О'Брайан Патрик

Салют из тринадцати орудий [ЛП]

Реквизиты переводчика

Переведено группой «Исторический роман»

Библиотека электронных книг и журналов

https://load-knigi.org/

https://скачать-книги.com/

https://knigi-skachat.org/

Всегда есть новинки

Глава первая

Несмотря на всю спешку, множество жен и любовниц пришли посмотреть на отбытие корабля. Все члены команды, не задействованные в сложной операции управления фрегатом, идущим круто к свежему ветру с зюйд-оста, наблюдали за белыми волнами их платков далеко на берегу, пока те не исчезли за скрывшим их из виду мысом Блэк-пойнт.

На квартердеке «Сюрприза» женатые офицеры со вздохом отступили от поручней и сложили подзорные трубы. Все — Джек Обри, командир корабля, капитан Пуллингс, волонтер на должности первого лейтенанта, Стивен Мэтьюрин, хирург, и Натаниэль Мартин, его помощник — были искренне привязаны к своим женам и очень сожалели о расставании.

Но так получилось, что из-за разнообразных официальных проволочек и других причин они все провели необычно много времени дома. В итоге, кого-то отодвинуло в семье на второй план рождение ребенка, кто-то пострадал от разногласий, от родственников жены, забившегося дымохода, протекающей крыши, растущей аренды, государственных налогов, общественной жизни, непослушания. Они повернулись к открытому морю на зюйд-весте, светло-синему небу, по которому слева направо неслись белые кучевые облака, темно-синему морю, четкой линией очерчивающему горизонт. А за горизонтом — бесконечные возможности, даже несмотря на запоздалое и не предвещающее ничего хорошего отплытие.

Приписывать им чувство освобождения или радости — абсурдное преувеличение. Но под сожалением о разлуке пряталась радость возвращения в простой мир. Здесь от крыши (или того, что за нее сходило) не требовалось обязательно быть водонепроницаемой. Здесь дымоходы и уровень бедности мало что значили. Здесь устойчивая иерархия, не зависящая от моральных и умственных достоинств, если и не ликвидировала разногласия, то хотя бы избавляла от самых непосредственных их проявлений. Здесь, наконец, слуги не могли сообщить об уходе.

Этот мир, конечно, лишен большинства удобств. По совести говоря, он довольно сложен, и ему присущ ряд опасностей. Но сложность эта, если так можно выразиться, более прямая, менее разнообразная. Да и, в конце концов, к этому миру они все привыкли.

Даже если просто пересчитать дни, Джек Обри, должно быть, провел больше времени на море, чем на суше. А если придавать большее значение формирующим личность годам юности, то беспристрастный наблюдатель мог бы на девять десятых причислить Джека к морским созданиям, тем более что и самые сильные эмоции он переживал в море.

Конечно же, на берегу любовь и столкновение с законом в его самой несправедливой форме оставили свой глубокий отпечаток. Но эти переживания, пусть и очень сильные, не смогли сравняться с теми, что он испытал как моряк, ни по количеству, ни по глубине. Помимо естественных для своего призвания опасностей штормов и кораблекрушений, Обри пережил больше сражений флотов и боев одиночных кораблей, чем большинство офицеров его эпохи. Не раз и не два он брал врага на абордаж, и именно тогда Джек сполна ощущал себя живым.

В обыденной жизни Обри вовсе не был агрессивным — веселый, жизнерадостный, дружелюбный и добродушный человек, ожесточающийся лишь при виде неумелых моряков. Но с саблей в руке на палубе французского корабля его охватывала дикая, первобытная радость, он как никогда чувствовал полноту бытия. Каждую деталь нанесенных или полученных ударов, каждую мелочь всего боя он запоминал во всех красках.

В этом отношении он отличался от своего друга Мэтьюрина. Доктор насилие не любил и удовольствия ни от какого боя не получал. Вынужденный сражаться, он дрался с холодной эффективностью. Но ему постоянно приходилось при этом держать под контролем чувство тревоги. И кровопролитие, и воспоминания о нем Мэтьюрину не нравились.

Мартин, помощник хирурга, тоже не берсерк. Частично, наверное, из-за принадлежности к служителям церкви, хотя он и не имел прихода, а сейчас — и сана, отказавшись от него для невероятно длинного, возможно кругосветного плавания в роли ассистента Мэтьюрина. Но большую роль в этом играло то, что ярости, боевой ярости, он не испытывал до тех пор, пока не нападали лично на него. Да и тогда он не мог особо разъяриться, испытывая просто бесконтрольное негодующее желание защитить себя.

В самом деле, на корабле, наверное, имелось столько же вариантов отношения к битве, сколько и людей. И столько же разновидностей храбрости. И хотя между мрачной, смертоносной, нечеловеческой яростью Неуклюжего Дэвиса и простым удовольствием от волнения, очень сильного волнения, Баррета Бондена имелась огромная разница, на борту «Сюрприза» не нашлось бы никого, кого можно назвать трусом.

За крайне редкими исключениями команда состояла из профессиональных моряков с боевым опытом. Некоторые пришли с океанских приватиров, некоторые — из числа прибрежных контрабандистов, а кое-кто — с военных кораблей. Но все вместе составляли отборную команду (в сложившихся обстоятельствах Джек Обри имел возможность выбирать из огромного числа кандидатов). Они пробыли вместе достаточно долго, пережили немало ненастий и очень жестоких боев, чтобы сформировать обособленное сообщество, ассоциирующее себя с кораблем и гордящееся им.

В определенной степени аномальное сообщество для корабля, столь сильно похожего на военный. В нем не только не хватало морских пехотинцев, офицеров в мундирах и мичманов. Матросы ходили вольно, даже с руками в карманах. Несмотря на расставание, на баке слышался смех. А старшина рулевых, утерев слезу со щеки и покачав седой головой, без колебаний напрямую обратился к Джеку:

— В жизни мне не видать такой как она, сэр. Самая прелестная женщина в Шелмерстоне.

— Прелестная женщина, взаправду, Хэвен, — ответил Джек. — Миссис Хэвен, если я не ошибаюсь?

— Ну, сэр, можно и так сказать, но кто-то может намекнуть и на заложницу, ну, типа спим вместе, вы меня понимаете.

— О наложницах много чего можно сказать. Господи, да у Соломона их была тысяча, а Соломон-то, думаю, знал толк в жизни. Ты ее ещенаверняка увидишь.

Впрочем, «Сюрприз» и сам по себе аномалия. Выглядел он совсем как корабль его величества, а на деле - действовал по каперскому патенту. Частный военный корабль с лицензией нападать на врагов государства. Но в то же время, это не обычный капер — правительство оплачивало расходы на плавание в Южное море, где надлежало совершать набеги на французских и американских китобоев и торговцев мехами, а также атаковать корабли вражеских флотов. Фактически это приближало «Сюрприз» к статусу наемного корабля его величества, тем более что команда защищена от принудительной вербовки. Но так получилось, что истинная цель политиков — дать доктору Мэтьюрину возможность оценить вероятность приобретения независимости Чили и Перу и даже поспособствовать их восстанию, ослабив Испанскую империю. Поскольку Испания в это время выступала как союзник Англии, подобную цель никак нельзя было открыто признать, как, впрочем, и оплату экспедиции, да и вообще всё имеющее отношение к этому потенциально компрометирующему предприятию.

«Сюрпризовцев» это ни в малейшей степени не беспокоило. Матросы знали про бесценную защиту от вербовки и смогли остаться в списках, крайне разборчиво формируемых списках, наиудачливейшего действующего приватира. Последний список трофеев позволил даже самому бедному моряку на борту при желании играть в блинчики золотыми монетами. Некоторые из них и их бывших соплавателей так и сделали во время неожиданно долгой подготовки к южноамериканскому плаванию. Они снова стали голодранцами, хотя и очень веселыми — то, что случилось однажды, вполне может повториться, да что там — наверняка повторится. Даже короткое крейсерство, не говоря уж о плавании в Южное море, может позволить капитану Обри вернуться с таким хвостом из призов, что они снова закупорят гавань Шелмерстона.

Но большая часть, особенно матросы с двумя и двумя с половиной долями в трофеях, послушались совета капитана. Обри любил раздавать советы в финансовых делах: он призывал к бережливости, осторожности, малым процентам (ничего рискованнее флотских пятипроцентных облигаций он не одобрял), постоянной бдительности и строгой экономии. Все моряки знали, что, хотя Счастливчик Джек Обри честно заслужил свое прозвище на море, на суше его преследовали впечатляющие неудачи.

Временами он себя вел расточительно — держал скаковую конюшню и рисовался в «Брукс». Временами оказывался легковерным, доверяя разным прожектерам и их планам. И в общем, его предприятия обычно заканчивались неприятностями. Беспристрастному наблюдателю совершенно очевидно, что прав раздавать советы у него меньше, чем у кого бы то ни было. Но среди моряков умение Обри управлять кораблем, поведение в бою, список побед и трофеев перевешивали определенную нехватку навыков в управлении капиталом. А его слова, всегда произносимые с добрыми намерениями и приспособленные к условиям и способностям слушателей, оказывали на них воздействие не хуже, чем речи Тома Крибба [1] о внешней политике. Так что некоторые «сюрпризовцы», женатые и с детьми, вышли в отставку.

Но никто из них, кроме помощника парусного мастера (женившегося на дочери возчика), не осел слишком уж далеко. Семь новых трактиров и пивных под названием «Герб Обри» с этим самым гербом на вывесках (три поднятых бараньих головы на лазоревом поле) выросли в сельской местности, в пределах досягаемости побережья и, надо признаться, занимающихся контрабандой братьев, дядей, кузенов, племянников и, упаси Боже, внуков хозяев.

Но осмотрительные и подкаблучники составляли столь малую часть экипажа, что даже вместе с голодранцами не избавляли еще от одной аномалии. «Сюрприз» укомплектован экипажем, вышедшим в плавание не под угрозой принуждения, бедности или безработицы. У матросов дома имелись значительные суммы, и в это экстраординарное плавание они отправились за чем-то большим, не столь понятным как прибыль, но более важным.

При таком многообразии характеров «большее» неизбежно оказалось несколько бесформенным. Очевидная часть — отправиться в дальнее плавание, увидеть новые страны, отколоть коленца на ничейных землях и, может, найти серебро с золотом. Уплыть подальше во время войны на счастливом корабле, от весьма вероятной принудительной вербовки и подневольной службы под командованием офицеров с совершенно иным характером. Шелмерстонцы не избегали ни боя, ни трудных условий и скудных припасов, но абсолютно не любили до ненужного строгую дисциплину, неуставщину, побои и встречающуюся иногда откровенную тиранию. И пусть не нашлось бы сердца, не радующегося добыче (мешок дублонов любого заставит смеяться от радости), но всеобъемлющая жадность редко оказывалась на первом месте.

В отношении некоторых, конечно, это «большее» казалось очевидным. Джеку Обри плевать было на деньги, единственная его цель — восстановление на службе и в списке пост-капитанов королевского флота, желательно с прежним старшинством.

Все ему это полуофициально и на определенных условиях пообещали после захвата «Дианы» и уверенно — после его избрания в парламент (точнее после того, как его кузен поделился местом от карманного округа Милпорт). Но, в конце концов, пройдя долгий путь, Обри стал менее жизнерадостным и не столь уверенным в обещаниях. Его краткое знакомство с Палатой общин и коллегами по ней многое поведало о хрупкости правительства, а также его инициатив. Он ни на секунду не сомневался в слове нынешнего первого лорда Адмиралтейства, но понимал — в случае смены кабинета министров обещание, исключительно персональное и устное, совершенно не обяжет к чему-то преемника Мелвилла.

Также он знал (и это новое, хотя и вполне предсказуемое обстоятельство), что регент никоим образом ему не благоволит. Частично это проистекало из факта, что брат-моряк регента, герцог Кларенс, одновременно оказался и одним из самых страстных защитников Джека, и критиком регента. Братья едва ли вообще общались друг с другом. Вдобавок несколько крайне независимых адмиралов-вигов также настаивали на том, что Обри нужно восстановить на службе. Довершила дело одна из редких вылазок Джека в область литературы.

Услышав, что во время официального приема любовница регента леди Хертфорд грубо высказалась о Диане Мэтьюрин, его свойственнице и жене лучшего друга, он со злобой и в слишком людном месте заявил: «Кто похожи, те похожи; кто гадит в своем гнезде, тот всех дегтем мажет. Драйден очень хорошо об этом написал про любовниц другого великого человека. Он писал... он писал, а, вспомнил: «…лживые, безответственные, старые, с дурным характером и дурно воспитанные»[2]. Вот так, с Драйденом не поспоришь. Что может быть более невоспитанным, нежели грубость на официальном приеме?»

Эти строки когда-то ему поведал бывший сослуживец Моуэт, а нынешний сослуживец Мэтьюрин рассказал, что слова достигли королевских ушей. Новости Стивен услышал от друга и близкого коллеги, сэра Джозефа Блейна, главы военно-морской разведки. Он еще добавил: «Если бы знать, кто в это время находился в комнате для бэкгэммона, то, наверное, можно было бы узнать, и как зовут нашего червяка в яблоке».

А червяк в яблоке точно водился. Незадолго до этого два чрезвычайно высокопоставленных французских агента, Ледвард из Казначейства и Рэй из Адмиралтейства, сфабриковали обвинения против Джека Обри. Рэй так хорошо знал перемещения морских офицеров, а Ледвард — криминальный мир, что оба смогли состряпать очень убедительное для присяжных в лондонской ратуше обвинение. Джека признали виновным в мошенничестве на Бирже, оштрафовали, поставили к позорному столбу и, конечно же, вычеркнули из флотских списков.

Обвинение ложное; это подтвердил разочаровавшийся вражеский агент, выдавший Ледварда и его друга, предоставив неопровержимые улики их собственного предательства. Но ни того, ни другого не задержали. Стало известно, что они скрылись в Париже. Блейн был уверен, что их защищает какой-то чрезвычайно влиятельный друг, возможно — высокопоставленный чиновник. Этого человека (возможно и небольшую группу) ни Блейн, ни его коллеги несмотря на все усилия вычислить не смогли. Предатель оставался активным и потенциально крайне опасным.

Поскольку большая часть заговора Рэя оказалась нацеленной прямо на Обри из личной недоброжелательности, то практически наверняка именно влияние этого тайного покровителя стало причиной странных проволочек и противодействия, встречавших любое предложение касательно очевидно невиновного Обри до того момента, пока он не стал членом парламента.

— Червь все еще среди нас, — признал Блейн. — Благодаря своему положению он должен довольно-таки сильно бросаться в глаза. Весьма вероятно, что к Рэю у него нетрадиционная привязанность. Если в результате очень деликатных расспросов мы выясним, что отличившийся человек с сомнительными вкусами (даже величайшая предосторожность не скроет таких вещей от слуг) присутствовал в пятницу в комнате для бэкгэммона — что ж, мы можем наконец-то наколоть его на булавку.

— Разумеется, — не согласился Стивен, — если предположим, что из присутствующих только искомый червяк готов был распространять злобные сплетни.

— Истинная правда. Но все же какие-то намеки это нам даст. В любом случае, умоляю порекомендовать нашему другу соблюдать осмотрительность. Объясните ему, что, хотя Первый лорд — человек чести, ситуация столь сложная, что он, возможно, физически не сумеет выполнить свои обещания. Его просто уволят из Адмиралтейства. Объясните Обри, чтобы он держался крайне осторожно в своих заверениях, и предложите выйти в море как можно быстрее. Сообщите, что помимо очевидных обстоятельств, присутствуют некие смутные силы, способные ему навредить.

Джек Обри невысоко ценил математические или астрономические способности своего друга, а уж тем более его моряцкие навыки. А его игра на бильярде, в теннис или «пятерки», не говоря уж о крикете, заслуживала бы презрения, если бы не вызывала волну безнадежной жалости. Но когда речь шла о медицине, иностранных языках и политической разведке, то Мэтьюрину высказывалось больше доверия, чем всем сивиллам вместе взятым, эдмонтонской ведьме, «Старому Муру», матушке Шиптон [3] и даже священному «Морскому астрономическому ежегоднику». Едва Стивен завершил свой рассказ словами: «Есть мнение, что тебе лучше бы поскорей выйти в море. Это не только поставит всех заинтересованных перед fait accompli [4], но и, прости меня, дружище, не даст тебе навредить себе еще больше в момент неосторожности или поддавшись на провокацию», — как Джек пристально посмотрел на него и уточнил:

— Отплывать необходимо немедленно?

— Я так думаю.

Джек кивнул, повернулся в сторону Эшгроу и позвал:

— Эй, в доме! Киллик, сюда, — голосом, который наверняка услышали бы через отделяющие от дома двести ярдов.

Но не было нужды звать так громко. После должной паузы Киллик вышел из-за изгороди, за которой подслушивал. Как такое неуклюжее худощавое существо могло незамеченным прятаться за редкой и низенькой изгородью, Стивен не понимал. Недавно спланированная площадка для игры в шары казалась идеальным местом для пары конфиденциальных фраз, лучшим помимо слишком уж отдаленной от дома равнины. Стивен ее специально выбрал. Но несмотря на весь свой опыт в подобных делах, он не был непогрешим. Киллик снова обвел его вокруг пальца. Мэтьюрин успокоил себя мыслями о том, что стюард подслушивал безо всякого стороннего интереса (так же, как истинный скряга любит деньги за то, что это деньги, а не как средство обмена), и что его преданность Джеку (в специфичном понимании Киллика) вне всяких сомнений.

— Киллик, — приказал Обри. — Рундук на завтра, к рассвету. И Бондену передай.

— Ваш рундук на завтра, к рассвету, понятно, сэр. И Бондену явиться в кегельбан, — отвечал Киллик, нисколько не меняя застывшего деревянного выражения лица.

Однако, отойдя немного подальше, он остановился, опять согнулся у изгороди, и ещё некоторое время наблюдал за Джеком и Стивеном из-за веток. В глухой деревеньке в устье реки, где когда-то родился Киллик, лужаек для игр в шары не имелось, однако, там всегда был кегельбан, поэтому он, с упёртостью, присущей его упрямой и неподатливой натуре, использовал именно этот термин.

И все же, подумал Стивен, пока они шагали туда-сюда словно по зеленому (ну, или по крайней мере зеленоватому) квартердеку, Киллик почти попал в точку. Место не больше напоминает площадку для игры в шары, чем розовый сад Джека Обри похож на что-то, что добрый христианин мог посадить для собственного удовольствия.

В экипаже военного корабля можно найти мастеров на все руки. Сифиане с «Сюрприза», например, с помощью лишь только оружейника и помощника плотника сами выстроили новый дом для собраний — в том, что у них сошло за вавилонский стиль, с цепочками огромных позолоченных букв «С» на каждой мраморной стене. Но садовника не нашлось. И уж точно никто не умел косить траву. На зелени красовались следы в виде полумесяца — там, где плохо направленная коса втыкалась в дерн. Некоторые отметины могли похвастаться каймой из пожухлой травы, некоторые обходились без нее. И похоже, они вдохновили кротов со всей округи разнообразить эти проплешины кучками земли.

Но эти размышления заняли лишь поверхностную часть разума. Глубже утвердилась смесь изумления и испуга, в основном беззвучная. Изумление из-за того, что Стивен, думая, что хорошо знает Джека Обри, очевидно недооценил бесконечно огромную важность, придаваемую его другом каждому аспекту предстоящего плавания. Испуг из-за того, что доктор не хотел, чтобы его слова поняли буквально.

«Рундук на завтра, к рассвету» — чрезвычайно неудобно для Стивена. До отплытия ему предстояло совершить множество дел, больше, чем можно с комфортом совершить даже за полные пять-шесть дней. Но он так построил свою речь, особенно ее часть до прямого предупреждения, что не мог придумать ни одного внятного способа взять свои слова назад. В любом случае, его изобретательность, как и память, переживали пик отлива. Вспомни он, что фрегат полностью загружен припасами для предстоящего великого плавания, то не вещал бы так непогрешимо.

Мэтьюрин пребывал в совершенно отвратительном настроении, разочарованный и служащими в банке, и университетами, которым он собирался пожертвовать средства на кафедры сравнительной анатомии. Ему хотелось есть, и он поругался с женой. Диана заявила ему звонким голосом: «Знаешь, что, Мэтьюрин. Если наш ребенок будет иметь выражение, хоть капельку похожее на раздраженное, желчное, обидчивое лицо, с каким ты приехал из города, я его сразу поменяю на кого-нибудь более веселого из Госпиталя для найденышей [5]»

В теории он, конечно, мог заявить: «Корабль не выйдет в море, пока я не готов». Как бы абсурдно это ни звучало, но фрегат принадлежал ему. Но теория лежала слишком далеко от реальных возможностей. С учетом отношений между Стивеном и Обри, он никогда не напирал на этот факт. Из-за смятения духа и затуманенной плохим настроением головы он так и не придумал ничего иного до того, как прибежал Бонден, договорились насчет экипажей из «Козы» и «Георга», а в Шелмерстон, Лондон и Плимут отправили нарочных. Теперь даже если бы Мэтьюрин заговорил ангельским голосом, слишком поздно публично каяться с сохранением хоть какого-то лица.

— Господи, Стивен, — спохватился Джек, направив ухо в сторону часовой башни на конюшенном дворе, прекрасном дворе, сейчас заполненном арабскими лошадьми Дианы, — нужно идти переодеваться. Обед через полчаса.

— Ради всего святого, — воскликнул Стивен в совершенно необычной вспышке дурного настроения, — почему склянки должны управлять нашими жизнями не только на море, но и на суше?

— Дорогой Стивен, — сказал Джек, посмотрев на него с добротой, хотя и не без удивления, — у нас же дом свободы, ты и сам знаешь. Если предпочитаешь забрать холодный пирог со свининой и бутылку вина в беседку — не стесняйся. Что же до меня, то я не собираюсь поступать нелюбезно с Софи: она собирается надеть величественное платье. По-моему, сегодня годовщина нашей свадьбы. Или ее матери. В любом случае, приедет Эдвард Смит.

Так уж получилось, что Стивен не собирался поступать нелюбезно с Дианой. В последнее время между ними случилось немало споров, включая яростную битву по поводу Барэм-дауна. Дом слишком большой и отдаленный для женщины, живущей самостоятельно. Трава совершенно не подходит для запланированной ей коневодческой фермы — она же видела второй покос с лугов, плохонькая тонкая ерунда. А на щербатом выгоне лошади вдребезги разобьют нежные копыта. Ей бы гораздо лучше остаться вместе с Софи и пользоваться незанятыми низинами усадьбы Джека — прекрасное пастбище, уступит только Керрагу в Килдэре. Затем последовал спор о нежелательности ездить верхом во время беременности и ее ответ: «Господи, Мэтьюрин, как ты можешь такое нести! Можно подумать, будто я призовая телка. Делаешь из ребенка адскую скуку».

О разногласиях он чрезвычайно сожалел, особенно потому, что те усилились (хотя и не стали злобными или буйными, а скорее более пылкими) после их настоящей свадьбы, венчания в церкви. Во время их былого сосуществования они, конечно, бранились, но очень спокойно, не повышая голоса, без проклятий, не ломая мебель и даже не разбивая посуду.

Венчание, однако, совпало с отказом Стивена от давнего и привычного употребления опиума. Несмотря на профессию врача, он только тогда полностью понял, насколько сильный успокоительный эффект оказывала настойка, насколько успокаивала его тело вместе с разумом и насколько неадекватным мужем его сделала, особенно для такой женщины, как Диана.

Перемены в поведении Мэтьюрина, несомненные перемены (без оглушающего эффекта лауданума Стивен оказался пылкого нрава), добавили практически новую и почти полностью благотворную глубину в их отношения. И хотя именно это, по всей видимости, стало причиной жарких споров, в которых каждый пытался сохранить поставленную под угрозу независимость, но и наверняка стало причиной беременности Дианы. Когда Стивен впервые услышал стук сердца плода, его собственное замерло и вывернулось наизнанку. Его наполнило неизведанное ранее счастье и даже преклонение перед Дианой.

На полпути к дому цепочка ассоциаций привела доктора к следующей мысли:

— Джек, я в спешке чуть не забыл тебе рассказать, что получил два письма от Сэма и два о нем. Все пришли одним и тем же лиссабонским пакетботом. В обоих он передает тебе почтительнейшие и любящие приветствия. — Лицо Джека засияло от удовольствия. — И кажется, дела идут у него идут многообещающе.

— Очень, очень рад слышать. — признался Джек. — Хороший он мальчик.

Сэм Панда, столь же высокий, как Обри, и даже еще шире в плечах, являлся незаконнорожденным сыном Джека. Черный, будто полированное эбеновое дерево, но до странного похожий: та же осанка, та же мягкость крупного человека, те же черты лица, переложенные в другую тональность. Воспитали его ирландские миссионеры в Южной Африке, сейчас он состоял в церковных прислужниках. Сэм отличался необычным умом, и с мирской точки зрения его ждала блестящая карьера. Правда, рукоположить в сан его могли только по особой милости — без нее бастард не может продвинуться дальше сана экзорциста. Стивен его крепко полюбил еще с первой встречи в Вест-Индии и с тех пор применял в его пользу свое влияние в Риме и повсюду.

— И правда, — продолжил Стивен, и томление духа стало улетучиваться. — Думаю, сейчас нужно лишь благословение патриарха, которое я надеюсь получить во время нашей стоянки в Лиссабоне

— Патриарха? — воскликнул Обри, громко смеясь. — В Лиссабоне есть настоящий, живой патриарх?

— Конечно же есть. Как, по-твоему, португальская церковь может обойтись без патриарха? Даже ваши довольно новые секты выяснили, что им нужны те, кого называют епископами и даже архиепископами. Каждый школьник знает, что всегда были и остаются патриархи Константинополя, Александрии, Антиохии, Иерусалима, Индий, Венеции и, как я уже сказал, Лиссабона.

— Ты меня поражаешь, Стивен. Всегда считал, что патриархи — это такие древние-предревние господа в античные времена, с бородой по колено и в длинных одеждах. Авраам, Мафусаил, Анхис и так далее. А твои патриархи действительно по земле ходят. — Джек рассмеялся с таким восторгом и добродушием, что невозможно было сохранить мрачный или угрюмый вид. — Прости меня, Стивен. Я всего лишь невежественный моряк, ты же знаешь, и не хотел оказаться непочтительным. Патриархи, Господи!

Они дошли до гравийной дорожки. Джек продолжил более серьезно и далеко не так громко:

— Я очень рад тому, что ты сообщил про Сэма. Он заслуживает продвижения за все эти занятия, латынь и греческий, рискну сказать, и за изучение теологии. Хотя он и не книжный червь — весит, наверное, стоунов семнадцать и силен как бык. А его письма ко мне столь любезные и осмотрительные — дипломатичные, если ты меня понимаешь. Их любой может прочесть. Но Стивен, — Джек еще сильнее понизил голос, когда они поднялись на ступени, — не нужно о них упоминать, если, конечно, не сочтешь нужным.

Сэм Софии понравился, и, хотя родственная связь с ее мужем выглядела очевидной, из-за такого пустяка шума она не поднимала. Сэма зачали настолько задолго до нее, что с трудом можно было бы найти почву для личного оскорбления. Праведное негодование — не в ее вкусе. Тем не менее, Джек глубоко благодарил ее за это. Он к тому же испытывал определенное чувство вины, когда Сэм всплывал в памяти. Но чувства были не всеобъемлющими, вовсе нет. Сейчас же ему предстояло взять на абордаж совсем иную проблему.

Лицо и голос Джека, когда он вошел в гостиную в отличном багряном сюртуке и со свеженапудренными волосами, не выражали и следа вины. Он взглянул на часы, отметил, что до прихода гостей есть еще минимум пять минут, и заявил:

— Дамы, мне очень жаль, но наше пребывание на берегу сократилось. Мы поднимемся на борт завтра и отплываем с полуденным отливом.

Они все разом закричали — резкий, нестройный, бурный протест. Нет, он не должен уезжать. Всегда подразумевались и планировались еще шесть дней. Как можно приготовить к этому времени белье? Он что, забыл — адмирал Шэнк обедает у них в четверг? Четвертого числа у девочек день рождения, они так расстроятся, как он может не обращать внимания на день рождения собственных дочерей? Даже его теща миссис Уильямс, которую бедность и возраст внезапно превратили в жалкую персону, нерешительную, боящуюся кого-нибудь оскорбить или не понять, со всеми вежливую, болезненно подобострастную с Джеком и Дианой, почти неузнаваемую для тех, кто знал ее сильной, сварливой, самоуверенной, болтливой женщиной, собрала что-то от былого запала и заявила, что мистер Обри не может сорваться с места столь резко.

Стивен вошел и остановился в дверном проеме, Диана сразу же подошла к нему. В отличие от Софии, оделась она довольно небрежно — частично из-за недовольства мужем, частично потому, что «женщинам с огромным пузом нет дела до тонкостей». Она схватила Стивена за жилет и спросила:

— Стивен, вы и правду отплываете завтра?

— С благословением Божьим, — ответил он, глядя жене в лицо с некоторым сомнением.

Она вышла прочь из комнаты. Слышно было, как она бежит вверх по лестнице через ступеньку, будто мальчишка.

— Силы небесные, София, какое же великолепное на тебе платье, — произнес Стивен.

— Первый раз его надела, — ответила она с печальной улыбкой и сверкающими в глазах слезами. — Лионский бархат, который ты так любезно...

Прибыли гости — Эдвард Смит, сослуживец Джека на трех разных кораблях, сейчас капитан семидесятичетырехпушечного «Тремендоуса», и его прелестная жена. Разговоры, много радушных разговоров старых друзей, и в это время в комнату проскользнула Диана, с головы до ног в синем шелке того оттенка, который лучше всего подчеркивает красоту черноволосой синеглазой женщины, и с огромным, еще более ярким бриллиантом на груди. Она искренне хотела войти скромно и незаметно, но разговор замер, а миссис Смит — простая сельская дама, начавшая было рассуждать о желе, замолкла и с открытым ртом уставилась на подвеску с «Синим Питером», которого никогда не видела раньше.

Тишина в определенном смысле слова сыграла на руку Киллику, на берегу исполнявшему обязанности дворецкого. Он уже пообтесался и понял: нельзя по-моряцки показывать большим пальцем за спину в сторону столовой и заявлять «Жратва готова», но вести себя правильно еще не научился. Он зашел сразу после Дианы и тихо, робко (так, что в обычном шуме его бы и не услышали) сообщил: «Обед на столе, сэр, то есть мэм, если изволите».

Получился довольно неплохой обед на английский манер: из двух главных блюд и пяти видов закусок, но ничего похожего на то, что Софи организовала бы, зная, что Джек последний раз в обозримое время обедает дома. По крайней мере, из погреба достали лучший портвейн, и когда блистательно одетые дамы покинули компанию, мужчины принялись за вино.

— Когда делают хороший портвейн или кларет и бургундское получше, — изрек Стивен, смотря на свечу сквозь бокал, — то люди ведут себя рационально. Почти во всех остальных занятиях мы встречаем лишь безрассудство и хаос. Не согласитесь ли вы со мной, сэр, что мир наполнен хаосом?

— Истинно так, сэр, — согласился капитан Смит. — За исключением хорошо управляемых военных кораблей, хаос окружает нас повсюду.

— Везде хаос. Что может быть проще, чем банковское дело? Получаете деньги — записываете, выплачиваете деньги — записываете. Разница между этими суммами — остаток на счете клиента. Но могу ли я заставить банк сообщить мне баланс моего счета, ответить на мои письма, точно следовать моим инструкциям? Не могу. Пытаюсь их увещевать, но тону в хаосе. Совладелец банка, которого я хочу видеть, уехал ловить лосося в родной Твид, документы не туда положили, документы не пришли, никто не понимает португальский и не понимает португальскую манеру ведения дел, лучше бы мне назначить встречу через две недели. Не утверждаю, что они нечестные (четыре пенса на «непредвиденные расходы» меня не волнуют), но заявляю — они некомпетентные, тщетно барахтаются в аморфном тумане. Скажите, сэр, знаете ли вы банкира, хорошо понимающего свое дело? Современного Фуггера.

— Стивен, пожалуйста! — воскликнул Джек. И Эдвард, и Генри Смит, сыновья очень почитаемого ими протестантского священника, на флоте считались набожными (молитвы каждый день, а по воскресеньям — дважды). И хотя их боевые качества защищали от возможных обвинений в ханжестве, всем известно, как они строго пресекали ругань, божбу и неприличное поведение. Оба брата, набожные или нет, во времена великого позора Джека непреклонно проявляли доброту и внимание (существенный фактор риска для флотской карьеры), и он не хотел, чтобы его гости обиделись.

— Я имею в виду Фуггеров, мистер Обри, — холодно ответил Стивен. — Фуггеров, повторяю, знаменитое верхненемецкое семейство банкиров, образец знающих свое дело людей. Особенно во времена Карла V.

— Да? А я и не знал. Наверное, не разобрался в твоем произношении. Прошу прощения. Но, в любом случае, капитан Смит приходится братом джентльмену, о котором я тебе рассказывал. Тому самому, который как раз открывает собственный банк. Точнее еще один банк — у них конторы по всему графству и, конечно же, в городе. Другого его брата ты тоже знаешь — Генри Смит, капитан «Ревенджа», он женат на дочери адмирала Пиггота. Исключительно флотская семья. Бедный Том тоже стал бы моряком, если бы не покалеченная нога. Крайне серьезный банк, я уверен. Собираюсь перевести туда значительные суммы, раз Том Смит так удобно под рукой. Что же до твоих людей, Стивен, то мне не нравится, как молодой Робин проиграл пятнадцать тысяч гиней за раз в «Брукс».

— Не мне превозносить наш семейный банк, — подал голос капитан Эдвард Смит, — но по крайней мере могу заверить, что в делах Тома хаоса нет. Или же его так мало, как только можно представить в подлунном мире. На входящие письма отвечают в тот же день, четырехпенсовые монеты не проходят незамеченными, а векселя Тома принимаются по всей стране, даже в Шотландии, так же охотно, как и Банка Англии.

— А еще он славно играет в крикет, несмотря на ногу, — добавил Джек. — За него человек бежит, когда он бьет по мячу, а удары он чертовски умеет закручивать. Знаю его с детства.

— Прошу прощения, сэр, за то, что не узнал вас раньше, — извинился Стивен. — Довольно часто имел удовольствие видеть вашего брата на борту «Ревенджа». Не будь я столь озадачен, сразу бы заметил сходство.

Сходство действительно было явным. В гостиной Стивен задумался о возможном семейном сходстве. В данном случае оба брата — флотские офицеры того типа, который ему больше всего нравился. Их обветренные, интересные, умные лица выражали открытость и дружелюбие без неловкости, самодовольства и высокомерия, присущих иногда армейским.

Оба внешне оказались очень похожими, и Эдвард Смит обладал точно таким же жалобным, добрым смехом и теми же движениями головы, как и его брат Генри.

Миссис Уильямс обратилась к нему за поддержкой:

— Конечно же, вы, сэр, зная мистера Обри столь долго, сможете ему объяснить, как ошибочно срываться с места столь дико в преддверии дня рождения дочерей и ожидаемого созыва парламента?

— Что ж, мэм, — ответил капитан Смит с тем же смешком и наклоном головы, — несмотря на все желание услужить вам, боюсь, это выше моих сил.

Это оказалось выше чьих угодно сил. Раз Джек Обри заговорил служебным тоном, София, Диана и Стивен прекрасно понимали, что он может и планирует резко сорваться с места. Стивен, в частности, много раз видел примеры подобного. Если можно заполучить хоть какое-то преимущество в море, если не терять ни минуты: будь то выигрыш ветра, погоня, бой или бегство, корабли под командованием Обри могли отдать концы и безвозвратно исчезнуть вдалеке, оставляя на берегу матросов в увольнении, предметы быта и даже священный капитанский кофе, не говоря уж о неисполненных светских обязательствах. Стивен знал, что такое положение дел не изменить, знал все время, и потому сейчас угрюмо пялился с квартердека «Сюрприза» на взморье — жертва собственного дара убеждения.

Пять-шесть дней на берегу позволили бы значительно упростить дела. Но, с другой стороны, в море Джек в безопасности. Предстоящее открытие парламентской сессии давало ему возможность совершить еще какой-нибудь опрометчивый поступок. И с еще большей вероятностью, потаенное враждебное влияние могло приписать ему что-то подобное — с помощью провокации третьего лица или чистой выдумки. Нет, в целом Стивен рад был выйти в море. В делах еще оставался некоторый беспорядок, но Джек всё устроил так, что их казначей отправится за ними из Плимута, присоединившись к команде у Эддистонского маяка. Стэндиш привезет с собой кучу всего, включая почту. Лоцманский катер заберет ответные письма.

Опять-таки, впереди еще стоянка в Лиссабоне. Даже с учетом всех недостатков (раздражающих лишенный привычного бальзама и без того испортившийся, но в целом выигравший характер Стивена), великое плавание, которого он и Мартин, как естествоиспытатели, так долго ждали, наконец-то началось. Плавание это было еще более важным для Мэтьюрина с точки зрения политической разведки. В южноамериканских владениях сформировалась влиятельная профранцузская партия, выступающая за сохранение рабства. Стивен так же яростно выступал против Франции (империалистической бонапартистской Франции), как и против рабства. Его он ненавидел всей душой, как и любые другие формы тирании, например, кастильцев в Каталонии.

Остальные соплаватели Джека Обри, особенно служившие вместе с ним с самых первых его командований, тоже вполне привыкли к внезапным отплытиям. И хотя то, что фрегат отбыл из Шелмерстона, увешанный позорно болтающимися концами, с открытыми горшками краски на палубе, наполовину соскобленной, а наполовину зачерненной смолой и сажей черной полосой по правому борту и всем офицерским бельем на берегу, их не ранило душевно, но затронуло физически. Весь этот ужасный, неподобающий морякам беспорядок необходимо убрать, не теряя ни мгновения.

Все были на палубе. И раз Пенли-хэд остался далеко за кормой, то почти вся команда оказалась чрезвычайно занятой. Но ничуть не расстроенной или удивленной. Все хоть что-то понимающие бывалые матросы знали: Джек Обри редко или вообще никогда не выходит в море в такой страшной спешке, если у него нет добытой в частном порядке информации («А кто будет, приятель? Кто будет-то?» — спрашивали самые бывалые, постукивая по крыльям носа) о противнике, которого можно атаковать, или о прекрасном трофее в нескольких сотнях миль. Поэтому они рванулись исполнять свои обязанности с еще большим усердием, чем требовала простая привязанность.

Том Пуллингс, называемый из вежливости капитаном, но фактически всего лишь коммандер королевского флота (как и многие офицеры его ранга — без корабля под командованием) снова отправился в плавание волонтером. Сейчас он делил квартердек с Джеком. Дэвидж вместе с плотником и самыми сильными матросами крепил на миделе многочисленные шлюпки фрегата. Вест и боцман на баке будто бы играли в «кошкину люльку» невероятным количеством каната. А вокруг них, над ними, за бортом карабкались матросы, каждый — целеустремленный моряк, занятый своим делом.

Все эти офицеры входили в команду «Сюрприза» во время его последнего невероятно удачного плавания, задуманного как пробный поход в отечественных водах для подготовки к нынешней экспедиции, и многое приобрели в результате. Дэвидж и Вест остались в строю в основном из чувства благодарности Обри. Но они также хотели бы приобрести еще больше (обоим пришлось выплачивать из призовых денег огромные долги). К тому же на флоте считалось, что Обри рано или поздно восстановят, и они надеялись вернуться в списки флота в его кильватере.

Основной мотив Пуллингса — чистая привязанность к Джеку. Но подстегнули его и определенные проявления сварливости миссис Пуллингс. Их не могли представить те, кто знал ее застенчивой деревенской мышкой несколько лет и четверо толстых детишек назад. Но она все чаще и чаще спрашивала мужа, почему ему не дают командование, в то время как ничтожества вроде Уиллиса и Кэйли получили корабли, и даже написала в Адмиралтейство письмо (не очень мудрое и не слишком грамотное) с какими-то требованиями.

Та же привязанность привела на борт и обычных последователей Джека Обри. Последователей в морском смысле — старшину шлюпки и ее гребцов, стюарда и приличное количество матросов, прошедших с ним всю войну и даже часть предыдущей. В их число, например, входил старик Плейс со своими кузенами и чудовище по имени Неуклюжий Дэвис — необычайно сильный, агрессивный, вспыльчивый и вечно пьяный тип, преследовавший Джека плавание за плаванием, несмотря на все усилия от него избавиться. Для этих людей жизнь на борту корабля, организованная на флотский лад, столь же естественна и правильна, как свободные штаны и удобные просторные куртки.

Приятно вырядиться в штатское и щеголять перед друзьями и родичами на берегу. Приятно в стельку пьяными вопить на улицах Госпорта или завалиться в каждый кабак по пути от Вапинга до Тауэра. Но, за исключением забав такого рода, основная функция суши — снабжать морскими припасами. Суша — не место для настоящей жизни. Опять-таки к морю они все привыкли, а привычное — любили. Правильная жизнь без перемен. Никаких безумных вмешательств в стабильную смену соленой свинины в воскресенье и четверг на соленую говядину во вторник и субботу и постных дней между ними. Море само по себе предоставит все разнообразие, какого может душа пожелать.

Очевидно, что привязанность к фрегату и его командиру, а также упорядоченности флотской жизни, среди экипажа распределялась неравномерно. Были в нем и новички, принятые на борт во время плавания «Сюрприза» с Балтики — они поклонялись в основном Мамоне. Первоклассные моряки (других бы не приняли), но пока еще не часть команды. Настоящие «сюрпризовцы», то есть те, кто ходил на фрегате с начала времен, и участвовавшие в двух последних сражениях шелмерстонцы, приняли этих оркнейцев сухо и замкнуто. Джек еще не придумал, как справиться с подобной ситуацией.

Взгляд на флюгер показал, что ветер достаточно сильно сместился, а взгляд на небо — что он скорее всего продолжит менять направление минимум до заката. Переходные мостки и бак достаточно чистые, так что подумав, Джек произнес:

— Капитан Пуллингс, думаю, что наконец-то можно заняться фор-марса-реем.

Из-за молниеносного выхода в море, гораздо раньше, чем кто-либо рассчитывал, обе вахты странно перемешались; обязанности и боевые посты занимались не как обычно. Так получилось, что большинство оркнейцев оказалось на баке, собравшись вокруг своего вожака Маколея. Пуллингс громко и четко отдал приказы, боцман просвистел их, и матросы на баке сразу же схватились за фалы, Маколей впереди всех.

После короткой паузы, навалившись на конец, он запел:

— Хейса, хейса.

А его приятели в унисон подхватили:

Хейса, хейса

Ворса, ворса

Ты, ты

Давай тяни

Тяни сильнее,

Молодая кровь

Ха-ха-ха-ху

Пели они в тональности, неизвестной Джеку, и по никогда ранее им не слышанным интервалам. Последняя строка — вопль фальцетом при ударе двух блоков друг об друга — его просто-таки изумила. Он обернулся на корму, где Стивен обычно смотрел на кильватерную струю, облокотившись на поручни. Никакого Стивена.

— Наверное, доктор спустился вниз, — предположил Джек. — Ему бы понравилось. Можно немного расслабиться и позвать его на палубу.

— Сомневаюсь, скорее всего кратко откажется, — тихо отозвался Пуллингс. — Он сидит перед такой горой бумаг, будто списывает команду с корабля первого ранга. Только что взревел на мистера Мартина, словно бык.

Преданность Натаниэля Мартина обращалась больше на Мэтьюрина, чем на Обри, и сварливость Стивена его задела. Мартин в нем раньше едва ли замечал подобные эмоции. Но, кажется, приступы сварливости стали чаще и сильнее.

Безусловно, извинения подобному имелись. Внезапный крен на подветренный борт швырнул Мартина от одного загроможденного кресла к другому, в результате чего четыре тщательно разложенных горы бумаг развалились и перемешались. Вдобавок он впустил сквозняк, который разметал их по полу каюты, будто бы его застелили белым ковром.

Присутствие этих бумаг объяснялось тем, что британское правительство оказалось не одиноко в своем желании изменить состояние дел в испанских и даже португальских владениях в Южной Америке. Французы надеялись провернуть то же самое. Задолго до робких контактов Лондона с потенциальными повстанцами в Чили, Перу и других местах, французы начали претворять в жизнь свои более амбициозные (и гораздо менее тайные) планы.

Они снарядили новый фрегат для действий против купцов союзников и китобоев Южного моря. В то же самое время он должен был высаживать агентов, выгружать оружие и деньги в Чили. Именно этот фрегат, «Диану», Джек захватил в Сен-Мартене непосредственно перед отплытием. С ней попались и все имевшиеся у французских агентов сведения и инструкции, взгляды их корреспондентов на ситуацию в разных местах, списки симпатизировавших Франции личностей и тех, кого можно подкупить или уже купили. Всё это зашифровано четырьмя разными способами. Именно эти бумаги Мартин перемешал вместе со слоем личных дел Мэтьюрина — университетские кафедры, ежегодные ренты, дарственные записи и тому подобное.

Все французские документы придется заново рассортировать, потом внимательно прочитать, обдумать и запомнить, а некоторые трудно удерживаемые в памяти моменты закодировать заново на будущее. Обычно основную массу подобной работы проделывал департамент сэра Джозефа, но сейчас и он, и Стивен согласились, что нужно держать существование этих бумаг в секрете между собой.

Мартин удалился на орлоп-дек, где при свете фонаря закончил вносить медицинские припасы в книгу, а потом принялся подписывать этикетки для бутылок и коробок в медицинском сундуке — новом, исключительно прочном, с двумя замками.

После этого он перешел к проверке хирургических инструментов — мрачных пил, ретракторов, зажимов для артерий, кляпов, покрытых кожей цепей. Затем — к объемным предметам — запасам сухого бульона (по тридцать шесть кусков в каждом плоском деревянном ящике), соку лаймов и лимонов, гипсовым повязкам для лечения переломов на восточный манер (доктор Мэтьюрин от них теперь в восторге) и аккуратным квадратным брикетам корпии, помеченным широкой стрелой. Мартин перевернул последний (его уже погрызли крысы), когда к нему присоединился Стивен.

— Кажется, всё в порядке, — сказал Мартин, — разве что лауданума я нашел всего лишь оплетенную бутылку на кварту вместо наших обычных пятигаллонных бутылей.

— Больше кварты и нет. Решил отказаться от его применения, кроме самых крайних случаев.

— А ведь он был вашей панацеей, — заметил Мартин, а мысли его уже дрейфовали в сторону строителей дома. Принялись ли они уже за крышу? Сомнительно. Нужно послать мистеру Хьюджу записку с лоцманским катером в Плимуте.

— Я не больше свободен от ошибок, чем Парацельс, много лет применявший сурьму, — ответил Мэтьюрин. — Как я выяснил, имеются чрезвычайно серьезные возражения против частого применения лауданума.

— Конечно, конечно, — согласился Мартин, приложив ладонь ко лбу. — Прошу прощения.

Возражения имелись воистину серьезные. Ирландец Падин, слуга и санитар Стивена, вечно крутившийся в лазарете и рядом с медицинскими припасами, обзавелся тяжелой зависимостью от лауданума, алкогольной настойки опиума. Стивен, слишком поздно это обнаружив, сделал все, что мог. Этого оказалось недостаточно, да и он сам в это время оказался искалеченным. Падин дезертировал во время стоянки в Лейте. Не имея возможности раздобыть опиум законно (он был неграмотен, его английский едва кто мог понять, а субстанцию он знал просто как «настойку»), он взял его силой, вломившись ночью в аптеку и пробуя все подряд.

Произошло это в Эдинбурге, и Стивен до самого конца не знал о случившемся. Никакой талант шотландского адвоката не мог скрыть, что совершено тяжкое преступление, а огромный дикарь-папист на скамье подсудимых в нем виновен. Падина приговорили к смерти. Понадобилась вся сила влияния Джека Обри как члена парламента от Милпорта, чтобы заменить повешение на ссылку. Падина, вместе с несколькими сотнями других осужденных, должны были со следующим конвоем отправить в Ботани-Бэй. Но, по крайней мере, у него были искренние рекомендации от доктора Мэтьюрина к корабельному хирургу и от сэра Джозефа Бэнкса к губернатору Нового Южного Уэльса.

— Прошу прощения, — снова извинился Мартин, — как я мог прийти... — Оклик на палубе, отдаленное эхо топота ног, ощутимый крен палубы и стихающий сложный звук движущегося корабля избавили его от смущения. — Оно останавливается.

— Мы ложимся в дрейф, — объяснил Стивен. — Предлагаю подняться наверх, но сперва нужно запереть сундук и погасить фонарь.

В сумраке они довольно проворно вскарабкались по привычным трапам — моряки хоть в этом, раз уж ни в чем ином — и вылезли, моргая, на яркий дневной свет. Эддистонский маяк виднелся в миле к норд-весту, берег за ним казался размытым, а четыре линейных корабля шли в крутой бейдевинд в Пролив.

— Разве не восхитительно, доктор? — поинтересовался несший вахту Дэвидж.

— Разумеется, — согласился Стивен, разглядывая маяк с кольцом прибоя внизу и ореолом из чаек наверху. — Столь благородная постройка, сколь можно представить.

— Нет, нет. Палубы, медяшка, реи прямые — все будто для адмиральской проверки.

— Ничто не может быть аккуратнее и в большем порядке, — признал Стивен. Всё еще разглядывая маяк, он заметил лоцманский катер, очевидно направляющийся к фрегату, принимающий сигналы с корабля и отвечающий ему.

— Слава Богу, я письма приготовил, — воскликнул Мэтьюрин и побежал в каюту.

Когда он все-таки нашел письма и вынес их на палубу, сигналы сменились окриками. Он услышал, как катер просят зайти под ветер и вначале передать посылки.

— Я рассказывал, что собираюсь провести серию наблюдений для Гумбольдта? — прервал Джек разговор с лоцманом. — Серию наблюдений до Тихого океана. В одном из футляров — усовершенствованная стрелка для инклинатора, очень точный гигрометр его собственной конструкции, лучший из виденных мною азимутальных компасов, женевский цианограф и запасные термометры, градуированные Рамсденом. Лоцман говорит, что футляр можно запихать в карман, но я такие вещи доверяю только горденям. В любом случае, вначале почта.

Катер подошел к борту. Мистер Стэндиш, новый казначей фрегата, лучезарно улыбался своим друзьям.

— Пока что посидите здесь, сэр, — провел его лоцман к бухте троса, — и подождите тихонько, пока ценные вещи поднимут на борт.

Первой пошла почтовая сумка. Джек, рассортировал ее скудное содержимое со словами: «Пачка писем вам, доктор, и посылка, тяжелая, будто пудинг с изюмом от девочек. Пересылка уже оплачена, замечу». За этим последовал ряд мелочей, скрипка Стэндиша и похожий на телескоп предмет, оказавшийся свернутой картой максимальных и минимальных температур обширной части мирового океана за авторством Гумбольдта. Все это успешно положили в подвешенную горденем на рее сетку, аккуратно подняли и аккуратно отпустили под традиционный возглас «Два — шесть, два — шесть» — самое близкое к шанти, помимо возгласов на швартовых, что одобряли члены экипажа родом из королевского флота.

Рулевой старшина отцепил последнюю сетку и помахал рукой. Лоцман обернулся к Стэндишу со словами: «Пора, сэр, если изволите», подвел его к планширю, помог взобраться на него и восстановить равновесие, держась за ванты. Потом посоветовал: «Просто перепрыгните на эти ступеньки на гребне волны, прыгайте живо, пока волна не опадет». Он отпорным крюком подвел катер так близко к кораблю, насколько это вообще разумно в покрытом рябью море прямо под ступенями.

«Сюрприз» с припасами для очень долгого плавания сидел в воде низко, но над уровнем моря все же возвышалось футов двенадцать мокрого борта, а ступеньки, пусть и длинные, оказались неожиданно узкими. Прямо над казначеем, рядом со стойкой трапа, нависали Стивен и Мартин и давали советы. Стэндиш единственный из команды знал о море меньше них, так что им очень даже нравилось делиться своими познаниями.

— Нужно учитывать, — объяснял Стивен, — что внутренний наклон корабельного бока — завал, как мы его называем, делает подъем не столь вертикальным, как кажется. Более того, когда корабль кренится от вас, обнажая медную обшивку, угол еще более выгодный.

— Самое важное — не мешкать, — добавил Мартин. — Уверенный рывок в нужный момент, и импульс поднимет вас прямо вверх. Уверен, что видел, как кошки взлетают по еще более крутым стенам, касаясь их лишь раз или два. Импульс, вся соль в импульсе.

Оба судна дружески покачивались некоторое время.

— Давайте, давайте! — воскликнул Мартин на третьем подъеме на волну.

— Стоп, — скомандовал Стивен, подняв руку. — Волна, то есть качка, неправильная.

Стэндиш снова расслабился, тяжело дыша. «Давайте, сэр», — нетерпеливо поторопил лоцман, когда шлюпка снова поднялась на волне. Стэндиш оценил дистанцию и судорожно прыгнул. Он здорово переоценил ширину водной полосы и со всей силы ударился о борт, промахнувшись мимо ступенек и свалившись прямо в море. Лоцман сразу же оттолкнул шлюпку, чтобы на следующей волне бедолагу не раздробило между бортами. Стэндиш выплыл на поверхность, выплевывая воду. Лоцман махнул отпорным крюком, но промахнулся мимо воротника и сорвал казначею скальп. Стэндиш снова пошел ко дну, а катер, больше не пришвартованный к «Сюрпризу», начало относить по ветру. «Я плавать не умею», — проревел лоцман. Джек, оторвавшись от драгоценного гигрометра, цианографа и остальных сокровищ, моментально разобрался в ситуации.

Сбросив сюртук, он нырнул прямо с борта, угодив в казначея, когда тот снова всплыл, и утянул его бездыханным на добрых четыре сажени в довольно темную воду. Но это дало возможность закрепить фалрепы и спустить вниз конец с незатягивающейся петлей. Так что когда Джек, имеющий большой опыт в этом деле, поднял голову Стэндиша над водой, казначея смогли затащить на борт, а капитан с легкостью поднялся сам.

Стэндиша он обнаружил сидящим на направляющих карронады. Тот  ловил воздух ртом, пока хирурги осматривали рану.

— Ничего серьезного — заверил Стивен. — Просто поверхностная ссадина. Мистер Мартин ее быстро зашьет.

— Премного вам обязан, сэр, — заявил казначей, вставая и истекая кровью из поверхностной ссадины.

— Любезнейший, прошу, даже не вспоминайте об этом, — ответил Джек, пожимая окровавленную руку. Перегнувшись через поручень, он прокричал пытавшемуся поймать ветер лоцману «все в порядке» и побежал вниз. Там его ждал взбешенный Киллик с полотенцем, сухой рубашкой и брюками.

— И шерстяные кальсоны, сэр, — потребовал он, — вы снова это сделали, вечно вас тянет, но в этот раз точно помрете, если шерстяные кальсоны не наденете. Где ж это слыхано, чтоб голой жопой в море у Эддистона лезть? Здесь хуже, чем на Северном полюсе, куда как хуже.

Стэндиша отвели на корму, чтобы заштопать при ярком свете. Его кровь уже отмывали с палубы, направляющих и даже с металла карронады. Матросы явно невзлюбили казначея.

— Милое начало, — проворчал Неуклюжий Дэвис. Его, как и многих других «сюрпризовцев», Джек Обри уже спасал, но делиться этим отличием матрос не любил. — Что еще может сильнее навлечь неудачу?

— Он испортил выходные панталоны капитана своей мерзкой кровью, — добавил один из баковых матросов. — Ее же не выведешь.

— А теперь еще и больной, — заметил старик Плейс.

— Мистер Мартин внизу его лечит.

Стэндиш вместе со своими уместными, даже обоснованными выражениями благодарности исчез, почти скуля. Джек вернулся на квартердек и обратился к Стивену:

— Дай-ка я покажу тебе мой великолепный гигрометр. Вот сбоку футляра запасные стрелки, видишь? Очень аккуратный и очень чувствительный. Гораздо точнее, чем из китового уса. Не хочешь на него подышать? Как удачно, что бедный Стэндиш не положил его в карман. Думаю, это бы его переувлажнило.

Джек от души рассмеялся, показал Стивену цианоскоп и отвел к кормовому поручню, где тихо поделился:

— Жалко, что тебя здесь не было недавно. Оркнейцы поют в совершенно удивительной манере. Раньше я их не слышал — был занят всем этим переоснащением, обшивкой медью, новой кормовой галереей. Они же в основном в трюме работали. Но прежде чем мы снова ляжем на курс, думаю, можно повторить. Мне интересно послушать, что ты поймешь из их каденций.

Всё это время «Сюрприз» дрейфовал, хотя лоцманский катер уже превратился всего лишь в пятнышко за маяком, а линейные корабли успели поменять курс. На капитана бросали немало вопросительных взглядов. Он прошел вперед.

— Мистер Дэвидж, мне не очень нравится фор-марса-рей. Прикажите приспустить его и подтянуть чуть потуже. Потом можем снова набрать ход, установив фор-брамсель. Курс вест-тень-зюйд. — Потом он добавил, —  хочу, чтобы реем занялся Маколей сотоварищи, а ютовые пусть выбирают концы.

Последовали обычные крики, свистки и топот ног, а через секунду — диковинная песня:

Хейса, хейса,

Ворса, ворса,

Ты, ты,

Давай тяни

Тяни сильнее,

Молодая кровь.

Больше грязи...

— Думаю, они ее принесли с Гебридских островов, — заметил Стивен. — Чем-то похожа на тюленьи песни тех мест, или на то, что я слышал на самом крайнем западе Ирландии, в Белмаллете, где обитают плавунчики.

Джек кивнул. Он размышлял над тем, что дикий вопль сменился словами «больше грязи», а блоки не ударились друг об друга от усердия тянувших. Попозже он еще обсудит эту тему со Стивеном и спросит — может, это искаженный гэльский? Или норвежский? Экспрессивное выражение? В любом случае, песня отличалась странной красотой. Но сейчас нужно поставить фор-брамсель.

Больше команд, больше свиста, больше топота ног — матросы помчались наверх. Раздался крик «отдавай, отдавай!», и брамсель развернулся. Выбрали шкоты, и оркнейцы ухватились за фалы. Парус поднялся, и вслед за движением рея наполнился ветром втугую, а матросы запели:

В фордевинд, в фордевинд,

Господи, пошли

Хорошей погоды

И много нам призов.

Флотские «сюрпризовцы», может, в целом и не привыкли к шанти, но эту полностью одобряли, особенно ее дух. Так что когда корабль лег строго на вест-тень-зюйд и начал набирать скорость, на баке все повторяли:

— И много нам призов.

Глава вторая

Хорошая погода вынесла «Сюрприз» из вод Пролива в пустынные морские просторы, которые, по мнению Джека, лучше всего подходили для того, чтобы отдраить палубы и привести всё в порядок на манер военного корабля до того, как он повернет на юг, в Португалию. И дело не в том, что он боялся, будто из-за каперского патента кто-то решит забрать у него часть команды, или какой-нибудь важный королевский корабль проявит грубость. Ведь он находился под защитой Адмиралтейства, да и те немногие старшие офицеры из флота Пролива или средиземноморского флота, что могли позволить себе обращаться с «Сюрпризом» как с обычным капером — заставить Обри лечь в дрейф, подойти с подветра, требовать принести на борт документы, удостоверяющие его личность, отвечать на вопросы и тому подобное — знали, что теперь он член парламента и, скорее всего, будет восстановлен в списках.

Но, с одной стороны, он предпочитал избегать приглашений, даже благосклонных (исключая приглашения от близких друзей), и легкой неловкости от отношения к нему, как к гражданскому, а с другой — старался не связываться с мелкими суденышками без ранга, плавающих под командованием лейтенантов или даже помощников штурманов. Конечно, разобраться с ними не составит большого труда, но это бессмысленная и тоскливая трата времени и нервов.

Так что фрегат шел в обширное, пустынное водное пространство, по которому путешествовали лишь киты, различные глубоководные создания и (в это время года) молодые олуши. Центр этого бассейна лежал далеко к югу от Клир-Айленда в Ирландии. Здесь, если день окажется тихим, как ожидалось, «Сюрприз» планировал продолжить прихорашиваться, и в первую очередь сделать что-то с рябой полосой на борту. Погода идеальная: слабеющий ветерок с зюйд-веста и остатки легкого волнения с зюйда, едва ли рябь на поверхности воды. В такое утро исчезает горизонт, небо и море неуловимо смешиваются в не имеющем названия оттенке, усиливающемся до светло-голубого в зените. Многие матросы рассчитывали до покрасочных работ порыбачить с борта — самое подходящее время для трески.

Но вначале нужно позавтракать. Восемь склянок, свист боцмана, общая суматоха и стук бачков сообщили об этом Стивену. Его собственный завтрак наступит чуть позже, когда Джек почует кофе, тосты и жареный бекон. Обри не заснул до ночной вахты, изучая результаты наблюдений Гумбольдта и разрабатывая лучшую форму для записи собственных. Так что он, как обычно, спал, невзирая на следующий за восемью склянками шум. Ничто, кроме смены ветра, крика «Парус!» или запаха завтрака его не разбудит.

Если бы он, как капитан «Сюрприза», вышел бы в море один, то наслаждался бы тремя собственными помещениями. Большой каютой на корме — прекрасной комнатой, наполненной светом из кормовых окон, растянувшихся почти на всю ее ширину. Чуть дальше к носу — почти столько же места, разделенного посредине на столовую по левому борту и спальню по правому. Но поскольку плавал он не в одиночку, то делил кормовую каюту со Стивеном, и последнему досталась столовая. Как хирург фрегата, Мэтьюрин также имел в своем распоряжении каюту внизу — душную крохотную каморку, как и у остальных офицеров, выходившую в кают-компанию. Иногда он ей пользовался, когда Джек совершенно невыносимо храпел по другую сторону тонкой переборки, но сейчас, несмотря на устойчивый храп, Стивен сидел здесь с бумагами и жевал листья коки.

Сам он не так давно проснулся от необычайно откровенного и яркого эротического сна. Поскольку последние остаточные эффекты лауданума уже исчезли, сны становились все чаще. Сила собственного вожделения всерьез беспокоила Стивена: «Я становлюсь настоящим сатиром. Куда бы я зашел без листьев коки? Действительно, куда?»

Он потянулся за привезенными лоцманом письмами и снова их перечитал. Банк выражал сожаление о том, что не обнаружено ни следа расписок, упомянутых в его высокочтимом письме от седьмого числа прошлого месяца. Они будут премного обязаны, если устные инструкции доктора Мэтьюрина мистеру Макбину получат письменное подтверждение — необходимая формальность, без которой невозможно совершить операцию. Они обеспокоены, что пока что нет возможности доставить истребованные гинеи миссис Мэтьюрин, поскольку комиссия за золото выросла с пяти до шести шиллингов с фунта. Требуется прямое письменное согласие мистера Мэтьюрина на уплату возросшей суммы для совершения этого перевода. В ожидании будущих поручений они остаются всепокорнейшими и всеповинующимися и так далее. «Пидоры», — выругался Стивен, используя часто слышимое им на борту слово, которое до того крайне редко приходило ему в голову как брань.

Слегка поразившись самому себе, он потянулся к маленькой тяжелой посылке, доставленной вместе с письмами. Он узнал почерк, как только разглядел адрес, да и в любом случае имя отправителя указано сзади — Эшли Пратт, хирург и товарищ по Королевскому обществу, с некоторых пор из кожи вон лезет, чтобы понравиться. Стивен не мог заставить себя хорошо к нему относиться. Даже пусть сэр Джозеф Бэнкс придерживался высокого мнения о Пратте и часто принимал его, но суждения сэра Джозефа о растениях или жуках более надежны, нежели чем о людях. Добродушие иногда приводило его к знакомствам, о которых его друзья сожалели, а строптивость только усиливала эти чувства. Стивен мог кое-что сказать о раболепном агрессивном типе по имени Блай (к сожалению — флотском офицере), чье губернаторство в Новом Южном Уэльсе закончилось великим позором для всех причастных. Но Бэнкс все равно превозносил этого человека.

Стивен восторгался сэром Джозефом и считал его превосходным президентом Общества, но не считал суждения о людях его выдающимся качеством. Более того, Мэтьюрину не нравилось практически всё, что он слышал об управлении колонией, считавшейся детищем Бэнкса. И пусть Пратт — модный и без сомнения способный хирург, Стивен в жизни бы ему не доверил пациента с аневризмой подколенной аорты, будучи свидетелем тому, что он однажды натворил в Бейтсе. Тем не менее, очень великодушно со стороны Пратта послать такой подарок — чрезвычайно сильный магнит (или комбинацию магнитов, Стивен не понял), предназначенный для извлечения осколков ядер из ран, особенно из глаз. При их последней встрече Пратт расхваливал это устройство.

«Может, и сработает, особенно если удастся правильно приложить его силу и вывести обломок по входному каналу. Если Джек не проснется в течении семи минут, — пробормотал Стивен, внимательно глядя на часы, — попрошу кофе и завтрак сам. Может быть, съем яйцо всмятку. А может, и два яйца. А тем временем надо положить приспособление Пратта в медицинский ящик».

Покинув свою пропахшую медикаментами часть орлопа, он заметил и витающий в воздухе запах кофе (который уже разбудил капитана), и приглушенный шум и восторг на палубе. У двери в кают-компанию он встретил Стэндиша, легко узнаваемого по перевязанной голове. С чашкой чая в руках тот воскликнул:

— Доктор, они оказались правы. Капитан вышел в нужное место. Пойдемте посмотрим. Его видно даже с квартердека.

Они взобрались по двум трапам и поднялись на квартердек (Стэндиш даже не разлил чай). Этим золотистым утром все офицеры столпились у поручней подветренной стороны. Воздух был так тих, что термин «подветренный» казался условностью. Вест, как вахтенный офицер, оделся с некоторой степенью формальности, остальные — в штанах и рубашках. Они все, как и матросы на шкафуте и баке, неотрывно глядели в направлении норд-оста. С реев и снастей на них капала роса.

Мартин оторвал подзорную трубу от единственного глаза и предложил его Стивену с лучезарной улыбкой:

— Прямо там, где должен быть горизонт. Когда дымка смещается, его видно довольно отчетливо. Но я даже «доброе утро» не сказал. Какой я грубиян — боюсь, жадность доводит человека до животного состояния. Простите меня, Мэтьюрин.

— Думаете, законный приз?

— Представления не имею, — счастливо рассмеялся Мартин. — Но все остальные в этом, кажется, уверены, а они — бывалые моряки. Как и в том, что та малая часть его балласта, что не состоит из серебра — двойной очистки золото в слитках.

— Эй, марсовый, — проревел Джек, заглушая все разговоры вокруг. — Что думаешь о нем?

На марсе дежурил Оден, опытный шелмерстонец средних лет. Через мгновение он отозвался:

— Нет, не наш. Клянусь, сэр. Думается мне, что это француз. Очень уж необычно громоздкие у него реи. Собирает шлюпки так быстро, как они только могут грести. Боюсь, совесть у них нечиста. Угрызения совести всех делают трусами.

Стэндиш с некоторым удивлением посмотрел на марс, и Стивен объяснил:

— Одена, как я думаю, можно назвать проповедником без сана среди сифианцев.

После этого он вернулся к знакомству с далеким судном. В море столь спокойном, что огромные просторы казались стеклом, а малейший ветерок вызывал волнение, подзорную было несложно удерживать трубу неподвижно. По мере того, как солнце набирало силу — теплое, даже жгущее сквозь рубашки — воздух стал столь чистым, что можно было разглядеть взмахи весел на спешащих обратно шлюпках, и даже, как ему показалось, брошенную за борт сеть с серебристой рыбой.

— Доброе утро, джентльмены, — повернулся Джек. — Вы видели снег? [6].

Говорил он совершенно искренне, вовсе не намереваясь изумить несчастных сухопутных крыс. Но его так часто осаждали учеными ремарками, что теперь было весьма приятно видеть выражение абсолютной тупости на всех трех лицах.

Удовольствие испортил Стэндиш, который первым собрался с мыслями:

— О да, сэр, я подумывал достать пальто.

Пуллингс замер, Вест и Дэвидж отвернулись. Свеженазначенный казначей не должен таким тоном отвечать капитану. То, что его выловили из воды, не дает права на такую фамильярность.

Джек объяснил:

— Шнявой мы называем суда такого типа, у которых за грот-мачтой установлена трисель-мачта. — Повернувшись к Стивену, он продолжил: — Оден, а он в таких вещах разбирается как никто другой, клянется, что это не контрабандист или приватир из юго-западных графств. Думаю, нам надо взглянуть поближе — ветер с подъемом солнца может усилиться. Бедняги, у них в полумиле за кормой славный косяк трески, они его загребали, когда нас заметили.

— Они же не окажутся невинными рыбаками?

— С такими-то реями и скоростным корпусом? И с портами для пяти орудий по борту, и с тьмой народа на палубе? Нет, это, по-моему, французский приватир, и похоже, только с верфи. Капитан Пуллингс, у нас на борту ведь есть весла?

— Да, сэр. Договорился насчет них в доке — их списали со старого «Диомеда», и они там как раз лежали без дела.

— Очень хорошо, отлично. Вряд ли стоит сейчас грести, пока они сами не начнут. Я вполне уверен, — на этих словах Джек дотронулся до деревянного кофель-нагеля, — что вскоре задует ветер с зюйд-веста. Но все же их нужно достать и приготовить порты. Тем временем, мистер Вест, давайте воспользуемся преимуществом того слабого ветра, который может нас двигать. Доктор, что скажете о завтраке?

Крайне необычно для такого большого и тяжелого корабля как «Сюрприз» использовать весла, так что весельные порты покрылись коркой из множества слоев краски. Плотнику пришлось открывать их ломом-пробойником и свайкой. Но поскольку в предполуденное время едва ли было заметно дуновение ветерка, в четыре склянки фрегат пошел на веслах (команда обедала повахтенно) и начал ползти по водной глади словно огромное, длинноногое и неэффективное водное создание. То же самое сразу сделала шнява.

— Встанете рядом с бондарем, сэр, раз вы довольно высокий? — спросил Пуллингс у Стэндиша, но увидев недоумение на его лице, объяснил: — На флоте есть старая поговорка, когда предстоит крайне тяжкий труд, «джентльмены налегают вместе с моряками». Видите, как капитан и доктор в свою очередь налегли на весла?

— Да, конечно, — воскликнул Стэндиш. — Буду очень счастлив... Буду рад снова взять в руки весло.

Джентльмены налегали вместе с моряками, и хотя первую четверть мили не обошлось без замешательства (от особо неудачного гребка «завязли» весла, и полдюжины моряков рухнуло на колени к соплавателям), но скоро они попали в ритм. Когда корабль набрал скорость, длинные неуклюжие гребки продвигали его так, что вода журчала вдоль борта. Не было недостатка в усердии, советах («Вытянитесь, сэр, и смотрите на шлюпку») и веселье. Приятный образец хорошего экипажа за работой. Когда бросили лаг, он показал два с половиной узла.

К несчастью, шнява делала три, а то и больше. Она была гораздо легче, ее команда больше привыкла грести, а будучи много ближе к поверхности воды, использовала весла с большей результативностью. После первой смены на веслах Джек посмотрел в сравнивающую подзорную трубу — преследуемое судно наращивало разрыв. Час спустя это стало очевидно всем на борту — даже в наполненной светом бесконечности моря и неба милю на глаз определить можно. Смех затих, но не усердие. С угрюмыми, сосредоточенными лицами гребцы наваливались вперед, опускали и поднимали весла час за часом, смена заступала на место при первом ударе склянок так аккуратно, что едва ли пропускался хоть один замах.

Солнце давно прошло зенит, шнява слилась с горизонтом, одни лишь паруса виднелись далеко-далеко. На борту воцарилась тишина, нарушаемая лишь кряхтеньем гребцов, пока не начал задувать долгожданный ветер с зюйд-зюйд-веста. Сначала он наполнил верхние паруса и пустил рябь по морю далеко впереди. Корабль ожил, и когда брамсели наполнились, Джек скомандовал: «Суши весла!». Он вместе со всей командой с тревожным восторгом прислушивался к пению ветра в снастях и шуму рассекаемой носом воды.

Наполнились ветром марсели и нижние паруса. С точно обрасопленными реями Джек мог убрать весла. Многие матросы разминались, трясли ногами-руками или потирали поясницу, но секунду спустя уже охотно и ловко взбирались на мачты, дабы поднять привычное для фрегата облако парусов. Усиливающийся ветер сместился на полрумба к весту и теперь дул позади траверза. Можно было поставить впечатляющий набор бом-брамселей и трюмселей, а также все наветренные лисели, блинд, бом-блинд и несколько стакселей. Зрелище столь красивое, что Стэндиш, поднявшийся подышать свежим воздухом после чуть теплого супа из баранины и первого знакомства с крупными долгоносиками, называемыми обычно «лодочниками», увидев все это вместе с солнечным светом, сияющим сквозь и вокруг всех изгибов, выпуклостей и бесконечного разнообразия ярко освещенных или деликатно затененных оттенков белого, восхищенно охнул.

— Господи, сэр, — обратился он к Пуллингсу, — это же прекраснее готического великолепия!

— Рискну сказать, что вы правы, сэр, — согласился Пуллингс. — Но долго мы всё это держать не сможем, мне кажется. Видите, какая качка начинается. — Так и случилось, причем не в обычной благородной и бодрящей манере: корабль редко, когда так глубоко сидел в воде. — С зюйд-веста идут валы, а с ними точно придет крепкий ветер.

— Мы догоняем шняву? — поинтересовался Стэндиш, уставившись вперед на непроницаемую взгляду парусину. — Мы наверняка движемся с огромной скоростью.

— Ближе к девяти узлам, — ответил Пуллингс. — С тех пор, как нас подхватило ветром, может быть, около мили и выиграли. Но с такой осадкой, с запасами на год с лишним, наш кораблик не может показать всё, на что способен, даже близко. Я помню, как фрегат с таким ветром с места набрал двенадцать узлов. Мы бы уже полчаса назад встали бы борт о борт со шнявой. Но она тоже поймала ветер, и, возможно, даже немного отрывается. Исключительно быстрая шнява — я редко видел такие реи. Если бы вы пошли на нос с подзорной трубой, то могли бы ее отчетливо рассмотреть. А если приглядеться, то можно увидеть на ней дополнительные паруса.

— Спасибо, — отозвался Стэндиш отстраненно. Взгляд его сосредоточился на поручне: тот поднимался, поднимался, поднимался, замер на мгновение и начал неизбежное головокружительное падение.

— Заметьте, — продолжил Пуллингс, — что если дело дойдет до шквала, о котором говорил капитан, а я уверен, он прав, тогда преимущество будет у нас. Мы выше, при сильном волнении страдаем не так сильно, как шнява. Держитесь за поручень, сэр, будьте добры.

Когда Стэндиш пережил первый приступ, Пуллингс сообщил ему, что ничто не сравнится с доброй рвотой лучше, чем кровопускание, ревень или синяя пилюля. Он скоро привыкнет к качке. После этого позвал двух веселящихся матросов, чтобы те увели казначея вниз. Тот с трудом мог стоять, лицо его приобрело желтовато-зеленый оттенок, а губы удивительно побледнели.

Стэндиш в течении дня больше не появлялся, да и никто подверженный тошноте не стал бы — сильный ветер настиг корабль быстрее, чем они рассчитывали. Стивен, даже глубоко зарывшись в свои документы, заметил, что «Сюрприз» стал непривычно норовистым, а шум корабля изменился — стало гораздо громче и тревожнее. Закрыв папку и перевязав ее родной французской черной лентой (тонкая дрянь по сравнению с дублинской, на дублинской и повеситься можно), он откинулся в кресле и  при этом увидел, как Джек Обри осторожно заглядывает в дверь.

— Хочешь посмотреть на преследование? Милое зрелище.

— Превыше всего, — согласился Стивен, вставая. — Иисус, Мария и Иосиф, как же спина болит.

— Вид приза ее вылечит, уверен.

Палуба и мир в целом выглядели совершенно по-другому. Облако парусов сократилось до нижних парусов, зарифленных марселей и блинда. Палуба наклонилась градусов на двадцать, а в подветренную сторону взлетал носовой бурун, белый и высокий. Несколько разрозненных облаков неслись по ярко-синему небу, а далеко на юге собирались темные тучи, но воздух все еще сверкал, наполненный светом — уже слегка розоватым, величественное солнце опустилось низко.

— Держись за леер, — посоветовал Джек, ведя друга вперед.

Пока Стивен пробирался по наветренному шкафуту, многие матросы брали его за локоть, передавали в надежные руки и рекомендовали смотреть внимательнее и быть осторожным. За их добротой скрывалась определенная степень угрюмой свирепости.

На носу их ждал Пуллингс.

— Курс она не меняла ни на полрумба  с тех пор, как мы ее впервые увидели. Скорее всего мчится в Ков в Корке или чуть южнее.

Джек кивнул и через плечо крикнул:

— Блинд на гитовы.

Блинд подтянули и свернули. К своему изумлению, Стивен увидел преследуемый корабль прямо по курсу — почти в досягаемости выстрела, намного ближе, чем он ожидал. Черный низкий корабль, кажущийся еще чернее из-за мощного пенящегося кильватерного следа, ослепительно-белого на солнце. Из-за очень длинных рей он казался еще ниже. Палевого цвета паруса натянулись на них как барабан, пока корабль мчался вперед.

Джек передал ему подзорную трубу, и пока Стивен вполуха слушал комментарии моряков насчет двойных и даже тройных страховочных бакштагов — невероятная скорость для шнявы, пусть даже столь хорошо управляемой, у «Сюрприза» неожиданный гандикап, дифферент совершенно не тот, какой нужно, явно на нос — он рассматривал людей, собравшихся у кормовых поручней шнявы. Они, в свою очередь, упрямо разглядывали «Сюрприз», не шевелясь, пусть периодически им в лицо и били брызги. Подзорная труба оказалась великолепной, а воздух таким чистым, что Стивен увидел летящую вдоль борта шнявы моевку, едва окрашенную розовым.

Он направил подзорную трубу на два орудия, наверное, девятифунтовки, нацеленные из ретирадных портов шнявы, когда разум его неожиданно за что-то зацепился. Стивен моментально вернулся к человеку на корме, третьему слева. Еще точнее сфокусировал трубу — и никаких сомнений не осталось. Он смотрел на Роберта Гофа.

Гоф также состоял в «Объединенных ирландцах». Он и Мэтьюрин соглашались с тем, что Ирландией должны управлять ирландцы, а католикам необходима эмансипация. Но во всем остальном они друг другу противоречили, причем с самого начала. Гоф — один из лидеров той части движения, которая выступала за французскую интервенцию, а Мэтьюрин был категорически против. Ему претило насилие, а еще больше — импорт или любая помощь нового рода тирании, возникшей во Франции, чудовищного разочаровывающего продолжения той революции, которую Мэтьюрин и большинство его друзей встретили с великой радостью. Когда восстание 1798 года подавили с тошнотворной жестокостью при помощи роя информаторов (местных, иностранных и полукровок), их жизни равно оказались в опасности, но на этом сходство заканчивалось.

Гоф вместе с выжившими сторонниками стал еще более предан Франции, тогда как Мэтьюрин, оправившись от чудовищного шока (совпавшего с потерей возлюбленной), наблюдал за становлением чрезвычайно опасной диктатуры, полностью вытеснившей щедрые идеи 1789 года, но в то же время пожинающей его плоды. Он видел, как во Франции относятся к католической церкви, к сторонникам Италии на несчастных оккупированных Францией территориях, и к каталонцам в его родной Каталонии. Еще задолго до конца Революционных войн он понял, что вся система разграбления и притеснения, вся эта цепь полицейских государств должна быть уничтожена в первую очередь.

Всё что он видел с тех пор — подавление бесчисленных государств силой, лишение свободы Папы, всеобщее вероломство — подтвердили его диагноз, утвердив в убеждении, что эта тирания, гораздо более умная и экспансионистская, чем любая другая из известных, должна быть уничтожена. Свобода Ирландии и Каталонии зависели от ее уничтожения — победа над французским империализмом являлась обязательным условием для всего остального.

И все же Гоф здесь, за полосой воды, жаждет очередной высадки французов. Стивен был совершенно уверен, что он направляется на задание в Ирландию. Если шняву захватят, Гофа повесят, и тирания станет немного слабее. Но при этих мыслях старинная ненависть Стивена к доносчикам выросла со всепоглощающей силой: отвращение ко всему, что связано с ними и результатом их предательств — пытками, порками, литьем кипящей смолы на головы и, конечно, повешениями. Мэтьюрин не мог бы выдержать даже малейшего намека на связь между собой и подобными людьми. Он бы не вынес собственной связи с захватом Гофа.

Он услышал, как Пуллингс доложил:

— Я подготовил погонные орудия, сэр, на случай если вы хотите попробовать выстрелить наудачу до темноты.

— Что ж, Том, — отозвался Обри, с прищуром оценивая дистанцию и постукивая по погонному орудию левого борта, красивой бронзовой длинноствольной девятифунтовке. — Я думал об этом, естественно. Если повезет, мы собьем какое-нибудь рангоутное дерево и убьем пару человек, хотя дистанция очень большая, а корабль ведет себя не как христианин, а как конь-качалка. Но я ненавижу избивать призы, особенно маленькие. Помимо всего прочего, это отнимает кучу времени — починка, буксировка, а может, даже и ожидание возвращения призовой команды. Нет. Чего бы мне хотелось, так это выйти к ней в борт и пригрозить полным бортовым залпом, если сразу не спустит флаг. Только полный безумец не сдастся — у нас залп в пять раз тяжелее. А потом без резни или починки мы отведем ее в ближайший порт, после чего отправимся в Лиссабон. Туда мы, похоже, сильно опоздаем в любом случае, после такой погони.

— Нет сомнений, — ответил Пуллингс, — что шансов потерять ее ночью немного — луна почти полная, а ветер мы выиграли, и больше из этого не выжать. Но я только подумал, что если мы ее не одернем каким-нибудь образом, то с таким темпом мы очень нескоро продемонстрируем свой бортовой залп. К этому времени пройдем почти все Ирландское море, а лавировать против зюйд-веста у Галловея — утомительное занятие.

Они обсудили разные возможности, а потом, после паузы, Джек поинтересовался:

— А где же доктор?

— Думаю, ушел на корму несколько минут назад, — ответил Пуллингс. — Как же стемнело!

Мэтьюрин действительно ушел на корму, спустившись в орлоп. Там он сидел на трехногом табурете рядом с медицинским ящиком, уставившись на свечу в прихваченном фонаре. Здесь лучше, чем где-либо еще на корабле можно было оказаться в одиночестве и в тишине. Хотя голос корабля и возбужденный рев моря эхом отдавались в общем смешении звуков, этот беспрестанный шум можно было со временем отделить и забыть про него, в отличие от хаотичных выкриков и команд, топота и грохота, которые ворвались бы в мысли, останься он в каюте.

Стивен давно уже согласился с тем, что Гоф сейчас ничего важного собой не представляет. С учетом катастрофического исхода всех попыток французов высадиться, крайне маловероятно, что они попробуют еще раз, какие бы обещания Гоф с собой не вез. Потеря Гофа не ослабит сколь-нибудь заметно машину Бонапарта. Но хотя Мэтьюрин мог воспринимать (и принимал) это за аксиому, на его решимость не иметь отношения к аресту Гофа это никак не влияло. Его разум некоторое время прокручивал возможные варианты выхода из положения.

Но пока что придумал он немногое. Мысли крутились и крутились, но их движение, хотя и энергичное, оказалось бесплодным. Некто великий изрек: «Мысль подобна вспышке между двумя темными ночами». У Стивена сейчас ночи слились в беспрерывный мрак, не освещаемый никакими проблесками. Листья коки, которые он жевал, избавляли от чувства голода и усталости, сообщали некоторую степень эйфории и давали возможность почувствовать себя сообразительнее и даже остроумнее. Аппетита у Стивена точно не было, и физически он не устал, а в отношении остального он мог бы с тем же успехом съесть сено.

Есть, конечно, магнит Пратта. В присутствии магнита корабельный компас отклонится от севера, и рулевого удастся ввести в заблуждение. Корабль собьется с правильного курса. Но как сильно отклонится компас, и как близко нужно поднести магнит? Об этих вещах он ничего не знал. Не знал и местоположения корабля, кроме того, что они в Ирландском море. А в таком неведении не составишь мнения об опасности завести корабль и друзей на какой-нибудь скалистый берег.

Он положил инструмент в карман и отправился на квартердек, остановившись, чтобы повесить фонарь на крюк над койкой. Хотя сияние из сходного люка должно было бы предупредить доктора, его все равно поразило великолепие лунной ночи. Цвета несколько отличались, а в остальном на палубе почти что царил день. Несомненно, можно узнать четверых матросов у штурвала — Дэвиса и Симмса, старых «сюрпризовцев», и Фишера с Гарви из Шелмерстона или рулевого старшину — старого Нива.

Нет и сомнений в невозможности подойти к нактоузу и проследить за поведением компаса при перемещении магнита. Не только потому, что несший вахту Вест сразу же подошел и поинтересовался, почему доктор еще не лег спать, но и потому что совершенно очевидно — кораблем управляют вовсе не по компасу. Ветер усилился до штормового, в последнюю смену вахты «Сюрприз» взял еще один риф на марселях и фоке, а также убрал блинд. Так что преследуемый корабль виднелся прямо по носу. Фрегат шел за ним, бушприт нацелился точно на длинную, освещенную лунным светом кильватерную струю. Оба корабля мчались по морю с огромной скоростью.

— Расстояние вроде бы то же самое, — заметил Стивен.

— Хотелось бы думать, — ответил Вест. — Мы выиграли кабельтов к двум склянкам, а теперь она его отыграла и даже больше. Но в любом случае, через час или что-то около того приливное течение начнет работать против ветра, устроив ей мерзкое встречное волнение.

— Капитан лег спать? — спросил Стивен, сложив руки рупором, чтобы его голос, до смешного хриплый и слабый, можно было услышать сквозь рев моря и ветра.

— Нет, он в каюте, прокладывает по карте курс. Мы только что очень точно определили наше местоположение по Веге и Арктуру.

Таким образом есть простой способ разобраться как минимум с одной стороной его неведения. Если он спустится в каюту, то увидит местоположение корабля, отмеченное на карте со всей аккуратностью искусного навигатора. Но так поступать неблагородно, более того — это напрямую противоречит его собственной морали, личному набору правил, которые для Стивена отделяли гнусный шпионаж от законного сбора разведывательных данных.

— Прошу прощения, — отозвался Мэтьюрин, целиком пропустив последнюю фразу Веста, за исключением того, что он что-то сказал (точнее проревел) об огне.

— Я говорил всего лишь о том, что в Англси, наверное, подожгли вересковую пустошь или заросли дрока, — объяснил Вест, указывая на далекую оранжевую змею по правому траверзу.

Стивен, на мгновенье задумавшись, кивнул, а затем полез обратно вниз по сходному трапу, намереваясь пройти вперед по шкафуту. Большинство вахтенных правого борта укрылись под срезом квартердека, и Баррет Бонден отделился от их группы, чтобы провести доктора мимо дважды закрепленных орудий и под дважды принайтовленными шлюпками на ростерных бимсах, мимо камбуза, мимо подвесного трапа к большому сюрпризовскому лазу для проводки талей стень-вынтрепа в самое уютное, безопасное и сухое место, которое можно найти в такой ситуации.

Здесь, в носовой части, под прикрытием фок-мачты и марса-шкот-битенгов, было намного тише, и они некоторое время беседовали о том, как идет погоня, шнява четко и ясно виднелась в миле от них, она мчалась вперед и увеличивала дистанцию.

Бонден понимал, что доктор расстроился. На случай, если расстройство это связано с призом, относительно неэффективными действиями фрегата или с тем, что сухопутные могут счесть недостатком смелости у капитана, он очень деликатно предложил вспомнить о нескольких вещах. В начале очень долгого плавания ни один капитан не станет рисковать мачтами, рангоутом и такелажем, пока ему не противостоит вражеский военный корабль из состава военного флота или, на крайний случай, очень важный приватир. В начале очень долгого плавания корабль, низко сидящий и неуклюжий из-за множества припасов, нельзя по-настоящему гнать вперед — как можно при возвращении домой налегке, с припасами на несколько дней. Доктор должен помнить, как фрегат шел под брамселями с ветром, при котором обычно берут все рифы на марселях, и не только под брамселями, но и под верхними и нижними лиселями — когда они гнались за «Спартаном» по пути домой с Барбадоса.

Попробуй они провернуть подобное сейчас, корабль развалился бы на части и пришлось бы плыть домой — по крайней мере тем, у кого нет крыльев.

Бонден с сожалением заметил, что он с самого начала выбрал неверный курс. Доктор не из-за этого нервничает. Так что с замечаниями о том, что надо очень аккуратно идти на корму (одна рука для корабля, другая для себя), он оставил Мэтьюрина наедине с собственными размышлениями. Если, конечно, это слово подходило для тревожной суеты мыслей, снова и снова возвращающихся к одному и тому же вопросу, пока фрегат и его добыча без устали неслись по залитому лунным светом беспокойному морю, как будто совсем не двигаясь в этом мире без неподвижных ориентиров.

Все же появился новый фактор — Джек Обри не считает захват шнявы делом первостепенной важности. Можно ли ему предложить повернуть и поспешить на юг, на рандеву в Лиссабон? Нет, нельзя. Джек Обри знал, насколько ему позволено (а точнее — насколько требуется) подвергать опасности корабль ради трофеев. Там, где речь шла о его профессиональных обязанностях, с тем же успехом, что и совет, ему можно было бы предложить взятку.

— Ну, Стивен, вот ты где! — воскликнул Джек, внезапно появляясь из-за битенгов и натянутого между ними Бонденом небольшого парусинового экрана. — Вымок, как маринованная селедка. Прилив усиливается, он сейчас устроит волнение на море, и ты промокнешь еще сильнее, если это вообще возможно. Господи, да тебя уже можно как швабру выжимать. Почему ты не надел дождевик? Диана же купила его тебе. Пошли, выпьем кружку бульона и поедим жареного сыра. Давай помогу перебраться через битенги, подожди только, когда на волне поднимемся.

Четверть часа спустя Мэтьюрин сообщил, что бульон и жареный сыр он будет переваривать в орлопе — там его ждет ряд неотложных дел.

— А я посплю до конца вахты, — сказал Джек. — Советую тебе сделать то же самое — выглядишь ты довольно усталым.

— И впрямь, я что-то плохо себя чувствую. Наверное, пропишу себе что-нибудь.

Есть все причины плохо себя чувствовать, подумал Стивен, сидя на табурете рядом с медицинским ларем. Окольные и робкие его слова о других командирах, которые в других условиях прекращали некую гипотетическую погоню, оказались в общем-то бесполезными. Или даже, если Джек все-таки поймал их направление, хуже чем бесполезными. Единственный его план — сбить корабль с курса — оказался одним из тех легко приходящих на ум фантомов, которые выглядят неплохо лишь до тщательного рассмотрения. В данном случае смысл в подобном имелся лишь темной, пасмурной ночью, когда один лишь компас определял курс корабля. И нужно было бы все проделать незаметно. Хотя, надо признаться, положение фрегата оказалось удачным: можно было заставить повернуть его на запад, не подвергая никакой опасности; не то чтобы это что-нибудь значило.

Чувствовал он себя выбитым из колеи и смятенным. Прилив создал серьезное волнение — не такое сильное, как надеялись (ветер стихал), но всё равно столь резкое, что на носу хоть сколь-нибудь долго оставаться не удавалось. Так что Стивен шагал по верхней палубе от дверей кормовой каюты до переднего орудия с наветренного борта. Каждая вахта видела, как он ходит туда-сюда, и в каждой вахте матросы попроще заявляли, что в жизни не видели, что доктор может волноваться из-за приза. А их товарищи поумнее отвечали: «Разве будет господин, у которого трость с золотым набалдашником и собственный экипаж, волноваться из-за маленькой десятипушечной шнявы-приватира? Нет. У него зубная боль, и он ее пробует разгулять. Только ведь не поможет, никогда не помогало. Наверное, сейчас примет какое-нибудь лекарство, или, может, мистер Мартин зуб вырвет».

Пробило уже пять склянок ночной вахты, а ситуация, насколько мог судить Стивен, оставалась без изменений. Он, наконец, вернулся на нижнюю палубу, открыл медицинский ларь и извлёк свою бутыль с настойкой опия. «Нет, — сказал он себе, с демонстративным хладнокровием выпивая умеренную порцию, — единственное конкретное и выполнимое решение, какое я способен придумать, бесполезно. Придётся ждать развития событий и действовать по обстоятельствам. А чтобы достичь хоть какого-то результата, мне нужно немного поспать и справиться с этими несоразмерными переживаниями».

Стивен в последний раз вскарабкался по трапу, вошёл в каюту и сбросил влажную одежду. Киллик, не обязанный бодрствовать в такой час, молча открыл дверь и протянул сначала полотенце, потом сухую ночную сорочку. Он подобрал кучу одежды, сурово взглянул на доктора, но вместо того, что собирался сказать, произнёс лишь «доброй ночи, сэр».

Стивен достал четки из выдвижного ящика. Чтение молитв по четкам столь же близко к суеверию, как разведывательная работа — к шпионажу. Хотя долгие годы он считал личные молитвы и личные просьбы нахальством и невоспитанностью, более безличные формы в его глазах имели иную природу. Сейчас Стивена одолевала недвусмысленная потребность в набожности. Но тепло сухой ночной рубашки на бледном, промокшем, дрожащем теле, легкое покачивание койки (когда он смог в нее забраться) и действие настойки оказались столь сильными, что сон полностью поглотил его до седьмой «Аве Мария».

Разбудил его грохот орудий и рев приказов прямо над головой. Он сел, таращась в пустоту и собираясь с мыслями. Слабый серый свет сочился через окно. Создавалось ощущение, что его залило водой. Море опустилось вниз, а прямо впереди выстрелила еще одна пушка.

Стивен слез с койки, постоял, покачиваясь, а потом надел лежащие на рундуке чистую рубашку и бриджи. Он спешил в сторону сходного трапа, когда Киллик проревел:

— Нет, сэр, не надо. Не надо, сэр, вот без этого.

Он протянул длинный, тяжелый, пахучий брезентовый плащ с капюшоном и завязками из белого марлиня.

— От души благодарю, Киллик, — ответил Стивен, когда его упаковали в плащ. — Где капитан?

— На баке, посередь катастрофы, пашет как Вельзевул.

Поднявшись на ступени трапа, Стивен выглянул наружу, и его лицо сразу же залило пресной водой — проливной холодный дождь оказался столь сильным, что едва можно дышать. Склонив голову, доктор добрался до бизань-мачты и штурвала, по плечам и капюшону барабанил дождь. Палубу заполнили матросы, чрезвычайно занятые. Очевидно, они вытравливали шкоты. Большинство сложно было узнать в штормовой экипировке. Кажется, особой тревоги не наблюдалось, и корабль не начал готовиться к бою. Высокая фигура в зюйдвестке склонилась над Стивеном, заглянув ему в лицо — Неуклюжий Дэвис: «А, это вы, сэр. Давайте отведу вас вперед».

Пока они пробирались по левобортному мостку, почти ничего не видя на другой стороне палубы из-за ливня, шквал ушел дальше, заливая чернотой норд-ост, но оставив над кораблем и морем к зюйду и весту не больше чем остатки мороси. На носу обнаружился Джек в штормовке, Пуллингс, боцман и несколько матросов, с которых все еще струями лилась вода. Они склонились над чем-то, выглядящим как безнадежная мешанина тросов, парусины и частей рангоута. Стивену показалось, что он узнал брам-стеньгу с ее ярким, яблочно-зеленым клотиком.

— Доброе утро, доктор. — воскликнул Джек. — Рад видеть, что вы принесли с собой хорошую погоду. Капитан Пуллингс, у вас и мистера Балкли все готово, я думаю?

— Да, сэр. Как только мистер Бентли вытащит из трюма запасной эзельгофт, останется доделать сущие пустяки.

— Ну, по крайней мере, сегодня палубы драить не надо, — Джек оглянулся на корму, где дождевая вода все еще хлестала тугими струями из шпигатов. — Доктор, почему бы нам не выпить кофе спозаранку и не доесть поджаренные остатки мягкого хлеба?

В каюте он признался:

— Стивен, мне очень печально сообщать тебе, но я запорол погоню, и шнява сбежала. Прошлым вечером Том хотел попробовать обстрелять ее с большой дистанции, надеясь осадить. Я отказал, а сегодня утром об этом сожалею. Шквал разгладил море, и со слабеющим ветром она быстро и верно от нас уходила. Я решил — сейчас или никогда — и ломанулся вперед, не жалея рангоута. Мы вошли в зону досягаемости орудий и сделали несколько выстрелов. Один лег так близко, что брызги упали на палубу, а потом слетел бакштаг и упал за борт фор-брамсель. Она удрала от нас, мчась, будто дым по фитилю. По такой плохой погоде ее уже не найти. Надеюсь, ты не слишком расстроился?

— Ничуть, ни за что в жизни, — ответил Стивен, отпивая кофе, чтобы скрыть глубочайшее удовлетворение и благодарность.

— Отмечу, — искренне продолжил Джек, — что ее скорее всего захватит один из наших крейсеров. Она сменила курс на ост, когда заметила, что мы так быстро приближаемся. Теперь безнадежно заперта в эстуарии. С таким ветром она отсюда в жизни не выберется, а он может неделями не меняться.

— А нас это разве не касается?

— О нет. У нас гораздо больше пространства для маневрирования. Как только поднимем передние паруса, можем пройти коротким галсом на зюйд-ост, чтобы гарантированно обойти с наветренной стороны остров Малл, потом на север где-то до Малин-Хед, наберем хорошую, по-настоящему безопасную дистанцию от берега и помчимся в Лиссабон. Заходи, Том. Присаживайся и выпей чашку кофе, пусть он и холодный.

— Спасибо, сэр. Сделали все необходимое. Можем поднять кливер и фор-стень-стаксель, когда пожелаете.

— Очень хорошо, действительно очень хорошо. Чем скорее, тем лучше.

Джек проглотил кофе, и офицеры поспешили на палубу. Мгновением позже Стивен, покончив с кофейником, услышал могучий голос Джека в самой сильной его форме: «Свистать всех наверх!».

Глава третья

— Бонден, — скомандовал Джек Обри старшине своей шлюпки, — скажи доктору, что если он свободен, то на палубе есть кое-что достойное внимания.

Доктор был свободен. Виолончель, в игре на которой он упражнялся, издала последний низкий гул, и он взлетел по трапу с выжидательным выражением на лице.

— Вон, строго на траверзе, — поделился Джек, кивая на юг. — Буруны у подножья видны так отчетливо, как только можно при приливе.

— Разумеется, — ответил Стивен, разглядывая то появляющийся, то исчезающий в слабом дожде Малин-Хед и чувствуя, что от него ожидали чего-то большего. — Я тебе обязан за это зрелище.

— Это твой последний взгляд на родную землю, на шестнадцать градусов широты и Бог знает сколько долготы — собираюсь отойти от суши как можно дальше. Хочешь посмотреть в подзорную трубу?

— Если можно, — согласился Стивен.

Он любил родную землю, пусть даже этот ее кусок выглядел неестественно черным, сырым и негостеприимным. Но продолжения зрелища он не желал — из личного опыта Мэтьюрин знал, что эта часть страны населена сплетничающими, вероломными, наушничающими, шумными, малопочтенными, скаредными, гнусными, ненадежными и негостеприимными людьми. Он сложил подзорную трубу так быстро, как позволяла вежливость, отдал ее Джеку и вернулся к виолончели. Через несколько дней они планировали подступиться к еще одному квартету Моцарта, и Стивен не хотел опозориться в присутствии гораздо более изысканно играющего казначея.

Оставшись в одиночестве, Джек продолжил привычное хождение взад-вперед. На этом самом квартердеке он, должно быть, прошел сотни и сотни миль за все эти годы. Рым-болт возле кормовых поручней, на котором он поворачивал, сверкал как серебро и опасно истончился. Хорошо, что Малин-Хед виднеется так отчетливо. Это подтверждает, что Иништраулл и Гарваны, ставшие погибелью для многих более умелых навигаторов, чем Джек, особенно в плохую погоду, когда днем не видно солнца, а ночью звезд, остались на безопасном расстоянии за кормой.

После отмеренной мили на удачу, он отдал приказы, по которым корабль пойдет так близко к весту, как только позволит ветер с зюйд-веста. Джек с удовольствием обнаружил, что нужно всего лишь на пол румба отойти от ветра, чтобы играючи делать семь узлов всего лишь под марселями и нижними парусами, хотя умеренные волны и бились в левый борт с регулярностью давно установившихся валов, слегка отклоняя от курса и окатывая по диагонали бак и шкафут брызгами и даже порциями воды.

Вместе со вкусом соли на губах это приносило глубокое удовлетворение. Но в то же время он знал, что команда фрегата в целом пала духом, разочаровалась и была не в настроении. Весьма вероятно, что кое-кто из угрюмых матросов уже поминает «неудачное плавание» или «Иону на борту». Это может стать очень опасным, если твердо закрепится в коллективном разуме корабля, всегда склонном к фатализму. Особенно опасно на корабле без морской пехоты, Дисциплинарного устава, спасения в законах и традициях флотской службы в целом; на корабле, где авторитет капитана целиком зависит от его репутации и продолжительности прошлых и нынешних успехов.

Это он узнал, не прислушиваясь к разговорам и не из сообщений доверенных матросов вроде Бондена или Киллика, и не от эквивалентов главного старшины и капрала корабельной полиции (доносчиков он ненавидел), а оттого, что большую часть жизни провел на плаву, в том числе рядовым матросом. Настроение корабля Джек по большей части оценивал бессознательно — неявно запомнившиеся впечатления о сменившем рвение послушании, отсутствие вульгарных шуточек на баке, проскакивавшие между соплавателями косые взгляды или сварливые ответы и общее отсутствие настроения. Но пусть в основном инстинктивная, оценка оказалась удивительно точной.

«Мало шансов на утешение в этих водах, если нам не повезет наткнуться на американца, — размышлял он, — но, по крайней мере, остаток месяца проведем за привычным океанским плаванием, галс за галсом каждую вахту, пока не поймаем весты. Будет чем их занять, но не переутруждать. А затем снова увидим солнце».

Далеко в Атлантике, длинный галс за длинным галсом, привычка моряцкой жизни вернулась с прежней силой. Каждый день следовала стабильная рутина, становившаяся все более терпимой — от мытья палуб при первых проблесках зари до отбоя, неизменная последовательность склянок, совершенно предсказуемая еда, ничего кроме моря и неба от края до края горизонта. Жизнерадостность вернулась практически до былого беззаботного уровня. И, как всегда, каждый вечер бурные переживания и энтузиазм приносили артиллерийские учения — учения с полным смертоносным зарядом и ядрами, нацеленными на плавучие мишени.

Пока «Сюрприз» ловил весты, Джек потратил больше пороха, чем купил бы на призовые от захвата шнявы.

Он оправдывался перед самим собой (никто другой, а уж тем более Стивен, не ставил под сомнение необходимость расходов) отсылкой к высокому стандарту быстрой и точной стрельбы, которой славился фрегат, и тем, что матросы слегка заржавели. А оркнейцы (некоторые из них притащили на борт арбалеты) вообще очень слабо представляли себе дружную дисциплинированную стрельбу. Но все же Джек отлично знал, что громоподобный рев, прорезывающее дым пламя и восторг от того, что плот из бочек в двух сотнях ярдов внезапно разлетается на куски во всплеске белой пены, а отдельные клепки взлетают высоко вверх, очень помогали поднять настроение и вернуть «Сюрприз» в состояние счастливого корабля — единственно возможного состояния для эффективной боевой машины, единственного корабля, каким приятно командовать.

Лишь в немногих исключительных случаях подобное состояние возникало спонтанно. Например, когда славной компании хороших матросов удавалось попасть на сухой, способный ходить круто к ветру корабль с эффективными уоррентами (самая важная фигура в этом отношении — боцман), пристойным набором знающих морское дело офицеров и строгим, но не тиранящим команду капитаном. В остальных случаях счастливый корабль нужно пестовать. У нижней палубы есть свои способы разобраться с абсолютно бесполезными матросами, выгоняя их из-за общего стола и устраивая им чудовищную жизнь. Но были и другие — с крепким характером и кое-каким образованием, способные устроить большие проблемы, если окажутся одновременно неуклюжими и разочарованными. На «Сюрпризе», например, рядовыми матросами служили восемь шелмерстонцев, раньше самостоятельно командовавших судами, а еще больше ходили помощниками и разбирались в навигации.

То же самое, хотя и в другой манере, можно было сказать и о кают-компании. Не вписывающийся в нее член этого маленького мирка может примечательно расстроить работу всего корабля. Мелкие недостатки, ничего не значащие в плавании к Гибралтару, могут принять гигантские размеры в ходе долгого назначения — пара лет на блокаде Тулона, например, или три года на африканской станции. Джек сомневался, умно ли он поступил, назначив Стэндиша казначеем почти исключительно на основе его превосходной игры на скрипке и рекомендации Мартина, знакомого с ним по Оксфорду, несмотря на отсутствие у Стэндиша опыта.

Но помимо музыкального дара, Джек редко, когда так ошибался в человеке. Скромность и робость, принесенные на борт нищим безработным Стэндишем, куда-то исчезли. Уверенность в ежемесячном доходе и стабильном положении развили в нем неприятную дидактическую многословность. И он, конечно, оказался некомпетентным. Джек писал Софи: «Я предполагал, что любой человек, наделенный здравым смыслом, может стать терпимым казначеем, но ошибался. Он попытался поначалу, но каждый раз, когда мы поднимаем брамсели, его мучает морская болезнь. Складывать и умножать он не умеет — у него не выходит один и тот же результат дважды. Так что он быстро разочаровался и теперь свалил все на своего стюарда и на баталера.

Достоинства у него все же есть. Он абсолютно честен (чего не скажешь обо всех казначеях), и весьма благородно с его стороны не заявлять всем, что он хороший пловец, после того как я вытащил его из воды. Еще он слушает внимательно, даже жадно, когда Стивен и Мартин объясняют ему маневры корабля или различие между планширем и спиркетингом [7]. Но помимо этих лекций (тебя бы они подбодрили), во время которых он молчит, он говорит, говорит, и говорит, и всё время о себе. Том, Вест и Дэвидж, у которых образования не больше, чем можно получить на корабле, и не слишком склонные к чтению, его стесняются (он же университет закончил), а Мартин удивительно великодушен. Но так продолжаться не может — мало того, что Стэндиш некомпетентный казначей, так еще и до обидного глуп».

Джек прервался, вспомнив случай во время последнего его обеда в кают-компании, когда посередине долгой истории Стэндиша кто-то сказал:

— Я не знал, что вы были школьным учителем.

— О, только непродолжительное время, когда от меня отвернулась удача. У нас, людей с университетским дипломом, всегда есть прибежище — в случае временных затруднений можно укрыться в школе, если есть степень.

— Прекрасная задача — учить юношей стрелять, — заметил Стивен.

— О нет, — воскликнул Стэндиш. — Мои обязанности были более возвышенными. Я вдалбливал в них Лили и греческий[8]. Другой человек учил их фехтованию, стрельбе из лука и пистолета и тому подобному.

Джек вернулся к перу: «Но особенно меня беспокоит музыка. Мартин — не слишком одаренный исполнитель, и Стэндиш его постоянно поправляет. Объясняет, что у него неправильная аппликатура и техника владения смычком, критикует, как он держит инструмент, его чувство темпа и ритма. Уже предложил несколько советов Стивену, и думаю, что когда достаточно осмелеет, проделает то же и со мной. Я очень сильно ошибался, считая, что смогу играть вторую скрипку при таком человеке. Нужно найти какие-то вежливые извинения. Музыка его и впрямь небесная (за гранью моего понимания, как такой человек может в ней растворяться и играть прекрасно), но от встречи сегодня вечером я ничего хорошего не жду. Может, ее и не будет. Море начинает слегка волноваться».

Джек остановился, перечитал последнюю страницу и покачал головой. Софи не любит критиканство — оно ее беспокоит, и в детстве она наслушалась достаточно придирок. А в письме критиканство может звучать еще грубее, чем сказанное устно. Он смял листок и швырнул его в корзину для бумаг (кладезь информации для Киллика и тех, кому он доверял), и в это время услышал команду Пуллингса: «Поднять фор-брамсель», а сразу после этого — дудку боцмана.

Музыкального вечера не получилось, только Обри и Мэтьюрин тихо бренчали знакомые мотивы (одинаково посредственно), и час или около того упражнялись в своей любимой импровизации на тему, когда один предлагал, а второй подхватывал. Иногда в ней они возносились значительно выше своего посредственного уровня благодаря глубокому взаимопониманию, по крайней мере в этой области. Стэндиш прислал свои извинения — сожалеет, что недомогание не позволило ему иметь честь и т.д. А Мартин в двойной роли помощника хирурга и старого знакомого сидел рядом с горемычным казначеем, держа таз.

Не было музыки, и когда они достигли зоны вестов — энергичный ветер дул немного с норда, так энергично, что «Сюрприз» несся вперед в полный бакштаг с двумя рифами на марселях со скоростью девять и даже десять узлов, брыкаясь в нижней точке затяжной бортовой и килевой качки в не делающей ему чести манере.

Прекрасный ветер держался день за днем, ослабев только на подходе к островам Берленгаш. Вечером Мартин вывел Стэндиша на палубу, чтобы их показать — грубые иззубренные скалы далеко в беспокойном океане под беспокойным небом на темном горизонте. Казначей приник к поручню, жадно глядя на первые крупицы суши после Малин-Хед. Одежда на нем болталась.

— Надеюсь, что вы в лучшей форме, мистер Стэндиш, — обратился к нему Джек Обри. — Даже таким спокойным ходом мы на рассвете увидим мыс Лиссабона, а если повезет с приливом, то пообедаем на площади Черной лошади. Ничего так не улучшает самочувствие, как плотная трапеза.

— Но перед этим, — вмешался Стивен, — мистеру Стэндишу стоит посоветовать съесть пару яиц всмятку и немного размягченных галет, как только его желудок сможет их принять. Потом ему рекомендован крепкий, восстанавливающий, животворящий сон. Что же до яиц, я слышал, что две принадлежащих кают-компании курицы провозгласили, что утром снесли яйца.

И они действительно увидели мыс Лиссабона незадолго до яркого сверкающего рассвета. Земля дохнула на них ароматным теплым ветерком. В это время они прошли мимо семидесятичетырехпушечного ЕВК «Бризей» — облако парусов мористее — очевидно идущего домой из Лиссабона и выжимающего все возможное из более сильного ветра вдали от берега. Джек приспустил марсели, как положено перед кораблем его величества. «Бризей» под командованием дружелюбного моряка по фамилии Лампсон ответил на салют и поднял сигнал, из которого разобрать удалось только слово «счастливый».

Но с приливом не повезло. Ароматный теплый ветерок дарил  наслаждение для тех, кто соскучился по суше, но помешал «Сюрпризу» пройти песчаные наносы в устье Тежу. Пришлось ждать на якоре окончания стояния отлива вплоть до того, как лоцман согласился провести корабль в порт.

На воде, спокойной как озеро, Стэндиш, съев вечером предписанные два яйца и проведя ночь спокойно, сначала выхлебал три пинты растворимого супа, загущенного овсянкой, а потом уничтожил солидное количество ветчины. Его дух чудесным образом восстановился, и, оставаясь все еще слабым, он осилил подъем на марс, где Стивен и Мартин собирались разъяснить ему операцию по снятию с якоря.

Внизу, на квартердеке, лоцман закончил рассказ о том, как «Уэймут», полагаясь на собственное знание реки, разбился на мели. Прямо тут, три румба по правому крамболу, меньше чем в миле отсюда.

— А всё из-за нежелания платить лоцману.

— Очень плохо, согласен. — признался Джек. — Экипаж спасли?

— Немногих. — неохотно признал лоцман. — Но и те оказались жестоко искалеченными. Теперь же, сэр, как только вы прикажете, думаю, можем начинать.

— Всем к подъему якоря, — приказал Джек командным тоном, хотя каждый матрос и так последние минут десять уже ждал на своем посту, сердито желая лоцману отставить ворчание, сбавить тон, заткнуться. Боцман немедленно подал сигнал.

— Видите, — воскликнул Стивен, — плотник и его команда устанавливают вымбовки в якорный шпиль. Достают их, вставляют и закрепляют.

— Они прикрепляют к шпилю кабаляринг. Главный канонир связывает вместе его закругленные концы. Как они называются, Мэтьюрин?

— Ради всего святого, не будем столь педантичными. Смысл в том, что кабаляринг стал бесконечным: это змея, проглотившая свой хвост.

— Не вижу его, — признался Стэндиш, перегибаясь через поручни. — Где этот кабаляринг?

— Ну, — пояснил Мартин, — это веревка, которую надевают на валики прямо под нами в трюме, длинная петля, которая идет к двум другим вертикальным валикам сквозь клюзы и обратно.

— Не понимаю. Шпиль я вижу, но вокруг него нет никакой веревки.

— Вы видите верхнюю часть шпиля, — пояснил Стивен с некоторым самодовольством. — Кабаляринг дважды обернут вокруг нижней его части под квартердеком. Но и верхняя, и нижняя части оснащены вымбовками, обе вращаются — поднимаются, как мы говорим. Видите, они убирают палубные стопоры (некоторые суеверные наблюдатели называют их «собачьими»), ослабляют правобортный канат, тот, что по правой руке, накидывают петлю на якорные битенги! Какая сила и сноровка!

— Они тащат кабаляринг к канату, прикрепляют его сезнями.

— Где? Где? Не вижу!

— Конечно, не видите. Прямо впереди, перед клюзами, где тросы заходят на корабль. Под баком.

— А сейчас, — успокоил Стивен, — вы сможете наблюдать, как канат начнет ползти на корму, ведомый кабалярингом.

Джон Фоли, скрипач из Шелмерстона, вскочил на барабан шпиля. С первыми нотами матросы на вымбовках сделали первые шаги. После первых поворотов на шпиле появилось напряжение, и три баса и один чистый тенор запели:

Йо-хо-хо, шпиль идет кругом.

Давай-ка налегай,

Усерднее толкай,

Якорь поднимай,

Якорь поднимай.

Песню подхватил рев голосов:

Йо-хо-хо

Йо-хо-хо

повторенный пять раз, прежде чем троица вступила снова:

Йо-хо-хо, со дна поднимай.

Давай-ка налегай,

Усерднее толкай

Якорь из воды,

Якорь из воды.

— Вот ваш канат, — заметил Мартин после первых нескольких строк, гораздо громче прежнего.

— Действительно, — заметил Стэндиш. Посмотрев на то, как канат поднимается из воды, будто огромная мокрая змея, он продолжил: — Но он же не наматывается на шпиль.

— Конечно нет, — перекричал припев Стивен. — Он слишком толстый, чтобы его уложить вокруг шпиля. Более того, он весь в мерзком иле Тежу.

— Они отцепляют сезни и спускают канат сквозь главный люк в орлоп, где складывают его в бухты, — объяснил Мартин. — А потом спешат обратно с сезнями, чтобы снова прицепить канат к кабалярингу, пока он крутится.

— Какие они оживленные, — заметил Стивен. — Видите, как они усердно исполняют распоряжение капитана Пуллингса выбрать кабаляринг, то есть убрать слабину в той части, которая не тянет...

— А как они носятся с сезнями — Дэвис сбил с ног Плейса.

— Что эти люди делают с другим канатом? — поинтересовался Стэндиш.

— Вытравливают его, — быстро ответил Мартин.

— Надо понимать, что мы стоим на двух якорях, — продолжил Стивен. — Другими словами, нас держат два далеко отстоящих друг от друга якоря. Когда мы приближаемся к одному, натягивая его канат, второй нужно обязательно ослабить. Это делается вытравливанием. Но их работа почти закончена. Если не ошибаюсь, мы почти на панере. Говорю же, почти на панере.

Но прежде чем он смог убедить всех в правильности термина (все равно лучше любого, предложенного Мартином, и довольно точного), голос с бака доложил «якорь приподнялся», на что Джек со всей силы скомандовал: «Выбирай дружно». Вытравливавшие трос матросы помчались к вымбовкам, скрипач заиграл невероятно быстро, и с резким хриплым «йо-хо-хо» они оторвали якорь от грунта и подняли его к клюзам.

Последовавшие операции — крепление кат-талей к якорному рыму, подъем якоря к кат-балке, его закрепление, перенос кабаляринга на другой канат (что требовало, разумеется, вращения в другую сторону) и многое другое — оказались слишком быстрыми и, возможно, слишком непонятными, чтобы разъяснить до того, как Джек скомандовал «С якоря сниматься!» и музыка возобновилась. На этот раз они пели:

Поднимем мы его наверх,

О, Криана!

Прямо туда, где петух кричит,

Протащим через гору.

Им аккомпанировали высокие мелодичные звуки дудки.

Корабль легко и уверенно двигался по воде (прилив набирал силу), и Вест крикнул с бака: «Панер, сэр»

— Он имеет в виду, что мы прямо над якорем, — объяснил Стивен. — А сейчас вы кое-что увидите.

— Отдать марсели, — скомандовал Джек едва ли громче своего обычного голоса.

И ванты сразу потемнели от несущихся наверх матросов. Больше приказов он не отдавал. «Сюрпризовцы» навалились, отдали паруса, выбрали шкоты, подняли и обрасопили марсели в полном единении, будто бы вместе прошли  долгое плавание. Фрегат набрал ход, поднял якорь с грунта и мягко пошел вверх по Тежу.

— Если приведете его к одному из причалов в среднем течении так, чтобы я успел пообедать на площади Черной лошади, получите пять гиней сверху, — пообещал Джек, передавая корабль лоцману.

— К трем часам? — уточнил лоцман, посмотрев на небо и за борт. — Думаю, это возможно.

— Даже пораньше, если можно, — попросил Джек.

Во многом он был старомоден, как и его герой Нельсон. Все еще носил длинные волосы, заплетенные в сложенную косичку, а не стригся коротко будто Брут. Двууголку носил поперек, а не вдоль. А обедать предпочитал в традиционные капитанские два часа дня. Но традиции его подводили, флотские манеры стали подражать сухопутным, а там обед в пять, шесть или даже семь часов стал обычным делом. В море большинство пост-капитанов, особенно если принимали гостей, обедали в три. Желудок Джека в консервативности превосходил даже его разум, но он приучил себя терпеть в приемлемо хорошем настроении до половины третьего.

Матросы получили обед (два фунта соленой говядины, фунт сухарей и пинту грога), как только корабль прошел самую опасную часть отмели. Кают-компания пообедала в час дня (Джек учуял необычайно вкусную жареную баранину). Когда слева по носу показалась башня Белем, офицеры поднялись на палубу, румяные и довольные, посмотреть на башню и на сам белеющий впереди Лиссабон.

Джек спустился вниз, чтобы попробовать утихомирить внутреннего волка галетой и бокалом мадеры. Там он обнаружил Стивена, сидящего над альманахом и листком с какими-то вычислениями.

— Рискну предположить, что ты пытаешься вычислить, когда нас подхватит пассат. Присоединишься ли ко мне с бокалом мадеры и галетой? Завтракали мы очень рано.

— С удовольствием. Но пассаты я целиком оставляю тебе. Я высчитываю, в день какого святого скорее всего родится моя дочь. Такие вещи не предскажешь с точностью до дня, и даже до недели, так что приношения придется распределить по многим святым. Но какие облака ладана взметнутся вверх в наиболее вероятный, наиболее правильный с точки зрения медицины день! Какие горы чистейшего пчелиного воска! А посмотрев альманах, я обнаружил, что в день святой Евдоксии, в который эфиопские копты так странно воспевают Понтия Пилата, должны были бы повесить Падина, если бы не твоя великая доброта. Закажу для него мессу, как только окажемся на берегу.

— Уверяю тебя, никакой великой доброты. Когда я пришел, встретили меня очень угрюмо — думали, я хочу синекуру или место при дворе для друга. Когда же я рассказал, что речь идет всего лишь о жизни матроса, то они изумительно обрадовались, рассмеялись, сказали мне, что последние дни стоит прекрасная погода, и сразу же отдали бумагу. Но скажи, почему ты так уверен в том, что Диана разрешится от бремени девочкой?

— А ты можешь себе представить, чтобы она родила кого-нибудь еще?

Джек это мог превосходно представить, но он так часто слышал, как Стивен рассуждает о наслаждении обществом этой маленькой гипотетической дочери, что просто сменил тему:

— Лоцман сказал, что других военных кораблей на реке нет — это хорошо, а то сохраняется определенная степень неудобства. Еще он сказал, что почта закрыта — дьявольски скучно. У тебя есть идеи, что заказать на обед?

— Холодный зеленый суп, жареную на огне рыбу-меч, зажаренного молочного поросенка, ананас, а к кофе — круглое марципановое печенье, чье название я забыл.

— Стивен, ты же разберешься с карантинным офицером, да?

— В этом кошельке приготовлена небольшая взятка. Нужно не забыть переложить его в приличную одежду, которую Киллик для меня достает. Это мне напомнило — нужно наконец найти кого-то на замену Падина. Киллик же увянет, прислуживая нам обоим.

— Думаю, что любой новичок увянет еще быстрее от его неприязни. После высылки бедного Падина Киллик уже привык считать тебя своей собственностью и обидится на присутствие любого другого. Единственное, что он вытерпит — какое-нибудь пугало, стоящее за тобой во время обеда. При всем желании он не может стоять за нами обоими, и это его отвлекает. Но зачем тебе наряжаться? Всего-то пообедаем в таверне у Жуана.

— Потому что я должен нанести визит во дворец и испросить аудиенции у патриарха. А на обратном пути загляну к корреспонденту моих банкиров.

Обед у Жуана прошел замечательно. Хотя портвейн оказался слишком уж португальским на вкус — тонкий, резкий и даже терпкий, зато кофе им подали лучший в мире. Доктора Мэтьюрина принял лично патриарх; он был добр и благосклонен сверх всяких ожиданий. И теперь Стивен шел в сторону места, которое английские моряки прозвали площадью Коротышки — там вели дела лиссабонские корреспонденты его банкиров. Его охватило вполне осознанное ощущение благополучия — солнце сияло над широкой рекой и бесчисленными мачтами на ней, и он радовался за Сэма. Но в то же время Стивен чувствовал, что за ним наблюдают. «Преступники, агенты разведки и лисы, которые выживают и живут достаточно, чтобы дать потомство, отращивают у себя глаз на затылке», — подумал он. Покончив с аккредитивом и некоторыми другими вопросами, он ничуть не удивился, когда на крыльце его поприветствовал скромно выглядящий мужчина в коричневом сюртуке. Незнакомец снял шляпу и спросил:

— Доктор Мэтьюрин, как я понимаю?

Стивен тоже снял шляпу:

— Меня действительно зовут Мэтьюрин, сэр.

Но он даже не выказал намерения остановиться, и тот, другой, спеша рядом с ним, продолжил тихим настойчивым голосом:

— Прошу прощения, сэр, за недостаток хороших манер, но я от сэра Джозефа Блейна. Он только что прибыл в имение Монсеррат в Синтре и просит вас приехать на встречу с ним. У меня экипаж под рукой.

— Передайте, пожалуйста, сэру Джозефу мои наилучшие пожелания, — ответил Стивен. — Я сожалею, но не имею возможности его дождаться, хотя надеюсь, что буду иметь удовольствие увидеться с ним на собрании Королевского или Энтомологического общества, когда в следующий раз буду в Лондоне. Доброго вам дня, сэр.

Это он произнес столь решительным тоном и с таким холодным взглядом бледных глаз, что посланник не настаивал, а застыл с побитым видом.

— Проклятый бандит, — ворчал Стивен, переходя площадь и направляясь вниз по руа да Оро. — Явиться даже без намека на верительные грамоты и предполагать, что я поспешу на холмы и буду молить Тайландье перерезать мне глотку. Тайландье, старший французский агент в Лиссабоне, обычно действовал гораздо профессиональнее.

— Эй, Стивен, — окликнул его Джек с другой стороны улицы. — Удачная встреча, приятель. Пошли, поможешь мне выбрать тафту для Софи. Хочу ей купить такой хорошей, чтобы сквозь кольцо можно было протянуть. Уверен, что в тафте ты разбираешься.

— Сомневаюсь, что во всем Баллинасло кто-нибудь разбирается в ней лучше. А если найдется синяя — куплю ее для Дианы.

Они вернулись на пристань со свертками. Поскольку Джек, не зная, сколько они пробудут на берегу, не стал отправляться на сушу на своей гичке, им пришлось бы нанимать лодку. Здесь их заметила компания «сюрпризовцев», вернувшихся из увольнения к баркасу точно в срок. Они завидели их через всю площадь и проревели: «Не тратьте деньги на ялик, сэр. Давайте с нами».

Джек с удовольствием отправился с ними в демократичной корсарской манере, хотя и порадовался, что его не видят офицеры на службе с их официальными шлюпками. Впрочем, стоит признать, что после первого вольного, раскованного приглашения шелмерстонцы вели себя столь же чопорно и безмолвно, как любые старослужащие военные моряки.

Джек был совершенно прав, когда говорил, что Киллик относится к Стивену, как к своей собственности – он тут же затолкал доктора  в каюту и заставил снять прекрасный сюртук из английского сукна, громко заявляя визгливым придирчивым тоном:

— Вы только посмотрите на эти пятна жира, они так глубоко въелись, что в них можно борозду прокладывать. А ваши лучшие шелковые бриджи, о Господи! Разве я не говорил вам класть пару салфеток, неважно, смотрит на вас кто или нет? Теперь бедняге Киллику придется все ночь тереть и скрести, и все равно они уже не станут прежними.

— Вот тебе коробочка португальского марципана, Киллик, — сказал Стивен.

— Я очень польщен, сэр, что вы помните, — ответил Киллик, который обожал марципаны. — Спасибо, сэр. Ну а теперь, когда вы надели старую одежду — чистую и сухую — с вами хочет побеседовать мистер Мартин.

В кои-то веки серьезный, частный разговор не требовалось вести ни на топе мачты, ни в самом отдаленном уголке трюма, Стивен и Мартин свободно владели латынью и, несмотря на варварское английское произношение последнего, прекрасно понимали друг друга.

— Стэндиш попросил меня обратиться к вам, поскольку вы, как никто другой, знаете капитана Обри. Думаете, он согласится принять отставку казначея? По словам Стэндиша, вы говорили ему, что нет лекарства от морской болезни, — сказал Мартин.

— Именно так.

— И хотя он сильно любит море, но очень хочет избежать повторения тех страданий, которые претерпел, если капитан согласится освободить его от должности.

— Я не удивлен. Он настолько обессилел, я никогда не видел ничего подобного. Но меня удивляет внезапность его решения. Он внимательно и с живым интересом слушал все наши объяснения при отплытии и прекрасно знал о том, что ему предстоит пережить и, скорее всего, не один раз.

— Да. Меня это тоже поразило. Но он всегда был странным, непостоянным созданием.

— Мне кажется, он так же внезапно отказался от должности священника англиканской церкви, изумив своих друзей.

— Это не совсем то же самое. Чтобы получить приход, он должен был письменно согласиться с тридцатью девятью статьями, а тридцать первая описывает мессы как, простите, богохульные сказки и опасную ложь. Когда он дошел до нее, то сказал, что не может под этим подписаться, забрал шляпу, откланялся и ушел. В то время он был влюблен в одну молодую католичку, но не знаю, повлияло ли на принятое им решение это или что-то другое. Мы никогда не говорили на эту тему, не были настолько близки.

Стивен промолчал, а через мгновение сказал:

— Если капитан Обри его отпустит, чем он займется? Если я не ошибаюсь, у него нет никаких сбережений.

— Он вроде собирается, по примеру Голдсмита, устраивать дискуссии в университетах и тому подобное, да играть на своей скрипке.

— Да поможет ему Господь. Не думаю, что появятся какие-то возражения по поводу его ухода с корабля, хотя скрипач он великолепный.

Они переглянулись, и Мартин сказал:

— Бедняга, боюсь, он сам сделал себя изгоем на корабле. В Оксфорде он был совсем другим человеком. Думаю, ему было одиноко после университета и всего этого бессмысленного учительства.

— На некоторых это действует как яд, делая их неприспособленными к жизни в обществе взрослых людей.

— Именно так он себя и чувствовал. Он боялся, что ни для кого больше не будет приятной компанией. Купил книгу с шутками. «Я намереваюсь рассмешить всех за столом», — говорил он. Но, честно, думаю, причина все-таки в морской болезни, хотя, возможно, пара едких упреков в кают-компании могла заставить его принять такое решение.

— В любом случае, благородно с его стороны чувствовать себя настолько обязанным капитану Обри и не уходить с корабля без его разрешения.

— Да, он всегда был благородным человеком. — После долгой паузы Мартин добавил: — А вы не знаете, в котором часу утром открывается почтовое отделение? Мы провели так много времени в Ирландском море, что наверняка нас уже ждет пакет с почтой или даже несколько. Не терпится узнать новости из дома.

— Оно открывается в восемь. Я буду там, как только отобьют склянки.

— Я тоже.

Так они и поступили, но пользы это не принесло. Для Мартина не прибыло ничего, а для доктора Мэтьюрина — лишь два письма. Джек тоже получил парочку из Хэмпшира. Следуя привычке, они читали письма за завтраком, обмениваясь семейными новостями. Стивен едва сломал сургуч на первом, как с редкой для него страстью воскликнул:

— Клянусь честью, эта женщина упряма, как аллегория на берегах Нила [9].

Джек не всегда быстро соображал, но в этот раз моментально понял — Стивен говорит о жене:

— Она сняла Барэм-даун?

— Не просто сняла, она его купила, — и вполголоса добавил: — Скотина!

— Софи все время повторяла, что Диане очень по душе пришлось это место.

Стивен продолжил чтение, а потом добавил:

— Но до нашего возвращения жить она собирается с Софи. Туда она отправляет Хичкока и несколько лошадей.

— Тем лучше. Стивен, она тебе рассказала, что во вторник на кухне взорвался водогрейный котел?

— Рассказывает прямо сейчас — слова передо мной. Дружище, многое все-таки стоит сказать в пользу жизни в монастыре.

Следующее письмо, написанное в замечательно нелюбезном деловом стиле, в котором его банкир достиг высокой степени совершенства, нисколько не примирило Стивена с судьбой. Отправитель свидетельствовал своё почтение и заверял, что является скромным и покорным слугой адресата, однако вопросы либо игнорировал, либо давал не относящиеся к делу ответы. Там, где речь шла о неотложных проблемах, он сообщал, что «распоряжения будут должным образом выполнены». Далее он наверняка принесёт извинения за утерю бумаг или документов и выразит сожаление, что они так и не попали в нужные руки, временно затерялись, и он очень огорчён, что это может стать причиной неудобств. Советы по финансовым вопросам были уклончивы, полны оговорок и бесполезны, а язык письма — некорректным и напыщенным.

— Ах, где бы найти Фуггеров, истинных Фуггеров, — произнёс Стивен.

— Два письма доктору, если позволите, сэр, — произнес Киллик, заходя в каюту с усмешкой на обычно недовольном лице. — Вот это доставили черт-те как — кучка «омаров» притащила его к правобортному трапу. А вот это пришло с приличным лиссабонским катером с фиолетовым тентом, и вручили его достойно.

Киллик уделил немного внимания печатям на конвертах. Первую он узнал — английский герб на черном сургуче. Вторую, фиолетовую, он вообще не понял. Но обе печати выглядели важными — естественно, он озаботился узнать содержимое писем. Замешкавшись на приемлемой дистанции, он услышал возглас Стивена: «Радуйся, Джек! Сэма производят. Епископ его рукоположит двадцать третьего».

Для Джека слово «производство» окружал нимб. На флоте его использовали в двух значениях. Первое (великое счастье) — получение лейтенантского патента. Второе (величайшее счастье) — назначение пост-капитаном. Но все же мир, в котором он вырос и который все еще крепко за него цеплялся, рассматривал папистов с неодобрением — лояльность сомнительная, обряды иностранные, а Пороховой заговор и иезуиты обеспечили плохую репутацию. Хотя Джек без особых усилий мог принять Сэма в качестве монаха или служки, но полноценный папистский священник — это совсем другое дело. Но всё же он обожал Сэма, и если такое повышение ему в радость...

— Эх, будь я проклят, — воскликнул он, вместив в эти слова все эмоции. — Что такое, мистер Вест?

— Прошу прощения, сэр, но прибыл начальник порта.

Когда Джек ушел, Стивен открыл второе письмо. Оно оказалось из посольства, и в нем просили прибыть как можно скорее.

— Вот ваш поношенный сюртук, сэр, — обратился к нему Киллик. — Над другим я неплохо поработал, но он еще не высох, а в темной старой церкви этот пойдет. Катер как раз на воду спускают.

Так оно и было, судя по ритмичным выкрикам, освященным временем проклятиям и звукам ударов. Когда Стивен — аккуратный, причесанный, в свежезавитом парике и в чистом шейном платке, поднялся на палубу, ирландцы, поляки и католики из северных графств, отправлявшиеся на мессу за Падина, уже заняли места в катере. Оделись они по-выходному — широкополые белые соломенные шляпы, зеленовато-синие, будто холмы Уотчета, куртки с латунными пуговицами, черные шелковые шейные платки, белые парусиновые брюки. Но в то же время никакой тесьмы в швах или разноцветных лент — степенная роскошь.

Мэтьюрин раскланялся с начальником порта, получил разрешение сойти на берег у Обри и спустился по борту, едва ли задумываясь о перекладинах или фалрепах — разум его блуждал вдали. Они переправились на берег, оставили катер под присмотром двух вахтенных и двинулись вперед без намека на строй, глазея на странно одетых португальцев, пока не дошли до бенедектинской церкви. Здесь, после того как передали святую воду, всё стало будто как дома — они слышали те же слова, те же хоралы, видели те же формальные культовые движения и чуяли тот же самый ладан, что и всегда.

Месса закончилась, они поставили свечи за Падина и вышли из прохладного, мягко освещенного привычного мира без времени на ослепительный солнечный свет Лиссабона, в совсем новый город и для многих незнакомый.

— Хорошего вам дня, — попрощался Стивен. — Уверен, вы не забудете дорогу к шлюпке — прямо вниз по склону холма.

Он же пошел вверх, в сторону посольства, а разум его все быстрее и быстрее возвращался к мирским делам.

Швейцар с некоторым сомнением посмотрел на поношенный сюртук. Под ярким солнечным светом видно было, что он побурел и истончился. Но визитную карточку Стивена швейцар все-таки передал, и вскоре в спешке выбежал первый секретарь.

— Мне очень жаль, что его превосходительство утром оказался не в лучшей форме, но я должен сообщить, что приглашение в Монсеррат можно с полной уверенностью принять, и, если пожелаете, для этого будет предоставлен эскорт. Экипаж, разумеется, тоже.

— Буду премного благодарен за экипаж. Но, может, все же резвая лошадь, если такую можно выделить, окажется быстрее и вызовет меньше подозрений.

— Разумеется.

— И могу ли я попросить вас отправить сообщение на корабль?

***

— Что поделать, дорогой Мэтьюрин, — воскликнул сэр Джозеф со ступеней Квинты. — Боюсь, что поездка выдалась чудовищно жаркой.

Стивен спешился, лошадь увели, и сэр Джозеф продолжил:

— Вы меня когда-нибудь простите? Я так запутался, так вымотался, ко времени прибытия сюда в голове царила такая каша, что я отправил Каррика с пустыми руками. Письмо к вам все еще у меня в кармане, я его вам покажу. Пойдемте, зайдем внутрь, скроемся от солнца и выпьем лимонада или индийского эля, или ячменного отвара — чего изволите. Может, чаю?

— Если вас это устроит, я лучше бы посидел на траве в тени у ручья. Пить мне вовсе не хочется.

— Прекрасная идея.

Когда они вместе шли к ручью, сэр Джозеф спросил:

— Мэтьюрин, почему вы так странно несете шляпу? Если бы я шел по такой жаре с непокрытой головой или даже в коротком парике, то свалился бы замертво.

— В ней сидит насекомое, я его вам покажу, когда мы сядем. Вот отличное место — зеленые листья над головой, трава приятно пахнет, ручей журчит.

Он раскрыл сложенную шляпу, вынул из нее носовой платок и расстелил на земле. Существо, в целом не пострадавшее, грациозно покачивалось на длинных ногах. И впрямь очень крупное насекомое — зеленоватое, с огромными усиками и непропорционально маленькой, покорной и довольно глупой мордой.

— Ей-богу, — воскликнул Блейн, — это же не богомол, но все же...

— Это дыбка степная.

— Конечно, конечно. Я видел их на рисунках, но ни разу — заспиртованными или хотя бы засушенными, не говоря уж о живых и качающихся в мою сторону. Какое великолепное насекомое! Только взгляните на эти опасные зазубренные конечности! Две пары! Где вы его нашли?

— На обочине дороги прямо за границей Синтры. Ее, если позволите мне побыть педантом. В этих краях отмечаются только самки. Они размножаются партеногенезом, что, конечно, должно облегчить некоторые трудности семейной жизни.

— Да, это я помню из статьи Оливье. Но вы же не собираетесь позволить сбежать такой-то редкости?

Дыбка уверенно шагала с платка в траву.

— А всё же позволю. Кто не без суеверий? Мне кажется, если я ее отпущу, это благотворно повлияет на результат нашей встречи. Полагаю, что в Португалию вас привели вовсе не мелочи.

Блейн следил за дыбкой, пока та не скрылась в стеблях травы, а потом решительно отвернулся.

— Нет, Богом клянусь. Не так давно на нас обрушились небеса, разверзлись и обрушились. Испанский посол заявился в Форин-офис и спросил, правдив ли доклад о том, что «Сюрприз» снаряжен и отправлен для поддержки повстанцев или потенциальных повстанцев, сепаратистов, в испанских владениях в Южной Америке. О Господи, сказали ему, конечно же нет. «Сюрприз» — всего лишь приватир, один из многих, он отправляется охотиться на американских китобоев и торговцев с Китаем, а также на французов, если повезет их повстречать. Совершенно абсурдный доклад возник, видимо, из-за путаницы с действительно готовившейся именно с этими целями французской экспедицией. Ее задержал захват «Дианы», которая и должна была доставить туда французских агентов. В доказательство (если вообще нужны доказательства против такого крайне тяжелого и чудовищного обвинения) можно предоставить документы, захваченные на французском фрегате. Испанца, может быть, и не удалось полностью убедить, но потрясти точно удалось. Он заявил, что будет крайне рад ознакомиться с любыми свидетельствами. Особенно с теми, что изобличают вступивших в переписку с французами, нашими общими врагами. Посол выразил определенное удивление по поводу того, что о содержании этих документов ему не сообщили ранее. Но это с легкостью списали на чрезвычайную затянутость британских официальных процедур.

Блейн снял ботинки и чулки, передвинулся немного вперед по траве и опустил ступни в ручей.

— Какое же облегчение. Мэтьюрин, из Ла-Коруньи я ехал как в аду. Спал в экипаже, трясся по ужасным дорогам, на которых иногда восемь и даже десять мулов не тянули. Жара, пыль, отвратительные трактиры. Колеса слетают, оси ломаются. Кругом разбойники, огромные, отрезанные от армии отряды французов и их оставшиеся без оплаты наемники. Собственная армия вынуждает нас ехать в обход, загоняет в тупики и на горные тропки. Яростное французское наступление нас едва не отрезало. В чае и кофе — козье молоко. Но хуже всего — постоянная спешка, усталость и жара. Мухи! Простите еще раз за глупость с Карриком. Простите за то, что мой доклад о ситуации — непоследовательный, фрагментарный, беспорядочный. Для столь сложной темы нужен ясный ум, а не тот, который только что протащили по камням и пустыням, опозорившим бы даже Эфиопию.

— Без сомнения есть существенные причины, по которым вы не воспользовались пакетботом или одной из адмиралтейских яхт.

— Две серьезных причины. Первая — хотя пакетбот в действительности достиг Лиссабона задолго до меня, не было никакой гарантии, что он не стал бы месяц ждать ветра. В то время как оказавшись на испанской земле, я мог быть уверен — упорство доведет меня до Португалии за ограниченное время, если я выживу. Вторая — хотя путешествие и было похоже на пребывание в чистилище, но я все же предпочитаю его морскому плаванию. Я страдаю от тяжелейшей морской болезни, и уж точно бы упустил какие-нибудь важные детали в текущей ситуации.

Блейн сидел с ногами в воде, упорядочивая в мыслях последовательность событий.

— Вы уже должны были бы понять, что причинившие наибольший вред сведения могли попасть к испанцам только от одного из немногих, осведомленных о вашей экспедиции. Почти наверняка от покровителя Рэя и Ледварда, позволившего им сбежать из страны. Мы с Уорреном подозревали, что доклад все-таки будет направлен, и вот почему я так настаивал на встрече с вами в Лиссабоне.

— Примерно так я себе и представлял ваши мотивы. Тем же образом я с самого начала считал, что наше плавание в Южную Америку также нацелено на противодействие влиянию Бонапарта в регионе. Ваши предыдущие отсылки к «Диане» только укрепили это мнение. С моей личной точки зрения конфликт с Францией имеет первостепенную важность.

— Конечно, так и есть, и будет снова — в том же регионе, надеюсь. Но сейчас нам необходимо сравнять с землей этот доклад и дискредитировать источник информации. «Сюрприз» должен продолжить плавание, демонстративно занимаясь приватирством и избегая любых контактов со сторонниками независимости.

Последовала пауза. Стивен заметил, что Блейн с недоумением его разглядывает, склонив голову набок, но никаких замечаний не сделал. После того как прохладный ветерок всколыхнул листья, Блейн продолжил:

— Хотя вы с Обри не будете задействованы в этом полушарии, надеюсь, если вы согласитесь с моим планом, то еще больше окажетесь занятыми в другом. Французы узнали, возможно из того же источника, покровителя Ледварда, что наши позиции на Яве и в Ост-Индии в целом сильны лишь на бумаге. Так что они направили миссию к султану Пуло Прабанга, одного из пиратских малайских государств в Южно-Китайском море, уговаривая вступить с ними в союз. Они предлагают строить и снаряжать корабли достаточно крупные, чтобы можно было захватывать наших ост-индцев на кантонском маршруте. Так они могут перерезать Компании горло. Владения султана лежат практически на маршруте ост-индцев, у него есть великолепная гавань, тиковые леса и все, что только можно пожелать. Вдобавок население султаната — закаленные малайцы-мореходы. Пока что они ограничивали себя местными судами и пиратством в умеренных масштабах — китайские джонки, изредка — арабские дау. Французы же послали корабельных мастеров, инструменты, материалы, орудия и деньги. Официальный представитель — Жан Дюплесси, практически пустое место. Делами на самом деле заправляет Ледвард. Бо̀льшую часть юности он провел в Пенанге. Мне рассказывали, что по-малайски Ледвард говорит, как местный. В любом случае, мне известно, что он там занимал важный пост в Компании, а кроме того, это исключительно способный переговорщик. Французы заодно послали и Рэя, скорее, чтобы избавиться, нежели в надежде извлечь выгоду. Как только он утратил ценность, в Париже с ним начали обращаться с пренебрежением и неуважением. А Ледвард определенный авторитет сохранил.

Блейн остановился, чтобы снова собраться с мыслями, но, покачав головой, предложил:

— Вы не против вернуться в дом? Если мне дадут кружку чая, добрую кружку лондонского черного чая, я смогу собраться с мыслями.

— Конечно. На свежем воздухе я хотел всего лишь выпустить дыбку. И если мне позволена будет роскошь бокала белого вина, я с радостью подожду, пока вы пьете чай. В спроектированном Бекфордом [10] месте можно надеяться на хорошее вино.

— Вы когда-нибудь читали «Ватека»?

— Пытался, по рекомендации людей, чьи вкусы уважаю.

В невероятно длинной прохладной галерее на северной стороне здания сэр Джозеф пил чай, а Стивен — вино. Ряд окон выходил в сады, на лужайки с тремя ручьями, журчащими сквозь траву, рощицы и величественный лес на пригорке вдали. Противоположную стену украшали большие картины, в основном современные и аллегорические. В столь обширном пространстве два сидевших в английских креслах человека казались несущественными. Здесь можно было говорить, не опасаясь быть подслушанным.

— Разумеется, — продолжил Блейн, — мы планируем собственную миссию. У нас есть кому ее возглавить. Зовут его Фокс. Как-то раз я его приглашал на обед в клуб Королевского общества, а потом вы слышали его доклад о распространении буддизма на восток и последующем взаимодействии с брахманизмом и исламом.

— Разумеется. Человек исключительных достоинств.

— Именно так, исключительных достоинств. Но все же его никогда высоко не ценили. Вечно исполняющий обязанности, всегда на временных должностях, вечно переназначаемый в другие структуры. Может быть, у него и есть некоторая нехватка хороших манер... некоторые странности... определенная горечь из-за жажды признания. Но имеют место и без сомнения примечательные способности. После такого предприятия его и произвести могут. Он, кстати, друг Раффлза, губернатора Явы, еще одного интересного человека.

— Так я и слышал. Этого джентльмена не встречал, но видел некоторые его письма к Бэнксу: они подумывают основать зоологическое общество.

— Фокс когда-то некоторое время пробыл в Пенанге, именно он сообщил мне эту часть сведений про Ледварда.

Они надолго замолчали. В комнате стало так тихо, что слышалось воркование горлицы где-то вдали.

— Естественно, — продолжил Блейн, допивая чай, — нашего посланника мы должны доставить до того, как французы обратят султана в свою веру, и он подпишет договор. Это вполне возможно, если приложить должные усилия. Хотя у них есть преимущество, Фокс и все остальные авторитеты заверяют меня, что у властителей вроде этого султана договоры не заключаются без обсуждения, длящегося месяц-другой. Поскольку Зондский пролив контролируем мы, французам придется отправляться далеко-далеко в обход. Это возможно. Их можно расстроить, обойти, нанести поражение. Сейчас я расскажу, как, по-моему, это должно случиться. Я же уже объяснял всю важность того, чтобы обезвредить южноамериканский доклад?

— Предельно ясно.

— Что ж, очень хорошо. Теперь, согласно моему плану, «Сюрприз» продолжит свои открыто заявленные действия под командованием старшего офицера и с текущей командой. Секретные договоренности о его найме остаются в силе. А вы и Обри доставите посланника в Пуло Прабанг на «Диане» — ее зачислили в состав флота. Ради сохранения лица мы хотели подождать какой-нибудь победы, чтобы обнародовать новость о восстановлении Обри. Но теперь имеется договоренность, что интересы государства требуют открыто, публично, практически напоказ восстановить его на службе и дать это назначение. Что может еще убедительнее доказать, что никто из вас не направляется в Перу?

Стивен кивнул.

— Это еще не всё, — продолжил Блейн. — Предположим, что в способных руках капитана Пуллингса (наконец-то вспомнил, как его зовут) «Сюрприз» отправится в Тихий океан. Там, выполнив то, что он очевидно должен сделать, он отправляется на заранее оговоренную точку встречи. Предположим, что «Диана», разобравшись с ситуацией в Пуло Прабанге, встречает «Сюрприз» в этой точке. И вы можете вернуться в Южную Америку, таким образом получив возможность скрытно провести хотя бы некоторые из запланированных нами встреч. Что на это скажете, Мэтьюрин?

Стивен некоторое время смотрел безо всякого выражения, а потом ответил:

— Грандиозный план. Я за него. Но не могу отвечать за Обри.

— Конечно же, не можете. Но ответ нужен в течении двух дней, не более. Естественно, я не знаю Обри так же, как вы, нас не объединяют тысячи совместно пройденных миль. Но в его ответе я не сомневаюсь.

Глава четвертая

Как прекрасно представлял Стивен, Джек Обри ответил «да». Но какие сердечные муки, какое тревожное самокопание сопровождали этот ответ почти в одиннадцать ночи! И какие печальные, тоскливые и даже виноватые взгляды бросал он на далекий «Сюрприз», спускающийся под парусами по Тежу, когда они скакали прочь, оставив соплавателей разочарованными, в плохом настроении и даже, в некоторых случаях, скорбящими. Некоторые поначалу разозлились, многие заявляли о том, будто с самого начала знали — плавание будет неудачным. Но никто не принял предложения Джека получить расчет и оплаченный проезд домой. Они утешались тем, что ему предстоит командовать «Дианой», которую они лично захватили, их собственной «Дианой», а также тем, что корабли встретятся в условленном месте. Предстоящую встречу делали еще более ощутимой и реальной оставшиеся на борту вино и теплая одежда капитана вместе с бесчисленными связками книг доктора.

Не только матросы, но и офицеры тяжело восприняли расставание. Пуллингс был всецело предан Джеку, а остальные крайне его уважали. И хотя они меньше полагались на личную удачу Обри, чем простые матросы, но никоим образом не оставались к ней равнодушными. Более того, они прекрасно знали, что командовать яростной, неспокойной командой гораздо проще, когда на борту есть легендарная за свою храбрость, победы и удачу фигура. Тем не менее, Стивену удалось убедить Пуллингса, что он почти наверняка получит корабль под командование, если приведет «Сюрприз» домой в целостности. А Вест и Дэвидж сочли, что в подобной ситуации шансы восстановления на службе у них гораздо выше.

Поскольку Обри предстояло отправиться на новый корабль по суше и в чрезвычайной спешке, он не смог взять с собой никого кроме стюарда и старшины шлюпки. Вынести покинутый безропотный вид оставшихся на корабле оказалось едва ли не самой трудной частью всего предприятия.

И все же им, как и всем остальным, было совершенно очевидно, что речь идет еще об одном флотском случае, когда нельзя терять ни мгновения. В каком-то отношении так даже лучше — беспрерывная активность и чрезвычайные трудности быстрого путешествия по Португалии и северо-западной Испании во время вооруженной оккупации, при том, что война едва только покинула эти места и могла снова затопить всё в любую минуту, отвлекли Джека от покинутого корабля и соплавателей. И все же ничто — ни путешествие, ни чувство вины, ни крайние неудобства — не могло отвлечь его от сияния в глубине души. Если Джек переживет ближайшую пару недель, то его упомянут в официальной публикации и дадут корабль под командование. Чарующие обещания станут бесконечно более ощутимой реальностью, убеждения превратятся в реальные факты. Но факт этот упоминать не следует, и сияние признавать нельзя. Даже пение про себя нужно подавлять.

Путешествовали они в разнообразных наемных каретах и экипажах. Иногда в них запрягали просто невероятное количество животных, но сколь бы мало или много их ни было, бежать их заставляли с максимальной скоростью. Так ехали сэр Джозеф, Стэндиш (которого Джек предложил после взаимных объяснений подвезти), багаж, музыкальные инструменты и большое количество необходимых документов. А также и Киллик с Бонденом (оба — невеликие наездники). Они сидели вместе с кучером или на задках, пока в Галисии их не застал ослепляющий дождь — тогда сэр Джозеф предложил им ехать внутри. Джек и Стивен ехали верхом. Под рукой имелось огромное количество потерянных, украденных, заблудившихся кавалерийских лошадей из разных армий, так что каждый ехал со сменной лошадью и грумом, мчась вперед вечером, чтобы договориться об ужине и ночлеге.

Тяжелая поездка — вперед, вперед, все время вперед, не останавливаясь даже перед местными чудесами (всего лишь один бокал вина в самом Порту). На севере их ждала грязь глубиной по оси. А однажды карету даже попыталась остановить банда, но была рассеяна метким огнем из пистолетов и карабинов.

Но с точки зрения Блейна, эта поездка не шла ни в какое сравнение с тяготами пути в Лиссабон. Теперь у него был проводник, прекрасно знакомый с языком и манерами местного населения, с дорогами и большинством городов, а еще и с хорошими связями. Они дважды останавливались в сельских усадьбах и один раз — в монастыре, а в остальное время — в лучших трактирах, которые можно найти. К тому же теперь он путешествовал в грозной вооруженной компании, включающей в себя могучих моряков. Они могли разобраться с большей частью проблем — например, высвободить увязшее колесо c помощью закрепленных на крепком дереве талей, чей конец все могли тянуть на сухом берегу. Можно даже сказать, что путешествие оказалось почти приятным, особенно вечера. По пути в Португалию сэр Джозеф, тратя государственные деньги, не то чтобы экономил на себе, но какую-то сознательность все же проявлял. Теперь же Стивен, преодолев нежелание расставаться с медяками, швырялся золотом как ушедший в увольнение матрос, а Обри всегда был как минимум щедрым, когда было на что проявлять щедрость.

Путешествуя как короли днем, вечером они объединяли обед и ужин в одну царскую трапезу, а потом Стэндиш играл для них.

Сэр Джозеф искренне любил музыку и в полную силу оценил мастерство Стэндиша. Стивен надеялся, что Блейн сумеет разобраться с проблемой, найдя несчастному какую-нибудь безобидную незначительную должность в правительстве. Но этому не суждено было случиться. Однажды вечером в Сантьяго Стэндиш великолепно играл сюиту Корелли по памяти — ни одной фальшивой ноты — когда Джек, выпив огромное количество слабого и ароматного белого вина с винодельни хозяйки трактира, был вынужден на цыпочках направиться к двери. Он с величайшей осторожностью ее открыл, и в комнату ввалился жутко смущенный крепко сложенный офицер в мундире 1-го полка гвардейской пехоты. Гвардеец начал многословно извиняться за подслушивание — он благоговеет перед хорошей музыкой («Это же был Корелли?»), и от всего сердца поздравляет джентльмена с таким талантом.

Когда музыка закончилась, пригласили офицера выпить вместе с ними портвейна. Звали его Ламли, и он командовал гарнизоном в Сантьяго (они уже заметили некоторое число потрепанных гвардейцев, слоняющихся по грязным улицам). Как всегда в таких случаях, у них нашлось множество общих знакомых. Когда все остальные отправились спать, Ламли разделил последний бокал со Стивеном. Тот сдержанно обрисовал положение Стэндиша.

— Как вы думаете, он согласится пойти ко мне секретарем? — спросил полковник Ламли. — Обязанности очень легкие, клерки сами выполняют большую часть бумажной работы, но я многое отдам, чтобы иметь такую скрипку.

— Думаю, это вполне возможно, — ответил Стивен.

Он бы мог добавить: «На самом деле, мне кажется, что бедняга примет любое предложение работы, которое позволит ему выжить, а не подниматься снова на борт корабля, особенно в Бискайском заливе». Но Мэтьюрин считал безответственным влиять даже на очень доброжелательного работодателя, а полковник Ламли, по крайней мере сейчас, выглядел очень добродушным. Вместо этого он заметил:

— Настолько возможно, что я уверен — стоит сделать подобное предложение.

Предложение было сделано и принято. Отряд двинулся в путь сразу после рассвета, как только удалось поднять конюхов с соломы. Стэндиш провожал их у ворот конюшни под моросью, помахивая рукой, пока они не скрылись из глаз. Его счастье, облегчение, ощущение помилования затронули всех, даже Бондена и Киллика. Эти двое всё утро изображали рожок почтового дилижанса и кривлялись в сторону проходивших мимо крестьян и солдат, пока сменившийся с зюйд-зюйд-веста на зюйд-вест ветер не набрал силу и не остудил их пыл проливным дождем. Сэр Джозеф снова позвал их в экипаж, где они и сидели неподвижно, безмолвно и вежливо, пока, наконец, задыхающиеся мулы не протащили карету сквозь всю Ла-Корунью в порт.

На причале их уже ждали Джек, Стивен и тендер «Нимбл», который и должен был доставить сэра Джозефа и всю компанию домой.

— Лучше не пожелаешь, — заявил Джек, с трудом открывая дверь кареты против порыва ветра. — Он почти наверняка усилится, а даже если и нет — мы все равно вполне можем увидеть Ушант в четверг вечером.

В свете поздних серых сумерек Блейн бросил взгляд на залитый водой, сверкающий причал, на мокрых, поникших под дождем мулов, волнение в гавани и на круто обрубленные пенящиеся волны вне ее, где прилив боролся с атлантическими валами. Он ничего не ответил, но принял руку Джека и, покачиваясь, с полузакрытыми глазами взошел по сходням на тендер.

Стивен рассчитался с кучером и его вооруженным карабином помощником, заплатил грумам и отдал им лошадей, после чего тоже пересек сходни. Багаж уже давно погрузила цепочка матросов, так что как только Стивен поднялся на борт, они отшвартовались, подняли кливер и направились в открытое море.

Двухсоттонный четырнадцатипушечный «Нимбл» — один из самых больших тендеров Королевского флота. Для тех, кто привык к доггерам, баржам, галиотам и шмакам [11], он казался настоящим исполином, особенно когда поднимал брамсели и даже бом-брамсели на единственной высокой мачте. Но всем остальным, особенно после ранговых кораблей, казалось, будто его спроектировали для гномов. Даже не очень-то крупный Мэтьюрин вынужден был сгибаться, пригнув голову, в кормовой каюте. И как часто бывало на флоте, командовал «Нимблом» один из самых высоких офицеров в списках. Убедившись, что тендер отошел от берега, он вернулся в каюту и застыл там — розовощекий, улыбающийся, энергичный молодой человек в мундире лейтенанта.

— Очень рад вас видеть, господа, — повторил он. — Могу ли я предложить вам легкие закуски перед ужином? Сэндвичи, например, и бокал «сийери»?

— Великолепная идея, — отозвались гости.

Очевидно, сэндвичи уже нарезали, а вино опустили в сетке за борт охладиться.

— Где сэр Джозеф? — поинтересовался капитан «Нимбла».

— Сразу же лег спать, — сообщил Джек. — По его словам, профилактика лучше лечения.

— Надеюсь, это поможет, уверен. Шлюпочный старшина лорда Нельсона рассказывал мне, что первые несколько дней в море адмирал жестоко страдал, если перед этим побыл на суше. Стаббс, — сказал он в полупортик, — сыграй побудку сэндвичам и вину.

— Пузырьки — это хорошо и прекрасно, — заключил Джек, разглядывая бокал на свет, — но, если речь идет о вкусе, букете и качестве, налейте мне лучше хорошего «сийери». Прекрасное вино, сэр. Увы, я вдруг понял, что не уловил вашего имени.

— Фиттон, сэр, Майкл Фиттон, — ответил молодой человек со смущенным, выжидательным видом.

— Не сын ли Джона Фиттона? — уточнил Джек.

— Да, сэр. Он часто о вас рассказывал, и я как-то в детстве видел вас у нас дома.

— Мы вместе служили на трех кораблях, — вспомнил Джек, пожимая руку Фиттона, — «Изис», «Резолюшн» и, конечно, «Колосс».

С этими словами он опустил взгляд — Джон Фиттон погиб во время битвы при мысе Сент-Винсент на батарейной палубе «Колосса», меньше чем в трех футах от Джека.

Одновременно сэр Джозеф, чья каморка выходила в кормовую каюту, задыхающимся голосом позвал своего слугу. Когда беготня туда-сюда закончилась, Стивен поинтересовался, осматриваясь:

— Так значит, это тендер. Что ж, я крайне рад его увидеть. Расскажите, пожалуйста, почему его так называют?

В другое время Джек бы ответил, что Стивен видел тендеры десятками и сотнями в территориальных водах и очень часто — в других местах, а их оснастку ему объясняли так тщательно, чтобы он не смог спутать тендер со шлюпом. Но сейчас он терпеливо пояснил:

— Ну, потому что они обслуживают эскадры [12], знаешь ли. Хотя в умелых руках, — он улыбнулся молодому Фиттону, — это самые быстрые корабли флота.

— Хотите его осмотреть, доктор, когда дождь немного ослабнет? — спросил Фиттон. — «Нимбл» примечательно большой и элегантный для тендера, почти семьдесят футов длиной. Хотя некоторые жалуются, что под палубой низковато, зато он гораздо шире, чем можно подумать — почти двадцать четыре фута. Двадцать четыре фута, сэр, уверяю вас.

После ужина Джек и капитан «Нимбла» погрузились в подробное обсуждение, как лучше управлять тендерами с прямым и косым парусным вооружением, как выжать из них максимально возможное. Иногда они, конечно, вспоминали, что Стивен тоже присутствует, и пытались сделать тему понятной для него, но он скоро отправился в койку. На деле, доктор довольно сильно устал (и не без причины), но, прежде чем заснуть, некоторое время размышлял о дневниках, о ведении дневников. «Нимбл» так кидало килевой качкой, что пришел Киллик и завязал его в койке на семь оборотов, дабы доктора не выбросило или не стукнуло о подволок. Но даже без подобных ограничений невозможно было бы сделать одну из привычных записей в дневнике. Зашифрованную из-за сильно развитого чувства приватности и осмотрительную из-за связей с разведкой.

«Сегодня я бы описал лишь погоду, найденный во время остановки для ремонта гужа морозник вонючий и изысканно выраженную благодарность совершенно необразованных людей, которым мы отдали лошадей. Когда я впервые встретил Джека, мне следовало быть гораздо более многословным. Или нет? Дух мой пал низко в то время, после очевидного и неизбежного провала восстания, бесславного судилища над столь многими людьми и, конечно, потери Моны, не говоря уж о невыносимых бедствиях во Франции и разрушения наших щедрых и жизнерадостных юношеских надежд.

Боже, как человек может измениться! Помнится, я заверял Джеймса Диллона, упокой Господь его душу, что больше не чувствую лояльности ни к какому государству или к группе людей, только к близким друзьям, и доктор Джонсон прав, утверждая, что индивиду нет дела до формы правления; что я пальцем не пошевелю ради тысячи лет независимости. И вот я несусь по бурному морю в попытке, пусть и слабой, добиться и того, и другого, если поражение Бонапарта считать за первое, а эмансипацию католиков и роспуск союза — за другое. В «Грейпс» надо бы посмотреть дневник того года — что я точно сказал? Но вспомню ли я шифр?»

— Сегодня, доктор, если дождь прекратится, вы увидите «Нимбл» во всей красе, — сказал за завтраком Майкл Фиттон, — он идет почти в фордевинд под марселем и прямым гротом с одним рифом. Последний замер показал одиннадцать узлов и большую часть сажени.

— Именно, — подтвердил Джек, — и заодно — великое преимущество выдвижного бушприта. При такой килевой качке, — стол наклонился вперед на двадцать пять градусов, их руки автоматически ухватили тосты, — бушприт не вонзается в море, не ломается и не мешает ходу корабля.

— Ради всего святого, но как этого можно достичь?

— Поскольку бушприт тендера горизонтальный и не имеет наклона, его можно задвинуть на палубу, — доброжелательно объяснили моряки и пообещали немедленно это показать.

Но в этом они ошиблись. Дождь продолжал лить, налетая широкими серыми шквалами с зюйд-веста и хлеща серое испятнанное белым море. Хотя в сумрачный послеполуденный час четверга Джек вытащил Стивена на палубу, показать Ушант (тусклое, окаймленное белым пятно на правом крамболе), но не сумел уговорить его пойти на нос, посмотреть на бушприт, или даже немного забраться на ванты, чтобы взглянуть на далекие корабли, блокирующие Брест. На следующий день, когда «Нимбл» мчался вверх по Проливу, ветер зашел так сильно вперед, что теперь тендер нес косой грот, фок и кливер. Бушприт, таким образом, оказался выдвинутым и оставался выдвинутым до конца плавания — примечательно приятного плавания, приведшего их в Портсмут вечером в пятницу. Довольно теплый день для мая, а в воздухе ничего серьезной неизбежной мороси.

Сэр Джозеф, чья политика неподвижного лежания и поедания огромного количества сухарей после первых кошмарных часов принесла свои плоды, отправился в Лондон сразу после того, как выпил чаю с кексами в «Короне». Джеку он сообщил:

— Предполагаю, что приказы передадут телеграфом адмиралу Мартину, как только я представлю доклад. Нет сомнений, что, официально или нет, но я увижу вас обоих в начале следующей недели.

Они проводили Блейна до дилижанса.

— Дружище, думаю, Диана сейчас в крайне деликатном положении, и если мы внезапно появимся, это ее до крайности потрясет, —  на обратном пути заметил Стивен.

— Подозреваю, что так, — вздохнул Джек, уже собиравшийся было послать за лошадьми. — Напиши скромную вежливую записку, подразумевающую, что ты можешь пребывать сейчас по соседству, и мы ее пошлем с Бонденом или Килликом, или с обоими в повозке.

— Повозка, из которой выбираются Бонден и Киллик, безусловно поднимет тревогу — чудовищный предвестник плохих новостей, путешествующих с такой скоростью и демонстративностью. Мальчик на муле подойдет лучше.

Мальчик на муле отправился с такой запиской «Дорогая, прошу, не тревожься или никоим образом не беспокойся, если в ближайшее время нас встретишь. Мы в полном порядке и шлем свою любовь».

Друзья собирались издалека поглазеть на «Диану», но налетели на командира порта, жизнерадостную душу, который настоял раздавить вместе бутылочку: «Мне сегодня семьдесят четыре, не можете же вы мне отказать». В зале присутствовали и другие морские офицеры, их он тоже пригласил. Некоторые оказались очень хорошо знакомы Джеку, в том числе три пост-капитана. Как и большинство пост-капитанов, свое одиночество на море они компенсировали необычной болтливостью на суше. Здесь же обнаружился и главный врач флота вместе с одним из медиков из госпиталя в Хасларе — тоже очень общительные люди.

Струился разговор, бутыли приносили и уносили, время шло. Наконец, сын хозяина заведения встал рядом со Стивеном:

— Доктор Мэтьюрин, сэр, — вставил он слово в рассказ Стивена о фиксации сломанных костей басринским методом, — там снаружи экипаж, а в нем вас спрашивают какие-то дамы.

— Иисус, Мария и Иосиф, — пробормотал Стивен, вылетая прочь из комнаты.

Диана сидела у ближнего окна. Она высунулась и закричала:

— Мэтьюрин, дорогой, ну что же ты за чудовище такое. Так пугать невинных женщин!

Внутри экипажа голос Софии дошел до визга:

— А Джек не здесь? Ты же сказала, что Джек должен быть здесь.

Диана открыла дверцу и собралась спрыгнуть, но Стивен взял ее за локти и спустил вниз:

— Дорогая, ты славно поправилась. — И, нежно поцеловав жену, добавил: — София, почему бы тебе не зайти и не повидать Джека, адмирала Мартина и других моряков? Они пьют портвейн в «Дельфине».

— Стивен, — ответила Софи, — прошу, вытащи его оттуда и дай нам возможность уехать домой всем вместе. Не хочу терять ни минуты его общества. И твоего тоже, дорогой Стивен.

— Конечно, ты права. Минут этих мало — мы, я думаю, снова должны быть в Портсмуте во вторник.

На деле же послание от командира порта, извещавшее, что капитану Обри следует прибыть к первому лорду Адмиралтейства на Арлингтон-стрит в половине шестого вечера следующего дня, пришло в воскресенье вечером. Но даже если бы им дали еще большую отсрочку перед казнью, они едва ли смогли бы сказать больше — все беспрестанно болтали с того момента, как карета двинулась от «Короны» в Эшгроу.

— Арлингтон-стрит, — хрипло прошептал Обри. — Его собственный дом. Сердечно благодарен. Если бы пришлось доложиться в Адмиралтействе, то передо мной бы встала еще та головоломка — явиться в мундире и оказаться слишком самонадеянным или явиться в штатском и оказаться неправым. Но все же я возьму с собой мундир на всякий случай. Любимая, он же за это время не развалился совсем?

— Вовсе нет, дорогой, только эполеты слегка потускнели. Киллик, моя мать и девочки со вчерашнего утра его выбивали и чистили мягкими щетками, чтобы избавиться от запаха средства от моли. Но боюсь, мундир окажется слишком велик — ты так прискорбно похудел, бедняга.

Прискорбно худой или нет, но Джек Обри все же заставил заметно покачнуться экипаж, когда залезал внутрь, расцеловав всю семью за исключением Джорджа (тот с недавнего времени щеголял в бриджах).

Они свернули на главную лондонскую дорогу в Кошеме и бодро катились вперед под синим-синим небом и белыми клубящимися плоскобрюхими облаками, путешествующими в том же направлении, но гораздо быстрее.

— Исключительно хорошие лошади, — заметил Джек, — И необычно хороший день.

Он начал насвистывать, а потом целиком спел «От Силли до Ушанта — тридцать пять лиг».

Поскольку в субботу и воскресенье дождя не было, изгороди вдоль дороги побелели от пыли, но чуть дальше за ними простиралась живая зелень пшеницы, ржи и овса, различных пастбищ, лесов и рощ, листья сверкали под столь ярким небом, что оно подняло бы настроение любому, не только тому, кто предвкушает радостный конец путешествия.

Большая часть перелетных птиц уже вернулась, какие-то отдыхали здесь по пути дальше на север, и потому сельская местность изобиловала птицами. Когда где-то в деревне за Питерсфилдом они меняли лошадей, одновременно раздавались голоса не менее трёх кукушек, и Стивен, качая головой, припомнил ужасную боль, которую этот зов причинял ему в прежние времена. Но он почти сразу же забыл об этом при виде вертишейки - птицы, которую ему чаще доводилось слышать, чем видеть. Он указал на неё Джеку (с обычным результатом):

— Смотри, вертишейка.

— Где?

— Вон там, на молодом вязе, справа... о, улетела.

Весь следующий перегон они обсуждали вертишейку, успехи дочерей Джека в приобретении знаний и обучении хорошим манерам под руководством мисс О'Мара, а также альбатросов в высоких и даже умеренных южных широтах. Однако по пути Джек становился всё более и более молчалив. Так многое было поставлено на карту, момент решения теперь совсем близок и становился ближе с каждой минутой. И Джека всё больше одолевали сомнения.

«После обеда мне станет получше», — сказал он себе, когда экипаж свернул со Стрэнда в район Савоя и остановился у «Грейпс», их привычной гостиницы.

Миссис Броуд сердечно их приветствовала. Киллик, прибывший вчера ночным дилижансом, предупредил её, и она приготовила для гостей ужин, который умиротворил бы любого разумного человека. Однако сейчас Джек Обри таковым не являлся. Его мысли сосредоточились на неприемлемых условиях или даже на возможности полного провала, поэтому он ел механически, не получая ни малейшего удовольствия.

— Думается мне, что капитану бросили вызов и он отправляется на встречу с каким-нибудь джентльменом в Гайд-Парке, — поделилась миссис Броуд с Люси (дуэль Каслри с Каннингом и некоторые другие, чуть менее примечательные стычки все еще занимали умы публики). — Он даже до пудинга не дотронулся.

— Ох, тётушка Броуд, какие вы ужасные вещи говорите, — воскликнула Люси. — Но в самом деле, я никогда не видела такого мрачного человека.

И все же одновременно с тем, как часы в Сент-Джеймсе пробили полшестого, в дверь на Арлингтон-стрит постучал не столь мрачный человек. Начался бой, ожидание закончилось, Джек наконец-то оказался на вражеской палубе. Он отдал слуге визитную карточку, сообщив:

— У меня назначена встреча с его сиятельством.

— О да, сэр, сюда, пожалуйста.

Слуга провел его в маленькую комнату, выходящую прямо в прихожую.

— Капитан Обри, — поднялся из-за стола лорд Мелвилл и протянул руку, — позвольте мне первым вас поздравить. Наконец-то мы разобрались в этом уродливом деле. Понадобилось гораздо больше времени, чем мне хотелось бы, и гораздо больше, чем хотелось бы вам, но всё решено. Присядьте и почитайте. Это гранки «Газетт», ушедшей в печать.

С застывшим и суровым выражением лица Джек посмотрел на листок. Строки в рамке сообщали: «15 мая капитан Джон Обри, королевский флот, восстановлен в списках флота с прежним званием и старшинством и назначен на «Диану», тридцать два орудия».

— Глубоко ценю вашу доброту, милорд.

— А вот и назначение на «Диану», — продолжил Мелвилл. — Приказы будут готовы через день-два, но суть дела вы уже знаете от сэра Джозефа. Я так рад... мы так рады, что вы предпримете эту миссию вместе с доктором Мэтьюрином. Никого более квалифицированного во всех отношениях мы не найдем. В идеале, без сомнения, вы привезете обратно этих злодеев Ледварда и Рэя, но мистер Фокс, наш посланник и человек огромного опыта в восточных делах, рассказал мне, что, возможно, этого не удастся проделать без вреда для наших будущих отношений с султанатом. То же самое, и об этом говорю с глубочайшим сожалением, касается и их фрегата, — он заглянул в папку на столе, — «Корне». Но все же я искренне надеюсь, что наша миссия задержит и собьет их с толку, приведя к полной дискредитации. В идеале, вы бы выбрали своих офицеров и мичманов, но, как вы знаете, время крайне сильно поджимает. Если вы не поймаете хвост зюйд-вестового муссона, то мистер Фокс по прибытии может обнаружить французов с подписанным договором. Если у вас под рукой есть друзья или последователи — хорошо и прекрасно. Но это вы обсудите с адмиралом Саттерли. Я назначил встречу на завтра в девять утра в Адмиралтействе, если это удобно.

— Совершенно удобно, милорд, — ответил Джек, пришедший в себя во время размеренной речи Мелвилла.

Он полностью осознавал серьезное (счастье — слишком легковесное слово) чувство, наполнявшее его сердце. Но даже сейчас он заметил, что мнёт приказ о назначении, сжимая его с чудовищной силой и портя складки. Джек тайком его разгладил и убрал в карман.

— Что до матросов, адмирал Мартин, я уверен, сделает для вас все возможное, и потому что это приказали лорды Адмиралтейства, и потому что вы и миссис Обри ему очень нравитесь. Но опять-таки, вам известны стоящие перед ним трудности. И наконец, о мистере Фоксе. Была у меня мысль устроить обед, но сэр Джозеф счел, что лучше и не столь официально, если вы, он и Мэтьюрин пригласите Фокса в «Блейкс», в отдельный кабинет в «Блейкс». — Джек кивнул. — Раз уж заговорили об этом, — продолжил Мелвилл, глядя на часы, — я надеюсь, вы отведаете с нами баранины сегодня вечером? Придет Хинидж, представляю себе, как он расстроится, если вас упустит.

Джек заверил, что будет счастлив, и Мелвилл продолжил:

— Вот и все, как я думаю, о чем мне нужно сказать как Первому лорду. С чисто служебными аспектами разберутся адмиралы. Но как простой смертный хочу сообщить, что мой кузен Уильям Дандас в среду вносит частный законопроект по поводу осушения части берега. В Палате общин вряд ли будет много народу, может, даже не наберется кворум. Так что, если вы заглянете и одобрите его предложение, хотя это и уменьшит ваше водное царство почти на две квадратных мили — что ж, мы будем очень благодарны.

О результатах беседы стоило спрашивать лишь человеку гораздо более тупому, нежели Мэтьюрин — Джек взлетел по лестнице с бумагами в руках.

— Он преподнес всё настолько превосходно, насколько возможно, — рассказал Джек. — Не мямлил, не словоблудил, не обвинял почем зря, никакого богом проклятого морализаторства. Просто пожал руку, сказал: «Капитан Обри, позвольте мне первым поздравить вас» и показал вот это.

Потом, снова хохотнув над «Газетт», Обри заметил, что она заставит беднягу Олдхэма, пост-капитана, следующего в списке по старшинству, завтра выглядеть дураком, и кратко поведал Стивену о разговоре и последующем обеде («с учетом всего, прошел примечательно неплохо, но на радостях я, кажется, мог и гиппопотама съесть») и о трогательном поведении Хиниджа Дандаса:

— Он, кстати, передает наилучшие пожелания и заглянет завтра, если у тебя найдется свободная минута, пока он в городе. Господи, как же я доволен всем этим, и как будет довольна Софи. Нужно послать срочное письмо. Но, — продолжил он после нерешительной паузы, — лучше бы Мелвилл не просил меня голосовать, не сейчас.

— Профессиональная деформация, подозреваю. Политика и деликатность редко сочетаются, — ответил Стивен, снова разглядывая приказ о назначении. — Но знаешь, что я тебе скажу, дружище? Дата просто-таки пророческая. В тот же день, пятнадцатого мая, в субботу, если я не ошибаюсь, но, в любом случае, за сорок дней до Потопа, внучка Ноя Кесар прибыла в Ирландию с пятьюдесятью девами и тремя мужчинами. Высадились они, по-моему, в Дан-на-Мбарке, в графстве Корк. Она первой ступила на ирландский берег. А похоронена в Карн-Кесэре в Конноте — частенько сиживал там, наблюдая за зайцами-беляками.

— Ты меня изумляешь, Стивен. Я поражен. Так что, ирландцы на самом деле евреи?

— Вовсе нет. Отцом Кесар был грек. Да и в любом случае, они все захлебнулись в водах Потопа. Партолон пришел еще почти через три сотни лет.

Джек размышлял некоторое время, периодически поглядывая на лицо Стивена, а потом сменил тему.

— Но я бесконечно треплюсь о своих делах и даже не спросил, как ты провел день. Боюсь, что не очень-то приятно?

— Теперь уже получше, благодаря тебе. Такие новости могут исправить что угодно. Но признаюсь, я был выбит из колеи. По правде говоря, почти впал в ярость. Я посетил свой банк и обнаружил, что эти собаки не выполнили почти ничего ни из оставленных указаний, ни тех, что присылал из Лиссабона. Даже некоторые мелкие ренты до сих пор не выплачены из-за пустяковых формальностей в моих распоряжениях. Кроме того, я хотел отправить значительную сумму в золоте назад в Портсмут, пока мы на борту, а мне ответили, что золото чрезвычайно сложно собрать, и, если меня не устраивают бумажные деньги, они, конечно, сделают всё возможное, но я должен выплатить им надбавку. Я указал, что изначально вложил в их банк гораздо большую сумму в золоте, и абсурдно заставлять меня платить за мой же собственный металл. В итоге мне удалось донести до них свою точку зрения, правда, не без помощи некоторых довольно образных выражений вроде «моржовый хрен» и «чёртов придурок».

— И это вполне обоснованно. Уверен, я на твоём месте ни за что не был бы так сдержан. Стивен, а почему бы тебе не сменить банк на Смитов, братьев Смит, с которыми мы ужинали перед отплытием? Что до меня, так я никогда не брошу «Хоарс» — рано или поздно они выполняют всё, что я прошу, и так хорошо обходились со мной, когда у меня вообще не было денег. Но у меня всё же есть счёт в банке Смитов, потому что это удобно, особенно для Софи. На твоём месте я бы без разговоров забрал деньги у твоих моржей и положил всё к Смиту.

— Придётся мне так и сделать, Джек. Как только золото окажется на борту «Дианы», я напишу им письмо, в котором каждая юридическая формальность будет исполнена в тройном экземпляре. И составлю его с помощью адвоката. Войдите.

Это Люси пришла узнать, чего джентльмены желают на ужин. Миссис Броуд полагала, что пирожки с олениной и яблочный пирог будут как нельзя кстати. Стивен согласился, но Джек сказал:

— Господи, Люси, в меня больше ничего сегодня не влезет. Ну разве что немного яблочного пирога и кусочек сыра. И Люси, попроси, пожалуйста, Киллика подняться, если он внизу.

Через мгновение появился Киллик, в его глазах читалось беспокойство.

— Киллик, заскочи к Роули и возьми пару новых эполет, — сказал Джек — Доставь их завтра рано утром и закажи карету на полвосьмого. У меня назначена встреча в Адмиралтействе. Вот, держи деньги.

— Так все в порядке, сэр? — воскликнул Киллик, его сварливое лицо осветилось радостью. Он протянул руку и сказал: — Если позволите, я так рад за вас, сэр, рад всем сердцем. Но я знал, что так и будет — я давно это говорил — ха-ха-ха! Я всем парням говорил, что всё будет в порядке. Ха-ха-ха! Это будет хорошим уроком ублюдкам.

— Кстати, о еде, — вставил Стивен, — ты придешь завтра в «Блейкс», поужинать с сэром Джозефом, мной и мистером Фоксом в полпятого? Это, говоря твоим языком, будет шестнадцать тридцать?

— Если освобожусь в Адмиралтействе к этому времени, буду рад к вам присоединиться.

— Это не приглашение, Обри, ты все еще остаешься членом клуба и должен заплатить свой взнос

— Я знаю, и было очень любезно со стороны комитета написать мне об этом. Но я поклялся, что ноги моей там не будет, пока меня не восстановят. И «Газетт» выйдет завтра утром, ха-ха. Я заплачу свой взнос с удовольствием.

Чтобы успеть решить все вопросы в Адмиралтействе к ужину, Джеку Обри необходимо было приехать туда первым. В какой-то момент это стало практически невыполнимой задачей. Вскоре после полуночи Киллика принесли обратно в «Грейпс» на носилках, пьяным даже по меркам моряков, не способным ни говорить, ни даже шевелиться. Он был весь в грязи, кто-то вырвал клок его редких седых волос и лишил части одежды, деньги его пропали, и ни новых эполетов, ни тех, что он брал в качестве образца, у него при себе не оказалось.

Роули не жил над своей мастерской, так что как ни молоти в дверь, его не добудишься. А его конкурент обитал далеко за Лонгакром, в другой стороне от Уайтхолла. Тем не менее, благодаря характеру Джека и усердию запряженной в экипаж лошади, он прибыл весь в мыле, зато одетый по форме, точно ко времени, назначенному ему в Адмиралтействе. Здесь, в знакомой приемной, у него осталось время остыть и насладиться ощущением от вновь надетого мундира.

Софи оказалась права: белые бриджи и синий сюртук свободно болтались на месте былого пуза. Зато с плечами и высоким жестким воротником все в порядке. Других офицеров было мало, да и те — лейтенанты с одним эполетом, не рискующие произнести ничего кроме «Доброе утро, сэр» в ответ на «Доброе утро, джентльмены». Так что Джек взялся за «Таймс». Газету он открыл наудачу, и в глаза бросилась перепечатанная колонка из «Газетт». Её, как выяснилось, нельзя не перечитать еще раз.

— Капитан Обри, пожалуйста, сэр, — обратился к нему пожилой служитель, и мгновение спустя адмирал Саттерли, сердечно поприветствовав Джека самыми добрыми поздравлениями, рассказывал о текущем состоянии «Дианы»:

— Ее отдали Бушелю для службы в Вест-Индии, в море ей нужно было выйти в следующем месяце. Бушелю предложили командование ополченцами в Норфолке. Это ему неплохо подходит — у его жены там поместье. Есть преимущество для нас, с учетом поджимающего времени — он почти никого не может забрать с собой. Кают-компания полная, есть несколько толковых уоррентов. А вот в мичманской берлоге не хватает опытных помощников штурмана. Тем не менее, по-моему, припасов у него довольно много. Но все еще не хватает шестьдесят-семьдесят матросов, по крайней мере, как я слышал. Вот список всех офицеров. Если желаете внести какие-то изменения, сделаю все, что смогу в то малое время, что есть в нашем распоряжении. Но на вашем месте я воздержался бы от решительных перемен. Они не служили под командованием Бушеля достаточно долго, чтобы ревновать к его понижению, и все знают, кто в первую очередь захватил «Диану», и кому принадлежат естественные права на нее. Изучите список, пока я подпишу письма.

Список оказался содержательным, он включал возраст офицеров, места службы и старшинство. В целом — молодежь. Тридцатитрехлетний Джеймс Филдинг оказался самым старшим и по возрасту, и по званию. В море он провел двадцать один год, десять из них — лейтенантом, но большую часть времени на линейных кораблях, блокирующих вражеские порты. Сражений он видел очень мало — к Трафальгару опоздал на неделю: «Канопус» отправляли за свежей водой и провизией в Гибралтар и Тетуан.

Второй лейтенант, Эллиот Бампфилд, очевидно имел огромные связи — его произвели задолго до законного возраста. Но как офицер он почти моря не видел — до этого назначения полученная в бою между «Сильфом» и «Фле» рана держала его на берегу. Третий — молодой Диксон, его Джек знал. Потом следовали хирург Грэхэм, казначей Блай и штурман Уоррен — все служили на уважаемых кораблях. То же касалось главного канонира, плотника и боцмана.

— Что ж, сэр, — озвучил свое мнение Джек, — у меня есть только два замечания. Первое — третий лейтенант — сын офицера, с которым у меня были разногласия на Менорке. Не хочу сказать ничего плохого о молодом человеке, но он в курсе разногласий и встал на сторону отца. Это естественно, без сомнения, но корабельную жизнь омрачит.

— Диксон? Его отца звали Харт, пока он не унаследовал Бивли, как мне помнится, — ответил адмирал, бросив сложный для расшифровки взгляд. Может, понимающий, может, в душе удивленный, может, внутренне неодобряющий. В любом случае, Саттерли очевидно в курсе, что Обри — один из тех, кто наставлял капитану Харту рога в Маоне.

— Именно так, сэр.

— Кого можете предложить взамен?

— Я несколько оторвался от флотских реалий, сэр. Могу ли я обменяться несколькими словами с вашими людьми и узнать, нет ли под рукой кого-нибудь из моих воспитанников?

— Очень хорошо. Но он должен находиться в пределах досягаемости, понимаете же. Какое второе замечание, Обри?

— По поводу хирурга, сэр. Мистера Грэхэма. Уверен, что он очень способный человек, но я всегда плавал с моим хорошим другом доктором Мэтьюрином.

— Да, мне Первый лорд об этом сообщил. Назначение или смещение мистера Грэхэма находится, конечно, в ведении Комиссии по больным и увечным. Хотя мы и можем убедить ее предложить ему другой корабль, но считается, что в данных условиях доктор Мэтьюрин должен путешествовать так, будто он получил назначение, например, в Батавию, или как врач посланника и свиты. Или, поскольку мне кажется, что жалование для этого джентльмена мало что значит, как ваш гость.

Хорошо, что Джек Обри пришёл в «Блейкс» задолго до назначенной встречи со Стивеном и сэром Джозефом. В самый разгар лондонского сезона клуб полнился приезжими джентльменами, однако Том, главный портье, отложил запросы целой компании обычных посетителей, вышел из-за стойки и пожал Джеку руку со словами: «Я искренне рад видеть вас снова, сэр. Без вас клуб совсем не тот», а поразительно большое число гостей, часть из которых Джек даже не знал, подходили к нему и поздравляли с восстановлением звания. Правда, некоторые при этом говорили, что всегда считали — так оно и будет, а другие — хорошо то, что хорошо кончается, но всё же ощущение дружелюбия и поддержки казалось чрезвычайно приятным. И хотя Джек давно и хорошо знал, что победителя громче всего приветствуют, когда победа очевидна, он всё же растрогался гораздо сильнее, чем ожидал.

Сэр Джозеф и Стивен подошли одновременно.

— Могу ли я поздравить вас, — спросил сэр Джозеф, — или прилив поднялся уже выше, чем вы способны вынести?

— Вы очень добры, сэр Джозеф, огромное спасибо. Нет, для меня прилив не может быть слишком высок. И я с огромной радостью готов принимать добрые слова со стороны тех, к кому испытываю уважение.

Они поднялись наверх и уселись у окна в Длинном зале, попивая шерри и глядя на людную улицу.

— Я только что прибыл из Вестминстера, — заметил Джек, — и знаете, это заняло почти полчаса, там огромная толпа.

— Готовится что-то в парламенте? — спросил Блейн.

— Нет, всего лишь ряд частных законопроектов и очень мало народу. Я пошел только лишь посмотреть, как Дакрес вступает в должность. Собралось так мало членов, что решения едва-едва оказались законными. А бедняга до печального взъярился — ему вечером почтовыми ехать в Плимут. И все же три члена парламента попросили меня взять их сыновей или племянников мичманами. Завтра, рискну предположить, произойдет то же самое. Удивительно, как люди горят желанием избавиться от своих мальчишек. Хотя, если подумать, не так уж и удивительно.

— Что же вы ответили?

— Что буду очень рад, если мальчику тринадцать-четырнадцать лет, он как минимум год пробыл в Математической школе [13] и может доказать, что уже знает о море достаточно, чтобы принести какую-то пользу. В новом назначении с незнакомой командой и без учителя на борту для мальчиков места нет. Лучше их отправить на линейный корабль — там они хотя бы балластом послужат.

— Прибыл ваш гость, сэр Джозеф, — возвестил слуга, и несколько минут спустя Блейн привел наверх мистера Фокса, высокого, стройного мужчину, одетого на современный лад — короткие ненапудренные волосы, черный сюртук, белый шейный платок и жилет, бриджи и туфли с простыми пряжками. Неплохо выглядит, уверен в себе, лет около сорока.

Он крайне вежливо ответил на представления сэра Джозефа. Благоприятное первое впечатление лишь усилилось, когда они сели обедать в самой маленькой из отдельных комнат клуба — очаровательном крохотном восьмиугольнике с куполообразным потолком. Мистер Фокс заверил, что он крайне рад встретиться с капитаном Обри, чей захват «Какафуэго» в прошлой войне вызвал в нем такой прилив энтузиазма. Его превзошел только захват «Дианы», и с доктором Мэтьюрином, о котором он так много слышал от сэра Джозефа.

— Для естествоиспытателя, сэр, острова Южно-Китайского моря предоставят огромное богатство неописанных растений и птиц. Вы там когда-нибудь были?

— Увы, сэр, мне ни разу не повезло побывать восточнее побережья Суматры. Но надеюсь, что в этот раз все сложится лучше.

— Клянусь, я тоже на это надеюсь. У меня в тех краях есть друг — великий натуралист. Он заверяет, что даже крупные млекопитающие там едва ли изучены с какой-то уверенностью. Голландцам почти неизвестны внутренние части Явы или Суматры. Их интересовала лишь торговля, с научной точки зрения они этими землями вообще не занимались. Совершенно не естествоиспытатели. У него чудесные коллекции, и он тратит все время, которое удается высвободить от официальных обязанностей, на их пополнение. Но вообще-то, уверен, вы и так его знаете — Стэмфорд Раффлз, вице-губернатор Явы.

— Не имел счастья встретиться с этим джентльменом, но читал его письма. Сэр Джозеф Бэнкс показал мне несколько. К некоторым прилагались засушенные образцы и восхитительные описания растений, а некоторые содержали исключительно взвешенные предложения об основании живого музея естественной истории, Кью [14] животного мира.

— Уверен, он вам понравится. Раффлз обладает блистательными талантами и неиссякаемым источником энергии. Познакомился я с ним много лет назад в Пенанге, где состоял членом законодательного совета, а он служил Компании. Весь день он работал, всю ночь читал, а в промежутках собирал всё: от тигров до землероек. Еще и выдающийся лингвист. Он мне премного помог, когда я исследовал распространение буддизма, проникновение махаяны на Яву.

— Мы с доктором Мэтьюрином присутствовали, когда вы делали свой доклад в Сомерсет-хаусе, — заметил сэр Джозеф.

И Стивен, и Джек (он читал статью в «Записках» Королевского общества) воспользовались возможностью ответить на вежливость Фокса. Беседа лилась рекой. Фокс говорил о морских делах и флотской политике так, как их видели с берега. Говорил умно и опираясь на большое количество фактов. Перешли к неудачному плаванию «Сюрприза», когда они везли мистера Стэнхоупа на встречу с другим малайским султаном несколько лет назад. То плавание едва не привело Стивена в естествоиспытательский рай за Зондским проливом.

— Да, — признался Фокс, — эту миссию я хорошо помню. Не самая блестящая идея Уайтхолла. Лучше бы оставили дело нам. Раффлз бы решил дело на месте, а бедного мистера Стэнхоупа избавили бы от утомительного плавания и смертельной болезни. Абсурд — посылать человека его возраста, пусть и представителем короля, посредником монарха, которого обязаны встречать салютом из тринадцати орудий, если я не ошибаюсь.

— Именно так, сэр, — подтвердил Джек. — Посланников встречают салютом из тринадцати орудий.

— Человек, которого встречают тринадцатью выстрелами, должен быть или из выдающейся семьи, — все за столом улыбнулись, — или выдающихся достоинств.

— Крайне приятный спутник, — заметил Стивен. — Мы вместе изучали малайский язык, когда мистер Стэнхоуп хорошо себя чувствовал, и я помню его восхищение глаголами: ни лица, ни числа, ни модальности, ни времени.

— Такие глаголы как раз для меня, — признался Джек.

— Далеко вы продвинулись? — поинтересовался Фокс.

— Недалеко. Учились мы по невероятно глупой книге, написанной немцем на языке, который он считал французским. Когда восточный секретарь мистера Стэнхоупа присоединился к нам в Индии, он помогал как мог, и какие-то рудиментарные основы я приобрел, но эта часть плавания оказалась слишком короткой. В этот раз надеюсь справиться лучше. Постараюсь найти слугу-малайца с какого-нибудь ост-индийца.

— Ох, — воскликнул Фокс, — здесь я могу помочь, если хотите. У моего Али есть двоюродный брат Ахмед, лишившийся места, точнее, он вскоре его лишится. Хорошо обученный смышленый молодой человек, служивший вышедшему в отставку торговцу из тех краев, мистеру Уэйлеру; последний недавно скончался. Нанял бы его сам, но с моей свитой места не хватит. Если хотите, велю Али прислать его к вам. Уверен, что миссис Уэйлер даст ему хорошие рекомендации.

— Вы очень добры, сэр. Буду премного благодарен за это.

— Раз уж заговорили о свите, — вступил в разговор Джек. — не знаю, уместно ли обсуждать практические вопросы сейчас, но до отправления в Портсмут я хотел бы услышать идеи мистера Фокса о ее размерах и размещении, чтобы плотники и столяры могли немедленно приступить к работе. Нельзя терять ни минуты.

— Если сэр Джозеф и доктор Мэтьюрин не возражают, то этот вопрос мы, наверное, можем решить прямо сейчас. Как вы правильно заметили, нельзя терять ни минуты. Мне случалось плавать на кораблях, которые пытались лавировать против норд-остового муссона, упустив зюйд-вестовый. Это губительно для духа, не говоря уж о том, что окажется фатальным в нашем случае.

Пока вырабатывали условия размещения, сидевшие рядом друг с другом Стивен и Блейн обменялись мнениями о вине, которое они пили под ягненка — дивное «Сен-Жюльен», и о других винах из Медока, о невероятной разнице цен на них, о прискорбной бредовости большинства разговоров на эту тему.

— Так что пусть я и оставлю при себе лишь секретаря и пару слуг, — подвел итог Фокс, — когда мы зайдем в Батавию, Раффлз найдет мне пару-тройку впечатляющих, но в основном декоративных персон, которые вместе со своими слугами уравновесят французскую миссию. Очевидно, для них понадобится место.

— Пуло Прабанг — произнес Стивен после паузы. — Это название напоминает мне о двух вещах с тех пор, как я его услышал, и теперь они всплывают на поверхность того, что я, шутки ради, зову своей памятью. Первое — в своей лекции, сэр, вы поведали, что это место содержит одни из очень немногих остатков буддизма в малайских землях.

— Да, — улыбнулся Фокс. — Невероятно интересное место со многих точек зрения, я жажду его увидеть. Султан, разумеется, магометанин, как и большинство малайцев. Но, как и большинство малайцев, он далек от фанатизма. Как это обычно и бывает в тех местах, он и его народ сохраняют множество прочих видов религиозности, верований, суеверий — называйте их, как хотите. И он никогда, ни за что не потревожит буддистскую святыню в Кумае. И никто другой не станет: это высшая степень безумия, святотатства, и что еще важнее, неудача навечно. Человек, рассказавший мне о храме, считает, что опознал влияние хинаяны, а это уникальное явление. Геологически остров также представляет интерес — это место двух древних извержений вулканов, оставивших огромные и почти совершенные кратеры. Один у моря, где у султана порт, а второй — высоко в горах. Во втором сейчас озеро, на берегу стоит храм и святилище. Мой осведомитель сообщил, что несколько монахов туда прибыли с Цейлона. Но говорили мы по-французски, а на этом языке и я, и он говорим не особенно хорошо. Так что я могу и ошибаться. Может быть, их ритуалы позаимствованы с Цейлона. В любом случае, я уверен, что Раффлз говорил о замеченных там орангутанах и носорогах. Кажется, он упоминал и слона.

— Какое наслаждение, — признался Стивен. — Это подводит меня ко второму вопросу. Это же в Пуло Прабанг удалился ван Бюрен, когда мы захватили Яву, не так ли?

— Ван Бюрен? Не думаю, что помню это имя.

— Корнелиус ван Бюрен. Некоторые ставят его на один уровень с Кювье, некоторые еще выше. В любом случае, нет большего авторитета в исследованиях селезенки.

— Анатом? Конечно, конечно. Простите меня, я витаю в облаках. Боюсь, не знаю, что с ним случилось, но Раффлз нам точно сообщит.

От анатомов они перешли к тем, кто снабжает анатомов сырым (по вежливому выражению Блейна) материалом — похитителям трупов, помощникам палачей, лодочникам с Темзы: «А еще есть так называемые «укрывальщики» — они заманивают запозднившихся юнцов или деревенщину, которым обчистили карманы, в ночлежку, а когда жертва засыпает, кладут сверху еще один матрас и вдвоем-втроем душат, ложась сверху».

От злодеев в целом они перешли к предателям в частности, и довольно резко — к Ледварду. И Джек, и Стивен поразились страстной ненависти Фокса к нему. Тем более, что до того разговор шел легкий, почти пустяковый. Фокса так задело, что он заговорил грубо (очевидно, необычно для него и чрезвычайно раздражающе), побледнел и, пока не убрали со стола и не поставили портвейн и орехи, ничего больше не ел. К этому времени перемещения слуг неизбежно заставили сменить тему.

Тем не менее, Фокс довольно быстро пришел в себя, и они долго просидели за вином, дважды обновляя графин. Обед закончился очень весело. Фокс отказался от приглашения на концерт старинной музыки — к глубокому сожалению, он одну ноту от другой не отличает — искренне поблагодарил за доставленное удовольствие, крайнее удовольствие от их общества и за отличный обед, после чего ушел.

Пока Джек разговаривал с другом в холле концертного зала, Стивен завел разговор с Блейном:

— Был еще один вопрос, который я собирался задать, но не стал. Должен был давно об этом упомянуть. Надеюсь, я прав в том, что не может быть и речи об иерархии, разнице в званиях между мной и посланником?

— О нет, никоим образом. Достигнуто некое понимание, что хотя Фоксу стоит спрашивать вашего совета при возникновении трудностей, он не обязан ему следовать. С другой стороны, вы тоже не обязаны следовать его рекомендациям. Вы зависите друг от друга лишь в плане консультаций. Он направляется в Пуло Прабанг, чтобы заключить договор с султаном, а вы — наблюдать за французами. Хотя вы, естественно, будете сообщать разведывательные данные, которые сумеете добыть и которые способны помочь ему исполнить задачу.

***

— Самого доброго утра тебе, Стивен, — поздоровался Джек, оторвавшись от письма. — Надеюсь, ты хорошо спал?

— Весьма неплохо, спасибо. Господи, как же я люблю запах кофе, бекона и тостов!

— Ты помнишь очень страшного мичмана по имени Ричардсон?

— Не помню.

— Его на «Боадицее» звали «Пятнистым Диком» — прыщей больше, чем терпимо даже во флоте. Мы его снова видели в Бриджтауне, флаг-адъютантом адмирала Пелью. Он от них в общем-то избавился.

— Видели. Математик, как я припоминаю. Что с ним?

— Он сидит на берегу, так что я послал письмо с вопросом, не желает ли он пойти третьим лейтенантом на «Диану». Вот его ответ, переполненный радостью и благодарностью. А мистера Маффита ты помнишь?

— Он командовал «индийцем» «Лашингтон», когда мы сцепились с Линуа по пути с Суматры?

— Молодец, Стивен. Сколько раз он ходил в Кантон — одному Богу известно, и Южно-Китайское море очень хорошо знает, в отличие от меня. Написал ему, попросив совета, и вот, — Джек взмахнул другим письмом, — он приглашает меня в Гринвич. Маффит вышел в отставку, но любит наблюдать за проходящими туда-сюда по реке кораблями.

Миссис Броуд зашла поздороваться и принесла еще бекона вместе с блюдом сосисок с Леденгола. Три Стивен немедленно поглотил.

— И не подумаешь, — пробормотал он неразборчиво, жуя третью, — что вчера у меня был отличный обед и превосходный ужин.

— Портвейн в клубе — лучший, что я пил за много лет, — признал Джек. — И Фокс вынес его примечательно хорошо. Даже не шатался, когда спускался вниз. Этого не скажешь о Уорсли, Хэммонде и кое о ком еще из членов клуба. Что ты о нем думаешь?

— Разумеется, первое впечатление оказалось хорошим. Он безусловно умный, знающий человек. Но впечатление это продержалось не так долго, как бы мне хотелось. Речь свою он наполнил комплиментами, будто бы хочет, чтобы мы его полюбили. И возможно, он говорит слишком много, прямо как барристер. Но пока хорошо не узнаешь человека, сложно сказать, что стоит отнести на счет его нервов. А превосходство над тобой три к одному заставляет нервничать. Сэр Джозеф, который с ним знаком лучше, высоко оценивает его способности, да и, в целом, Фокс ему, по-моему, нравится. Приятно также было слышать, как он с таким искренним энтузиазмом рассказывает о своем друге в Батавии, Раффлзе. — Стивен позвонил, чтобы принесли еще кофе, и налив чашку Джеку, продолжил: — Мало кому нравится, когда их сокрушают, но мне кажется, что некоторые в попытках избегнуть подобного заходят слишком далеко. Они пытаются занять доминирующую позицию с самого начала, ну, или, по крайней мере, когда будут произнесены первые вежливые слова. Доктор Джонсон говорит, что каждая встреча или беседа — это соревнование, в котором побеждает человек наибольших достоинств. Но, думаю, он ошибается. Это верно для спора или враждебных дебатов, в которых ты сам можешь себя погубить. Я это беседой не считаю. Беседа — это спокойный, дружелюбный обмен мнениями, новостями, информацией, впечатлениями. Без борьбы за превосходство. Заметно было, что сэр Джозеф, прибегнув к некоторым своим мастерским паузам, довольно затяжным паузам, вполне очевидно остался самым значимым среди нас.

Джек кивнул и продолжил завтракать — как раз добрался до тостов и мармелада. Опустошив ближайшую тарелку, он ответил:

— Много лет назад я бы счел его великим человеком и прекрасным собеседником. Но с тех пор я стал менее общительным — злобным старым псом, а не дружелюбным щенком. Пусть он действительно великий человек, я поостерегусь его, пока не узнаю получше. Ты не слышал, как мы договаривались о размещении на «Диане»? У него такие же идеи о важности посланника, как и у мистера Стэнхоупа — прямой представитель короны. Питаться будем раздельно, кроме специальных приглашений. При этом дополнительные переборки сделают очистку палубы перед боем более сложной и долгой. И, кстати, ты мне не сказал, как предпочитаешь путешествовать — как врач посланника и его свиты или как мой гость.

— Как твой гость, Джек, если можно. Так будет гораздо проще, а они всегда могут обратиться за моей помощью, если она понадобится.

— Уверен, что ты прав. Стивен, я через пять минут отправляюсь к Бакмастеру: мундир не сидит. Пошли со мной? Тебе не помешал бы приличный сюртук.

— Увы, дружище, утром я занят. Мне предстоит интересная и сложная операция вместе с моим другом Астоном в больнице Гая. Днем ты все равно будешь в Палате общин. Но давай встретимся вечером и пойдем в оперу, если сэр Джозеф одолжит свою ложу. Сегодня дают «Милосердие Тита».

— Буду на это рассчитывать. А, наверное, завтра на лодке отправимся в Гринвич.

Операцию Стивен провел хорошо, хотя пациент довольно долго кричал: «О Господь Иисус Христос, о нет, нет, нет, не надо больше, ради Бога! Господи, о Господи, я больше не могу!» Бурный поток слов прерывался криками — хрупкость зубов и состояние носа пациента не позволяли эффективно использовать кляп. Стивен счел все это необычайно утомительным, и потому, вместо того чтобы поползти к сэру Джозефу Бэнксу в Спринг-Гроув (как он намеревался), сел в кресле в своей комнате в «Грейпс» и для начала поискал статью ван Бюрена о селезенке приматов (в зоологическом смысле) в «Журналь де сон». Он обнаружил, что она действительно прислана из Пуло Прабанга. Потом Стивен занялся поисками среди сохранившихся дневников (некоторые оказались захвачены, потоплены или уничтожены) и все-таки нашел датированный годом знакомства с Джеком Обри.

Именно этот код он давно не использовал, так что поначалу пришлось довольно трудно, но вскоре он смог читать довольно свободно: «Да, даже в это время я всё еще был совершенно опустошен, оказывается. Никаких чувств кроме печали, да и та скучно-серая. Жил только музыкой». Он продолжил читать, уже быстрее, ловя настроение себя прежнего не столько из записей, сколько из ассоциаций, которые они возвращали в яркость нынешней жизни. «Конечно, я изменился, я вовсе не тот человек, который мог говорить такие слова Диллону, — признался Стивен, — но это скорее восстановление после чудовищного удара, возвращение к предыдущему состоянию, а не развитие. Вот перемены в Джеке на самом деле более существенные. Даже самый прозорливый взгляд едва ли разглядит нынешнего капитана Обри в норовистом, даже своенравном, недисциплинированном Джеке тех дней, несколько распутном и столь не терпящем ограничений. Или я преувеличиваю?»

Он переворачивал страницы, пробегая по первым своим контактам с флотской разведкой. Дорогой Джон Сомервиль, четвертое поколение семьи барселонских купцов, член «Джермандата» — каталонского братства, сражающегося против испанской, кастильской диктатуры над их страной. Ненависть каталонцев к французским армиям, которые сожгли Монсеррат и разоряли города, деревни и даже отдаленные изолированные горные фермы, разрушая, насилуя и убивая. Полный отказ «Джермандата» от сотрудничества с Мадридом в 1797, когда кастильцы переметнулись от английских союзников к французам. Поразительные успехи кампаний Бонапарта и понимание Стивеном того, что единственная надежда для Европы — английская победа, и добудут ее на море. Эта победа — обязательное условие каталонской автономии и ирландской независимости.

Дневник отмечал связи Стивена с Сомервилем после первых дней на «Софии» и с английским шефом Сомервиля (одним из лучших агентов Блейна) до его ужасной смерти во Франции. Записи содержали слишком уж много подробностей, и, хотя код никто так и не взломал, некоторые записи заставляли Стивена вздрогнуть даже сейчас. На какие безумные риски он шел, пока не пришел к пониманию истинной природы разведки!

Люси резко вернула его в настоящее, постучав в дверь и сообщив голосом, не содержащим ни удовольствия, ни одобрения, что внизу ждет какой-то черный человек с письмом для доктора Мэтьюрина.

— Он моряк, Люси? — поинтересовался Стивен, чей смятенный ум обратился к некоторым темнокожим членам экипажа «Сюрприза» в тысячах миль отсюда.

— Нет сэр, похож больше на туземца, — сообщила Люси. И наклонившись вперед, тихо добавила, — У него зубы черные.

— Приведи его сюда, будь добра.

Оказалось, что это рекомендованный Фоксом Ахмед. Хотя его зубы действительно почернели от жевания бетеля, но лицо было умеренно-желтым, с оттенком коричневого. Сейчас на нем читалась тревога. Ахмед стоял в дверях, кланяясь и держа письмо обеими руками. Одет он был на европейский манер и во многих частях города, особенно в Пуле или Вапинге, на него бы не обратили внимания, но не в вольном округе Савой. Юридически это вообще не Лондон и не Вестминстер, а герцогство Ланкастерское, а в культурном плане — замкнутая деревня, не имеющая представления не то что об туземцах, но и о народе с суррейской стороны.

— Ахмед, заходи, — пригласил Стивен.

Письмо оказалось дружеской запиской от Фокса, в которой он поведал, какое получил удовольствие от обеда, и включало рекомендацию от миссис Уэйлер. Она давала Ахмеду прекрасную характеристику, но сообщала, что зимняя Англия оказалась для него слишком сырой и холодной, что в родном жарком климате ему, наверное, будет лучше, и в любом случае ей приходится сокращать домашнее хозяйство.

— Ясно, — произнес Стивен. — Ахмед, как хорошо ты знаешь английский? Али объяснил тебе ситуацию?

Ахмед ответил, что говорит мало, но понимает больше. Али все объяснил. На вопрос, когда он может покинуть предыдущее место, ответил, с очередным поклоном:

— Завтра, туан.

— Очень хорошо. Плачу пятнадцать фунтов в год. Если устраивает, перевези свои вещи до полудня. Справишься со своим сундуком?

— О да, о да, туан. Али очень добр, он одолжил тележку.

Ахмед снова раскланялся, медленно попятился к двери и даже несколько первых ступенек, улыбаясь так ярко, как позволяли темные зубы.

«Теперь предстоит успокоить Киллика и миссис Броуд, — размышлял Стивен. — Он станет еще более вздорным, чем обычно, а она наверняка подумает о человеческих жертвоприношениях и озверелых дикарях. Тяжелый разговор предстоит».

Вначале действительно было очень тяжело.

— Медведей я вытерпела, сэр, и барсуков, — упиралась миссис Броуд, сложив руки на выходном черном шелковом платье.

— Медведь был очень маленький, — защищался Стивен, — и очень давно.

— А барсуки, несколько здоровенных барсуков во флигеле, — не сдавалась миссис Броуд, — но всё же от черных зубов кровь стынет в жилах!

Но это все-таки доктор Мэтьюрин, и раз миссис Мэтьюрин вполне привыкла к черным зубам в Индии, в конце концов сошлись на нескольких днях испытательного срока. Еще до их завершения жизнь «Грейпс» стала протекать вполне нормально. Ахмед всегда был чистым, трезвым, послушным и обязательным, а когда проходил мимо, то не отпускал злобных комментариев. Киллик же, для контраста, на суше — то еще наказание: всегда шумный, часто пьяный. Когда в конце их пребывания в Лондоне прибыл экипаж, чтобы подвести их с багажом до портсмутского дилижанса, миссис Броуд, Люси и Нэнси пожали мистеру Ахмеду руку, как и мистеру Киллику, пожелали им удачного плавания и счастливого возвращения. Они будут очень рады снова его увидеть.

Джек и Стивен выехали ранее почтовой каретой. Когда они выбрались за город и лошади пошли быстрее, Джек заметил:

— Хотелось бы, чтобы с нами ехал Том Пуллингс. Очень уж он любит ездить четверкой.

— Где он сейчас, как ты думаешь?

— Если ухватили пассаты к северу от экватора, то должны быть в районе мыса Сан-Року. Надеюсь на это. Уверен. Мне ненавистна мысль о том, что «Сюрприз» дрейфует с раскачивающимися мачтами и вылезшей паклей в зоне штиля. — Он пошарил в куче бумаг на сиденье рядом с собой. — Вот мои приказы. От Адмиралтейства, как я рад сообщить. Так что если при каком-то невероятном случае мы захватим приз, то не будет несправедливой адмиральской трети. А вот что утром мне послал Маффит, очень любезно с его стороны. Это выдержки из его корабельных журналов о Южно-Китайском море более чем за двадцать пять лет, карты, заметки о тайфунах, течениях, девиации компаса и муссонах. Крайне ценные, и были бы еще важнее, если бы «индийцы» не держались так близко, как только возможно установленного курса от Кантона до Зондского пролива. Они с трудом могут иначе поступать в море, которое, насколько известно, нигде не глубже сотни саженей, а обычно — мельче пятидесяти. Мелкое, неизученное море. Кругом вулканы, так что мели появляются внезапно и неожиданно. Не океанское плавание, вовсе нет. Как он мне честно признался в Гринвиче, они предпочитают ночью ложиться в дрейф или даже становиться на якорь, что при таких скромных глубинах несложно.

— Крайне разумная предосторожность. Удивляюсь, почему все ей не пользуются.

— Что ж, Стивен, некоторые люди спешат. Военные корабли, например. Толку считать овец, чтобы...

Джек замолчал и нахмурился.

— Когда еще не осень?

— Нет, и не то...

— Когда нет ни клока шерсти?

— Ох, пошло к черту все это литературное жеманничанье. Нет смысла спешить, как мы спешили последние несколько дней, и гнать корабль через полмира так, что только рангоут трещит, если собираешься всю ночь брать рифы на бизани, едва пройдя мыс Ява. Господи, Стивен, как же я вымотался, бегая по Лондону. С этим даже позорный столб или производство в пост-капитаны не сравнится.

Он зевнул, пробормотал что-то о времени и отливе и уснул в своем углу, будто свечу задули — как обычно.

Но еще до того, как карета добралась до Эшгроу, он полностью проснулся и с очевидным удовольствием уставился на свои посадки, гораздо более зеленые, чем он их видел в последний раз, и на довольно чахлые заросли вдоль дороги. Его ждали — стук новых железных ворот слышно очень далеко, так что с еще большим удовольствием он увидел выстроившуюся перед фасадом дома семью. Дети уже приветственно махали руками. Но когда Джек выбрался наружу, то с озабоченностью заметил, что несмотря на радость встречи, Софи выглядит сильно обеспокоенной, ее улыбка — натянутой, а вся она — тревожной. Миссис Уильямс казалась крайне угрюмой. Диана рассказывала Стивену о лошади. Детям, кажется, все равно.

— Ужасная вещь случилась, — поведала Софи, как только они остались наедине. — Твой брат... мой брат, раз он твой, и я его искренне люблю, — взволнованная Софи говорила очень быстро, слова спотыкались друг об друга, — имею в виду, дорогой Филипп, конечно же, он сбежал из школы и объявил, что отправится с тобой в море.

— Всего-то? — воскликнул Джек с огромным облегчением. — Где он?

— На лестнице. Спускаться он не решается.

Джек открыл дверь и проревел:

— Эй, Филипп, спускайся вниз, приятель, — а когда подошел, продолжил: — Что ж, братец, очень рад тебя видеть.

— И я рад, сэр, — дрожащим голосом ответил Филипп.

— Это очень приятно, — признался Джек, пожимая его руку, — и мне очень жаль тебя разочаровывать. Но так не пойдет, понимаешь? Не могу я собственного брата взять мичманом в новое назначение. Я никого не знаю, они ничего не знают обо мне. Все твои товарищи по мичманской берлоге, да и вообще все в данном случае, сразу же тебя возненавидят как любимчика. Так не пойдет, даю слово. Но не переживай так. В следующем году, если займешься математикой, капитан Дандас возьмет тебя на «Орион», обещаю, это линейный корабль. Там будет полно птенчиков твоего возраста, так что не переживай.

Он отвернулся, потому что Филипп почти наверняка собирался расплакаться. Заговорила Софи:

— Тебя ждет послание от члена Адмиралтейского совета с просьбой явиться как можно быстрее.

— Немедленно напишу ему. И еще приглашу бедного Бушеля с «Дианы» отобедать у нас завтра. Или это нарушит твои планы, дорогая?

— Ни в коей мере, любимый.

— Тогда будь добра, попроси Бондена одеться по-христиански и ждать, пока я не напишу письма, а потом отвезти их вместе с Дреем.

Джек очень хорошо знал, что члену Адмиралтейского совета предстоит посовещаться с главным корабельным мастером, чтобы приказ совета обрел реальную форму, и даже начать срочную работу еще до того, как приказ оформят юридически. Высококвалифицированные столяры не из болтливых уже прибыли, дабы организовать место для сокровища — того самого, которое вместе с менее осязаемыми предложениями посланника, должно перевесить любые предложения французов. По крайней мере, на это надеялись в Кабинете министров.

Капитана Бушеля Джек ни разу не встречал, поэтому приглашение оказалось неизбежно формальным, но он постарался написать его в самом дружеском тоне, надеясь таким образом сделать смещение чуть менее болезненным.

Этого, похоже, не получилось. Бонден вернулся обратно с запиской от капитана Бушеля, в которой тот сожалел, что более ранняя договоренность не позволяет принять приглашение капитана Обри. Он рискует предложить капитану Обри явиться на борт завтра в полчетвертого. Капитан Обри должен понимать, что капитан Бушель, ознакомив офицеров с ситуацией, предпочитает покинуть корабль до того, как зачитают приказ о назначении его преемника.

Ответ прибыл, как раз, когда капитан Обри глубоко погрузился в очень радостную игру в «спекуляцию». Дети беспрерывно гудели и кричали. Филипп собрался с духом, его племянница Кэролайн с особой добротой подсказывала правила, и глаза  мальчишки сияли, когда он делал ставки. Джек только отметил, что это отказ, и продолжил свою игру против Джорджа — он слабо понимал теорию вероятностей. Но позже Джек подумал, что Бушель, похоже, жалкий тип, раз до такой степени обижается на свое смещение. Ранняя договоренность, может, и существовала, но полное отсутствие даже формальной вежливости или благодарности за приглашение — грубость, указание времени — совершенная некорректность, а не предложить доставить Обри до корабля на шлюпке — чрезвычайно некрасиво.

Джек вполне может выбрать день и час самостоятельно — он старше по чину на несколько лет. Но хотя его самого ни разу не смещали, он понимал — обычно это крайне неприятный процесс. Может быть, в этот раз он даже оправдывает крайнюю обиду. «В любом случае, — сказал себе Джек, — последую указаниям этого ничтожества. — И совсем в глубине души добавил: — «Я точно пойду на все, кроме убийства Софи и детей, чтобы вернуться обратно на свое место». Хотя приказ о восстановлении официально опубликовали, а имя вернулось в списки, но только символическое и для морского офицера почти священное оглашение приказа о назначении вручит кольцо и снова обвенчает его с флотом.

Они все вчетвером отправились в карете Дианы, с Килликом и Бонденом на запятках. Лондонцы бы на такое уставились, но в Портсмуте, Чатеме и Плимуте — обычное зрелище. После того как Джек закончит свои дела с членом Адмиралтейского совета и примет «Диану», они пообедают в «Короне», а женщинам покажут корабль.

Член Совета и главный корабельный мастер явно наслаждались любыми секретными делами, действовали столь живо и так охотно шли на сотрудничество, как только можно пожелать. Засекреченную работу столяров замаскировали под изменения, необходимые для посла и его свиты. Когда Джек сообщил, что собирается подняться на борт «Дианы», член Адмиралтейского совета немедленно предложил свой катер.

Фрегат стоял на якоре очень удобно — близко к суше, прямо за островом Уэйл. Очевидно, капитан Бушель всё еще перевозил свое имущество — шлюпки сновали туда-сюда.

— Обойдите его вокруг, пожалуйста, — попросил Джек шлюпочного старшину, поскольку время в запасе еще было. — Не торопитесь.

Он пристально вглядывался в корабль с предельной концентрацией, прикрыв глаза рукой от яркого солнечного света. Опрятный, чистый, выглядит лучше, чем он запомнил. Значит, хороший первый лейтенант. Дифферент, быть может, немного в корму, но ни к чему больше не придраться.

Два спокойных круга, и Джек снова взглянул на часы.

— Левый борт, — скомандовал он, чтобы шлюпочному старшине не пришлось давать неудобный ответ «Диана», когда ее номинальный капитан все еще на борту.

Вверх по борту. Фалрепы, но без церемоний. Он отсалютовал квартердеку, и каждая шляпа взлетела вверх в одновременной вспышке золота в ответ.

— Капитан Бушель? — спросил Джек с протянутой рукой. — Добрый день, сэр. Меня зовут Обри.

Бушель вяло пожал руку, машинально улыбнулся и взглянул с ненавистью.

— Добрый день, сэр. Позвольте представить моих офицеров.

Они по очереди выходили вперед: первый лейтенант Филдинг, второй лейтенант Эллиот.

— Мой третий, Диксон, переведен и, как я понимаю, будет заменен персоной по вашему выбору, — заметил Бушель.

Потом — одинокий офицер морской пехоты Уэлби, штурман Уоррен (славно выглядит), хирург Грэхэм, казначей Блай. Все смотрели внимательно и серьезно. Пожимая им руки, Обри отвечал таким же взглядом. Кучку мичманов не представили.

Как только представление закончилось, Бушель скомандовал «Мой катер». На деле тот уже зацепился за правобортные грот-руслени. Фалрепные в белых перчатках ждали у стоек трапа, и мгновение спустя началась церемония прощания. С ритмичным стуком и лязгом морские пехотинцы взяли на караул, офицеры проводили его до борта, а боцман и помощники засвистели в дудки. На некоторых кораблях экипаж провожал отбывающего капитана радостными криками. Но «диановцы» только мрачно смотрели, некоторые жевали прессованный табак, а некоторые просто открыли рты, но все — с полным безразличием.

Когда катер отошел на должное расстояние, Джек извлек из внутреннего кармана приказ и вручил его первому лейтенанту со словами: «Мистер Филдинг, будьте добры, объявите общий сбор и зачтите вот это».

Снова ревели и свистели дудки, команда построилась на шкафуте и в боковых проходах и молча застыла в ожидании.

Джек отступил почти что к кормовому поручню, глядя на странно знакомый квартердек. Последний раз он видел его залитым кровью, в том числе его собственной. Филдинг громко скомандовал «Головные уборы долой!» и после этого прочел:

От членов Адмиралтейского совета, исполняющих обязанности лорд-адмирала Великобритании и Ирландии и так далее, и всех плантаций его Величества и так далее. Джону Обри, эсквайру, назначаемому таким образом капитаном корабля Его Величества «Диана».

На основании данных нам власти и полномочий, мы таким образом утверждаем и назначаем Вас капитаном корабля Его Величества «Диана», желая и требуя тотчас подняться на борт и принять права и обязанности ее капитана соответственно, строго приказывая офицерам и команде означенного корабля подчиняться Вам в том, чтобы вести себя вместе и по отдельности в ходе исполнения своих обязанностей со всем уважением и покорностью к Вам, назначенному капитаном, а Вам таким же образом соблюдать как общие печатные инструкции, так и те приказы и указания, которые Вы время от времени будете получать от нас или от любого вышестоящего офицера на службе Его Величества. И да не сможете ни Вы, ни кто из Ваших людей не исполнить приказ, или будете отвечать на свой страх и риск. На это Вам даются полномочия. Подписано собственноручно и заверено печатью Адмиралтейства в пятнадцатый день мая в пятьдесят третий год правления Его Величества».

Глава пятая

— Аминь, — громко произнес капитан Обри, и двести девять других столь же громких голосов эхом ему ответили.

Он поднялся из кресла, задрапированного флагом Соединенного Королевства, положил молитвенник на маленький зарядный ящик, скромно прикрытый сигнальными флагами, как и карронады по бокам, и немного постоял со склоненной головой, автоматически покачиваясь вместе с чудовищной бортовой качкой.

По правую руку от него стояли посланник и его секретарь, за ним — сорок с лишним морских пехотинцев: ровные ряды багряных мундиров, белых панталон и белых перевязей. По левую руку — морские офицеры, сине-золотые в полных парадных мундирах, затем — шесть мичманов с белыми пятнами вместо золота, четверо из них довольно высокие, а еще дальше, вдоль квартердека и на шкафуте — рядовые матросы, все выбритые, в чистых рубахах, в лучших ярко-синих куртках с бронзовыми пуговицами или белых рубашках, многие — с лентами в швах. Морские пехотинцы сидели на скамьях, офицеры — на стульях из кают-компании или на станках карронад, матросы — на табуретках, бачках или перевернутых ведрах.

Теперь они стояли тихо, и окружала их тишина. Ни звука с неба, ни шороха идущих с веста волн. Только хлопки парусов, обвисающих на бортовой качке, скрип и стон натянутых вант, тросовых талрепов и креплений орудий — жизнь корабля, странно низкие и мрачные крики пингвинов и далеко впереди - голоса язычников, магометан, евреев и католиков, не присутствовавших на англиканском богослужении.

Джек посмотрел наверх и вернулся из той слабо определенной области благочестия, в которой он пребывал, к тревоге, следующей за ним с того момента, как он утром впервые увидел остров Инаксессибл— гораздо ближе, чем рассчитывал, в неправильном месте и прямо с подветренной стороны.  Три дня и три ночи плохой погоды с низкой плотной облачностью лишили их возможности точно определить местоположение. И Обри, и штурман ошиблись в счислении, так что относительно приятное воскресенье застало их в двадцати пяти милях к югу от Тристан-да-Кунья, к которому Джек собирался подойти с севера, пристав ради свежей провизии, возможно — воды, а возможно — и для захвата парочки американцев, пользующихся островом в качестве базы для крейсерства против союзных судов в Южной Атлантике.

Поначалу — лишь легчайшая тревога. Хотя в койке он провалялся гораздо дольше обычного — долго играл в вист с Фоксом, а потом половину ночной вахты провел на палубе, и хотя Эллиот, вопреки приказу, сообщил ему о появлении острова гораздо позже, чем нужно, мягкого ветра с веста тогда вполне хватило бы, чтобы безопасно провести корабль мимо острова Инаксессибл к северо-западному углу Тристана-да-Куньи, где можно высадиться на шлюпках. Судя по небу, после полудня ветер точно должен был усилиться. Но даже так, спешно проведя общий смотр, он приказал установить церковь на квартердеке, а не на относительно тихой верхней палубе, чтобы иметь возможность следить за обстановкой.

Когда они пели «Старый сотый», ветер полностью стих, и матросы заметили, что в последующих молитвах голос капитана приобрел более жесткий, суровый тон, чем обычно, более подходящий для чтения Дисциплинарного устава. Дело не только в том, что ветер стих — сильное волнение вместе с течением с веста несло корабль в сторону темной стены холмов несколько быстрее, чем хотелось бы.

Джек вышел из раздумий, вследствие чего второй лейтенант (первый лежал привязанным в койке из-за сломанной ноги) получил приказ: «Очень хорошо, мистер Эллиот, пожалуйста, продолжайте». Обри взглянул на обвисшие паруса и подошел к правобортному поручню. Узор сразу рассыпался на кусочки. Морские пехотинцы поспешили вперед и вниз, чтобы ослабить чулки и начищенные глиной пояса, матросы левобортной вахты в основном поспешили на свои посты, в то время как более молодые, более бездарные правобортные, особенно «салаги», отправились вниз — расслабиться перед обедом.

Впрочем, матросы постарше, способные моряки, остались на палубе, взирая на остров Инаксессибл так же пристально, как и капитан.

— Что ж, сэр, — произнес Фокс, стоя у локтя Джека, — мы сделали почти все, что нужно в морском путешествии. Поймали акулу, даже множество акул, ели летучих рыб, видели, как со славой погибает дельфин, потели в штиле, пересекли экватор, а теперь, как я понимаю, заметили пустынный остров. Пусть он выглядит сырым, серым и непривлекательным, но я рад снова видеть твердую землю. Начал уже сомневаться в ее существовании.

Говорил он легкомысленно, стоя рядом с капитаном на исключительно священной части квартердека, поскольку церковь как раз разбирали. Помощники боцмана сворачивали совершенно ненужный тент, и на мгновение квартердек, балансируя между двумя функциями, не требовал пока формальностей — ни мирских, ни церковных.

— Пустыня и есть, сэр, и скорее всего ей и останется. Его не зря так назвали [15]. Насколько мне известно, никому еще не удавалось здесь высадиться.

— И он со всех сторон такой? — спросил Фокс, глядя поверх серого моря. — Эти утёсы, должно быть, в тысячу футов высотой.

— С остальных трёх сторон ещё хуже, — сказал Джек. Ни единого подходящего места для высадки — только пара скалистых отмелей и прибрежные островки с лежбищами котиков и пингвиньими гнёздами.

— Безусловно, их там множество, — ответил Фокс. В этот момент из воды, прямо у грота-русленя, выпрыгнули три пингвина и немедленно нырнули обратно. — Итак, понятно, что нам не ступить на необитаемый остров. В сущности, он недосягаем и не может быть нашей целью, — продолжил он.

— Нет. Может, припоминаете, что вчера я говорил собственно об острове Тристан. Если посмотрите прямо, немного к весту, влево от холма, то среди облаков сможете увидеть его заснеженную вершину, более чем в двадцати милях отсюда. На вершине волны она видна довольно отчетливо. А к югу — остров Найтингейл.

— Вижу оба, — ответил Фокс, приглядевшись. — Но знаете ли, думаю, надо спуститься и надеть пальто. Воздух довольно свежий, а если поднимется ветер — станет просто смертоносным.

— Середина зимы, в конце концов, — заметил Джек с вежливой улыбкой. Он посмотрел, как Фокс идет к сходному трапу, едва ли пошатываясь (и это при столь необычно сильной качке), отчетливое свидетельство не только того, что у него телосложение атлета и превосходное чувство равновесия, но и что он прошел морем без перерыва около девяноста градусов широты. Землю после того, как вышли из Пролива, не видели ни разу — мыс Финистерре, остров Тенерифе и мыс Сан-Року пронеслись мимо в плохой погоде или ночью. Фокс исчез, а Джек вернулся к тревогам.

Беспокойное плавание еще до начала. Несмотря на всю добрую волю адмирала Мартина, укомплектовать экипаж оказалось очень сложно. «Диана» вышла в море с некомплектом в двадцать шесть человек. Потом сердце разбивали недели ожидания попутного ветра в Плимуте. Они выбрались в море в поисках попутного ветра, как только погода позволила проползти мимо мыса Уэмбури, но отплыли так быстро, что пришлось оставить на берегу хирурга и четверых ценных матросов — они не явились после поднятия «Синего Питера» в оговоренные двадцать минут.

Только после того как мыс Лизард наконец скрылся за горизонтом, под устойчивым и сильным брамсельным ветром в правую раковину, но с безнадежно нарушенным планом плавания, Джек решил отправиться далеко на юг, держась ближе к бразильской стороне, чтобы течение и юго-восточный пассат как можно быстрее принесли фрегат в ревущие сороковые с их постоянными сильными западными ветрами, оставив мыс Доброй Надежды в стороне. Он давно обдумывал такую возможность и штудировал журналы, наблюдения и карты Маффита.

Теперь недостаток матросов казался менее опасным, а при более-менее удачном плавании запасов провизии «Дианы» должно хватить. Чтобы решить проблему с водой, Джек, парусный мастер, боцман и плотник соорудили быстроразборную систему из по-настоящему чистой парусины, шлангов и желобов, позволяющую собирать часто и щедро льющийся в зоне штилей дождь. Зона штилей вела себя прекрасно: «Диана» миновала ее меньше чем за неделю, подхватив пассат далеко к северу от экватора и промчавшись в сороковые без необходимости притрагиваться к парусам или снастям — сотни и сотни миль прекрасного плавания.

Они ещё не достигли сороковых, хотя и подошли к грани — тридцать седьмому градусу. Но хотя Джек внимательно наблюдал за простирающимися теперь с обеих сторон скалами, если немедленно не принять меры, корабль мог никогда не дойти до цели. Здесь совершенно нет якорных стоянок — глубина в тысячу саженей прямо у берега. А накат волн нёс корабль прямо к скалам, боком и со скоростью в полтора узла, а то и больше.

Джеку чрезвычайно не хотелось портить людям воскресенье, когда на них парадная одежда, особенно потому, что уже много ночей никому не удавалось как следует выспаться, подвахтенных поднимали снова и снова. Однако, если к семи склянкам его молитвы не будут услышаны, придётся распорядиться спустить шлюпки, чтобы отбуксировать корабль на открытую воду — крайне тяжкий труд при таких огромных волнах.

— Прошу прощения, сэр, — приподнимая шляпу заговорил Эллиот, пересекая палубу, — но Томас Адам, якорный из вахты правого борта, был в здешних краях во время Амьенского мира на китобое — в полный штиль и при таких же волнах сопровождавший их корабль выбросило на берег, и он разбился. Он говорит, восточное течение у берега намного сильнее.

— Позовите Адама, — приказал Джек, и Адам, бывалый моряк средних лет, примчался на корму, мрачный как могила. Он повторил свой рассказ, прибавив, что второй китобой потерял грот-мачту, когда спускали шлюпку, и судно уже стало тонуть среди водорослей, прежде чем его попытались начать буксировать. Сам Адам и его товарищи наблюдали за происходящим мористее южной оконечности острова, не в силах ничем помочь. И никто не спасся.

— Что ж, Адам, — покачал головой Джек, — если до семи склянок не поймаем бриз, придётся тоже спускать шлюпки. И надеюсь, нам повезёт больше, — он поднял взгляд на небо, всё ещё подающее надежды, и поскрёб бакштаг.

— Сэр, — тихо произнёс Эллиот странно изменившимся голосом, — я очень сожалею, следовало доложить вам раньше. Плотник обнаружил, что у баркаса шпунтовый пояс и две доски днища под медью прогнили, пришлось их убрать.

Джек взглянул на шлюпки, стоящие на рострах. Внутри баркаса хранился ялик; ход работы на первый взгляд не был заметен, но осведомленному взору все же открывался.

— В таком случае, мистер Эллиот, — скомандовал капитан, — давайте немедленно спускать за борт все имеющиеся шлюпки. А мне бы хотелось поговорить с плотником.

Все это время, с конца общего смотра (на нем он присутствовал как исполняющий обязанности хирурга), Стивен сидел на мате, сложенном между фок-мачтой и битсами фор-марса-шкотов, изучая экстраординарное богатство в, над и под водой: большие поморники, капские голубки и еще четыре разновидности буревестников, неизбежные глупыши, несколько китовых птичек, множество крачек и гораздо, во много раз больше пингвинов, некоторых Мэтьюрин даже не мог идентифицировать. Полный штиль, так что, к сожалению, ни одного альбатроса до сих пор не видно, но, с другой стороны, прекрасный вид на тюленей и рыб.

Вода — исключительно чистая. Когда очередная ничем не разбиваемая, непотревоженная волна океанской зыби росла и росла, возвышаясь над кораблем, лежащим в подошве волны, внутри можно было разглядеть обитателей глубины, занятых своим делом, вполне отчетливо, будто бы наблюдатель делил с ними одну стихию. Доктор сидел зачарованный, отвернувшись от острова — солнце проходило над тропиком Рака, и свет бил с севера. Один раз Ахмед пробрался на нос с галетой и сообщил, что, если туан желает, он принесет закрытую кружку с кофе, но в остальном его никто не беспокоил.

Стивен неявственно слышал псалом, почувствовал воскресные запахи (свинина и пудинг с изюмом) с камбуза, а также краем сознания отметил дудку боцмана, решительные приказы, топот множества ног. Но дудки, решительность и беготня — обычные явления морской жизни. В любом случае, его внимание полностью захватило самое поразительное, трогательное и неожиданное зрелище в жизни. Пока он следил за пингвином, стремительно плывущим на запад в стеклянной стене перед ним, взгляд уперся в огромную массу, плывущую на восток. Он сразу же понял, что это такое, но на секунду его разум оказался слишком изумлен для крика «Кит!». Кит, точнее, молодая пухлая самка кашалота, слегка испещренная ракушками, а сбоку держался детеныш.

Они упорно плыли, хвосты ходили вверх-вниз, у детеныша быстрее, чем у матери. В определенный момент они оказались на одном уровне и даже выше, чем взгляд Стивена. Потом корабль в свою очередь поднялся, накренившись на гребне волны, и кашалоты исчезли. Вдали он видел фонтаны их сородичей, но совсем далеко – там была остальная часть стада.

Полный радости, Мэтьюрин направился на корму, пробираясь мимо занятых матросов, туго натянутых снастей, шатаясь при качке и пару раз едва не свалившись вниз. Выражение его лица изменилось при виде лица Джека, который тихо попросил его:

— Стивен, ты мне можешь оказать очень большую услугу — держи штатских внизу, чтобы не мешались.

Доктор кивнул и спустился по сходному трапу. Фокс и Эдвардс, его секретарь, собирались подняться, но стояли по сторонам, давая ему спуститься.

— Прошу прощения, но меня изгнали. Очевидно, планируется какой-то маневр, и для него морякам нужна свободная палуба.

— Тогда мы останемся внизу, — ответил Фокс. — Что скажете о партии в шахматы?

Стивен заявил, что будет счастлив. Играл он плохо и не любил проигрывать. Фокс играл хорошо и любил выигрывать. Но так посланник будет спокойно сидеть в каюте.

— Любопытно, что у этого острова почти нет прибоя, несмотря на такие волны, — заметил Фокс, глядя в иллюминатор, пока расставлял доску и фигуры. — Отсюда мы бы его точно разглядели. Остров очень сильно приблизился, невзирая на штиль. Связан ли с этим наш маневр? Не стоит ли покаяться и написать завещание?

— Думаю, нет. Считаю, что вся эта активность связана с высадкой на остров Тристан-да-Кунья. Капитан Обри обещал ветер в середине дня, он нас и принесет к северному острову. С нетерпением жду — помимо всего прочего надеюсь удивить и восхитить сэра Джозефа несколькими жуками, неизвестными ученому миру. Что же до прибоя, точнее его отсутствия, то объясняется это, как мне сказали, широкой полосой гигантских водорослей южных морей, называемых некоторыми морской капустой. Кук сообщал о стеблях длиной более трехсот пятидесяти футов у Кергелена, мне же ни разу не повезло найти ни одного длиннее двухсот сорока.

Игра началась. Стивен, которому достались черные, следовал обычному плану, выстраивая плотную оборонительную позицию в центре доски. Эдвардс, очевидно способный и умный молодой человек, но необычно замкнутый, пробормотал что-то насчет «бокала негуса [16] в кают-компании» и незаметно просочился в дверь.

Стивен надеялся на то, что Фокс, атакуя его оборону, оставит прореху, через которую проскочит вероломный конь, угрожая разрушениями. Действительно, ходов через пятнадцать ему показалось, что такая возможность появится, если удастся прикрыть королевского слона. Он продвинул пешку на клетку.

— Неплохой ход, — сказал Фокс, и Стивен с досадой заметил, что он оказался фатальным. Мэтьюрин знал, если Фокс сделает рокировку и атакует обеими ладьями, черные окажутся беззащитными. Но Фоксу нужно время перед этими ходами, частично чтобы дважды обдумать все возможные контрходы, частично — чтобы насладиться ситуацией.

И всё же Фокс прождал на три крена больше, чем следовало. Доска выдержала два необычно сильных рывка, когда корабль вошел в заросли водорослей, но на третьем слетела со стола, разметав фигуры по всей каюте. Помогая собирать их, Стивен заметил:

— Вы снова чистите свой «Мантон» [17], как я заметил.

— Да. Замок такой тонкой работы, что не хотелось бы доверять его кому-то еще. Как только море образумится, нужно вернуться к нашему состязанию.

Фоксу принадлежали две винтовки, а также несколько охотничьих ружей и пистолетов. Стрелял он очень хорошо, лучше Стивена. И хотя Стивен вряд ли смел надеяться на улучшение своих навыков игры в шахматы, но в стрельбе из пистолета Фокса превзойти мог. Потренировавшись, он мог бы неплохо справляться и с винтовкой. До того он имел дело только с охотничьими или обычными армейскими гладкоствольными ружьями.

— Как думаете, они закончили на палубе? — поинтересовался Фокс. — Вроде бы топота стало меньше.

— Сомневаюсь. Капитан Обри, разумеется, послал бы мичмана сообщить нам об этом.

Меньше топота, никаких выкриков — ни звука, кроме яростной работы над баркасом. Лишь побледневший, истекающий по̀том плотник ругался: «Всегда говорил, что обшивать медью шлюпки — долбаный бред. Уж конечно, их долбаные днища гниют под медью, а ты этого не видишь». Остальные полностью сосредоточились на шлюпках — десятивесельном пинасе, десятивесельном катере, четырехвесельном тузике и даже личном ялике доктора, которые буксировали корабль. Гребцы привставали с банок, едва не ломая весла. Взгляды всех, кто не трудился со столь страстным усердием, сдвинулись со шлюпок на крутой берег острова, а потом от берега — на борт корабля, чтобы сравнить движение вперед со сносом вбок.

Буксировка поначалу шла хорошо, но теперь корабль вошел в зону замедляющих ход водорослей. С учетом того, что прибрежное течение усилилось, стало ясно — шлюпки не могут тянуть «Диану» вперед с той же скоростью, что волны гонят ее к берегу. До обрыва утеса и открытого моря за ним оставалась всего четверть мили, но такими темпами невозможно пройти их до удара о берег. Якоря приготовили к отдаче, но лот не давал надежды на подходящее дно, да и вообще хоть на какое-то дно. Матросы стояли вдоль борта с шестами, чтобы оттолкнуться от скалы, но так можно выиграть не больше минуты или около того. Берег становился все ближе и ближе с каждой чудовищной волной.

Джек бросил взгляд на вершину утеса.

— Держать курс, — проревел он рулевому старшине, хотя бедный потрясенный моряк стоял в нескольких футах от него.

Нарождающийся ветерок, который, как заметил Джек, шевелил траву на краю скалы, подул вдоль склона. Он шевельнул грот-брамсель и стих. Снова вернулся, почти наполнил все три брамселя и марсели, снова и снова, и даже нижние паруса надулись. Корабль явно набирал ход, поднялось веселье.

— Тишина на палубе, — проревел Джек. —На брасы. — И приказал рулевому: — Руль под ветер.

Со шкафута примчался плотник.

—Будет плавать, сэр.

— Спасибо, мистер Хадли. Мистер Эллиот, спустите баркас на воду. Команду в него, прыгайте, прыгайте, говорю!

Матросы действительно попрыгали в баркас, но даже гребя как сумасшедшие, они не успевали дойти до буксирного конца, прежде чем корабль, убираясь от прочь страшного берега, набрал такой ход, что канат обвис.

— Мистер Эллиот, — скомандовал Джек, когда остров остался за кормой, а палуба наполнилась ухмыляющимися матросами, хохочущими и поздравляющими друг друга в общем галдеже необычной радости, — курс норд-ост-тень-ост. Команда может обедать, как только шлюпки поднимут на борт. Мистер Беннет, — позвал он мичмана, — передайте доктору Мэтьюрину мои наилучшие пожелания, и если он свободен, я хотел бы показать ему северную часть острова Инаксессибл.

Джек Обри сидел в своей части кормовой каюты, не только созерцая кильватерную струю фрегата, тянущуюся и тянущуюся далеко на норд-вест, но и размышляя над множеством вещей. Каюта, пусть и разделенная продольной переборкой для размещения посланника, все равно оставалась уютной и просторной для человека, выросшего в море. Здесь хватало места, чтобы задуматься о многом, и не только места, но и тишины, и приватности. Тишины, стоит сказать, относительной — штаги, ванты и бакштаги устанавливали заново после опасной перегрузки у Тристан-да-Кунья. Никто, тем более Джек Обри, не мог ожидать, чтобы такелаж устанавливали без рева и окриков. А у боцмана Крауна голос больше подходил для линейного корабля, причем даже первого ранга.

Вдобавок Фокс и Стивен всё еще стреляли по бутылкам, которые бросали за борт, и те уплывали далеко за корму. В то же самое время Филдинг, которому разрешили подняться на палубу (с учетом спокойного моря и волнения с раковины), стучал костылями и загипсованной ногой, издавая странные гулкие звуки и время от времени одергивая матросов, которые могли ненароком попортить черную окраску реев. Но если бы подобное Джека волновало, он бы давно сошел с ума. Все это он пропускал мимо ушей так же, как южная Атлантика пробегала мимо орудийных портов «Дианы» — мягким и незаметным потоком. Сейчас Обри размышлял о до смешного тяжкой невозможности рассказать Софи об их спасении, не поведав в то же время об опасности.

В переписке с ней он довольно часто сталкивался с подобными трудностями. Переписка эта приняла форму письма с продолжением, дополнявшегося день за днем, пока не удавалось отправить толстую пачку с каким-нибудь отправляющимся домой встречным кораблем. Иногда письмо вовсе не получалось отправить, и он читал его вслух дома с комментариями. Но с такой проблемой Джек раньше не сталкивался. Ужас последнего кабельтова, когда корабль с неизбежностью ночного кошмара шел к гибели, все еще не выветрился, поэтому Джек хотел бы разделить с Софи неизмеримое чувство облегчения и охватившую его радость жизни.

Записал он облегченную версию событий, и теперь перечитывал получившееся без особого одобрения, пока не добрался до слов «Я остался очень доволен командой, они действовали необычайно хорошо» и похвалы кораблю «Конечно, не «Сюрприз», но все же славный, послушный корабль. На всю жизнь полюблю его за то, как он подхватил это дуновение ветра у острова Инаксессибл».

Конечно, не «Сюрприз». Джек часто сам вставал за штурвал и перепробовал все возможные сочетания парусов. Хотя «Диана» зарекомендовала себя исправным, сухим, способным идти круто к ветру, хорошо управляемым кораблем, быстро поворачивала оверштаг и через фордевинд и прекрасно лежала в дрейфе под зарифленным гротом и бизань-стакселем, ей не хватало высшего класса, невероятной сюрпризовской маневренности и скорости хода в крутой бейдевинд. Правда, и грехами «Сюрприза» она не страдала — нет склонности рыскать, если грузы в трюме не уложены строго определенным способом, или плохо держать курс в недостаточно умелых руках. «Диана» — честный, хорошо спроектированный и крепко построенный фрегат (хотя, как она поведет себя при действительно сильном ветре, сказать пока нельзя), но нет даже тени сомнения в том, какой корабль он действительно любит.

Это привело ко второй части размышлений. Всем существом Обри долго жаждал снова стать частью королевского флота. Теперь его имя снова в списках, а привычный мундир с эполетами, украшенными короной и якорями, приготовленный для обеда с посланником, висит на спинке стула рядом с кормовым окном, и все же опять и опять Джек сожалел о «Сюрпризе».

Не столько о корабле его величества, сколько о корабле с каперским патентом, отправляющимся куда захочется и когда захочется, ведущем личную и эффективную войну с врагом так, как представляется нужным, с экипажем из отборных матросов (многие на самом деле — старые друзья), моряков до мозга костей. С такими матросами, с таким статусом и с таким заместителем, как Том Пуллингс, на корабле царила легкость, не встречавшаяся ему на кораблях королевского флота. Ничего похожего на демократию, Боже упаси, но после «Сюрприза» атмосфера на флоте казалась формальной, церемонной, жесткой, а в отношении принудительной вербовки — просто жестокой. Рядовые матросы очень сильно отдалены от командиров, младшие офицеры зачастую обращаются с ними грубо, а одна из основных функций морской пехоты — предотвращать мятежи или, при необходимости, подавлять их силой.

В этом отношении с экипажем «Дианы» особо дурно не обходились, и Джеку, в целом, повезло с офицерами. Сейчас он их хорошо узнал — имея полную к тому возможность, вернулся к старинной и все больше исчезающей флотской традиции приглашать офицера и мичмана утренней вахты к завтраку, а полуденной вахты — к обеду, обычно еще и с первым лейтенантом. Сам же капитан принимал приглашения кают-компании на обеды в воскресенье. На самом деле, он не столь уж строго следовал традициям, а когда следовал, его гости или хозяева вели себя неестественно формально, но даже такой контакт, вместе с наблюдениями в служебной обстановке, дал возможность узнать их очевидные качества. Как и недостатки, но тирания к ним не относилась.

Филдинг и Дик Ричардсон — превосходные моряки. Оба могли жестко подгонять неуклюжих вахтенных при случае, но без жестокости, как и Эллиот (какие бы другие недостатки за ним не числились). Штурман Уоррен — примечательный поборник дисциплины, пользующийся огромным естественным авторитетом; ему не нужно повышать голос, чтобы его слушались. А боцман Краун больше лаял, чем кусал.

И по сравнению с большинством других капитанов ему вполне повезло с матросами. Не меньше половины команды пришло с других кораблей еще до него, и адмирал Мартин нашел ему несколько неплохих моряков. И все же он очень спешил, так что новость о его назначении не успела привлечь многих добровольцев, и четверть команды оказалась набрана благодаря принудительной вербовке. Некоторые из них были прирожденными моряками, другие вовсе не думали о том, чтобы связать свою жизнь с морем. Тем не менее, на «Диане» удалось собрать больше первоклассных моряков, чем на любом другом корабле в схожих обстоятельствах. Абсолютно безнадежных среди новичков оказалось всего несколько.

Поначалу, что вполне естественно, принудительно завербованные тосковали по свободе и во время своего вынужденного пребывания в Плимуте создавали трудности, нескольких особо находчивых или отчаявшихся так и не удалось удержать от дезертирства. Даже когда корабль оказался уже далеко в океане и не было шансов убежать, многие из них по-прежнему оставались угрюмыми и возмущенными.

И новички, и матросы, служившие ранее у менее строгих капитанов, особенно невзлюбили настойчивые требования Обри и его первого лейтенанта аккуратно сворачивать и убирать койки в сетку ровно за пять минут после свистка боцмана, требование, за выполнением которого следили помощники боцмана с острыми ножами в руках, готовые перерезать веревки гамака и прокричать:

— Вылазь или падай, вылазь или падай. Проснитесь и пойте, красавицы.

Но к тропику Рака почти все стали справляться вполне неплохо, а к тропику Козерога экипажу уже казалось вполне естественным выпрыгивать из койки, натягивать одежду, аккуратно сворачивать постель плотным рулоном в семь оборотов, а потом нестись вверх по паре многолюдных трапов, каждому на своё место. К этому времени у каждого из корабельных орудий и карронад появился довольно эффективно сработавшийся расчет, так что за пять с половиной минут они могли сделать три хорошо нацеленных выстрела.

Ничего похожего на смертоносную скорострельность и точность «Сюрприза», но для нового корабля — неплохой результат. Более того, громы и молнии, потрясающий грохот, вспышки и дым настоящего орудийного огня почти каждый вечер во время боевой тревоги, позволившие добиться подобного результата, с точки зрения Джека оказались одной из главных причин того, что команда так хорошо притерлась друг к другу. Порох и ядра далеко за пределами абсурдно мизерных норм Адмиралтейства стоили ему очень больших денег, но траты он считал оправданными. Теперь «Диана» не только могла адекватно постоять за себя в любом более-менее равном бою, но к тому же дорогостоящие, захватывающие и опасные тренировки сплотили вначале орудийные расчеты, а потом и весь экипаж.

Матросов восхищал чудовищный шум, мощь, чувство причастности к чему-то серьезному и безумная экстравагантность (поговаривали, что два бортовых залпа стоят капитану годового жалования обычного матроса). Команда наслаждалась уничтожением целей и с любовью и заботой лелеяла восемнадцатифунтовки — приземистые чугунные чудовища массой почти в две тонны, крайне склонные калечить руки и ноги — полируя всё, что только можно, и написав имена над орудийными портами. Одну пушку назвали «Эйвонский лебедь», но «Пивохлеб», «Том Крибб» и «Боевой петух» — более показательные имена.

Нет сомнений, что корабельная рутина и опасности моря со временем сплотили бы «диановцев» в подобающую команду, но агрессивная стрельба, очевидно, ускорила этот процесс. Тем лучше в этих водах, где в любой момент можно наткнуться на вражеский крейсер. Приличный набор матросов. Очень хорошо себя показали у Тристан-да-Куньи. Но все же остается немало тех, кто сбежит, если выдастся возможность. Еще одна причина для Джека с легким сердцем пройти южнее мыса Доброй Надежды.

На «Сюрприз», о котором он сожалел, естественно, никто не попадал в порядке принудительной вербовки. О дезертирстве даже не задумывались. На самом деле, единственное серьезное наказание, к которому он прибегал — списание на берег за нарушения дисциплины. Что еще важнее — на «Сюрпризе» не было мичманов. «Диана» же насчитывала шесть юных джентльменов в мичманской берлоге, из них двое, Сеймур и Беннет, помощники штурмана. Все они уже — не мальчики, не «птенчики» под надзором главного канонира, но все же обязанности Джека (а он — сознательный капитан в отношении мичманов, мало что оставлявший на откуп штурману, мистеру Уоррену) оказались довольно разнообразными.

Капеллана или учителя на корабле не было, поэтому самым юным, Харперу и Риду, требовалась капитанская помощь с правописанием сложных слов и довольно простой арифметикой, не говоря уж об основах сферической тригонометрии и навигации. В то же время, Сеймур и Беннет, практически закончившие ученичество, будут сдавать (или попытаются сдать) экзамен на лейтенантов в конце этого или начале следующего года. Экзамен уже вызывал у них тревогу, и они хотели, жаждали, чтобы им разъяснили тонкости профессии.

Их время наступало в четыре склянки. На втором ударе колокола Джек услышал, как они стучатся в дверь — умытые, причесанные, одетые в мундиры, с бортовыми журналами и черновиками дневников, которые им предстоит предъявить на экзамене вместе с подтверждением срока службы и должного поведения от капитана.

— Садитесь и дайте мне посмотреть дневники.

— Дневники, сэр? — воскликнули они.

До того капитана Обри интересовали только их бортовые журналы, содержавшие, среди прочего, полуденные наблюдения широты, лунные наблюдения долготы и множество астрономических примечаний. Ни Обри, ни один из их предыдущих капитанов ни в малейшей степени не интересовался дневниками.

— Конечно. Их предстоит предъявить в Адмиралтейском совете, сами знаете.

Дневники были предъявлены, и Джек начал читать записи Беннета о Тристане: «Тристан-да-Кунья расположен на 37°6' южной широты и 12°17' западной долготы. Это самый крупный из группы скалистых островов. Гора в его центре превышает в высоту семь тысяч футов и очень похожа на вулкан. В ясную погоду, которая здесь редкость, заснеженный пик можно разглядеть с тридцати лиг. Острова открыты в 1506 году Тристаном да Кунья, и в море вблизи острова обитают киты, альбатросы, капские голубки, глупыши и бойкие пингвины, чья манера плавания, будто полет под водой, неизбежно вызывает в памяти remigium alarum Вергилия [18]. Но в то же время, навигатор, приближающийся с веста, должен предпринять великие меры предосторожности, дабы не делать этого в мертвый штиль из-за сильного течения на восток и сильных волн».

Запись в дневнике Сеймура, проиллюстрированная рисунком острова Инаксессибл с кораблем, царапающим реями склон утеса, начиналась так:

«Тристан-да-Кунья расположен на 37°6' южной широты и 12°17' западной долготы. Это самый крупный из группы скалистых островов. Гора в его центре превышает в высоту семь тысяч футов и очень похожа на вулкан».

Бойкий пингвин также неизбежно напомнил Сеймуру о Вергилии. Достигнув «remigium alarum», Джек воскликнул:

— Эй, эй, так не пойдет. Вы списывали у Беннета!

Нет, нет, сэр, заверили они абсолютно искренне. Несмотря на суровое выражение лица Джека, мичманы были полностью убеждены в том, что он не собирается их изувечить. Творчество совместное, факты взяты из «Справочника моряка», а стиль добавлен... одним другом. Но координаты они определили сами, долготу замеряли, наблюдая Луну по методу, который им показал капитан. В бортовых журналах у них есть еще несколько почти таких же точных наблюдений, если он желает посмотреть.

— Где ж тут стиль? — уточнил Джек, которого не так-то просто было отвлечь.

— Ну, сэр, — ответил Сеймур, — бойкий пингвин, например, и латинский фрагмент, а дальше там еще будет рассвет с розовыми пальцами.

— Что ж, без сомнения, это очень хорошо. Но как, о небеса, вы можете представить, будто экзаменующие вас капитаны проглотят двух бойких пингвинов подряд? Это против природы вещей. Они обрушатся на вас, будто рухнувшая стена, и выставят вон за попытки обмануть.

— Что ж, сэр, — ответил Беннет, более наивный из этой пары, — наши имена так далеко друг от друга по алфавиту, что в один и тот же день нас не вызовут. Все уверяют, что капитанам в любом случае не хватает времени читать дневники, и уж точно — запоминать их.

— Понимаю, — согласился Джек. Аргумент убедительный. В таких случаях значение имел только жесткий устный экзамен о мореходном деле и навигации, а помимо этого — семья юноши, ее статус, влияние и связи во флоте. — Но все же к капитанам нельзя относиться неуважительно, и ради приличия стиль надо подчистить, когда будете переписывать дневники набело, кое-что поменять и следовать простому официальному стилю.

Они перешли к спутникам Юпитера, которые можно с пользой наблюдать на островах Сен-Поль и Амстердам, если они к ним пристанут. Так можно с большей уверенностью определить их долготу. После того, как они покончили со спутниками, Джек взглянул на часы.

— Как раз хватит времени поговорить с писарем. Пришлите его на корму, будьте добры.

Писарь прибыл через минуту, оправданно встревоженный — лицо капитана Обри выражало сильное и совершенно искреннее неодобрение. Он не предложил писарю, голенастому юнцу с неустановившимся голосом, сесть, а сразу начал:

— Писарь, я послал за вами, чтобы сообщить — я не потерплю ругани в адрес матросов. Любое ничтожество может изрыгать ругательства, но от молодого человека вроде вас особенно неприятно слышать ругань в адрес моряка, который вам в отцы годится и ответить не может. Нет, не пытайтесь оправдаться, обвиняя человека, которого вы оскорбляли. Выйдите вон и закройте за собой дверь.

Практически сразу дверь снова открылась, и зашел Стивен, столь же умытый, причесанный и официально одетый, как и мичманы. Его вел Киллик, невысоко ставивший пунктуальность или аккуратность доктора.

— Киллик сообщил мне, что сегодня ты обедаешь с посланником. Филдинг того же мнения.

—Ну надо же, — ответил Джек, надевая мундир. — А мне казалось, будто вчера. Киллик, все готово?

Говорил он с некоторой тревогой — ему пришлось оставить превосходного кока Ади на «Сюрпризе», а его замена, Уилсон, имел склонность теряться, когда дело доходило до тонкой работы.

— Все готово, сэр, — отозвался Киллик. — Не беспокойтесь. Свиное рыло я сам замариновал, а матрос из ютовой команды поймал отличного здорового кальмара, свежего что ваша роза.

Пришел Филдинг, стуча костылями — вид он имел довольный и бодрый. За ним сразу же последовал Рид, самый маленький, самый бесполезный, но зато и самый симпатичный мичман, хотя сейчас он выглядел бледным от голода — обычно их кормили в полдень. Они пили мадеру, пока не прибыли Фокс и его секретарь. Киллик посланника не любил и дал ему всего лишь четыре минуты, прежде чем объявить: «Обед на столе, сэр, если угодно».

Обеденная каюта Джека теперь еще служила ему спальней (иногда — и Стивену), но морская изобретательность позволила без труда разместить койки и рундуки на галф-деке. Часовому морскому пехотинцу, вечно стоящему на карауле около дверей каюты, объяснили, как в случае сильных брызг укрыть их коечными чехлами. За установленным продольно столом, сверкающим от серебра (гордость и наслаждение Киллика), могли комфортно разместиться шестеро, а при необходимости — и больше. Морская изобретательность, однако, в меньшей степени могла справиться с двумя восемнадцатифунтовыми орудиями, также обитавшими в каюте, но их, по крайней мере, можно было задвинуть подальше в углы, принайтовить и укрыть флагами.

Именно один из этих флагов, а точнее — длинный вымпел, сдвинутый в сторону Стивеном, занимавшим место справа от посла, и погубил Киллика. После успешного маринованного свиного рыла он принес чудовищного кальмара, высоко держа его на огромном серебряном блюде, крикнул «Дайте дорогу, приятели» Ахмеду и Али, стоящим за стульями своих господ, и двинулся вперед, чтобы поставить блюдо перед Джеком. Но его правая нога зацепилась за конец вымпела, левая запуталась в нем целиком, и он рухнул, залив капитана растопленным маслом (первый из двух известных Уилсону соусов) и уронив кальмара на палубу.

— Вот уж настоящий ляпсус, — заметил Стивен, когда обед снова вошёл в прежнее русло.

Эта ремарка, довольно неплохая, учитывая произошедшее, не встретила, однако, немедленного отклика — как и многие другие его остроумные замечания. Но хотя сюртук, жилет и бриджи Обри оказались испорчены, а Эдвардс тоже получил порядочную порцию, Фокс совершенно не пострадал от горячего масла. Это дало ему значительное моральное преимущество и позволило расценивать случившуюся катастрофу как пустяк.

— Не уверен, что вполне понимаю вас, сэр, — ответил он Стивену.

— Всего лишь скромная игра слов, — сказал Стивен. — Эта каракатица, точнее, кальмар-лолиго, имеет роговую внутреннюю оболочку, как перо, поэтому его иногда называют рыба-перо. И, как вам известно, — добавил он, обращаясь к соседу напротив, мичману, — «lapsus calami» означает описку.

— Сожалею, что сразу не понял, — вставил Рид. — Мне следовало смеяться со всей мочи.

Обед слегка оживился, когда подали отличное седло барашка, и достиг высшей точки с появлением пары тушёных альбатросов в пикантном соусе по рецепту Уилсона, в сопровождении благородного бургундского. Когда вино выпили, все вернулись в большую каюту на кофе, и Фокс, сидевший напротив Стивена, произнёс:

— Я наконец отыскал малайские тексты, о которых упоминал. Они написаны арабской вязью, краткие гласные, конечно, не отображаются, но Ахмед знаком с этими историями, и, если он их вам прочтёт, смело отмечайте гласные. Я пошлю за ними, как только мы закончим игру.

Вскоре Филдинг ушел, прихватив с собой Рида, правда, второй бокал портвейна, который мальчишке опрометчиво налил Эдвардс, когда разливал очередной круг, успел возыметь действие. Лицо юноши побагровело, и он стал непривычно разговорчив. Установили карточный стол, и началась привычная игра в вист — Джек и Стивен против Фокса и Эдвардса.

Хотя они играли с низкими ставками (поскольку Эдвардс был беден), шла сложная, жесткая, решительная игра в вист, хотя и вполне дружелюбная, без злости и обид после поражения. Поэтому Эдвардс, безусловно сильнейший игрок среди них, не уступал Фоксу, и Фокс не доминировал за столом. А поскольку Джек и Стивен робберы чаще выигрывали, чем проигрывали, оппоненты не могли указывать, что им следовало бы делать. Однако в этот раз они не выиграли ни одного роббера. В первом вышла ничья, по одной партии у каждого, когда с мрачным видом зашел Филдинг и сказал:

— Позвольте мне переговорить с доктором, сэр!

Макмиллан, младший помощник Грэхэма, нуждался в помощи в лазарете, и Стивен тут же направился к нему. Разумеется, он взял на себя обязанности Грэхэма — Макмиллан открыто заявил, что три месяца в море не сделали его готовым для такой ответственности. Хотя Стивен достаточно хорошо знал моряков, он удивился, когда узнал, насколько они ему признательны, и не только благодаря рассказам Киллика и Бондена о том, что он не просто хирург, а настоящий дипломированный доктор, которого приглашали лечить герцога Кларенса, а место главного врача флота ему предложил сам лорд Кейт. И даже не из-за принятого им решения не брать плату за лекарства от венерических болезней (которую он считал необоснованной и отпугивающей людей от посещения врача на ранних стадиях, когда болезнь легче поддается лечению). Его согласие работать безвозмездно и профессиональное отношение к содержанию лазарета и уходу за пациентами — вот что больше всего восхищало моряков.

Конечно, Мэтьюрину досталась каюта бывшего хирурга, которая оказалась очень удобной для хранения образцов и для отдыха ночью, когда капитан громко храпел. Но это ни в коей мере не повлияло, матросы были трогательно ему благодарны.

В каюту пришло сообщение. Доктор Мэтьюрин приносит свои извинения, но не может вернуться. Он вынужден провести операцию. И если мистер Эдвардс хочет присутствовать при ампутации, то ему стоит поспешить, желательно прихватив с собой старый сюртук.

Эдвардс извинился и поспешил. Джек и посланник же остались, бессвязно беседуя об общих знакомых, Королевском обществе, стрельбе из орудий, вероятности плохой погоды и о том, что личные запасы кончатся еще до Батавии. Расстались они в конце первой собачьей вахты (общий сбор отменили ради капитанского пира).

Между Фоксом и Обри сложились любопытные отношения. В столь ограниченном пространстве их общение не могло оставаться официальным, не переходя грань абсурда (и явной неприязни) — единственным местом для прогулок был квартердек длиной шестьдесят восемь футов и шириной тридцать два фута. Но радушными отношения так и не стали, застыв на стадии довольно близкого знакомства, строгой вежливости и мелких любезностей, достигнутой где-то после двух первых недель.

Радушными они не стали и на тридцать седьмом градусе южной широты, несмотря на ежедневную суету боевой тревоги во время общего сбора, несмотря на орудийную стрельбу, заметно интересовавшую посланника, и несмотря на более-менее регулярные еженедельные приглашения на обед, немалое количество виста и бэкгэммона и несколько партий в шахматы. Не намечалось прогресса, и когда «Диана» достигла 42°15' ю.ш. и 8°35' в.д. после недели неожиданно мягкого брамсельного и даже бом-брамсельного ветра.

Стояло ясное утро, но когда Стивен поднялся на палубу после обхода лазарета, то заметил, что Джек, Филдинг, штурман и Дик Ричардсон понимающе смотрят на небо.

— А вот и вы, доктор, — поприветствовал Стивена Джек. — Как ваш пациент?

У Стивена было несколько пациентов. Двое — с сифилитической гуммой, доживающие последние дни, и несколько серьезных случаев легочных болезней, но он знал: для моряков что-то значат лишь ампутации.

— Он поправляется довольно неплохо, спасибо. Пребывает в бо̀льшем душевном и телесном комфорте, нежели я ожидал.

— Искренне рад, потому что, думается, всем вашим пациентам предстоит отправиться в трюм. Поглядите вон на то облачко к весту от солнца.

— Я там вижу тусклое призматическое гало.

— Это ветровое гало. «Если гало поутру, моряку не по нутру».

— Кажется, вы не расстроились.

— Я в восхищении. Чем быстрее мы подхватим настоящие весты, тем больше я буду счастлив. Они уже и так странно запаздывают, но дуть скорее всего будут необычайно сильно, раз уж мы так далеко к югу. Хей, мистер Краун, — Джек повернулся к улыбающемуся у среза квартердека боцману, — придется нам сворачивать работу.

Группа разделилась, и Филдинг попросил разрешения навестить Рейкса — матроса, которому Стивен ампутировал ногу.

— Сочувствую ему, — заметил лейтенант, когда они шли по нижней палубе.

— Естественно. Вы ведь оказались практически в одной лодке, если можно так сказать.

На самом деле их объединяла одинаковая травма — сломанные большая и малая берцовые кости, нанесенная одним и тем же инструментом — откатывающейся пушкой. Филдинг показывал неопытным морякам, как лучше управляться с орудием, и командир расчета слишком рано потянул спусковой шнур. Рейкс же пострадал оттого, что брюк, удерживающий орудие, порвался, и пушку бросило вбок. В его случае перелом оказался сложным, после нескольких многообещающих дней все-таки началась гангрена, распространявшаяся с пугающей скоростью. Ногу пришлось ампутировать ради спасения жизни. Филдинг же вполне поправился.

Джек уже обсудил все необходимое с боцманом и парусным мастером, так что двойные страховочные легкие перлини для мачт и бакштагов уже были приготовлены вместе с большим количеством штормовых парусов. Казначей, мистер Блай, и его стюард уже рассортировали и приготовили к выдаче в вещевой кладовой «магеллановки» [19].

Стивен уже давно договорился об организации вспомогательного лазарета на кормовой платформе орлоп-дека, частично заняв кокпит, а частично — капитанскую кладовую; при том волнении, которое ожидалось в высоких широтах, эти части корабля с меньшей вероятностью заливает. Свежего воздуха не так-то много, и между тропиками такое место для лазарета непригодно, но к югу от сороковой параллели простейший виндзейль направит вниз столько воздуха, что хватит даже астматику. Мэтьюрин, Макмиллан и их санитар Уильям Лоу навели последние штрихи утром, а потом начали переводить пациентов — товарищи крайне заботливо спускали их вниз на койках.

После этого доктор пообедал в кают-компании, как обычно — не как гость, но по праву. Большинство людей здесь ему нравилось. Пятнистый Дик Ричардсон — старый друг, а Филдинг — исключительно приятный собеседник. После того, как кают-компания справилась с определенной застенчивостью капитанского гостя, обнаружилось, что он отлично вписывается. Так получилось, что Мэтьюрин единственный из них бывал так далеко к югу — остальные служили в Вест-Индии, на Балтике, на Средиземном море и даже на Африканской станции, но ни разу не бывали южнее мыса Доброй Надежды. Так что большую часть обеда доктор отвечал на вопросы и описывал величественные моря пятидесятых широт, где гребни волн отстоят друг от друга на четверть и даже на полмили.

— Какой высоты они могут достигать?

— Не могу сказать в саженях или футах, но очень высокие. Достаточно высокие, чтобы скрыть линейный корабль. Мы теряли ветер между ними. Но когда ветер дул еще сильнее обычного, их вершины начинали завихряться на гребне, иногда обрушиваясь вниз белым водопадом, иногда заставляя всю огромную массу разрушаться в полном беспорядке взволнованной воды, разбивая следующие за ними волны. Как я понимаю, именно тогда нас подстерегала величайшая опасность быть залитыми с кормы или потерять управление.

— Боже мой! — воскликнул казначей. — Должно быть, это исключительно неприятная ситуация, доктор.

— Так оно и есть. Но еще большая опасность — наткнуться на ледяную гору. В этих водах они огромные, просто за пределами воображения. Видимая часть нависает высоко, а подводная далеко простирается по обе стороны, столь же опасная, как и любой риф. Темной ночью они невидимы, а даже если и нет, то при таком сверхъестественно сильном ветре нельзя рулить как хочется.

— Но разумеется, сэр, — поинтересовался офицер морской пехоты Уэлби, — они должны быть чрезвычайно редкими в этих судоходных краях?

— Наоборот, сэр. Мы проходили мимо десятков, некоторые из них частично были окрашены утонченным аквамариново-синим, об их бока бил прибой, отламывая высокие горы. Один такой, примерно полмили в ширину, нас частично повредил, едва не потопил и практически вывел из строя, оторвав руль. Было это на «Леопарде», пятидесятипушечном корабле.

После обеда Стивена дважды звали на палубу — один раз посмотреть на стаю касаток, а второй раз — на ошеломляющую перемену моря, из мутного, неразличимого, серовато-зеленого ставшего гладким как стекло и приобретшим такой аквамариновый оттенок, который как раз вспомнился при рассказе о «Леопарде» и айсберге. Остальную часть дня он провел в каюте, говоря на малайском с Ахмедом или слушая, как тот читает отрывки текста Фокса. Ахмед — мягкий, добродушный, веселый молодой человек — оказался отличным слугой, но для учителя был слишком почтительным. Он никогда не поправлял ошибки Стивена, всегда соглашался с его расстановкой ударений и проходил через невероятные муки в попытках понять, что ему говорят. К счастью, Стивен обладал даром лингвиста, хорошим слухом и цепкой памятью. Ахмеду после первых нескольких недель редко приходилось демонстрировать чудеса смекалки, чтобы понять доктора, и теперь они общались довольно легко.

Общий сбор, что необычно, вечером не играли. Осмотрев пациентов во вторую собачью вахту, Стивен решил, что можно прогуляться на квартердек и, быть может, пообщаться со штурманом Уорреном, хорошо осведомленным и интересным человеком. Но едва он поставил ногу на трап, поднимающийся из орлопа, его осветила вспышка молнии такой силы, столь яркая, что ее отражение сверкнуло сквозь люки по темным палубам, затмив фонари в лазарете. Сразу же последовал невероятно громкий и долгий удар грома, раздавшийся будто на грот-марсе. Пока Стивен добрался до переборки кают-компании, он уже слышал потоки воды — ливень невероятной силы.

— Пойдемте, посмотрите, сэр, — ликующе крикнул Рид, сбавив шаг при виде доктора. — За все мое время в море ничего подобного не видел, да и штурман тоже. Пойдемте, достану вам штормовку.

Большинство слов Рида заглушил гром, но он погнал Стивена по трапу на галф-дек, дал ему плащ с капюшоном и провел в полную темноту, заполненную неистовствующей водой, темноту столь плотную, что не разглядеть даже фальшборта — ничего, кроме тусклого оранжевого свечения нактоузного фонаря. Но мгновением спустя горизонт вокруг корабля осветила молния такой силы, что ясно стало видно все — паруса, такелаж, людей и их выражения — весь корабль, несмотря на дождь. Стивен почувствовал, что Рид тащит его за рукав, и разглядел восторженное лицо, что-то говорившее, но непрерывный грохот грома заглушил все слова.

Джек стоял у наветренного поручня вместе с Филдингом и позвал Стивена через палубу. Даже его могучий голос на ближнем расстоянии до некоторой степени заглушался, но все же «громче ночи Гая Фокса» прорвалось. Легко различалась и его улыбка, странно нарезанная прерывистыми вспышками, так что казалось, будто он ухмыляется. Они какое-то время стояли на палубе, пока вокруг, гремя и сверкая, разворачивалось колоссальное зрелище. Потом Джек заметил:

— Ты по лодыжки в воде, да еще и в тапочках. Давай, отбуксирую тебя вниз.

— Господи, Джек, — восхищался Стивен, пока с него в каюте стекала вода, а Ахмед стаскивал чулки, — это наверняка весьма похоже на эскадренное сражение.

— Очень похоже, только дыма нет, — согласился Джек. — Теперь послушай, я до утра буду ходить туда-сюда, буду будить тебя светом, потому что все еще вполне может ухудшиться, так что лучше бы тебе спать внизу. Ахмед, убедись, что койку доктора проветрили, и он ляжет в постель с совершенно сухими ногами.

«Ночь Гая Фокса» словно послужила воротами из одного региона в совершенно другой. Утром «Диана» мчалась на восток-юго-восток на двенадцати узлах сквозь беспокойное взъерошенное пенистое море. Под пеной, правда, просматривались длинные, умеренные волны. Море очень холодное, и ветер тоже кусал морозом. В штормовом ветре с веста оказалось достаточно норда, чтобы накренить корабль градусов на двадцать пять.

На борт попадало приличное количество воды в виде брызг и случайных волн, но явно недостаточно, чтобы загасить огонь на камбузе или аппетит офицера и мичмана утренней вахты, Эллиота и Грина, завтракавших с капитаном. Не самые любимые офицеры Джека, но им тяжко пришлось с четырех утра, когда они приняли корабль, и, в любом случае, фаворитизма быть не должно. Может, он не столь радушно встретил этих двоих, как Ричардсона и Рида, но все же потчевал их кашей, яйцами от своих двенадцати достойных кур, слегка залежавшимся беконом, тостами из ирландского содового хлеба (великолепное нововведение Стивена) и мармеладом из Эшгроу. А кофейники так и вообще следовали один за другим.

Стивен наблюдал за ними, изможденными вахтой, и снова ему подумалось, что не столько чудовищно несправедливый рост подходного налога виновен в угасании подобного развлечения, но, скорее, скука и тягость его для хозяина. По флотской традиции Эллиот не мог выбирать тему разговора. Как хорошо воспитанный человек, он прилагал немалые усилия, дабы отвечать капитану, но в беседе он был не более талантлив, чем в морском деле. Грин, с другой стороны, прерывал равномерное поглощение пищи лишь краткими «Да, сэр» или «Нет, сэр».

— А теперь ты непременно приляжешь отдохнуть, друг мой, — сказал Стивен, когда они удалились. — Ты выглядишь разбитым.

— Конечно, совсем скоро, — ответил Джек. — Но сначала нужно считать кое-какие показания для Гумбольдта. Я пока не пропустил ни дня, и начинать не хотелось бы. Может, я хотя бы спущусь вниз и сообщу тебе показатели температур. А проверить солёность мы можем и позже. Эй, Киллик. Позови моего писаря.

Элайджа Бутчер уже ждал вызова и явился наготове — укутанный до ушей, с чернильницей в петлице, журналом для записей под мышкой, гигрометром, цианографом и с полным карманом разных термометров в чехлах. Сверкающие чёрные глазки и сияющий красный нос выражали готовность к бою.

— Доброго вам утра, мистер Бутчер, — поднялся навстречу Джек. — Ну, давайте приступим к делу.

Спускаться вниз Джек не стал. Он отправил Бутчера к доктору Мэтьюрину — показать значения температуры на поверхности, в десяти и пятидесяти саженях, наряду с гидрометрическими результатами замеров, а также с сообщением о том, что капитан Обри был вынужден остаться на палубе.

Стивен этого и ожидал — он очень хорошо знал, что именно такое плавание Джек любил больше всего. Но не представлял, насколько сильно капитана «Дианы» поглотит эта задача.

Джек до того ни разу не выжимал из нее все возможное. Пассаты оказались мягкими, точными, приятными и устойчивыми, но, скорее, слабыми. Они едва позволяли превысить скорость в десять узлов даже с бом-брам-лиселями и ветре на три румба в бакштаг («Диане» такой больше всего нравился). Теперь Джек искренне хотел мчаться на ост настолько быстро, насколько можно заставить лететь корабль. С дорогим сердцу «Сюрпризом» он точно знал, какой набор парусов позволит набрать на этих широтах пятнадцать узлов без напряжения, но слабо представлял, что подойдет «Диане». При ветре такой силы разные корабли вели себя совершенно неодинаково на большой скорости. Некоторые зарываются носом в зеленые волны, черпая воду. Другие оседают в корму даже при попутном ветре, и это еще хуже. Какие-то оказываются неуклюжими, некоторые рыскают, плохо слушаются руля и даже теряют управление под той же комбинацией парусов, под которой другие летят вперед.

По мере того, как «Диана» сквозь исполинские волны продвигалась все южнее и южнее под все более сильными ветрами, достигнув сорока пяти градусов и потом идя строго на восток, Джек принялся изучать ее истинную натуру и то, что она может показать на пределе возможностей. Это требовало частой смены парусов, точнейшей брасопки, крайне точных астрономических наблюдений и пристального внимания к парусам и такелажу. Но когда наилучшее сочетание все-таки определилось (оно, разумеется, отличалось в зависимости от силы отклонения веста к норду или зюйду, но все же это вариации на одну тему), началась череда великолепных дней, когда корабль проходил три сотни миль и более от полудня до полудня. Джек редко уходил с палубы, спускаясь в каюту только лишь поесть или вздремнуть в кресле.

Великолепное продвижение — градусы долготы пролетали один за другим, но для всех, кроме убежденных моряков, удовольствие было исключительно интеллектуальным. Стояла южная зима с низким, серым небом, короткими днями, кусаче-холодным воздухом, наполненным дождем или крупой пополам с морской пеной или брызгами. Палуба постоянно залита водой. Больше не вызывали уборщиков — нет грязи. Не надо было дергать снасти, так что замерзшие ютовые могли спокойно сбиваться в кучку под рострами.

Стивен время от времени поднимался на палубу, когда ни дождь, ни брызги не слишком мешали наблюдать за сопровождавшими корабль альбатросами, иногда держащимися рядом по несколько дней. Большинство из них — линнеевские Diomedea exulans, самые любимые Стивеном морские птицы, огромные странствующие альбатросы — грандиозные создания с размахом крыльев в двенадцать футов и даже больше, старые белоснежные самцы с черными кромками крыльев. Но кружили и другие птицы, которых он не мог точно опознать. Моряки прозвали их «дурными чайками» [20].

— Совершенно недостаточно внимания уделяется альбатросам, — рассказал он Фоксу, пришедшему получить консультацию по поводу болей, а точнее общего дискомфорта в нижней части живота, запора, беспокойных ночей.

— Пищеварительной системе тоже, — ответил Фокс. — Если человек — это мыслящий тростник, то он также и тростник, который поглощает и испражняется. Если эти функции нарушены, то и первая тоже. Гуманность исчезает, остается одно варварство.

— Эти пилюли, с благословления Господня, призовут ваш кишечник к порядку, вместе с прописанной мной диетой. Но признайте, что весьма эксцентрично проводить различия между пеночкой-теньковкой и ее родичами, считать перья на крыльях, замерять клювы, и при этом пренебрегать альбатросами, этими величайшими в мире парящими птицами.

— Это не те же пилюли, что раньше? — поинтересовался Фокс.

— Нет, — с чистой совестью заверил его Стивен. В этот раз толченый уголь он покрасил в розовый безвредной кошенилью.

Фокс в последнее время прибегал к его консультациям довольно часто, и по целом ряду болезней. Стивену скоро стало ясно, что его беда в одиночестве. Посланник, вне сомнения, способный человек — его рассказы о малайских раджах и султанах, их запутанных линиях наследования, их связях, междоусобицах, альянсах, былой истории и нынешней политике полностью доказывали это, даже без учета основательных знаний раннего буддизма или нынешних магометанских законов. Но характер у него был сильный, доминирующий. Он так подавил своего сдержанного, застенчивого секретаря во всем, кроме виста, что молодой человек больше не мог быть ему компаньоном.

Может, Фокс и хотел бы завести знакомства и даже сблизиться с окружающими, но при этом не желал, чтобы его понимали, и был необычайно замкнут. Опять-таки в его манерах проскакивали намеки на снисходительность, некое убеждение в высшем знании, статусе или природных чертах, которое не позволяло Джеку и Стивену с большим удовольствием пребывать в его обществе.

У Стивена сложилось впечатление, что Фокс считает свою миссию чрезвычайно важной (в чем он, возможно, прав), и что успешное ее завершение, возвращение домой с договором удовлетворит его амбиции и чувство собственного достоинства до предела возможного. Но Стивен также чувствовал, что гораздо больше, чем стоило бы ожидать от человека его способностей, Фоксу польстила должность посланника, ее внешняя сторона. Он никогда не приглашал на обед офицеров, хотя их ему и представили. А если на квартердеке он задавал вопрос касательно корабля или орудийной стрельбы, то объяснения выслушивал с улыбкой и кивком головы, будто бы сообщающим: хотя он и не знал этих вещей, незнание ничуть не уменьшает его достоинства, это всего лишь технические детали, honnête homme [21] знать необязательно.

Все равно в этих обстоятельствах ни у Джека, ни у Стивена не было лишнего времени для общения. Джека полностью поглотило управление кораблем. Стивен, помимо консервации, классификации и описания образцов с Тристан-да-Кунья (богатый урожай чрезвычайно активной деятельности при жестокой нехватке времени в нижних частях этого неизученного наукой острова, на котором обитает ряд неописанных тайнобрачных, может быть, и несколько цветущих растений, хотя для них не сезон, приличное количество жуков и других насекомых, пауки и как минимум две примечательных птицы, вьюрок и дрозд) и помимо уроков малайского, должен был еще и присматривать за лазаретом.

Лазарет был полон. Плавание на восток в сороковых - всегда опасное занятие, а особенно зимой, когда окоченелым рукам приходится хвататься за обледенелые снасти высоко над палубой. А внизу, несмотря на штормовые леера от носа до кормы, бурное море может ударить моряка об орудие, битенг, якорный шпиль и даже о колокольню с судовым колоколом. Вывихи и растяжения связок, разрывы мышц, трещины в ребрах и еще одна сломанная нога следовали друг за другом вместе с ожогами от веревок, обычными ожогами (кока и его помощников швырнуло на плиту камбуза). И конечно же, обморожения десятками. Большинство матросов каждой вахты хромало.

Иногда погода все же улучшалась. Однажды утром, после дня и ночи такого напора ветра, что фрегат шел лишь под зарифленными грот-марселем и фока-стакселем, Стивен (практически не спавший до смены вахты в четыре утра), с запозданием принялся обходить своих пациентов после одинокого завтрака в кают-компании. Он как раз демонстрировал молодому Макмиллану эффективный метод наложения бандажа при грыже, и тут Сеймур передал наилучшие пожелания от капитана и приглашение доктору Мэтьюрину, когда у него появится свободное время, подняться на палубу. «Вам понадобится теплый плащ с капюшоном, сэр, — добавил он. — Наверху прям-таки зябко».

Так оно и было, но изумление от яркой синевы, сияния солнца и наполненных светом парусов заглушили чувство холода.

— Вот и вы, доктор, — воскликнул Джек, одетый в старую монмутскую шерстяную шапку и плащ с капюшоном. — Доброго утра, и, клянусь, оно очень приятное. Хардинг, бегом в кормовую каюту и попроси у Ахмеда шерстяной шарф, чтобы доктор им голову закутал, а то останется без ушей.

— Господи, какое великолепие! — восхитился Стивен, озираясь вокруг.

— Не правда ли? Ветер в утреннюю вахту стал попутным, так что удалось поднять больше парусов. Как видишь, мы подняли грот-марсель, фок и блинд. Надеюсь, если ветер слегка стихнет, поставить еще фор-брамсель...

Объяснения продолжились, включая некоторые ценные замечания о приспущенном фор-марса-рее, но Стивена поглотила попытка объединить в единое целое отдельные части этой восхитительной картины. В первую очередь — небо, высокое, чистое и такое темно-голубое, какого он раньше никогда не видел. Затем — море, не такое темное, наполненное светом, отражающее синеву неба, тени и паруса; море, простирающееся в неизмеримые дали, когда огромные волны поднимали фрегат ввысь, демонстрируя упорядоченный ряд огромных гребней, каждый в трех фарлонгах от предыдущего, бегущие на восток величественной ровной вереницей.

Когда волны приближались к корме «Дианы», высокие мраморно-белые гребни достигали высоты бегин-рея, грозя катастрофой. Потом корма начинала постепенно подниматься, палуба наклонялась вперед, сила ветра возрастала, и гребень плавно проходил по бортам корабля. Через несколько секунд фрегат опускался в ложбину между волнами, в которой ничего не было видно, и паруса обвисали. Ко всему этому добавлялось солнце. Его долго не видели, да и сейчас его скрывал грот-марсель, но оно все же наполняло мир практически осязаемым светом, сверкающим на крыльях альбатроса, спланировавшего по ветру так близко к поручням квартердека, что его почти можно было коснуться рукой.

— Это наш старый друг, — заметил Стивен, когда птица повернулась, накренившись градусов на девяносто и продемонстрировав прогал в маховых перьях правого крыла.

— Да, он присоединился к нам на заре. Боже, Стивен, какой восход!

— Соглашусь, и какое прекрасное место солнцу, чтобы всходить! Вокруг нас не меньше шести альбатросов и один гигантский буревестник. Не позвать ли нам мистера Фокса и его секретаря?

— Я их уже приглашал, и они ненадолго поднялись на палубу. Но к сожалению, должен сообщить, что порыв ветра забросил волну на палубу. Их насквозь промочило, и они спустились вниз переодеться. Сомневаюсь, что снова их увидим.

Стивен заметил, что по квартердеку пробежала сдержанная улыбка. Не сдержался лишь один из юнг с ведром пакли и опилок (чтобы у рулевых руки не скользили на штурвале) — он заржал и улизнул. Мэтьюрин в очередной раз подумал, что посланник, несмотря на признанные добродетели, не снискал расположения экипажа «Дианы». Он ни разу не жаловался на приготовления корабля к бою во время стрельб — Джек Обри входил в число немногих капитанов, требовавших убирать все переборки от носа до кормы, в результате чего и его, и Фокса каюты исчезали, а их содержимое спускали вниз. Посланник проявлял живой интерес к орудийной практике, радуясь удачным выстрелам с неподдельным энтузиазмом. Но традиционное моряцкое пренебрежение сухопутной крысой, презрение и даже неуважение все равно сохранились, а может, даже и усилились.

Было холодно, но к югу от мыса Горн бывало и холоднее. Солнце поднялось над грот-марселем, делясь ощутимым теплом и сиянием, превратившим синеву неба и океана в постоянно обновляющееся чудо. Стивен наблюдал, как альбатросы без усилий планируют вдоль борта корабля, пересекают кильватерный след, иногда что-то подбирают с поверхности воды, проносятся по диагонали перед наступающей волной и несутся вперед на огромной скорости, останавливаясь в четверти мили впереди и поворачивая, чтобы начать сначала. Он оставался на квартердеке, зачарованный, иногда постукивая руками, иногда обмениваясь парой слов со штурманом, склянку за склянкой, пока деловитые перемещения и сбор всех юных джентльменов не возвестили, что солнце собирается пересечь зенит, и собравшиеся с квадрантами или секстантами собираются замерить его высоту над горизонтом.

Церемония следовала неизменным путем. Штурман Уоррен доложил о наступлении полудня и 46°39' ю.ш. вахтенному офицеру Ричардсону, тот сделал шаг в сторону кормы от фальшборта, снял шляпу и произнес:

— Полдень и сорок шесть градусов тридцать девять минут южной широты, если вам угодно, сэр.

Его волосы струились по ветру.

— Отметьте полдень, мистер Ричардсон, — скомандовал Джек.

— Отметьте полдень, мистер Сеймур, — передал Ричардсон команду вахтенному помощнику.

— Пробить восемь склянок, — велел Сеймур рулевому старшине.

А тот повернулся к часовому у дверей кормовой каюты и приказал голосом, рассчитанным на штормовой ветер:

— Переворачивай часы и бей склянки.

Морской пехотинец перевернул получасовые песочные часы, которые втихомолку время от времени подталкивал локтем, чтобы заставить песчинки сыпаться быстрее и сократить время дежурства, после чего помчался вперед к колоколу, подгоняемый ветром. Он отбил четыре двойных удара, и Ричардсон наконец-то приказал боцману Крауну: «Свистать всех к обеду».

Вслед за этим из тишины, столь полной, какую только позволял вой ветра в такелаже, всеобщий вездесущий грохот волн и издаваемые корпусом корабля звуки, вырвался вой, какой издают разве что львы в Тауэре в предвкушении кормежки — громкие непристойные веселые вопли, топот ног в сторону жилой палубы, стук тарелок, бачков и кожаных кружек о подвесные столы и рев бачковых на камбузе в ожидании своей очереди.

Подобный бедлам был столь привычен Джеку Обри, что служил аперитивом, тем более что в самые ранние и голодные годы морской жизни он, как юный джентльмен, также обедал в это время. Желудок слегка напомнил о себе, а рот наполнился слюной, но этим знакам был скомандован отбой криком дозорного, гуманно посаженного в набитую соломой бочку на марсе: «Эй, на палубе...». Остальные слова потерялись, пока корабль не заслонило поднимающейся волной, и их тогда можно было отчетливо разобрать: «Ледяная гора на правом крамболе».

Джек позаимствовал подзорную трубу у Ричардсона. Пока корабль поднялся на волне, он осматривал море на зюйд-осте, и когда «Диана» почти забралась на гребень, заметил айсберг, и довольно близко. Гораздо ближе, чем ожидал, и намного более крупный — очень высокая масса льда с двумя блестящими на солнце зелеными пиками, возвышающимися над прибоем, бившимся на поразительной высоте с западной стороны.

Он некоторое время его изучал, изменил курс, не желая сближаться с айсбергом ближе чем на милю, а потом передал подзорную трубу Стивену. Последний, пристально разглядывая ледяную гору три подъема на огромных волнах, скрепя сердце вернул подзорную трубу.

— Мне надо идти. Я обещал мистеру Макмиллану присоединиться к нему в полдень. Уже опоздал, а нам предстоит небольшое деликатное предприятие.

— Уверен, что ты преуспеешь. Но даже если и задержишься, надеюсь, что встретимся за обедом.

Единственным гостем в кормовой каюте оказался Ричардсон, и в его присутствии Джек не стеснялся говорить о корабле и его делах:

— Думаю, нам стоит убираться отсюда, как только мы хорошенько рассмотрим ледяную гору. Может, я и ошибаюсь, но кажется, это вовсе не старый лед. Он мог приплыть откуда-то из-за Кергелена, до которого не так далеко, и за ним может последовать множество других айсбергов. Мы уже далеко внутри их северного предела. Стивен, я уверен, что ты слышал дрейфующий лед.

— Не этот ли звук «тук-тук-тук»?

— Ага. Вот, снова.

— Заметил его в полдень и предположил, что это бондарь или плотник, или оба разом. Но потом мне пришло в голову, что они вряд ли будут работать в обед, если только корабль не тонет, Господи упаси.

— Нет, это дрейфующий лед. К счастью, нам удалось установить ледовый кранец, да и льдины не слишком толстые. Но даже так обшивке придется несладко.

— Кергелен — это не тот же остров, который некоторые называют островом Отчаяния, сэр? — поинтересовался Ричардсон.

— Да, его так называют. Но это не наш остров Отчаяния — он меньше, дальше к зюйду и осту. А еще один есть где-то на пятидесяти восьми градусах южной широты, по левому борту, как выходишь из Магелланова пролива. Кажется, немало мест в то или иное время назвали в честь отчаяния. Хорошо же это характеризует моряцкую жизнь. Не то чтобы наш остров Отчаяния оказался таким плохим. Жаль, что ты не был с нами на «Леопарде», Дик. Мы славно развлеклись, устанавливая новый руль. И там удалось провести несколько первоклассных астрономических наблюдений — наилучшее тройное измерение долготы по спутникам Юпитера, какое ты только можешь вообразить, каждое измерение совпадает с предыдущим, и с очень точным угловым расстоянием Луны от Ахернара.

— И ты был бы в восторге от морских слонов, морских леопардов, пингвинов, белых ржанок, синеглазых бакланов, буревестников, а более всего — от гнездовьев великолепных альбатросов. Они такие... — начал Стивен, однако его прервала смена блюд, подали пудинг, и он потерял нить.

— Боюсь, это последний пудинг на сале до самой Батавии, — мрачно сказал Джек. — Киллик говорит, в такую холодную погоду крысы становятся возмутительно наглыми. Так что давайте наслаждаться пудингом, пока можем — с чертовски затхлым столетним салом. — После первого куска он помолчал, а потом добавил: — Но вот что мне не нравится в этих ледяных айсбергах — кроме того, что они норовят потопить наш корабль — похоже, они становятся причиной или, по крайней мере, предвещают штиль. Когда пострадал бедный старый «Леопард», стоял туман, а ветер едва шевелил брамсели.

После обеда они снова вернулись на квартердек. Айсберг теперь стал гораздо ближе. Солнце ушло к западу, лучи отражались от множества ледяных граней, проявляя не только идеальный зелёный цвет, но и широкую прозрачную полосу светящегося аквамарина, которую Стивен помнил ещё по несчастному «Леопарду». Выглядел айсберг прекрасно, и наблюдать его теперь стало гораздо удобнее, однако требовалось держаться на расстоянии — эта огромная масса нестабильна. Когда корабль и айсберг находились в подошве одной волны и лёд всего в миле на траверзе фрегата, наблюдающие увидели, как одна из вершин, размером с собор со шпилем, скользит, наклоняется, падает, огромные куски срываются со склонов, чтобы соединиться с другими обломками поблизости, взметая мощные фонтаны воды.

Удобное положение для подзорной трубы Стивен нашёл только на шкафуте. А поскольку он стоял не на священном квартердеке, все его пациенты решили, что на этой нейтральной территории имеют право с ним поговорить, и Стивен нисколько не удивился, когда низкий голос с западным акцентом произнёс у самого уха:

— А, вот вы где, сэр. Он как раз на раковине, смотрите, мы зовём его «квакером».

Стивен взглянул — там, на ветру, старательно балансировал маленький и неприметный потрёпанный альбатрос Diomedea fuliginosa.

— Назвали «квакером», потому как одет он скромно.

— Вполне хорошее имя, Гримбл, — сказал Стивен. — А как вы зовёте вон того? — Он кивнул в сторону в сторону огромного буревестника.

— Некоторые зовут костолом, некоторые — приятель альбатроса, а чаще называют гусем матушки Кэри. Гусь, сэр, не цыплёнок. Цыплят можно десяток в карман засунуть. — Собеседник помолчал и заговорил потише. — Осмелюсь спросить, сэр, как там наш Артур?

Артура Гримбла, одного из больных с сифилитической гуммой, Стивен и Макмиллан оперировали, чтобы облегчить давление на мозг.

— Ближайшие несколько дней покажут, — ответил Стивен. — Сейчас он не страдает от боли и может поправиться. Но пусть его друзья не слишком надеются — это было последнее средство. И если он нас покинет, то без мучений.

— Нет, — говорил капитан Обри штурману в нескольких шагах от них. — Боюсь, это невозможно.

Он жадно смотрел на куски льда, эту чистую свежую воду, плавающую неподалёку, местами в полумиле от острова.

— Не в этих волнах, сэр, — ответил Уоррен. — Но если ненадолго лечь в дрейф, волнение, пожалуй, будет умеренным. Прибой возле острова после обеда стал меньше на добрую треть.

Джек кивнул. Он смотрел на бегущие волны — высокие гребни больше не срывались, вода не летела в лицо.

— Мистер Беннет, — сказал он, — поднимитесь с подзорной трубой на топ мачты и скажите, что увидите. Не торопитесь, и доложите мне внизу. Доктор, не желаете присоединиться ко мне на кофе?

Они допивали уже по второй чашке, когда в дверь постучал Беннет.

— Прошу прощения за растрёпанный вид, сэр, — сказал он. — Я закрепил свою шляпу куском марлиня, но её сразу же сорвало — белый марлинь, кстати. Сначала я осмотрелся за кормой, и внимательно, но ничего не увидел до одного румба по правому крамболу — там гора льда, почти такого же размера, как эта, примерно в четырёх лигах от нас. Я подумал, дальше есть какие-то маленькие островки — судя по белой воде, но не мог быть ни в чём уверен, пока не обернулся почти на четверть к югу. Там, от траверза до раковины, их четыре, примерно на одном расстоянии, в трёх лигах.

— Спасибо, Беннет, — поблагодарил Джек. — Выпейте чашку кофе, чтобы согреться.

Когда он ушел, Джек посетовал:

— Увы, но так не пойдет. Надеялся еще на несколько дней прекрасного хода. Но так не пойдет. Хотя мы все еще слишком далеко к весту, придется убираться отсюда. Зачем я только заговорил о штиле — ветер устойчиво слабеет с тех пор, как я произнес эти слова.

— Возможно, твой противящийся разум уже воспринял приметы штиля, но отказывался их признавать. Как часто я уверял себя «Ха, уже полгода не простывал», только чтобы проснуться на следующий день с насморком и неспособным связно говорить.

— Клянусь, Стивен, ты — неиссякаемый источник радости и воодушевления. Истинный Иовов душитель, если такой вообще был [22]. Поскольку кофейник ты осушил, я поднимусь на палубу и сменю курс. По крайней мере, можно будет убрать риф-другой.

Через несколько минут Стивен услышал дудки и топот ног, крики «Укладывай, укладывай». Фрегат накренился, ветер дул с одного румба по раковине, неся корабль на норд-ост.

Немногие подвижные объекты в каюте накренились вправо. Стивен, вцепившись в подлокотники кресла, проворчал: «Он может говорить что угодно, но я убежден: корабль движется быстрее, чем когда-либо, вода прямо-таки ревет вдоль бортов».

На следующий день крен все же стал меньше, несмотря на славный набор парусов — даже установили брам-стеньги в надежде поднять еще больше. Крен уменьшался постепенно, на один пояс обшивки за другим. Ко тому дню, когда похоронили молодого Гримбла, крен едва ли был заметен вообще.

И все равно, ради своих находок с Тристана, Стивен продолжал спать внизу. В первый четверг после встречи со льдом он зашел в кают-компанию позавтракать.

— Доброе утро, джентльмены, — поздоровался он, занимая свое место. — Мистер Эллиот, не передадите ли мне кофейник? — Бросив взгляд на стол, он добавил: — Вижу, мы снова собираемся предстать во всем великолепии.

Его взгляд зацепился (и не мог не зацепиться) за бизань-мачту. На «Диане», как и почти на любом фрегате, она установлена на нижней палубе, по центру кают-компании. Стол соорудили вокруг нее. Но на «Диане» (уникальный случай на памяти Стивена) какая-то любящая французская рука обшила мачту бронзой от сверкающей поверхности стола до бимсов, а потом украсила бронзу первоклассным сусальным золотом. Обычно все это великолепие укрывали специальным чехлом, чтобы защитить от стюарда — очень глупого, упрямого и совершенно глухого старика, полировавшего все металлическое проволочной щеткой. Сияла она только по воскресеньям или на особенно важных пирах.

— Да, — ответил казначей. — Позавчера зарезали последнюю свинью и пригласили капитана на обед.

Стивен собирался было напомнить, что утром капитан провел похоронную службу. Но потом, поразмыслив о флотском отношении к смерти (в бою смертельно раненых обычно сбрасывали за борт), не стал. Вместо этого он заметил, что ход корабля стал чарующе плавным:

— Почти нет этих диких рывков, которые сопровождали нас много-много дней. И, если не ошибаюсь, почти никакого крена. Чашку можно поставить без особого беспокойства.

— Не больше пары поясов обшивки, — согласился Филдинг. — Но, доктор, мы же вышли из сороковых, знаете ли.

Кают-компания оказалась, конечно же, права. Слишком часто Джек Обри присутствовал на подобных церемониях, чтобы его глубоко тронули похороны едва знакомого матроса. Но слова погребальной службы его все же как всегда растрогали: «Душа моя ожидает Господа более, нежели стражи — утра, более, нежели стражи — утра» [23], как и искреннее внимание, с которым команда им следовала, и скорбь друзей покойного. «Возлюбленный брат наш покидает нас, и мы предаем тело его пучине морской», — декламировал он низким мрачным голосом, а товарищи Артура Гримбла плавно спустили его за борт, зашитого в гамак и с четырьмя пушечными ядрами в ногах.

Обри не слишком расстроился и наслаждался жареной свининой вместе с кают-компанией, но все же похороны достаточно приглушили его настроение, чтобы сдержанное веселье подобных обедов потребовало определенных усилий. Позже, произнеся положенные тосты и как положено поблагодарив, он прошел свои обычные для мягкой погоды три мили по наветренной стороне квартердека — двести сорок поворотов от носа до кормы. А погода действительно установилась мягкая — внезапно они оказались в совершенно ином мире, мире спокойного моря и ненадежных ветров. Плавание выходило неудачным. «Диана» едва достигла тридцать девятой параллели, прежде чем последние остатки ветра с веста сменились норд-остом, а тут еще столь несчастливое предзнаменование.

Более того, серьезные опасения вызывал остров Амстердам. Все карты соглашались, что он лежит на 37°47' южной широты, но по поводу долготы расходились больше чем на градус. Как назло, именно этот момент выбрали оба его хронометра, чтобы перестать показывать одно и то же время. Пасмурное небо не позволяло наблюдать луну со дня встречи с айсбергом, и прокладывать курс приходилось исходя из вычисленной долготы, с помощью среднего времени двух хронометров.

Не слишком-то удовлетворительное занятие, и уж точно не рассчитанное на то, чтобы смягчить тревогу. Еще и ветер ухудшал ситуацию, заставляя «Диану» идти в крутой бейдевинд. Если идти курсами между галфвиндом и бакштагом, то она — хороший, честный мореходный корабль. Но в крутой бейдевинд она шла тяжело, медленно, имела склонность к рысканию и не желала даже в лучших условиях идти круче, чем на шесть с половиной румбов к ветру.

— Возможно, я не могу позволить себе пренебрегать долготой, — поделился Джек со Стивеном вечером, — но меня до некоторой степени успокаивает то, что вершину острова видно за двадцать пять лиг. Впрочем, он не очень важен.

— Мне жаль, что ты его считаешь неважным, — огорчился Стивен.

— Имею в виду с точки зрения запасов воды. У нас их вполне достаточно, и даже если на тропике Козерога не будет обычных ливней, на сокращенном пайке нам придется сидеть не больше пары недель, считая, что юго-восточный пассат будет дуть хотя бы в половину обычной силы. Но если мы все же сможем пристать к острову, что ж — я буду очень рад отпустить тебя на берег на час-другой, пока шлюпки сделают несколько рейсов. Ты рассказывал, что там полно воды, не так ли?

— Совершенно точно. Перон, оставленный на этом острове, утопал в ней. По его признанию, добираться до пресной воды не очень удобно, но не думаю, что флотская изобретательность не справится с неудобствами. Мне не хватит слов, Джек, чтобы описать тебе ценность исключительно удаленного острова для натуралиста. Необитаемого плодородного вулканического острова, покрытого буйной растительностью. Без этих мерзких крыс, собак, кошек, коз, свиней, которых глупцы завозят, чтобы разрушить Эдем. Острова, не тронутого рукой человека — хотя Перон провел там некоторое время, он почти не покидал побережье.

— Ну, я мог бы пожелать более ясной погоды, но отправлю дозорными самых глазастых, а на ночь убавлю паруса. Почти не сомневаюсь, что увидим его во вторник или в среду.

Увидели они остров в среду. При первом свете дня фрегат оказался в пяти милях от этого безошибочно узнаваемого пика — поразительно удачный подход к берегу после пяти тысяч миль в открытом море, даже не учитывая неточности карт и хронометра. Но, к несчастью, подошли они точно с подветренной стороны и пронеслись мимо в темноте под умеренным западным ветром и мощным движущимся на восток течением, невзирая на наглухо зарифленные марсели и самых бдительных дозорных.

— Мы ни за что к нему не подойдем, сэр — заверил штурман. — Он строго против ветра, и с таким течением можно хоть весь день лавировать и нисколько не приблизиться. Я могу присягнуть, что даже на карте Компании остров находится минимум на градус дальше к весту, чем на самом деле.

— Вы запас воды перепроверили, мистер Уоррен? — поинтересовался Джек, опираясь на поручни и всматриваясь в далекую гору, столь ясно видимую, как это только возможно при слабеющем ветре.

— Да, сэр. Даже без тропического дождя, думаю, обойдемся без сильных ограничений, а кто проходил через тропик без потопа?

— Как я только об этом доктору сообщу — не знаю, — огорчился Джек. — Он так рассчитывал на этот остров.

— Бедный джентльмен, — покачал головой штурман. — Но скорость превыше всего. Может быть, все эти разные альбатросы послужат ему утешением. Никогда не видел столько их вместе. Тут и китовая птичка, и три разных буревестника.

— Стивен, — извинялся Джек, — мне очень жаль, но я обделался с твоим островом. Он лежит за кормой прямо против ветра. Лавировать назад с таким ветром и течением мы не можем, а если ляжем в дрейф, чтобы дождаться подходящего ветра, то потеряем несколько дней, которых терять нельзя — нам надо подхватить юго-восточный пассат как можно скорее, если хотим достичь Пуло Прабанга на хвосте муссонов.

— Не огорчайся, друг мой. Мы сможем вернуться сюда удовольствия ради на «Сюрпризе», когда Бонапарту настучат по голове. А пока что посмотрю на птиц, про которых рассказывает штурман — не ожидал увидеть гигантского буревестника так далеко от мыса Доброй Надежды.

Впервые в этом полушарии «Диана» подняла бом-брамсели и направилась на северо-восток под полным набором стакселей, но все же вершина Амстердама с маленьким облачком над ней виднелась весь день.

Но поутру она пропала из виду, а позже днем исчезли и морские птицы. Джек, производя наблюдения для Гумбольдта, обнаружил столь необычную разницу температуры воды на поверхности и на десяти саженях, что дважды перепроверил наблюдения перед тем, как продиктовать их Бутчеру.

Новый мир. Как только они полностью вошли в него, вернулись все старые порядки. Корабельная рутина, нарушенная жесткой опасной гонкой на восток через шестьдесят градусов долготы, снова стала естественным образом жизни. Неизменная диета, уборка палуб еще затемно, частый клич «Уборщики!» днем, общий сбор по средам для назначения наказаний (выговор или лишение грога, до порки в этом плавании еще не дошло), ритуальная стирка одежды и протягивание бельевых веревок по понедельникам и пятницам, боевая тревога каждый будний день, иногда сопровождаемая стрельбами, общий смотр по воскресеньям, за которым иногда следовало чтение Дисциплинарного устава (если инспекция затягивалась), но чаще — церковная служба. Для тех, кто привык — относительно легкая жизнь, но в прямом и переносном смысле очень медленная. Корабль больше не мчался вперед с такой скоростью, что все готово было улететь за борт, с пенившимся вдоль бортов морем, низко гудя, будто орган, сквозь визг натянутого как струны арфы такелажа. Больше не разгонялся он до пятнадцати с лишним узлов, когда катушку лага буквально вырывало из рук юнги, больше не было чувства боевой дружбы, совместного восхищения и разделенной опасности.

Теперь нужно было починить или заменить все, что сломалось или истерлось, все покрасить и вычистить, но прежде всего — вести корабль на северо-восток под слабыми переменчивыми ветрами, очень капризными (стаксели и кливеры требовали постоянного внимания). Когда они все же достигли зоны юго-восточных пассатов, последние едва ли заслуживали свое имя с точки зрения силы или постоянства.

День за днем они медленно пересекали обширный, постоянно обновляющийся диск моря. Когда «Диана» на четырех узлах приближалась к тропику Козерога, и капитан Обри закончил службу словами «во веки веков, аминь», они вполне могли относиться и к этому плаванию. Море, море и еще больше моря, ни начала, ни конца, как у всего земного шара.

Но это мягкое, будто бы вечное однообразие оставляло время для занятий, отложенных в сторону или заброшенных. Джек и Стивен вернулись к музыке, играя иногда даже во время ночной вахты. Малайский Стивена так усовершенствовался, что он видел сны на нем. И, как требовал долг, Джек вернулся к улучшению навыков мичманов в навигации, тонкостях астрономии, математики, и конечно же, морского дела. В этом и он, и ученики достигали неплохих успехов, чего нельзя было сказать об их слабых местах — общих знаниях и начитанности.

Оценивая дневник юного Флеминга, Джек заметил:

— Что ж, написано довольно неплохо, но боюсь, ваш отец останется недоволен таким стилем.

Мистер Флеминг был выдающимся естествоиспытателем, членом Королевского общества, и славился элегантностью слога.

— Например, я не уверен, что фраза «мы сотоварищи раздернули мантыль-тали» верна с точки зрения грамматики. Но это мы пропустим... Что вам известно о последней американской войне?

— Немногое, сэр, кроме того, что к ней присоединились французы и испанцы, за что получили от нас по заслугам.

— Истинная правда. Знаете, как она началась?

— Да, сэр. Дело было в чае, они решили не платить пошлины на него. Они назвали это «Нет размножению без совокупления» и выкинули чай в бостонскую гавань.

Джек нахмурился, подумал и согласился:

— Ну что ж, в любом случае на море в тот раз они почти ничего не добились.

После этого он перешел к необходимым поправкам на наклонение горизонта и рефракцию, столь важные при наблюдениях Луны (с этими он был досконально знаком), но вечером, настраивая скрипку, поинтересовался:

— Стивен, какой лозунг был у американцев в 1775-м?

— Нет налогам без представительства.

— Ничего про совокупление?

— Абсолютно ничего. В то время американцы в своей массе выступали за совокупление.

— Он не мог быть «Нет размножению без совокупления»?

— Мой дорогой, это старинный девиз естествоиспытателей, восходит еще к Аристотелю, и вообще-то неверный. Только подумай, ведь гидра и ее родичи могут размножаться без каких-либо сексуальных действий. Левенгук уже давным-давно это доказал, но самые упертые повторяют этот клич, будто стая попугаев.

— Ну, к черту налоги в любом случае. Может, возьмемся за анданте?

Фокс также вернулся к прежнему образу жизни. Мор среди его оставшегося скота покончил с взаимными приглашениями на обед — он не принимал приглашения, на которые не мог ответить. Но они все же иногда играли в вист, а когда погода улучшилась и стала ясной, он дважды в день появлялся на квартердеке, прогуливаясь вместе со своим молчаливым компаньоном поутру и соревнуясь в стрельбе со Стивеном (теперь равным соперником) после обеда, особенно при спокойном море, когда бутылка могла уплыть далеко. Вернулся он и к частым медицинским консультациям.

В пятницу, например, после того как они прошли тропик Козерога без единой капли дождя, что бы ни говорил штурман (хотя пурпурно-черные облака виднелись далеко к западу и из них лились потоки воды), он послал чопорную записку, спрашивая, может ли снова воспользоваться благорасположением доктора Мэтьюрина после обеда. Стивен уже давно решил, что если они собираются поддерживать приемлемые отношения и сотрудничать в Пуло Прабанге, то в этих ограниченных условиях должны как можно реже видеть друг друга. Был он убежден и в том, что жалобы Фокса — всего лишь умственный голод и, на определенном уровне, сильная жажда общения — на берегу он очень компанейский или, по крайней мере, общительный человек. Но, размышлял Мэтьюрин, сидя под солнцем на станке кормовой карронады с книгой на колене, правила приличия не позволяют отказать в профессиональном совете.

И Джек Обри, и Фокс прогуливались перед обедом, Джек — на наветренной стороне квартердека, а Фокс и Эдвардс, в самом начале плавания выучившие святость флотских обычаев — на другой. Со своего места Стивен мог изучать обоих. В очередной раз ум его вернулся к вопросу прямоты — добродетели, очень высоко им ценимой в других (хотя временами его охватывали болезненные сомнения насчет его самого), и сейчас он размышлял именно о прямоте как о состоянии, о целостности. Джек казался ему удачным примером. Он был максимально лишен склонности к самокопанию, и за все годы Стивен ни разу не видел, чтобы Обри играл роль.

Фокс, с другой стороны, более-менее постоянно обитал на сцене, играя роль важной фигуры, внушительного человека, обладателя исключительных достоинств. Само собой, он до определенной степени таким и был, но редко оставлял это без внимания. Он жаждал признания. В его представлении не было ничего грубо очевидного или наигранного. Он никогда, если пользоваться выражением нижней палубы, не перетягивал узел. С точки зрения Стивена, его игра стала уже полностью бессознательной, но в длинном плавании она стала из-за своей непрерывности очевидной. Периодически реакция посланника на реальный или воображаемый недостаток уважения делали ее еще более явной. Фокс не искал популярности, хотя мог быть приятным собеседником если хотел, и ему нравилось, когда он нравится. Желал он превосходства и уважения вследствие превосходства. Для человека такого ума добивался он этого удивительно неумело. На многих, в первую очередь рядовых матросов «Дианы», это не производило впечатления.

Трубача на фрегате не было, но имелся морской пехотинец, славно и живо играющий на барабане. Сейчас, как только пробило четыре склянки, он отстучал «Ростбиф старой Англии», созывая офицеров на обед. Все, кто имел право спуститься вниз, поспешили в кают-компанию, оставив Джека почти в одиночестве — гостей он сегодня не приглашал. Капитан продолжил ходить туда-сюда, сложив руки за спиной, в глубоких раздумьях. В пять склянок (Джек обедал раньше большинства капитанов) он выбрался из грез, поймал взгляд Стивена и поинтересовался:

— Пошли в каюту? Там нас ждет последняя овца по кличке Агнес.

— Больше скота не осталось, — заметил он, когда Киллик унес прочь кости, а Ахмед сменил блюда. — Завтра останемся с корабельными припасами — солонина, да еще вымоченная за бортом, потому что надо сократить выдачу пресной воды. Не будем ее тратить ни на вымачивание мяса, ни на стирку, не будет и бачка с питьевой водой. Скажу об этом матросам, а чтобы их утешить — якобы случайно организую вечером танцы.

Когда друзья остались наедине с кофе, Стивен нарушил длинную задумчивую паузу вопросом:

— Ты помнишь, я как-то сказал про Клонферта, что для него правдой было то, во что он мог заставить поверить окружающих?

Лорд Клонферт служил капитаном одного из кораблей в эскадре, которую Джек, будучи коммодором, возглавлял в ходе маврикийской кампании. Миссия на Маврикий оказалась для Клонферта фатальной, он отличался живым воображением, но в себя не верил. Джеку понадобилось несколько мгновений, чтобы его вспомнить.

— Да, думаю, помню.

— Я неудачно выразился. Имел я в виду следующее: если он мог убедить окружающих поверить его словам, то для него это утверждение приобретало определенную степень истины, отражение веры других в его истинность. Со временем и при регулярных повторах эта убежденность становилась уверенностью, неотличимой от обычной фактической истины, ну, или почти такой же прочной.

Сейчас что-то не так было с мистером Фоксом. Стивен не мог сказать, в чем дело, но состояние живота пациента не нравилось ему ни визуально, ни на ощупь. Поскольку Фокс был довольно полнокровным, Стивен решил пустить ему кровь и дать слабительное.

— Неделю я буду вам давать лекарство и держать на диете, в это время вы не должны покидать каюту. К счастью, у вас есть кормовой балкон и отдельная уборная под рукой. В конце этого периода я снова вас осмотрю, и думаю, что застоявшиеся телесные жидкости рассеются, а опухшая, хорошо прощупываемая печень уменьшится. А пока что я выпущу несколько унций вашей крови. Пожалуйста, попросите Али подержать таз.

Али держал таз, кровь лилась — пятнадцать унций. Стивена растрогало то, что ее поверхность рябили немые слезы молодого человека.

Первые несколько дней Фокс испытывал серьезный дискомфорт и даже боли — корень ревеня, hiera picra [24] и хлористая ртуть работали со всей силой. Но переносил он это все стойко. Во время кратких посещений Стивен удивился при виде прямодушного простого Фокса, которого он знал только при стрельбе с кормовых поручней, захваченного наведением своего прекрасного оружия и наблюдающего за попаданием пули. Он не ворчал на слуг, к чему больные, особенно печеночные, весьма склонны. Но Стивен уже давно заметил его хорошее отношение к Али, Юсуфу и Ахмеду. Али, конечно, особый случай, но Стивену казалось, что малайский контекст тут более важен. Среди всего прочего этот язык требовал очень четкого различения статусов. Имелась целая серия выражений, которую представители разных рангов использовали в отношении друг друга, и находящиеся на вершине иерархии должны были постоянно получать напоминания об этом. «Но даже помимо этого, — размышлял Стивен, — может, в Малайзии ему будет легче. Это, в конце концов, его родная земля».

Секретарь Эдвардс большую часть времени во время лечения Фокса оказался не занят, и приятно было наблюдать за тем, как он расцвел и гораздо ближе познакомился с офицерами, обычно обедая или ужиная в кают-компании (там его сочли ценным приобретением). Во время визита Стивена в каюту посланника слышно было, как он смеется на квартердеке. В конце недели Стивен осмотрел Фокса, признал его здоровым и разрешил получасовую прогулку на палубе, но предписал по-прежнему умеренную диету.

— Никакой говядины или баранины, — машинально рекомендовал он.

— Говядина или баранина? Благие небеса, да мне вряд ли удастся злоупотребить ими. Я бы питался одной кашкой, если бы Али не сберег несколько престарелых кур. Что будет, когда их не станет — не представляю.

— Корабельная солонина не такая уж невкусная, — заметил Стивен.

— Вряд ли это можно назвать человеческой едой, верно?

— Две сотни наших соплавателей живут на ней.

— Железные кишки пахарей, — улыбнулся Фокс. — Они, без сомнения, предпочтут ее икре.

Подобного рода замечания неизменно раздражали Стивена, революционера в юности, а превыше всего, когда касались нижней палубы. Достоинства рядовых моряков он знал лучше большинства людей. Мэтьюрин собирался дать резкий ответ, но подумал хорошенько и удержал язык за зубами.

— Удивлюсь, если это путешествие когда-нибудь подойдет к концу, — продолжил Фокс. — Вы знаете, где мы?

— Нет, не знаю. Но не удивлюсь, если мы окажемся где-то в сотне миль от суши. Последние несколько дней я наблюдаю увеличение числа глупышей, а во вторник с марса доложили о двух ост-индийцах, идущих с запада на восток. Как мне сказали, мы смогли ухватить хвост муссона, пусть и слабый.

— Как хорошо! Но все же, знаете, Мэтьюрин, после долгих часов лежания в каюте я пришел к выводу, что в этом одиночестве, бесконечном путешествии, бесконечном заключении, отдалении от общества, забот, активности есть что-то не столь неприятное... Если бы имелась перспектива подобающей еды, то я не был бы вовсе уверен, что желал бы завершения плавания. Многое можно сказать в пользу паузы в оживлении. — Он замолк, уставившись на переборку, а потом поинтересовался: — Интересно, знаете ли вы автора строк, которые я рискнул перевести?

Коль с ночи до прихода дня

Звонят колокола,

То сердце ноет у меня

За все мои дела [25].

По тону Фокса стало очевидно, что это прелюдия к исповеди, вызванной не крепкой дружбой или глубоким уважением, а одиночеством и желанием поговорить. Исходя из натуры стихов можно было вполне быть уверенным, что факты окажутся скабрезными, и Стивен не желал их выслушивать. Вернувшись к обществу, заботам и привычным условностям, Фокс безусловно пожалеет об откровенности. Он начнет обижаться на то, что Стивен обладает знаниями о его интимной жизни, а это сделает совместную работу в Пуло Прабанге гораздо сложнее. Сотрудничество и безразличие могут идти рука об руку, сотрудничество и обида — едва ли.

— Автор мне не знаком. Можете вспомнить оригинал?

— Боюсь, что нет.

— Античным оно быть не может — язычники, насколько мне известно из книг, никогда особо не предавались ненависти к себе или чувству вины по поводу сексуальной активности. Эти эмоции зарезервированы для христиан, с их исключительным чувством греха. Поскольку слова «За все мои дела» — явная отсылка к неблагим поступкам, приходится предположить их сексуальную природу. Вор не всегда ворует, а убийца не всегда убивает, но сексуальные инстинкты человека с ним все время, днем и ночью. И все же любопытно, как ненавидящий себя человек обычно преуспевает в сохранении самоуважения относительно окружающих, обычно принижая всех. Себя он мнит бесполезным существом, но остальные еще ничтожней.

Как мера против нежелательной конфиденциальности это сработало, но последние слова Стивен добавил в другом тоне, следуя собственным размышлениям, и они оказались слишком уж жестокими. Мэтьюрин с сожалением заметил, что ранил ими Фокса — тот с натянутой улыбкой произнес: «О, я вполне согласен» и пустился в крайне благопристойной манере благодарить доктора Мэтьюрина за его исключительную доброту в уходе за больным и за выдающиеся навыки в излечении столь неприятного недуга. Он сожалел о том, что оказался столь докучливым.

«Ну и где сейчас мое моральное превосходство? — спросил сам себя Стивен, направляясь по галф-деку к сходному трапу. — Тупость и непонятливость сработали бы гораздо лучше». Он уже собирался подняться, когда вниз пронесся мальчишка, прыгнул, чтобы обогнуть его, оступился и растянулся на палубе.

— Не ушиблись, мистер Рид? — поинтересовался Стивен, поднимая мичмана на ноги.

— Нет, сэр, спасибо. Прошу прощения за то, что свалился, но капитан послал меня сообщить вам, что мы заметили мыс Ява. Мыс Ява, разве это не здорово?

Глава шестая

И правда: через пару дней погружения в восточные обычаи, климат, пищу, языки, лица, выражения и формы вежливости Фокс стал другим человеком, гораздо более приятным.

Пока в Анжере «Диана» наполняла водой все бочки, кроме полудюжины в самом нижнем ряду, а еще принимала дрова, припасы, скот, арак и табак, вместе с речной водой, чтобы наконец вымыть соль из загрубевшей и скрежещущей одежды, Фокс отвез Джека и Стивена в Бейтензорг, загородную губернаторскую резиденцию, и представил губернатору Стэмфорду Раффлзу.

Фокс гордился Раффлзом, и понятно почему — губернатор оказался одновременно заслуженным и приятным человеком. Их мнение о Фоксе поменялось при виде того, как его здесь ценят. Раффлз сразу же пригласил их погостить, посетовал, что они неизбежно обречены на многолюдный обед, но пообещал ужин в домашней обстановке. Быть может, между двумя приемами пищи доктор Мэтьюрин захочет немного взглянуть на сад и на коллекции.

— Если я не ошибаюсь, сэр, то вы тот самый джентльмен, которому мы обязаны обнаружению Testudo aubreii. И, благие небеса, кажется, до меня дошло, что капитан вполне может быть крестным отцом этой великолепной рептилии. Какое счастье собрать двух таких известных людей под одной крышей одновременно. Оливия, дорогая...

Но прежде чем миссис Раффлз успела узнать о своем счастье, прибыли неотложные официальные послания, требовавшие внимания губернатора еще до обеда, поэтому гостей отвели в их комнаты.

Обед и впрямь оказался грандиозным. Гостей рассадили строго по старшинству — немногие присутствовавшие яванцы и малайцы относились к рангам еще внимательнее европейцев. Султан Суракарты сидел по правую руку от губернатора, затем — два генерал-майора, потом Джек — старший морской офицер из присутствующих. Стивен сидел гораздо дальше: между капитаном недавно прибывшего ост-индийца и гражданским служащим. Фокс разместился с другого конца, справа от миссис Раффлз. Соседи Стивена жадно обменивались новостями еще при входе. Теперь, когда они расселись, гражданский служащий справа от Стивена поделился:

— Я только что посоветовал моему кузену, чтобы он не беспокоился о новостях из Лондона. Такие вещи всегда преувеличиваются на расстоянии, не правда ли?

— Конечно, истину узнать тяжело, что вдали, что вблизи, — согласился Стивен. — Но о чем не стоит беспокоиться джентльмену? Кто-то сообщил, что Лондон снова сгорел или началась чума? Он, конечно же, должен был заметить все это перед отбытием, он сам бы принес эти новости.

— Что ж, сэр, — пояснил моряк, — люди говорят о крупных потерях на фондовой бирже. Государственные бумаги рухнули и разбились вдребезги, а банки разоряются направо и налево, особенно провинциальные. И все это после того, как я покинул лондонский Блэкуолл.

— Вам это может показаться странным, доктор, — объяснил служащий, — что мы можем узнавать новости до прихода «индийца». Дело в том, что Компания иногда отправляет курьеров по суше. Они очень быстро пересекают арабскую пустыню и Персию. Последним новостям и трех месяцев нет. Но, как всегда, последние новости сильно искажены сплетнями. Сплетне надо, чтобы слушатели содрогались. Как только биржа немного падает, сплетники клянутся — рынок пробил дно. Но в разорении банков они находят еще большее наслаждение. Мне довелось услышать о падении всех крупных банкирских домов: «Куттс», «Драммондс», «Хоарс» — все и вся. Поверь мне, Хэмфри, это все пустое. Это я говорю как финансовый советник губернатора.

Когда они пили кофе в длинной, прохладной, тенистой гостиной, подошел Джек и вполголоса сообщил:

— Господи, Стивен, как же я надеюсь, что ты не последовал моему совету насчет денег. Я только что услышал две чертовски неприятных новости. Первая — насчет Сити и падения банков. Кажется, многие прекратили выплаты, а многие провинциальные банки разорились. В частности, упоминали Смитов. Вторая — французы уже достигли Пуло Прабанга. Они оказались первыми, невзирая на все наши усилия.

Прежде чем Стивен успел ответить, его сосед слева за обедом подошел попрощаться, но при виде Джека вспомнил об их знакомстве. Он был на борту одного из тех индийцев, в чьем обществе капитан Обри, командуя «Сюрпризом» еще в те давние годы, вступил в бой с французскими линейным кораблем и корветом и вынудил их отступить. Когда он закончил переигрывать битву, комната почти опустела, а губернатор позвал доктора Мэтьюрина:

— Редко кто смотрит на мои коллекции иначе как на выставку диковинок.

— Бэнкс бы пришел в восторг, вне всякого сомнения, — заверил Стивен, остановившись перед поразительной группой орхидей, росших на деревьях, трещинах в стенах, в корзинах или даже на земле. — Он гораздо в большей степени ботаник, нежели я. Он мне показывал несколько ваших зарисовок ванили...

— Вот то самое растение. Друг прислал мне из Мексики корень, надеюсь акклиматизировать его здесь. Вон та невзрачная зеленая штучка на подвесной полке.

Раффлз отломил кусок семянки и дал Стивену. Тот кивнул, понюхал и продолжил:

— ... в полном восхищении, но и с некоторым сожалением. Он так мало увидел, когда был здесь на «Эндеворе».

— Боюсь, он расстроился. Но даже если бы у него имелась возможность осмотреть остров, ему бы пришлось забраться очень далеко, чтобы получить истинное представление о местной флоре. В те дни здесь не имелось ничего, достойного называться ботаническим садом. Голландцы смотрели на остров коммерческим, а не философским взглядом.

— Разумеется, на ум приходит очень мало голландских натуралистов. За исключением, конечно, ван Бюрена — в том, что касается фауны.

— Конечно, а он — сам по себе целое созвездие. Как жаль, что он больше здесь не живет — мы были хорошими друзьями. Но вы без сомнений встретитесь с ним в Пуло Прабанге, куда, как я понимаю, вы планируете сопровождать Эдварда Фокса.

— Буду ждать с нетерпением. Но не ошибусь ли я, предположив, что он покинул Яву из-за британского завоевания острова?

— К счастью, ошибетесь. Мы замечательные друзья. Бонапарта он не любит, как и мы, да, как и многие голландские чиновники, работающие сейчас с нами. Его отбытие было запланировано задолго до нашего здесь появления, в основном из-за миссис ван Бюрен — малайской дамы из тех краев. Но еще и ради орангутана и некоторых мелких гиббонов, которых там можно повстречать, а здесь — нет, не говоря уж о курообразных или нектарницах. Я, увы, в Пуло Прабанге ни разу не был, но, как я понимаю, он обладает всеми достоинствами Борнео без неудобств, причиняемых головорезами.

Когда они покончили с вольером для райских птиц (занятие не из быстрых), а Стивен выразил безоговорочную поддержку проекту Раффлза по созданию зоологического общества и зоосада в Лондоне, последний предложил:

— Едва ли подобное необходимо для человека с вашей репутацией, но если вы озаботились рекомендательным письмом к ван Бюрену, то нет ничего проще.

— Очень любезно. Но, поразмыслив, я склонен самостоятельно ему представиться. Если станет известно, что меня представил губернатор Явы, то мое прикрытие совершенно неофициального натуралиста, путешествующего со своим другом Обри, может пострадать. С другой стороны... я предполагаю, что вы знаете, на каких условиях я прикреплен к миссии Фокса?

— Да, сэр.

— Тогда, с другой стороны, я буду премного благодарен, если вы меня порекомендуете достойному местному предпринимателю, работающему с векселями и ведущему дела с коллегами в Пуло Прабанге.

— Не будете возражать против китайца? — уточнил Раффлз после краткого раздумья. — Они в здешних краях в основном и занимаются банковским делом — учитывают векселя и все такое.

— Ни за что в жизни. Я как раз и имел в виду китайца или парса. Слышал только хорошее об их кристальной честности.

— Лучшие из них утрут нос Компании. В Батавии у нас есть Шао Ян. Его интересы простираются до Молуккских островов и Пинанга, и у него есть некоторые обязательства передо мной. Выясню, есть ли у него партнер в Пуло Прабанге.

— При необходимости мне придется тратить значительные суммы, и удобнее будет получать их на месте, а не везти с собой. Но главная причина — я хочу с самого начала заявить о себе в Пуло Прабанге как о состоятельном человеке, не как об авантюристе при деньгах. Если я отправлюсь к Шао Яну с вашей рекомендацией, он примет меня с уважением. Это уважение передастся и его партнеру. Разумный банкир или торговец обычно способен предоставить ценную информацию. Но, очевидно, он не будет ей делиться с чужаком, пока за него не поручатся. Хотя я могу продемонстрировать крупные суммы в золоте и аккредитивах, они окажутся не столь эффективными, как ваше слово.

— Вы мне льстите, но не могу представить, в чем вы ошибаетесь. Попрошу его нанести мне визит завтра утром. Чем я еще могу помочь?

— Могут ли ваши люди дать мне список членов французской миссии?

— Боюсь, что нет, кроме Дюплесси и печально известной парочки, но их имена вы и так уже знаете. Фрегат прибыл лишь несколько дней назад, и его уже убрали из гавани Прабанга — матросы слишком безобразничали на берегу. Но Дюплесси не получит аудиенцию у султана до новолуния — тот вместе с кузеном из Каванга отправился на охоту, надеясь добыть двурогого носорога.

— Тем лучше. А можно ли очень кратко охарактеризовать султана и его основных советников?

— Разумеется. Что до султана, то, конечно, Фокс о нем знает все: его яванские предки, жены, тещи, наложницы, приспешники. Но мой аппарат может дать какие-то новые сведения о его совете. Как же мои любимые гиббоны кричат и ревут! Вы колокол слышали?

— Кажется, да.

— Тогда нам, наверное, следует вернуться в дом. Моя жена хочет начать ужин с блюда, которое вас может изумить — суп из ласточкиных гнезд. Она настаивает, что его надо есть горячим. Но прежде чем мы уйдем, попробуйте рассмотреть большого гиббона слева от казуарины, пусть свет уже слабый. Это сиаманг. Эй, Фредерик!

Гиббон ответил мелодичным гуканьем, и губернатор поспешил в дом.

— Капитан Обри, пожалуйста, расскажите о вашем плавании, — попросил он с застывшей на полпути ложкой.

— Что ж, сэр, оно оказалось столь бедным на события, как только возможно, пока мы не оказались в виду одного из островов архипелага Тристан, и тогда оно чуть было не стало гораздо более волнительным, чем нам хотелось бы. С запада шло сильное волнение, и когда мы дрейфовали у острова Инаксессибл, ветер стих до абсолютного штиля. Качало нас так, что конопатку выдавливало, и хотя мы установили страховочные бакштаги и обтянули ванты... но я боюсь, сэр, что использую слишком много морских терминов.

— Вовсе нет, вовсе нет. Думаю, капитан, что в море я вышел задолго до вас.

— Правда, сэр? Простите, даже не предполагал.

— Да, — рассмеялся Раффлз. — Я родился на борту судна моего отца, вест-индийца, у берегов Ямайки.

Остаток вечера прошел в воспоминаниях о путешествиях, плаваниях в Индию и дальше, иногда — чрезвычайно быстрых, иногда — чрезвычайно медленных. Джек рассказал о том, как его друг Дюваль доставил в Бомбей новость о битве при Ниле — через пустыню и Евфрат.

Шао Ян оказался высоким худощавым мужчиной в простой серой одежде, с виду скорее монах-аскет, чем торговец, но ситуацию он понял моментально. Говорили они по-английски, поскольку в юности китаец часто вел дела с представителями Компании в Кантоне, а также жил в Макао в ходе двух последних оккупаций города англичанами, и в Пинанге. После нескольких общих фраз дружеского характера Раффлз оставил их наедине, и по завершении положенного обмена любезностями Стивен объяснил:

— Когда я отправлюсь в Пуло Прабанг, мне, возможно, понадобится купить благорасположение некоторых влиятельных людей. Для этих целей у меня достаточно золота. Мне кажется, лучший способ произвести это — поместить его на депозит у вас и, естественно, за положенные комиссионные, взять с собой в Пуло Прабанг аккредитив к вашему партнеру, а потом получить деньги у него.

— Разумеется, — ответил Шао Ян. — Когда вы упомянули про достаточное количество средств, сколько вы приблизительно имели в виду?

— Сумма состоит из разных валют, весит она где-то три английских центнера.

— В таком случае прошу позволения заметить, что даже если оба моих партнера, а у меня их там два, выскребут остров начисто, то не предоставят вам и десятой части искомой суммы. Остров очень беден. Но, по-моему, и десятая часть, тактично предложенная, позволит вам приобрести все необходимое благорасположение.

— В данном случае возможно некоторое соперничество.

— Да, — признал Шао Ян. Он некоторое время смотрел под ноги, а потом продолжил: — Очень хорошо может сработать следующее: я дам вам аккредитив на сумму, которую, по моей оценке, мой партнер может предоставить, а также долговые расписки на различные суммы. Мои векселя принимаются от Пинанга до Макао.

— Благодарю вас, это прекрасно подойдет. И могу ли я попросить вас дать понять вашему партнеру, что мне хотелось бы сохранить все крупные операции в полной секретности? Обычный обмен денег может быть как публичным, так и нет. Но меня очень бы расстроило, если кто-то посчитает возможным выдоить из меня несколько тысяч.

Шао Ян кивнул, улыбнулся и предложил:

— У меня есть два партнера. Оба из Шаньдуна и оба осторожные. Но у Ли Ляня дом меньше, и он не столь подозрителен. Наверное, мне стоит выписать ваш аккредитив на него.

Выпив с Шао Яном чаю и угостившись маленькими пирожными со множества подносов, Стивен начал искать Джека Обри, но, к своему разочарованию, обнаружил, что тот уже отправился в Анжер, дабы привести «Диану» в Батавию и не терять ни мгновения.

«Бедняга, — размышлял Стивен. — Это отвлечет его от пустых слухов». Со своей стороны, он был удовлетворен словами финансового эксперта и, проведя первую часть дня с яванским павлином Раффлза, оказавшегося гораздо изящнее индийской птицы, дружественного бинтуронга, в саду, где к нему присоединилась миссис Раффлз в фартуке и кожаных перчатках, и огромного гербария — прекрасное время.

Ужин оказался куда менее приятным. Перед этим Фокс представил ему трех высокопоставленных чиновников, которым предстояло присоединиться к миссии. Практически карикатура на свой ранг: высокие, румяные, толстые, высокомерные, громогласные и с неиссякаемым запасом банальностей. Общение с ними оказалось невероятной скукой, что после Фокс признал:

— Прошу прощения, что вынудил вас это вытерпеть, но они — необходимый реквизит на данном этапе представления. Нам необходимо выступить как минимум наравне с французами. У них, кажется, есть три джентльмена помимо слуг и двух предателей, которые не аккредитованы при их миссии. А эти люди, которых мне одолжил губернатор, привыкли к миссиям такого рода. Они часами могут без мучений стоять в обшитых золотом мундирах, могут делать вид, что внимают речам, не исчезают по нужде, а на банкетах способны съесть всё, начиная от человеческой плоти. Но признаю, что находиться в их обществе — тяжкое испытание.

— Vous l’avez voulu, Georges Dandin [26].

— Да. Но я смогу все это вынести и в пути, и на переговорах. Я вытерплю и гораздо большее ради успешного завершения начатого дела. Кроме того, — с легкой усмешкой добавил он, — губернатор сказал, что, если я вернусь с договором, он упомянет об этом в докладе, а это потянет на титул рыцаря, а то и баронета.

Какое-то время Стивен не мог понять, говорит ли Фокс серьезно, но, когда после задумчивой паузы тот добавил: «Это так понравится моей матушке», сомнения разрешились.

«Диана» прибыла в Батавию после полудня с попутным ветром во время прилива, и Джек отослал официальное сообщение, надеясь отплыть уже в одиннадцать на следующее утро. Сеймуру выпало доставить сообщение вместе с запиской лично Стивену, умоляющей его побудить все заинтересованные лица проявить расторопность, показав личный пример, и намекнуть губернатору посетить корабль.

— И я должен сказать, сэр, он очень сожалеет, что вас не было на борту, когда мы проходили мимо острова Сянгань, потому что мы оказались в окружении тех ласточек, из чьих гнезд готовят суп.

— Это было бы замечательно, — сказал Раффлз, выслушав предложение, — нет ничего в своем роде более прекрасного, чем военный корабль.

— И, увы, ничего более строго управляемого временем и склянками. Я так рад, что вы пришли. Ваше присутствие заставит и других оживиться, так сказать.

Пришлось и впрямь пошевелиться, хотелось этого кому-то или нет — Раффлз оказался точным, как хорошо отрегулированный хронометр. Процессия шлюпок, возглавляемых губернаторским катером, отправилась к «Диане» в пятнадцать минут десятого. Смотрелась она прекрасно, гораздо лучше, чем можно ожидать от корабля, с такой безумной скоростью принимающего припасы, воду и дрова. Но капитан и первый лейтенант точно знали, какой эффект оказывают строго выровненные реи и аккуратно свернутые паруса, а также сколько неприглядных мелочей можно спрятать под туго, без единой морщинки натянутыми коечными чехлами. В любом случае, дым тринадцатиорудийного салюта может скрыть немалое количество недостатков, а от тех, что все же видны сквозь облака дыма, отвлечет внимание церемония приветствия.

Церемонию с рассвета отрепетировали три раза, и прошла она превосходно: катер пристал к борту, фалрепные в белых перчатках поспешили вниз с обернутыми сукном фалрепами, чтобы сделать подъем на борт практически дуракоустойчивым, боцман с помощниками засвистели в дудки, сорок морских пехотинцев, красные как омары и вылизанные до последней пуговицы, взяли на караул с дружным синхронным стуком, а губернатор вместе с посланником поднялись на борт, где их поприветствовали капитан Обри и все его офицеры в лучших мундирах.

День выдался жарким и безоблачным. Поскольку кормовая каюта была разделена пополам, Джек приказал установить навес над дальней частью квартердека. Там гости и хозяева и расселись, попивая шербет или мадеру и общаясь или осматривая обширную гавань со множеством европейских судов, китайских джонок, малайских проа, бесчисленных лодок и каноэ, снующих туда-сюда. Тем временем по левому борту поднимались слуги и грузили дополнительный багаж. В пятнадцать минут одиннадцатого Раффлз попросил показать ему корабль. Он обошел его с Джеком и Филдингом, высказывая умные и благодарные замечания. Вернувшись на квартердек, он собрал своих подчиненных, попрощался с миссией, сердечно поблагодарил Джека за гостеприимство и спустился в катер. Снова последовала положенная церемония, снова прогремели орудия.

Джек с полным одобрением проследовал взглядом за катером. Как только тот отошел на должную дистанцию, Ричардсон, вахтенный офицер, услышал приказ: «Снимаемся».

Пока боцман свистел «По местам стоять, со швартовых сниматься!», фрегат вернулся к упорядоченной жизни. Он был пришвартован к бочке, давным-давно установленной для голландских боевых кораблей. Потребовалось совсем немного времени, чтобы отшвартоваться и расправить марсели под умеренным вестом. «Диана» осторожно проложила путь мимо торговых судов (иные из них оказались на диво тупыми), и когда пробило шесть склянок утренней вахты, вышла из гавани.

— Вот такие гости мне по-настоящему нравятся, — поделился Джек, присоединившись к Стивену в каюте. — Человек точно знает, когда приходить и когда уходить. Какая же это редкость. Разопьем бутылку «Латуа» за его здоровье.

Он снял тяжелый мундир с золотыми галунами и швырнул его на спинку кресла. «Диана» накренилась под тягой брамселей, и одеяние слетело на палубу. Киллик, выскочив будто из мышиной норы, ухватил его и унес, бормоча: «Швыряет, будто старые тряпки... лучшее глостерское сукно... снова чистить придется... пашешь тут, пашешь...»

— Ты выглядишь усталым, дружище.

— По правде говоря, — улыбнулся Джек, — так и есть. Принимать воду и дрова на максимальной скорости — утомительное занятие, особенно когда матросы рвутся в увольнительную в кабаки после стольких месяцев в море. Десятерых мы потеряли — не было времени прочесывать все бордели и задние дворы складов. Но это позволит нам сдвинуть вперед койки, чтобы найти место для новых слуг — нелепого множества слуг. И потом, надеюсь, что мы можем рассчитывать на менее тревожное плавание. Мы следуем строго по маршруту ост-индийцев в Кантон, пока чуть к югу от экватора нам не придется свернуть на восток. Хотя местные воды опасные, у меня есть очень точные карты Маффита и его указания. А Маффит, знаешь ли, ходил этим маршрутом больше чем кто-нибудь еще на службе Компании. В моих глазах он лучший гидрограф, чем Хорсберг или даже Далримпл [27].

Джек Обри, однако, не учел в расчетах своих гостей. Три неизбежных бутафории, предназначенных придать миссии больший вес или хотя бы объем, звались Джонстоном, Крэббом и Лодером. Судья и два члена совета, они заняли текущие должности, пережив и пересидев всех претендентов. Когда «Диана» пробралась через скопление Тысячи островов и пересекла недоброй славы отмель Туланг, имея в запасе три сажени, Джонстон повстречал Стивена на галф-деке — один пришел, другой уходил. Стивену ни разу не попадался приятный судья. Те немногие, которых он встречал или видел в судах, оказались самовлюбленными болтунами, не соответствующими своим огромным полномочиям. Джонстон оказался особенно неудачным экземпляром. После нескольких бессодержательных фраз он произнес:

— Я тоже в восторге от музыки, никто так не любит мелодию, как я. Но я всегда утверждаю, что довольство — лучшее богатство, вы со мной согласны? И я отношусь к числу тех занятных людей, от которых нет никакого проку без хорошего сна ночью. Я уверен, что капитан не знает, насколько проницаемы стены каюты, я имею в виду для звука, но надеюсь, вы будете так добры, чтобы намекнуть ему, очень тонко и дипломатично намекнуть.

— По поводу того, что довольство — лучшее богатство, судья, позвольте отметить, что это противоречит мнениям всех достойных людей с древнейших времен. Подумайте о пирах в «Паралипоменоне», у Гомера и у Виргилия. Их готовили и на них пировали вовсе не дураки. Что же до остального, очевидно, вы не знаете — я гость капитана Обри. Иначе вы ни за что не предположили бы, что я могу намекать, как ему себя вести.

Джонстон побагровел от ярости и заверил, разворачиваясь:

— Тогда я сделаю это сам.

За обедом он этого не сделал, хотя очевидно собирался с духом, а друзья внимательно на него смотрели. Новости достигли Джека вечером, когда фрегат пробирался через пролив между островами Банка и Суматра, местами не доходивший и до десяти миль в ширину.

Ветер неудобный — то с одного берега, то с другого. Хотя зрелище лесов с каждой стороны, разделенных полосой небесно-синего моря, оказалось приятным для пассажиров (Стивен был почти уверен, что видел в подзорную трубу с грот-марса суматранского носорога), но постоянное лавирование, непрерывные крики лотового с русленя, иногда сообщавшего о глубине меньше пяти саженей, и вероятность наткнуться на не обозначенную на карте мель сделали этот фрагмент плавания непростым и хлопотливым для моряков. Джеку пришлось сбегать в каюту, дабы свериться с предупреждениями в записках Маффита, и в это время он услышал, как Киллик в дальней каюте живописует Бондену «этих старых пердунов» и то, как они занудствуют насчет музыки.

Помимо окрика «Отставить!», он не обратил на это внимания, слишком озабоченный скалами, но информация засела в глубинах его сознания и всплыла оттуда после боевой тревоги, когда каюты уже снова собрали, а из орлопа подняли футляр со скрипкой.

— Киллик, сходи и узнай — удобно ли его превосходительству, если я ему нанесу визит.

Его превосходительству было удобно, и Джек сразу же отправился к нему.

— Дорогой мистер Фокс! Прошу прощения, я не представлял, что мы создаем столько шума.

— А? — изумился Фокс. — Ах, вы про музыку. Прошу вас, не беспокойтесь ни в малейшей степени. У меня действительно нет музыкального слуха, но я прекрасно справляюсь с помощью маленьких шариков воска. Сквозь них я слышу лишь что-то вроде неопределенного жужжания. Его я нахожу скорее приятным, чем нет, и усыпляющим.

— Не могу выразить своего облегчения. Но ваши спутники...

— Я искренне надеюсь, что они не создают шумиху, особенно после того как вы проявили столько терпения, размещая их и их припасы. Они с трудом понимают, как надо себя вести. Ни разу не путешествовали на военном корабле, лишь на судах Компании. Там-то они, конечно, важные персоны. Я пытаюсь держать их в узде, но они не способны что-либо понять. Один из них сегодня утром посылал за Мэтьюрином... Корабль что, остановился?

— Да. На ночь мы встали на якорь. Не рискну я идти проливом ночью, когда на борту Цезарь, ну, или его представитель, и все его сокровища.

Джек Обри редко делал комплименты, но искренняя благодарная реакция Фокса его по-настоящему порадовала, тем более что оказалась неожиданной. На деле он не рискнул бы идти через пролив в любых условиях. И без того неторопливое и беспокойное плавание еще больше осложняли сильные разнонаправленные течения. «Старые пердуны» оставались, тем не менее, полностью равнодушными ко всему этому — будто бы путешествовали в карете по накатанной дороге. Никто из них не рискнул напрямую приняться за Джека, но зато лишили всякой радости жизнь Филдинга.

На Флеминга пожаловались за то, что он не дал Лодеру поговорить со стоявшим у штурвала рулевым старшиной; ему ставили на вид, что ежедневный спуск багажа в трюм доставляет крайние неудобства, а последний раз футляр для карандашей и ценный веер Крэбба не вернули на должное место, он не меньше получаса их искал. А еще каждый вечер в проливе, когда корабль вставал на якорь, Джек давал матросам возможность петь и плясать на полубаке, чтобы расслабиться после напряженного дня — еще один повод для жалоб. Но чаще всего речь шла об их слугах, вынужденных ждать своей очереди на камбузе. К ним обращались с грубыми шутками, иногда даже с неприличными жестами и выражениями.

В любом случае, Джек оказался далеко вне их досягаемости. Он со штурманом большую часть дня проводили на фор-марсе с пелькомпасом, подзорной трубой и мичманом в роли зажима для бумаг. Они заметили, нанесли на карту и обошли ряд опасных мест. Когда фрегат пересекал отмель, делавшую выход из пролива столь трудным, если не попасть в фарватер (они уже выходили в Южно-Китайское море), то обнаружили еще одну характерную для этих вод опасность. От наветренного острова, который Хорсберг назвал Кунгит, а Маффит — Фунгит, отчалили два крупных малайских проа. Они несли балансиры, и с ветром в галфвинд приближались очень быстро. Уже можно было разглядеть, что их длинные тонкие корпуса наполнены людьми в удивительно большом количестве, даже с учетом их намерений.

Их цель была совершенно очевидной: пиратство в здешних краях — это образ жизни. Хотя корабли размером с «Диану» редко становились их жертвой, но такое иногда случалось, и даже успешно.

— Мистер Ричардсон, — позвал Джек.

— Сэр? — последовал ответ.

— Приготовьтесь по моей команде выкатить орудия как можно быстрее. Матросам укрыться.

Проа разделились, одно зашло с левой раковины, другое — с правой. Приближались они осторожно, обезветривая паруса. Напряжение росло. Орудийные расчеты скорчились у пушек, по-кошачьи замерев. Но нет, ничего не случилось. Проа поколебались, решили, что это настоящий военный корабль, а не замаскированный купец, привелись к ветру и убрались прочь. Над орудийной палубой раздался всеобщий вздох, и все отложили гандшпуги.

По какой-то причине это приглушило на несколько дней жалобы «старых пердунов». Очень кстати — на экваторе «Диане» пришлось свернуть с курса «индийцев» и идти неизученными мелкими водами, пересекаемыми только проа да джонками с их ничтожной осадкой. Фрегат же с текущими запасами имел осадку в пятнадцать футов девять дюймов по корме. Быть может, они смутно представляли себе всю серьезность. В такой атмосфере брюзгливые слова могли нарваться на резкий ответ.

Но даже так Джек был рад избавиться от них в конце плавания, завершившегося просто прекрасно. После ночи движения под зарифленными марселями при едва заметном ветре вдоль параллели, с постоянно опускаемым лотом, рассвет открыл им идеальный выход к суше — большой, безошибочно узнаваемый вулканический остров прямо под ветром, и достаточно ветра, чтобы завести корабль в гавань.

Джек, тем не менее, ограничился зарифленными марселями. Он хотел заранее предупредить малайцев о своем прибытии, хотел дать кораблю и миссии достаточно времени на подготовку, а еще хотел позавтракать с комфортом.

Это он проделал вместе со Стивеном, Филдингом и юным Харпером. После они вернулись на переполненный квартердек — Фокс, его спутники и все офицеры уставились на значительно приблизившийся Пуло Прабанг. Взирали они в тишине — кроме дыхания ветра в снастях слышался только размеренный голос лотового: «Глубже двенадцати, глубже двенадцати, двенадцать с половиной». Зрелище, без сомнения, захватывающее.

Остров занимал почти все поле зрения, в основном темно-зеленый от лесов. Усеченный конус центрального вулкана взмывал ввысь чистой линией над уровнем деревьев. Виднелись внутри острова и другие вершины — пониже, не столь различимые, возможно, более древние. Но различить их можно было лишь при внимательном осмотре. А вот кратеры, к которым они приближались — кратер на фоне неба и кратер на уровне моря — невозможно было сознательно с чем-то спутать или не заметить.

Второй кратер оказался практически идеальным кругом около мили в диаметре. Его склон возвышался на десять, а то и двадцать футов над поверхностью воды. Тут и там виднелись пальмы, но в остальном кольцо оставалось непрерывным за исключением одного места, прогала, в который направлялся корабль. Конечно, со стороны суши стену скрыло долгое, медленное накопление земли и ила дельтой реки, на которой и построили город.

На одном из рогов этой огромной стены стоял форт — старинный, наверное, португальский, и очевидно заброшенный. Джек навел на него подзорную трубу, разглядел поросшие травой пустые амбразуры и перевел взгляд на дальнюю сторону, где над домами возвышалось что-то вроде замка, господствуя над подходами к берегу. Берег этот был усеян судами различного вида и чем-то напомнил Шелмерстон. Хотя песок был черным, вместо мачт у судов — бамбуковые треноги, а паруса из циновок, но, видимо, объединял их определенный дух пиратства.

— Десять саженей!

Море становилось все мельче и мельче. По мягким прибойным волнам с внешней стороны стены было ясно, что начался прилив. Джек оценил остальную часть гавани — некоторое оживление среди рыбацких лодок, один большой проа кренгуют — и город — мечеть, еще мечеть, несколько домов на сваях вдоль реки, массивная бесформенная штука — должно быть, дворец султана.

— Глубже девяти. Девять с половиной. Глубже девяти!

Дома среди больших садов или огороженных территорий вокруг города. Зеленые поля позади, некоторые ярко-зеленые — без сомнения, рисовые чеки. Вся равнинная земля возделана, позади возвышаются леса.

Он сфокусировал подзорную трубу на входе в гавань — сто ярдов ширины, кивнул, бросил взгляд на готовые к спуску шлюпки, на правый становой якорь, готовый к отдаче, на мистера Уайта у орудий и, повернувшись к штурману, приказал:

— Середина пролива, мистер Уоррен, и приводимся к ветру на восьми саженях или зайдя внутрь на кабельтов, смотря что случится раньше.

Произошло это почти одновременно. «Диана» привелась к ветру, отдала якорь, подняла флаг и начала салютовать. Обычно в незнакомом порту на незнакомом острове Джек бы отправил кого-нибудь на берег — убедиться, что салют вернут выстрел за выстрел. Королевский флот придавал очень большое значение должным приветствиям. Но Фокс заверил, что султан и его люди обладают огромным запасом хороших манер и ни за что не дадут себя упрекнуть в недостатке формальной вежливости. Все равно должный ответ, с выдержанными интервалами и должным числом выстрелов, принес облегчение. Равно как и то, что отвечавшие орудия оказались едва ли крупнее вертлюжных пушек. В случае разногласий не слишком-то приятно окажется стоять на якоре в пределах досягаемости батареи восемнадцатифунтовок.

Вместе с последним выстрелом от берега отчалило каноэ — высоконосое, с головой тигра на носу, балансиром и надстройкой посредине. В движение его приводили двадцать гребцов, и оно, очевидно, несло важную персону.

— Мистер Филдинг, — скомандовал Джек, — фалрепных на борт. Но думаю, дудок и морской пехоты не нужно.

Он взглянул на Фокса — тот кивнул.

Каноэ подошло аккуратно. Важная персона — поджарый малаец в пестром оранжево-коричневом тюрбане и с крисом, засунутым за пояс саронга, по-моряцки поднялся на борт и мрачно поклонился присутствующим на квартердеке, быстро приложив руку ко лбу и сердцу. Одновременно с этим команда каноэ подняла на шестах с крючьями несколько корзин с фруктами и передала их матросам на сходнях. Фокс вышел вперед, поприветствовал его на малайском, поблагодарил за подарки и представил Джеку:

— Это Ван Да, его послал визирь. Нам с ним нужно выпить кофе в каюте.

Питье кофе затянулось. Время от времени Киллик или Али передавали наверх приказы — спустить на воду баркас, предупредить джентльменов свиты приготовиться к отправке на берег, трюмному старшине поднять багаж на палубу. Тем временем Ахмед, Юсуф и те матросы с «Дианы», кто понимали хоть слово по-малайски, общались с экипажем каноэ через орудийные порты на миделе.

Один раз Киллик рванулся наверх, оглядел все вокруг подозрительным злобным взглядом, схватил корзины и снова исчез внизу. Надежда испарилась, оживленный разговор вдоль поручней стих. Но в шесть склянок мистеру Уэлби передали приказ. Большой катер спустили с левого борта, он наполнился багажом, слугами, пятью морскими пехотинцами и капралом. Еще через пятнадцать минут Ван Да, мистер Фокс и капитан вышли на палубу. Ван Да спустился в каноэ, немного отошедшее от борта, пока спускали катер для посланника и свиты. Когда все три шлюпки направились к берегу, положенные тринадцать выстрелов загремели снова. После того как тройное эхо последнего рассеялось, Джек повернулся к Стивену:

— Ну что ж, мы наконец его доставили. Временами мне казалось, что нам это никогда не удастся.

Стивен, которому прекрасно было видно, что Фокс уже выбирается или готовится выбраться на берег Пуло Прабанга, нахмурился.

— А кофе совсем не осталось? Я целую вечность чуял его запах, но хоть бы глоток нам отправили.

— Кажется, — поделился Джек, ведя Стивена в кормовую каюту, — нас ждали. Визирь выделил для миссии довольно большой дом с собственной огороженной территорией на восточном берегу реки. Французы получили дом на другом. Султан вернется с новолунием, а потом нам дадут совместную аудиенцию.

— А когда новолуние?

Джек посмотрел на Стивена — даже после многочисленных подтверждений обратного трудно поверить, что человек может пребывать в неведении относительно столь фундаментальных вещей. Но дело обстояло именно так. Он пояснил, не без доброты в голосе:

— Через пять дней, дружище.

Как Шао Ян и рассказал, дом Ли Ляна оказался относительно небольшим и не вызывал подозрений. Выходил он на пыльный переулок, идущий от улицы на восточном берегу реки. Со своими обветшалыми складами он составлял окраину города, не так уж далеко от резиденции Фокса. Лавка в передней части дома была полна товаров — синий и белый фарфор, огромные кувшины для риса, кипы синего хлопка, бочки, полоски сушеных кальмаров и темные непонятные создания, свешивающиеся с балок. Но даже так выглядела она потрепанно и бедно.

Малайская женщина покупала по пеннивейту [28] бетеля, извести и куркумы, а в дальнем конце лавки, праздно перебирая женьшень и акульи плавники, стояли Эдвардс и Макмиллан вместе с Юсуфом, младшим слугой Фокса. Когда женщина ушла, они начали настаивать на том, чтобы уступить доктору Мэтьюрину свою очередь. Они вовсе не спешили. Хотя Стивен и понял, что двигало ими что-то помимо хороших манер, он не согласился. Пока они меняли с помощью Юсуфа деньги и бормотали свои просьбы, он стоял в дверном проеме, наблюдая за редким движением на улице. Юсуф оказался не столь сдержанным, он пронзительно и отчетливо перевел: «Две эти монеты за краткое время, пять за всю ночь».

Когда они ушли, Стивен также разменял гинею, а потом сообщил, что хотел бы увидеть Ли Ляна. Позвав другого юнца, чтобы присматривать за лавкой, молодой человек провел его мимо двух прилавков сквозь кладовую во двор между складами, в огороженный сад с каменным фонарем и одинокой ивой. В дальнем конце виднелся небольшой садовый домик с дверью круглой, будто полная луна. В ней стоял Ли Лян, непрерывно кланяясь.

Он вышел навстречу, встретить Стивена на полпути, провел его в маленький дом и усадил в широкое, невероятно красивое кресло из сучжоусского лакированного дерева, очевидно специально поставленное для гостя. Хозяин приказал подать чай, портвейн и печенье, которые принес потрепанный одноглазый евнух. После кварты или даже пинты чая — печень доктора Мэтьюрина, к сожалению, не позволяет пить портвейн, хотя он крайне признателен за внимание — Лин Лян извинился за то, что не смог пока еще собрать все средства, упомянутые в аккредитиве уважаемого Шао Яна, даже с помощью его коллеги с другого берега реки, почтенного Ву Ханя.

Но Ву Хань собирается востребовать важный долг, так что в течение недели сумма наберется. Тем временем Ли Лян так организовал доступные средства, что в распоряжении доктора Мэтьюрина имеется одна восьмая суммы в пагодах и три четверти в риксдалерах и лянах — серебро в этих краях больше в ходу, нежели золото. Это, добавил он, гоняя туда-сюда косточки счет с невероятной скоростью, представляет определенную долю цехинов, дукатов, гиней, луидоров и иоганнесов, размещенных у Шао Яна.

Числа Стивен пропустил мимо ушей, но вид он сохранял внимательный. По завершении подсчетов он признал:

— Очень хорошо. Возможно, мне довольно скоро предстоит совершить несколько значительных переводов. Они должны остаться конфиденциальными. Ву Хань понимает важность этого? Как я понял, вы с ним партнеры в данном предприятии.

Ли Лян кивнул. Ву Хань неизбежно стал его партнером в равных долях — сделка слишком крупная для них по отдельности. Но Ву Хань — душа осмотрительности, он молчалив, как легендарный Мо.

— А не обслуживает ли он французскую миссию?

— Едва ли. Они присылали немного денег для обмена на яванские гульдены для повседневных покупок. Но единственная связь — между клерком Ву Ханя из Пондичерри и одним из людей миссии, тоже родом из французской Индии.

— Тогда будьте любезны, дайте знать Ву Ханю и его клерку из Пондичерри, что меня заинтересовали бы любые сведения о французах, которые можно должны образом заполучить — списки имен и так далее — и я готов платить за них. Но вы не хуже меня понимаете, что в таких вещах главное — секретность.

Ли Лян был полностью в этом убежден. Многие его дела также носили совершенно конфиденциальный характер. Возможно, в будущем доктору Мэтьюрину захочется приходить сюда через дверь, прямо названную «Осторожность», позади хижины, в котором он и его жалкая семья влачат свое существование. Он провел Стивена через еще один двор, окруженный верандами. С балок некоторых из них свисали совершенно потрясающие орхидеи, а стройные молодые женщины с перевязанными ступнями быстро исчезали из виду. Еще один двор, огражденный высокой стеной с закругленным выступом и смотровым окном над низенькой железной дверью. С другой стороны оказался дорога, точнее даже тропинка, блуждающая по берегу заброшенного канала.

Стивен блуждал вместе с ней. У него имелся запас времени перед назначенной встречей с ван Бюреном, и он внимательнее обычного разглядывал орхидеи на деревьях вдоль воды и в промежутках между ними, все это исключительное разнообразие цветов и растительности. Он собрал образцы тех, которых не помнил по саду Раффлза или гербариям, а также поймал несколько жуков для сэра Джозефа. Некоторых из них он не смог даже отнести к определенному семейству, настолько они далеко отстояли от известных ему. К дверям дома ван Бюрена он подошел слегка нагруженным, но в этом доме ноша подобного рода принималась как должное. Госпожа ван Бюрен забрала у него цветы, а ее муж принес банки для насекомых.

— Займемся внутренностями немедленно? — поинтересовался он. — Я специально для вас отложил селезенку.

— Вы очень добры, — ответил Стивен. — Буду рад этому превыше всего.

Они медленно шли через огороженный участок (ван Бюрен страдал косолапостью) к препараторской, где предстояло вскрыть жирного тапира. Ворота сада оказались открытыми. Когда они проходили мимо, ван Бюрен заметил:

— Если будете ими пользоваться, когда окажете мне честь, навестив меня, это сэкономит время, особенно ночью, когда дом заперт и сторож считает всех посетителей ворами. А время нужно беречь — в этом климате образцы долго не сохраняются. Тапиры в особенности - разлагаются, будто макрель, пусть подобное сложно представить.

Его слова оказались истинной правдой, так что работали они быстро и молча, едва дыша. Иногда перемещали зеркала, отражающие солнечный свет в полость, но общались в основном кивками и улыбками, хотя один раз, указывая на анатомически цельный передний отдел стопы тапира, ван Бюрен пробормотал «Кювье». Когда они тщательно изучили селезенку со всех точек зрения, взяв образцы и срезы, необходимые для готовящейся ван Бюреном книги, то сели снаружи подышать свежим воздухом.

— Вы когда-нибудь анатомировали орангутана? — поинтересовался Стивен.

— Только однажды. Его селезенка на полке с человеческими экземплярами — прискорбно скромная коллекция. Очень сложно раздобыть в этой стране труп действительно в хорошем состоянии. Только разве иногда попадется случайный прелюбодей.

— Но разве адюльтер, незаконный половой акт, пусть даже им тяжко злоупотребляют, может серьезно повлиять на селезенку человека?

— Повлияет в Пуло Прабанге, уважаемый коллега. Невоздержанного человека перчат, то есть надевают ему на голову маленький мешок, а точнее сумку с перцем, связывают ему руки и отдают пострадавшей семье и их друзьям. Они образуют круг и бьют по мешку палками, чтобы перец внутри летал. Это его убивает, а я получаю труп, но продолжительные и повторяющиеся конвульсии, предшествующие смерти, совершенно неожиданно нарушают работу селезенки. Ее соки так изменяются, что для сравнения она бесполезна, и вовсе не поддерживает мою теорию.

— А селезенка человекообразных обезьян сильно отличается от наших? — после паузы спросил Стивен.

— Примечательно мало. Почечное вдавление на тыльной грани... но я вам покажу обе, не называя их, и вы сами определите.

— Хотелось бы мне понаблюдать за орангутаном.

— Увы, их здесь очень мало. Меня это очень разочаровало. Они едят ценные дурианы, и за это их истребляют.

— Как это ни абсурдно, но дуриан я тоже не видел.

— Что ж, мое дерево летучих мышей — как раз дуриан. Давайте покажу его.

Они прошли в дальний конец сада, где за бамбуковым заборчиком росло высокое дерево.

— Вот мои летучие мыши, — заметил ван Бюрен, указывая на скопление темных, почти черных существ длиной около фута, висящих вниз головами и обернувших вокруг себя крылья.

— Когда солнце достигнет дальних деревьев, они начнут пищать и верещать, а потом улетят в сад султана и обдерут его фруктовые деревья, если о них не позаботится охрана.

— А разве ваши дурианы они не едят?

— Господи, конечно нет. Сейчас найду один, если получится.

Ван Бюрен переступил через низкую изгородь, взял длинный, раздвоенный на конце шест и, подняв взгляд вверх, начал тыкать им среди листвы. Летучие мыши задергались и зло заворчали. Парочка описала круг и уселась повыше. Размах их крыльев достигал пяти футов.

— Некоторые люди их едят, — заметил ван Бюрен, а потом крикнул: — Берегись!

Дуриан упал с громким стуком — размером и формой как кокос, но плотно покрытый крепкими шипами.

— Кожура слишком толстая для питающихся фруктами летучих мышей, — рассказал ван Бюрен, открывая фрукт, — не говоря уж о шипах. Гадкие шипы. Было у меня несколько пациентов с опасными рваными ранами — им на головы упал дуриан. А вот орангутаны вскрывают их, не обращая внимания на шипы, плотную кожицу и все такое. Рад сказать, что этот вполне поспел. Пожалуйста, попробуйте кусочек.

Стивен понял, что запах разложения исходил не от вскрытого тапира, а от фрукта. Не без усилий он заставил себя преодолеть отвращение. Секундой спустя он воскликнул:

— Ох, как же невероятно вкусно. И какое невероятное противоречие между запахом и вкусом. Я предполагал, что они неразрывно связаны. Рукоплещу избирательности орангутанов.

— Очаровательные животные, насколько я слышал и исходя из того немногого, что видел. Мягкие, осмотрительные. Нет в них дурных качеств бабуинов, мандрилов или африканских человекообразных, не говоря уж о нахальном баловстве низших обезьян. Но, как я уже говорил, здесь их почти нет. Чтобы посмотреть на «мисса», так их вроде бы правильно называют малайцы, нужно отправиться в Кумай.

— Жажду этого. Я так понимаю, вы там были?

— Никогда, увы. С такой ногой я не могу карабкаться, а после доступной на лошади дороги вас ждут бесчисленные ступени, вырезанные в голых скалах на внешней стороне кратера. Дорогу называют «Тысяча ступеней», но я думаю, что их там гораздо больше.

— У меня имеются затруднения почти такого же масштаба. Я привязан к этому месту до того момента, как переговоры приведут к решению, надеюсь — в нашу пользу. Сегодня я узнал о некоей связи, которая может оказаться полезной.

В самом начале их знакомства, даже дружбы, Стивен обнаружил, что ван Бюрен находится в полной оппозиции к французскому предложению. С одной стороны, он ненавидел Бонапарта и то, что тот сделал с Голландией, с другой — считал, что он уничтожит любимый Пуло Прабанг. У них нашлось много общих друзей, особенно среди известных французских анатомов, оба знали и ценили труды друг друга. Единственный раз в своей карьере агента разведки Стивен отказался от притворства. Теперь он рассказывал ван Бюрену о беседе с Ли Ляном и своих надеждах. После этого, сидя на стоящей в тени скамейке у препараторской, ван Бюрен снова вернулся к своему базирующемуся на обширных знаниях рассказе о советниках султана, их добродетелях, недостатках, вкусах, доступности.

— Бесконечно признателен вам, дорогой коллега, — сказал Стивен на прощание. — Луна взошла, и я найду дорогу обратно в город. Там я прогуляюсь по публичным домам и местам, где есть танцовщицы.

— Могу ли я надеяться увидеть вас позже? Я обычно снова приступаю к работе во время ночной прохлады, часа в два. Если мы не закончим с некоторыми тонкими отростками до завтрашнего восхода, то едва ли их можно будет различить. Но прежде чем вы уйдете, дайте я поделюсь пришедшей мне мыслью. Единокровный брат нашего Латифа служит в доме, выделенном для французской миссии. Возможно, ему удастся собрать какие-то клочки сведений о вашем человеке из Пондичерри.

В эти дни Стивен редко видел Фокса или Джека Обри. Он оставался на берегу, ночевал обычно в любимом притоне маленькой яванской колонии, где имелись утонченные танцовщицы и знаменитый яванский оркестр-гамелан. Его ритмы, интервалы и каденции, пусть и совершенно чуждые, радовали слух, когда он лежал там ночами со своей надушенной партнершей, девушкой столь привычной к запросам клиентов (некоторые и впрямь крайне странные), что его пассивность ни удивляла, ни разочаровывала.

В главном зале, где выступали танцовщицы, он иногда встречал своих соплавателей, удивленных, смущенных, шокированных его присутствием. Казначей мистер Блай, добродушный человек старше Стивена, отвел его в сторону:

— Думаю, мой долг — предупредить вас, доктор, что это место лишь чуть лучше бардака. Здесь часто случается проституция.

Еще здесь часто случалась карточная игра, очень эмоциональная и с огромными ставками, иногда затягивающаяся до рассвета. Приходили сюда в основном люди с деньгами, но Стивен редко видел французов и ни разу Ледварда или Рэя — эти отправились присоединиться к султану на охоте (Ледвард был шапочно знаком с раджой Каванга). Однажды он все же сыграл с четырьмя испанскими корабельными мастерами на французской службе, принесшими месячное жалование с корабля, стоящего на якоре в устье отдаленной речушки, дабы оградить команду от возможных проблем. Деньги у плотников Стивен забрал (в картах ему всегда везло), а заодно и получил немало информации. Но узнав, что они французы поневоле, дал возможность отыграться. Также он дал им возможность считать себя испанцем на английской службе. Это, как они признались, вполне естественно, раз Испания и Англия теперь союзники. Их же загребли еще в 1807 году, когда ситуация выглядела совершенно по-другому, и с тех пор не было возможности убраться.

В остальное время он гулял по сельской местности в той манере, какую и стоит ожидать от естествоиспытателя и гостя капитана. Иногда с Ричардсоном, иногда с Макмилланом, изредка с Джеком, но гораздо чаще в одиночестве — его спутники возражали против лесных пиявок, десятками пирующих на них в более диких частях острова, и мучительных стай мух и москитов на орошаемых полях.

Но эти прогулки все же оказывались крайне плодотворными, невзирая на подобные недостатки и несмотря на ужасающе агрессивную разновидность пчел, строящих на открытой местности свешивающиеся с крепкой ветки соты и атакующих при появлении в их поле зрения, преследуя нарушителя где-то с четверть мили или до первых густых зарослей. А там иногда жили еще более свирепые красные муравьи или даже раздражительная самка питона, свернувшаяся вокруг кладки яиц.

Довольно быстро он наткнулся на широкую просеку, по которой буйволы дровосеков волокли лес. Эта свободная просека в густом лесу предоставляла великолепную возможность наблюдать древесных птиц, особенно птицу-носорога, иногда — азиатского оленька, а уж гиббоны вообще не переводились. Именно там Джек нашел Стивена вечером того дня, когда состоялся необычайно интересный разговор с клерком Ву Ханя из Пондичерри.

— Вот ты где, Стивен, — воскликнул Джек. — Мне сказали, что ты можешь быть тут. Но если бы я знал, что ты так далеко заберешься в сторону склона, я бы взял лошадь. Господи, ну не жара ли? Не могу представить, откуда ты берешь силы после своих ночных занятий.

Как и остальная команда, Джек слышал о необычайно распутной жизни доктора — пьянство, курение и карты до рассвета. Но лишь он один знал, что Стивену можно причащаться без исповеди.

— Если быть точным, — ответил Стивен, вспоминая о работе над тапиром, от которого остался один скелет, — я был очень занят прошлой ночью. Но ты бы тоже мог подняться далеко по склону не задыхаясь, если бы не ел так много. Бедным и сломленным физически ты был в гораздо лучшей форме. Сколько ты сейчас весишь?

— Не стоит беспокоиться.

— Как минимум лишний стоун с половиной, а то и два, Господи храни. Такие как ты, тучные и полнокровные типы, всегда балансируют на грани апоплексии, особенно в этом климате. Может, ты хотя бы от ужинов откажешься? Ужины убили больше народу, чем Авиценна вылечил.

— Причина, по которой я весь в поту карабкался по этому чертову холму, — не поддался Джек, — это то, что вечером Фокс нас обоих вызывает на совещание. Султан возвращается завтра вечером, всего лишь через неделю после назначенного срока, а на следующий день он даст нам аудиенцию.

По пути вниз он сообщил Стивену, как поживает корабль и как принятые на борт в Анжере припасы, особенно огромное количество манильского троса, теперь пущены в дело, а также дал детальный, наверное, даже слишком детальный отчет о штивке, чтобы получить небольшой дифферент на корму.

— На полпояса или около того. Ничего яркого, выдающегося или показушного. Меня это очень порадовало. Но, — Джек покачал головой и погрустнел, — есть кое-что еще, и это меня вовсе так не радует. Посоветовавшись с Фоксом, я собрал всех матросов на корме и объяснил им, что мы прибыли на остров, дабы заключить договор между королем и султаном. Сказал, что французы здесь с той же целью, что французские матросы толпами сходили на берег и тяжко оскорбили местных, напиваясь, устраивая драки, пытаясь целовать честных молодых женщин и щупая их за открытую грудь. За это их и французский корабль загнали на Малярийный ручей. Так что, сказал я, «диановцам» увольнение даваться будет лишь под обещание хорошего поведения, маленьким группам и с минимальным авансом. Это для блага их страны, объяснил им я, только для блага страны. Думал завершить с «Боже храни короля» или «Троекратное ура королю», но как-то, когда я закончил, это оказалось не слишком уместным. Клянусь, ну и угрюмый и мрачный видок у них! Одни лишь кислые взгляды и недовольные гримасы. Даже от Киллика и Бондена слышно лишь «да, сэр» или «нет, сэр». Ни улыбки. Но опять-таки, я не оратор. «Сюрпризовцы», может, проглотили бы это и без красноречия, они-то меня знают, но не эти олухи. Они хотят на берег, кувыркаться с девками, и к черту благо страны.

— В конце концов, это очень могучий инстинкт, наверное, самый сильный... Я знаю твои возражения насчет женщин на борту. Но в нашем конкретном случае, если юных Рида и Харпера, а может, и Флеминга отправить на берег, не думаю, что случится какой-то исключительный урон морали.

— Ты за ними присмотришь?

— Нет. Но насчет Фокса не сомневаюсь. Он душу продаст ради этого соглашения. Или за сиротским приютом согласится присматривать.

— Спрошу его.

— Добрый вечер, джентльмены, — поприветствовал их Фокс. — Как любезно с вашей стороны прийти. Могу я предложить вам индийского эля? Его спустили в корзине в колодец, и он почти холодный.

Он разлил пиво и продолжил:

— Как вам известно, султан даст нам аудиенцию послезавтра. Имеется вероятность, что меня могут призвать выступить перед его советом сразу после формальных процедур. Я буду благодарен за любые наблюдения, которые могут упрочить нашу позицию. Ситуацию вы знаете. Французы предлагают субсидию, орудия, боеприпасы и квалифицированных кораблестроителей. Мы предлагаем субсидию, надеюсь, больше французской, последующую протекцию и кое-какие торговые льготы, признаюсь — не слишком существенные. К тому же всегда подразумевается угроза того, что мы сможем сделать после войны. Проблема в том, что даже один захваченный «индиец» невероятно нам навредит и окажется в краткосрочной перспективе выгоднее любой субсидии, которую я имею полномочия предложить. В этих краях исход войны не представляется столь очевидным, как мне бы хотелось.

— Что ж, сэр, — ответил Джек, — что касается кораблей, а это единственная сфера, в которой у меня достаточно знаний, то вы можете обратить внимание на то, что хотя малайцы строят первоклассные проа и шлюпки, я даже заказал новый пинас, но они не имеют ни малейшего понятия о настоящем военном корабле, способном выдержать вес орудийной палубы и нагрузку от стрельбы. Хотя французские корабелы вполне могут знать свое дело, они, должно быть, привыкли к дубу и вязу. У них нет ни малейшего представления о работе с ост-индийской древесиной. Потом можете отметить, что, пусть проа можно сделать за неделю или около того, корабль с прямым парусным вооружением — совсем другое дело. В первую очередь нужна оснащенная верфь, док, стапель. Затем, возьмем для примера семидесятичетырехпушечник, только один корпус требует выдержанной древесины, обращаю внимание — выдержанной, где-то двух тысяч деревьев, каждое весом тонны две. Сорока семи корабельным мастерам работы на год. Даже фрегат вроде нашего требует двадцать семь квалифицированных работников и год трудов. И потом, когда корабль наконец-то построен, нужно научить людей управляться с незнакомым парусным вооружением и орудиями так, чтобы они были опаснее для врага чем для себя. А это нелегко. Все вместе выглядит в моих глазах как план, состряпанный в кабинете кучкой сухопутных крыс, если кто-то рассчитывает получить от него быструю отдачу.

— Это очень ценные сведения, — поблагодарил Фокс, записывая. — Искренне благодарен. Но в Париже вполне могли иметь в виду потенциальную угрозу, которая заставит нас ослабить свои силы где-нибудь еще. Потенциальная угроза обычно дает эффект далеко за... хотя не мне учить вас стратегии или тактике. Доктор, не внесете ли свою лепту?

— Пока что я могу сообщить мало определенного и не предлагаю тревожить вас догадками. Но отмечу, что некоторые корабельные мастера — насильно завербованные испанцы, склонные сбежать на Филиппины, как только представится возможность. Говорят, что по крайней мере некоторые из предлагаемых французами пушек отлиты с дефектами. А как минимум часть пороха жестоко пострадала от сырости в ходе плавания и от того, что главный канонир  пренебрег необходимостью переворачивать бочки в нужной последовательности. Вот и все, что я могу доложить. Но если мне дозволят сделать предложение, то чтобы устранить несомненное преимущество Ледварда от встречи с султаном — он уже охотился с ним и, возможно, склонил на свою сторону, может быть полезным пригласить его высочество посетить корабль на следующий же день и продемонстрировать орудийный огонь. Громовые раскаты полных бортовых залпов и очевидное разрушение плавучих целей одновременно и отвлечет его, и даст некоторое представление о наших возможностях.

— Да, действительно. Я обязательно предложу это визирю. Прекрасная идея во всех отношениях. — Он налил еще эля, уже выдохшегося и тепловатого, и продолжил: — Теперь, если кому-нибудь из вас ничего еще не вспомнится, позвольте сказать несколько слов о нашей одежде для аудиенции. Великолепие в таком случае решает все, и я уже посадил половину китайских портных в Прабанге шить костюмы для нашей свиты. Офицерам вполне уместно будет явиться в парадной форме, моя свита и я снабжены всем необходимым, а морская пехота, разумеется, и так в лучшем виде. Но мне вот что интересно, капитан, могут ли гребцы вашей шлюпки, тщательно одетые, сопровождать вас, конечно же, вместе с офицерами и мичманами? А потом, уважаемый Мэтьюрин, что насчет вас? Черный сюртук, даже очень хороший черный сюртук, едва ли будет уместным.

— Если требуется великолепие, и, если найдутся ткань и мастера, я пойду в одежде доктора медицины, в пурпурной мантии и колпаке.

В пурпурной, или по крайней мере в оранжево-красной мантии и колпаке он и шагал через восточные ворота дворца сбоку от Джека. Шли они довольно быстро — им угрожал дождь, свирепый тропический ливень, а у посланника имелась лишь одна шляпа с перьями. Миссия и все ее сопровождавшие так быстро, как только позволяло их достоинство, пересекли открытое пространство перед рвом и внутренней стеной высотой в сорок футов и толщиной в двенадцать, построенной яванскими предками султана.

Они устроили великолепное представление. Возглавлял их посланник верхом на великолепной лошади в отделанной серебром темно-красной сбруе. Вели ее грумы в саронгах и тюрбанах из золотой парчи. Особенно выделялся экипаж катера «Дианы» в новых широкополых соломенных шляпах с лентами, синих куртках с медными пуговицами, белоснежных широких штанах, черных ботинках с аккуратными носами и с вполне пригодными к бою абордажными саблями на боках. Они пересекли еще один двор под трубы и барабаны людей султана, и, как только упали первые теплые тяжелые капли, зашли во дворец.

Атташе Фокса мог быть неинтересным собеседником, но в роли начальника протокола оказался превосходен. Он с предельной точностью обговорил с секретарем визиря размещение миссии с предельным вниманием к старшинству. Каждый встал на назначенное место вдоль восточной стены большого зала приемов. Фокс и его ближайшие коллеги заняли место в нескольких ярдах слева от пустующего трона. Некоторое время они ждали, не без удовлетворения слушая шум дождя. Потом зазвучали трубы и барабаны, приветствующие французов. Первым плавно забежал Дюплесси, потом его свита — четыре человека в официальных костюмах, а также Ледвард и Рэй в ярко-синих сюртуках с звездами и лентами какого-то ордена, затем французские морские офицеры и сопровождающие, все более-менее мокрые.

В первые мгновения французы занялись выравниванием своей линии, сильно нарушенной последним забегом, а также мокрой одеждой, перьями и бумагами. Но как только они встали должным образом, Дюплесси, по другую сторону трона, бросил взгляд через зал и отвесил Фоксу то, что можно было с натяжкой счесть поклоном. Его вернули с той же строго отмеренной дозой сердечности. В тот же самый момент Рэю бросилась в глаза пурпурная мантия Стивена. Вначале он узнал его лицо, а потом, с очевидным ужасом, Джека Обри.

Он издал резкий утробный всхлип и схватил Ледварда за руку. Последний посмотрел в указанном направлении, застыл, но не выказал никаких эмоций. Появление султана в дальнем конце зала отвлекло всех, но не раньше, чем Стивен заметил на побелевшем, замкнутом лице Фокса выражение холодной ненависти такой силы, какую ему редко приходилось встречать.

Султан приближался в тени слуг с опахалами, с обеих сторон его поддерживали важнейшие вассалы, а позади следовали визирь и члены совета. Он оказался приятно выглядящим мужчиной лет сорока пяти, высоким для малайца. В его тюрбане сверкал знаменитый рубин. Шел он медленно, посматривая то в одну сторону, то в другую с вежливым выражением. Французы зааплодировали, как на театральном представлении, но он не выразил удивления или недовольства. Повернувшись, чтобы занять место на троне, он кивнул обеим сторонам с равной любезностью.

Его свита собралась в пространстве за троном, но визирь (низкий сухощавый человек) вышел вперед и огласил в очень уважительных словах, что прибыли два посланника, первый от императора Франции, второй от короля Англии, и они осмеливаются просить представить послания их господ. Султан ответил: «Во имя Аллаха милостивого, милосердного, пусть первый прибывший и говорит первым».

Дюплесси с Ледвардом позади занял место перед троном и, поклонившись, начал читать по сырой бумаге. Неудачное представление — чернила расплылись, очки запотели, а жара и мокрая одежда сильно подавляли. Ледвард переводил каждый абзац. Очень живой перевод, но также чрезмерно вольный. Делался он резким тоном, странно не совпадавшим с комплиментами, выражением доброй воли и искреннего желания еще более тесного альянса между властителями-кузенами Пуло Прабангом и Французской империей.

Визирь договорился с каждым посланником по отдельности, что раз султан после аудиенции собирается устраивать пир, а не созывать заседание совета, выступления не должны длиться дольше четверти часа. К изумлению, Дюплесси и Ледвард не проговорили даже столько. Фокс начал речь неудачно, запнувшись на титулах султана «Цветок любезности, Мускат утешения, Роза восторга», и пришлось повторять дважды, и он едва ли проговорил десять минут, несмотря на блестяще исправленные ошибки и восторженное напоминание о прославленных предках султана.

Когда он закончил, раскланялся и вернулся на место, советники втайне изумленно переглянулись. Они привыкли к речам, которые тянулись и тянулись, к самодостаточному многословию. Однако султан осознал свое везение после секундной паузы, улыбнулся и произнес:

— Во имя Аллаха милостивого, милосердного, добро пожаловать, господа. Прошу вернуть нашу благодарность вашим правителям, да хранят их небеса, за их благородные подарки, которые мы будем беречь в сокровищнице и в сердце. И да начнется пир.

Вот теперь-то стала очевидной польза от неподдельной нечувствительности. Фокс все еще находился под таким сильным впечатлением от события, пусть и давно ожидаемого, что его светские навыки едва ли работали. Зато Джонсон, Крэбб и Лодер болтали ровно, громко и с периодическими взрывами смеха, так что верхняя часть английского стола поддерживала должное оживление. Стол протянулся во всю длину пиршественного зала. Чтобы компенсировать их место во время аудиенции, англичан теперь посадили по правую руку от султана (его стол пересекал зал). Стивен оказался довольно далеко, и поскольку он один из немногих мог поддерживать беседу на малайском, его посадили между пожилым, мрачным и неразговорчивым человеком, чей род занятий он так и не узнал, и первым встретившим его Ван Да.

Вполне приемлемый сосед. Как заядлый охотник, он очень много знал о лесах, джунглях и высокогорьях.

— Как-то раз видел я вас над Кетангом, — весело смеялся он. — Вы удирали от пчел как олень — какие прыжки! Опасный там уголок, рядом с красной скалой. Пять минут спустя мне самому пришлось удирать оттуда, и я потерял след бабируссы. Крупной бабируссы.

— Жестокий удар, уверен, но надеюсь, его немного смягчили размышления о том, что свинина у магометан под запретом.

— Как и вино, — улыбнулся Ван Да. — Но бывают дни, когда Аллах еще более милостив и милосерден, чем обычно. На самом деле мы их убиваем, потому что они ночами разрывают поля. А еще в дело идут их бивни.

Вино все же оказалось настоящим. Крепкое, пригодное для питья красное, чье происхождение Стивен определить не мог. Макао, по всей видимости? И хотя его подавали не в стекле, а в серебре, он был вполне уверен, что помимо Ван Да некоторые малайцы его пили. Султан — точно. Его виночерпий Абдул, похожий на газель юноша, даже не делал попыток скрыть разливаемую им темно-красную жидкость.

Также и французы. Пока Ван Да подробно рассказывал о преследовании малайского медведя, Стивен рассматривал лица напротив. Морские офицеры, кажется, неплохо соответствовали английским. Их капитан чем-то был похож на Линуа — способный, эффективный, целеустремленный и жизнерадостный. Дюплесси — из числа тех, кого не стоит посылать в жаркий климат или вообще за границу, а его официальные советники походили на тех, что сопровождали Фокса.

Рэй превратился в развалину с тех пор, когда Стивен его последний раз видел — вялый, едва узнаваемый. Над ним все еще довлел шок от встречи. Вряд ли он высидит до перемены блюд — с каждым глотком его охватывала зеленоватая бледность. Ледвард, с другой стороны, восстановив уверенность в себе, выглядел и звучал как серьезный противник, человек необычных способностей. Стивен наблюдал, как он опустошил кубок и протянул его через правое плечо, чтобы его снова наполнили. Во время этого жеста он бросил взгляд в сторону трона. Выражение его лица очень слабо, но значимо изменилось — это был тайный взгляд. Стивен посмотрел влево и краем глаза заметил ответную улыбку Абдула.

Какое-то время Стивен не мог поверить, что его первое впечатление оказалось верным. Но хотя Ледвард с этого мгновения оставался совершенно сдержанным, Абдул за спиной султана — нет. Впечатление переросло во внутреннее убеждение. Возможные последствия так заполонили его разум, что он потерял нить рассказа Ван Да до его завершения:

— Так что Тиа Удин убил медведя, а медведь убил Тиа Удина, ха-ха!

— Джек — поинтересовался Стивен, когда они шли по краю кратера к тому месту, с которого можно окликнуть корабль, — ты когда-нибудь размышлял о Ганимеде?

— Да. Я провел с ним прошлую ночь и должен был бы провести сегодняшнюю, если бы не завтрашний визит султана. Такой хорошенький, маленький, золотистый, а как подмигивает — просто обожаю. Как закончим с султаном, буду снова им заниматься почти всю ночь.

— Ты действительно собираешься? — уточнил Стивен, всматриваясь в довольное, раскормленное лицо друга, от султанского вина еще живее обычного. — Дружище, мы об одном и том же говорим?

— Надеюсь на это, — улыбнулся Джек. — Юпитер в противостоянии, ты же знаешь. Его великолепия нельзя не заметить.

— И в самом деле, чудесное зрелище. А Ганимед с ним же связан, как я понимаю?

— Конечно же — самый прекрасный из спутников. Ну что ты за тип, Стивен!

— Удачное название. Но я-то имею в виду другого Ганимеда, виночерпия султана. Ты его заметил?

— Что ж, заметил. Я еще подумал: «Будь прокляты мои глаза, это же девушка». Но потом вспомнил, что на таком пиру девушек не будет, и вернулся к превосходному филе оленя — не больше заячьего, но невероятно вкусное. А почему ты его называешь Ганимедом?

— Ганимед был виночерпием Юпитера. Я думаю, что сейчас их связь, отношения, дружба вызвали бы неодобрение. Но имя это я использую в широком смысле, как это обычно и делается. Я не порицаю султана.

Глава седьмая

— Извините, что вломился в такое время, — поздоровался Стивен, — но мне очень надо знать, как называются по-малайски сулема, азотистый стронций и сурьма.

— «Педок» — первое, «датанг» — последнее, — объяснил ван Бюрен. — стронций, боюсь, в этих краях еще неизвестен. Он имеет какое-то терапевтическое применение?

— Мне оно неизвестно. У меня на уме фейерверки, а он дает благородный красный цвет.

— Что же до этого, то на другом берегу реки есть как минимум три китайских изготовителя хлопушек, у них найдутся все цвета радуги. Говорят, что Лао Тун из них лучший. Хотелось бы сходить с вами, но как я уже объяснял в записке, в полдень я уезжаю, а до того нужно разобраться вот с этим существом.

— Лао Тун, конечно. Премного благодарен. Мы сегодня вечером принимаем султана в честь дня рождения принцессы Софии. Мне пришло в голову, что яркий королевский салют в ее честь не только принесет удовольствие, но и подчеркнет лояльность нашей миссии в противовес открытой измене Ледварда. Он усилит очевидный контраст между людьми, которые вначале покинули своего короля, потом свою республику, а теперь поддерживают гнусного узурпатора, и теми, которые постоянно поддерживают наследственный принцип. Это должно затронуть душу правителя, правящего по божественной воле. Фокс согласился. Кстати, верно ли предположение, что его высочество — гомосексуалист?

— О да. Я разве раньше не упоминал? Наверное, и в голову не приходило столь очевидное. Здесь это настолько же обычно, как в античных Афинах. Нынешний фаворит — некий Абдул. Я редко видел, чтобы мужчина так терял голову.

— И в самом деле прелестный юноша. Но это лишь часть дела. Ночью я чрезвычайно плодотворно побеседовал с клерком из Пондичерри.

— С клерком Дюплесси?

— Именно так. Зовут его Лесюер. Служащий Ву Ханя, перед которым у него огромный долг, привел его в темноте, и мы пришли к соглашению. У него экспортно-импортная контора в Пондичерри, его семья все еще там и живет. В обмен на то, что мы замолвим за него слово перед Компанией, нашу защиту в будущем и определенную сумму сейчас, он будет предоставлять всю информацию, какую сможет раздобыть. Вот это он прислал утром — черновики официального дневника Дюплесси, которые Лесюер переписывает набело.

Ван Бюрен отложил скальпель, вытер руки и взял пачку бумаг. Читал он внимательно, и после пары страниц уточнил:

— Как я понимаю, наш контакт воспринимается как чисто научный?

— Да. Фокс хотел навестить вас, чтобы поговорить о буддистском храме в Кумае, но я отметил, что визит посланника может скомпрометировать ваше положение. Обри тоже жаждет быть представленным... что напоминает мне — у меня назначена с ним встреча в двадцать минут десятого. —  Стивен взглянул на часы. — Иисус, Мария и Иосиф, уже четверть десятого. Если его заставить ждать хотя бы полчаса, он превращается в разъяренного льва. Желаю вам хорошего путешествия, благослови вас Господь. Бумаги я вам покажу снова... простите меня. О Боже, о Боже!

Джек с казначеем, стюардом, Килликом и Бонденом по рекомендации Стивена закупали у Ли Ляна припасы для предстоящего визита. На месте высадки они прождали Стивена одиннадцать минут, а потом добрались до Ли Ляна через свиной рынок в сопровождении толпы сквернословящей детворы. Стивена они поприветствовали с холодной суровостью, сжатыми губами и однозначными взглядами на часы или, за их отсутствием, на китайскую клепсидру рядом с сушеными лекарственными змеями. Ли Лян, тем не менее, оказался столь гостеприимным, как это только возможно, и после того, как необходимое было приобретено, отправил своего помощника проводить их к изготовителю фейерверков.

Джек и Стивен проделали этот путь в одиночестве — мистер Блай и остальные вернулись на корабль. Они перешли мост и следовали за проводником по улице, ведущей прочь от реки. С одной стороны — лавки, посредине — открытые дренажные канавы, в которых резвились многочисленные юркие черные свиньи. С другой стороны тянулась стена французской миссии, и в сотне ярдов впереди они заметили Рэя и Ледварда, идущих под руку. Заметив их, Рэй сбежал: он промчался по улице, перепрыгнул канаву и спрятался в выбранной наугад одежной лавке. Ледвард продолжил прогулку с застывшим напряженным лицом. Стивен взглянул на Джека — никакой очевидной реакции, лишь тень угрюмости. Ледвард слегка отклонился от курса, прижался к стене, и они прошли мимо.

Педок, датанг и субстанции, гарантирующие ярко-красное и ярко-синее пламя, взвесили и запаковали в хлопковые мешочки, помеченные цветными веревками. По пути к морю они мало разговаривали, но на краю кратера (чарующе свежий воздух после затхлой, сырой и очень пахучей жары Прабанга) Стивен поинтересовался:

— Что ты чувствуешь в отношении этих двоих?

— Только отвращение.

— Ты не ударишь Ледварда, например?

— Нет, а ты?

Стивен задумался.

— Ударить его? Нет... по размышлении — нет.

Несколько минут, пока они шли по мягкой хрустящей лаве, прошли в тишине. Когда они миновали чахлое дерево, возле которого он встречался с клерком из Пондичерри Лесюером, Стивен поделился:

— Был бы мел под рукой, я бы отметил им этот день. Я получил то, что по моей линии может стать достойным ударом.

— Искренне этому рад, — признался Джек.

Он остановился, набрал воздуха в могучие легкие, сложил руку рупором и позвал «Эй, на «Диане»!». Наблюдая за отчаливающей шлюпкой, он добавил:

— Ни одного белого камня. Все черные, будто твоя шляпа. Но по крайней мере, можно открыть ящик «эрмитажа». Уверен, жара на него не повлияла.

Стивен, чье тело и душа согрелись «эрмитажем», послеполуденное время провел  с главным канониром мистером Уайтом в носовой крюйт-камере и помещении для набивки картузов. Там, в относительной прохладе ниже ватерлинии, они измеряли, взвешивали и передвигали смертоносные маленькие бочонки туда-сюда.

— Уверяю вас, канонир, — повторял он, — вашим орудиям это не навредит. Капитан такой же смесью пользовался раньше, залп за залпом, из запасов покойного фейерверкера. Видел это собственными глазами — орудиям это вреда не причинило. К тому же цветной только для салюта. По мишеням стрелять будем вашим лучшим красным крупнозернистым для дальних дистанций.

— Ну, знаете, я как-то не уверен, — снова ворчал мистер Уайт, втихомолку пряча немного сурьмы с весов, — но если химикаты, да еще и китайские, не испортят орудие, тогда что его испортит? А испорченное химикатами орудие, да тем более китайскими химикатами, склонно взрываться.

Главный канонир  с помощниками единственные на корабле пребывали в унынии. Большинству «диановцев» страшно надоело стоять на якоре, и они с удовольствием ждали визита султана. Конечно же, они надраили фрегат от киля до клотика. Теперь, приготовив четыре изящных высоких мишени, украшенных флажной материей на столь высоких шестах, на какие только смог расщедриться плотник, они тщательно работали зубилами над ядрами, чтобы неровности не заставили их отклониться от цели. Корабль заполнился мягким стуком молотков, прерываемым время от времени треском винтовки Фокса. Он стрелял по пню в двух кабельтовых от борта, попадая в него с примечательным постоянством. Али с подзорной трубой докладывал о летящих щепках почти при каждом выстреле. Еще одна винтовка под рукой ждала доктора Мэтьюрина.

Все были полностью готовы более чем за час, но пребывали в равном убеждении, что султан (иностранец же) опоздает, поэтому успокоились и наслаждались бесконечным ожиданием и спокойной роскошью ничегонеделания в парадной одежде, а также задувшим над стоянкой ветерком. Так что двухкорпусное проа с большой надстройкой, отошедшее от берега за сорок минут до назначенного времени и приближающееся под звуки труб и раковин в манере, бесцеремонной для кого угодно кроме правителя, вызвал у них неподдельное изумление.

Фокс, едва ли единственный не при полном параде, помчался вниз за мундиром, а Джек заметил первому лейтенанту:

— Если какой-нибудь криворукий содомит захотел бы предоставить придворным возможность застать нас со спущенными штанами, он не мог бы дать им лучшего совета.

Филдинг тревожно огляделся от носа до кормы, но все выглядело в порядке — тент натянут как надо, тросы уложены в плоские бухты, медяшка как на королевской яхте, матросы все бритые и в чистом, реи строго выровнены.

— Постучим по дереву, сэр, но, наверное, мы расстроим этого криворукого содомита. Думаю, гостей мы встретим, не покраснев от стыда. Но я, пожалуй, спущусь вниз и вразумлю доктора насчет его сюртука и парика.

Первым прибыл сам султан. Как и большинство малайцев, на борт он поднялся по-моряцки. За ним последовали визирь, многие советники и виночерпий. Встретили их ревом орудий, свистом дудок и обузданным великолепием военно-морского приветствия.

С подобными ситуациями Фокс и даже его коллеги справлялись превосходно. Они рассадили гостей под навесом, предложили им освежиться напитками, разумно приправленными джином или бренди по заранее условленным сигналам, и помогли Джеку и Филдингу провести их по кораблю. Джека особенно поразил разумный интерес султана ко всему увиденному, его понимание принципов крупномасштабной флотской архитектуры. Когда совершенно свободный малайский Фокса не справился с темой спиркетинга, висячих книц, кнехтов и якорных битенгов, султан моментально понял объяснения Джека, начерченные углем на палубе и подкрепленные жестами. Но именно орудия, восемнадцатифунтовые пушки и карронады с огромными жерлами, эти истинные «крушилки» ближнего боя, по-настоящему привели в восторг султана и его свиту. Даже на кротком, умном, пожилом лице визиря мелькнул хищный проблеск.

— Быть может, его высочество пожелает увидеть их в действии? — поинтересовался Джек.

Его высочество и вправду желало, и вся компания вернулась на квартердек. Прием пока что шел очень хорошо, и Джек был вполне уверен, что он пойдет еще лучше, когда корабль наберет ход. Недовольным остался один Абдул. Несмотря на то, что посланник, теперь осведомленный о положении дел, сделал ему необычайно ценный подарок, Абдул с самого начала упрямился. Когда разливали напитки, он вырвал из рук Киллика графин с такой грубостью, какая в других обстоятельствах неизменно привела бы к жестокому удару в ухо.

Теперь, осознав, что «диановцам» он вовсе не понравился, Абдул вел себя с такой нахальной игривостью, от которой даже признанные старые содомиты кок и сигнальный старшина неодобрительно качали головами. Султану лично пришлось остановить его, когда тот попытался дернуть вытяжной шнур одного из орудий на квартердеке. Когда буксировали мишени и протягивали тросы, он откалывал крайне оскорбительные коленца, открыто унижая Али, Ахмеда и прочих слуг-малайцев. Фокс, спеша вниз, оставил на барабане шпиля две своих винтовки, и теперь Абдул ухватил «Перде» [29].

Он упорствовал в том, чтобы выстрелить из нее. Он совершенно привык к стрельбе. Он прекрасный стрелок, лучший в Пуло Прабанге после султана, уверял он тонким мальчишеским голосом. Чтобы его успокоить, Фокс зарядил оружие, показал, как его держать и куда целиться. Абдул не слушал и не прижал приклад. Отдача крепко ударила ему по щеке и плечу. Он разразился слезами боли и испуга (Ахмед громко рассмеялся). Султан, до смешного озабоченный, попытался его успокоить. Но ничто не помогало, пока Фокс, последовав очень прозрачным намекам со стороны его высочества, не подарил Абдулу одно из своих охотничьих ружей.

Посланник постарался сделать как можно лучшую мину при плохой игре — договор ему был важнее всего — но его любезность не казалась особо убедительной. Сигнал дудок «Всем ставить паруса» принес облегчение — корабль снова зажил активной жизнью и отвлек общее внимание от этой мерзкой сценки.

Вечерний бриз в Прабанге был вполне предсказуемым и вел себя так, как ожидалось, задувая по линии веста-оста через судоходный проход в кратере в сторону города. Мишени отбуксировали на позиции в четырехстах ярдах к северу и югу от этой линии — две по правому борту, две по левому.

«Диана» развернула марсели, выбрала на них шкоты, подняла реи и обрасопила их соответственно устойчивому ветру в бакштаг. Ход она набрала весьма быстро, и Джек скомандовал штурману у руля: «Пожалуйста, держите ход в пять узлов, мистер Уоррен». Стрелять предстояло только одиннадцати передним орудиям главного калибра с каждого борта, но на них Филдинг сосредоточил все таланты фрегата. Он с Ричардсоном, с помощью четырех самых ответственных юных джентльменов, лично надзирал за стрельбой.

Не то чтобы имелась особая нужда в надзоре. Командир и помощник командира каждого расчета прекрасно знали свое дело. Бонден, ответственный за правобортное носовое орудие, например, наводил двадцатичетырех- или восемнадцатифунтовки еще со времен битвы у Сен-Винсента. Отборные расчеты все были выше среднего уровня в плане скорости и аккуратности.

«Диана» — новый, хорошо построенный и крепкий корабль, она могла выдержать сотрясение от полного бортового залпа, наиболее впечатляющего. Но все причастные знали, что здесь все или ничего — ошибки поправить нельзя, а за ними внимательно наблюдают понимающие глаза. Большинство сняло рубашки (парадные, с лентами во швах), их аккуратно сложили на миделе или на помпах. Матросы немного нервничали. Для подобных демонстраций, при которых новомодные кремневые замки могут сплоховать, Джек всегда предпочитал старые добрые фитили. Теперь их дым плыл по палубе, пробуждая бесчисленные воспоминания.

Фрегат почти встал борт о борт с первой мишенью. Вода бурлила вдоль борта. «Есть пеленг», — пробормотал Бонден. «Огонь!» — скомандовал Филдинг, и бортовые орудия разразились чудовищным затяжным громоподобным грохотом. Полыхнули одиннадцать огненных струй с темными пятнами пыжей. Прежде чем дым затянул море, на квартердеке увидели, как мишень подпрыгнула в брызгах пены, с несколькими фонтанами за ней. Одно ядро огромными прыжками срикошетило от воды и ударилось о скалистый берег. Лицо султана наполнилось свирепым удовольствием. Он стукнул правым кулаком по левой ладони европейским или, может быть, универсальным жестом и позвал визиря. Глаза его сверкали совершенно необычным оживлением. Тем временем расчеты готовили орудия на палубе — банили, заряжали, забивали пыжи, а потом выкатывали с радующим ухо стуком.

К следующей мишени «Диана» приблизилась в мертвой тишине. Командиры расчетов выглядывали из орудийных портов, полностью сосредоточенные, внося мелкие исправления в горизонтальную и вертикальную наводку. Султан и его люди прильнули к поручням — бездвижные, полностью поглощенные.

«Есть пеленг», — снова пробормотал Бонден, и снова Филдинг, всматриваясь за ним вдоль ствола, скомандовал «Огонь!». В этот раз видимых промахов не было, и султан рассмеялся вслух.

— Всем к повороту оверштаг, — скомандовал Джек.

Фрегат прошел прежним курсом немногим больше собственной длины. Расчеты орудий выпрямились на мгновение, подтянули штаны и поплевали на руки. Придя в прекрасную форму, они снова склонились над орудиями и уничтожили два оставшихся плота с целенаправленной уверенностью. Через двенадцать минут после отплытия «Диана» опять встала на якорь на прежнем месте рядом с двухкорпусным проа.

Джек и вернувшийся первый лейтенант скрытно обменялись взглядами облегчения. Рискованная проделка, но они знали — корабль справился. Даже по самым высоким стандартам.

— Клянусь, сэр, — заверил Фокс сбоку — исключительно впечатляющее зрелище. Султан желает сообщить, что ничего подобного ранее не видел.

Они с султаном обменялись поклонами и улыбками, после чего Джек, взглянув на заходящее солнце, ответил:

— Прошу сообщить его высочеству, что через несколько минут надеюсь продемонстрировать нечто еще больше, по крайней мере в плане выражения лояльности. С первой склянкой второй собачьей вахты мы устраиваем салют в честь дня рождения принцессы Софии.

К первой склянке тропический закат сменился тропической тьмой, поэтому мистер Уайт в парадном мундире пробирался впотьмах, с раскаленным докрасна пальником в руке и с помощником, несущим жаровню, позади. Пока офицеры и морские пехотинцы стояли по стойке смирно, а матросы делали вид, что ее изображают, он поднес пальник к запальному отверстию первой девятифунтовки на квартердеке. Орудие выбросило широкий язык багряного пламени и издало странный визг.

— Ох! — воскликнул султан, забывшись.

Повторяя «Не будь я главным канониром, ноги бы моей здесь не было», мистер Уайт последовал далее. Вырвалось пламя синее сапфира, и все придворные ахнули. Сверкающая белизна камфары, зелень медной стружки, розовый, совершенно необычный фиолетовый (серный мышьяк), и так далее с совершенно равными интервалами вслед за традиционной присказкой  канонира, вплоть до последнего потрясающего выстрела из кормовой карронады, заряженной оглушающей и ослепляющей смесью педока, датанга и канифоли.

***

Стивен заметил гостеприимный свет в окне ван Бюрена и, переступив через путешествующего по внешней дорожке питона, вошел внутрь через ворота сада.

«Как приятно снова вас увидеть», — произнесли они почти одновременно. Когда ван Бюрен поведал о своей поездке — обошедшейся без происшествий, но медленной, утомительной и неинтересной с точки зрения естествоиспытателя — а также о лечении пациента, Стивен поделился:

— Кстати, я у вас на дорожке питона видел.

— Полагаю, сетчатого?

— Думаю, да. Не было ни времени, ни света, чтобы осмотреть лабиальную чешую, но думаю да. Где-то двадцать пять футов в длину, и довольно полный для змеи такой длины.

— Я его время от времени вижу. Говорят, что у питонов дурной нрав, но он его ни разу не показывал. Хотя, может, и не будет слишком умным прилечь под его деревом. А теперь расскажите мне, как обстоят дела.

— Что касается официальных переговоров, то начались они хорошо. Но теперь осложнились, началось бесконечное переформулирование договора.

— Естественно, они затянутся надолго. В этих краях быстрые соглашения приводят к потере влияния. Кости для Кювье я отдам для очистки очень маленьким и аккуратным красным муравьям. Долгая работа для них, с учетом размеров тапира, но я уверен — они станут совершенно белыми к тому времени, как вы заберете их для отправки во Францию.

— Эх, я бы с удовольствием остался. Я едва приступил к жесткокрылым, а орангутана и краем глаза не видел даже на вершинах очень далеких деревьев. Но меня вот что беспокоит: хотя с помощью ваших бесценных советов и помощи любезного Ван Да я заполучил благорасположение визиря и большей части совета, особенно родни султанши Хафсы, каждый раз, когда Фокс делает реальный шаг вперед, султан накладывает вето, и визирь вынужден отклонить все, иногда под совершенно неправдоподобными предлогами. Мы с Фоксом уверены, что дело в Абдуле. У султана сильный и доминирующий характер, совет его боится, но как вы сами не так давно сказали, трудно найти столь потерявшего голову от любви мужчину. Это стало до смущения очевидным во время успешного во всех отношениях приема на борту фрегата.

— Но каков интерес Абдула в этом вопросе?

— Вы встречали Ледварда, французского переговорщика?

— Видел его раза два-три. Внушительный, хорошо сложенный человек, но без сомнения мерзкий.

— Он не только очень способный и убедительный переговорщик, способный обойти Фокса перед лицом совета и вывести его из себя, но и любовник Абдула.

— Ого-го, — удивился ван Бюрен. — Молодой человек играет с огнем. Хафса его ненавидит, а она из могущественной семьи. Да и сама она целеустремленная женщина. А султан исключительно ревнив.

— Мне кажется, — после паузы продолжил Стивен, — Ледвард намекнул Абдулу, что в крайнем случае французы отдадут свой фрегат сверх орудий, субсидии и корабельных мастеров, которые они предлагали изначально — больше ничего у них нет. Деньги у них закончились. Их изначально-то имелось немного, и Ледвард большую часть проиграл. Игрок он страстный, но стабильно невезучий, как и его компаньон Рэй. Объяснить, почему я так думаю?

— Буду очень рад узнать. Но вначале давайте выпьем кофе.

— Вы помните, как я ликовал над черновиками дневника Дюплесси? — спросил Стивен, ставя чашку и вытирая губы. — Самая неразумная вещь в моей жизни. Ну, почти самая неразумная. Через неделю, однако, я начал подозревать, что это слишком легко, слишком удачно, чтобы быть правдой. Я же вам говорил перед отъездом, что хотел договориться с единокровным братом вашего садовника о доставке мне бумажного мусора из дома Дюплесси?

— Конечно.

— Договоренность эта отняла некоторое время. Когда наконец-то организовали тайный способ доставки, я получил чудовищно огромную кучу. Но я ее вовремя расправил ее и рассортировал, и в процессе обнаружил там некоторые предварительные черновики дневника миссии. В моей голове росли сомнения, и я не слишком удивился, когда дневники не совпали с тем, что мне предлагали в качестве черновиков за ту же дату. Признаюсь, что меня это безмерно раздосадовало. За разведку в миссии отвечает Ледвард. Представляю, как он вместе с Рэем смеялся над моей простотой.

— Унизительно, уверен, крайне унизительно.

— Настолько унизительно, что я некоторое время сам себе не доверял. К счастью, Ву Хань, которому я высказал некоторую часть своего разочарования, испытывал... не назову это ответственностью, но скорее озабоченностью или вовлеченностью. Надо добавить, что он собирается перебраться на Яву, где почва более плодотворна для его талантов, и крайне желает предстать в выгодном свете перед Шао Яном и, разумеется, Раффлзом. Он расспросил своего клерка, чья готовность сотрудничать выглядела искренней, выкупил в моих интересах долг и уговорил его пригласить вечером Лесюера. Тот пришел — я не единственный простак в Прабанге — и у него потребовали расчет. Деньги он, конечно, предоставить не мог, и его арестовали как должника — у Ву Ханя для этого есть несколько сильных носильщиков — и ночью привели ко мне. Никакой неприкосновенности у него нет. Султан дал охранную грамоту и обещание защиты миссии в составе, утвержденном в Париже, а Лесюер и прочие незначительные персоны наняты в Ост-Индии. Я ему объяснил, как глупо он себя вел. Он погубил не только себя, поскольку его посадят в тюрьму и будут бить плетьми каждый день, пока не расплатится. Он еще и разрушил благосостояние своей семьи и торгового дома, которые находятся в британских руках. Лесюер разрыдался: он крайне сожалеет, его принудил мистер Ледвард, заставший его через несколько дней за кражей бумаг. Я ему объяснил, что единственная надежда на спасение — ничего не говорить и делать то, что от него требуется, продолжая одновременно присылать фальшивые черновики. У меня в миссии кое-кто есть, он мне сообщит о несоответствующем поведении, как сообщил и в этот раз. Пока что он вел себя соответствующе. Я получил преимущество знания и о том, что они делают, и о том, что меня хотят заставить думать о своих делах или планах. В том числе они, а точнее Ледвард, хотят меня уверить в том, что французы готовы бросить фрегат на чашу весов, дабы заключить договор.

— Какую, по-вашему, пользу он от этого получит?

— Трудно сказать. Может быть, надеется, что из нашей миссии разойдется слух и достигнет в конце концов ушей султана из разных источников, что прибавит достоверности. Может быть, он хочет привести в отчаяние Фокса, так чтобы тот убрался прочь без соглашения. Не знаю. Но на ум Ледварду эта идея точно пришла, и кажется, он заставил Абдула в нее поверить.

Открылась дверь, и вошла госпожа ван Бюрен. Ростом едва ли выше пяти футов, она умудрялась быть элегантной, стройной, умной и превыше всего — веселой. Это качество Стивен очень высоко ценил — большинство малайцев оказались угрюмыми, а почти все замужние женщины — хмурыми. Он пребывал от нее в восторге. Они раскланялись с улыбками, и она позвала мужа:

— Дорогой, ужин на столе.

— Ужин? — воскликнул изумленный ван Бюрен.

— Да, дорогой, ужин. Мы едим каждый вечер в это время. Пошли, он остынет.

— Ох, — пробормотал ван Бюрен, когда они расселись. — Я почти забыл. Когда мы вернулись, нас ждала почта. Ничего особенно интересного. В «Записках» одни математические статьи, а в «Журнале» шарлатан Клопф наводит туман о «жизненном принципе». Но жаль слышать, что в лондонском Сити такое смятение, а по банкам прошла волна банкротств. Надеюсь, вы не рискуете пострадать?

— Благослови вас Господь, у меня денег-то нет, — ответил Стивен. Потом, опомнившись, он продолжил, — точнее, много лет жизнь моя была одинокой, бедной, мерзкой и сложной, а не продолжи я жить — еще бы стала и короткой. Так что бедность и одиночество стали привычкой, естественным состоянием. Я себя считаю нищим. Но сейчас на самом деле ситуация иная. Меня благословили наследством. Могу добавить, что его хранит банкирский дом несомненной устойчивости. А что еще более важно, я больше не одинок. У меня есть жена. Ко времени возвращения домой, надеюсь, будет и дочь.

Ван Бюрены трогательно обрадовались. Они выпили за миссис Мэтьюрин и ее дитя, а когда тему тщательно обсудили, госпожа ван Бюрен поделилась:

— Это очень удачно приводит к моей новости. Мне не терпелось ей поделиться. Султанша Хафса точно беременна, уже два месяца как, и султан собирается в паломничество в Билионг, чтобы точно родился мальчик. Он обещает позолотить купол мечети, если получит наследника.

— Как долго займет паломничество? — уточнил Стивен.

— С дорогой и всеми должными жертвами — восемь дней. Может, и девять — половина совета обязательно отправится с ним. Здесь останется только визирь и еще несколько человек поддерживать мир и решать текущие дела, — объяснил ван Бюрен. — Боюсь, ваши переговоры прервутся минимум на неделю.

— Значит, я отправлюсь в Кумай, — сообщил Стивен с сияющим лицом.

По пути в публичный дом он решил, что вежливость обязывает, к сожалению, пригласить Фокса присоединиться к экспедиции. Когда он вошел в нижний, шумный зал, он уже сочинил вежливое, но не слишком обязывающее послание. Когда он шел в сторону верхних, более тихих частей здания, где можно его записать, то заметил Рида и Харпера в компании женщин средних лет. Короткие ноги покоились на соседних стульях, у каждого в одной руке дымилась чирута, а в другой — бокал, скорее всего арака. Прелестное, мягкое, округлое, словно у мальчика из хора, лицо Рида побагровело. Харпер же выглядел не то серым, не то зеленым. На секунду зрелище озадачило Стивена, но потом он вспомнил: мичманов отправили на берег, чтобы их морали не повредили девки, привезенные на борт.

Его они не заметили — взгляды юношей сосредоточились на распутном танце в центре зала. Стивен написал записку и спустился к столу. Глаза юных джентльменов наконец-то сфокусировались, и они вскочили на ноги. Харпер побагровел, малыш Рид смертельно побледнел и рухнул ничком. Стивен поймал его в падении.

— Мистер Харпер, всё в порядке? Тогда будьте добры как можно скорее передать это послание в руки его превосходительства. Халим Шах, — обратился он уже к хозяину дома, — пожалуйста, обеспечьте доставку второго юного джентльмена в резиденцию мистера Фокса без промедления.

Ответ прибыл с рассветом и оказался столь же желанным. Фокс был бы рад, но султан пригласил его присоединиться к отправляющейся в Билионг компании, дабы компенсировать присутствие Ледварда во время визита в Каванг. Посланник счел, что ради договора он обязан принять это приглашение. Отправится он с омертвевшим сердцем — никогда еще не было столь неуместного паломничества. Но если Мэтьюрин окажет великую любезность и присоединится к нему за завтраком, Фокс, по крайней мере, сможет дать столь яркому уму некоторое представление о вещах, которые стоит найти и измерить в храме Кумая. Обри тоже будет на завтраке, что может добавить побудительный мотив.

— Вот и ты, Стивен, — воскликнул Джек. — Добрейшего тебе утра. Мы уже много дней не виделись. Я только выпорю этих маленьких дикарей и сразу же вернусь. Вот его превосходительство.

— При всей своей нежелательности, — заметил Стивен, когда они с Фоксом приступили к кеджери [30], — признайте, что приглашение в Билионг — серьезная дипломатическая победа. Как мне кажется, никого из французской миссии не пригласили?

— Нет, никого. Придется утешаться этим.

Они некоторое время обсуждали путешествие — пусть ни в коей мере не великое паломничество в Мекку, но все же отличающееся многими схожими ритуалами, тем же аскетизмом и воздержанностью.

— Будет ли уместным присутствием наложниц или даже Абдула?

— О нет, — заверил Фокс. — Во время подобных клятв требуется безусловное воздержание. Абдула точно не возьмут.

— А вот и праведный саддукей, — посетовал Джек, вернувшись. — Проблема с поркой мальчишек в том, что можно их покалечить на всю жизнь, а это жестоко, или же вообще не причинить им боли, что глупо. Вот помощники боцмана с этим никогда проблем не испытывают. Лупят так, будто молотят бушель бобов, а потом совершенно спокойно убирают кошку. Как и старый Язычник, мой учитель. Мы его звали «Plagoso Orbilio» [31]. Но знаете, что я скажу, ваше превосходительство? Дипломат вы превосходный, но нянька чертовски посредственная.

— В жизни не подумал бы, что такое взбредет им в голову, — мрачно оправдывался Фокс. — Доступные женщины! Распутные девки! Я уверен, что мне в таком возрасте ничего подобного на ум не приходило.

Джек и Стивен уставились в тарелки. Некоторое время спустя Фокс попросил прощения у Обри — совсем скоро ему назначено во дворце, а перед этим нужно рассказать Мэтьюрину о храме, который тому предстоит увидеть, о некоторых деталях, которые нужно осмотреть и по возможности зарисовать и измерить.

Фокса проводили, пожелали счастливого паломничества и вернулись к кофе.

— Хотелось бы мне отправиться с тобой, — признался Джек, — но корабль оставить не могу. Но раз ван Бюрен говорит, что к склону кратера есть верховая тропа, можно с тобой доехать туда верхом? А Сеймур или Макмиллан, или даже оба, будут ждать тебя, где укажешь, с лошадью для обратной дороги.

Дорогу вглубь острова прорубили вдоль реки Прабанг, прямо по пойме. С обеих сторон люди вспахивали частично затопленные участки на буйволах или же сажали рис. Ткачики летали тучами, а внизу на воде обитало удивительно много уток разных видов. По рисовым чекам мрачно выхаживали журавли.

— Уверен, что видел настоящего бекаса, — воскликнул Джек, потянувшись к карабину, — Господи, а вон еще!

Но Стивен полностью погрузился в обсуждение с проводниками окружавших дорогу и заполнивших болотистые участки саговых пальм. Двое жизнерадостных даяков входили в число телохранителей султана, выделенных присматривать за британской миссией. Вооружены они были копьями и традиционными духовыми трубками, а также крисами. Про них рассказывали, что противники они бесстрашные и смертоносные. Конечно же, они головорезы. И они знали все и о саго, и о большинстве встречавшихся им существ.

Один из них, Садонг, особенно хорошо стрелял. Из любезности и дружелюбия он подбил для Стивена несколько самых необычных птиц из своего бесшумного и точного оружия. Особенно везло ему, когда они оставили позади возделанные земли и начали длинный равномерный подъем сквозь лес по следам китайцев, спускавших вниз сандаловое дерево, камфару и некоторые мелкие деревья, используемые краснодеревщиками. Задолго до полудня они сделали привал под раскидистым камфарным деревом. Стивен освежевал птиц, а даяки поджарили их на ветках на закуску. Потом они съели холодного жареного павлина, сварили кофе и двинулись дальше в жаркую, тихую, тенистую середину дня.

Ничто не двигалось, даже пиявки задремали, но даяки все же нашли свежие следы двух медведей и любопытного местного кабана. Также они показали на дуплистое дерево, в котором медведи, очевидно, нашли мед. На нем росло тридцать шесть разновидностей орхидей, некоторые — очень высоко. Самая скромная, как говорят, помогает при женском бесплодии.

Все дальше и выше. Иногда, сквозь редкий просвет среди деревьев — от удара молнии, урагана или скального выхода — можно было разглядеть приближающийся и растущий в высоту вулкан. Иногда в ложбинах или на открытых склонах можно было заметить отчетливые следы древней дороги. Сейчас от нее лишь местами осталась тропинка, но когда-то она была широкой, тщательно спланированной и обвалованной. Даяки рассказали, что в ее конце некогда росли знаменитые дурианы, ценимые за размер, вкус и раннее созревание, а прямо перед Тысячью ступеней — языческий храм.

— Я на стоун похудел, — жаловался Джек, ведя лошадь по почти стершейся тропе.

— Ты вполне это себе можешь позволить, — отозвался Стивен.

Дальше и дальше, выше и выше. Разговор затих и в конце концов прекратился — Джек плавал в собственном поту.

Тропа внезапно прекратила подъем, и они увидели посадки дурианов, растянувшиеся по открытой местности. За ними ввысь взмывала серая стена кратера. На легендарных ступенях, уходивших вдаль и вверх, будто Великая китайская стена, играл свет.

Они медленно шли по небольшой равнине под далеко отстоящими друг от друга деревьями. У подножья холма, теперь закрывавшего полнеба, стоял языческий храм, о котором говорили даяки. Он почти весь обратился в руины, его погребла буйная растительность — фиги, лианы и неожиданно плотные заросли древовидных папоротников — но часть одной из башен все еще держалась. Ряды резных изображений на внешней стороне сложно было различить — конечно, их скрыло время, но еще больше - иконоборческое рвение новообращенных мусульман. На высоте, до которой можно было дотянуться с лестницы, они сбили носы, целые головы, бюсты, груди, руки и ноги. Но все еще оставалось достаточно, чтобы понять — некогда это была индуистская святыня. Стивен пытался вспомнить имя танцующей фигуры с шестью руками, точнее их остатками, когда услышал от одного даяка «Ого, миас, миас!», а от другого — «Стреляйте, туан, стреляйте!».

Он развернулся и увидел, как Джек отстегивает карабин от седла, а даяки целятся из духовых трубок в высокий густолистый дуриан. Проследовав за ними взглядом, он мимолетно заметил очень большой грязно-рыжий силуэт высоко вверху и попросил:

— Джек, не стреляй.

В ту же секунду Садонг выпустил дротик. Резкое движение наверху, шевеление ветвей, посыпались оборванные листья, и между голов даяков пролетел тяжелый шипастый дуриан. Они со смехом сбежали на безопасное расстояние, а орангутан помчался в другую сторону, перепрыгивая с ветки на ветку и с дерева на дерево с поразительной скоростью. Стивен пару раз его заметил — рыжего в случайных пятнах света, широкоплечего и длиннорукого, а потом он исчез.

Даяки подошли к дереву и показали Стивену пустую скорлупу фруктов и помет миаса.

— Здесь еще и самка была, — указал Садонг. — Посмотрю-ка, оставили они хоть что-то. — Он залез на дерево и крикнул: — Почти ничего, вот твари, — и швырнул вниз четыре самых спелых фрукта.

Когда с дурианами было покончено, Стивен снял притороченную за седлом скатку, перекинул ее через плечо и стал прощаться:

— Тебе надо возвращаться, дружище, или ночь застигнет тебя в лесу. Мне-то солнце будет светить гораздо дольше.

— Господи помоги, — отозвался Джек, взирая на бесконечно поднимающиеся ступени, — ну и подъем. А вот сейчас мне кажется, я кого-то заметил на четверти подъема. Но или я ошибся, или он повернул за угол.

— До свидания, Джек, и благослови тебя Боже. До свидания, дорогие даяки.

Сотню ступеней стерла сотня поколений паломников, и каждая ступень оказалась чудовищно высокой. Две сотни — лес уже слился в цельное зеленое полотно внизу. А где-то там взрослый самец орангутана путешествует в листве. «Я бы дал пять фунтов за время, достаточное, чтобы его хорошенько рассмотреть, — произнес Стивен, но вспомнив свое нынешнее богатство, передумал. — Нет. Гораздо больше. Намного больше». Двести пятьдесят ступеней — в нише в склоне холма стоит прискорбно изуродованное изваяние какого-то божества. Три сотни — изгиб, пока что всегда идущий налево, стал не таким правильным, повернул круче и показал не только новый кусок местности внизу, с сияющей серебром рекой вдали, но и еще одного путника впереди.

Одет он был, кажется, в поношенное коричневое одеяло. Усталый путник — шел неуклюже, иногда на четвереньках там, где ступени оказались особенно крутыми, часто отдыхал. Триста пятьдесят. Стивен попытался вспомнить строки Поупа о Монументе и число ступеней «высокого громилы» [32]. Сколько бы их ни было, но четыре сотни побороли фанатизм местных мусульман — здесь, где язык застывшей лавы позволил тропе сменить направление и повернуть на сто сорок градусов, стояла нетронутая святыня — невыделяющаяся спокойная фигура, почти стертая ветром и дождем, но все еще выражающая умиротворение и отстраненность.

Другой путешественник отдыхал у святыни. Теперь они сблизились меньше чем на две сотни ярдов. Со смесью скептицизма и кипящего восторга Стивен опознал в путнике миаса — орангутана. Скептицизм рассеяла карманная подзорная труба, но радость ограничивалась опасениями. Существо его еще не заметило, а когда заметит — умчится прочь. Честно говоря, не самое подходящее место для внезапного исчезновения крупной древесной обезьяны, но Стивен все равно сохранял дистанцию, внимательно наблюдая за миасом. О силе слуха, зрения или обоняния обезьяны он не знал ничего. А другого подобного случая и за тысячу лет не представится.

Они поднимались все выше и выше, держась в кабельтове друг от друга, но шли медленно — обезьяна стерла ноги и впала в уныние. Что же касается Стивена, то после шести сотен ступеней лодыжки и бедра у него готовы были отвалиться и отвлекали внимание на каждом подъеме ноги. Вверх и вверх, выше и выше, пока гребень наконец-то не оказался вблизи. Но прежде чем они его достигли, тропа сделала еще один поворот. Когда Стивен завернул за него, то едва не наступил на обезьяну. Она сидела на камне и отдыхала, вытянув ноги. Мэтьюрин едва представлял, что делать — это казалось вторжением. «Благослови тебя Господь, обезьяна», — произнес он по-ирландски — в его смятении это казалось более уместным.

Она повернула голову и посмотрела ему лицо в лицо с печальным, усталым выражением, вовсе не враждебным — отчужденным. Низко над головой пролетел сокол. Они оба проследили, как он скрылся из виду, а потом обезьяна с усилием поднялась и продолжила путь. Стивен последовал за ней. Он крайне внимательно следил за ее движениями, сокращениями мышц. Слабые большие ягодичные мышцы, странное расположение и сокращение икроножных, но с другой стороны — внушительной ширины плечи и очень сильные большие руки. Очевидно, что это животное создано для перемещения по ветвям.

Наконец-то они подошли к гребню, краю кратера. Прежде чем перебраться через него и спуститься вниз, обезьяна снова взглянула на Стивена. Этот взгляд он счел более радостным и даже дружелюбным. Некоторое время он постоял на месте, дав боли уйти из ног и осматривая совершенно неожиданное зрелище. Внизу простиралась огромная чаша — мили и мили в ширину — с озером посредине, гораздо более плавными склонами внутри и с деревьями почти до вершины. Ландшафт смешанного леса, перемежаемый бамбуковыми зарослями и широкими лужайками, особенно рядом с озером.

А внизу, далеко слева, стоял храм Кумай. Струйка дыма вилась из строения сбоку. От места, где стоял Стивен, вниз вела лишь едва заметная тропинка — ступени на таком пологом склоне не нужны. Но обезьяна с нее сошла, добралась до низких деревьев и понеслась по ним длинными прыжками, едва касаясь земли, а потом и вовсе не опускаясь вниз. Он разглядел, как ее потрепанная рыже-коричневая шкура исчезает среди листвы, быстро и напрямую приближаясь к монастырю. Там кто-то бил в гонг.

Сам он пришел с последними лучами заката. Большая часть храма обратилась в руины, но строгий обширный фасад уцелел, равно как и просторный зал за ним. Оттуда слышалось слабое отдаленное песнопение. Вдоль фасада простиралось то, что Стивен, не зная нужного термина, назвал портиком или притвором. Там у жаровни сидел монах в потрепанной старой рясе цвета шафрана.

Когда Стивен вышел из-за деревьев, монах встал, подошел к лужайке перед храмом и поприветствовал его.

— Хотите чашку чаю? — спросил он после должного обмена приветствиями.

Стивен обычно не находил особенного удовольствия в этом безвкусном вареве, но Тысяча ступеней умерили его гордость, так что согласился он с благодарностью. Когда они шли в храм по ступеням притвора (как же больно!) он заметил, что миас уселся по другую сторону жаровни, не на табурете, как монах, а на чем-то вроде опрокинутой плетеной корзины.

Ноги обезьяны очевидно вымыли в теплой воде, виднелась кровь. Тем не менее монах ее пожурил: «Муонг, где твои манеры?». Обезьяна приподнялась и поклонилась.

Стивен отвесил ответный поклон.

— Мы с Муонг вместе поднялись по Тысяче ступеней.

— Она действительно спускалась так далеко вниз — к дурианам? — покачал головой монах. — Я-то думал, что она ходила на верхнюю части склона за ягодами тилак. Неудивительно, что ее бедные ноги так стоптаны. Ей тоже не помешает чашка чаю.

Во время разговора обезьяна тревожно переводила взгляд с лица на лицо, но при слове «чай» обрадовалась и вытащила из глубин своей корзины чашу.

Пока монах по имени Ананда заваривал чай и пока они втроем его пили, Стивен изучал лицо Муонг. Оттенки выражений определить было сложно, но некоторые он уже отличал, особенно глубокую привязанность к монаху.

Песнопение внутри храма прекратилось. Трижды ударил гонг.

— Сейчас они собираются медитировать, — заметил Ананда.

Быстро опускалась ночь. В лесу внизу последний раз за день что-то прокричал хор гиббонов. Двое из них пробежали по траве перед притвором — один сцепил руки за шеей, другой высоко поднял над головой. Монах принес фонарь, и свет сразу же выхватил оленька с крошечным олененком. Муонг закрыла глаза и уютно засопела.

— Мне очень жаль, что она так далеко уходила. Слишком далеко для обезьяны ее лет.

— Наверное, она очень любит дурианы.

— Любит, но их здесь полно, некоторые уже созрели. Нет. Она ходит туда повидать самца. Но она старая, он ее презирает. Возвращается она усталой и грустной, со стоптанными ногами и спутанной шерстью.

— А здесь орангутанов нет?

— Есть, и много, но они не подходят. Ей подавай только зверя снизу. Со своими родичами здесь она дружит, они ее часто навещают, но как партнер ее никто не устраивает.

Они некоторое время разговаривали об обезьяне. Оказалось, что когда-то очень давно, счет времени здесь терялся, Ананда (тогда еще недавно прибывший новичок) обнаружил ее сосунком. Ее мать умерла, по-видимому, от укуса змеи. Он выходил орангутана на овечьем молоке. Говорить она, конечно, не могла, но Ананда был уверен — понимала, как минимум, сотни две слов и вполне могла следовать нити повседневного общения. Очень привязанная на мягкий и вежливый лад. Если бы она так этим вечером не устала, Стивен убедился бы, какие у нее изящные манеры — Муонг, например, всегда вытирает рот после питья и умеет есть ложкой.

На восходе Луны Ананда принес чашу холодного коричневого риса с соленым зеленым дурианом на закуску, а потом задал первый личный вопрос со времени их встречи — где Стивену хотелось бы лечь спать. Комнату выше некогда называли покоями для пилигримов, но это было очень-очень давно. Теперь летучие мыши могут причинить там неудобства. Но, с другой стороны, если спать здесь, то привлечешь змей, которые любят греться в тепле, и дикобразов.

— Если это устраивает Муонг, — ответил Стивен, наблюдая, как она деловито и очень точно раскладывает в квадрат подстилку в дальнем углу, — то и меня устроит.

Насколько понимал Мэтьюрин, в обширном и фактически священном кратере Кумая человек никого не убивает и не убивал с начала буддистской эпохи. Но пусть даже он имел некоторый опыт наблюдения подобной неприкосновенности в индуистской Индии, где стервятники могут сидеть на крышах или пререкаться посреди шумной улицы, а обезьяны свободно залезают в окна, увиденное здесь его поразило. Прежде чем он уснул, половина Ковчега, половина фауны Пуло Прабанга прошла в лунном свете или уселась почесаться на травянистом пространстве. Ночью его разбудило приятное дыхание крупного существа в лицо, но луна уже зашла, и он не смог его опознать. Потом, в первом свете дня, когда он первый раз приподнял голову, орангутан невозмутимо покидал притвор. Очевидно, он наносил визит Муонг. Покрытую росой траву иссекали бесчисленные следы.

Когда Стивен сел, то обнаружил, что Муонг уже ушла. Ее подстилка лежала аккуратно сложенной за рядом камней. А ноги Стивена совершенно одеревенели. Он их растер, невнимательно слушая песнопение внутри и наблюдая, как солнечный свет движется по склону горы. Небо уже наполнилось мягкой синевой, а гиббоны полчаса с лишним как начали вопить. Свет достиг величественного дерева, которое Стивен счел ликвидамбаром. Песнопение, кажется, приближалось к концу. Он встал, все еще горбясь, и нащупал в скрутке приношения, которые Ли Лян (сам буддист китайской традиции) порекомендовал ему как подходящие. Он принес длинную толстую колбаску изысканного чая в шелковой обертке и длинную толстую колбаску росного ладана в кожаной обертке. Стивен умылся остатками росы, свернул скатку почти так же аккуратно, как Муонг, и сел на ступенях притвора, завтракая корабельной галетой.

Песнопение закончилось, ударил гонг. В открывшуюся дверь солнечный свет высветил величественную каменную фигуру в дальнем конце храма — спокойную и гармоничную, с поднятой ладонью вперед правой рукой. Пятеро монахов-певчих вышли наружу, ведомые высоким худощавым настоятелем. Стивен поклонился им, они поклонились Стивену. Появился Ананда с чаем и несколькими чашами.

Все расселись на земле. Стивен протянул шелковый сверток со словами «Недостойное приношение древнему дому» и кожаный сверток со словами «Древнему дому недостойное приношение».

Настоятель погладил их с отстраненным удовольствием, поблагодарил и умолк, попивая чай глоток за глотком. После приличествующей паузы Стивен кратко рассказал о себе. Он медик — флотский хирург. В эти края его привела война между Англией и Францией. Помимо медицины больше всего его интересуют живые существа и их образ жизни. А один его друг чрезвычайно заинтересован тем, как распространялся буддизм, и сохранившимися ранними храмами. Так что Стивен надеется получить разрешение осмотреть Кумай, измерить его, зарисовать так точно, насколько позволят его способности, а также несколько дней побродить по окрестностям, наблюдая за их обитателями.

— Разумеется вы можете осмотреть наш храм и зарисовать его, — разрешил настоятель. — Но что до животных — убивать здесь нельзя. Мы едим рис, фрукты и тому подобное. Мы не отнимаем ничью жизнь.

— Я не хочу ничего здесь убивать, только наблюдать. Оружия у меня при себе нет.

Пока настоятель это осмысливал, другой монах, смотревший на Стивена через очки, уточнил:

— Так вы англичанин.

— Нет, сэр. Я ирландец. Но сейчас Ирландия подчиняется Англии, и таким образом воюет с Францией.

— Англия и Ирландия — крохотные островки на далеком западном краю света, — заметил другой монах. — Они так близки друг к другу, что их едва отличишь. Птицы, летящие высоко, могут, садясь, перепутать их. Но Англия больше.

— Они и в самом деле близки друг другу, и не всегда их легко отличить издали. Но, сэр, то же самое применимо и к добру со злом.

— Добро и зло так близки временами, — заметил настоятель, — что едва ли отстоят на волосок. Но что до животных, молодой человек, раз вы обещаете не вредить им, то, конечно же, можете бродить среди них. Муонг покажет вам своих друзей-миасов. Здесь есть много свиней, разные гиббоны и их родичи, а еще великое разнообразие лечебных трав. Но, как и все паломники, вы закоченели и одеревенели после Тысячи ступеней. Ананда отведет вас в горячую купальню, а позже вы зарисуете храм и измерите его. Завтра же ваше тело будет гибким и отдохнувшим.

На Пуло Прабанге мало хищников (тех же тигров нет вообще), еще меньше их обитало в Кумае. Можно было наткнуться на питона — змеям приходилось добывать себе пропитание, но для них не столь необычным было питаться и раз в три месяца. Ни они, ни странные мелкие кошки, не говоря уж о малайских медведях, не создавали у миролюбивых животных полусознательного ощущения тревоги и страха, делавших их нервными и труднонаблюдаемыми в других краях. Но превыше всего, больше тысячи лет их не преследовали люди. На человека они обращали внимания не больше, чем на домашний скот. Обомлев от удивления, Стивен обнаружил, что может пройти сквозь стадо замбаров, проталкиваясь между оленей, будто бы один из них.

Он мог предложить детенышу оленька высоко растущий лист папоротника — тот не задумывался ни мгновения. Относительно немногочисленные птицы оказались более скрытными — без сомнения потому, что будучи летающими, они имели и другой опыт. Мало какое существо могло преодолеть голые крутые сланцы внешнего края кратера, а проход был всего лишь один, у Тысячи ступеней. Но даже птицы иногда садились на Стивена. Общий эффект был будто бы как от сна наяву — потеря человеческой сущности или даже невидимость. К тому же тело полностью восстановило гибкость и замечательно отдохнуло после часов в трех выдолбленных в камне бассейнах, питаемых из трех сернистых источников, один горячее другого.

Жвачные меньше всего обращали внимания на Стивена. Свиньи (здесь их водилось два вида) любопытствовали до смущения и играли с ним. Но больше всего интереса выказывали приматы — золотые мартышки, носачи и, конечно же, орангутаны.

Орангутаны оказались кроткими, миролюбивыми, довольно сонными существами, не слишком компанейскими и точно уж не болтливыми. Муонг ни разу не показывала ему группу больше чем из пяти сородичей, да и то это были ее сестры с отпрысками. Но все же они регулярно спускались с почти плоских гнезд, в которых проводили массу времени, и сидели вместе со Стивеном и Муонг, не отрываясь глядели ему в лицо, сложив и вытянув губы будто для свиста. Изредка они мягко дотрагивались до Стивена, его одежды, скудных волос, бледных, почти голых рук (их собственные, пусть и огрубелые, оказались довольно теплыми). Однажды по толстой как канат лиане спустился гигантский старый самец и уселся рядом с ними у корней своего дерева. Ему было много лет, о чем свидетельствовали обширные щечные наросты и горловой мешок, характерные для старых миасов, но он оказался не склонен к брюзгливости и злонравию, столь характерным для стариков.

Он дружески погладил Стивена по плечу, а потом залез наверх по лиане с легкостью марсового, невзирая на внушительный вес. Как Муонг общается с друзьями, Стивен так и не выяснил, хотя и пытался. Различимые звуки имели к этому слабое отношение (всего лишь скромный набор хрипов). Можно было лишь предположить, что дело в обмене взглядами и моментальных изменениях выражений лица. Но как бы то ни было, она точно знала, где сородичи и как позвать их с определенного расстояния спуститься вниз с деревьев или пролезть сквозь бамбуковые заросли.

Внимательнее всего Стивен наблюдал за двумя ярко-рыжими сестрами и их наполовину взрослыми, игривыми, очень подвижными отпрысками. Они гораздо дольше остальных оставались на земле, и Мэтьюрин проводил с ними часы, надеясь запомнить все увиденное. Но Муонг на самом деле не одобряла эти визиты. Стивен наконец-то понял, что детей она считает утомительными, а молодых матерей — довольно дискредитирующими и даже вульгарными.

Именно потому, что Стивен в последний день настоял пойти посмотреть на эту группу, между ним и Муонг случилась единственная размолвка. Обезьяна прекрасно знала, чего хочет человек, а Мэтьюрин по ее выражению прекрасно понимал ее недовольство. Но все же, поддавшись уговорам Стивена и Ананды, она повела доктора на дальнюю сторону озера, иногда на широком травянистом склоне опираясь на костяшки пальцев рук, а иногда — держась за руку Мэтьюрина.

Стая обитала там, где группа деревьев доходила почти до берега. Здесь его Муонг и оставила, явно намереваясь вернуться домой в одиночестве.

Близняшки, похожие на пауков, и более легкие, чем их родственница, охраняли от него вершину валуна — большого округлого серого камня на урезе воды. Маленькие обезьянки с бесконечной энергией атаковали, защищались, падали на илистый берег или в воду, поднимали брызги и начинали все заново. Не считая приглушенного бормотания, где-то полчаса они вели себя очень тихо. Но потом в припадке усердия один детеныш укусил другого за ухо. Оба с воплями шлепнулись в озеро, мамаши помчались вниз. Ругань, окрики, тумаки, клочья рыжей шерсти — забава кончилась, и вся группа неуклюже скрылась среди деревьев.

С укромного наблюдательного поста (вовсе не тайник, просто уютная травяная кочка, с которой открывался хороший обзор) Стивен наблюдал, как они исчезают. Потом он снова перевел взгляд на валун, чтобы вычислить с какой скоростью непотревоженный орангутан передвигается на четырех конечностях по пологому склону. Но тут в его поле зрения попал объект, от которого перехватило дыхание, почти замерло сердце и стерлись все мысли о вычислениях. Вначале он принял его за еще один серый валун, но на деле это был носорог.

Индийский носорог. Самец, судя по единственному длинному рогу и росту где-то в шестнадцать-семнадцать хэндов [33]. Последнее, впрочем, было сложно оценить из-за громоздкости туши ниже холки и относительно коротких ног. На его спине сидели три птицы.

Не двигаясь с места, Стивен достал подзорную трубу (его внезапно наполнило некое иррациональное опасение) и, насколько позволяли дрожащие руки, сфокусировал ее на носороге. Поскольку до животного было немногим больше сотни ярдов, это позволило добиться очень сильного приближения. Стивен даже разглядел, как животное закрыло глаза. Кажется, носорог недавно валялся в грязи — она сохла на его массивной спине. Покинув илистый берег, он собирался поспать на траве, мордой вверх по травянистому склону, недалеко от озера. Последние вопли орангутанов его разбудили, а теперь он снова засыпал.

Это оказалось только видимостью. Носорог думал. Он снова открыл глаза, с чудовищной силой вдохнул и выдохнул, поднял голову, понюхал воздух по сторонам, поднял уши и привел себя в движение — удивительно легкое для такой массы, прямо вверх по холму. Наблюдая, Стивен вспомнил репутацию чудовищной силы и жестокости, слухи о потрошении слонов, многочасовое вытаптывание зарослей колючек из чистой слепой ярости и злонравия, швыряние быков, как будто они мячики. Скорость все нарастала, толстые короткие ноги мелькали, пока животное разгонялось. Вдали Стивен заметил на склоне еще одного носорога, где-то в четверти мили. Еще один самец, также бежавший плавным, мощным и очень быстрым аллюром.

На полпути их траектории пересеклись. Наполовину повернувшись, они ударились плечами так, что подняли облако пыли, но не покачнулись. Оба завершили поворот и помчались наравне вниз, все быстрее и быстрее, прямо на Стивена. Земля чудовищно дрожала, Мэтьюрин вскочил на ноги, и тут они с чудовищным грохотом пронеслись мимо в сторону озера. В ярде от уреза воды они с проворством кабанов развернулись и помчались вверх по склону плечом к плечу, сверкая копытами, пока не перемахнули через гребень и не исчезли из вида.

Глава восьмая

Подъем по Тысяче ступеней, пусть и утомительный, получился не менее радостный, чем его предвкушение. Спуск оказался куда как более утомительным, частично из-за чрезвычайно сильного теплого дождя, начавшегося, когда Стивен перебрался через край кратера. Дождь лил так, что в пятидесяти ярдах ничего не было видно, а брызги намочили до пояса. Еще дождь скрывал истертые неровные ступени, делая спуск по ним тревожным, напряженным, требующим внимания. Но за физическим напряжением таилось еще большее счастье, чем прежде. Счастье от превзошедшей ожидания реальности и от чего-то похожего на божественное видение.

Оно сияло внутри, под мокрым соломенным плащом, которым Стивена снабдили монахи, и все еще сияло, когда он спустился с последних ступеней на уровень дуриановой рощи. Дождь закончился так же внезапно, как и начался, лес наполнился звуками бегущей воды.

Стивен в ожидании огляделся, но никого не увидел и сунул руку за пазуху (единственное умеренно сухое место) – там на веревке висели его часы с репетиром. Когда Стивен наклонил голову, крохотный колокольчик дал понять — он прибыл на полтора часа позже назначенного времени. Мэтьюрин заметил крупы лошадей, сверкнувшие под защитой индуистской башни. За ними виднелась пирамида длинных пальмовых листьев, перевернутых так, чтобы не пропускать влагу, а внутри нее — Сеймур и два курящих табак малайца.

— Господи, сэр, — воскликнул Сеймур, вскочивший при виде доктора с видом глубокой озабоченности. — Прошу прощения, я думал, это орангутан.

— Я что, похож на орангутана, мистер Сеймур?

— По правде говоря, сэр, мне так кажется.

— Наверное, это соломенный плащ виноват, — признал Стивен, посмотрев на собственную руку. — Но поначалу он был славным и прочным влагозащитным одеянием. Надеюсь, я не заставил вас долго ждать?

— Господи, нет, сэр. Думаю, вы точны до минуты или близко к этому. Мы приехали довольно рано, как приказал капитан.

— Как поживает мистер Обри?

— Когда я его последний раз видел, сэр, в прекрасной форме. На днях взлетел на грот-брам-салинг — подумайте, сэр, в его-то годы! Но сейчас он отправился со штурманом исследовать берег. Хотите перекусить, сэр? Я вам цыпленка захватил. Его подстрелил мистер Эллиот.

— Превыше всего хотел бы съесть цыпленка. Позавтракал я на рассвете лишь горстью риса.

Он поприветствовал малайцев — угрюмую, промокшую, сердито глядящую парочку, совсем непохожую на даяков. Они кланялись и отвечали вежливо, но настаивали, что времени терять нельзя. В лесу и на равнине потоп. Нужно поспешить, чтобы вообще иметь возможность вернуться.

— Ну что ж, своего цыпленка я все же съем, — ответил Стивен, усаживаясь. — Как мистер Эллиот его подстрелил? Для дичи из джунглей слишком крупная птица.

— Истинная правда, сэр, но он-то думал, что это дичь из джунглей. Он так думал про всех них, — Сеймур указал на обглоданные кости на земле, — и палил, пока из дома не выбежала женщина и не вылила на него и ружье ведро воды. Поднялась жуткая шумиха, и ему пришлось раскошелиться. Но это оказалось ерундой по сравнению с шумихой в городе на следующий день, сэр, люди носились повсюду, вопили и палили из ружей. Словно революция...

— Пойдемте, туан, — обратился к Стивену тот из малайцев, что был старше, мрачнее и сильнее промок. — Лошади оседланы. Пора в путь.

Цыпленок, любезно предоставленный Сеймуром, несколько часов пропутешествовал в брезентовой сумке по тропическому лесу. На вкус он так напоминал лекарство, что Стивен бросил его без особых сожалений и встал на отсыревшую траву.

— Давайте помогу ногу в стремя поставить, сэр, — предложил Сеймур.

Стивен, взлетев в седло с его помощью, понял, что для Сеймура он тоже пожилой человек. В один ряд выстроились и другие признаки заботы: его перевели по оживленной улице в Батавии, ему помогли снять сапоги в Бейтензорге. Раскрылась и тайна полураслышанной рекомендации о том, что писарь должен «заботиться о старике». Может, дело в очень старом, изношенном, выцветшем на солнце парике?

— Расскажите мне о революции, — начал Стивен, но прежде чем Сеймур ответил, они выехали из зарослей дуриана на дорогу домой, и теперь лошади цепочкой скользили вниз по грязному потоку.

Прежде чем снова начался дождь, Стивен из случайных фраз сумел извлечь всю ту немногую информацию, которой обладал Сеймур. Фактами он не владел, но вполне передал атмосферу кризиса. Говорили, произошло вооруженное восстание, визиря в цепях бросили в тюрьму, а султан спешит обратно. Во время следующей остановки в совершенно другом контексте Сеймур сообщил, что французы накренили свой корабль, кренгуют его. Повысив голос, дабы перекричать шум дождя, он заявил, что время они выбрали чертовски неудачное, крысы сухопутные.

Для путешествия тоже чертовски неудачный момент. Следующие часы, пусть их прошло и не очень много, казалось, длятся вечно. Лесные пиявки еще ни разу не были столь активными, проворными и предприимчивыми. Когда отряд наконец-то достиг затопленной равнины, оказалось, что конские пиявки еще хуже.

Во время остановок, когда можно было общаться, Стивен попытался выяснить, что происходит, у малайцев, но те мало что сообщили. Могли не знать, могли бояться, и уж точно считали его виноватым в том, что они совершенно отвратительно проводят день. Настаивать в таких условиях было, очевидно, бессмысленно.

Когда они все-таки добрались до города, тот сам представил больше информации. Прабанг захватило лишь краем ливня. Хотя река помутнела, поднялась и покрылась бревнами и ветками, сами улицы оказались лишь мокрыми. В это вечернее время они должны кишеть людьми, но нет никого. Даже яванское заведение Мэтьюрина оказалось закрытым и темным. Единственный свет — оранжевое мерцание над крышами дворца. Единственный звук, кроме шума реки — сумбурный гвалт за его стенами.

Бедных охромевших лошадей отвели в конюшню, малайцев вознаградили. Стивен, зная, что молодые, даже самые добрые и внимательные, на самом деле менее выносливы, нежели старики, отвел Сеймура на корабль, велел Макмиллану убрать абсолютно всех пиявок, прежде чем допускать мичмана к койке (мальчишка спал стоя), а потом отправился к ван Бюрену.

— Как я рад, что вы сова, — признался он, с трудом усаживаясь. — Туго бы мне пришлось иначе. Мой бордель закрыт.

— Вам нужно снять одежду, — посоветовал ван Бюрен, пристально осматривая друга, — а когда мы избавимся от всех паразитов, растереться полотенцем и надеть халат. Потом омлет и кофейник дадут вам снова почувствовать себя человеком.

— Дорогой коллега, — поблагодарил Стивен шесть чашек спустя, — вы в жизни не делали более точного прогноза. Но я прерываю вашу работу.

— Вовсе нет. Я всего лишь упорядочиваю шкуры, которые вы так любезно мне прислали. На самом деле, я очень вам благодарен: среди них ни разу не виденная мною нектарница и то, что я считаю новым подвидом альпийских галок. Расскажите, как прошло ваше путешествие.

— Кумай оказался ближе к раю чем все, что мне скорее всего предстоит увидеть в этой жизни или следующей. Не могу найти достаточно слов, дабы возблагодарить судьбу за возможность его посетить. Я общался с орангутанами, они меня за руку держали. Видел долгопята... неизмеримые сокровища. Но позвольте рассказать вам обо всех бесконечных деталях позже. Вначале, прошу, сообщите, что здесь происходит.

— Прежде чем я отвечу, — попросил ван Бюрен, подняв одну руку, — скажите, добыли ли вы долгопята для вскрытия?

Стивен покачал головой, вспомнив о простодушном маленьком существе, уставившемся на него огромными глазами из-за фонаря Ананды.

— Я пообещал никого не убивать там, и, знаете, человеку нужно иметь каменное сердце, чтобы убить долгопята.

— Что касается приматов, у меня сердце каменное. А долгопят — самый странный из них. Но, возвращаясь к нашей теме, — ван Бюрен посмотрел на Стивена, склонив голову на бок, — вы правда хотите, чтобы я вам рассказал о текущих делах?

— Разумеется.

— Что ж, — ван Бюрен все еще смотрел насмешливо, — Хафса и ее семья последовали тому, что я собирался назвать вашим советом, но что, как выяснилось, должен назвать сведениями из неких внешних источников. С третьей попытки их люди застукали Абдула в постели с Ледвардом и Рэем. Европейцы сослались на гарантии безопасности со стороны султана, и визирь дал им уйти, но Абдула поспешно увели, а к султану отправили гонцов. Друзья Абдула устроили беспорядки, но люди визиря и оставшиеся в городе даяки из стражи султана их быстро подавили. Беглецов сейчас ищут. Вот почему все дома заперты.

— Вижу, вижу. — После долгой паузы Стивен поинтересовался: — Как вы думаете, чем это все закончится?

— Не знаю. Милое личико Абдула может спасти его шкуру, а может и нет. Я просто не знаю. Кстати, надо было раньше вам сказать — ваш клерк из Пондичерри...

— Лесюер?

— Лесюер. Его убили. Пожалуйста, предупредите мистера Фокса о том, что необходима сугубая осторожность. Он скорее всего прибудет сюда утром, до султана и его свиты. Хорошо бы посоветовать ему отправиться на борт корабля, вам тоже. Наемные убийцы в Прабанге — пучок на пятачок, а яд легкодоступен.

— Думаю, да.

— Найду вам сейчас пару пистолетов и отправлю Латифа и сторожа проводить вас.

Шлюпка отчалила и отправилась к кораблю. Стивена, вялого от усталости, втянули на борт. Ричардсон довел его до койки, и прежде чем погрузиться во что-то вроде комы, он услышал голос: «Публичный дом закрыли, доктор вернулся в родную постель». За этим последовал добродушный смех.

Восемь склянок утренней вахты пробились сквозь очень плотный туман сна. Стивен поднял голову, осознавая необходимость спешить, но не природу спешки. Несколько мгновений спустя ситуация прояснилась, и он громко позвал Ахмеда. После первой живительной чашки он приказал: «Ахмед, мне нужно побриться и надеть выходной черный сюртук».

С первой склянкой предполуденной вахты он вышел на квартердек, гладко выбритый и прилично одетый, посмотрел на чистое безмятежное небо и попросил:

— Дорогой мистер Филдинг, доброго вам утра. Можно ли выделить мне шлюпку, чтобы отправиться на берег, и пару морских пехотинцев для охраны? Мне нужно повидать мистера Фокса, а в городе немного неспокойно.

Фокс приехал часом ранее. Он пребывал в состоянии интенсивного, но сдерживаемого восторга, и его приветствие, пусть дружеское и даже фамильярное, было совершенно отстраненным.

— Одного из моих информаторов убили, — сообщил Стивен. — Рискну предположить, вы знаете о том, что Ледвард и Рэй все еще на свободе. Есть вероятность не только открытого убийства, но и тайного отравления. Совершенно надежный источник сообщил мне, что вам надо быть очень осторожным.

— Благодарю за предупреждение. Что они на свободе, я и вправду знал. Едва успел добраться до дома, как пришло письмо от Рэя. Он предлагает свидетельствовать против Ледварда в обмен на защиту и переезд в любую другую страну или остров. Вот оно.

— Он должен считать, что вы крайне враждебны Ледварду, — заметил Стивен, взглянув на письмо.

Фокс ухмыльнулся.

— Надеюсь, ох как я желаю, чтобы он умер одной смертью с Абдулом. Единственное чего я опасаюсь — представлений о чести султана. Он выдал им охранную грамоту, а султан столь чувствителен в подобных вопросах, что даже визирь не рискнул арестовать тех двоих. Хотя уверен, их могли схватить втайне, на случай если султан изменит свое мнение — во французской миссии их не видели. Но в любом случае, думаю можно сказать, что договор у нас в руках, если говорить по-простому.

— Давайте не будем говорить ничего такого. Мой лучший источник сообщает, что лишь случай может решить, изменит ли Абдул ход дела своим прелестным личиком и глазами газели.

— Все зашло так далеко? Действительно? — лишившись самообладания воскликнул Фокс. Он поискал подтверждения на лице Стивена. — Мне надо идти. — Он позвонил и приказал обеспечить охрану. — У меня встреча с визирем. Султан возвращается ближе к вечеру. Будет полное собрание совета, и решение примут сегодня. Ваш балкон в... вашем жилище в городе выходит на дворец. Могу я вас сегодня вечером посетить? Я ни слова не слышал о вашем визите в Кумай — вы же, конечно, его посетили?

***

— Прошу прощения за появление в таком виде, — извинился посланник, облаченный в мундир офицера морской пехоты и в синих очках, — но я подумал...

— Крайне разумная предосторожность, сэр, — заверил Стивен. — Ничто так не маскирует человека, как красный мундир. Пожалуйста, заходите и устраивайтесь на балконе — там накрыт легкий ужин. Морские огурцы и тепловатое вино из Макао — гордость заведения, но всегда можно попросить чая или кофе. А довольно скоро, после захода солнца, вы увидите, как восходит сверкающая огромная звезда над мечетью Омара. Джек Обри рассказал мне, что это Юпитер. Будь он здесь со своим телескопом, то показал бы вам четыре маленьких луны.

— Прошу прощения, — открыла дверь партнерша Стивена, посмотрев на Фокса с крайним любопытством, — но я панталоны забыла.

— Прежде чем сюда приехать, — рассказал Стивен, когда они устроились на балконе, выходящем на самую оживленную улицу, открытое пространство перед мечетью Расула, стену и внешние дворы дворца, — я, как и все, читал о малайцах, впадающих в буйство, или, точнее, в амок. Но уж точно не ожидал, что увижу в таком состоянии двоих сразу при первом же моем наблюдении этого феномена. Один промчался по этой улице меньше часа назад, прорубаясь сквозь лихорадочно вопящую толпу, рубя направо и налево. Позади — кровавый след, впереди — убегающее стадо людей. Но его остановил и убил даяк с копьем. Потом, когда народ столпился вокруг тела, болтая, смеясь и тыча в него крисами, вон по тому проулку примчался еще один безумец, пронзительно визжа, и толпа снова разбежалась. Он скрылся из виду куда-то направо, ранив двоих по пути. Какова его судьба — не знаю, но пять минут спустя люди уже прохаживались тут, разговаривали, продавали и покупали, обмахиваясь веерами, будто ничего не случилось.

— Странно жестокая и кровавая страна временами, — ответил Фокс. — Хотя, может быть, лучше сказать «равнодушная».

Ели они молча, пробираясь через ряды тарелок. Тени удлинились. Фокс копался в чаше с креветками, но вдруг поднял голову и замер.

— Должно быть, прибыл султан, — заметил он.

Барабаны и трубы стали громче, потом внезапно еще гораздо громче — процессия повернула за угол и шеренгой вошла во внешние ворота дворца. Внутри — еще больше труб, и дующий с моря ветер принес крики, будто они совсем рядом.

— Прежде чем станет темно, хотел бы показать вам зарисовки, сделанные в Кумае, — сообщил Стивен. — Они неумелые и сильно пострадали от дождя, особенно внешние листы, но могут дать вам определенное представление о том, что я увидел.

— Ох, прошу, пожалуйста! — воскликнул Фокс, его поведение сразу изменилось. — Жажду посмотреть, что вы оттуда принесли.

— Вот моя попытка зарисовать громадную фигуру, доминирующую в храме. Камень — гладкая, светло-серая мелкозернистая вулканическая скала. Рисунок не передает ни ощущения грандиозного умиротворения, ни чувства, что она гораздо больше, чем реальные двенадцать футов, когда стоишь рядом. Не так легко по нему и разобрать, что поднятая правая рука обращена ладонью наружу.

— О, я руку могу очень хорошо различить. Отличный рисунок, Мэтьюрин, я очень вам благодарен. Это Будда в позе абхая-мудра, значащей «Не бойся, все хорошо». Какое предзнаменование! Насколько я знаю, в этих краях другие подобные статуи неизвестны.

— Вот замеренные шагами планы. Вот это я назвал притвором, там я спал. Это резьба на высеченном из камня фризе — там, где крыша притвора подходит к основному зданию. Отметки показывают, где балки нарушают фриз, местами его закрывая. Очевидно, резьба старше крыши.

— О да, — согласился Фокс, с превеликим вниманием изучая рисунки, — они и правда очень древние. Древнее, наверное, всех, какие я видел в Малайзии. Господи, какое открытие!

Пока еще оставалось достаточно света, он попросил Стивена пройтись по рисункам снова и снова:

— Жалко будет просить принести лампу. Все планы и рисунки я отчетливо представляю в уме и могу следовать за вами шаг за шагом, если бы вы любезно согласились описать все увиденное.

— Так мы до следующего года просидим, но общее впечатление постараюсь передать. Стоит ли мне начать с нектарницы, которые в этих местах заменяют колибри? Вас интересуют нектарницы?

— Очень умеренно.

— Может, орангутаны?

— По правде, Мэтьюрин, я знаком уже со столькими орангутанами, что я ради еще одного и улицы не перейду.

— Что же, что же, тогда мне лучше начать с индуистского храма и ограничиться святынями и их окрестностями.

Так он и сделал. Пока рассказ вел его по Тысяче ступеней, святыня за святыней, солнце садилось в море на западе. Когда он перешел к описанию первого взгляда на храм, его былому величию и взаимному расположению частей, взошел Юпитер.

Стивен достиг притвора, открывающейся двери храма, солнечного света, показавшего ему статую внутри, и Фокс заметил:

— Вполне согласен. Испытываю куда большее чувство благочестия, святости, отстраненности и отрешенности от этого мира в строгих буддистских храмах древних традиций, чем в любом другом, кроме самых аскетичных, христианских монастырей.

Фокс разразился длинной вводной фразой о своих путешествиях на тибетскую границу и на Цейлон, но тут из дворца донеслась недружный гул барабанов и цимбал, ружейный залп, звуки труб и протяжный рев горна. За этим последовал более слаженный барабанный бой. Внутренний двор залил свет десятков фонарей. Затем они заметили колеблющийся оранжевый отсвет пламени, все усиливающегося и усиливающегося, пока его языки не стали иногда подниматься выше наружной стены. Дым плыл прямо на Мэтьюрина и Фокса, пока они беззвучно сидели на балконе. Хриплый горн протрубил снова, а пламя окрасилось кроваво-красным — будто кто-то пороха подсыпал.

— Кто-то доиграется с огнем, — заметил Фокс. — Молю Господа, чтобы это был Ледвард. Молю Господа о том, чтобы прямо сейчас на его шее затягивали мешок.

Из дворца доносились крики — громкие крики и смех, может быть, и приглушенные вопли. Пламя взметнулось еще выше, снова вернувшись к обычному цвету. Стало больше фонарей и криков — будто толпа бунтует или впадает в истерику. Невозможно было сказать, как долго все это длилось. Пару раз Стивен заметил крупных летучих мышей, пролетающих между ним и отблесками пламени. Все это время Фокс стоял, сжав руками перила, в полной неподвижности и едва дыша.

Со временем гул толпы утих, огонь ослаб так, что языков стало не видно, барабаны затихли, а фонари убрали. Осталось лишь красноватое мерцание за стенами.

— Что случилось? Что произошло? — воскликнул Фокс. — Что именно там произошло? У меня во дворце никого, и я не могу нанести визит до конца поста в честь наследника. Я даже совет повидать не могу. Действия же исходя из каких-то слухов или неточных сведений приведут к катастрофе, но я должен действовать. Вы можете мне помочь, Мэтьюрин?

— Я знаю человека, которому станут известны подробности через час, — холодно ответил Стивен. — Нанесу ему визит завтра утром.

— Можете отправиться к нему сейчас?

— Нет, сэр.

Стивену на деле не было нужды наносить визит ван Бюрену — они встретились на буйволином рынке. Некоторое время они обсуждали диких родственников этих животных — бантенга и гаура. Любой из них мог дышать на Стивена ночью в Кумае, оба — существа огромного размера. Лишь потом Стивен поинтересовался:

— Моему коллеге необходимо знать, что случилось ночью. Спасли ли Абдула его прелестное личико и глаза газели?

— Когда Хафса с ним покончила, не осталось у него ни прелестного личика, ни глаз газели. Нет. Ему на шее затянули мешок и били, гоняя по кругу вокруг костра до тех пор, пока побои и перец с ним не покончили.

— Ледвард и Рэй?

— Их не тронули. Некоторые считали, что их все-таки схватят, невзирая на неприкосновенность, но, по-моему, султана от всего этого тошнит. Тело Абдула отдали семье для похорон, а не выбросили на улицу, а этим двоим всего лишь запретили появляться при дворе.

Джек Обри всегда, даже в детстве, считал одним из величайших наслаждений в мире управлять маленькой, хорошо построенной, способной держать круто к ветру шлюпкой, как самой чистой разновидностью мореходного дела — натянувшийся парус в одной руке, румпель дрожит под согнутым коленом, шлюпка немедленно отвечает на их движения, на волны и ветер. При умеренном ветре и волнующемся море эта радость более оживленная, яркая, но есть свое мягкое очарование и в том, чтобы скользить по спокойной воде, выжимая каждую унцию тяги из самого слабого ветра. Бесконечно разнообразное удовольствие.

Но покинув мичманскую берлогу, на шлюпке под парусом он ходил очень редко, и почти никогда - ради собственного удовольствия. Будучи пост-капитаном, которого обычно перевозили во всем великолепии собственного катера, он едва мог припомнить полдюжины случаев. Помимо всего прочего, капитан (пусть даже с таким сознательным и умным первым лейтенантом как Филдинг) обычно ведет очень занятую жизнь. Ну, по крайней мере, Джек Обри такую и вел.

«Диана» ему нравилась — честный, стойкий, хоть и не вызывающий восторга корабль. Но Джек вовсю наслаждался, отдыхая от нее. Исследование берега Пуло Прабанга с мистером Уорреном, способным гидрографом, само по себе удовольствие, но главное очарование этих дней — хождение под парусом, столь разнообразное, как только можно пожелать, плавание, рыбалка и стоянка на пустынном берегу на закате, чтобы съесть поджаренную на углях из плавника добычу и выспаться в палатках или на подвешенных между пальм гамаках. Они плыли на восток, следуя изгибу почти круглого острова, до его северной оконечности. Прошли несколько деревень, в том числе Амбелан — крохотный порт, куда изгнали французский фрегат «Корне» и его слишком веселую команду. Теперь они возвращались назад, проверяя ранее взятые пеленги и измеренные глубины и выполняя программу Гумбольдта. Они замеряли температуру на разных глубинах, соленость и тому подобное, но ничто из этого не требовало особого труда. Сейчас Джек направлял малый катер «Дианы» в узкий проход между мысом прямо по курсу и островком прямо за ним. Он шел так круто к порывистому ветру с вест-зюйд-веста, как только мог. Хорошо построенную шлюпку с обшивкой внакрой сносило слабо. Он решил, что вполне можно пройти через пролив этим галсом.

Бонден, пусть и заслуженный старшина капитанской шлюпки, не прикасался к румпелю после отплытия из Прабанга. Он был уверен, что капитан справится. Штурман Уоррен плавать не умел и считал, что хотя у капитана может и получиться, но лучше бы он даже не пытался. Юсуф, которого взяли как переводчика и потому, что он различал хорошее и дурное (по крайней мере касательно рыбы и фруктов), пребывал в убеждении, что это невозможно. Но как мусульманин он принимал это стойко — что предначертано, то предначертано, с судьбой не спорят. В любом случае, он был морским малайцем, и что в воде, что на суше чувствовал себя одинаково дома.

Должно было иметься и пятое мнение — Бампфилда Эллиота. Джек собирался взять его с собой — пусть юный Эллиот не моряк и никогда им не станет, но Джеку он нравился. Как капитан «Дианы», он вынужден был адресовать второму лейтенанту жесткие слова гораздо чаще, чем это принято или приятно. Он надеялся, что перерыв наладит отношения. Не то чтобы Эллиот стал затравленным, мрачным или обиженным. Скорее его разум подавил чувство вины и неадекватности, а также неуважения, с которым к нему относились на борту «Дианы». Но за день до отплытия, когда Филдинг заново чернил реи фрегата, работавший на высоте матрос уронил ведро. Оно вполне могло упасть без вреда — на палубе было очень мало людей. Сто к одному, что оно оставило бы всего лишь черное пятно, которое предстояло отскребать ютовым, но в итоге ударило Эллиота по уже поврежденному плечу — лейтенант был таким же невезучим, как и некомпетентным.

Мыс, пролив и остров становились всё ближе, гораздо ближе. Джек, склонившись и вглядевшись вперед, заметил, что высокий берег отражает ветер так, что он проведет его по середине прохода — на отливной волне было заметно легкое поперечное волнение. Его разум сразу же начал вычислять скорость, инерцию, расстояние, оптимальный курс и предоставил ему ответ меньше чем за секунду, в сотне ярдов от скалы. Еще несколько мгновений спустя Джек увалился, набрал ход, и мощный импульс пробросил его сквозь пролив прямо против ветра. Грот дернулся, шлюпка завернула за мыс и пошла вдоль его дальней стороны. Экономия пяти ничего не значащих минут — невеликая победа, но приятно почувствовать, что старые навыки не пропали.

Побережье этой части Пуло Прабанга оказалось сильно изрезанным. Фьорд, в который они заходили, имел спутника дальше. Длинные узкие заливы разделялись мысом Бугис, так что на своей карте Джек первый обозначил как Восточный залив Бугис, а следующий — как Западный. Но на «Диане» его все звали «Французский ручей», потому что на его восточном берегу располагался Амбелан, в гавани которого стояла «Корне».

Дорога из нескольких рыбацких деревень и маленьких городков шла в Прабанг по возможности вдоль берега и пересекала обе бухты. Джек планировал высадиться в дальней части первой, пройтись по берегу до дороги, а по ней — к западной стороне следующей. Оттуда можно было через залив рассмотреть «Корне». Даже после плавания ему хотелось пройтись, и уж точно не пропало желание посмотреть, как там справляются французы. Он знал, что они кренгуют свой корабль — опасное дело на побережье с такими сильными приливами, и хотел посмотреть на ход работ, хотя бы с профессиональной точки зрения.

Во время первой части плавания шлюпка пересекла устье Западного залива Бугис, но в сам залив Джек не заходил, пусть даже ветер благоприятствовал. Он желал избежать любых неблагоразумных действий, способных помешать переговорам Фокса с султаном. Но вряд ли его поведение сочтут неподобающим, если он, во время прогулки, посмотрит на «Корне» с другого берега залива. Тем более что французские офицеры постоянно брали с собой в Прабанг подзорные трубы, чтобы рассматривать «Диану». Потом, насмотревшись вдоволь и взяв новый набор пеленгов, он продолжит прогулку, перейдет следующий выступ берега и на дальней стороне и постучав по дереву, обнаружит вытащенную на берег шлюпку и дым вечернего костра.

Когда в голове Джека зазвучало слово «ужин», Юсуф и Бонден выловили рыбу — прекрасную серебристую рыбину фунта на два или три, с багряными глазами и плавниками.

— Рыба-паданг, туан! — воскликнул Юсуф — Хорошая, очень хорошая, отличная рыба!

— Тем лучше, — отозвался Джек.

Он раздернул шкоты, мягко подведя катер к берегу, аккуратно выбрался из него (ботинки и матросский мешок он повесил на шею), оттолкнул шлюпку от берега, крикнул: «Тогда до вечера в бухте Пэррот» и сел на теплый песок высушить ноги.

Уоррен ответил радостно, но Бонден, пусть и снова занявший законное место на корме, раздосадовано покачал головой. Лучше бы капитан взял с собой абордажную саблю и перевязь с пистолетами, а еще лучше — мушкет и пару хорошо вооруженных матросов.

Песок оказался розовато-белым, в отличие от черного вулканического в Прабанге, и приятно плотным. Джек, высушив ноги и обувшись, уверенно шагал, прищурившись от солнечного сияния, и уже дошел до конца залива и идущей выше линии прилива дороги.

Свернув на нее, через пять минут он оказался в благословенной тени саговых пальм. Они густо росли с обеих сторон почти до самой деревни. Совершенно необитаемые заросли — ни людей, ни животных, едва ли хоть одна птица, только мириады насекомых. Джек их едва видел и совершенно не узнавал, но они создавали постоянный звон, столь вездесущий, что несколько минут спустя он его уже не замечал, кроме тех редких случаев, когда гудение внезапно прекращалось.

Саговые пальмы — не слишком красивые растения: толстые и низкие, с пыльными бледно-зелеными кронами. Одиночество среди этих деревьев давило на Джека, и он с удовольствием наконец-то вышел из их тени на рисовые чеки за деревней в глубине Западного залива Бугис. На чеках работали люди, некоторые бросали ему вслед взгляды без особого интереса, а тем более удивления. То же самое и в деревне, едва ли обитаемой в это время дня. Здесь стала ясна и причина этого очевидного равнодушия, когда открылся вид на весь длинный залив с Амбеланом на восточном берегу. На его причале собралась целая толпа, а у берега стояли на якоре две китайских джонки. Разумеется, местные жители привыкли к чужакам.

За деревней дорога карабкалась на вершину длинного каменистого мыса, образующего второй берег залива. Наверху Джек, уже здорово вспотевший, повернул направо, чтобы выйти в точку напротив маленького порта. Там он обнаружил тропинку, вьющуюся между булыжниками и низкой, прижатой ветрами растительностью. Вскоре он обнаружил, зачем она нужна: внизу на берегу во множестве валялись обломки скал, некоторые — далеко в воде. На многих из них стояли рыбаки, забрасывающие длинные бамбуковые удочки в умеренный прибой прилива. К каждой группе камней от тропинки отходило свое ответвление.

Пройдя где-то с милю, Джек свернул на одно из них и спустился по склону более чем на полпути, к четко очерченной границе между зонами, в которой ветер дул достаточно сильно и постоянно, чтобы не давать разрастаться деревьям и кустарникам, и зоной в тени дальнего мыса, где все росло в обычном диком изобилии — деревья, ротанговые пальмы, панданусы, а вдоль всего берега тысячами грациозно взмывали вверх кокосовые пальмы. В нескольких шагах от места, где он остановился, виднелся небольшой уступ с родником, выбивающимся из склона холма, густыми зарослями мягкого папоротника и невероятным разнообразием растущих на камнях, в глубоком мху, на деревьях и кустах орхидей любых размеров, цветов и формы. «Господи, вот бы Стивена сюда», — пожалел Джек, усевшись на удобную осыпь и доставая из мешка маленькую подзорную трубу и пелькомпас.

Эти слова он снова повторил позже, когда в поле зрения подзорной трубы тяжело пролетела крупная черно-белая птица с большой рыбой в когтях. Подзорная труба была карманной моделью невеликой силы, но благодаря тому, что противоположный берег был залит светом, а воздух необычайно чист, Джеку открывался прекрасный вид на «Корне». Ее действительно накренили на левый борт на отмели чуть к северу от города, так что медная обшивка сверкала на солнце. Корабль привязали к нескольким необычно крупным деревьям; одно из них (а может, увивающая его лиана) снизу доверху покрывали багряные цветы. «Ох, вот бы мои розы так цвели», — между делом подумал Джек, вернувшись мыслями к заплесневелым, покрытым тлей, но столь любимым зарослям в Эшгроу.

Но что-то было не так. Чего-то не хватало. Вот все пожитки фрегата в аккуратных, укрытых брезентом штабелях. Вот его орудия, разумно установленные для отражения атаки и с моря, и с суши. Вот палатки экипажа, но где же сами люди? Несколько человек копошились на медной обшивке, несколько возились на мостках там, где глубоко под правой скулой сняли обшивку, но не видно было обычной для подобных ситуаций лихорадочной активности, когда всех матросов подгоняют, трубят сигналы, а в воздухе свистят линьки. Кое-кто даже играл в петанк на ровном, лишенном растительности участке берега под кокосовыми пальмами, а десятки сослуживцев наблюдали за ними. Другие, очевидно, спали в тени деревьев.

Пока Джек обдумывал увиденное, он услышал стук камней на тропинке наверху, и мимо него спустился человек с курительной трубкой. Мужчина окликнул его по-малайски, и Джек ответил дружелюбным восклицанием, которое, похоже, удовлетворило и рыбака и еще одного прошедшего чуть позже человека. Но вот третий остановился и оглянулся. Джек разглядел, что, пусть он столь же смуглый, как и островитяне, но на деле он европеец, без сомнений француз.

— Капитан Обри, сэр, верно? — улыбнулся он.

— Да, сэр, — ответил Джек.

— Вы меня вряд ли помните, сэр. Моя фамилия Дюмениль. Имел честь быть представленным вам на борту «Дезэ», когда им командовал мой дядя Гийом Кристи-Пальер.

— Пьеро! — воскликнул Джек. Выражение холодной отстраненности на его лице сменилось неприкрытым удовольствием, когда он узнал в длинноногом лейтенанте маленького толстого мичмана. — Как же я рад тебя видеть. Садись. Как твой дорогой дядя?

Дорогой дядя на линейном корабле взял в плен Джека и его первый корабль, маленький бриг «Софи», в далеком 1801 году на Средиземном море. Со своим пленником он обращался прекрасно, и они подружились. Вызреванию дружбы способствовало и то, что у Кристи-Пальера имелись родственники-англичане, на этом языке он хорошо говорил. Его племянник Пьер мирное время провел в школе в Бате и по-английски говорил еще лучше. Они обменялись новостями о былых соплавателях. Дядя Гийом стал адмиралом (о чем Джек отлично знал), но изнывал на кабинетной работе в Париже. Очевидно, Кристи-Пальер следил за карьерой Джека так же тщательно, как Джек — за его.

Дюмениль без малейшей неприязни рассказал об изумлении и восхищении, с которыми они встретили новость о захвате Джеком «Дианы», и продолжил:

— Я, конечно же, видел вас на приеме у султана, и еще пару раз, когда ходил смотреть на бедную «Диану» из Прабанга. Конечно, какие-либо знаки внимания оказывать не стоило бы, но я думаю, вы вполне можете в качестве ответной любезности сходить посмотреть на бедную «Корне». Мне известно, что некоторые из вашей команды этим занимались, причем прямо с этого места.

— Без сомнения, обзор отсюда отличный, — ответил Джек, после чего демонстративно замолк.

— Что ж, сэр, — в некотором смущении продолжил Дюмениль, — не знаю, приходилось ли вам когда-нибудь кренговать корабль без помощи верфи и плавучего крана?

— Никогда. Точнее, ничего крупнее шлюпа. Могут случиться неприятности с мачтами, тимберсами...

— Да, сэр. Они и случились. Я не хочу ни в малейшей степени критиковать капитана или сослуживцев, случившееся скорее проходит по части божественной воли, но могу сообщить, что корабль скорее всего не удастся спустить на воду до следующего сизигийного прилива, маловероятно, что удастся сделать это и со следующим сизигийным приливом, а на деле — хорошо если до следующего года. Рассказываю вам это в надежде, что вы не попытаетесь его захватить и мы не проломим друг другу головы без всякой пользы. Два линейных корабля, встав на якорях в бухте и стараясь так, что рвутся тросы и ломаются якорные шпили, не сдвинут его с этой проклятой отмели. С тем же успехом можете попробовать увести Кордуанский маяк.

Дюмениль не вдавался в дальнейшие детали «неприятностей» (Джек подозревал как минимум безнадежно перекошенную грот-мачту и несколько разошедшихся стыков), но продолжил рассказ о прочих злоключениях. Население Амбелана относилось к французам все более враждебно. На двух филиппинских судах дезертировала большая часть испанских судостроителей и немало матросов. Фрегат пребывал в состоянии крайней бедности. Неделями все — капитан, кают-компания, вообще все — жили на древних корабельных припасах, поскольку корабельными деньгами злоупотребили, и казначей едва мог позволить купить хотя бы самый дешевый рис.

Кредитовали их с самого начала неохотно, а сейчас вообще отказали. Китайские торговцы не принимали парижские векселя даже с девяностопроцентной комиссией.

— К счастью, — рассмеялся Пьер, — хватает этой красивой рыбы, паданга. Когда вода поднимается, они ходят по две-три по срезу воды. Клюют на перо или на кожуру от бекона, будто окунь дома. Посмотрите, как они их вытаскивают из воды!

Так оно и было. Среди камней мелькнули четыре-пять серебряных пятна; прилив как раз почти достиг высшей точки.

— Пьеро, дорогой собрат, — заметил Джек, вставая, — тебе надо бежать вниз, или упустишь прилив, а худшего о моряке я не скажу. Пошлю тебе небольшой подарок с каким-нибудь малайцем, не забудь черкнуть записку, что все получил. На этих островах полно проклятых воров, сам же знаешь.

— О, сэр, вы очень добры, но я не могу ничего принять от офицера, который, технически говоря, враг. И я не имел в виду, говоря о бедности...

— Quelle connerie [34], как бы выразился твой дядя. Я что, ничего от него не принимал? О нет, вовсе нет, ничего подобного. Всего лишь пятьдесят гиней и целую серию лучших обедов в моей жизни. То же самое было с американцами, когда они нас захватили. Бейнбридж с «Конститьюшн» буквально нагрузил меня долларами. Не будь ослом, Пьеро. Пошли мне словечко, если придумаешь скромное нейтральное место, в котором можно встретиться, а если не получится — дай о себе знать, как только подпишут мир. Твой дядя мой адрес знает. Благослови тебя Господь!

***

— Что ж, Стивен, — поприветствовал друга Джек, — вот и ты, вернулся со своих Богом забытых ступеней живой и невредимый, чему я очень рад. Как же хорошо обнаружить тебя на борту. Ты покинул свой бордель? Что, все девки оказались заразными? Или ты перешел в евангелисты?

Джек уселся, хохоча, тяжело дыша и вытирая глаза. Стивен подождал, пока тот досмеется. Не так-то просто было этого дождаться — веселье Джека Обри подпитывал образ, над которым он смеялся.

— Ну ты и трещотка, — наконец-то высказался он.

— Прости меня, Стивен, но есть что-то безгранично смешное в том, чтобы представить тебя методистом, поучающим девушек и выступающим с проповедями... ох...

— Возьмите себя в руки, сэр. Постыдитесь!

— Ну что ж, если я должен... Киллик, Киллик, сюда!

— А я чё, не иду по-вашему? — раздался голос с некоторого расстояния. Когда дверь каюты открылась, последовало: — Вот лучшее, что я смог сделать, сэр. Лимонный ячменный отвар, только из риса, да еще и теплый. Но по крайней мере, лимон в нем заменяет помело, а это похоже.

— Да будешь ты благословлен, Киллик. Три часа на веслах в полный штиль вызывают жажду.

Он выхлебал несколько пинт, сразу же вспотел и вернулся к Стивену:

— Вчера вечером у меня произошла очень приятная встреча. Ты помнишь, как Кристи-Пальер захватил нас на «Дезэ» в первом году?

— Ей-Богу, такое сложно забыть.

— А ты помнишь его племянника, маленького полнолицего мальчишку по имени Пьеро?

— Не помню.

— Да, ты же все время проводил с их хирургом — нездорово выглядящим, желтолицым, но, я уверен, очень ученым человеком. В любом случае, он все эти годы был юным Пьеро, и вчера я его снова встретил уже высоким худощавым лейтенантом, но по сути тем же самым. Кстати, восхитительно говорит по-английски. Мы долго общались, и он мне посоветовал не пытаться захватить его корабль, потому что его нельзя спустить на воду как минимум еще два сизигийных прилива, если не больше. Они его кренгуют, ты же знаешь, и что-то случилось с футоксами и топтимберсами... Впрочем, наступающий после этого сизигийный прилив совпадает с нашим рандеву с «Сюрпризом» (первую дату мы уже пропустили), что приводит меня к мысли подождать его в открытом море у мыса. Хотя я не думаю, что Фокс даже тогда покончит с переговорами, если он и султан не поставят больше парусов. В любом случае, это не больше чем общие намерения.

— Что до переговоров, мой друг, — ответил Стивен, — то я думаю, что ты... как бы лучше сказать? Увалился под ветер, если не ошибаюсь. После твоего отплытия случились некоторые неожиданные подвижки. Может, сделаем круг в моей маленькой лодке? Я буду грести, ты слегка устал.

— Ну так вот, — продолжил он, отдыхая на веслах, — ты помнишь Ганимеда, султанского виночерпия Абдула?

— Мерзкого педика, которого мне очень хотелось вышвырнуть с моего квартердека?

— Его самого. Он был, так сказать, фаворитом султана. Но оказался неверным и изменил ему с Ледвардом. Их застали во время акта содомии. Абдула казнили, Ледварда и Рэя, которым обещали защиту, нет. Их только изгнали из султанского двора, с заседаний совета и с любых обсуждений. Это оставило Дюплесси беспомощным — по-малайски он не говорит, а совет, очень скрупулезный по поводу рангов и старшинства, не станет слушать и не допустит на собрания переводчика-плебея. Французская миссия весьма вероятно провалена, но достоверно мы этого не знаем — еще день-два предстоит подождать, прежде чем Фокс попадет на прием к султану. Ледвард, конечно, уничтожен, и Рэй вместе с ним, но ненависть Фокса ни в коей мере не уменьшилась, вовсе нет. Его крайне разочаровало, что Ледварда не предали столь же чудовищной смерти, как и Абдула. Между ними — закоренелая, беспощадная вражда... Но важнее, мне кажется, что Ледвард утратил остроту ума. В определенный момент заказное убийство могло стать совершенно разумным ходом в подобного рода переговорах, особенно в этой части света, и даже единственным шансом Ледварда преуспеть. Но теперь, в текущем состоянии дел, им ничего не достигнешь. И все же Ледвард предпринял две попытки.

— Грязное дело, Стивен.

— Очень грязное, дружище, хуже не бывает. Но до тех пор, пока Дюплесси не раздобудет нового переговорщика и не предложит что-то еще привлекательное или не договорится об очередной отсрочке, а это вполне реально, особенно отсрочка, то вряд ли переговоры затянутся надолго, и ты сможешь встретиться с «Сюрпризом».

Доктор начал грести обратно к «Диане» в своей неуклюжей манере. Некоторое время спустя Стивен продолжил, отвлекшись от длинной цепочки размышлений:

— Но, тем не менее, я рад услышать твой рассказ о текущем состоянии французского фрегата.

— Он не сдвинется с места еще много дней. Я не удивлюсь, если на брюканце грот-мачты, рядом с пиллерсами, вырастут орхидеи. Ох, Стивен, вот о чем мне это напомнило. Не скопу ли я видел — она несла рыбу, держа ее вдоль туловища? Птица размером с орла, и рыба довольно крупная.

— Думаю, такое может быть. Как я понимаю, эти милые сердцу птицы встречаются почти повсеместно, некоторые другие — точно. Я изумился, увидев сипуху в Кумае. Самую настоящую сипуху. Меня бы даже малиновка так не удивила.

Они почти подошли к борту фрегата.

— Надеюсь, что ты сегодня заночуешь на борту и расскажешь о Кумае, — предложил Джек. — А потом можно музыкой заняться. Мы целую вечность не играли ни ноты.

— Сегодня вечером? Думаю, нет. Почти наверняка буду занят. Но завтра вечером, с благословления...

***

— Доброй ночи, дорогой коллега, — произнес он, открывая дверь. — Надеюсь, я не помешал вашей работе?

— Вовсе нет, — ответил ван Бюрен. — Это всего лишь заметки для статьи на мою обычную тему для петербургской Академии.

— Я вам привез труп. Он у носильщиков Ву Ханя в тележке на дороге. Могу я попросить его занести? Есть еще один, крупнее, если вам нужен второй образец.

— Ох, конечно, как вы добры, как разумно, мой дорогой Мэтьюрин... Сейчас же очищу длинный стол.

Носильщики Ву Ханя, пусть и сильные, оказались ловкими и аккуратными. Они опустили свою укрытую белым ношу, не потревожив ни складки.

— Прошу, подождите немного у тележки, — обратился к ним Стивен.

Они неслышно вышли из комнаты, опустив глаза и сжав руки перед собой. Ван Бюрен убрал ткань.

— Это европеец.

— Да, — ответил Стивен, проверяя остроту скальпеля. — Английский ренегат. Водил с ним знакомство в Лондоне, это мистер Рэй.

— Английская селезенка, наконец-то! Английская селезенка, самая известная! И труп столь свежий, каких мне никогда не приходилось препарировать. Я вам бесконечно признателен, коллега. Смерть наступила в результате пулевого ранения, как я вижу. Винтовочная пуля. Любопытно.

— Именно так. То же самое и с его компаньоном, тот потяжелее. Его вы пару раз встречали. Рана столь же свежая. Может, они подрались. Послать за ним?

Ван Бюрен внимательно посмотрел в лицо Стивену и после паузы поинтересовался:

— Вы же это согласовали с визирем, Мэтьюрин?

— Разумеется. Он заявил, что двор это ни в коей мере не волнует. Защиту публично отозвали, о чем уведомили Дюплесси. А мы можем делать все, что нам заблагорассудится. Но он уверен, что мы будем осторожными и не останется опознаваемых останков.

— Тогда я полностью удовлетворен, какое же облегчение! Давайте в таком случае пошлем за вторым, а тем временем не начать ли с головы?

Работали они спокойно, с холодной, целеустремленной сосредоточенностью. Каждый четко понимал, с чем имеет дело, какие органы пригодятся для дальнейшего сравнения, а какие можно отбросить. Нужды в словах не возникало. Стивен присутствовал на множестве вскрытий и сам провел несколько сотен (сравнительная анатомия входила в число его основных интересов), но ни разу не видел такого умения, такой деликатности в отделении тонких материй, такой ловкости, твердости и экономии движений при отделении излишнего материала, такой скорости. Имея перед глазами подобный пример, он работал быстрее и аккуратнее, чем когда-либо раньше.

Ход времени он не замечал. Но все равно, когда длинный стол наконец-то очистили, полка ван Бюрена с заспиртованными образцами селезенки пополнилась двумя новыми сияющими банками, некоторое количество органов, столь же обезличенных, как товары в лавке мясника, сохранили в солевом растворе для последующего использования, а совершенно неузнаваемые останки заперли в оцинкованных деревянных ящиках, они удивились, обнаружив что на дворе все еще ночь. Сообщники сняли длинные фартуки, вымыли инструменты и руки и вышли наружу, посидеть в сиянии перевалившей за первую четверть луны.

— Какой приятный ветерок, — заметил Стивен. — Как же было душно и жарко.

— Душно и жарко, вне сомнений, но это лучшее вскрытие из всех, — ответил ван Бюрен, со стоном опускаясь на скамью. — Мои руки и спина закоченели. Завтрашние пациенты пусть покупают сушеных саламандр на базаре — я их не приму. Но Господи, это того стоило! Знаете, я с трудом справился с разочарованием, когда упустил вашего клерка из Пондичерри. По линии матери он индуист, и из благочестия его единоверцы, их здесь всего-то около дюжины, посчитали должным его кремировать. Вот, подумал я, глядя на возносящийся дым, мой последний шанс на хотя бы частично европейскую селезенку. Боже, как же мало дано знать человеку!

Они некоторое время сидели в тишине, слушая, как фыркают гекконы на стене позади, а потом ван Бюрен продолжил:

— Расскажите мне еще раз о носороге. Вы разве не подозревали об их присутствии? Никаких глубоких троп, ни помета, ни следов?

— Не подозревал. Все это там имелось, и стало очевидным для меня, когда я возвращался в монастырь, уже увидев животных. Но некая имбецильность, непрерывное состояние восхищения от возможности пообщаться с диким кабаном и почесать ему спину или пройтись под руку с орангутаном, заставили меня их не замечать. В первую очередь мне не хотелось упоминать носорогов при монахах в связи с приписываемым рогу афродизическим свойствам. Не желал наводить хотя бы тень подозрения. Так что на ум они мне даже не приходили. Да и в любом случае я никогда не думал, что они живут в горах.

— Султан целиком приписывает беременность Хафсы действию рога, — заметил ван Бюрен. — Но как же вы, должно быть, встревожились, когда они побежали с холма на вас. Весили они, думаю, тонны три.

— Уверен в этом. Земля дрожала, и я вместе с ней. Мелькнула какая-то фрагментарная мысль о прыжке подобно критским прыжкам через быков. Но прежде чем я решил, с какой ноги и какой рукой это делалось на Кноссе, звери промчались мимо меня, и слава Богу. Злобы в них не было. Да и ни в одном другом существе в Кумае, может быть, за исключением нескольких тупайя — я слышал, как они ругались друг с другом.

Они продолжили несколько бессвязную беседу о тупайя, несовершенном малайском монахов, благодаря которому Стивен мог говорить свободнее и увереннее, анатомии радости и что вполне правдоподобно искать ее источник в селезенке, возможно, в тех любопытных зернистых образованиях между воротами печени и желудочным вдавлением, о том, что лишь больная селезенка может создать этому органу столь заурядную репутацию, о том, что в Англии болезни селезенки наиболее часты из-за климата, а может, из-за диеты, об ареале обитания сипух. Зевнув, ван Бюрен заметил наигранно-обыденным тоном, который не обманул бы и ребенка:

— Нам все-таки придется кипятить кости для Кювье.

Стивен знал, что он обязан высказать удивление, и, невзирая на почти невыносимую усталость, воскликнул:

— Зачем? Что вы говорите?

— Я знал, что вы удивитесь. Придется их кипятить, потому что муравьям не хватит времени их очистить. Ваше соглашение сейчас переписывается набело, золотыми буквами на багряной бумаге, четыре полных листа. Мистеру Фоксу, которого предупредят вскоре после восхода солнца, предстоит присутствовать на подписании вскоре после обеда.

***

— Человеку что, нельзя поспать, вообще нельзя поспать на этой паршивой уродливой калоше? — вопил доктор Мэтьюрин, пытаясь врезать по трясущей его койку руке и натягивая одежду на голову.

Ахмед не рисковал настаивать, но Бонден был слеплен из другого теста, так что он продолжал трясти койку со словами: «Приказ капитана, сэр, если вам угодно. Так что, ваша честь, подъем! Приказ капитана, сэр». Эти слова мешались со снами Стивена, как только он стал способен что-либо соображать. Наконец он не смог больше это терпеть, злость разогнала сон, и он сел в постели. Бонден вытряхнул его из койки с провоцирующей мягкой заботой, крикнув сквозь дверь: «Накрывай, Киллик».

Пришел Ахмед с халатом. Вдвоем они отконвоировали доктора в обеденную каюту, где Киллик накрывал завтрак. Рядом с кофейником лежало письмо, Бонден отдал его Мэтьюрину:

— Прочесть нужно немедленно, сэр.

Ахмеду же он скомандовал убираться.

Для своего поколения полностью проснувшийся Мэтьюрин был довольно мудрым человеком, но не в текущем состоянии. Пока он пил первую живительную чашку кофе, то даже на адресата письма не взглянул.

— Его принес мистер Эдвардс, сэр, — сказал Бонден.

Киллик, подсматривая через открытую дверь, добавил:

— А он сам в трюме с капитаном и плотником вот прям щас, ваша честь.

Прямо над головой раздался сокрушительный рев:

— Команда моего катера, вы меня слышите? Побриться и надеть чистое к шести склянкам.

Затем последовала серия приказов и резкий пронзительный свист дудки — обшитую медью шлюпку, капитанский катер, спускали на воду.

Доктор сломал печать.

«Мой дорогой Мэтьюрин!

Радуйтесь, мы выиграли! Визирь только что сообщил мне, что договор, именно на тех условиях, которых мы добились, готов, и мне надлежит присутствовать на его подписании в час дня — это время придворный астролог объявил благожелательным. Благожелательное время для нас! Исходя из условий, я возьму с собой лишь небольшой эскорт и свиту, но надеюсь, что Вы войдете в их число и окажете честь пообедать со мной после.

В великой спешке,

Ваш сам. пок. сл.»

— Покорный — в этом я сейчас очень сильно сомневаюсь, — прокомментировал Стивен, а потом, оглянувшись, добавил, — доброе утро, джентльмены. Вы оба до печального грязные. Джек, ты завтракал? Мистер Эдвардс, я вам налью чашку кофе?

— Я готов позавтракать еще раз, — заверил Джек. — Мы ползали в трюме.

— Доставали субсидию султану, — поделился Эдвардс, сияя от радости. — Вы же слышали новости, сэр?

— Вы были так добры, что сами их доставили, — кивнул Стивен на письмо.

— Точно, — счастливо рассмеялся Эдвардс. — Становлюсь забывчивым, будто старый крот или летучая мышь.

С пятью склянками Джек встал из-за стола.

— Пойдемте, мистер Эдвардс. Вы, я и доктор должны почиститься от киля до клотика и парадно одеться. Киллик, Киллик, сюда! Ты с Ахмедом поможешь доктору подготовиться к визиту во дворец, он наденет алую мантию.

Так что доктор Мэтьюрин стоял на квартердеке в алой мантии, столь готовый, насколько позволили усердное бритье, свежезавитый и свеженапудренный парик и ряд других решительных мер. Но даже несмотря на них, и даже на дикарскую манеру нянчиться со Стивеном (никакая гувернантка не сравнится с Береженым Килликом), дух его рос вместе с духом всей команды. Его окружали веселье и смех по мере того, как тяжелые маленькие сундуки с сокровищем спускались по очереди в шлюпку, стоявшую под грот-русленями левого борта. Будто бы «Диана» захватила трофей, да еще и богатый. Гребцы капитанской шлюпки уже обедали под тентом на полубаке, держа еду подальше от парадной одежды.

Непосредственно перед восемью склянками предполуденной вахты последний сундук спустили в шлюпку. Отборная охрана из числа морской пехоты и их офицер заняли свое место вместе с Ричардсоном, Эллиотом, Мэтьюрином и юным Сеймуром. Джек вышел на палубу в полном мундире с позолоченным парадным клинком, окинул взглядом корабль и спустился в шлюпку, но без церемоний.

Без особых церемоний он встретил свиту Фокса, прибывшую на место высадки с парой потрепанных, запряженных быками повозок для субсидии. Не больше внимания он обратил и на появление посланника, приехавшего верхом на славной маленькой яванской лошади, присланной визирем. Фокс воскликнул: «Доброе утро, джентльмены», спешился, отдал поводья ждавшему этого груму.

— Простите меня, Обри, я на несколько минут опоздал. Как я вижу, вы уже построились. Но если все пройдет так, как я надеюсь, не будет ли у вас возражений против немедленного отплытия? Новости должны достигнуть кабинета министров как можно скорее, ну, и Индии, конечно. Могу попросить визиря перевезти наше имущество на том самом двухкорпусном проа.

Пока одна часть разума Джека отмечала впечатление от интенсивного, едва сдерживаемого счастья, не слишком отличающегося от опьянения, другая оценивала состояние запасов воды, дров и провизии «Дианы».

— Это возможно. Может, нам чуть-чуть не хватает топлива для камбуза, но вечерним отливом воспользуемся.

— Надеялся, что это вы и скажете, Обри, — пожал ему руку Фокс. — Я вам премного обязан. Счастлив буду питаться сырым морским пирогом, лишь бы выиграть лишний день, — добавил он с пронзительным смехом, забираясь на лошадь и возглавляя процессию.

Церемония во дворце тоже оказалась относительно молчаливой. Когда миссия вошла в зал приемов, султан уже сидел на троне. Пусть он и встретил их улыбками и должными любезностями, лицо его казалось измученным. Во время чтения длинного договора на нем проступило выражение очень глубокого, прочно угнездившегося несчастья.

После двух речей, подписания и заверения печатью обоих экземпляров, он покинул собравшихся. Атмосфера сразу стала куда менее мрачной. Визирь пребывал в прекрасном настроении: он добился ценного, потенциально очень ценного союза, наполнил казну, избавился от невероятно проблемного фаворита, добился благорасположения султанши. Неудивительно, что сделанные от имени султана подарки отражали удовлетворение его верховного министра.

Фокс получил крис с коралловой рукоятью, очень древний, и нефритового Будду раза в два древнее. Джек — звездчатый рубин в лакированном футляре, плод некоей пиратской экспедиции. Стивен — подарок, который на секунду выбил его из колеи — сундук лучшего бенгальского опиума Британской Ост-Индской компании. Что до багажа и слуг, пожилой джентльмен был рад оказаться полезным: Ван Да немедленно этим займется. И после радостного прощания посланнику и свите оказали честь в виде барабанного боя и труб в каждом дворе, через который они проходили, сквозь добродушную радостную толпу на обед в дом Фокса.

Обед целиком состоял из рыбы, множества сортов рыбы, свежей и примечательно хорошей, сопровождаемой рисом и теплым элем в бутылках. Но с тем же успехом это могла быть вареная говядина или хлебный пудинг — Фокс и его компаньоны уделяли еде мало внимания. Как и их шефа, «старых пердунов» охватила волна радости и душевного подъема, но в отличие от шефа они невероятно много шумели и болтали. Во дворце благодаря выучке они помалкивали, но теперь дали себе волю. Такую победу они прекрасно понимали и праздновали ее на свой лад — потоком слов, становившихся все громче и громче по ходу трапезы. Почти всегда говорили они одновременно. Странная неформальная трапеза даже в вещественных аспектах — слуги забирали вещи, чтобы упаковать их, ходили в рабочей одежде, исчезали, оставляя комнату странно пустой, как люди бейлифа.

— Давайте без церемоний, джентльмены, — предложил Фокс, зайдя в столовую.

Они расселись как вздумается: официальные лица сгрудились вокруг Фокса во главе стола, моряки — внизу, Джек и Стивен на дальнем конце. Четверо по сторонам, Фокс во главе, Уэлби, довольно потерянный, внизу. Никаких церемоний: штатские сняли сюртуки, развязали галстуки и расстегнули бриджи. Они открыто обсуждали события последних нескольких дней. Лодер особенно многословно рассуждал о тонкости их кампании, способе, каким проинформировали Хафсу, успехе после нескольких поражений. Разговор стал еще свободней, они принялись соревноваться в остроумии по поводу содомии. По мере того как шум усиливался, и Джек, и Стивен бросали взгляды на Фокса, но тот на своих коллег по обе стороны стола взирал лишь с удивленным снисхождением. Только когда Джонстон воскликнул: «И всех французов заодно опустили», он вмешался:

— Довольно, судья.

Произнес он это таким властным тоном, которого от него раньше не слышали.

Поскольку осмотрительность вылетела в окно, Стивен подумал, что и ему стоит откланяться. Больно слышать, как пренебрегают всеми фундаментальными правилами разведывательной работы, даже здравого смысла, а еще больнее — как разглашают детали этой исключительной операции. В любом случае, он решил должным образом попрощаться с ван Бюренами и со своими китайским друзьями, отплывает корабль в этот день или нет. Нет никакой срочности насчет договора — ситуация уже полностью разрешена. Пока он ждал взрыва смеха, способного прикрыть его отступление, Стивен слушал разговоры чиновников. Их лесть стала столь неприкрытой, что просто удивительно, как Фокс, человек столь несомненных достоинств, может подобное проглотить. Но посланник улыбался, только время от времени мягко качал головой.

Ожидаемый взрыв наступил («когда за супружескую измену в Англии станут совать в мешок с перцем, это приведет к ажиотажному спросу на такой товар, можно сделать состояние, монополизировав рынок»), Стивен кивнул Джеку и выскользнул вон. Он прошел мимо мочившегося на веранде Лодера, отдал алую мантию одному из караульных морских пехотинцев и вышел прочь. «Но я все же рад, очень даже рад, — пробормотал он, что Джек теперь знает, как и кто предал бедных ублюдков». Он быстро миновал стадо буйволов, а потом продолжил: «Какая посредственность на таком уровне — судья, члены законодательного совета. Во Франции такими делами распоряжаются лучше». Но честность заставила его сделать паузу, и он заметил: «А в независимой Ирландии, тем не менее, делами будут распоряжаться еще лучше».

Джек вынужден был остаться.

— Скажите мне, Обри, когда именно сегодня вечером начинается отлив? Я не желаю терять времени с доставкой этого документа. Никакой потери времени или безделья.

Фраза была оскорбительной, ее тон — еще хуже. Ричардсон и Эллиот заметно нервничали. Капитан Обри не славился долготерпением.

Но все же пир наконец-то подошел к концу в сопровождении насмешек над обнищавшими французами.

— Хотя, если подумать, — высказался Крэбб, — раз Дюплесси не придется платить субсидию, то, может, ему хватит денег оплатить дорогу домой.

— Если у вас не нашлось замечания умней, Крэбб, лучше бы держали рот на замке, — отрезал Фокс. — Вернуться домой с позором гораздо хуже, чем голодать здесь.

— Его превосходительство прав, — поддакнул Джонстон. — Гораздо хуже.

— Прошу прощения, сэр, — извинился Крэбб, уткнувшись носом в пиво.

Неловкую ситуацию разрядил воистину великолепный десерт из фруктов на трех побитых жестяных подносах, а за ним наконец-то последовали графины — эти указательные столбы на пути к свободе. За короля выпили с определенной долей серьезности, а потом Фокс, взяв перевязанный шелком договор из рук благоговеющего Ахмеда, произнес:

— Я пью за плоды наших совместных усилий. За то, что я подписал от имени его величества

— Ура! Правильно, правильно — заголосила свита. Моряки тоже присоединились (с умеренным рвением).

— За что я пью, — прокричал Лодер, встав и искоса взглянув на Фокса, — за орден Бани. Почётнейший орден Бани.

— Ура, ура! Правильно! Пей до дна! — кричали другие, и пока Фокс, потупив глаза, скромно улыбался, они выпили за пожелание.

Они трижды прокричали троекратное ура. А после еще выпили за титул баронета, должность губернатора и за пятитысячное годовое жалование.

Джек посмотрел на бледного Эллиота, поймал взгляд Ричардсона, встал и сказал:

— Прошу нас простить, ваше сиятельство. Нам необходимо идти и готовиться к отплытию. Мистер Ричардсон сопроводит вас на баркас через сорок пять минут. Мистер Уэлби, новая шлюпка прибудет за вами и вашими людьми через полчаса.

Он взял смущенного Эллиота под руку и вывел его. Находящийся на пристани Сеймур доложил об отплытии большого проа и пары меньших лодок, полных прислуги. Джек оповестил его о предстоящем, посоветовал, чтобы Бонден застелил парусиной подушки кормового сиденья и, перегнув Эллиота через борт, окликнул фрегат.

— Мистер Филдинг, — спросил он, глядя на переполненный шкафут, — все ли слуги миссии на борту?

— Так точно, сэр, и последняя шлюпка с багажом отчалит с минуты на минуту.

— Я рад это слышать. Вышлите новый баркас за морскими пехотинцами, будьте добры. Потом, я надеюсь, мы можем сняться с фертоинга и остаться на одном якоре, помалу подтягиваясь к нему, при такой спокойной воде и легком ветре. Посланник и его люди должны подняться на борт через полчаса. Салют, естественно, и все подобное, как полагается военному кораблю. Прошу, дайте мне знать, когда они отчалят. Я надеюсь отплыть с первым отливом. Полагаюсь на Господа, что доктор не блуждает, разглядывая сороконожек, — добавил он себе под нос, спускаясь вниз.

Обри снял мундир и положил его на койку. Киллик, подсматривая сквозь щель в двери, дружелюбно покивал головой. «Диана» снималась с якоря, и капитан прислушивался к привычной последовательности звуков: щелканью палов якорного шпиля, крикам «Помогай с кабалярингом», «Вытягивай», но разум его блуждал вдали. Большинство его знакомых, пожалуй, даже всех, победа делала благодушными, откровенными, обходительными, щедрыми. Фокс же стал высокомерным и враждебным.

Вдобавок он открыто продемонстрировал скаредность, должно быть, всегда внутренне ему присущую. Проявление скупости никого не удивило — не было и не будет пира ни для юных джентльменов, ни для уоррентов, ни для матросов. Ни выпивки, ни выступления с добрыми новостями и признанием их роли в успешном плавании. По правде говоря, победа не слишком-то красивая. Вряд ли стоит в ее честь звонить в колокола и жечь праздничные костры. Джек сожалел о выпитом эле, а еще больше — о портвейне. Но все же на несколько минут он задремал, и когда явился Рид («Вахта мистера Филдинга, его наилучшие пожелания, и шлюпка отчалила. Он говорит, что ветер и уровень воды — лучше и желать нельзя»), почувствовал себя неожиданно свежим.

— Благодарю, мистер Рид. Буду на палубе минут через десять.

Какое-то время он лежал в состоянии приятной расслабленности, затем поднялся, умылся, поправил шейный платок и пригладил волосы, натянул мундир. Мгновенно появился Киллик, отряхнул его, поправил свернутую косицу, прицепил лучшие эполеты.

На палубе Джек заметил, что действительно как нельзя более благоприятный ветер дует строго вдоль стоянки. Оставалось всего лишь обстенить крюйсель, сдать назад, имея при этом достаточно места для маневра, наполнить паруса, выдернуть стоп-анкер (Филдинг уже почти оторвал его от грунта) и позволить ветру и набирающему силу отливу вывести набирающий скорость корабль.

Все именно так, как должно быть: реи выровнены горизонтально и перпендикулярно килю, фалрепные надели белые перчатки, фалрепы закреплены, морские пехотинцы на месте, ремни начищены глиной, и все в парадных мундирах, офицеры и юные джентльмены в полном порядке, мистер Краун и его помощники наготове с серебряными дудками, мистер Уайт стоит с пальником — видно, как тот светится в длинной вечерней тени правого фальшборта.

Джек оценил расстояние до приближающегося баркаса — шумного, как лодка с лондонскими кокни, идущая в Гринвич: ближе, ближе.

— Начинайте, мистер Уайт, — подметил Джек, и первое орудие загрохотало, а за ним еще двенадцать.

Баркас зацепился, посланник поднялся на борт в сопровождении свиты, которая выглядела жалкой, пьяной, старой и грязной. Сюртуки криво застегнуты, волосы растрепаны, и по крайней мере один манжет или гульфик развевался на ветру. Их приняли сурово, строго формально, и резко протрезвев, они поправили одежду. Фокс выглядел крайне недовольным, свита неловко переглянулась и в спешке бросилась вниз.

— Где доктор? — поинтересовался Джек.

— Поднялся на борт вместе с морскими пехотинцами, — доложил Филдинг, — с какой-то волосатой штукой в руках. Боюсь, он в кают-компании.

— Господи, какое облегчение, — пробормотал Джек и уже сильным официальным голосом скомандовал, — выходим в море.

С его словами крепость Прабанга начала громыхать прощальным салютом, «Диана» ответила. Они все еще обменивались выстрелом на выстрел, дым сносило под ветер, когда фрегат вышел в открытое море.

— Мистер Уоррен, — распорядился Джек, — курс норд-ост-тень-ост и пол румба к осту. Надеюсь, он приведет нас к месту встречи с «Сюрпризом».

Глава девятая

«Диана» не прошла и двух градусов долготы, а традиционный распорядок морской жизни утвердился так прочно, будто бы никогда и не прерывался. Правда, и прошла она их медленно, редко когда набирая больше пяти узлов хода и ни разу не покрыв больше сотни миль от полудня до полудня. Дело не в том, что «Диана» не старалась, и не в том, что она могла прибыть на рандеву слишком рано, вовсе нет. Сейчас, идя в крутой бакштаг под мягким ветерком, она подняла восхитительный набор парусины — лисели сверху донизу, бом-брамсели и даже трюмсели, а также разные паруса на штагах, которые обычно редко ставили. Но мягкий ветерок дул столь слабо, что корабль едва слушался руля.

Джек Обри, сделав все возможное, привычно гулял перед обедом взад-вперед по наветренной стороне квартердека. Насчет этого (хотя бы насчет этого) он не волновался. Проведя большую часть жизни в море, Джек убедился, что браниться на погоду — только аппетит портить. Это всегда обидно, а сегодня — тем более: они со Стивеном в кои-то веки собирались пообедать вдвоем исключительно хорошей рыбой, купленной утром с проа.

— Зачем ты хотел меня видеть? — поинтересовался Стивен, с обычной осторожностью поднимаясь по трапу, пусть даже корабль под его ногами едва покачивался.

— Отсюда из-за тента не видно, — объяснил Джек. — Но давай-ка пройдем по наветренной стороне шкафута, и я тебе покажу то, что ты раньше наверняка еще не видел.

Они прошли вперед, матросы на миделе понимающе кивали и улыбались. Доктор будет потрясен, удивлен, ошеломлен.

— Вот, — указал Джек наверх, — за марса-реем, прямо напротив лонга-салинга. Ты это когда-нибудь раньше видел?

— Штука, похожая на подвешенную за один угол скатерть? — уточнил Стивен, при случае способный жестоко разочаровать окружающих.

— Ну, это крюйс-брам-стаксель, — объяснил Джек, ожидавший немного больше восторга. — Можешь внукам своим рассказывать, что его видел.

Они вернулись на квартердек и продолжили прогулку. Джеку пришлось подстраивать свои длинные шаги, чтобы идти в ритм.

— Как я понимаю, мы должны встретиться с Томом Пуллингсом у Ложных Натуна, а потом высадить Фокса на Яве, откуда он доберется домой с попутным «индийцем». Но разве не странно, что мы даем такой круг, будто едем из Дублина в Корк через Атлон?

— Да. Его превосходительство вчера был так добр, что обратил на это мое внимание. Может, тебе он показывал ту же карту. Тебе я отвечу, как и ему. С учетом господствующих в это время года ветров быстрее вернуться в Батавию через Ложные Натуна, чем через пролив Банка. К тому же, — тут Джек понизил голос, — что больше соответствует моим целям, а не его, там наше место встречи.

— Что ж, я убежден. Как я подозреваю, на Ложных Натуна есть подходящая гавань? И, кстати, почему они ложные? Их обитатели так склонны к предательству?

— О нет. Там вовсе нет гавани. Это всего лишь морское выражение, гипербола, как бы ты, наверное, выразился. Это всего лишь кучка необитаемых скал, наподобие архипелага Селваженш. Предполагается, что мы будем неделю крейсировать на их широте, то есть чуточку южнее. Долготу их еще никто не определил хоть с какой-то точностью, но, как ты знаешь, насчет широты мы можем быть вполне уверены. Так что мы будем крейсировать с подзорными трубами на каждом марсе, а ночью — дрейфовать с огнями на мачтах. Что же до ложных...

Склянки перебили его посреди шага и предложения. Джек и Стивен помчались вниз, уже чувствуя слюну во рту.

— ...Так что касается ложных, — объяснил Джек после длительной и насыщенной паузы, — то прицепилось это слово, когда голландцы только начинали захватывать эти края. Штурман какого-то корабля, следовавшего к настоящим Натуна, здорово ошибся в счислении, вышел к ним однажды туманным утром и завопил: «Я вышел точно куда хотел! Буду как сыр в масле кататься благодаря своему мастерству!» Как голландский сыр, оцени! Но, тем не менее, дымка рассеялась и оказалось, что это всего лишь Богом проклятые голые скалы, кажущиеся больше в пасмурную погоду. Так что он нанес их на карту как Ложные Натуна. В Южно-Китайском море полно таких мест — неточные координаты, места перепутаны друг с другом. Обширные пространства вне маршрутов «индийцев» вообще на карты не нанесены. Сплошные слухи об островах, рифах и мелях, услышанные с проа или джонок. А они могут указать лишь очень приблизительные координаты.

— Уверен, что ты прав. Но сухопутному человеку это кажется странным. Воды оживленные. Вот прямо сейчас можно увидеть, — Стивен выглянул в кормовое окно, прищурив глаза от сияния дня, — шесть, нет семь судов. Две джонки, большое проа, четыре мелких штуковины с противовесами быстро гребут. То ли рыбаки, то ли не привлекающие внимания пираты — не уверен.

— Думаю, зависит от случая. В Южно-Китайском море, по всем свидетельствам, правило такое: захватывай все, что можешь одолеть, а с остальными торгуй или избегай их.

— Боюсь, до совсем недавних времен то же самое касалось и нас. Читал я странные истории о Мэлсэклине, сыне Эрика, добрейшем человеке на суше. Но, как я уже говорил, эти воды оживленные. Китайцы, которые по ним плавают, принадлежат к высоко цивилизованному, образованному обществу, да и малайцы, как мы прекрасно знаем, вполне грамотны. Почему же мы плывем в тумане неопределенности?

— Потому что у джонок осадка всего несколько футов, они плоскодонные, а у проа и того меньше. А у семидесятичетырехпушечного линейного корабля осадка двадцать два — двадцать три фута. Даже мы с легкой нагрузкой уходим в воду по корме почти на четырнадцать футов, а со всеми припасами — гораздо глубже. Мне нет покоя, когда у нас под килем нет как минимум четырех саженей даже в спокойную погоду. Мель, которую на джонке вряд ли заметят, и уж тем более не нанесут на карту, с легкостью пропорет нам дно. Именно этими словами я воспользуюсь, когда буду объяснять плавание в не нанесенных на карту водах после обеда.

Последнее Джек произнес, обменявшись со Стивеном выразительным взглядом, к которым столь часто приходилось прибегать в резонирующем пространстве разделенной кормовой каюты.

Стивен кивнул, сдвинул на середину тарелки совершенно чистый скелет, положил себе еще одного яванского морского окуня, посмотрел на неприглядную кучку костей на тарелке Джека и заметил:

— Как я выяснил, нужно быть католиком, чтобы уметь есть рыбу. Расскажи, как можно организовать встречу двух кораблей в море на расстоянии в полмира.

— Очень точной она быть не может, на таком-то расстоянии, но стоит отметить, встречи часто удаются. Обычно определяются три-четыре района крейсирования, если возможно — рядом с островом, на котором после окончания оговоренного времени можно оставить послание. А потом, если позволят обстоятельства, мы направимся к последнему месту встречи, где тот или другой может стоять на якоре до назначенного времени. У нас это Сиднейская бухта.

— Так что если мы в этот раз не встретимся, у нас будет еще шанс?

— Не буду обманывать тебя, Стивен. У нас действительно есть еще шанс. На самом деле даже три. Неделя до и после двух следующих полнолуний, а потом, конечно, Новый Южный Уэльс.

— Как хорошо! Жажду снова увидеть «Сюрприз» и всех наших друзей. Очень хочу рассказать Мартину о дражайшей обезьяне, о долгопяте, этом редчайшем из приматов, о невероятных жуках, о совершенно неизвестном роде орхидей. Что не так, дружище? Предстоит порка?

— Нет. Всего лишь надо разобраться с неприятным мелким делом.

Вошли Киллик и Ахмед. Один нес пудинг с вареньем, другой — соусницу с заварным кремом.

— Киллик, сбегай-ка, пожалуйста, на другую сторону. Передай мои наилучшие пожелания и узнай, найдется ли у его превосходительства через полчаса несколько свободных минут.

Фокса на «Диане» никогда не любили, но до Батавии он мало кого смог оскорбить. Его секретаря же Эдвардса на определенный тихий лад уважали и офицеры, и матросы. Но из-за того, как посланник повел себя в Прабанге — игнорировал команду корабля, доставившего его на место, их радость от подписания соглашения — и как он относился к караулу морской пехоты («устраиваем представление и берем на караул каждый раз, когда этот педик нос из дверей кажет, а даже полбутылки выпить за здоровье короля не дождались, когда он сам и его дружки ужрались в стельку») и возившим его туда-сюда на шлюпке матросам, отсутствие любви переросло в сильное осуждение.

Его свита и их слуги, конечно, были непопулярными с самого начала. Но это всего лишь пассажиры. А от пассажиров, сухопутных крыс, многого и не ждут. Нынешняя неприязнь к Фоксу имела другой характер: личная, не классовая. Проявлялась она столь явно, что это должен был бы заметить и человек гораздо менее чувствительный, чем посланник.

— Говорить можно что угодно, — сменил тему Джек, — но я ел пудинг с вареньем за Северным полярным кругом, чертовски близко к Южному, а теперь — у экватора. И думаю, с ним ничего не сравнится.

— Ну, может быть, кроме «пятнистой собаки».

— Эх, тут ты прав, Стивен. — Они выпили кофе и Джек извинился,

— надеюсь вернуться через пять минут.

Он не вернулся. Стивен сидел рядом с кофейником (как же хорошо кофе сохраняет тепло в этом климате!) и размышлял. Он знал, что прошлой ночью кто-то из миссии пробрался на темный квартердек и подошел к стоявшему вахту Уоррену, когда корабль поворачивал на левый галс. Неизвестного перехватил Рид, но тот оттолкнул мальчишку и заявил Уоррену, что нужно поднять больше парусов, что капитан наверняка хотел бы этого ради короля, что такая жалкая скорость крадет драгоценное время. Но Мэтьюрин надеялся, что Джек не возьмется за это дело, прежде чем Фокс хотя бы немного избавится от нынешнего состояния сверхвосторженности. Глупая надежда, наверное. С подобными ситуациями нужно разбираться сразу и навсегда, чтобы избежать рецидивов (а с флотской точки зрения оскорбление очень серьезное), а признаков угасания бесконечного энтузиазма Фокса вовсе не наблюдалось.

Прислушиваясь к неразборчивым, но однозначно озлобленным голосам за тонкой переборкой, он размышлял о разных вещах. Разум Стивена впал в расслабленное послеобеденное состояние, колеблясь между сном и явью. В какой-то момент ему вспомнился ресторан «У Четырех судов» в Дублине, невероятно отчетливый и детальный образ этого места. Он сидел в дальнем конце зала и увидел, как мужчина открыл дверь, взглянул на длинное, полное народу помещение (было время судебной сессии) и после секундного раздумья зашел внутрь с наигранной небрежностью, держа руки в карманах и не сняв шляпу, а потом занял одно из немногих свободных мест неподалеку от Стивена. Ничего примечательного в нем не было, разве что он чувствовал себя не в своей тарелке, ощущал, что он здесь подозрителен, сожалел об этом и вел себя еще более подозрительно, развалившись на стуле с вытянутыми ногами.

Вскоре стало ясно, что это еще и недружелюбный тип. Когда ему принесли меню, он начал расспрашивать о каждом блюде: «А баранина хорошо выдержанная? Пастернак внутри не жесткий? Молодая говядина от бычка или телки?» В конце концов он заказал толченый картофель с капустой и маслом, кусок говяжьей вырезки и полпинты шерри. К этому времени он отчетливо осознавал, что раздражает окружающих, и ел нарочито неделикатно, положив локти на стол, источая враждебность и вызов.

— Если мое внутреннее «я» предлагает мне аналогию, — озвучил мысли Стивен, возвращаясь разумом к настоящему, — то я не могу поздравить его с удачей. Упущен важный фактор триумфа и интенсивной радости. Единственный важный аспект — подозрение, что он непопулярен, и его огромные усилия для того, чтобы его проклинали.

Стивен никогда не любил Фокса и полностью не доверял ему, но до подписания договора они вполне ладили. Во время переговоров, когда Стивен дал посланнику возможность раз за разом наносить Дюплесси удары с фланга и (о чем Фокс прекрасно знал) добился поддержки большинства в совете, без чего казнь Абдула не принесла бы дипломатических плодов, они неплохо работали вместе. Фокс трогательно благодарил за помощь в решении проблемы с Ледвардом и Рэем. Но он впал во что-то вроде затяжного опьянения или экзальтации еще на церемонии подписания соглашения, конечной цели их плавания, и с тех пор относился к Стивену откровенно некрасиво.

Дело не только в пренебрежении гостем на том злополучном обеде. Имелось множество мелких знаков и настойчивое утверждение его персонального, без чьей-то помощи, успеха. Пусть даже в несдержанной болтовне во время той беспросветной трапезы Фокс не выдал настоящей роли Стивена, но предположение о том, что он хотел присвоить все заслуги себе, в данных обстоятельствах не выглядело неблагородным. Что о нем подумает Раффлз? Какие выводы он сделает, глядя на нынешнего Фокса? Что скажет Блейн?

Очень странное состояние. Вот человек реальных талантов, презиравший «старых пердунов», извинявшийся за них, но теперь он же бражничает в их компании и слушает их вовсе не деликатную лесть. Общеизвестно, что скоро освободится должность губернатора Бенкулена. Они все заверяли, что Фокс должен стать очевидной кандидатурой. Его это радовало, но по-настоящему он жаждал рыцарства. Он был уверен, или почти уверен, что договор принесет ему титул. Ничто не могло умерить его желание вернуться в Англию как можно быстрее. Он даже рассматривал возможность чрезвычайно трудного сухопутного путешествия.

— Есть тут какой-то изъян, серьезное нарушение, — озвучил мысль Стивен. — Всегда ли оно присутствовало? Мог ли я его заметить? Каков прогноз? — Он покачал головой и громко посетовал: — Как бы мне хотелось проконсультироваться с доктором Уиллисом.

— Кто такой этот доктор Уиллис? — спросил Джек, открывая дверь.

— Великий специалист в умственных расстройствах. Он наблюдал короля во время первой его болезни. В годы моей юности он был добр ко мне, и будь он жив, я бы докучал ему вопросами. Могу ли я вместо этого расспросить тебя, или это будет не вовремя, невежливо и неуместно?

На лице Джека читалось, что встреча оказалась неприятной, но Стивен не думал, что Фокс, даже купаясь в лучах славы и пребывая в восторженном состоянии ума, имеет столько авторитета, чтобы доставить Джеку Обри серьезное беспокойство. Так что ответ его не удивил.

— Ох, короткая неприятная беседа, как я и думал. Но, по крайней мере, я считаю, что проблема решена. Повторений не будет. – Чуть позже, отстраненно и разочаровано он пояснил — почему, я не скажу, но все к этому шло еще с отбытия из Пуло Прабанга. Но я все же надеялся, что еще несколько дней обойтись без стычек. Очень неприятно, когда на борту такая вражда. Буду очень рад выкинуть их прочь. «Мускат утешения» — возможно, «роза восторга» — наверное, но «цветок вежливости»... сорняк. Помимо всего прочего, не могу я с легкостью играть, когда рядом такая злоба. Мы не музицировали с момента отплытия. Но даже с таким ветром мы где-то к завтрашнему полудню достигнем нашей зоны крейсирования. Потом всего лишь неделя плавания туда-сюда, если Тома там еще нет или он не оставил послание, а затем — пара дней ходу до Батавии. Может, там нас будут ждать новости из дома. Господи, как же я жажду узнать, как там идут дела.

— И я тоже, — воскликнул Стивен. — Хотя все еще нет возможности получить весточку о Диане и нашей дочери. Иногда, думая об этой маленькой душе, я становлюсь довольно сентиментальным.

— Несколько месяцев плача, криков и пеленок тебя излечат. Нужно быть женщиной, чтобы выносить ребенка.

— Я так всегда и считал.

— Великолепно, доктор Паяц. Но все равно остаются чертовски неприятные слухи о банкротстве банков. Хотел бы услышать опровержение.

Еще позже, лежа на поверхности теплого Южно-Китайского моря рядом с яликом Стивена (с распущенными, будто ковер из желтых водорослей, волосами), он поделился:

— Приглашу их на обед послезавтра, чтобы ответить на тот примечательный пир. Не желаю выглядеть жалко и знаю, что полагается ему по должности.

— Тем не менее, Джек, прошу следить за собой. Фокс — человек необычайно мстительный, и он юрист. Если он вернется домой, затаив хоть сколь-нибудь значительную обиду, тебе это может повредить, невзирая на твое положение. Какое-то время к нему будут прислушиваться власть имущие.

— О нет, я не подставлюсь. Видел немало пост-капитанов, хороших моряков, которым отказывали в назначениях после того, как они повелись на провокации.

Ветер совершенно стих, как обычно за час до заката, и корабль неподвижно замер. Но солнце висело уже недалеко от горизонта, ветер вернется с его заходом. Джек крикнул Стивену накренить шлюпку и втянулся в крохотный ялик, перевалив свои семнадцать стоунов через планширь так, что ялик едва не ушел под воду.

— Кажется, ты когда-то рассказывал, что в детстве учил греческий, — вспомнил Стивен, мягко гребя к фрегату.

— Точнее, меня учили, — рассмеялся Джек. — Ну, или пытались учить, вколачивая эту мудрость. Но не скажу, будто я что-то выучил. В любом случае, не дальше зеты.

— Ну, я тоже не знаток греческого, но дошел до ипсилона. И тогда узнал слово «гибрис». Некоторые авторы используют его для описания высокомерной гордости собственной силой или достижениями, открытого, неосмотрительного ликования и торжества.

— Ничто не может принести большей неудачи.

— Ничто не может быть менее благочестиво, а это, наверное, близко. Ирод был, наверное, повинен в гибрисе, прежде чем его съели черви.

— Моя старая нянька... Табань же! Другим веслом, живее!

Старая нянька Джека знала отличное средство для червей, точнее против червей, но про него забылось во время прискорбного столкновения в кораблем, вытаскивания Мэтьюрина со дна шлюпки и вылавливания весел. Джека, когда он все-таки поднялся на борт, встретил на шкафуте Киллик, а Ричардсон, Эллиот, один из юных джентльменов и два рулевых поспешили прикрыть, после чего капитана обернули большим полотенцем. Вся команда знала, какие ветры дуют, и, хотя их самих ситуация совершенно не беспокоила, но они не желали, чтобы Фокс и «старые пердуны» видели капитана в чем мать родила.

Вечером, после боевой тревоги, когда впервые после визита султана орудия «Дианы» заговорили в полную силу, сделав три залпа за вполне достойные четыре минуты двадцать три секунды, и переборки уже установили на место, Джек позвал своего стюарда.

— Киллик, я приглашаю его превосходительство со свитой на обед. Не завтра, потому что хочу широко развернуться, а через день. Пять джентльменов, мистер Филдинг, доктор и я. Тебе стоит опустить шерри и кларет глубоко за борт спозаранку, и пусть серебро по-настоящему сияет. Хочу еще перекинуться словечком с моим коком и Джемми-Птичником.

По совершенно ясной любому моряку логике, черепахи попадали в разряд домашней птицы, по крайней мере в вопросах ухода за ними. Джемми-Птичник в жизни не видел столь оживленного и симпатичного существа, чем большая из двух черепах в его хозяйстве. Вторая, кажется, «угрюмая и какая-то робкая». Что же до маленьких яванских гусей, так у него есть четыре первоклассных птицы, прямо-таки рвущихся на вертел. Четырех птиц для восьми господ вполне хватит, даже с запасом на хорошие манеры. Капитанский кок, одноногий негр с Ямайки, сверкая улыбкой, заверил, что если какое-то блюдо он и может послать к столу самого короля Георга, так это гуся. А уж что с черепахами делать, он точно знает — его от материнской груди отучали черепашьим филе.

— Весьма неплохо, — признал Джек. — Мне жаль было бы держать это дело в подвешенном состоянии. — Написав приглашение и отослав его, он предложил: — Раз музицировать мы не можем, почему бы не сыграть партию в пикет? Годы прошли с тех пор, как мы последний раз садились за карты.

— Буду очень рад.

Стивен был рад лишь в определенном смысле. Он всегда, без вариантов, с поразительной регулярностью обдирал Джека Обри как липку, как и большинство других соперников в этой игре. Хотя деньги сейчас не имели значения, все равно приятно видеть, как его квинта выигрывает у Джека на одно очко, как его старшая терция торжествует над младшей и как с гордостью объявленная Джеком септима побивается почти невиданным октетом. Но с другой стороны, он был недоволен, его беспокоило, что удача утекает на пустяки. Хотя игра, конечно, требовала умения, успех такого рода целиком зависел от удачи. Если человеку на его долю отпущено лишь ограниченное количество удачи, стыдно спускать ее на щепоти.

— Что такое щепоть? — попросил объяснить Джек, когда Стивен озвучил это наблюдение.

— Врачебный термин. Честный и прямой ответ всяким там полуютам и килевым обшивкам. Он обозначает, сколько ты можешь взять между большим, указательным и средним пальцем сушеных трав и тому подобного. Коры иезуитов, например.

— Всегда слышал, что иезуиты громче лают, чем кусают [35], — ответил Джек, его синие глаза искрились весельем на добродушном покрасневшем лице. — Войдите.

Оказалось, что это Эдвардс, крайне несчастный.

— Добрый вечер, джентльмены, — поздоровался он, а потом обратился к Джеку, — наилучшие пожелания от его превосходительства, сэр, не найдется ли возможность уменьшить шум на полубаке? Он считает, что это мешает его работе.

— Он правда так думает? — уточнил Джек, навострив уши. — Жаль слышать.

Шла вторая «собачья» вахта, матросов вызвали наверх петь и плясать. Не то чтобы их надо было на такое воодушевлять или что они бы не развлекались без сигнала дудки, но она делала происходящее законным. Такое не прервешь по обыденной причине.

— Должно быть, это трумшайт Симмонса, — заметил капитан, услышав характерную ноту. Ее едва ли можно было пропустить — невероятно громкий, глубокий металлический звук, отмечающий конец такта. За ним последовали смущенные возгласы восторга и еще две ноты. — Вы когда-нибудь видели трумшайт, мистер Эдвардс? — поинтересовался Джек, дабы смягчить сложное положение молодого человека

— Никогда, сэр.

— Очень простой инструмент, что-то вроде призмы из трех тонких досок длиной где-то в сажень, со струной, натянутой на странной формы кобылку. Играют на нем смычком, хотя по звуку и не подумаешь. Если хотите посмотреть, идите на нос с мичманом. Помощник плотника несколько дней назад его сколотил.

Джек позвонил в колокольчик и сообщил Сеймуру:

— Наилучшие пожелания мистеру Филдингу, и убавьте веселье на полубаке вдвое. Готов поклясться, что это — ответ на мою записку, — проворчал Джек, возвращаясь к провальной игре.

На самом деле, ответ пришел лишь во время следующей утренней вахты, когда Джек спустился с марса длинным управляемым скольжением по грот-брам-бакштагу. «Диана» уже несколько часов находилась в зоне крейсирования, на каждом марсе сидел наблюдатель. При такой ясной погоде они могли охватить взглядом семь сотен квадратных миль моря, но пока что вообще ничего не видели — ни проа, ни даже дрейфующего ствола пальмы. Только бледно-кобальтовый купол неба, незаметно темнеющий по мере спуска к резко очерченному горизонту, и лазурь великого диска океана — две чистых идеальных формы, а между ними корабль — преходящий, настоящий и неуместный.

— Сэр, вас в каюте ждет записка, если угодно, — доложил Флеминг.

— Благодарю, мистер Флеминг. Принесите ее, пожалуйста, вместе с секстантом.

В ожидании он посмотрел на доску для записей показаний лага: между четырьмя и пятью узлами при сравнительно усилившемся ветре, в почти полный бакштаг.

— Очень незначительное продвижение, мистер Уоррен.

— Почти никакого, сэр — отозвался штурман. — Я обращал особое внимание на это каждый раз, когда опускали лаг.

Принесли записку и секстант. Джек опустил бумагу в карман, подошел к скруглению фальшборта и привел солнце к горизонту. Корректировки на время до полудня он помнил отчетливо. Применив их к показаниям секстанта, он кивнул. «Диана», безусловно, находилась на заданной широте.

Стивена он обнаружил в каюте — тот работал над нотами в ярком свете кормового окна.

— Мы на заданной широте, — сообщил Джек и развернул записку. — Да чтоб мне сгнить заживо! — удивленно выругался он и передал сложенный лист доктору.

Мистер Фокс передает наилучшие пожелания капитану Обри, чье приглашение отобедать в среду он получил, но груз дел вынуждает его и свиту отказаться.

— Что ж, — ответил Стивен. — Не думал я, что человек столь образованный может быть таким грубым. Скажи мне, дружище, ты с ним был очень резок?

— Вовсе нет. Один лишь раз высказался несколько резко, когда он меня спросил: понимаю ли я, что обращаюсь к непосредственному представителю его величества. Я ответил, что он может представлять короля на суше, но я представляю его на море. Волей Господа я единственный капитан на борту.

Последовала пауза.

— Киллик, — позвал Джек, — Киллик, иди сюда.

— Ну что еще? — отозвался Киллик с неподдельным негодованием. С его рабочей блузы и рукавиц при каждом движении сыпался толченый уголь. Требуемое «сэр» он добавил лишь после долгой паузы.

— Киллик серебро полирует, — заметил Стивен.

— И лишь половина готова, а за помощниками всегда нужен присмотр. У них же копыта вместо рук, оцарапают почем зря.

Киллик страстно любил серебряную посуду, и для этого обеда достал редко используемый лучший сервиз, здорово потускневший, невзирая на чехлы из зеленой байки.

— Позови мистера Филдинга, — приказал Джек. Потом, уже обращаясь к первому лейтенанту, сказал: — Мистер Филдинг, прошу садитесь. У меня к вам и кают-компании чертовски неуклюжее предложение. Ситуация такова: я пригласил посланника и его коллег завтра на обед. Сваляв дурака, я принял как должное, что они согласятся, и вот бедный Киллик по уши в толченом угле, а кок трудится как проклятый над двумя или даже тремя блюдами с Бог знает сколькими переменами. Но утром я обнаружил, что считал цыплят, не отложив яиц... что убил цыплят... Короче, тяготы дел не дают мистеру Фоксу и его людям отобедать со мной завтра. Так что, с вашего позволения, я бы хотел пригласить кают-компанию и устроить пир для друзей. Чертовски неуклюжее приглашение, но все же...

Приглашение могло быть неуклюжим, но обед оказался необычайно удачным. Стол в кают-компании сиял от громадной позолоченной супницы внизу до позолоты бизань-мачты в середине, а потом еще до одной супницы в начале стола. И все это великолепие — посреди сизигийного прилива серебра, выстроенного ровно и так плотно, что между ним едва можно было хлеб положить. Лучи солнца напрямую не достигали стола, но в рассеянном свете эффект оказался потрясающим. Матросы, бегавшие по разным предлогам на корму, чувствовали, что такой стол рекомендует их корабль наилучшим образом.

Роскошь создала любопытный эффект — нейтрализовала принужденность и серьезность, которые обычно (и видимо неизбежно) сопровождают обычные визиты капитана в кают-компанию. С самого начала стало ясно — это не тот вид сорт обеда «Да, сэр. Нет, сэр.», сквозь которые Джек Обри прошел, начиная с первого своего назначения. Приходилось прилагать усилия, и иногда успешно, чтобы эти официальные торжества становились чуть менее неприветливыми. Сейчас же не понадобилось даже бутылки вина, дабы за столом установился приятный гул общения (хотя льющийся поток ему, конечно, помогал). Никто не сказал ничего особенно выдающегося, но офицеры за столом были довольны компанией, пищей и своей славой.

Еще одна особенность — вестовые. У каждого за стулом стоял или морской пехотинец, или юнга. Хотя они и были чистыми, с иголочки одетыми и внимательными, но не особо вышколенными. Даже относительно чопорные морские пехотинцы принимали определенное участие в пиршестве, гораздо больше, чем обычно в таких ситуациях. Это радовало их еще больше, нежели гостей. Так что улыбки, кивки, ухмылки прислуживавших (никто и не делал вид, что не слушает застольные разговоры) и радостные лица вносили вклад в общее веселье. Пожалуй, даже слишком большой.

Офицер морской пехоты Уэлби соперничал с капитаном Обри в неумении рассказывать шутки и байки. Но имелась у него в запасе одна история, которая едва ли могла не сработать. Она была правдивой, пристойной, рассказывал он ее великое множество раз и в ней не таилось ловушек. Теперь, пребывая в прекрасной форме после второй порции гуся и шестого бокала вина, он приступил к рассказу.

Он поймал взгляд Джека во время секундной паузы в беседе, улыбнулся и произнес:

— Любопытный случай произошел со мной, сэр, когда я занимался в восьмом году вербовкой. Пришел к нам юноша, довольно-таки хорошо сложенный, но в лохмотьях. Я сидел за столом вместе с писарем, а за мной — сержант. Спрашиваю: «Кажется, ты нам подходишь. Ты откуда?». Отвечает: «Аттуда». Переспрашиваю, а сержант еще громче добавляет: «Капитан тебя спрашивает, ты откуда, из какого прихода». Он снова: «Аттуда». «Нет, — еще громче переспрашиваю я, — ты где родился?». «Аттуда, — он уже кричит, и вид испуганный, а сержант уже собирался его поучить, как себя вести, но писарь прошептал: «Думаю, сэр, он из Аттуды, это деревня в Йоркшире».

В этот момент вестовой Макмиллана (юнга, более привычный к мичманской берлоге, чем к кают-компании), разразился полупридушенным взрывом смеха, отвратительного подросткового кудахтания, подхваченного двумя другими юнгами. Они не могли взглянуть друг на друга без того, чтобы не начать снова, и их пришлось вывести вон. Остаток истории Уэлби они пропустили — выдуманное дополнение, только пришедшее ему в голову, о том, что рекрута звали Чиво.

— Давайте выпьем, мистер Уэлби, — предложил Джек, когда хохот наконец-то стих. — Да, мистер Харпер, что такое?

— Вахта мистера Ричардсона, его наилучшие пожелания, и на норд-норд-осте земля, примерно в пяти лигах.

Новость разлетелась по всему кораблю. После обеда миссия поднялась на палубу поглядеть на горизонт на левом крамболе, где уже видимые с марса Ложные Натуна могли предстать перед теми, кто не захотел забираться на верх. Стивен на сходном трапе встретил Лодера, наименее неприятного из «старых пердунов».

— Кажется, вы очень весело провели время в кают-компании, — заметил Лодер.

— Крайне приятно, — согласился Стивен. — Хорошая компания, много веселья и лучший обед из тех, что я ел в море — какая черепаха, а какие яванские гуси!

— Эх, — вздохнул Лодер, имея в виду, что он сожалеет о черепахе и гусях, считает отказ Фокса от имени коллег злоупотреблением властью, и сам он непричастен к этой варварской невежливости.

Значительная ноша для одного «эх», но слово выдержало ее без труда. Стивен на самом деле уже заметил угасание восторга в рядах свиты, что-то вроде возвращения к повседневной трезвости, хотя восторг Фокса все еще пребывал на том же высоком и без сомнений очень изматывающем уровне.

— Могу ли я проконсультироваться у вас, доктор, когда у вас будет свободная минута? — тихо поинтересовался Лодер. — Не хотел бы обращаться к молодому человеку с корабля.

— Разумеется. Приходите в лазарет завтра в полдень, — согласился Стивен, и сам отправился к Макмиллану.

Они вместе осмотрели больных (начали проявляться обычные портовые болезни). Потом, когда они за неимением надежного толкового помощника сами накатали пилюли, приготовили  микстуры и растерли ртуть со свиным салом для ртутной мази, Стивен спросил у Макмиллана:

— Не найдется ли среди ваших книг работы Уиллиса «Об умственных расстройствах» или какого-нибудь другого авторитетного издания?

— Нет, сэр, с сожалением вынужден сообщить, что нет. По этой линии у меня есть только выдержки из Каллена, принести?

— Будьте так добры.

Стивен через квартердек вернулся с книгой в свою каюту. На палубе он увидел Фокса, внимательно вглядывающегося с подветренного борта в Натуна, Ложные Натуна.

Все разновидности и степени безумия, передающиеся по наследству или проявляющиеся в людях с ранней юности, находятся вне пределов власти врача. То же касается, по большей части, и всех маниакальных состояний, длящихся больше года, вне зависимости от их источника. Прочтя это, Стивен кивнул и перевернул страницу. Еще одно примечательно обстоятельство — неумеренная радость так же эффективно приводит к расстройству разума, как тревога и горе.

Во время печально известного Года Южных морей [36], когда немало огромных состояний было внезапно получено и столь же внезапно потеряно, заметили, что больше людей теряло рассудок от стремительного потока неожиданного богатства, чем от полного разорения.

— Это ближе к делу, — заметил Стивен, — но мне бы пример внезапного приступа folie de grandeur [37]. Он пробежался взглядом по рекомендуемым мерам: диета, умеренная, но не до голодания, конечно же, кровопускание, медицинские банки, солевые слабительные, рвотные, уксус с камфарой, смирительная рубашка, вытяжные пластыри на голову, железистые воды, холодное купание — и закрыл книгу. Вместе с ней, отягощенный черепашьим супом, гусем и закусками, он закрыл и глаза.

«Диана» всю ночь то отходила, то с юга подходила к Ложным Натуна, и довольно рано утром капитан Обри приблизился, высокий и мрачный, к койке Стивена.

— Ты проснулся? — мягко поинтересовался он.

— Нет.

— Мы собираемся на берег на новом пинасе. Я подумал, ты захочешь отправиться с нами. Там может быть целая колония неописанных глупышей.

— Вполне возможно... как ты добр... буду через минуту.

Так и вышло. Неумытый, небритый, заправляя на ходу ночную рубашку в бриджи, он на цыпочках прошел по тускло освещенной палубе, которую как раз вытирали насухо после тщательного мытья. Ему помогли спуститься в шлюпку.

— О, так у нее есть мачты! — воскликнул он, усевшись на кормовое сидение. — А я раньше не замечал.

С лиц команды шлюпки исчезло всяческое выражение, они уставились в пустоту.

— Мы их убираем, когда шлюпка поднята, знаешь ли, — объяснил Джек. — Гораздо проще хранить одно в другом. Обернувшись к старшине шлюпки, он спросил: — Как она управляется, Бонден?

— Хорошая, остойчивая, руля слушается очень быстро. Пока что могу сказать — на редкость хорошая работа для деревенской лодки.

Прелестная штука — из узкослойного тика, обшивка вгладь, будто кожа дельфина, но внимание Стивена приковал остров впереди. Черная выщербленная масса скал, каких поискать, разумеется необитаемая, но вовсе не столь пустынная, как он думал. То тут, то там под странными углами росли кокосовые пальмы, а между голых булыжников виднелась любопытная серая растительность. В полдень остров выглядел бы омерзительно, как террикон, но теперь, в идеально чистом воздухе наступающего рассвета, он обладал своей особой красотой — умеренный прибой белел на черном фоне, и все купалось в неописуемо мягком и нежном свете. Более того, такая исключительная масса скал, почти без почвы, пропеченная тропическим солнцем и заливаемая тропическими дождями, наверняка должна была отличаться исключительной флорой и фауной.

— Приготовьте лот, — скомандовал Джек.

Делая промеры по мере того, как они шли вдоль берега к маленькой бухточке, они опустили дрек и подошли к обнаженному отливом берегу. Одна сторона бухты белела намывным коралловым песком, другая — тускло чернела материнской породой. Двое матросов выскочили за борт и установили сходни, Джек и Стивен сошли на берег, а вслед за ним — Сеймур, Рид, Бонден и молодой марсовый Фазакерли. С собой они несли компас, инструменты, бутылку и горшок краски. Пока они шли по сырому песку к линии прилива, за спинами у них восходило солнце. Они обернулись посмотреть: чистое море, ясное небо. Сначала появилась оранжевая дуга в легкой дымке, потом половина диска, на которую все еще можно смотреть прищурившись, а затем — ослепляющая сфера, полностью поднимающаяся над горизонтом и создающая длинные темные тени.

Джек взял пеленги, поглядел некоторое время вглубь острова и потом, кивнув в сторону утеса, заметил:

— Боюсь, краски на нем нет, но это, наверное, самая заметная из всех скал. Не так ли, доктор?

— Конечно, она выделяется среди товарищей. Но почему на ней вообще должна быть краска?

— Есть договоренность, что первый прибывший оставит послание в двадцати двух ярдах к северу от заметной скалы, отмеченной белым.

— Двадцать два ярда, ради всего святого?

— Длина питча в крикете.

Они оставили послание в бутылке, оставили отметину на скале и под парусом вернулись на корабль вместе с коллекцией растений и насекомых. Последняя оказалась бы гораздо больше, если бы капитан в конце концов не закричал: «Пошли, мы упустим отлив. Нельзя терять ни мгновения».

Коллекцию подняли на борт. Кое-что в коробках для таблеток сопровождало Стивена к завтраку.

— Стоило встать до рассвета хотя бы ради вызванного этим отличного аппетита. Но когда к аппетиту добавляются необычные кольчатые черви и некоторые растения... Покончу с кеджери — покажу тебе морского таракана, которого я нашел под упавшей веткой. Они почти наверняка близкие родственники наших мокриц, но с некоторыми крайне необычными адаптациями к местному климату. С каким бы удовольствием их увидел бы Мартин!

— Я надеюсь, что вскоре увидит. Мы на заданной широте, и если будем ходить туда-сюда, то встретим их в любое время. Сегодня направимся на ост, может, ляжем в дрейф на ночь, а завтра на вест, и так всю неделю.

— Вы выходили в море на новом пинасе, как я слышал, — сказал Лодер. Он явился в лазарет в назначенное время, но не хотел описывать свои симптомы. — Как он управляется?

— Как мне кажется, очень хорошо. Вы моряк, сэр?

— Всегда обожал море. В Англии у нас была яхта, а здесь держу небольшой йол, типа вашего, но с обшивкой внахлест. В прошлом году с парой матросов обошел на нем Яву. Он с неполной палубой.

— Прошу, снимайте одежду и ложитесь на кушетку, точнее на накрытый рундук. — Некоторое время спустя, моя руки, Стивен сообщил: — Боюсь, вы были правы в своем предположении, мистер Лодер, но болезнь на ранней стадии. Эта мазь и эти пилюли могут остановить ее за короткое время. Тем не менее, втирать первое и пить второе нужно регулярно — прабангская инфекция особенно заразная. Приходите завтра в это же время, посмотрю, как у вас обстоят дела. Конечно, вам необходимо придерживаться строгой диеты: никакого вина или крепкого спиртного, минимум мяса.

— Разумеется. Искренне благодарю вас, доктор. Я вам очень обязан. — Лодер оделся, положил лекарства в карман и продолжил, — очень обязан, и за лекарства, и за вашу заботу, и за то, что вы не читаете нравоучения. Седина в бороду — бес в ребро, я это прекрасно знаю. Но напоминания об этом неприятны. — Он помолчал и довольно неуклюже продолжил: — Кстати, не могли бы вы сообщить, когда мы вернемся в Батавию? Мне бы хотелось посмотреть, как там растет мой привезенный из Англии латук, и конечно, Фокс безумно спешит.

— Как я понимаю, мы будем ходить туда-сюда некоторое время в надежде встретить другой корабль, а потом отправимся на Яву. Или, возможно, в Новый Южный Уэльс, но я могу ошибаться. Если бы мистер Фокс спросил у капитана Обри, как у источника всех приказов, распоряжений и должной информации, рискну предположить, ему бы сообщили более точные сведения.

Но Фокс не спросил у Обри. Они снимали друг перед другом шляпы и иногда обменивались пожеланиями доброго утра, когда прогуливались по квартердеку (капитан на священной наветренной стороне, посланник и свита — на другой), но дальше этого не заходило. Все общение велось косвенно, почти исподтишка — во время разговоров Лодера с Мэтьюрином и Эдвардса в кают-компании. Дружба последнего с офицерами не пострадала.

Корабль шел на восток под устойчивым ветром в галфвинд, все еще под ясным чистым небом и в жизнерадостной, счастливой атмосфере надежды. Сегодня она не оправдалась, но разочарования не наступило. Корабль вскоре после заката лег на правый галс и медленно отправился на запад под зарифленными марселями, сияя фонарями.

На запад до ночи вторника, потом обратно. Дозорные тщательно осматривали весь горизонт с марсов. Они могли видеть на пятнадцать миль в каждом направлении, прежде чем изгиб земного шара скроет от них поверхность океана. Но даже если корабль идет за горизонтом дальше чем в пятнадцати милях, он все равно выдаст себя внимательному глазу далекой белой вспышкой брамселей.

В полдень офицеры на палубе вновь замерили высоту солнца. Курс совершенно точный. Глубоко внизу Стивен закончил осмотр пациента и готовил лекарства, пока тот болтал (нервозность сделала Лодера разговорчивым).

— Отвечаю на первый ваш вопрос, — высказался Стивен, — да, ваш источник совершенно прав. Капитан Обри — член парламента от Милпорта, семейного округа. Он богат, у него владения в Хэмпшире и Сомерсете, и он на крайне хорошем счету у Кабинета министров. А на второй вопрос, точнее в ожидании второго вопроса — нет, я не буду посредником.

Произнес он это довольно громко, чтобы его услышали сквозь гул обедающих матросов. Удивительно, как всего две сотни человек могут наполнить шумом весь корабль. Но как только каждый стол получил положенную в четверг соленую свинину, звуки затихли. Когда Стивен поднялся на палубу, дабы попросить установить еще один виндзейль в лазарете, стало достаточно тихо, чтобы разобрать шум воды вдоль борта, привычный треск снастей, скрип блоков и непрерывный бас ветра, дующего сквозь тысячу тросов, шнуров и концов разной степени натяжения.

Джек и Филдинг рассматривали новый пинас — степс его фок-мачты перенесили на четыре дюйма к носу, но после нескольких минут оживленного обсуждения Джек обернулся и позвал:

— А вот и доктор. Как насчет того, чтобы подняться на марс и снова осмотреть Ложные Натуна?

— Мало что доставило бы мне большее удовольствие, — солгал Стивен. Он так и не преодолел боязнь высоты, недоверие к небезопасным шатающимся веревочным лестницам, столь неподходящим для своей цели, более пригодным для обезьяны, чем для разумного существа. Но по мере подъема ему пришло в голову, что различие неудачное. Муонг — обезьяна, но, пусть временами тугодумная и упрямая, все же разумное существо.

— Вот, — Джек дал Стивену подзорную трубу. — Видно белую полосу, когда этот юнец опрокинул горшок с краской. Но боюсь, ответного флага нет. Они еще здесь не проходили.

То же самое он повторял и в пятницу. Такой же день, такой же курс, то же ожидание на борту. Надежда не исчезла, лишь отложена на будущее. И снова Стивен перед началом своего чудовищно неуклюжего спуска отметил полное отсутствие кораблей, судов, лодок. Океан странно пустынный, покинутый даже морскими птицами: «Наверное, неразумно надеяться увидеть филиппинского пеликана. Но подразумевается, что это все-таки архипелаг».

В эти дни Стивен, обычно занимавший после обеда пост у кормовых поручней, глядя то вперед, то на кильватерный след, заметил признаки не то чтобы недовольства среди свиты посланника, но скорее возрастающее убывание былого энтузиазма и почтительности, даже раболепия. Фокс, кажется, этого не замечал и его восторг не уменьшился. Голос оставался громким и уверенным, громким и высоким, глаза необычно сверкали, ступал он мягко. В субботу он встретился Стивена на галфдеке и воскликнул:

— Мэтьюрин, как поживаете? Мы уже давно только лишь обмениваемся приветствиями. Не откажете ли мне в партии в бэкгэммон?

Играл Фокс абсолютно невнимательно. Проиграв вторую партию — явный бэкгэммон, с одной своей шашкой на борту и одной у Стивена в доме, он заявил:

— Как вы можете представить, я крайне жажду того, чтобы о нашем триумфе стало известно в Англии как можно скорее, потому что... — На «нашем» он сделал акцент, но под холодным, понимающим взглядом Стивена не смог выдать ни одного довода из мира политики и стратегии, которые приводил Лодеру, и, откашлявшись и высморкавшись, продолжил: — Так что, естественно, я очень хотел бы знать, что на уме у капитана Обри. Планирует ли он следовать тому плану, о котором мы говорили ранее, или же этот более-менее воображаемый корабль, о котором я слышал, вдруг стал столь важным.

— Я уверен, что он вам сообщит, если его спросите.

— Может быть. Но не хочу рисковать унижением. Недавно он заговорил со мной очень резко, напирая на власть капитана боевого корабля, его подотчетность исключительно своим командирам и полную автономность в море, этакий абсолютный монарх. Говорил с деспотической доминирующей властностью, которая невероятно меня потрясла. И это не первый пример недоброй воли, вовсе нет. Такую недобрую волю я нахожу неприемлемой, напрасной и неприемлемой.

— Я в ее существование не верю. Имело место краткое, сильное раздражение по поводу инцидента, произошедшего накануне. С точки зрения морского офицера случилось гнусное оскорбление, но что же до злой воли — нет. Вовсе нет.

— Тогда почему он не приказал расцветить корабль, с флагами повсюду и матросами, кричащими приветствия на реях, когда я поднимался на борт с договором? Я пропускаю многие мелочи, но такое преднамеренное оскорбление может быть результатом только явной злой воли.

— Нет, нет, дорогой сэр, — улыбнулся Стивен. — Позвольте устранить недопонимание. Команда выстраивается, только если на корабль поднимается член королевской семьи. Изредка — если встречаются или расстаются два корабля-консорта. Но чаще всего — в честь офицера, одержавшего славную победу. При мне так чествовали капитана Брока с «Шеннона». Но победу нужно одержать в бою, дорогой сэр, не за столом переговоров. Победа должна быть военной, а не дипломатической.

Фокса это на секунду ошеломило, но потом на лицо его вернулось выражение полной, компетентной самоуверенности.

— Вы должны поддерживать своего друга, разумеется. И ваши мотивы вполне ясны. Тут больше не о чем говорить. — Он встал и откланялся.

Сильное раздражение не покидало Стивена все время, пока он карабкался на грот-марс. Оно пересилило его страх и привычную осторожность, так что Джек удивился:

— Ну что ты за тип, Стивен. Когда хочешь, можешь взбираться наверх... — он собирался сказать «как человек», но прежде чем слова вырвались из горла, успел заменить их на «моряк первого класса».

В лиге к северу, за морем, столь же лишенным злого умысла, как и корабли, птицы, ракообразные, рептилии или даже плавник, моря, сотворенного на второй день, виднелись окаймленные белым Ложные Натуна. Щедрый мазок краски так же отчетливо различался в подзорную трубу, как и отсутствие какого-либо флага.

— Чем-то похоже на болтание возле мыса Сисье на тулонской блокаде, — заметил Джек, складывая подзорную трубу. — День за днем виднеется один и тот же Богом проклятый мыс, все время одинаковый. Мы привыкли... но ты же сам прекрасно помнишь. Ты там был. Слушаю, мистер Филдинг?

— Прошу прощения, сэр — обратился первый лейтенант, — но я почти забыл спросить у вас, устанавливаем ли завтра церковь. Хор хотел бы знать, какие псалмы готовить.

— Что же до этого, — капитан Обри бросил раздосадованный взгляд на Ложные Натуна, — думаю, перед салютом лучше подойдет Дисциплинарный устав. Вы же не забыли, что завтра день коронации?

— О нет, сэр. Я как раз с мистером Уайтом на этот счет переговорил. Желаете ли вы, сэр, чтобы установили кафедру?

— Я устав неплохо помню наизусть, но даже так лучше иметь его на кафедре. Две предосторожности лучше одной.

Именно перед этим складным объектом с двумя крыльями, похожим на доску для записей показаний лага, но с приклеенным и залакированным крупным текстом Дисциплинарного устава, капитан Обри занял место вскоре после шести склянок утренней вахты в воскресенье. Он уже провел смотр корабля, так что хорошо умытые моряки, чисто выбритые и в свежей одежде, выстроились перед ним, скорее внимательно слушающими группами, нежели ровными линиями. Но миссия, офицеры и юные джентльмены все же придавали собранию несколько более формальный вид, а морская пехота как обычно демонстрировала красномундирное геометрическое совершенство.

Дисциплинарному уставу недоставало чудовищной силы отдельных частей Ветхого завета, но капитан Обри обладал низким голосом с огромными запасами мощи. Когда он пробегал по каталогу флотских преступлений, в нем слышался славный изобличающий звон, радующий матросов не менее Книги пророка Иеремии или Послания к коринфянам.

Стивену (на этой церемонии он, в отличие от англиканского богослужения, присутствовал) показалось, что Джек сделал легкий акцент на статье XXIII: «Ежели кто на флоте затеет ссору или драку с кем-либо на флоте, или будет вести постыдные и дразнящие речи или показывать такие же жесты, дабы затеять ссору или недовольство, то он, будучи в этом уличен, будет приговорен к такому наказанию, какого заслуживает его проступок и будет судим военным трибуналом», а также на статье XXVI «Должно заботиться о надлежащем управлении каждым кораблем Его Величества, так чтобы по своенравию, небрежности или другой вине ни один корабль не сел бы на мель, или на скалу или банку, не раскололся и не повредился бы, а тот, кого признают виновным в подобном деянии, будет приговорен к смерти...»

Он не сделал акцента на печально известной XXIX статье, устанавливающей смертную казнь любому, повинному в скотоложестве или содомии, но многие матросы, особенно возившие туда-сюда Фокса по пеклу стоянки, не услышав ни «здрасьте», ни доброго слова, сами это сделали кашлем, взглядами и даже, далеко на баке, тихим хихиканьем.

Джек сложил кафедру и все тем же официальным голосом скомандовал:

— Равнение по правому борту. Приступайте, мистер Уайт.

Фокс со свитой сидели с неуверенным видом, но когда во всем своем великолепии загремел королевский салют, а верноподданные облака дыма начало сносить под ветер, лицо посланника прояснилось и после завершающего выстрела он встал, раскланялся направо и налево и обратился к Филдингу:

— Благодарю за очень достойную любезность, сэр.

— О нет, сэр, — объяснил Филдинг. — Должен попросить у вас прощения, но благодарностей не нужно. Все это никоим образом не персональное. Все корабли королевского флота дают салют из двадцати одного выстрела в день коронации.

Кто-то рассмеялся. Фокс в бешенстве заспешил к сходному трапу.

Смеялись на спардеке или на шкафуте. На квартердеке этот мелкий болезненный инцидент никто вообще не заметил. Пока «Диана» возвращалась к обыденному состоянию, Джек несколько раз прошелся взад-вперед, обмахиваясь парадной шляпой с золотыми галунами. Стивену он сказал:

— Где-то в этих водах Том сделал то же самое. Как же я надеюсь, что они нас услышали! Это их заставит мчаться сюда, как огонь по фитилю. —

Они дошли до бизани. Джек, бросив взгляд вперед, заметил юнгу. Тот сидел на фока-гардель-битсах, грациозно раскланиваясь. — Мистер Филдинг. Этот юнга, Лоури, дурачится на носу. Пусть он поднимется на марс как можно быстрее и до ужина поучится там хорошим манерам.

Все понюхавшие пороха моряки разделяли точку зрения капитана по поводу орудийной стрельбы: ничто не приведет другой военный корабль из-за горизонта так быстро, как грохот далекой канонады, пусть из-за расстояния он больше похож на щебетание ласточек в печной трубе. На марсах вглядывались в горизонт еще усерднее, если это вообще возможно — столь усердно, что незадолго до того, как к Джеку собрались на обед гости, ему доставили сообщение: с грот-марса Джевонс (заслуживающий доверия человек) почти точно заметил пусть и не парус, но что-то очень похожее — далеко с подветренной стороны, два румба по правому крамболу, то ныряет за горизонт, то снова появляется. С фок- или бизань-мачты этого не подтверждали, но так они обе значительно ниже.

— Кажется, самое время взглянуть, — ответил Джек. — Стивен, будь так добр, займи Блая и Дика Ричардсона на минутку, если они придут раньше меня.

Он бросил мундир на стул, схватил подзорную трубу и направился к двери. Открыв ее, Джек оказался лицом к лицу с гостями.

— Извините меня, джентльмены, я вас покину на две-три минуты. Хочу подняться наверх и попробовать разглядеть этот парус.

— Можно мне с вами, сэр? — поинтересовался Ричардсон.

— Разумеется.

На палубе Джек окликнул дозорного, чтобы тот спустился и освободил дорогу. Пока Ричардсон сбрасывал мундир и жилет, капитан уже взлетал по вантам все выше и выше на марс, где как раз показался дозорный.

— Господи, сэр, как я надеюсь, что я прав.

— Я тоже надеюсь на это, Джевонс.

Джек уцепился за наветренные стень-ванты, пока Ричардсон карабкался по подветренным. Очень скоро они оказались на топе мачты, на посту дозорного, стоя на салинге и дыша чуть быстрее обычного. Обхватив одной рукой брам-стеньгу, Джек пробежал взглядом по западной дуге горизонта.

— Где именно, Джевонс? — крикнул он.

— Между одним и двумя румбами по крамболу, ваша честь, — последовал тревожный ответ. — Мелькнуло и исчезло, вот и все.

Джек снова осмотрелся, тщательно и аккуратно: море, море и ничего больше.

— Что ты видишь, Дик? — спросил капитан, передавая ему подзорную трубу.

— Ничего, сэр. Ничего. Боюсь, что вообще ничего, — наконец-то скрепя сердце ответил Ричардсон.

«Диана», как и некоторые другие корабли, несла бом-брам-стеньги. Они позволяли поднимать настоящие бом-брамсели, а при случае — еще и трюмсели. Бом-брам-стеньги возвышались над брам-стеньгами, удерживаемые высоко-высоко брам-салингами, парой вант и, конечно, бакштагами. Но даже грот-бом-брам-стеньга «Дианы» в самом толстом месте не дотягивала до шести дюймов в диаметре, да и грот-брам-стеньга ненамного толще. Ванты и бакштаги соответственно непрочные, а капитан Обри весил как минимум семнадцать стоунов.

— Ох, сэр — воскликнул Ричардсон, видя, как капитан хватается могучей рукой за брам-ванты. — Я поднимусь наверх, и глазом не моргнете. Пожалуйста, дайте мне подзорную трубу.

— Чушь.

— Сэр, со всем уважением, но во мне только девять стоунов.

— Тьфу, — только и ответил Джек, успев уже подняться с салинга. — Замри. Ты мачту раскачаешь, если будешь тут скакать, как чертов бабуин.

Ричардсон только и выдавил «Ох, сэр», а потом искренне сжал руки в молитве при виде того, как мощная фигура Джека карабкается по этой тонкой паутине. Эффект рычага, создаваемый этой почтенной тушей, взгромоздившейся на самом конце тонкой мачты при бортовой качке пятнадцать градусов и килевой — около пяти, навевал едва выносимые мысли. Лейтенант схватился за брам-эзельгофт, чтобы вовремя заметить его деформацию, и тут Джек, прочно обосновавшись наверху и держась одной рукой за бом-брам-ванты, крикнул:

— Господом клянусь, я их вижу. Вижу! Но это всего лишь проа. Три штуки, идут курсом на зюйд.

Они спустились на палубу по вантам, сила тяжести дала им если и не крылья, то близкий их эквивалент.

— Мне очень жаль, что я заставил вас ждать, мистер Блай, — извинился Джек перед казначеем, — и очень жаль, что нет хороших новостей. Это всего лишь проа.

— Всего лишь проа. Испортил свои выходные нанковые бриджи, чтоб на них поглазеть, а долбаные яйца-пашот в красном вине тем временем стали долбаной картечью в конской моче, — жаловался Киллик своему помощнику. Его грубый, ворчливый голос отчетливо раздавался в кормовой каюте.

— Насколько я разглядел, — продолжал Джек, — они шли в крутой бейдевинд, так что, может, наши курсы пересекутся.

Они и пересеклись, причем неожиданно быстро. Когда подали пудинг, корпуса проа можно было разглядеть даже с палубы, а когда обедающие поднялись выпить кофе под навесом на свежем воздухе, три проа оказались в пределах досягаемости орудий. Необычно крупные суда, крайне остойчивые благодаря балансирам, быстро шли по ветру. К тому же переполненные командами.

— В их занятиях сомневаться не приходится. — заметил мистер Блай. — Им только «Веселого Роджера» не хватает.

— Может быть, их присутствие и объясняет пустоту этих вод, — ответил Стивен. — Может, они зачистили весь океан.

— Как щука в заводи, — добавил Ричардсон.

В подзорную трубу Джек разглядел главаря — низенького жилистого мужчину в зеленом тюрбане. Он залез высоко на снасти и разглядывал «Диану», прикрыв глаза от солнца рукой. Главарь покачал головой, и минуту спустя проа привелись круто к ветру и унеслись прочь на тринадцати или даже четырнадцати узлах, несмотря на умеренный ветер.

Общий сбор, Дисциплинарный устав, пудинг с изюмом, проа отметили это воскресенье, но еще одно событие сделало день примечательным. Когда огромный красно-золотой шар солнца опустился в море, на востоке взошла луна — огромный желто-золотой шар, необычайно полный. Не такое уж и редкое явление, скорее весьма обычное. Но в этот раз ясное небо, уровень влажности и, без сомнения, сочетание ряда других, не столь очевидных факторов, довели полнолуние до невероятного совершенства. Все матросы, даже юнги и болтливые, толстокожие «старые пердуны», наблюдали восход луны в тишине.

Вся команда, включая капитана «Дианы» и большую часть матросов, сочли это предзнаменованием. Но чего — до следующего дня не решили. Днем они шли на запад, пройдя в четверти мили от Ложных Натуна. Флага не было, никакого флага, но на подозрительной скале, на верхушке белой полосы, сидела большая черная птица — баклан. Он раскрыл черные крылья и помахивал ими.

Тщетно Стивен объяснял, что присутствие баклана совершенно естественно, что они обычные обитатели южной Азии, что китайцы их веками приручают. С этой минуты каждый был уверен, что шансов на встречу в этом месте нет. И пусть дозорные добросовестно вглядывались в море всю ночь и следующий день, никто особенно не удивился, когда последний проход на восток оказался столь же безрезультатным, как и первый.

Джек ходил по назначенной широте до конца назначенного времени добросовестности ради, а потом, с грустью в сердце, приказал поворачивать на юго-запад, следуя тем курсом, который они со штурманом, работая весь день над всеми доступными картами, всеми записками и наблюдениями Далримпля и Маффита, высчитали как лучший для достижения Явы. С грустью в сердце и со злостью, глубоко раздосадованный. Перед рассветом они с писарем делали привычные замеры температуры, солености и всего такого для Гумбольдта. Джек оставил все колбы, банки и инструменты рядом с открытым журналом в каюте. Но прежде чем записать показания, ему пришлось отлучиться в гальюн на кормовую галерею.

Сидя там, он услышал грохот и приглушенное падение. Выйдя, он обнаружил, что Стивен свалился со стула. Доктор пытался поймать паука под световым люком, и не только разлил морскую воду на записи, но и переломал невероятное количество инструментов: гигрометры, семь разных термометров, кромптоновский прибор для измерения силы тяжести — почти все стеклянное. Он также умудрился разбить висячий барометр и сорвать стойку для сабли. И все это при весьма умеренном волнении моря.

Когда каюту привели в порядок, уже близилась ночь. После боевой тревоги Джек взобрался на грот-марс, осмотреть на восход луны. Но в этот раз небо на востоке оказалось неясным, предвещая ночной дождь. Капитан сидел на сложенных лиселях, чувствуя усталость и разочарование. Подъем наверх потребовал заметных усилий, и он хорошо чувствовал свой вес. В воскресенье, поднимаясь гораздо выше, он его не замечал. «Это старость?» — спросил себя Джек. – Боже упаси, какая неприятная перспектива».

Некоторое время он сидел, прислонившись к парусине, и разглядывал звезды над головой. Между ними качался клотик грот-мачты. Не обращая на это внимания, он слышал и тихие уверенные звуки корабельной жизни, редкие приказы, смену вахты: Ричардсон ее принял, у Уоррена ночная, а у Эллиота — утренняя. Похоже, Джек задремал — его разбудили две склянки. «Так не пойдет», — пробормотал он, потягиваясь и взглянув на небо. Луна уже взошла, слегка потеряв форму: ее прикрывало низкое облако. Ветер пока что не меняется, но он, похоже, принесет ливни и плохую видимость.

В каюте он обнаружил, что Стивен ретировался на нижнюю палубу, так что Джек приказал подать жареного сыра и большой бокал грога, щедро разбавленного лимонным соком. Он написал записку, в которой передавал наилучшие пожелания мистеру Фоксу и имел честь проинформировать последнего, что корабль направляется к Яве: если позволят ветер и погода, возможно достичь Батавии к пятнице; пожалуй, будет разумным для слуг миссии завтра же начать собирать багаж, поскольку «Диана» не планирует длительной стоянки. Отослав записку с вахтенным мичманом, Джек рано лег спать.

Койка двигалась вместе с легкой кормовой и килевой качкой фрегата; немногочисленные подвесные предметы тоже — их ритмичные колебания едва можно было разглядеть в свете маленького потайного фонаря сбоку от койки. Джек чувствовал, как на него спускается сон. Повернувшись на бок, он заметил сияние эполета на парадном мундире. Как же он жаждал видеть его все то время, пока был вычеркнут из флотского списка! Однажды ему приснилось, что он видит этот блеск — пробуждение оказалось неописуемо болезненным. Теперь же это факт — реальный, ощутимый. Глубокое счастье наполнило сердце Джека, и он уснул с улыбкой.

Проснулся он от отдаленного крика «Новости слышали?» — традиционной шутки в четыре утра, возвещающей, что подвахтенным пора сменить вахту на палубе. Потом, уже ближе, голос Уоррена: «Принимайте корабль» вместе с курсом и приказами, официальное их повторение Эллиотом. Слышен был и голос корабля, он сообщил, что ветер сильный. Ничто не может быть более обычным. Непонятно откуда возникла мысль, что у Стивена есть ученые знакомые в Батавии. Можно найти новые инструменты или заказать их у умелых ремесленников. Цепь тщательных наблюдений, тянущаяся через полмира, прервется лишь на день-другой, в худшем случае на три.

Незадолго до двух склянок подняли «бездельников», а ровно в две склянки под бледным лунным светом началось ритуальное мытье палуб, хотя их тщательно отмыло ливнем во время ночной вахты. Скрежет песчаника не разбудил Джека Обри, а вот дребезжащий скрежет киля о камни выбросил его из койки без следа сна. Как только он встал, «Диана» ударилась о скалы с чудовищной силой и швырнула его навзничь. И все же на палубе он оказался раньше, чем посыльный добежал до сходного трапа.

— На брасы, — скомандовал он таким голосом, что было слышно сквозь всепроникающий звук удара корабля о риф. – Обстенить все паруса. Поживее, поживее. Шевелитесь на носу.

«Диана» потеряла ход, и теперь последняя волна закрепила ее без движения высоко на невидимой скале.

Подвахтенные высыпали наверх в полутьме, почти все офицеры уже выскочили на палубу. Джек отправил помощника плотника проверить уровень воды в льяле.

— Мистер Филдинг, спускайте ялик доктора.

— Два фута, сэр, и прибывает умеренно, — лично доложил плотник. — Я сразу же спустился вниз.

— Спасибо, мистер Хэдли, — поблагодарил Джек.

Новость разлетелась по палубе — всего-то два фута, и прибывает умеренно.

Еще несколько спешных замеров, и вот уже Ричардсон кричит из ялика:

— Три сажени под кормой, сэр, две с половиной по миделю, два по носу. Нет дна в кабельтове по носу.

— Все паруса на гитовы, — приказал Джек, — приготовьтесь отдать плехт.

Сумерки уходили. В солнечных лучах на востоке заиграли низкие облака, а потом солнце само показалось над горизонтом. Пробили четыре склянки. Джек прошел на нос посмотреть, как отдают становой якорь — предосторожность на случай очень сильного шквала, больше для успокоения (не все здесь герои). Пока он возвращался назад, наступил день — довольно сильное, но слабеющее волнение, небо обещает хорошую погоду, а в миле к северу — остров, покрытый зеленью отлогий остров невеликих размеров, может быть, мили две в диаметре.

— Что в льяле, мистер Филдинг?

— Два фута семь дюймов, сэр, возможно прибывает. Мистер Эдвардс желает с вами поговорить, если позволите.

Джек размышлял, глядя за борт. Корабль застыл мертво, будто в сухом доке. Не шевелится, почти не бьется о скалы после того страшного удара. И в воде сидит неестественно высоко. Он походя разрешил рулевому старшине и двум рулевым оставить штурвал, а потом вернулся к размышлениям, пока помпы стучали и выбрасывали струи. Вода по борту фрегата подтвердила инстинктивную догадку: корабль налетел на скалу в последний момент сизигийного прилива. Отлив уже стремительно понижал уровень воды. Обернувшись, Джек увидел Киллика, молчаливо протягивающего плащ, а позади — Стивена и Эдвардса.

— Спасибо, Киллик, — пробормотал Джек, надевая его, — Доброе утро, доктор. И вам, мистер Эдвардс, доброго утра.

— Доброе утро, сэр, — ответил Эдвардс. — Его превосходительство передает наилучшие пожелания и спрашивает, может ли он или кто-то из миссии быть полезным?

— Он очень добр. Сейчас — нет, только лишь бы все эти люди не мешали, — Джек кивнул в сторону кучки слуг, столпившихся на миделе. — Но без сомнения, он пожелает услышать о ситуации. Присоединяйтесь к нам, доктор, это всех касается. Мы при высокой воде наткнулись на неизвестный, не нанесенный на карту риф. Теперь мы на мели. Какой урон нанесен кораблю, я пока не могу сказать, но непосредственной опасности нет. Имеется высокая вероятность того, что, облегчив фрегат, мы сумеем снять его с мели в следующий сизигийный прилив. Возможно, после этого удастся привести его в приличное состояние для перехода до Батавии и постановки в док. В любом случае мы собираемся спускать шлюпки. Было бы очень хорошо, если бы мистер Фокс со всей свитой и максимально возможным количеством багажа отправился на берег под должной охраной и оставил нам нашу работу.

Глава десятая

Их работа оказалась трудоемкой и сложной. Очень тяжелый высококвалифицированный труд днем и ночью, с такими пиками напряжения во время приливов, каких Джек не встречал за всю свою долгую карьеру.

Целый день они облегчали корабль: постоянно поднимали припасы и перевозили их шлюпками на сушу, спускали стеньги и реи за борт, связывая их там в плоты, выкачивали запасы пресной воды, хотя на острове ее пока что не нашли (да и населяли тот остров одни лишь кольцехвостые обезьяны), и сливали ее за борт тоннами вместе с морской, все еще поступающей сквозь пробоины почти так же быстро, как ее откачивали. Во время работы они увидели, как неожиданно быстрый отлив обнажил риф с обеих сторон, так что кругом белели буруны — умеренные, поскольку особого волнения не наблюдалось, да и ветер был ни то ни се. Но по мере убывания воды набор корабля начал принимать на себя все больше ничем не поддерживаемого веса, и шпангоуты снова затрещали.

Теперь со шлюпок можно было отчетливо разглядеть корабль — он стоял неестественно высоко, обнажив медную обшивку, на трех темных, поросших водорослями скалах — две под кормовыми скулами, а одна – далеко впереди под килем, практически под колокольней. Именно на этот последний камень фрегат и сел почти вертикально, не успев проползти через остаток рифа на глубокую воду.

Корабль так прямо и надежно сидел при низкой воде, что Джек, на всякий случай свезя часть припасов на берег, распорядился, чтобы команда повахтенно обедала на борту, причем усиленными рационами, дабы восстановить силы для предстоящей тяжелой работы. Помпы, конечно, работали все время, и под их размеренный перестук плотник и его команда с фонарями и под всеми открытыми люками (в надежде, что хоть сколько-то отраженного света проникнет внутрь), ползали по загроможденному трюму и орлопу, исправляя повреждения, с которыми могли справиться, и отмечая характер остальных. Капитан большую часть времени проводил с ними.

Тем временем боцман с помощниками, вместе с самыми опытными баковыми и якорными доставали лучший из имевшихся на «Диане», практически новый и неизношенный семнадцатидюймовый канат. Его осмотрели от одного конца до другого — непростое дело в столь замкнутом пространстве, весил он три с половиной тонны. После этого его прикрепили к плехту совершенно не изношенным, всегда остававшимся позади битенгов, так называемым «битенговым» концом. Считалось, что он приносит удачу и позволяет тянуть с большей силой.

Плехт, дополнительно усиленный стоп-анкером, аккуратно спустили в катер, и шлюпка, идя по долгожданной приливной волне, наконец-то отдала их в месте, которое Филдинг и штурман после длительных промеров с ялика сочли лучшим и самым чистым на этой совершенно неудачной каменистой якорной стоянке.

Одновременно с этим остальные шлюпки носились туда-сюда, перемещая огромное количество припасов и облегчая корабль с максимальной скоростью. Большую часть времени Стивен и Макмиллан провели не на обычном боевом посту глубоко внизу (там бы они создавали огромные помехи), а в кормовой каюте. Настало время великой спешки и еще больших усилий, поэтому они уже оказали помощь после многочисленных падений, растяжений, вывихов и даже невероятно неудачной грыжи (хороший человек навредил себе, работая столь усердно). Теперь в числе пациентов оказался мистер Блай. Выкинутая с миделя куриная клетка ударила его в малом катере, так что теперь у него обильно кровоточил порванный скальп. Доктора зашили его, остановили кровотечение и поинтересовались, как дела у корабля.

— Надеюсь, ох как же я надеюсь, что «Диана» снова будет на плаву через полчаса, — ответил Блай, — Практически пик высокой воды, течь не усиливается, хотя фрегат сидит прямо на камнях. Капитан верит, что сумеет снять его с мели. Если течь на глубоководье окажется слишком сильной, он отведет корабль к берегу и займется кренгованием — до острова мы точно дотянем, а там есть подходящее место. Ветер в сторону суши, так что мы поднимем нижние паруса, и шлюпки тоже будут тянуть. Но думаю, до этого не дойдет — капитан считает, что корабль сохранит плавучесть. Флортимберсы, конечно, пострадали, но капитан думает, что запаса плавучести хватит, с учетом работающих помп и, может быть, заведенного под днище пластыря, до Батавии. Но в первую очередь нужно снять «Диану» с камней. Послушайте!

— Всем шлюпкам, — раздался могучий голос, — Всем шлюпкам доложиться на борту.

Экипажи шлюпок помчались вверх по борту — они тоже с бесконечным вниманием следили за тем, как прилив поднимается к высшей точке. Пусть и не так высоко, как можно было надеяться, но по крайней мере, медная обшивка скрылась из глаз. «Диана» сидела в воде как подобает христианскому кораблю, и, если под ней окажется хоть немного воды, почти наверняка подвсплывет и сдвинется. Все моряки понимали: это их лучший шанс, поскольку прилив лишь немногим ниже предыдущего, а корабль легче Бог знает на сколько тонн, большую часть которых на руках спустили за борт.

— Установить вымбовки, — скомандовал Джек, — Мистер Краун, пожалуйста, обвяжите их.

После паузы, во время которой внешние концы вымбовок обвязывали свистовом, делая петли для дополнительных рабочих рук, он приказал:

— Приступайте, мистер Филдинг.

Еще больше приказов, но никакого топота ног — люди уже заняли свои места. Дудка засвистела громко и отчетливо, заглушая высокой нотой топот. Быстрый топот — первые несколько оборотов они бежали, а потом все медленнее, медленнее, гораздо медленнее...

— Думаю, нам можно подняться на палубу, — заявил Стивен. — Мы можем найти место на вымбовках. Идти лучше по шкафуту, или нас собьют и раздавят.

Они проскочили мимо нижнего якорного шпиля, вокруг которого почти неподвижные люди боролись с вымбовками: пол-шага и один щелчок пала ценой огромного усилия и кряхтения. Они взбежали на квартердек, к верхней части того же шпиля, так же окруженного людьми и почти столь же бездвижного. Дудка вопила, барабан шпиля сверкал на солнце. Матросы налегали, бледные от чудовищных усилий, тяжело дыша, с замкнутым и сосредоточенным выражением лица.

— Ходу, ходу! Навались, и он пойдет, — донесся почти неузнаваемый голос Джека из глубины толпы. Сквозь правобортный клюз виднелся разбивающий воду канат — растянутый до половины или даже меньше натуральной толщины, твердый, почти что прямой от скулы до поверхности воды.

— Навались, навались! — снова скомандовал Джек.

Стивен и Макмиллан нашли место на одном из обвязанных концов (у самих вымбовок его не было) и налегали со всей силы. Давили сильней и сильней, но без толку.

— Сэр, — воскликнул плотник, прибежав на корму, — клюзы не выдержат.

— Стоп выбирать! — велел Джек через секунду и выпрямился.

Остальные последовали его примеру не сразу — так они были напряжены.

— Потравить кабаляринг, — приказал капитан, и нагрузка снизилась.

Он скованно прошелся до поручней, потом по шкафуту на бак, оценивая прилив, корабль, рифы — все с предельной степенью сосредоточенности.

— Остается единственный выход, Пошлите за мистером Уайтом. Мистер Уайт, мне очень жаль, но орудия должны отправиться за борт. Все, кроме карронад.

Главный канонир, бледный от усилий, побледнел еще больше. Он все же ответил «Так точно, сэр», созвал помощников и артиллерийских старшин. Жесточайший удар из всех возможных, целенаправленная самокастрация. Именно это чувствовала вся команда, когда лелеемые орудия вылетали из портов, один глубоко шокирующий всплеск за другим, извращение естественного хода вещей.

— Погонные орудия, сэр?

Речь зашла о собственных бронзовых длинноствольных девятифунтовках Джека, его старых друзьях — невероятно точных.

— Погонные орудия тоже, мистер Уайт, оставим лишь легкие карронады.

После двойного всплеска (Джек устыдился вызванной им боли), он скомандовал мистеру Филдингу «сплеснить грота-брас».

Приказ встретили приглушенным весельем. Джемми Бангс помчался вниз в винную кладовую. Оттуда он вернулся не с ромом (он давно кончился), а с еще более крепким араком, четверть пинты на каждую душу на борту. Его смешали на палубе ровно с тремя долями воды из бочки, установленными порциями лимонного сока и сахара и в таком виде раздали. Джек взял себе первую полную пинту.

Чтобы ни говорили против этой традиции, но временами она необходима. Сейчас был как раз такой случай. Свою долю он выпил медленно, чувствуя почти моментальный эффект, пока вода за бортом замерла на одном уровне.

— Ну что ж, соплаватели, — наконец произнес он, — посмотрим, сможем ли сдвинуть с места посудину в этот раз.

Казалось, будто под ногами после потери орудий ощущается некое движение, будто бы корабль балансирует на грани освобождения. Будь хоть какое-то волнение на море, фрегат точно сошел бы с рифов, так что место у вымбовки он занимал с надеждой. Джек кивнул трубачу, и все матросы уверенно пошли кругом под «Эх овсяночка-овсянка» и неизбежные выкрики «Сезни!», «Снимай стопор!», «Выбирай!». Уверенно пошли по кругу, а потом вернулась нагрузка, все более и более сильная. Канат поднялся, рванувшись из бухт, начал вытягиваться тоньше и тоньше.

— Навались! — крикнул Джек, надавив на вымбовку всем своим весом и огромной силой, вдавливая ноги в палубу.

— Навались! — раздалось с нижней палубы, где еще пятьдесят с лишним человек впряглись со всей силы.

— Навались, навались, навались же!

Корабль под ногами качнулся, и они с еще большей силой навалились на вымбовки. Тут все резко подалось, и на обеих палубах люди свалились в кучу.

— Продолжайте выбирать, — скомандовал Джек, — по матросу на вымбовке хватит.

Он похромал вперед (кто-то наступил ему на раненую ногу) и стал смотреть, как канат возвращается обратно без якоря. «Удачливый» конец или нет, но он порвался.

— Действительно, горький конец для нас, — поделился Джек с боцманом, который ответил лишь невеселой улыбкой.

Всю ночь команда разгружала корабль. В отлив, спокойный низкий отлив, они увидели орудия, разбросанные вокруг фрегата, отражающие лунный свет на мелководье. После раннего завтрака завели дагликс, утяжеленный двумя карронадами, выбрав чуть более прямую линию, продолжающую киль корабля, и так ждали прилива, вскоре после рассвета.

Солнце взошло в шесть и осветило чистые, аккуратные палубы. Песчаником их не полировали, но тщательно вымыли и вытерли насухо, особенно под вымбовками. Так что теперь все матросы наблюдали подъем прилива. Вода взбиралась по обшивке, волны то прибывали, то убывали, но все же каждый раз хоть немного прибавляли воды, пока солнце не поднялось на ширину ладони над горизонтом и подъем воды прекратился, оставив широкую полосу обшивки над уровнем моря.

Моряки интересовались, все ли это и может ли это быть высшей точкой прилива. Согласно корабельным хронометрам — да, причем уже некоторое время. Конечно же, и это все моряки знают, каждый следующий прилив после сизигийного становится все ниже вплоть до квадратурного. Но такая огромная разница как сейчас казалась неестественной.

Тем не менее, с таким уровнем моря предстояло снять корабль со скал, так что они взялись за вымбовки и налегали, пока пот не начал заливать палубу. Явно безнадежные усилия. Джек скомандовал «Отставить!», а потом хрипло, надтреснутым голосом крикнул вниз:

— Мистер Ричардсон, стоп выбирать. — Отойдя от якорного шпиля, он невольно прошептал Стивену: — Нет пользы в том, чтобы налегать на вымбовки, пока корабельные и наши собственные кишки наружу не вылезут. Нужно подождать следующего сизигийного прилива. Позавтракаем? Судя по запаху, добрый человек варит нам кофе. Душу продам за чашку. — Уже стоя одной ногой на трапе, он обернулся и скомандовал: — Мистер Филдинг, когда кают-компания позавтракает и вы соберете достаточно способных тянуть матросов, думаю, нужно поднять дагликс с помощью шлюпок. Мне не нравится, что канат будет тереться о каменистый грунт до следующего сизигия. А потом, может, после перерыва, свезем на берег еще немного багажа посланника.

Первая же отправившаяся на остров шлюпка вернулась с секретарем Эдвардсом. Он передал наилучшие пожелания от посланника, и, если у капитана Обри будет возможность сойти на берег, мистер Фокс был бы рад обсудить с ним некоторые срочные дела.

— Пожалуйста, облеките мой ответ в правильную форму, — улыбнулся бедному юноше Джек. — Я сегодня слишком туго соображаю для этого. Что-нибудь вроде счастлив... рад... при первой возможности, ну, и наилучшие пожелания, конечно.

Когда Эдвардс отбыл, Джек поделился со Стивеном:

— Отправлюсь на остров, только вот вздремну немного, но Боже, какое он время выбирает для всех этих церемоний. Вполне мог бы прибыть сюда сам этой шлюпкой.

Кажется, Фокс в определенной степени это понимал, приветствуя Обри на месте высадки — изможденного, плохо выглядящего, смертельно усталого, несмотря на короткий сон.

— Очень хорошо, что вы прибыли, сэр, после, как я уверен, очень утомительных дня и ночи. Я бы вас не побеспокоил, если бы не было срочной необходимости проконсультироваться по связанному с королевской службой вопросу. Не прогуляться ли нам по берегу?

Они отвернулись от беспорядочных куч подшитых документов, перевязанных лентами бумаг, багажа, тюков и припасов, между которыми сидели мрачные люди, и медленно отправились к дальнему концу маленькой бухты, где песок заворачивал к далеко выступающим в море скалам.

— Могу ошибаться, сэр — начал Фокс несколько шагов спустя, — но, как я понимаю, несмотря на ваши героические усилия, корабль остался на рифах и остается там до следующего сизигийного прилива.

— Именно так.

— И даже потом нет полной уверенности, что его удастся снять со скал или что потом он дойдет до Батавии без более-менее длительного ремонта.

— В море почти ни в чем не может быть полной уверенности.

— Но все же один веский, неоспоримый факт у нас есть. Корабль не будет на плаву до следующего сизигийного прилива. Сейчас я ни в коей мере не критикую и тем более не обвиняю, но обращаю ваше внимание, капитан Обри, что эта задержка окажется крайне пагубной для интересов его величества, и мой долг, таким образом, просить у вас о возможности отправить меня в Батавию на одной из крупных шлюпок. Еще большие потери времени могут оказать не поддающийся подсчету эффект на общий стратегический план дома. Как вы знаете, баланс сил столь тонкий, что даже один корабль может сыграть огромную роль. К тому же это может оказать немедленный и очевидный эффект на действия Ост-Индской компании. Совет директоров должен как можно скорее узнать, рисковать или нет в этом сезоне «индийцам» на китайском маршруте. А все это оказывает очень сильное влияние на процветание страны и возможность вести войну.

После паузы, во время которой Джек прокручивал все это в усталом разуме, Фокс продолжил:

— Да будет, здесь едва ли два дня плавания при устойчивых ветрах этого времени года. А губернатор немедленно вышлет корабли и мастеров на случай, если «Диане» нужен серьезный ремонт.

— До Батавии почти две сотни миль. А местные воды опасные. Я незнаком с Южно-Китайским морем и тем, какую погоду предвещает здесь небо, а инструменты мои не в порядке. Погода, а еще и малайцы, даяки и китайцы.

— Я эти воды знаю уже тридцать пять лет, а Лодер, который Яву обошел на лодке вроде вашего пинаса — почти столько же. Он предсказывает хорошую погоду, малайцы предсказывают хорошую погоду. Хорошо вооружившись, мы можем не беспокоимся. Еще раз обращаю внимание: это дело долга.

Они шли в тишине. Дойдя до конца бухты, Джек сел на скалу, размышляя.

— Хорошо. Я дам вам пинас с карронадой на носу и пару матросов, чтобы управляться с ней. Всем вашим людям выдам мушкеты. Дам офицера, чтобы рассчитывал курс, и шлюпочного старшину.

— Благодарю вас, Обри, благодарю, — воскликнул Фокс, пожимая ему руку. — Глубоко признателен... но меньшего от вас и не ожидал, сэр.

— Пинас будет готов к одиннадцати часам, оснащенный и с экипажем. Провиант, вода и оружие уже на берегу. Желаю вам быстрого и удачного плавания. Передавайте, пожалуйста, наилучшие пожелания мистеру Раффлзу.

Вернувшись на корабль, Джек сообщил Филдингу:

— Посланник отправляется в Батавию на пинасе, вооруженном двадцатичетырехфунтовой карронадой, дюжиной мушкетов и надлежащими боеприпасами. В плане провианта все необходимое у них есть. Нужны три волонтера, из них один пригодный быть старшиной, и офицер, чтобы их туда доставить.

Стивену же он рассказал:

— Фокс не может ждать луну. Он отправляется в Батавию со своим договором. Я согласился выделить ему пинас.

— Джек, это поступок разумного человека? — тихим обеспокоенным голосом спросил Стивен. — Не безумное, несоответствующее предприятие?

— Безумное? Господи, нет. Батавия всего в паре сотен миль. Блай прошел почти четыре тысячи в шлюпке меньше этой и гораздо хуже оснащенной, чем наш пинас.

— Твой пинас, — заметил доктор. На самом деле, он был личной собственностью Джека.

— Ну да. Но, знаешь ли, я рассчитываю снова его увидеть.

— Фокса будут сопровождать компетентные люди? Он не будет отдавать диких неуместных приказов? — продолжил Стивен, стараясь заглушить тревожащееся подсознание.

— Он может отдавать дикие неуместные приказы, — устало улыбнулся Джек, — но никто внимания не обратит. Командовать будет один из наших офицеров.

Имелся в виду Эллиот, несший вахту, когда «Диана» налетела на камни. Эллиот прекрасно знал, что, если бы он точно запомнил приказы и взял рифы на марселях при усилившемся ветре, корабль в момент столкновения делал бы три-четыре узла, а не все восемь. В любом случае, жестокий удар, но, возможно, не катастрофический. Джек об этом знал — он видел, как пришлось обстенивать марсели без единого рифа. Эллиот знал, что капитан в курсе. Никто ни слова не сказал, но Джек сразу же согласился на его просьбу принять командование над пинасом, прошелся с ним по картам и наблюдениям и проверил его инструменты, одолжив пелькомпас получше.

Незадолго до одиннадцати Эллиот покинул корабль на пинасе, ставшем фактически его первым независимым назначением. На место высадки он прибыл в назначенное время, после чего последовала обычная невыносимая задержка, столь обычная для сухопутных: забытый, перепутанный багаж; споры, вопли, противоречащие приказы, изменения в рассадке. Джек, собиравшийся оставаться на палубе до тех пор, пока пинас не выйдет в открытое море, спустился вниз и поспал двадцать минут — он всю ночь глаз не сомкнул.

Вернувшись в реальный мир, он стоял на неподвижном квартердеке, сняв шляпу в сторону далекого Фокса, столь же прямого, с непокрытой головой, а пинас, в четверти мили вдали, отправился на юго-юго-запад.

— Что ж, мистер Филдинг, — нарушил молчание Джек, посмотрев на палубы и отдаленный берег, — они нас оставили в таком виде, будто мы на барахолке. На палубах бардак, а берег похож на цыганский табор после того, как всех забрали констебли. Там не мистер ли Эдвардс виднеется в черных бриджах?

— Да, сэр. Он мне объяснил, что его на всякий случай оставили с нами с копией договора.

— Правда? Тогда после обеда пусть команда приведет дела в подобающий кораблю вид. Столяр с помощниками пусть вернут кормовую каюту к прежнему виду. А потом на берег и привести всю эту кучу вещей в хоть какой-то порядок, прежде чем мы еще больше облегчим корабль. Нельзя же вечно жить, будто в заброшенном ломбарде. Кроме того, надо заняться поисками воды.

Полноценный сон перед обедом, но превыше всего — сам обед, сотворили чудо с капитаном Обри.

— Однажды ел я баранину в трактире под названием «Корабль на мели», — рассказал он гостям. — Но в жизни не думал, что придется делать так на полном серьезе. Клянусь, весьма причудливая мысль. Мистер Эдвардс, давайте выпьем. Капитан Уэлби, знаю, нельзя говорить о служебных делах за столом, но прошу — напомните мне слово, которое у меня уже полчаса на языке вертится. То, о чем я должен с вами посоветоваться на берегу, ученое слово для установки палаток и всего такого.

— Планирование лагеря, сэр, — Уэлби светился от умеренного триумфа. Редко, когда солдаты оказывались триумфаторами на борту боевых кораблей. — И в этом больше тонкостей, чем можно предположить. — Разумеется, гораздо больше, чем предполагал Джек. — Для начала, сэр, — объяснял Уэлби, — всегда разумно одновременно разместиться на возвышенности и иметь хороший источник пресной воды в пределах лагеря, если это возможно. Удивительно, если эта наклонная лужайка не позволит убить двух зайцев одним выстрелом. Имею в виду, сэр, что с одной стороны можно всех разместить на верхней правой части склона, а с другой стороны — выкопать неглубокий колодец, потому что когда-то посредине точно был источник. Против артиллерии такой позиции не устоять, но против обычной внезапной атаки лучше не придумаешь. Квадрат с умеренными брустверами и частоколом оставит достаточно открытого пространства между собой и лесом с трех сторон, и будет господствовать над местом высадки с четвертой. С карронадой в каждом углу получится очень милый маленький лагерь, даже без входящих углов, равелинов и прочих амбициозных вещей.

Широкий луг, зеленый треугольник, вдававшийся вверх по склону в густой лес, Джеку удобнее всего было бы осмотреть с холмика в центре. Но теперь его заполнил домашний скот с «Дианы» — овцы, козы, свиньи, гуси, птица — все они плечом к плечу паслись на особенно вкусной траве.

— Бейкер, отгони их на дальнюю сторону.

— Не могу, сэр. Они ни за кем кроме Джемми-Птичника и юного Полларда не пойдут. А хряки, если толкнешь, кусаются.

Обычное дело. Даже самые новые животные под влиянием старых обитателей стали слишком ручными, чтобы их прогнать. Их мог вести лишь тот, кого они любят. Следующий шаг — превращение их в священных коров, которых нельзя зарезать, разделать и подать на стол.

— Тогда позови Джемми-Птичника и Полларда, — скомандовал Джек, сделав в уме заметку: сказать Филдингу, чтобы тот перевел Полларда на другую работу. С птицей особых проблем не возникало, а вот четвероногий скот требовал частой смены смотрителей.

— Да, должно получиться очень хорошо, — признал Джек, рассмотрев всю местность. — Я больше думал не об обороне, а об аккуратности. Как мне кажется, нам вряд ли нужны брустверы или частокол, не говоря уж об перекрытых ходах или передовых укреплениях. Но колодец необходим, и хорошо бы организовать аккуратный квадрат для палаток и припасов, где у казначея, боцмана, плотника и главного канонира всё будет под рукой. Так что как только вы будете так добры, что выкопаете колодец и наметите линии по правилам военного искусства, я поговорю с парусным мастером и пришлю палатки.

— Может быть, хотя бы небольшую канаву для стока воды, на случай дождя, с выброшенной наружу землей?

— Как вам угодно, капитан Уэлби, — согласился Джек, уходя, — но ничего особо сложного.

— Мы с сержантом замерим все шагами и разметим участок, как только пришлют лопаты с корабля, сэр, — крикнул ему вдогонку Уэлби.

На месте высадки Джек узнал, что Стивена последний раз видели прорубающимся сквозь невероятно запутанные заросли с абордажной саблей, заточенной для него оружейником, и огромными кусачками. Так что Обри вместе с Бонденом и Сеймуром на ялике отправился исследовать ту часть острова, какую мог успеть до заката. Ричардсон тралил потерянные якоря, а то Джек и его бы взял с собой — отличный помощник для гидрографа.

Очень хорошо, что ялик такой легкий — все время пришлось грести. Ветер стих вскоре после того, как Фокс сотоварищи скрылись за горизонтом. И хотя необычно сильное течение пронесло их вдоль южного берега, с западной оконечности вдоль высокого северного берега им пришлось очень усердно грести. Как заметил Бонден, если бы течение и прилив сложились, они вообще бы не продвинулись. Остров оказался более-менее прямоугольным, будто потрепанная книга, установленная на морской поверхности под углом. Южную сторону омывало море, северная часть — практически вертикальный склон, местами несколько сотен футов, с пещерами, иногда очень глубокими, и маленькими пляжами рядом с ними.

Пока гребли, услышали пронзительный окрик с одного из холмов. Посмотрев наверх, увидели, как доктор Мэтьюрин машет им носовым платком. Убедившись, что его видят, он окликнул шлюпку, но несмотря на неподвижный воздух и гладкое море, они разобрали они лишь слово «суп».

Между взятием пеленгов и замерами глубин Джек проворачивал это слово в голове, но до заката ничего не понял. Они добрались до корабля, огромное кормовое окно светилось по всей ширине, и Стивен сидел в восстановленной каюте с виолончелью между коленей. Он улыбнулся и кивнул, довел до конца фразу (часть его собственной версии «Дня святой Цецилии») и поинтересовался:

— Ты видел наш распланированный лагерь?

— Только белое пятно с моря. Но он, конечно, еще не готов?

— До удовлетворения Уэлби — нет. Но многое уже стоит, еще больше размечено до дюйма и градуса. Редко, когда я видел больше радости от того, что предстоит сделать человеку. Хотя могу признаться, что после полудня испытал еще большую радость, чем Уэлби. Я обнаружил ласточек, строящих съедобные гнезда! Hirundo esculenta, белобрюхая салангана! Они живут колониями по несколько тысяч на тех холмах, с которых я вас увидел. В глубине пещер их гнезда лежат рядами. Это маленькие серые птицы, меньше трех дюймов в длину, но это настоящие ласточки, и еще быстрее наших. А гнезда их почти белые. Надеюсь, пойдешь посмотреть их со мной завтра.

— Разумеется, если дела позволят. Через лес пробираться очень сложно?

— Терпимо — лианы мешают, но здесь полно кабанов. Скрючившись, можно довольно легко следовать их тропами. Есть здесь и другие тропинки, хотя и сильно заросшие. Сюда время от времени наверняка наведываются люди — животные никоим образом не ручные.

Джек достал скрипку, и пока Стивен вкратце рассказывал о флоре и фауне острова, с любовью ее настраивал.

— Хватит о кольцехвостых обезьянах, — наконец-то закончил Стивен, и одним аккордом они приступили к «Святой Цецилии». После этого, а также после рапорта Филдинга, они съели традиционный жареный сыр и продолжали играть снова и снова. Музыка эхом разносилась по почти пустому кораблю в необычном резонансе.

Джек лег спать поздно и спал крепко, хотя его койка качалась не больше, чем если бы ее повесили в лондонском Тауэре. Но проснулся он с тяжелым сердцем. Разумеется, любой, командуя сидящим на рифах кораблем его величества, если до возможности снять его с мели остается несколько дней, проснется с тяжестью на душе. Пусть даже знающие люди сказали ему, что сохранится хорошая погода, и что он точно знает: в четверг высшая точка прилива будет такой же, как в день посадки на мель, а полный сизигийный прилив в воскресенье гораздо выше, и неизбежно снимет фрегат со скал. Но это тяжесть иной природы, скорее суеверие или инстинктивный страх.

Умывание, бритье и обильный завтрак немного ее развеяли. Еще больше помог воодушевляющий обход трюма с плотником. После выполненного мистером Хэдли ремонта помпам приходилось работать не больше половины склянок каждую вахту. А после визита в лагерь мистера Уэлби Джек стал почти самим собой. На лагерь с его аккуратными земляными укреплениями (слово «канава» Уэлби интерпретировал очень вольно), ровными линиями, палаткой для припасов в середине и с колодцем, в котором уже набралось три с половиной фута воды, радостно было смотреть, как и на удовольствие морских пехотинцев, в кои-то веки оказавшихся экспертами и изумивших матросов.

В отлив он во главе небольшого отряда отправился отмечать буйками орудия. Отряд состоял из немногочисленных пловцов корабля, включая трех-четырех толковых ныряльщиков. Джек тоже нырял с ними, и вода оказалась неопределенно-неправильной. Не только слишком теплая, чтобы освежать, но и грязноватая. Они аккуратно отметили орудия буйками, но тяжесть на душе вернулась. Хотя в обед Джек и внушал Стивену, что совершенно разумно ожидать схода корабля с мели в четверг без жестокого волочения по скалам, а в воскресенье это произойдет почти наверняка, когда солнце и полная луна объединенными усилиями поднимут сизигийный прилив еще как минимум на полсажени, но аппетит у него пропал. Не прикоснувшись ни к вину, ни к пудингу, он поднялся на палубу взглянуть на море и небо.

Ни то, ни другое не радовало. Вода низкая, пик отлива, а на поверхности — странная рябь и дрожь, какое-то подергивание. Небо перед обедом было слегка пасмурным, а теперь его подернула дымка, и оно опустилось. Полный штиль, обнажившиеся скалы неприятно пахли на гнетущей жаре. Крупная бледная рыбина, какая-то неизвестная Джеку акула, медленно проплыла мимо.

Он наблюдал за морем. Еще до конца отлива он заметил неестественную волну: неестественно внезапную, неестественно сильную. Тяжесть на душе усилилась, через полчаса Джек позвал штурмана:

— Мистер Уоррен, сигнал сбора всем офицерам и матросам, будьте добры. Там временем подготовьтесь к отдаче дагликса, как в прошлый раз, но на двух канатах.

Он увидел, как на зеленой ровной лужайке за пределами лагеря сломался упорядоченный узор игры в крикет, и игроки помчались к месту высадки. Прибой уже начал посылать длинные полосы белой воды вдоль берега.

— Мистер Уоррен, я еще не спрашивал, есть ли у вас барометр?

— Да, сэр, спрашивали. Приходится сообщить, что я отдал его в Плимуте доктору Грэхэму для калибровки. Там он, разумеется, и остался.

Джек кивнул и прошелся туда-сюда, каждый раз бросая взгляд на восток. С этого направления не только шли волны, но и горизонт, и небо градусов на десять от него окрасились редким темно-бронзовым цветом.

— Мистер Филдинг, — уточнил он у первого лейтенанта, как только тот поднялся на борт, — доктор на берегу?

— Да, сэр. У него сложилось впечатление, что вы готовы прогуляться с ним в лес и, может, взобраться на дальний холм. У него есть бухта прочного гибкого троса и Сорли — скалолаз с одного из шотландских островов.

— Боюсь, не сегодня. Пусть матросы начнут разгружать корабль: карронады, ручное оружие, боеприпасы. Все, что казначей, плотник, главный канонир, оружейник, парусный мастер и боцман сочтут наиболее важным по своей части. Потом — мешки и сундуки матросов, личное имущество офицеров. И попросите доктора подняться на борт за его вещами и медицинским сундуком.

Доктор Мэтьюрин явился с первой же возвращавшейся шлюпкой. И пусть прилив начался меньше получаса назад, прибой высоко бился о скалы, пересекавшие бухточку с восточной стороны. Волны шли неожиданно редко и одиноко. Джека он нашел в кормовой каюте с писарем — они собирали корабельные документы: журналы, сигнальные книги, всю чудовищную и иногда совершенно секретную канцелярию боевого корабля.

— Мистер Бутчер, — напомнил Джек, — ради всего святого не забудьте замеры для Гумбольдта. Они вон в том ларе. Их надо упаковать вместе с моими гидрографическими заметками.

— Я их сразу же заберу, сэр, — отозвался Бутчер. Он настрадался от сотен часов тщательных измерений и знал их настоящую цену.

— Дружище, — поинтересовался Стивен, когда секретарь выбрался из каюты с папками, прижатыми к груди, — что творится?

— Не уверен, но это вполне может быть твоя святая Цецилия:

Когда, на атомы разъят,

Бессильно чахнул мир,

Вдруг был из облаков

Глас вещий, сильный и певучий:

«Восстань из мертвецов!»

И Музыку приняли тучи [38]

— Взгляни-ка на восток.

Они выглянули в кормовое окно — темный пурпур собирался под бронзовым сиянием.

— Я такое небо помню лишь однажды, — поделился Джек после долго раздумья. — Было это в Южном море, и мы шли к Маркизам. Ты этого практически не видел, поскольку резкий крен на подветренный борт сбросил тебя со шкафута, и ты ударился головой об орудие. Но за этим последовал колоссальный ураган, который тогда потопил «Норфолк». Не нравится мне и внезапное волнение. Так что я облегчаю корабль, как только могу. Прошу, свези все ценное для тебя на берег, и все лекарства, ножовки и пилюли. Если я не прав, большой беды не будет — просто назовут меня мнительной старухой.

Совершенно очевидно, что сейчас никто из команды не собирался считать капитана мнительной старухой. Его мнение разделяли все. Всеобщее убеждение заразило ютовых, сухопутных и вышедших в первое плавание морских пехотинцев. Поначалу их разозлил прерванный матч в крикет, но теперь они затихли и бросали тревожные взгляды на восточное небо.

Шлюпки носились туда-сюда, как на гонках, но по мере подъема прилива прибой усилился и с каждым разом все дальше заливал пляж, затрудняя работу гребцов. Вскоре стало крайне сложно пробиваться сквозь него к кораблю. Что еще хуже — корабль стоял кормой к волнам, не давая укрытия. Подход к борту становился все более и более рискованным, так что сундуки, припасы и тюки приходилось спускать, а чаще просто сбрасывать с поручней бака.

Джек позвал первого лейтенанта вниз и распорядился:

— Мистер Филдинг, если ситуация будет развиваться как я опасаюсь, пусть все офицеры будут готовы по моему слову отправить свои подразделения на берег. Никакого сигнала «Оставить корабль», никаких криков или воодушевления. Просто обычный сход на берег в должном порядке.

Где-то еще час волны росли без дуновения ветра. Долгие одинокие удары начали эхом отдаваться от скал. К концу этого часа корабль впервые начал сдвигаться с места. Джек уже отдал приказ, так что понемногу фрегат опустел. На борту оставались лишь четыре человека, которых ждала последняя шлюпка — капитан, его стюард, часовой у винной кладовой и один не совсем адекватный матрос. Пурпур залил полнеба, а бронзовый свет — еще почти столько же, тут и там достигнув другого края горизонта. Из темноты за кормой доносился низкий постоянный гром, а в восточную половину неба озаряли вспышки молний.

Затем по морю с воем пронесся тропический шквал. Секунду назад воздух был тих, и вот уже ветер вовсю задувал, разбрызгивая морскую воду, перехватывая дыхание и затрудняя зрение. Катер с последним грузом едва держался у фока-русленя, и Филдинг проревел во всю глотку: «Спускайтесь, сэр. Богом прошу, спускайтесь».

Джек стоял с остальными на срезе квартердека. «На бак», — скомандовал он и стрелой помчался в каюту: никого. Последний взгляд, и он помчался на нос, запрыгнув в шлюпку, когда она поднялась на уровень поручней. Как только Бонден и баковый гребец отшвартовали катер, тот выстрелил вперед, подгоняемый чудовищным ветром, взлетая и падая на безумных волнах. Далеко по курсу Джек разглядел, как бурун захлестнул корму большого катера, вертящегося и качающегося в убийственном прибое. Но прежде чем их шлюпка прошла половину пути до берега, ветер принес дождь — огромную черную массу грохочущего теплого дождя. Они оказались в середине грозы: оглушающий, рвущий уши гром над головой, молнии вокруг.

— Всем табанить, — перекрыл рев Бондена грохот грозы, пока он поворачивал катер на гребень волны, — навались, Христа ради, навались!

Тяжелая шлюпка поднималась все выше и выше на волне и помчалась к берегу, причалив в облаке пены. Команда выскочила из шлюпки и все, кто смог ухватиться, потащили ее по осыпающемуся песку, а потом волоком за высшую точку прилива, поближе к выжившему катеру. Ялика нигде не было видно.

Джек часто замечал раньше и убедился в этом снова, что во время чрезвычайной опасности люди обычно заходят за пределы страха, боли и усталости. Что же до шума, опасности и искажения естественного хода вещей, такая погода была сравнима разве что с генеральным сражением борт о борт. Пока они пробирались по скользкому склону сквозь невероятный дождь, таща свою ношу, ряды деревьев на краю леса сверкали сине-зеленым. Позади них с шипением ударила молния. Джек склонился, чтобы крикнуть прямо в ухо старшине-рулевому:

— Присмотри-ка за Чарли.

Полоумный плакал, прижав костяшки пальцев к глазам, и кажется вот-вот потеряет остатки ума:

— Так точно, сэр, — отозвался тот, будто все идет как положено, — я сменю его, как только мы доберемся до укрытия.

Они осилили подъем, и чудовищный ветер утих — они зашли в тень деревьев, ревущего леса. В еще остающемся свете (день пока не закончился) они увидели, что палатки держатся. Канавы Уэлби выбрасывали плотный грязный поток воды, разрывающий дерн позади, но лагерь не залило. Дойдя до него, Джек обнаружил довольно твердую почву под ногами.

Некоторое время он не особо обращал на это внимание, как и на то, что наконец-то укрыт от дождя. Филдинг доложил о семнадцати пропавших вместе с катером матросах. Еще шесть тяжело ранены. Четверо пропали вместе с яликом. Одного ударила молния. И еще надо сообщить Эдвардсу, что у пинаса нет шансов. Лишь посидев неопределенный промежуток времени со Стивеном, когда титанический грохот дождя стал привычным и внимание привлекали лишь самые необычные раскаты грома или близкие удары молнии, он заметил, что под ногами сухая земля, а его сундук и прочие вещи лежат на козлах, в то время как хронометры в футлярах сложены в водонепроницаемый мешок.

Раз стимулы к действию исчезли и на самом деле ничего нельзя предпринять, они почувствовали тяжесть всей массы событий. Их собственное напряжение и непрерывный чудовищный шум даже обычный разговор делали невозможным. Но все же они сидели по-дружески, иногда кивая друг другу при особенно выдающемся раскате грома или треске ломающегося неподалеку дерева. Но за всем этим Джек напрягал слух, чтобы уловить ужасный грохот бьющегося о рифы корабля.

От этого его природа пощадила. Сквозь такой шум даже бортовой залп с близкой дистанции не пробился бы. Время от времени Джек закрывал глаза, опускал голову и спал. Проснувшись около трех утра, он заметил новый тон во всеобщем и всепроникающем шуме: звук разрыва, волочения, будто внезапный ливень. Капитан прислушался. Молнии сверкали над головой, создавая в палатке почти непрерывное освещение, иногда столь яркое и длительное, что можно было разглядеть, как Стивен перебирает четки. Последовал другой звук — не продолжительный, но низкий длинный рев, длившийся четыре или пять минут.

— Что это? — воскликнул он.

— Оползень, друг мой.

Снова ступор, чудовищная усталость. Но за всю эту вечно ревущую и сверкающую ночь Стивен так и не заснул по-настоящему. Хотя временами его разум впадал во что-то вроде сна наяву, но всегда возвращался к подробностям прабангского договора. Экземпляр Эдвардса теперь хранился в личном обшитом металлом медицинском сундуке доктора Мэтьюрина, как в самом безопасном и сухом месте лагеря. Сопроводительное письмо оказалось примерно таким, какое Стивен и ожидал увидеть, за исключением того, что оно оказалось длиннее, много резче и гораздо менее толковым. Удивила его и злоба в адрес юного Эдвардса. Но поскольку оно не выдавало его собственной роли даже из контекста (посланник нигде не упоминал никаких источников разведывательной информации), его придется сохранить как есть.

Временами, когда его разум затуманивала усталость, появлялся соблазн ради Эдвардса сделать письмо совсем нелепым, добавив еще пару имен к числу тех, кто строил заговоры с целю снижения эффективности посланника, кто затруднял его работу и пытался лишить его заслуженных лавров. Но с учетом контекста — нет, не пойдет. А даже если бы и имелась возможность, подобная проделка была бы бессмысленной. Размышления показали Стивену, что список уже настолько длинный, что делает сам себя ничтожным — плод лишившегося опоры разума.

Тайфун закончился вскоре после рассвета, ливень ушел на восток, оставив ясное небо. Так что Джек, проснувшись, на секунду принял свет вокруг за невероятно длинную вспышку молнии. Ветер значительно ослаб, но шум только усилился. Частично из-за того, что чудовищный прибой больше не смягчали потоки воды с неба, но еще больше из-за того, что льющийся из леса по когда-то зеленому треугольнику бушующий поток повстречал на своем пути оползень, о котором говорил Стивен, так что получилась цепь водопадов. Масса дерна, деревьев и земли частично отвела поток от лагеря, потерявшего лишь юго-восточный угол, но перенаправила его на травянистую лужайку над местом высадки. Лужайки больше не было, место высадки полностью смыло. Большой катер разбило вдребезги и унесло в море, но малый катер и некоторые рангоутные дерева уцелели, запутавшись в вырванных с корнем деревьях и кустах по обе стороны устья потока.

Джек тихо вышел из палатки (Стивен наконец-то заснул), посмотрел на чисто вымытое небо, а потом, через белую воду, на риф. Разумеется, никакого корабля, но его взгляд последовал по линии к западной оконечности острова, куда его могло привести на якоре, если бы волны без особого ущерба сняли фрегат со скал. Тщетная надежда, почти бесполезная.

Несколько человек двигались по лагерю. Говорили они тихо или вовсе молчали. У Джека сложилось впечатление, что они потрясены, но рады остаться в живых. Среди них оказались Филдинг и Уоррен, осматривающие западную часть острова в карманную подзорную трубу.

— Доброе утро, джентльмены. Что вы видите?

— Доброе утро сэр, — ответил Филдинг, приглаживая одной рукой волосы. — Кажется, это внушительный обломок.

Он передал подзорную трубу, Джек некоторое время вглядывался, а потом скомандовал:

— Пойдем посмотрим.

Вниз по разрушенному склону, парящему на солнце, через поток по перепутанным поваленным деревьям, удерживающим драгоценную шлюпку и рангоут, и прямо на твердый, матовый отливной берег, усеянный кокосами (наверное, с Борнео) и захлебнувшимися кольцехвостыми обезьянами (эти точно местные). К ним присоединилось приличное число людей: Ричардсон, боцман, плотник, все мичманы и многие матросы. Капитан и первый лейтенант шли впереди. Ричардсон тихо доложил:

— Мне очень жаль сообщать, сэр, но палатка в юго-восточном углу, которую унесло, была пороховым складом.

— Господи, правда? Ничего не осталось?

— Я еще не проверял, сэр. Несколько бочонков могли остаться в стороне как сырые или поврежденные, но много их не будет.

— Будем надеяться, что хоть сколько-то осталось.

Некоторое время они шли молча. День был солнечным, по левую руку грохотали длинные прибойные волны и разбивались большими клочьями пены по берегу, но даже близко не как ночью. Отметка прилива дошла до леса, а на крайних деревьях висели водоросли.

— Кажется, вы правы насчет обломка, — наконец-то прервал молчание Джек. — Они пошли быстрее, перед ними по песку стелились длинные тени. — Да, да, — подтвердил он, взирая на знакомые линии: правая скула и борт фрегата где-то до миделя, что-то около четверти корабля на гладком песке. Флортимберсы ушли в землю, но все остальное свободное, примечательно целое, даже краска не пострадала. — Должно быть, он переломился в местах соединения флор с килем, — решил Джек после долгого раздумья.

Остальные, догнав капитана, стояли и молча, со странным почтением, смотрели на обломок корабля. Наконец, плотник заметил:

— Флортимберсы всегда были так себе, сэр, не то что футоксы, да и все остальное.

— Боюсь, вы правы, мистер Хэдли, — признал Джек. — Но здесь, как вы видите, полно прочной древесины. Не сомневаюсь, что хватит на приличного размера шхуну.

— О да, сэр. Хватит с запасом.

— Тогда, — улыбнулся Джек своим подчиненным, — давайте ее построим как можно быстрее.

Яндекс Деньги

410011291967296

WebMoney

рубли – R142755149665

доллары – Z309821822002

евро – E103339877377

PayPal, VISA, MASTERCARD и др.:

https://vk.com/translators_historicalnovel?w=app5727453_-76316199

Приложение

Брюнет, холерик и женат?

Патрик О'Брайан

С определенным нежеланием я пишу о себе, в первую очередь потому, что очень редко подобные упражнения оказываются успешными. Даже в противном случае человек не всегда сочетается со своими книгами, которые (если принять платоновское «не кто, но что») являются единственным законным объектом любопытства. Во вторую, потому что частная жизнь — это драгоценность, не только личная собственность, но и твоих друзей, родственников, знакомых. Опять-таки, мне кажется, что не совсем правильно смешивать человека, пишущего за столом о том, что он собирается сделать публичным достоянием, и одноименную персону, занятую исключительно личными делами. Свет на истинную природу вещей это все равно не проливает. Кто, например, может предположить, что Босуэлл, оторвавшись от бесконечной переделки собственных бумаг, способен был написать отличную книгу?

Когда я был моложе, эти ощущения были сильнее. Когда Руперт Харт-Дэвис [39] попросил меня написать аннотацию для сборника моих рассказов, завершил я ее так:

«Что же до личной стороны, то «Спектейтор» от 1 марта 1710 года начинался так: «Я заметил, что читатель редко, когда с удовольствием вчитывается в книгу, пока ему неизвестно, брюнет ли автор или белокурый, мягкого или холерического темперамента, женат он или холостяк и другие особенности подобного рода, так сильно влияющие на правильное понимание автора». Чтобы удовлетворить любопытство, столь естественное для читателя, можем сообщить, что мистер О'Брайан — брюнет, холерик и женат».

В те времена меня это устроило, но сейчас уже подобные высказывания кажутся утрированными. Без сомнения, имеется нечетко определенная зона между общественным и частным, о которой можно говорить без эгоизма. И поскольку Британская библиотека оказала мне огромную честь, подготовив данную библиографию, я расскажу, если позволите, кое-что о фоне, на котором писались книги, так педантично и аккуратно перечисленные в этой библиографии.

Тем не менее, в подробности о детстве и юности вдаваться не буду. Хотя это время имело определенные преимущества, но все же я на него взираю без особого удовольствия. Частично потому, что дом мой рассыпался на кусочки после смерти матери вскоре после завершения войны 1914-1918 годов, так что меня отправили жить к более-менее желавшим того родственникам в Коннемару и графство Клэр, а также к друзьям семьи в Англии. Частично, потому что большую часть этого времени я проболел. Это неприятно само по себе, но к тому же я лишился большей части регулярного образования и обычного общения.

К счастью, мне помогали гувернантка, дорогая мисс О'Мара, и некоторые преподаватели, которых я всегда буду вспоминать с благодарностью. К еще большему счастью, периоды длительного пребывания в постели я проводил в пределах досягаемости книг и читал бесконечно. Не то что я был хронически прикованным к постели инвалидом, вовсе нет — временами я ходил в школу, но, в целом, детство мое было очень одиноким (в скобках могу заметить, что, хотя я долгие периоды времени проводил в Англии и мне очень нравились англичане, особенно мачеха, именно Ирландия и Франция сформировали меня и дали образование в той мере, в какой я был сформирован и получил образование).

Одним из преимуществ, которые я упомянул, было море. Болезнь, мучившая мою грудь тогда и сейчас, не сильно влияла на мои силы. Когда она оставляла меня в покое (наступали долгие периоды ремиссии), мне рекомендовали морской воздух и морские путешествия. У дяди был двухтонный шлюп, а у некоторых друзей — лодки, это славно. Но что еще лучше, у моего хорошего друга Эдуарда, с которым у нас был общий наставник, имелся брат, а у брата — мореходная яхта, перестроенный торговый корабль с прямым парусным вооружением. Он набирал на нее экипаж из старшекурсников, более-менее подросших мальчишек и нескольких настоящих моряков, и выходил далеко в Атлантику. Юность обладает огромным запасом жизненных сил, так что хотя я никогда не стал настоящим марсовым матросом, но вскоре научился прилично убирать паруса, брать рифы и держать курс, что в будущем позволило отправляться в еще более дальние плавания.

Но к тому времени уже случился крах Уолл-стрит, мы вошли в Великую депрессию тридцатых. Люди учились, иногда успешно, как жить и даже развлекаться без прислуги, ждущей у стола, готовить, мыть посуду, застилать постели. Эта ранее неизвестная нам цивилизация наводила определенное уныние.

Что до меня, я продолжал писать, мне никогда и не приходило в голову заниматься чем-то другим. До войны я произвел на свет скучный, подражательный роман и множество коротких рассказов. В конце тридцатых меня целиком захватила книга о св. Исидоре Севильском и западном бестиарии. Для работы над ней я много читал в Британском музее, в Бодлианской библиотеке, Национальной библиотеке Франции, в Падуе и в Ватикане. Но между Мюнхеном и началом войны моя болезнь вернулась с еще большей силой. В этот раз она меня привела в печальное состояние: силы быстро не вернулись, и меня не приняли на действительную службу. Пока в Европе шел блицкриг, я, тем не менее, водил «скорую помощь» в Челси. Во время одного авианалета, когда меня не было дома, в него попала бомба. Никого не убило, но мои рукописи и заметки погибли полностью.

Вскоре после того, как блицкриг выдохся, я вступил в ряды одной из разведывательных организаций, которые процветали в годы войны, постоянно меняя аббревиатуры и соперничая друг с другом. Наша работа касалась Франции, и более я ничего не скажу — раскрытие методов и стратагем, которые однажды обманули врага и могут обмануть его в будущем, представляется мне глупым. После войны мы уехали в Уэльс (говорю «мы», потому что мы с женой вместе водили «скорые» и служили в разведке), где некоторое время прожили в высокогорной долине, чьи обитатели говорили по-валлийски. Славные люди, великолепные горы, но отвратительный климат. Мелкий снег залетал под шифер и образовывал дюны на кровати, куриные яйца замерзали. Солнце и вино стали казаться предметами первой необходимости. Во время краткого визита в Русийон мне повезло найти подходящий второй этаж в доме в маленькой рыбацкой деревне.

В нем жила старая дама, чей осел поднимался по узким ступеням и спал в задней комнате. В те годы деревня оставалась по большей части средневековой и никогда не испытывала потребности в водопроводе или канализации. В Уэльсе я собрал воедино том рассказов (радостный всплеск настоящей писательской работы после стольких лет официальных отчетов) и антологию путешествий. Они позволили нам провести и то, и другое, и даже электричество. Мы занимались плаванием (Средиземное море виднелось прямо за воротами городка напротив дома), исследованиями окрестностей и помощью соседям в сборе винограда — холмы за деревней покрывали виноградники.

В то время пересылка денег из Англии за границу строго регулировалась: нам было позволено получать лишь £200 в год. Не богатство, конечно, но при разумном распоряжении хватало бы, особенно с учетом того, что многое (например, рис и оливковое масло) стоили вдвое дешевле в Испании, всего в нескольких милях к югу. Мы неплохо жили до конца года, ожидая первого января, когда прибудут следующие £200. Шли месяцы, деньги не приходили. В конце концов, власти сообщили, что раз мы покинули Англию осенью, то следующий перевод должны ждать до следующей осени.

Тревожное, голодное время. Хотя наши соседи оказались невероятно добрыми и деликатными (сколько блюд свежих сардин от рыбаков и бочонков вина снизу), временами мы не знали, протянем ли так. В доме вообще не было денег, когда праведный издатель прислал оплату за перевод одной из моих старых книг, прислал в франках из французского офиса.

Но, как я помню, в целом мы были экстраординарно счастливы. Я много писал, работая над романом «Доказательства». Место действия я поместил в Уэльсе, хотя описанная ситуация могла произойти хоть на побережье Богемии. Когда я его закончил, была поздняя ночь, я пребывал в состоянии близком к прострации. Как бы мне хотелось строкой-другой передать силу общих эмоций и удовлетворения от того, когда ты пишешь хорошо. Я, конечно, говорю лишь о себе.

Книгу вежливо встретили в Англии, и с куда большим энтузиазмом — в Штатах. «Толстые» журналы возносили ей хвалу. Продавался роман не слишком хорошо, но нью-йоркские журналы просили рассказы. Когда из Америки начали поступать авторские гонорары, материальные трудности испарились. Мы даже купили автомобиль, крохотную консервную банку «Citroen 2CV», и объездили на нем весь Иберийский полуостров в тщетных поисках деревни еще лучше нашей.

По возвращении я написал еще несколько рассказов, приличное количество стихов и еще один роман. Одна из главных идей его была неплохой — сухость сердца, неспособность любить или даже чувствовать обычную привязанность и беспокойство, вызванное восприятием этого состояния (как мне кажется, не слишком редкое состояние), а вот исполнение оказалось слабым. Не так давно прочел итальянский перевод и покраснел со стыда. Английские рецензенты оказались довольно добрыми, а вот американцы разнесли его в пух и прах. Источник долларов практически пересох.

Прежде чем эту книгу опубликовали, я написал еще одну забавы ради. Называлась она «Золотой океан». В ней изобретательный ирландский мичман отправился вокруг мыса Горн с экспедицией Ансона в Тихий океан в 1740 году. Тогда единственный выживший корабль захватил галеон из Акапулько с 1 313 843 пиастрами на борту и множество другой добычи. У меня имелись превосходные материалы тех лет, я годами читал книги по флотской истории и неплохо знал море. Историю я написал меньше чем за месяц, большую часть времени — хохоча. Особого впечатления книга не произвела, да я и не ожидал, но последствия ее оказались приятными.

Примерно в это время мы купили участок ступенчатого склона за пределами деревни и построили там вначале маленький каменный писательский домик в глубине скалы прохлады ради (место расчищали динамитом), а потом — крохотное прибежище на плоском месте повыше. С ростом туризма деревня стала очень шумной, а для писательской работы нужна определенная степень тишины. Наверное, сейчас стоит рассказать немного о моем рабочем дне. После раннего завтрака я сажусь за стол и пишу до полудня. После ланча развлекаюсь — гуляю, плаваю, занимаюсь садом или виноградником, а в пять часов или около того, утопив могучий разум в чае, снова сажусь за стол. Вечером, если мы не отправляемся куда-то пообедать или не принимаем гостей, мы слушаем музыку или читаем.

Всё что нарушает этот распорядок (требующие ответа письма, телефонные звонки, нежданные гости), чрезвычайно нежелательно. Я пишу пером и чернилами, как полагается доброму христианину, правлю рукопись в конце недели, печатаю ее, правлю машинописный вариант. Когда глава готова, показываю ее жене, чьи комментарии ценю превыше всего. Процесс медленный, но усидчивость позволяет исписывать гору бумаги (ценою, признаюсь, разрыва непосредственных контактов с окружающими).

В этом убежище (к сожалению, не столь надежном, поскольку приливная волна бетона достигла нас и даже пошла дальше) у нас имелось не только спокойствие, но и колодец, сад и виноградник, обеспечивающий вином на год умеренного питья. Хотя я довольно часто возвращался ради коротких визитов в Ирландию, или мы оба ездили на недельку в Лондон, это место я неохотно оставлял надолго. Но все же с ходом времени приходили семейные кризисы, болезни и тому подобное. Они требовали дольше оставаться в Англии. Жить там было, и это очевидно, намного дороже, а творческая работа оказалась очень трудной, почти невозможной. В 1960 году, большую часть которого мы провели в Лондоне, я попросил моего литературного агента найти мне переводческую работу. Очень любезно с его стороны было почти сразу предоставить ее мне — Жака Сустеля об ацтеках [40]. После этого я перевел много книг (всю позднюю Симону де Бовуар, например), без особого труда сочетая их с собственным творчеством или даже работая над книгами утром, а над переводами вечером.

Обычные прозаические переводы, мне кажется, требуют всего лишь определенного чувства обоих языков, чего-то вроде более высокого уровня изобретательности в поиске эквивалентов слов, чем при разгадывании кроссвордов, и беспрерывного труда. Они лучше всего демонстрируют тяготы по-настоящему творческой работы, для которой приходится напрягать все имеющиеся силы. Перевод — равномерный трудоемкий путь по четко размеченной дороге заданной длины, в противоположность головокружительной пробежке по канату, чей конец может быть и не виден, а внизу точно нет страховочной сети. В переводе тебе могут помочь другие, в писательском деле ты одинок.

В конце шестидесятых американский издатель прислал письмо с предложением написать книгу для взрослых о море. Эта идея возникла и из «Доказательств» и веселого маленького «Золотого океана». Предложение пришло в удачный момент. Я согласился и быстро написал «Коммандера», сделав местом действия Средиземное море в годы Наполеоновских войн — славное время для королевского флота. К сожалению, американцам в первый раз она не особо понравилась (они сменили свое отношение позже, благослови их Господь), да и «Макмиллану», моему английскому издателю, тоже. А вот в «Коллинзе» книга пришлась ко двору. Они продали удивительно большой тираж в твердом переплете и, конечно, еще больше в мягком. И, к моему великому изумлению, ее перевели на японский.

Это меня воодушевило, и я продолжал работать над серией до 1973 года, когда еще один американский издатель спросил, не хочу ли я написать биографию Пикассо, предложив королевский аванс. Разумеется, я им давно восхищался, неплохо его знал, и довольно близко — некоторых его друзей. Очевидно, эта книга требовала огромных трудов, но мне не нужно было думать о здоровье и ресурсах. Мы объездили всю Испанию этого великого человека, в первую очередь — Каталонию, побывали в Филадельфии, Нью-Йорке, Москве и Санкт-Петербурге, в бесконечных галереях и библиотеках. Работа заняла больше трех лет, и я считаю книгу довольно удачной. В любом случае, Кеннет Кларк [41] назвал ее лучшей из всех написанных. Приняли ее по-разному: плохо в Соединенных Штатах (я высмеял Гертруду Стайн), умеренно в Англии, хорошо во Франции (что меня очень порадовало), Италии и Швеции, очень хорошо в Германии, еще лучше в Испании.

Но все же в целом я рад был вернуться к флотским историям — здесь я мог говорить все, что вздумается, и контролировать ритм и ход событий, если уж не ход истории. Они следовали одна за другой размеренным шагом, прерванные лишь биографией сэра Джозефа Бэнкса — дружелюбного натуралиста и путешественника. Теперь их уже шестнадцать, и последние десять-двенадцать создают ощущение, что для писателя вроде меня это наиболее подходящий жанр.

Очевидно, что я жил практически в отрыве от мира. Я очень мало знаю о современном Дублине, Лондоне или Париже. Еще меньше о постмодерне, постструктурализме, хард-роке или рэпе. Я не могу уверенно писать о современных реалиях. Но у меня все же есть комментарии и наблюдения о человеческой природе, которые могут произвести впечатление или хотя бы вызвать интерес. И мне кажется, что их лучше всего делать в контексте мира, который я знаю так же хорошо, как и читатель. Мира, существующего до тех пор, пока его населяют люди, а не манекены в историческом платье.

Исторический роман, как я с некоторой озабоченностью выяснил, написав два-три, относится к презираемому жанру. Но история или повествование, чьи события происходят в прошлом, может иметь особую, не зависящую от времени ценность. Чистосердечный читатель поймет меня правильно, не будет искать абсурдных сравнений, если я замечу, что Гомер дальше отстоял во времени от Трои, чем я от Наполеоновских войн, и все же он говорит за греков больше двух тысяч лет.

Примечания

1

Том Крибб (1781-1848) – известный английский боксер.

2

«An Essay Upon Satire» (1679 г.) Д.Драйдена и Д.Шеффилда, на русский не переведено.

3

Сивиллы - общее название женщин-прорицательниц в древнегреческой, римской культурах и в христианской традиции; эндмонтонская ведьма - героиня популярной одноименной драмы 1621 г.; «Альманах старого Мура» - астрологический альманах, выходящий с 1700 г. по наше время; «матушка Шиптон» - известная английская предсказательница У.Саутейл (1488-1561).

4

свершившийся факт (фр.)

5

Первый сиротский приют в Англии, основан в 1739 г. филантропом Томасом Корамом, с 1951 г. работает как благотворительный фонд.

6

Игра слов. Капитан Обри имеет в виду тип судна «шнява», чье название в английском языке звучит так же, как слово «снег».

7

спиркетинг – пояса планок между ватервейсами и нижней оконечностью пушечных портов с внутренней стороны борта.

8

Уильям Лили (1468–1522) - автор классической англоязычной грамматики латинского языка, использовавшейся как учебник до 19 века.

9

Р.Б.Шеридан «Соперники» (1775 г.), действие 3, картина 3. Слова принадлежат миссис Малапроп, чье имя стало в английском языке нарицательным для речевых ошибок подобного рода.

10

Уильям Томас Бекфорд (1760 -1844) - один из богатейших англичан рубежа XVIII-XIX веков, вдохновитель неоготического стиля в архитектуре и популярный писатель.

11

Галиот и шмак - полуторамачтовые небольшие грузовые суда голландского происхождения. Галиоты обычно были крупнее, иногда строились трехмачтовыми.

12

Русское название «тендер» происходит от английского слова «to tend» — «обслуживать». В английском языке этот класс кораблей называется «cutter», поскольку из-за высокой скорости они как бы разрезают («cut along») море.

13

Имеется в виду основанная в 1673 г. Королевская математическая школа при Госпитале Христа в Лондоне (крупной благотворительной школе-интернате, существующей и в наши дни). Учеников в ней готовили к службе на флоте, преподавали основы навигации и давали гораздо больше математических знаний, чем в большинстве английских школ.

14

Королевские ботанические сады Кью - комплекс ботанических садов на юго-западе Лондона, официально основан в 1759 году, хотя первый аптекарский огород на этом месте разбили еще в XVI веке.

15

недоступный (англ.). Капитан Обри ошибается: в 1803 г. на острове удалось высадиться американскому китобою А.Делано.

16

Алкогольный напиток из портвейна, горячей воды, апельсинов или лимонов, сахара и специй; английский аналог глинтвейна.

17

Джозеф Мантон (1766-1835) - выдающийся британский оружейник и изобретатель, основатель школы производителей элитного охотничьего оружия.

18

крылья (лат., поэт.). Имеется в виду «Энеида» 6:15.

19

Водонепроницаемое шерстяное пальто с капюшоном, названное в честь великого португальского мореплавателя Ф.Магеллана.

20

Морские птицы из рода Thalassarche (русского названия нет) семейства альбатросовых. Род включает в себя, по разным классификациям, около четверти всех различных альбатросов.

21

порядочный человек (фр.)

22

Обри имеет в виду утешителей Иова - друзей ветхозаветного праведника, которые тщетно пытались утешить его во время насланных на него испытаний, не понимая их природы (Иов 16:2).

23

Псалом 129 «De profundis» («Из глубины воззвах»).

24

священная горечь (лат.) - слабительное на основе алоэ и корицы.

25

А.Э. Хаусмен (1859-1936) «Стихотворение №9». Цит. по. Альфред Эдуард Хаусмен. Избранные стихотворения. М., «Водолей Publishers», 2006.

26

Ты этого хотел, Жорж Данден (фр.) - ставшая крылатой фраза из комедии Мольера «Жорж Данден, или одураченный муж». Употребляется в значении «сам виноват».

27

Д.Хорсберг (1762-1836) и А.Далримпл (1737-1808) - известные шотландские картографы, работавшие на Ост-Индскую компанию и Адмиралтейство. Внесли очень большой вклад в составление карт Индийского и западной части Тихого океанов.

28

Единица массы английской монетной (тройской) системы мер, равная 24 гранам, или 1,56 граммам.

29

Марка производителя элитного охотничьего оружия «Перде и сыновья».

30

Индийское жаркое из риса, рыбы и карри.

31

секущий Орбиллий (лат.). Имеется в виду Луций Орбилий Пупилл (ок. 113 до н. э. — 13 до н. э.) - известный древнеримский учитель, чье имя стало нарицательным для обозначения педантичного школьного тирана и сторонника жестких телесных наказаний.

32

Речь идет о Монументе в память о Великом лондонском пожаре на одноименной улице в Лондоне. Поэт А.Поуп в своем «Письме к лорду Батхерсту» саркастически описывал антикатолическую направленность памятника.

33

Хэнд – единица измерения длины в английской системе мер, используется в основном для измерения роста лошадей. 1 хэнд = 4 дюйма = 10,16 см.

34

какая чушь (фр.)

35

Игра слов. В английском языке слова «кора» и «лаять» пишутся и произносятся одинаково.

36

В 1720 году акции английской Компании южных морей выросли за полгода с 128 до 1000 фунтов, после чего банк Компании разорился, а вместе с ним — большое число вкладчиков.

37

мания величия (фр.)

38

Дж. Драйден, «Гимн в честь Св.Цецилии» (1687 г.). Перевод Э.Шустера.

39

Руперт Харт-Дэвис (1907-1999) — крупный независимый книгоиздатель, редактор и директор Лондонской библиотеки.

40

Жак Сустель (1912-1990) — французский антрополог, специалист по доколумбовой Америке и видный политик 1940-60х годов.

41

Кеннет Кларк (1903-1983) — британский искусствовед и популярный телеведущий, один из самых влиятельных историков искусства в Великобритании XX века.

Content

О'Брайан Патрик Салют из тринадцати орудий [ЛП]

Реквизиты переводчика

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Приложение

Примечания