпочла уклониться от прямого ответа и ни словом не упомянула о Батлере и Каллуме. Объяснила, что муж нанял художника, чтобы скопировать некоторые работы. Узнав, что у герцога Ардмора есть такая копия, которую тот считает оригиналом, она взяла на себя труд заменить ее подлинником, которого он достоин.

– Я сделала это, чтобы защитить свою подопечную, – пояснила Изабел. – Не хочу, чтобы она оказалась замешанной в скандал, да еще во время своего первого сезона, особенно потому, что она совершенно ни в чем не виновата.

Анджелес молча слушал, склонив голову набок.

Когда Изабел замолчала, он спросил:

– Герцог знает, что вы позаботились заменить картину?

– Знает.

Возможно, она преувеличила уверенность герцога.

– То есть он знает, что копия заменена оригиналом, а теперь не хочет мне ее отдать, хотя ранее был готов. Пытается сделать вид, будто заплатил долги, хотя это совсем не так.

Его лицо исказилось яростью, тут же сменившейся холодным спокойствием.

– Не волнуйтесь насчет герцога и вашей подопечной. Если он не отдаст картину, я пошлю кого-нибудь за ней или потребую вернуть долги. Так или иначе, я молчать не стану.

Она пила чай с Анджелесом.

Изабел почти не верила себе, когда повторяла эти слова.

Впрочем, обстановка была самой сердечной. Неужели она пила чай с главой всех лондонских преступников? Его кипящий гнев, похоже, был направлен не на нее, а уходя, он склонился над ее рукой с учтивостью придворного.

Все еще немного ошеломленная, она велела подать ландо, решив отправиться за покупками. Поскольку уже через две недели она вступала во владение домом на Бедфорд-сквер, следовало позаботиться о картинах и гравюрах. После того, что натворил Эндрю, она и подумать не могла о том, чтобы повесить в доме выбранные им шедевры.

Когда экипаж остановился перед ее любимым магазином гравюр и эстампов, она поспешно спустилась вниз, полная приятного предвкушения. Изящное искусство, сатирические эстампы, рисунки последних мод – в «Бедуине» было все. В витрине всегда выставлялось что-то новенькое, что-то интересное. Может, она все это купит.

Но когда она остановилась перед витриной, рот сам собой открылся при виде подписи на эстампе.

«Леди И. М. – светская вдовушка».

Цвета были мрачными, фигуры – гротескными. В центре картинки стояла черноволосая белолицая дева, поднявшая серую юбку, чтобы показать черные мужские брюки и сапоги. Она попирала ногами мужскую фигуру. Поскольку волосы мужчины были темными, а из головы сочилась кровь, очевидно, имелся в виду Эндрю.

«Чума на ваш дом», – как бы говорила женщина. На заднем плане маячило довольно похожее изображение дома на Ломбард-стрит, из окна выглядывала златовласая девица, умолявшая спасти ее от скандала.

Не обращая внимания на других покупателей, толкавших ее, сыпавших проклятиями или извинявшихся, Изабел завороженно смотрела на эстамп.

«Светская вдовушка».

Раньше она никогда не была объектом сатирических нападок.

Ее губы дрогнули в улыбке. В брюках она выглядела весьма соблазнительно, даже на уродливой карикатуре.

Но тут она заметила, что вдова на эстампе держит пистолет, и картинка перестала ее забавлять. Одно дело – попирать ногами Эндрю, а обвинение в его смерти – дело иное. Автор намекал, что Изабел убила мужа своей больше похожей на мужскую независимостью. И неважно, что при его жизни она была настоящей маленькой мышкой: скорее уж это он попирал ее ногами до того дня, когда поднес к виску пистолет.

Но почему сейчас, после стольких месяцев, она стала мишенью для издевательств? Потому, что осмелилась заказать новые платья? Или потому, что у нее есть деньги и нет мужа?

Нет. Это месть герцога. Он не мог донести об украденной картине. И теперь, возможно, вынужден отдать Анджелесу подлинного Боттичелли. У него просто нет иного выхода.

Зато в обществе вес у него такой, что он может облить Изабел грязью, и она ничего не сумеет поделать. Он испортит ее репутацию: репутацию порядочной серой мышки, – ту, которую она приобрела в браке с Эндрю и сохраняла ради Люси.

Ардмор и понятия не имел, что она не пожалеет, если эта репутация будет уничтожена. Это клетка, куда засадил ее Эндрю и где она оставалась даже после его смерти.

И теперь она больше никогда туда не вернется. Она будет бороться. Ответит ударом на удар. И сделает это прямо сейчас.

Поправив шляпку так, что она теперь сидела под залихватским углом, Изабел вплыла в магазин.

– Эстамп в витрине, – сообщила она владельцу, – имеет крайне слабое сходство с оригиналом. Вам лучше изучить мое лицо, пока я здесь.

Негодование, решимость, любопытство подтолкнули ее к поездке в дом на Ломбард-стрит. Когда экипаж подкатил к крыльцу, она вспомнила слова Анджелеса. Тот сказал, что всегда можно узнать больше о тех, кого мы любим, с кем живем рядом, о нас самих.

Прежде чем продать дом, следует его обыскать. Что, если там есть еще потайные комнаты? Тайники в ящиках и стенах? Убежища для католических священников? Нет, это глупо. Это довольно новый английский дом, а не замок эпохи Тюдоров.

Кабинет Эндрю обыскивали, корреспонденция и счета были разобраны. У него не было управляющего, поскольку не имелось земли, только этот дом – огромная куча камней. Но хранил он секреты не в кабинете, а в своей спальне.

Войдя туда впервые после смерти мужа, Изабел сморщила нос от застоялого запаха. Слишком долго бедная комната была заперта. И не ее вина, что ее хозяин хранил так много тайн. Она обыскала каждый дюйм стен, нажала на каждый шов, каждую впадину, сдвинула каждую проклятую картину, откинула ковер и проверила пол. Ничего. Часы, потраченные на ничто. Означает ли это, что тут действительно ничего нет, или она просто не сумела это найти? Если обыскивать каждую комнату, она просто никогда не выйдет из дома!

Нет, она все равно отсюда уйдет. Пусть Анджелес неглуп и проницателен, но он всего лишь мужчина. Это конец: истории с подменой Боттичелли, жизни в доме Эндрю. Конец, свидетельницей которого она счастлива стать.

Изабел опять расстелила ковер и тяжело уселась на него, подняв колени к подбородку. Юбки были припудрены пылью. Неважно, можно отряхнуть. Турецкий узор ковра был по-прежнему красив.

Кстати, насчет красоты: пожалуй, стоит взять этот письменный стол в дом на Бедфорд-сквер. Ей не слишком нравилась мебель в этом доме, но письменный стол совсем не плох: хорошее дерево, полезный предмет мебели. Не покажется ли кому-нибудь странным, что она возьмет стол из комнаты, где погиб Эндрю? Скорее всего нет: мебель не обладает чувствами, если даже стала невольным свидетелем кончины Эндрю.

Теперь он станет свидетелем ее дружеской переписки. Изабел будет писать леди Тисдейл – обязательно, леди Селине… возможно, и никогда – герцогу Ардмору.

Она с трудом поднялась и отряхнула юбки. Нужно убедиться, что в столе ничего нет. Но, кажется, она все проверила, и писем, на которые нужно ответить, вроде бы не осталось.

Она стала открывать ящики. Пусто. Пусто.

Хорошо.

В последнем ящике обнаружилась пыльная бумага с монограммами. Может, сжечь? Впрочем, бумага хорошая: отрезать монограммы и отдать ее Люси для рисования, – так что пригодится.

Изабел попыталась вынуть бумагу, но это оказалось нелегко: стопка была размером с ящик, лежала плотно, так что пришлось тянуть изо всех сил, запустив пальцы почти до самого дна. Наконец ее усилия увенчались успехом. Она вытащила бумагу и услышала стук. Откуда? Из ящика?

Она ударила по нему ногой. И да, опять стук, но ящик пуст…

Видимо, нет.

Положив стопку на столешницу, она схватила нож для разрезания бумаги, вытащила ящик и, поставив на пол, принялась осматривать, поддевая ножом каждую трещину, каждый шов. Сухое дерево трещало, но наконец со щелчком выдало свои тайны. Фальшивое дно поднялось, и под ним обнаружилась деревянная шкатулка, плоская и маленькая: в таких хранят драгоценности.

Изабел подняла коробочку, взвесила на руке и, затаив дыхание, подняла крышку.

Внутри лежала брошь.

Брошь? Женское украшение?

Она подняла брошь, стала рассматривать. Нет, она раньше никогда не видела ничего подобного. Большая чудесная жемчужина в центре, окруженная мелкими жемчужинами и оправленная в золото.

Почему у Эндрю оказалось это украшение? Почему он его спрятал?

Изабел ничего не понимала.

Встав, она подняла ящик. Положить брошь назад?

Она переводила взгляд с броши на ящик и обратно. Все это очень странно.

От двери раздался голос:

– Тетя Изабел, вот вы где! А я все гадала… Ой!

Изабел подняла глаза. Люси стояла как громом пораженная, не сводя глаз с украшения на ее ладони.

– Это невозможно, – прошептала она. – Невозможно, чтобы эта брошь оказалась здесь.

Ее лицо было белее снега, хрупкую фигуру сотрясала дрожь.

«Ее родители были убиты во время ограбления, – сказала Изабел Каллуму. – Украли только одно украшение: жемчужную брошь, которая несколько поколений хранилась в семье».

Только сейчас Изабел осознала, что держит в руке и откуда взялась эта брошь, и уронила ящик на пол. Старое дерево разлетелось на куски.

Глава 18

– Мне очень жаль, – словно издалека донесся голос Каллума. – Но это не та улика, которую я думал найти.

Конечно, она в панике написала ему. Лакей Дуглас, словно заразившись ее нетерпением, проникся срочностью дела, рысцой выбежал из дому и вернулся вместе с Каллумом как раз тогда, когда Изабел немного успокоила Люси тихими словами и приличной порцией бренди.

Они с Люси вышли в коридор, потому что в комнате находиться было невозможно. Каллум оглядел стол, разбитый ящик, тайник, брошь, а закончив, присоединился к женщинам. Темные панели коридора оттеняли золотые рамы картин. Изабел хотелось разбить все и немедленно убраться из дома, но следовало сохранять спокойствие – ради Люси – так что она держалась изо всех сил.

Она обняла девушку, погладила по спине.

– Каллум, я не надеялась, что вы найдете улику, связанную со смертью Эндрю: прошло слишком много времени, – но это… это никак не связано с Эндрю, верно?

– Это было в его письменном столе, – мрачно пробурчал Каллум. – Но само по себе это не ответ.

Брошь была связана не со смертью Эндрю, а с гибелью родителей Люси. Неужели это он их убил? Или знал преступников?

– Не понимаю, – вздохнула Изабел. – И пытаюсь вспомнить, был ли он здесь, когда убили родителей Люси. Он никогда не уезжал из дому на такое время, чтобы успеть добраться до Глостершира. Нет, никогда. Поездка заняла бы несколько дней. А он никогда не отсутствовал больше чем одну ночь.

Бледная трясущаяся Люси, чуть отстранившись, смахивая слезы с ресниц, пролепетала:

– Это не мог быть он. Не мог. Просто совпадение. Или он выследил убийцу, отобрал брошь и спрятал ее, чтобы сделать мне сюрприз.

Совершенно непохоже на Эндрю и так же нереально, как отправиться куда-то за сотню миль и вернуться обратно, потратив на это всего сутки.

Но голос Люси был таким жалобным, что Изабел оставила эти сомнения при себе.

– Мне очень жаль, – повторил Каллум. – Я попробую навести справки, но пока все, что могу сделать, это порекомендовать позвать плотника, чтобы отремонтировать разбитый ящик.

– Вряд ли я возьму на себя этот труд, – обронила Изабел. – Но спасибо.

Они пошли по коридору, и Люси свернула к своей спальне, пообещав лечь и отдохнуть. Изабел взяла Каллума за руку:

– У меня кое-что есть для тебя. Поскольку ты уже здесь… зайди ко мне на минуту.

– Обстоятельства неидеальны, – с сомнением буркнул он.

– Знаю. Но все равно зайди.

Они вошли в спальню. Изабел закрыла дверь, подошла к гардеробу и вынула большую коробку:

– Это для тебя.

Каллум поставил коробку на кровать, поднял крышку.

– Сапоги, – глухо констатировал он.

И не просто сапоги. Лучшие сапоги от лучшего лондонского сапожника, красивые, крепкие, блестящие, идеально сидящие на ноге благодаря меркам, которые она сняла, пока Каллум спал в гостевой комнате.

Но при виде его лица она прикусила язык и не высказала всего этого.

– Примеришь? – только и спросила она.

Он закрыл крышку и спросил, пристально глядя на нее:

– Почему ты купила мне сапоги?

– Потому что они тебе нужны, а сам ты не купишь.

Губы Каллума сжались:

– Ты вовсе не обязана заботиться обо мне. И тем более покупать подарки.

Не такой реакции она ожидала.

Изабел знала, что он человек прямой, но думала, что, возможно, со смехом ее поблагодарит и с сожалением глянет на старый, пострадавший от пули сапог. Отсутствие эмоций казалось странным.

– Знаю, что не обязана. Будь я обязана, не слишком жаждала бы подарить тебе новые сапоги. Но это мой выбор, и я хочу, чтобы ты их надел.

– Ты очень заботлива.

Он взял коробку и пошел к выходу.

– Спасибо, но мне пора. Нужно зарабатывать себе на хлеб.

– Понимаю и благодарна за то, что пришел. И Люси тоже. Уверена, что она сама тебе это скажет, когда оправится от шока.

Каллум кивнул.

Изабел хотела задержать его и потому продолжала говорить:

– Надеюсь, ты придешь в новый дом, когда мы переселимся. Мы редко тебя видим. – Он открыл было рот, чтобы ответить, но она выпалила: – И не спрашивай зачем. Видеть тебя – моя главная цель.

– Леди Изабел, – проговорил он так тихо, что она съежилась от столь официального обращения. – Я всегда помню, что все на свете имеет конец. Разве мы не пришли к нему?

Он был совершенно непроницаем. Глаза – как два бездонных озера, в которых она хотела утонуть.

– Что это значит? – Изабел схватилась за кроватный столбик, чтобы иметь хоть какую-то опору. – Ты всегда думал о наших отношениях как о чем-то временном?

Он ответил на вопрос вопросом:

– Что бы ты сделала, если бы не боялась?

Изабел недоуменно моргнула.

– Ты напоминаешь о моем желании быть храбрее?

Он улыбнулся. Едва заметно. Тоскливо.

– Даже самый храбрый в мире человек иногда боится. Храбрость не имеет ничего общего со страхом. Но что бы ты сделала, не имей страха вообще?

– Была бы с тобой, – ответила она не задумываясь.

– Видишь? Ты не будешь со мной.

Он поудобнее перехватил коробку, и она, тяжелая и большая, вклинилась между ними. Изабел хотелось вырвать ее у него из рук и отбросить.

– Ты меня не спрашивал.

– Не могу, Изабел. Не имею права. У тебя деньги и связи. От чего ты готова отказаться ради меня? Что готова потерять?

Она ударила ладонью по столбику:

– Почему я должна что-то терять? Если ты затеял эту беседу в качестве благородного жеста, я нахожу, что в ней чего-то недостает.

– А как ты объяснишь сапоги?

– Это извинение за то, что тебя ранили. Подарок. Потому что я часто о тебе думаю. Знак того, что для меня важен твой комфорт.

– Вот как? Ты очень добра. Но тебя всю жизнь ограждали от окружающего мира, и в этом нет твоей вины. Тебе не за что стыдиться. Так замечательно вести жизнь без забот. И так хорошо, что я не хочу брать их на себя.

– Почему я должна терять… о чем ты? – Она никак не могла понять. – У меня по-прежнему есть деньги. Дом. И будь мы вместе, это никак не изменилось бы.

Зря она это сказала. Изабел поняла это сразу.

– Я не говорю, что в моей жизни не останется места для тебя, – поспешно добавила она. – Это совсем не так. Моя жизнь недавно изменилась, и я хочу быть с тобой.

– Тайная связь? Будешь содержать меня как любовника? – Его губы опять сжались: не то в улыбке, не то в гримасе. – Я не стану довольствоваться этим.

– Тогда женись на мне! – бросила она, и теперь настала его очередь колебаться.

– Лучше не надо, – выдавил он наконец, словно она спросила, не возьмет ли он еще печенья. – Ты дочь маркиза. Я сын бакалейщика.

– И что?

Она забыла о гордости. Теперь же в ней зрела обида.

– Я никогда не напоминала тебе о разнице в происхождении. Ты сам постоянно об этом говоришь. И по-своему ты так же высокомерен, как я, офицер Дженкс!

Он молча вскинул брови, а Изабел продолжила, меряя шагами комнату от гардероба к кровати, к стене и обратно:

– Предположим, я не знаю настоящей жизни, не выношу суровых истин, живу в роскоши, но мое сердце узнало истины, которых ты даже представить не мог. У тебя есть любящие родители, брат, которому до тебя есть дело настолько, что он ссорится с тобой, занятие, дающее смысл каждому твоему дню.

Он молча выслушал ее, мрачнея с каждым мгновением.

– У меня нелегкое занятие.

Изабел, размахивая руками, набросилась на него:

– Я не говорила, что легкое. Я сказала, что оно имеет смысл. И, клянусь Богом, ты можешь выбирать только по праву рождения мужчиной! – Она хрипло рассмеялась. – Да, у меня есть деньги, мною не заработанные, но что я могу с ними делать? До свадьбы – ничего. Даже став вдовой, я не имею той свободы, которую ты принимаешь как должное. Чувствовать себя в безопасности, когда входишь в переулок. Покидать дом когда вздумается и без сопровождения. Знать, что законы страны и неписаные законы общества считают тебя вполне способным управлять собственными делами и не смотрят на тебя как на невежественное ничтожество, и в подтверждение этого не ставят на твоем пути непреодолимые препятствия.

Каллум покачал головой, Изабел же чувствовала себя опустошенной, измотанной потоком слов, которые так давно хотела высказать.

– Я ничего не оставлю после себя, когда умру, а ты оставляешь свои отпечатки. Каждый день. Потребуется очень много денег, чтобы придать моей жизни смысл.

– Легко сказать, когда ты никогда не испытывала нужды в деньгах.

– Пожалуйста, – вздохнула Изабел, – неужели не видишь? У каждого из нас свои преимущества. Если сложим их вместе, добьемся всего на свете: в жизни, в расследованиях – во всем. Я знаю, что ты тревожишься за мое благополучие или репутацию. Но кто или что нас разделяет?

Его пальцы сжали острые края коробки, сминая тонкий картон.

– Обстоятельства. Мир. Мы встретились случайно и связаны только преступлением. Сначала была смерть твоего мужа, потом – моего брата.

– Но теперь это не все, что нас соединяет, – возразила она.

– Не все. Но достаточно ли этого, чтобы свести нас вместе, если мы живем в разных мирах?

Изабел повелительно вскинула руку:

– Погоди. Существует множество миров, которые могут принадлежать нам обоим. Воксхолл – один из них. И театр – ты живешь в самом сердце театрального квартала. Но туда ходят все.

– Есть некоторая разница, – сухо заметил он, – между ложами, где сидят богатые, и местами на полу для тех, кто покупает апельсины как редкое лакомство.

– Что насчет музыкального салона герцога Ардмора? Там мы были равны.

Он нехотя улыбнулся.

– Или бакалея твоих родителей. Мы прекрасно провели время. Я познакомилась с твоей матерью, что было чудесно, поскольку у меня вообще не было матери.

– С какой целью? – тихо спросил он.

Она знала, что услышит этот вопрос. Но ответа не было. Изабел понимала только, что не хочет закончить их отношения и не видит своей жизни без него.

– Если ты задаешь вопрос, значит, заранее знаешь, каким будет ответ, – выпалила Изабел.

– Но если мы будем вместе, тебе есть что терять. Гораздо больше, чем мне.

– Ты настолько благороден? – горько спросила она.

– Беда в том, леди Изабел, что мне никогда не удается быть настолько благородным.

Она сжала ладонями виски. Почему она пригласила его сюда? Надеялась, что сапоги сделают ужасный день лучше? Но это не волшебные сапоги…

Подобный разговор рано или поздно должен был произойти, даже без игры в партнерство, объединившей их.

– Хочу, чтобы ты был таким, какой есть.

– И все же пыталась превратить меня в совершенно иного человека.

Когда он поставил коробку на кровать, пальцы Изабел похолодели:

– В кого же именно?

– В кого угодно, только не в офицера полиции, защищающего закон. Мне всегда следовало оставаться этим офицером.

– Мне очень жаль, что ты так считаешь.

Она отвернулась, чтобы он не увидел, как ее глаза наполнились слезами, чтобы не узнал, как ее ранит то, что он вычеркнул ее из жизни будто завершенное расследование.

– Значит, ты не можешь простить меня за то, что я попросила твоей помощи в подмене картины?

– Нет. Я не могу простить себя – за то, что оказал эту помощь. И дело не только в том, что для меня нет места в вашей жизни, леди Изабел. Для вас нет места в моей.

Она слышала, как он ушел, но не повернулась, хотя ловила каждый шаг, пока все не стихло. Стук входной двери – и на этом все.

Изабел метнулась к входной двери, чтобы посмотреть ему вслед. Он шел по тротуару, прямой, упрямый и гордый, честный и искренний, правдивый и красивый, дорогой ее сердцу и недосягаемый.

Теперь она точно знала, что любит его.

На постели осталась коробка с шикарными сапогами, сшитыми специально для него. Наверное, их никогда никто не наденет.

Он вполне ясно выразился: это конец. Они расстались и пойдут разными дорогами. Все дело в деньгах. Деньгах и долге. Чувства не имеют ничего общего с их ситуацией.

Но ее сердце болело, как открытая рана.

Она знала, что никогда не попросит его вернуться к ней. А он никогда не предложит.

Каллум поступил так, как считал правильным: оборвал все связи с Изабел, – но почему это казалось ему ошибкой?

Непонятное появление жемчужной броши, подаренные сапоги, таинственная смерть Эндрю Морроу тревожили его.

Да, все это отвлекало его от работы на Боу-стрит.

Но сейчас Каллум находил утешение именно в работе, хотя этого было недостаточно для его сердца, которое жаждало ее зова. Недостаточно для глаз, которые стремились изучить каждую ее черточку. Его кожа хотела ее прикосновений. Уши желали слышать ее голос.

Он попал в беду. Думал, что вовремя спохватился, успел отстраниться прежде, чем желание стало необратимым. Но без Изабел каждый новый день становился безвкуснее предыдущего. А как сын бакалейщика он понимал всю важность вкуса. Это как разница между пресной едой и удовольствием, между существованием и жизнью.

Но жизнь с ней превратится в существование, когда он станет не более чем придатком к светской леди.

Нет, все к лучшему. Он будет работать, работать все больше. И делать добро, пока сердце не перестанет стучать.

День был долгим и утомительным. Каллум исходил множество улиц, и каждый лондонский карманник, казалось, испытывал его терпение. В половине седьмого он пришел к себе с ноющими висками и горевшими в старых сапогах ногами, мечтая только об ужине и долгом отдыхе.

– У вас гость, – весело сообщила миссис Сокетт. – Джентльмен.

Сердце Каллума учащенно забилось, но надежды тут же растаяли. Это не Изабел…

– В гостиной? – устало спросил он и, дождавшись кивка, повернул к комнате, но тут же остановился и выудил из кармана несколько монет: – Не принесете мне ужин из «Кабаньей головы»? Что-нибудь горячее.

– Сейчас принесу.

Она с материнским видом потрепала его по щеке, отставила веник и отправилась в паб.

Хоть подслушивать не будет, и то хорошо. Да и горячий ужин не помешает.

Он открыл дверь, абсолютно безразличный к тому, кто ожидает его в гостиной. Но человек, сидевший в кресле… Нет!

Он сжался и с силой захлопнул дверь, оставшись за порогом.

Сэр Фредерик Чаппл. Этот подлый змей. Этот законченный ублюдок. Сэр Фредерик Чаппл заявился к нему в дом, словно… что? Словно перед ним обязаны извиниться за проведенное в тюрьме время.

Он не посмеет. Каллум вытолкает его пинками и станет наслаждаться каждым мгновением этой сцены.

Он схватился за ручку. Набрал в легкие воздуха. Еще раз. Ладно, сэр Фредерик Чаппл здесь, и либо он будет вести себя прилично, либо его вышвырнут за дверь.

Каллум распахнул дверь и вошел в комнату с таким спокойным видом, словно весь день ожидал прихода гостя.

– Сэр Фредерик! – воскликнул он, отшвырнув шляпу, и взял стул с пыточным орудием в виде спинки, поскольку в удобном кресле уже сидел сэр Фредерик. – Почему вы здесь?

Круглое лицо баронета стало одутловатым, кожа покрылась пятнами: вне всякого сомнения, следствие бессонницы и неумеренного пьянства.

– Мне было не по себе, потому что я уезжаю, не поговорив с вами. Повернул экипаж назад, потом передумал, затем снова повернул назад – и так много раз.

– Как мило с вашей стороны, – буркнул Каллум, складывая руки.

– Я хотел извиниться. За смерть вашего брата. – Глаза сэра Фредерика стали печальными. – Никто не должен был умереть.

При словах «брата» и «умереть» ледяная игла гнева пронзила Каллума.

– Это только слова. Но люди погибли. Я не желаю слышать ваши извинения. Все стараетесь облегчить совесть, но я не могу снять бремя с ваших плеч.

– Вернее, не хотите.

Каллум подался вперед и взглянул в налитые кровью глаза:

– Вам это нужно? Хотите, чтобы я сказал, что оно того стоило? Что ваш хитроумный план ограбить Королевский монетный двор стоил с полдюжины жизней?

– Нет, я…

– И все же вы уехали. Повернули экипаж к Нортумберленду и направились домой с полными карманами. Даже сумей я облегчить вашу совесть, не стал бы этого делать. Здесь нет справедливости.

– Нет, – согласился пожилой джентльмен. – И я достаточно эгоистичен, чтобы радоваться этому.

Каллум вскочил, метнулся к выходу, распахнул дверь:

– Вам пора.

Но баронет и не подумал встать.

– Вы хороший человек, офицер Дженкс.

– Я не просил вашего одобрения.

– Но так или иначе, оно у вас есть.

Сэр Фредерик – Фредди для своих друзей – нервно переплел пальцы.

– Знаете, вы могли бы потребовать награду от Королевского монетного двора.

Каллум покрепче сжал дверную ручку:

– Мне она не нужна.

Это было ложью, особенно сейчас. Он мог получить двадцать пять тысяч фунтов. Прежде ему были безразличны деньги и почести: все досталось лорду Хьюго Старлингу, – но теперь он невольно думал об Изабел. Наградные деньги приблизили бы его к ней. Может, настолько, что он не чувствовал бы себя таким обманщиком, добивавшимся места рядом с ней. Все, что он скопил за много лет работы, нельзя было сравнить с этой суммой.

Но что теперь жалеть! Дверь между ним и Изабел закрыта и заперта на замок.

– Вы сказали все, что хотели, сэр Фредерик? У меня много дел.

– У вас всегда много дел. – Баронет едва заметно улыбнулся. – Я здесь, чтобы предложить помощь, офицер.

Он объяснил, что те же самые связи среди мелких лондонских преступников можно использовать для полезных дел, а не только для грабежа и убийства.

– Мои информаторы отныне ваши, если хотите. Они все видят, все знают. Помогут вам раскрыть дела, которые, как вы считали, вам не по зубам.

Каллум выпустил дверную ручку и уставился на сэра Фредерика:

– Зачем вам это?

Сэр Фредерик вздохнул, сделавшись вдруг удивительно похожим на лопнувший мяч.

– Ради справедливости. Из раскаяния. Я сказал вам, что морально ответствен за случившееся. И хотя не в силах вернуть потерянные жизни, может, сумею помочь спасти другие.

Каллум едва подавил отвращение, но вместо того, чтобы решительно отказаться, обдумал предложение. Пауза тянулась, баронет нервничал.

От Гарри Дженкса не осталось ничего, кроме горстки костей. А ведь он должен был стать мужем, может, даже отцом, оставаясь при этом братом и сыном.

Гарри уже ничем не поможешь, но вот из сэра Фредерика, оказывается, еще можно выжать доброе дело.

– Хорошо, – согласился он. – Я подумаю.

Сэр Фредерик явно не испытал облегчения, но согласно кивнул и поднялся в полной уверенности, что другого ответа пока не получит.

– Я напишу вам по приезде домой, – пообещал он. – И вы дадите мне знать о своем решении.

Каллум уже знал, что примет предложение сэра Фредерика, но пускай тот подождет немного, прежде чем услышит его ответ. Конечно, рано или поздно совесть баронета успокоится: но пока пусть помучается: может, поймет, каково это – терять близких.

Когда сэр Фредерик протискивался в дверь, Каллум неожиданно для себя протянул руку, чем очень удивил и себя, и его. Баронет нерешительно сжал его пальцы и тряхнул, прежде чем оба отпрянули друг от друга.

– Спасибо, что выслушали, – пробормотал баронет.

– Спасибо, что вернулись, – неохотно ответил Каллум. – С вашей стороны это было храбро.

– Я сделал то, что посчитал правильным.

Сэр Фредерик наклонил голову. Вышел из комнаты и покинул дом.

После его ухода стало слишком тихо. Каллум слышал каждый свой вздох, каждое тиканье любимых настенных часов миссис Сокетт. Стены дома потрескивали на ветру, словно ревматические кости старика.

И Каллуму неожиданно стало не до сна и не до отдыха. Он нахлобучил шляпу на голову, слетел вниз по лестнице, огляделся и направился к суду на Боу-стрит, который был ему домом последние десять лет.

Фокс вовсе не обрадовался, увидев Дженкса: очевидно, мечтал убрать бумаги со стола и спокойно уйти домой, Каллум почувствовал себя едва ли не счастливым при виде освещенного лампой кабинета и знакомого лица магистрата.

– Мне нужно поговорить с вами, сэр.

– Конечно. Заходите.

Фокс снял пенсне и убрал с лица недовольную гримасу.

– Что у вас на уме, Дженкс?

Он показал на стул, но Каллум предпочел остаться стоять, заложив руки за спину, как обычно, когда докладывал магистрату о ходе расследования.

– Я сделал кое-что незаконное, сэр. Во имя справедливости.

Фокс положил пенсне на документ, который читал:

– Все мы иногда делаем что-то незаконное, Дженкс, но никогда не говорим об этом вслух. Это может помешать ходу судебного заседания.

– Закон… – Каллум, сглотнув, расправил плечи. – Закон не смог восстановить справедливость. Совсем как в другом случае, когда я не смог добиться правосудия для своего брата.

Он всегда помнил о Гарри. И все же речь не всегда шла о жизни и смерти. Иногда дело было в том, как: жить мы предпочитаем в страхе или покое, в бедности или неправедно нажитом богатстве.

Фокс потер переносицу:

– Есть преступления, за которые человека нельзя осудить. Но он все равно виновен. Закон – инструмент для достижения справедливости, хотя и не идеальный. Но почему вы пришли ко мне в такой час?

– Потому что только сейчас снова увидел сэра Фредерика Чаппла.

Фокс выругался:

– Почему он не в Нортумберленде, вместо того чтобы бахвалиться перед нами тем, что ему удалось увернуться от виселицы?

– Он никогда не собирался на виселицу: не из таких, – но получилось так, что мы, в конце концов, готовы помириться.

Едва заметная улыбка промелькнула на губах магистрата.

– Я хочу знать, каким образом!

– Нет, лучше не нужно. Но я должен рассказать, что случилось.

Фокс сложил бумаги в стопку.

– Для того, чтобы я отчитал вас?

– Для того, чтобы вы поняли, почему я увольняюсь.

Бумаги рассыпались по столу, а Фокс уставился на него, сведя густые черные брови:

– Но эта работа и есть ваша жизнь!

Перед глазами Каллума вдруг встал старый Моррисон, продавец чая, оглядывавший лавку, которой владел много лет. «Я любил свою работу», – сказал он тогда. Если человек не любит работу, значит, она теряет смысл, даже если он убирает с улиц опасных преступников, даже если вырывает признание у человека, стоявшего за убийством его брата.

Может, Каллум и любил когда-то свою работу. Любил долго. Гордился своим положением. Сознанием собственной правоты. Но закон и справедливость не всегда одно и то же. Работа никогда не заканчивалась. С лондонских улиц никогда не исчезнут преступники, даже если Каллум сотрет подошвы, стараясь хорошо выполнять свое дело. Каллум не был человеком полумер, но если всего себя посвящать только работе, невозможно жить настоящей жизнью. Когда лондонские улицы раздавят его и выплюнут, никому не будет дела.

Он разлюбил работу в тот момент, когда его жизнь лишилась равновесия… а может, наоборот, обрела. По мере того как леди Изабел Морроу занимала все больше места в его сердце, уме, днях, для работы оставалось все меньше времени.

Его ошибка в том, что он слишком много думает.

– Работа была моей жизнью, – согласился Каллум. – И что это значило для меня? Я почти не жил, верно?

– Я так не говорил, – покачал головой Фокс. – Вы были чертовски хорошим сыщиком.

– Возможно, еще и буду. Только не здесь. Я хочу свободы, чтобы вести любые расследования, какие пожелаю. У меня есть неплохие сбережения, и… посмотрю, что будет дальше.

Наконец он понял, на что копил деньги все эти годы. Не на блестящие сапоги, не на шляпу с высокой тульей. Его накоплений недостаточно, чтобы обеспечить место в высшем обществе: хотя вполне возможно войти в высшее общество с помощью денег, – но у него хватит средств, чтобы стать себе хозяином и вести собственные расследования – так, как он считает нужным, – для того, чтобы иметь свой дом, где бы он ни решил его иметь.

– Желаю вам всего наилучшего, – улыбнулся Фокс, протягивая руку.

Их рукопожатие было крепким: как у гордого отца и сына, покидающего дом.

– Передайте привет всем, – попросил Каллум. – И желаю всего хорошего. Я посвящу себя новому делу.

Так и будет. Но сначала нужно кое-куда зайти.

Звякнул колокольчик над дверью лавки «Дженкс и сыновья».

– Здравствуй, ма, – приветствовал Каллум стоявшую за прилавком мать.

– Сегодня не твой обычный день. Я не приготовила список, – отрезала Давина, доставая карандаш.

Настало время для давно назревшей беседы.

– Ты хочешь видеть меня, только когда готов список?

Она сунула карандаш в узел волос.

– Конечно, нет. Но раз ты уже здесь…

– Мама, у тебя два продавца – отдай свои списки им.

– Но, Каллум, – озадаченно пробормотала мать, – они не могут достать свинину так дешево!

– Тогда заставь их спасти жизнь дочери мясника или просто заплати за фунт на два пенса больше.

Давина повернулась, чтобы весело попрощаться с мужчиной, который с помощью Джейми купил три длинных, заплетенных в косы связки лука, но как только вновь обернулась к сыну, улыбка слетела с ее лица.

– Разве ты не хочешь помочь мне?

– Конечно, хочу. Но я не только твой помощник, но и сын.

– Что происходит?

Джейми зашел за прилавок и обнял мать за плечи, а Каллум оглядел лавку, такую же знакомую, как зал суда на Боу-стрит.

– Пожалуй, нужно собрать всех. То, что я хочу сказать, касается каждого человека в этом доме.

Они выходили из задней комнаты, со второго этажа, рассаживались на бочонках с мукой. Пока все собирались, Давина успела обслужить пару покупателей, а когда в лавке остались только свои, спросила:

– Что все это значит, Каллум?

– Я ухожу с Боу-стрит.

Алан Дженкс захлопал в ладоши:

– Да! Я ждал этого дня! Добро пожаловать в «Дженкс и сыновья», парень! Лучшая работа в мире – это управлять бакалейной лавкой! Пусть зеленщики заботятся о фруктах и овощах, которые быстро портятся! Пусть рыбник терпит вонь протухшей рыбы, а мясник – лужи крови и мух! Человек, работающий в бакалее, никогда не останется голодным!

Каллум терпеливо выслушал речь отца.

– Есть много способов не остаться голодным! Я не собираюсь быть ни рыбником, ни зеленщиком, ни… как ты там сказал?

– Мясником, – вставила Силия.

– Именно. Мясником. Я собираюсь стать частным детективом. У меня есть сбережения, чтобы продержаться, пока не появятся клиенты.

– Но «Дженкс и сыновья»…

Алум закрыл рот. Открыл. Снова закрыл.

– Я надеялся, что когда-нибудь ты захочешь работать здесь вместе с Джейми.

Каллум вскинул брови и взглянул на брата. Тот стал краснее своей бороды.

– Ты еще не сказал им?

– Что именно? – удивилась Давина.

Джейми снял руку с плеч матери и злобно уставился на Каллума, что-то пробормотав себе под нос.

– Что ты должен сказать, Джейми? – спросила Силия, глядя на всех широко раскрытыми и испуганными глазами.

– Ничего-ничего. Ничего особенного. Только… – Джейми глубоко вздохнул и выпалил: – Я хочу уйти из бакалеи, купить соседнюю лавку и торговать чаем.

– Одним чаем? – в недоумении воскликнула мать.

Джейми выдвинул подбородок.

– Моррисон прекрасно справлялся все эти годы. Думаю, что сумею не хуже, а может, и лучше.

Молодой Эдвард, один из продавцов, помахал рукой:

– Я хочу работать на тебя!

На лице Джейми отчетливо отразилось сомнение. На лице миссис Дженкс сомнение проявилось еще более явно. Алан потер щетинистый подбородок.

– Он и правда любит чай, знает про него все, прекрасно различает сорта.

– Только вот торговаться не умеет, – пробормотал Джейми.

– И что? Ты сможешь делать это за него, – заявил Алан.

– Погодите! О чем вы? Как насчет «Дженкса и сыновей»? Алан, тебе помогает только один сын, и мы не можем…

– Ничего страшного, – перебил Алан. – Моему отцу помогал только один сын, но вывеску никто не менял. Каллум и Гарри никогда не годились для работы в лавке. Положим, я всегда это знал, хотя был бы рад, если бы они когда-нибудь передумали.

Он подмигнул Каллуму.

– Но Джейми… – пролепетала Давина.

Муж погладил ее по плечу:

– Джейми достаточно взрослый, чтобы знать, что делает. Кроме того… – Он оглядел Лайонела: – Мужчина, который женится на дочери Дженкса, станет сыном Дженкса.

Лайонел и Анна побагровели, но продолжали смотреть друг на друга.

– О, ради бога! – закатил глаза Джейми. – Лайонел! Да делай ты уже предложение!

– Кто бы говорил, – отпарировала Анна, многозначительно глядя на Силию.

Каллум откашлялся. Беседа явно отклонилась от темы.

– У тебя все будет хорошо, Джейми. Ты полюбишь свою работу.

Как прекрасно помогать людям найти подходящий сорт чая, который Каллум считал не просто напитком, а утешением в чашке, смазкой для всякого общения, началом и концом дня!

– Можешь работать на меня, – пробурчал брат. – Если когда-нибудь устанешь гоняться за преступниками и захочешь работу, которая заканчивается в обычное время.

При этом он бросил взгляд на Силию: очевидно, хотел сказать «работу, которая позволит иметь семью», – но не осмелился.

– Эта работа не по мне, – отказался Каллум. – Но все равно спасибо.

– Можно извлечь пользу из этих перемен, – решила Давина и, поискав в волосах карандаш, положила перед собой листок бумаги. – Каллум, теперь, когда ты ушел с Боу-стрит, можешь почаще заходить за списками.

– Нет.

В комнате стало тихо. Все уставились на него.

– Я бегал по твоим поручениям, когда жил здесь и работал на вас. Теперь все иначе. Я больше не твой посыльный.

Родители хором запротестовали:

– Да мы никогда… Можно подумать, это такой труд…

Каллум поднял руки:

– Если не станете слушать меня, я не смогу вам помочь. Если послушаете, я буду помогать когда сумею. Для этого и существуют родные. Мы не используем друг друга.

Поочередно заглянув в глаза каждому, Каллум повторил:

– Мы не используем друг друга. Теперь я иду в «Кабанью голову» выпить пинту пива. Почти время закрывать лавку, так что если кто-то хочет присоединиться ко мне, буду рад компании.

Он пошел к выходу. Звон колокольчика казался почти издевательским, но он не расстраивался. Ему казалось правильным высказать все, что было у него на душе.

Он зашел в паб, уселся за любимый столик, заказал пинту портера и стал пить в одиночестве. Может, заказать еще пинту? Но он так и не поужинал и спиртное непременно ударит в голову. Лучше не стоит.

Он встал, готовый уйти. И тут на стул напротив плюхнулся Джейми.

– Фу, как некрасиво пить в одиночку! Что заказал?

Столик окружили Анна, Лайонел, Алан, Давина, Эдвард, Силия. С появлением каждого нового Дженкса улыбка Каллума становилась все шире.

– Рад видеть всех. Давайте поужинаем, хорошо? Плачу за выпивку.

Глава 19

Изабел и Люси наконец устроились в доме на Бедфорд-сквер, а тот, что на Ломбард-стрит, выставили на продажу.

Изабел чувствовала себя уютно в новом доме, словно все громоздкое и суетное навсегда исчезло. Дом был приспособлен к ее вкусам, словно модные платья, которые она предпочитала: без оборок и аляповатых отделок. Мебель Эндрю была продана, как и картины. Правда, Изабел сохранила несколько работ, купленных после их свадьбы.

Она не принесла в дом ничего, кроме денег и хорошего воспитания, но Эндрю учел ее вкус, когда выбирал диванчик для гардеробной, и спрашивал ее совета при покупке консоли для вестибюля. Но теперь она получила свободу приказать выкрасить стены в голубой и зеленый, отделать их гипсом и белоснежным деревом. Больше никаких обоев из шелковой бумаги, которые выглядели богато, но и только, никаких обнаженных женщин. Мир состоит из пейзажей, лишенных пухлых, безволосых ню.

Сад вокруг дома был пределом ее мечтаний: элегантный, засаженный разнообразными деревьями и целыми лабиринтами цветов всех оттенков. Стоило только сойти с тропинки, как под ногами оказывались бутоны. А по вечерам, когда звезды пробивались сквозь туман и дым и зажигались новые газовые фонари, она всегда сворачивала с тропинки.

Здесь она носила все яркое: оттенки голубого и зеленого – цвета неба, океана и весенних листьев. Она не надевала колец или других украшений, если не считать нитки жемчуга, принадлежавшей ее матери.

Но как бы Изабел ни была довольна вселением в новый дом, все же счастья не испытывала. Правда, раньше она никогда не считала счастье жизненно необходимым. Главное – получить достойное дамы из общества образование. Впрочем, лучше влиятельность, чем счастье, и если честно признаться, лучше обаяние, чем образование.

И для чего все это? Зачем пытаться заставить окружающих симпатизировать ей? Ради самой симпатии? Если это так, она не сумела сохранить симпатию единственного человека, уважения которого добивалась. Каллума Дженкса нельзя было очаровать или хитростью заставить думать о ней лучше, чем она заслуживала. Нельзя было вынудить ответить на ее любовь.

Она видела его однажды, когда ее экипаж проезжал по Джеймс-стрит, попросила Джейкоби ехать обратно другой дорогой: не потому, что не хотела смотреть на него, а потому, что не хотела видеть никого другого.

Потом она ненадолго уехала в Кент. Давно было пора: не посещала отцовское поместье больше года.

Лорд Гринфилд, сильно постаревший и изможденный, не узнал Изабел, когда та навещала его в последний раз. Она не ожидала, что он узнает ее и сейчас, но поехала ради себя: посмотреть дом, в котором выросла, прийти к отцу, одобрившему ее слишком ранний брак с мошенником и проходимцем.

Впрочем, Эндрю, в конце концов, она выбрала сама.

– Как приятно видеть тебя, папа, – сказала она, взяв отца за руку.

Старый маркиз улыбнулся и назвал Изабел именем ее матери. При этом одеяло, укрывавшее его колени, сползло, и Изабел помогла ему положить его обратно. Мартин сказал, что он часто сидит перед огнем в библиотеке. Даже летом в жару отцу было холодно.

Мартин то и дело заглядывал в комнату: очевидно, опасался, что она расстроит отца, – но Изабел взяла книгу с полки, села на оттоманку рядом с его креслом и читала до тех пор, пока он не задремал.

Когда отец начал клевать носом, Изабел закрыла книгу и тихо вышла на крыльцо. Мартин, окруженный тявкающей толпой биглей и фокстерьеров, крикнул, перекрывая шум:

– Мне следовало оставить Бринли себе! Он уже вырос настолько, что мог бы стать хорошей охотничьей собакой.

Изабел, смеясь, сбежала по ступенькам:

– Почему же не оставил? Не потому ли, что он настоящий чертенок и хитрющий меховой комок, хотя и очень преданный, полный любви?

«И мочи, – едва не добавила она. – И бесконечного шума».

Мартин смущенно потупился:

– Но ему хорошо с тобой, верно? Он счастлив?

– Он был бы счастлив с кем угодно. Такой у него дар. Но да, он счастлив с нами.

Изабел и Люси – дружная семья.

Избаловав племянниц и племянников, похвалив последние нововведения невестки и расшвыряв собакам Мартина больше палок, чем смогла сосчитать, она вернулась в Лондон, где ее снова поманила Джеймс-стрит.

Пытаясь отвлечься, Изабел продолжала принимать по вторникам посетителей. Она всегда наслаждалась компанией леди Тисдейл. Счастливо обрученная леди Селина Годвин была рада их видеть. Даже вечно обеспокоенная молодая миссис Гадолин, стремясь подняться выше в обществе, заезжала несколько раз и неизменно признавалась Изабел, что ее дорогой Гадолин очень заинтересовался домом на Ломбард-стрит, потому что их нынешний дом слишком маленький и соседи не того сорта.

«Как и бывший владелец дома», – подумала Изабел, но только улыбнулась и сказала миссис Гадолин, что, надеется, они будет счастливы в доме, если решат его купить. Всем слугам, оставшимся поддерживать там порядок, она дала самые лучшие рекомендации.

Наконец, она опустошила потайную комнату. С помощью Батлера вытащила картины ночью и спрятала, тщательно запаковав, в своей новой спальне: в запертом гардеробе, под матрацем, под диваном.

Потом на мебель в доме на Ломбард-стрит надели чехлы. Изабел заперла потайную комнату и не отдала ключ экономке.

Конечно, новый дом не был так безопасен для хранения, как потайная комната, но что тут поделаешь? Они с Батлером неплохо поработали, учитывая, что были лишены помощи человека, понимавшего преступников и знавшего толк в осторожности.

Хотя Изабел, возможно, и узнала от Каллума больше, чем сознавала.

За последние несколько лет ее жизнь стала головоломкой, которая сейчас была почти решена. Она выглядела иначе, чем представляла себе Изабел, когда кусочки были разбросаны. Но все же картина – та, которую сложила она сама, – оказалась прекрасной. Не хватало одного кусочка: любви.

Она пыталась найти любовь. Но чем меньше говорить об этом, тем лучше. Теперь она попытается найти любовь для Люси, но так страстно желаемое приглашение на бал по случаю помолвки леди Селины, который, если верить слухам, будет величайшим, грандиознейшим событием сезона, не прибыло с утренней почтой в ожидаемый день. Не пришло оно ни днем, ни вечером. Вдова с деньгами и подопечной без оных вряд ли будут желанными гостями для матрон, желающих получить все внимание кавалеров для своих дочерей.

Люси постоянно заглядывала в переднюю, выискивая глазами новые письма на серебряном подносе, который Селби держал на консольном столике. У Изабел разрывалось сердце при виде разочарованного личика девушки.

– Прости, что подвела тебя, – извинилась она после того, как принесли последнюю корреспонденцию.

– Вовсе нет! – постаралась жизнерадостно улыбнуться Люси.

– Балы устраивают каждую неделю. И если я не выйду замуж, буду жить с вами, давать уроки, и все будет хорошо.

С тех пор как была найдена брошь, невысказанные тревоги стеной стояли между ними. Как она оказалась в письменном столе Морроу?

Изабел не знала. И не знала, откроется ли когда-нибудь эта тайна. И хочет ли она, чтобы эта тайна открылась. Люси сказала, что не хочет и не желает об этом думать. Она взяла брошь, положила в шкатулку с украшениями, но никогда не надевала.

На следующее утро приглашение прибыло, но достаточно поздно, чтобы стало ясно: они не были в первом списке гостей. И даже во втором. Но приглашение прибыло.

Они, естественно, поедут, и обе купили по такому случаю новые наряды. Люси в белом муслине с темно-розовой отделкой и со сложной путаницей кос и лент на голове будто сошла с картинки модного журнала. Изабел надела платье из газовой ткани на чехле золотистого атласа, с завышенной талией и прямой длинной юбкой. Рукава были короткими и пышными, но в целом платье не было обременено эполетами, отделками, оборками и воланами, как у других женщин.

Если бы только Каллум Дженкс мог видеть ее сейчас! Золото очень ей идет.

Когда они прибыли в помещения, снятые для бала, оказалось, что у входа выстроилась огромная очередь экипажей. Поэтому они вышли и добрались до крыльца пешком. Внутри царила удушливая жара.

Они с трудом проталкивались сквозь толпу. Оглядеться было почти невозможно. Насколько могла разглядеть Изабел, зал был декорирован фресками на классические темы: полуодетые женщины, безволосые, покорного вида, с поднятыми к небу глазами.

Эндрю был бы от них без ума.

Люси побледнела, глядя на толпу:

– Как много людей!

– Знаю, дорогая. Но мы не можем говорить со всеми одновременно. Так что неважно, один здесь человек или пятьсот. С кем мы сейчас побеседуем?

– Э… – нерешительно протянула Люси.

– Тогда с нашей хозяйкой, – решила Изабел.

Добраться до герцогини Ардмор было подвигом, потребовавшим пятнадцатиминутной борьбы с толкавшимися гостями. Если Изабел по пути видела знакомое лицо, обязательно представляла знакомым Люси. Миссис Гадолин взмахнула веером в знак приветствия, поблагодарила Изабел за то, что согласилась на цену за дом, предложенную дорогим Гадолином, после чего гордо огляделась посмотреть, заметил ли кто-нибудь, что они разговаривали.

Когда они наконец оказались перед герцогиней Ардмор, та, похоже, осталась довольна их поздравлениями, и вела себя так же рассеянно и почти дружелюбно, как обычно. Как всегда, в ее руке была маленькая фляжка, из которой она время от времени отхлебывала, – видимо, накачиваясь лекарством, от которого постоянно витала в облаках.

Потом они встретили вдовствующую леди Мортимер, младший сын которой, по мнению Изабел, мог быть хорошей партией для Люси. Вдова относилась к этой идее с неодобрением, которое, похоже, не изжила до сих пор.

– Леди Изабел! И мисс Уоллес! Я так рада, что вы сумели приехать. Никак не могла решить, посещаете ли вы подобные собрания. Мне казалось, что теперь у вас иные вкусы. Недавно я видела совершенно поразительный эстамп!

Жизнь была слишком коротка для язвительных намеков.

– Имеете в виду ту карикатуру, на которой я в брюках? Сходство есть, но, на мой взгляд, не слишком велико. Я никогда не носила ничего подобного.

Вдова поджала губы.

Неужели она все еще пудрит волосы? Они были седыми, как у призрака, а лицо имело тот же меловой оттенок.

– Меня заинтересовала другая часть.

– Волосы? – прощебетала Изабел. – Они были в ужасном беспорядке. Я поговорила с хозяином магазина!

Она пригладила безупречно причесанные локоны.

– Нет! Это… – Леди Мортимер подалась вперед и прикрыла рот веером: – Пистолет.

Честно говоря, если эта женщина так хотела посплетничать об Изабел, могла бы по крайней мере выражаться прямо.

– Вам любопытно узнать о гибели моего мужа? И не вам одной. Я задавалась этим вопросом с того дня, как он умер. Но я не настолько дерзка, чтобы говорить об этом вслух. А вы, миледи?

Вдова открывала и закрывала рот, как рыба на песке.

– Думаю, вы тоже не станете об этом распространяться, – улыбнулась Изабел. – Я всегда знала вас как даму безупречных манер. Но, разумеется, спасибо за ваше беспокойство. Смотри, Люси, вон там Джордж! Подойдем поздороваемся?

Они снова стали проталкиваться сквозь толпу. Зал был огромным и жарким, освещенным сотнями свечей и набитым сотнями безупречно одетых людей. В воздухе витали запахи духов и пота, смешанные с вонью расплавленного воска.

Джордж был сама элегантность и выглядел лучше, чем в их последнюю встречу: ни одутловатости, ни красных глаз. Как ни странно, к нему возвращалась юношеская стройность, и это Джорджу шло. Изабел с удивлением увидела, как он взял протянутый бокал с шампанским и тут же отдал кому-то.

– Обет трезвости? – спросила Изабел.

– Только в отношении шампанского, – подмигнул он. – Оно больше не веселит меня, а ведь в этом весь смысл. Не так ли? Я никогда не считал шипучее вино таким уж изысканным напитком. Не то что хороший бренди…

– Сама я предпочитаю портвейн, – рассмеялась Изабел.

Посещение бала можно было сравнить с примеркой старого платья. Оно все еще хорошо сидело, и было приятно снова его видеть, но уже не шло ей, как раньше.

Сейчас, когда не стояла в гуще толпы, Изабелл чувствовала себя лучше. Потому что она вдова, ей не обязательно искать мужа, как десять лет назад? Потому что теперь она любила смотреть на людей, отмечая, что они делают? Кто сердится, кто флиртует, кто надеется ретироваться незамеченным. У всех своя история. И если кто-то думал только исключительно о себе, о своих туфлях, о следующем танце, значит, все остальные истории были утеряны.

Интересно, что затеял мужчина, почти крадущийся вдоль стены зала? Он был слишком далеко, чтобы Изабел его узнала, хотя держался он с типичной самоуверенностью отпрыска знатного рода. Слегка походит на Эндрю. О! Что, если это нареченный леди Селины? Что он задумал?

Возможно, просто ищет уборную. Кажется, он движется как раз в том направлении.

Люси пробормотала, что ей туда нужно, и они потерялись в толпе еще до того, как добрались до Джорджа. Но неважно! Как-нибудь найдут друг друга!

Изабел была рада видеть леди Селину, выглядевшую настоящей красавицей в голубом с серебром платье.

– Я рада, что вы смогли прийти! – воскликнула дочь герцога абсолютно искренне.

– Помню нашу дискуссию о замужестве… как видите, я приняла ее близко к сердцу.

– Нашу дискуссию?

Изабел нахмурилась. Да, она припомнила несколько фраз, которыми они лениво перебросились. Тогда она была рассеянной, гадая, как найти Боттичелли. Казалось, с тех пор прошли века.

– Значит, вы выходите замуж по любви, как и по более прозаическим причинам.

– Нет, только не по прозаическим! – просияла Селина. – Мне нет нужды выходить замуж из-за денег или соображений собственной безопасности.

«Да, потому что и того и другого у тебя всегда было в избытке, с самого дня рождения».

– Вы счастливица, – произнесла она вслух. – Я рада, что у вас все хорошо.

– Я хотела сказать… – Селина заговорщически взяла Изабел за руку. – Если вам даже и нет необходимости выходить замуж по этим причинам, это еще не значит, что совсем не стоит этого делать. Женщина должна иметь опору и чувствовать себя в безопасности.

Трудно было не согласиться.

– Вы правы. Слишком легко потерять то, что мы имеем.

– Особенно репутацию. Которую нельзя купить ни за какую цену.

Брови Изабел сошлись.

– Это относится ко мне? Я не совсем вас понимаю.

– Изабел, вы становитесь такой плутовкой! Покупаете собственный дом, отказываетесь от моды, – рассмеялась Селина.

– А мне казалось, что я устанавливаю моду, – фыркнула Изабел.

– Заводите любовника, – прошептала Селина. – Это так? Или нет?

– А что, разве ни одна вдова не делала ничего подобного раньше? – Изабел ободряюще погладила Селину по руке.

– Спасибо, что были откровенны со мной. Можете быть уверены: я стану крепко держаться за то, что считаю для себя важным.

– Вот и хорошо. – Селина нерешительно огляделась и порывисто обняла Изабел. – Вы всегда были таким хорошим другом мне и Джорджу! Я хочу, чтобы вы были счастливы.

– Уверена, что буду. Но, может, не так, как ожидала.

Потому что человек может быть счастлив и в одиночестве, не так ли? Все лучше, чем быть замужем за тем, кто тебя в грош не ставит, и куда спокойнее, чем быть женой человека недоброго.

Единственное, о чем она мечтала по-настоящему – и в сравнении с этой мечтой бледнело все остальное, – быть с тем, кого любила, и плевать на то, насколько подходящим или неподходящим для нее он может считаться.

– Простите, я должна идти. Позаботиться о танцах для Люси, – извинилась Изабел.

– Конечно, – улыбнулась Селина в уверенности, что все будет хорошо, пока продолжаются танцы.

Но в дамской комнате Люси не было, не было ее и у стены, где сидели старые девы и матроны, и у стола, где возвышалась чаша с пуншем, и в комнате, где был накрыт ужин, и около игорных столов.

Изабел старалась подавить тревогу. Нет причин волноваться. Хотя это был первый грандиозный бал, который посетила Люси, здесь было совершенно безопасно. Скорее всего, Изабел пропустила ее в толпе. А может, Люси еще ждет своей очереди в туалете. Наверное, так и есть.

Изабел выскользнула из зала и отправилась на поиски, но Люси в туалете не было.

Неужели заблудилась? Невозможно при таком оглушительном шуме, который доносится из гигантского зала. Даже здесь она едва слышала звук собственных шагов.

Перед ней был еще один коридор, уводящий в сторону. Оклеенный простыми обоями и узкий, он, очевидно, предназначался для слуг и, возможно, вел на кухню, где готовили и раскладывали по блюдам ужин для сотен гостей.

Изабел всмотрелась в даль, и мир рухнул, потому что коридор не был пуст. И там была не только Люси. Там был Каллум Дженкс с теми рыжими близнецами, которых она встречала на Боу-стрит. Женщина крепко держала вырывавшуюся Люси, пока мужчина связывал ее запястья веревкой.

На полу лежал человек. Мертвый? Без сознания? Над ним скорчился Каллум, щупавший пульс. Распростертый на полу человек был тем, кого Изабел уже видела раньше, и сейчас она узнала жениха леди Селины. На голове его запеклась кровь, в стене чернела дыра от пули.

Глава 20

Больше всего на свете Каллум хотел снова увидеть Изабел, но ни за что не выбрал бы такой момент для их встречи, когда ее подопечная связана, а наследник маркиза лежит на полу в луже крови.

Изабел оперлась о стену:

– Что это? Что стряслось? Что… что вы делаете с Люси?

– Герцог Ардмор попросил Фокса, магистрата с Боу-стрит, порекомендовать своих людей, чтобы следили за порядком на балу в честь помолвки его дочери. Полагаю, его светлость умнее, чем я думал.

Каллум поднял с пола пистолет и сообщил, протягивая рукоятью вперед:

– Леди Изабел, это принадлежит вам.

Она вопросительно уставилась на него.

– Он принадлежал вашему мужу, – пояснил Каллум.

Она отпрянула:

– Я не желаю его касаться. Но почему он здесь?

Каллум взглянул на Люси.

Изабел сжала плечи девушки, слегка тряхнула, а Чарлз Бентон завязал на запястьях Люси очередной узел.

– Люси, он… что случилось?

– Он заставлял меня позировать, – хныкала несчастная. – Заставлял меня позировать для него.

– О чем это она? – Безумный взгляд Изабел метался между Бентонами и Каллумом. – Скажите немедленно! Что этот человек с ней сделал?

– Да… ничего, – ответила Касс с запинкой. – Он даже не коснулся ее. Мы ничего не видели.

Изабел присела на корточки рядом с мужчиной. Каллум вспомнил его имя: лорд Уэксли. Она громко сглотнула, глядя на его рану, но даже не поежилась.

– Люси в него стреляла, так ведь? Пуля задела голову и застряла в стене.

Каллум протянул руку, чтобы помочь ей встать.

– Совершенно верно. Думаю, он в любой момент придет в себя.

– Но… она стреляла в него. Почему? Вряд ли она вообще с ним знакома.

– Он заставлял меня позировать для него! – снова вскричала Люси. – Я взяла его пистолет на случай, если он заставит меня сделать это снова!

– Его пистолет…

Глаза Изабел широко раскрылись:

– Дражайшая Люси! В кого ты стреляла? Кто заставлял тебя позировать?

– Дядя Эндрю. В потайной комнате наверху. Я должна была позировать в таком виде, как на его картинах, а он смотрел на них и…

Теперь она рыдала. По щекам катились огромные слезы.

– Мне пришлось согласиться. Вы всегда твердили, как хорошо, что я девушка уступчивая, и я знала, что мне больше некуда идти.

Касс отвела влажные глаза. Каллум тоже почти не мог смотреть на девушку. Потому что она была совсем девочкой, совсем молодой и куда более хрупкой, чем он представлял.

Теперь он все понял, и, кажется, Изабел тоже. Люси, и без того не слишком крепкая умом, приняла в темноте жениха Селины за Эндрю Морроу. Темные волосы с сединой на висках, слегка за сорок – сходство было очевидным.

Лорд Уэксли застонал, приходя в себя:

– Что со мной? В меня стреляли? Я ранен?

Чарлз отошел от Люси и помог ему встать:

– Не смертельно, но неплохо бы зашить рану на голове.

Уэксли шагнул вперед.

– Нет! – завопила Люси. – Ни за что! Ни за что!

– Почему… почему она кричит? – пробормотал Уэксли, поднося руку к голове, но тут же съежился, увидев, что пальцы мокры от крови.

– Что за позирование? – Изабел побелела. – Что за позирование, дорогая?

Люси сжалась и спряталась за спину Изабел.

– О боже! – ахнула та. – Морроу сделал это… а я заставила тебя поверить, что… нет, Люси, нет! Нет!

Каллум осторожно приподнял указательным пальцем подбородок Люси:

– Мисс Уоллес! – Он подождал, пока их глаза встретятся: – Он коснулся вас?

– Я даже не знаю ее! – заорал Уэксли.

– Не вы! – прорычал Каллум. – Эндрю Морроу. Касс, найди леди Селину! Чарлз, поищи врача для его светлости.

Повернувшись к Люси, он мягко спросил:

– Эндрю Морроу коснулся вас?

– Он никогда и пальцем до меня не дотронулся. Только до себя. Он касался…

Она отвернулась, и Изабел погладила ее по волосам: массе заплетенного в косы золота.

– Я так боялась! Но это повторялось и повторялось, еще до того как я приехала в ваш дом.

– Еще до того… – Изабел покачала головой. – Он не… Не понимаю.

Каллум посчитал, что понимает, и пожалел об этом.

– Не удивлюсь, если родители обращались с ней так же, как Морроу.

Изабел сразу сообразила, в чем дело:

– Моя бедная замученная девочка! А я думала выдать ее замуж, не подозревая, как она несчастна.

– С вами она вряд ли была несчастна.

На Люси Уоллес было жалко смотреть. Она совершила преступление не ради выгоды. Не ради денег. Каллум был не прав, когда однажды сказал Изабел, что все дело в деньгах. Некоторые преступления имеют куда более глубокие корни: власть, секс, необходимость спасти себя.

Пусть Каллум рос в простой семье, но родители защищали его и заботились о безопасности. В сравнении с этим шелка Люси Уоллес были ничем.

Пока Уэксли, прислонившись к стене, осторожно промокал рану платком, Изабел и Каллум вытянули из девушки все недостающие детали истории.

Родители издевались над ней, и она в отчаянии застрелила их, а сама сбежала, прихватив жемчужную брошь. Но вскоре после того, как она обосновалась на Ломбард-стрит, Эндрю нашел брошь в ее вещах и заставил Люси, совсем еще девочку, позировать голой в потайной комнате, в окружении портретов обнаженных женщин.

Взаимный шантаж. Взаимно обеспеченное молчание. Опасные и хрупкие договоренности.

Наконец, Люси сломалась и пригрозила Эндрю, что расскажет Изабел о позировании и картинах в потайной комнате.

Он не смог остановиться, не смог и допустить, чтобы его похождения стали известны, поэтому и покончил с собой.

Изабел гладила Люси по спине, как Каллум – песика Бринли.

– Шшшш… шшш… теперь я знаю: все кончено, и больше никогда не повторится.

Люси уже успокоилась и ушла в себя, как черепаха – в панцирь. И теперь они видели только панцирь. Каллум не знал, когда она снова высунется.

Пришли леди Селина, Касс и мрачная горничная, которая и зашила рану. Последовали объяснения, утешения, ободрения и множество жалоб от пострадавшего лорда.

– Мы все свидетели, мистер Дженкс, – серьезно сказала Касс, – как вы спасли лорда Уэксли от бедной сумасшедшей.

Изабел закрыла глаза:

– Но то, что вы слышали о Морроу…

– Не понимаю, о чем вы, – перебила Касс. – Я не слышала ничего, кроме благодарностей леди Селины за спасение ее нареченного. Бедняжка мисс Уоллес сошла с ума. Я так и не поняла, о чем она.

Уверенные слова долговязой рыжей девчонки стали чем-то вроде ведра холодной воды в бледное лицо дочери герцога.

– Конечно, – подтвердила леди Селина. – Не понимаю, чего можно добиться, выискивая свидетельства преступлений, которые совершила девушка. Я уж точно ничего не видела.

– Но теперь, когда стало ясно, что Эндрю… – упрямо начала Изабел.

– Леди Изабел, – мрачно процедил Чарлз, – в глазах закона его поступки не являются ничем таким, что не совершается каждый день. Но вот преступления против родителей или Уэксли могут привести ее на виселицу. Ваше молчание поможет ее защитить.

Каллум понимал, что имеет в виду Чарлз. Эндрю Морроу сумел избежать последствий своих поступков, выбрав смерть как прикрытие от правды. Теперь никто не узнает, кем он был на самом деле.

– Изабел, – мягко сказал Каллум, – мы знаем. И это важнее всего. Мы знаем. – Он легонько коснулся ее руки: – Помните, вы всегда действовали в интересах Люси: с того первого раза, когда позвали меня.

Украсть картину и спасти репутацию. Ради Люси все началось, ради Люси все кончится здесь, и эти люди станут хранить правду в сердцах.

Изабел крепко обняла Люси. Девушка положила голову ей на плечо. Каллум раньше видел картины на такой сюжет. Они всегда назывались одинаково: «Пьета».

– Не позволяйте забрать ее в сумасшедший дом! Пожалуйста! – тихо проговорила Изабел, после чего пошепталась с леди Селиной.

Глаза молодой женщины округлились: сначала от потрясения, потом от жалости.

– Я не буду свидетельствовать против нее, – заверила она. – И не буду протестовать против того, как вы решите ее дальнейшую судьбу.

Уэксли немного поворчал, но тоже согласился. Очевидно было, что он обожал невесту и станет разыгрывать героического, напрасно потерпевшего рыцаря, когда сцена будет описываться сплетникам и репортерам светской хроники.

– Вы очень великодушны, – сказала Изабел. – Не знаю, как вас отблагодарить.

Касс и Чарлз взяли Люси под руки и повели по коридору как большую куклу. Она все еще не пришла в себя, была покорной и молчаливой. Леди Селина и лорд Уэксли отправились следом, собираясь вернуться на бал.

Изабел проводила их взглядом.

– Ты винишь себя, – вздохнул Каллум. – Вижу по тому, как опущены твои плечи.

Она с усилием выпрямилась и повернулась к нему:

– Как же мне не винить себя? Я должна была защищать ее.

– А до тебя ее должны были защищать родители, а потом Эндрю. Ты одна по-настоящему заботилась о ней. Ты дала ей полтора года покоя.

– Но гнев и горечь только и ждали, чтобы снова вырваться наружу.

– Как ты могла остановить это, если не знала об их существовании?

– Понятия не имею.

Она зачарованно рассматривала дырку от пули в стене.

– Разве ты не сделала для нее все возможное? – настаивал Каллум. – Ты защитила бы ее, знай, что вытворяет Морроу?

– Надеюсь, что так, но не могу быть уверена. – Она сложила руки на груди. – Я не всегда знаю даже, как защитить себя.

Он согласно кивнул.

– В каждом деле есть свои «что, если»… Слишком много чего-то подобного может разбить человеку сердце.

– Не знаю, о каком преступлении сожалеть больше, – вздохнула Изабел. – Она делала мерзкие вещи, ужасные вещи, но сначала эти вещи делали с ней.

– С тех пор как мы познакомились, я усвоил одно: закон и правосудие идут разными путями гораздо чаще, чем представляет полиция. Она защищала себя, ни на кого не рассчитывая.

Изабел покачнулась, шагнула вперед. Потом еще шаг, пока не остановилась перед Каллумом. Он обнял ее, закрыв золотой шелк простым черным сукном куртки.

– Она будет в безопасности, – заверил он. – А остальные будут в безопасности от нее.

– Да, – пробормотала Изабел. – Я об этом позабочусь.

Она отстранилась и провела рукой по глазам:

– Спасибо, Каллум. Ты предотвратил несчастье. Страшно подумать, что могло случиться, если бы не ты.

Он смущенно шаркнул ногой. Тепло в ее глазах было всем, что он хотел, но никогда не осмеливался попросить.

– Скорее уйдем из этого мрачного места, – попросила Изабел.

Дженкс согласился, сунул в карман ненужный пистолет, предварительно убедившись, что он не заряжен, и они направились к бальному залу. По мере их приближения шум все возрастал. Остановившись у самого порога, Изабел спросила:

– Тебе нужно доложить обо всем магистрату?

– Да. – Каллум наклонил голову и прошептал ей на ухо: – Хотя больше он не мой магистрат. Я уволился. Мы с Бентонами просто поддерживали здесь порядок. Ардмор нанял меня. Я нанял их.

– Как, ты уволился? Ты же любил эту работу! – растерялась Изабел.

– Нет. Я многое люблю, но только не эту работу. Люблю справедливость больше, чем закон. Люблю, когда эта справедливость торжествует. И люблю женщину, которая помогла мне понять все это.

– Ты… любишь… – Изабел запрокинула голову. – Ты любишь ее. Ты любишь ее? – Ее лицо осветилось улыбкой. – Она, должно быть, великолепна.

– Так и есть. Я был дураком, считая, что могу прожить без нее. Но не знаю, как она живет без меня. Я никогда не хотел претендовать на ее богатство или пытаться сломить ее добрую волю. Так много всего, чего я не могу ей дать.

Изабел сияла, как новенькие золотые гинеи: глаза, платье, улыбка.

– Никто, кроме тебя, Каллум Дженкс, не может дать мне свое сердце. Все остальное у меня есть. Ты сделаешь меня абсолютно избалованной и абсолютно счастливой?

– Избалованной ты никогда не сможешь стать. Счастливой? Я сделаю для этого все.

– И больше никакого вздора насчет того, что мы друг другу не подходим?

– Я жадный, – признался он. – Ты подходишь мне, и если скажешь, что я подхожу тебе, я больше никогда тебя не отпущу.

Она прислонилась к стене. Завела руки за спину. Поза была соблазнительной, поскольку груди заманчиво выпятились. Улыбка была кокетливой.

– У меня есть идея насчет того, как мы сможем процветать в обществе. Это немного похоже на работу следователя.

– Вот как? Поясни.

– Это такая игра, Каллум. Мы следуем правилам, – усмехнулась она. – У этих людей есть манеры и воспитание, но они боятся. Не хотят сделать неверный шаг, чтобы не стать предметом скандала. Так что нам всего лишь необходимо показать, что принять нас – это верный шаг и вполне правильный поступок.

– Если нас станут принимать в обществе, – согласился Каллум, немного подумав, – это будет полезно для бизнеса. А частный сыщик может запрашивать гонорар побольше.

Изабел решительно кивнула:

– Вполне логичный довод для общества.

– Но частный сыщик не может работать в одиночестве, – продолжал он. – Мне понадобится партнер.

– Я буду великолепным партнером, – заверила она. – Ты просто обязан меня нанять.

– Заметано. И у меня уже есть офис для посетителей, достаточно большой для двоих. Я снял его на свои сбережения. – Он неловко откашлялся. – Это недалеко от Бедфорд-сквер.

– Ты и правда меня любишь! – рассмеялась Изабел. – Я тоже тебя люблю. И пыталась сказать тебе это, когда дарила сапоги.

Каллум с сожалением взглянул на потрепанную обувь:

– Жаль, что я их не взял.

– Можешь забирать в качестве свадебного подарка, если вообще решишься сделать предложение. Думаю, что любое наше предприятие просто обречено на успех.

Он стоит? Или летает? Конечно, летает!

– Мне нравятся дамы с амбициями.

Встав на одно колено, он взял ее руку:

– Леди Изабел, вы станете моей женой? Я не сентиментален, но глубоко вас люблю. Всей душой! Безраздельно.

– Конечно, я стану твоей женой. И я так люблю, когда ты улыбаешься!

– Это хорошо, потому что сейчас я не смогу остановиться. О, я должен подарить тебе кольцо. Посмотрим… – Он отпустил ее руку, встал и порылся в карманах. – Вот это пока сойдет.

– Мой наперсток?

Заинтригованная, Изабел подняла большой палец, и Каллум надел на него серебряную шапочку.

– Ты хранил его все это время?

Его лицо вспыхнуло:

– Я все-таки немного сентиментален.

– Ты настоящий плут, Каллум Дженкс.

– В таком случае мы идеально подходим друг другу, – прошептал он, целуя ее так страстно, что в их сторону стали поворачиваться головы, по залу пронесся шепот, и даже оркестр на мгновение смолк.

Еще один скандал вместе с предыдущим сделал бал в честь помолвки леди Селины главным событием сезона.

Эпилог

Люси Уоллес отослали в деревню, на ферму, где хозяйствовала спокойная крепкая вдова. Иногда Люси рисовала, но в основном ухаживала за животными, в том числе за Бринли, который никого не любил так, как ее, если не считать старого сапога Каллума, который он захватил в новый дом в качестве игрушки.

Ферма была в Кенте, на земле, принадлежавшей отцу Изабел. Мартин знал, что над Люси издевались в юности, поэтому теперь с ней нужно обращаться осторожно. Он следил, чтобы она была в безопасности. Если Люси не угрожать, она сама никому не станет угрозой.

Каллум Дженкс, спасший жизнь лорда Уэксли, стал героем, и, вполне естественно, вошел в моду. Никто не удивился, когда леди Изабел Морроу вышла за него.

В обществе ее считали немного чудаковатой. Она всегда казалась такой скромной и приличной! Сейчас же нарушала одно правило за другим. И все же ей это шло.

Они с мужем жили словно на краю общества. Их не особенно приглашали в гости, но никто не отворачивался от них при встрече. Совсем как с теми платьями, которые носила Изабел. Никто не знал, с чем их можно сравнить, но и неприличными их сложно было назвать.

Дженксы жили в доме, купленном леди, но принимали посетителей в конторе, снятой ее мужем. К следующему году их жизнь приняла интригующе новый характер.

Несмотря на большую практику и обилие заказов, у Изабел и Каллума хватало времени, чтобы иногда ускользнуть днем с работы на летнюю выставку, устроенную для лондонцев, чтобы все могли полюбоваться изумительной обстановкой Сомерсет-Хауса, где висело много картин, которые муж с женой хотели увидеть. Очень многие из них были кисти талантливого художника по имени Игнейшус Батлер, сделавшего себе имя в портретной живописи. Он гордо стоял рядом со своими работами, одетый в лучший костюм. Рядом постоянно находилась прекрасная темнокожая женщина в голубом и две долговязые девчонки, которых он радостно представлял как своих дочерей Элизабет и Маргарет.

Судя по интересу публики и центральному месту, которое занимал пастельный портрет Анжелики Батлер, Изабел решила, что, когда выставка закончится, у Батлера будет больше заказов, чем он сможет выполнить.

– Я рада, что мы наняли его, прежде чем он стал знаменит, – сказала она Каллуму, перед тем как присоединиться к общим аплодисментам. Последняя часть денег на билеты для жены и детей Батлера была получена им от Изабел, которая заказала портрет новобрачных мистера и леди Изабел Дженкс, висевший теперь в их конторе.

Дворецкий Селби сновал между конторой и домом на Бедфорд-сквер и постоянно оскорблялся из-за отсутствия манер у Каллума, но при этом не мог отрицать, что миледи очень счастлива во втором браке.

Поскольку Люси больше не жила с Изабел, места в доме было много, и хозяйка открыла вечно запертую спальню, в которой хранились картины из потайной комнаты. Некий мистер Гейбриел с удовольствием забрал все.

– Мне следовало бы радоваться, что избавилась от них, – сказала Изабел, – но вы никогда не сможете выставить картины публично, не вызвав скандала в обществе. Те, кто вел дела с Эндрю Морроу, считают, что владеют оригиналами, единственными в своем роде шедеврами.

– При условии, что кто-то из элиты общества проберется в мои личные покои, – рассмеялся Гейбриел-Анджелес, – но в таком случае им будет о чем волноваться, причем куда больше, чем о висящих на стене картинах.

Наконец то дело, которое свело Каллума и Изабел, было закончено. Но теперь они были тесно связаны не обстоятельствами, а законом и любовью.

Вернувшись из Сомерсет-Хауса, Изабел спросила:

– Как по-твоему, твоя подруга Касс согласится на нас работать?

Каллум перебирал корреспонденцию на столе:

– У нас полно заказов. Тебе нужна помощь?

– Просто спросила. Помощь может понадобиться, если семья начнет расти.

Каллум резко вскинул голову:

– Как, леди Изабел Дженкс? Вы хотите сообщить мне кое-какие новости?

– Еще слишком рано, чтобы быть уверенной. Я просто готовлю тебя к такой возможности.

Он обошел стол и схватил ее в объятия:

– Готовишь? К чему?

– К будущей счастливой жизни, любовь моя, – прошептала она и приникла к его губам.

Примечания

1

Иллюстрированное британское издание, публиковавшееся с 1809 по 1829 г. Официальное название «Репозиторий искусств, литературы, торговли, производства, моды и политики». – Примеч. пер.

Content

Тереза Ромейн
Леди-плутовка

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Эпилог

Примечания