Андрей Фурсов

Водораздел. Будущее, которое уже наступило

© А.И. Фурсов, 2018

© Книжный мир, 2018

Предисловие

В истории бывают периоды, которые трудно жестко отнести к той или иной эпохе, они — сами по себе. Как правило, такие периоды — водораздельные, водоразделы — соединяют и одновременно разъединяют эпохи, системы, времена. Так, голландский историк Я. Ромейн назвал водоразделом время между 1875 и 1925 гг. В принципе, в зависимости от угла зрения, можно было бы и немного растянуть этот период (1871–1929), и немного сжать (1871–1914). Важно, однако, другое: вмещая в себя одновременно отчасти прошлое, отчасти будущее, водоразделы, тем не менее, представляют особые целостные отрезки истории. Таким водоразделом был, в частности, не только «ромейновский», но и отрезок между 1789–1815 гг., т. е. эпоха французской революции в «домашнем» (1789–1799) и «экспортном» (революционные и наполеоновские войны).

Возможны и другие «членения» исторического процесса. Так, вслед за Э. Хобсбаумом можно в качестве водораздела определить то, что он назвал «эпохой революций» — 1789–1848, все зависит, повторю, от угла зрения, разумеется, не произвольного, а такого, который определяется, если мы говорим об эпохе капитализма, анализом логики и динамики развития капиталистической системы на основе принципов историзма и системности. И здесь получается следующее. К концу XIX в. капитализм как система исчерпал свою экономическую динамику как главный фактор системного развития. Прежде всего это выразилось в экономической депрессии 1873–1896 гг., которая подвела черту под свободно-рыночным периодом (mid-victorianmarket period) в истории капитализма и резко ослабила гегемонию Великобритании, дав старт новой фазе соперничества за гегемонию в капсистеме. Столь разные мыслители как В.И. Ленин и К. Каутский — каждый по-своему — отметили этот факт. Их ошибкой, особенно Ленина, было то, что исчерпание экономической динамики в качестве главного фактора системного развития капитализма они отождествили, во-первых, с исчерпанием экономической динамики вообще; во-вторых, с исчерпанием системной динамики. Ленин в компилятивной работе «Империализм, как высшая стадия капитализма» (1916 г.) зафиксировал это в тезисе «империализм есть канун социалистической революции». Каутский был более осторожен, предположив, что империализм может оказаться и не последней стадией капитализма, за ним может прийти ультраимпериализм — так он назвал то, что пришло в виде государственно-монополистического капитализма, т. е. капитализма, в развитии которого государство как внеэкономическая структура вообще и государство в качестве вторичного собственника в частности играет намного большую роль, чем ранее — по крайней мере, чем в XIX в.

Ленин «оказался прав» в плане «социалистической революции», но я специально дважды использовал кавычки. Во-первых, для Ленина социалистическая революция — это мировая революция (в этом он не расходился с Марксом, Парвусом и Троцким) с главными событиями в империалистической метрополии, в ядре капсистемы, революцию в России как слабом звене системы он воспринимал лишь как начало цепной реакции, запал для революции во всей «цепи». Этого не произошло. Во-вторых, социалистический характер революции 1917 г. — вопрос дискуссионный; и не только потому, что сам Ленин однажды назвал Октябрьский переворот буржуазной революцией. По своим характеристикам — главные движущие силы, решаемые задачи и т. д. — революция была антикапиталистической, но это автоматически не означает «социалистическая», тем более, что произошла она в крестьянской стране. Удельный вес пролетариата в ней был минимален и не вопросы отношения труда и капитала порождали главные противоречия российского социума. В-третьих, Ленин никак не ожидал в России не только социалистической революции, о чем говорил в июле 1917 г., но даже буржуазной — февральского образца, о чем говорил в январе 1917 г.! Так что «историческая правота» Ленина по поводу революции в России, о чем в советские времена взахлеб писали официальные историки КПСС и СССР — штука весьма сомнительная. Вернемся, однако, к динамике капитализма.

По исчерпании экономической динамики как главного фактора развития капсистемы на первый план вышла внеэкономическая динамика, тогда как экономическая отошла на второй план. Поскольку мир уже в конце XIX в. был поделен и последним всполохом колониальной экспансии стала «схватка за Африку» (scramble for Africa), дальнейшее развитие капсистемы, во-первых, могло иметь своей основой только внеэкономическую динамику в виде военно-политической борьбы; во-вторых, после передела Западом «слабого мира» (Азия, Африка), это могла быть военно-политическая борьба (война) только самих европейских (североатлантических) военно-промышленных гигантов между собой. Если со времен Семилетней войны (1756–1763) и до конца XIX в. внеэкономическая динамика, по крайней мере в ядре капсистемы (хотя и не только в нем), была функцией, следствием экономической, а войны — функцией и следствием промышленного-экономического развития, то с начала XX в. причины и следствия, а также субординация функций поменялись. Что и доказала Первая мировая война.

Дальнейшее развитие капсистемы в XX в. шло в следующем режиме: в ходе мировых войн частично или полностью разрушали, иногда стирая с лица земли гигантские, в масштабе крупных стран или даже макрорегионов, промышленно-экономические комплексы. Их послевоенное восстановление силами этих стран (в случае с континентальной Западной Европой и Японией — с помощью англосаксонских лидеров капсистемы) становилось мотором развития. После Первой мировой войны это было восстановление Германии (Центральной Европы) и СССР, после Второй мировой войны — опять же Германии и СССР, а также Италии и Японии; результат — четыре «экономических чуда» 1950-х — начала 1960-х годов. Это — не говоря о той решающей роли, которую мировые войны XX в., особенно Вторая, сыграли в экономическом рывке США и превращении их в гегемона мировой капсистемы. Впрочем, уже к середине 1960-х годов стало ясно: гегемония начинает давать сбои. К этому же времени «экономические чудеса» — за исключением японского — закончились. Впрочем, отдельно взятое «японское чудо» не решало проблем системы в целом, что и доказали 1970-е годы. Восходящая системная динамика капитализма на внеэкономической основе в виде (форме) внешних (геополитика, геоэкономика) войн исчерпала свои возможности. В этом (но только в этом) плане середина 1960-х годов подвела черту под целой эпохой, прологом которой стала франко-прусская война 1870–1871 гг., а эпилогом — демонтаж колониальной системы (не крах, а именно демонтаж, сознательно проведенный главным образом спецслужбами и финансовыми ведомствами метрополий под нажимом СССР, США и так называемых национально-освободительных движений).

И наступила совершенно другая эпоха. В ней примат внеэкономической динамики сохранился, но война приобрела не внешний характер, не характер передела между государствами, а внутри государств — между различными социальными группами, классами; короче говоря, между богатыми и бедными в пользу первых и в ущерб нижней половине общественной пирамиды, прежде всего — среднему слою и рабочему классу. И хотя реально передел стартовал на рубеже 1970-1980-х годов с тэтчеризмом и рейганомикой, а центральное место в нем заняло разрушение СССР и социалистического блока во второй половине 1980-х годов и разграбление экс-социалистической зоны и прежде всего РФ Западом и его местными подельниками в 1990-е, подготовка к «восстанию элит», «верхов» как ответу на «восстание низов» в первой половине XX в. началось еще в 1960-е: это четко проявилось в событиях избыточно романтизированной так называемой «студенческой революции» 1968–1969 гг. в США и Западной Европе, ну а в 1970-е уже шло полным ходом.

Социальная война верхов против низов, резко ускорившаяся после разрушения СССР, позволившего Западу отодвинуть на два десятилетия прогнозировавшийся на начало 1990-х западными же аналитиками тяжелейший мировой кризис, приняла две взаимосвязанные формы — неолиберальная контрреволюция и глобализация. После 2008 г. стало ясно: неолиберальная модель в экономике свое отработала, а глобализация трещит по швам: эпоха, стартовавшая в 1970-е после подготовительного периода 1960-х, завершилась и резко отделяет, будучи водоразделом, закончившуюся в те же 1960-е и начавшуюся в 1870-е годы эпоху примата внеэкономической динамики как главного фактора системного развития капитализма от той эпохи, где эта динамика сохранит свое доминирование, но уже без капитализма. Вопросов лишь два. Первый: что произойдет быстрее в ближайшие десятилетия: демонтаж капитализма его верхами, хозяевами или саморазрушение? Пока что оба эти процесса то плотно сливаясь, то несколько расходясь, но чаще всего усиливая друг друга, идут вровень. Второй вопрос: удастся ли при этом избежать глобальной катастрофы?

1960-е годы, таким образом, занимают уникальное место и в истории XX в., и в истории капиталистической системы. Во-первых, они — пик послевоенного развития мира, «славного тридцатилетия» (1945–1975). Во-вторых, как на всяком пике — это прекрасно показал Э. Гиббон в «Закате и падении Римской империи», есть и масса других примеров, в частности, тот же СССР 1960-1970-х годов — именно в это время (средний возраст!) появляются признаки грядущего упадка. В-третьих, 1960-е — пролог к водоразделу, с одной стороны, разделяющему две различные фазы господства внеэкономической динамики капитализма (эти фазы и составляют поздний капитализм); с другой — отделяющему всю предыдущую историю капитализма от его терминального кризиса, агонии и от послекапиталистического мира, разумеется, если тому суждено возникнуть из глобальных катаклизмов XXI в.

Анализируя любое время, а водораздельное в особенности, нужно понимать, что в нем как в здесь-настоящем уже содержится будущее, вопрос лишь — в каком «количестве» и «качестве». Мы часто не замечаем это присутствие будущего. Причин — немало. Это и наши приукрашенные представления о будущем, избавленные от негатива, не позволяющие узнать его и услышать его поступь здесь и сейчас, особенно если лик его неприятен или просто безобразен; и замыленный взгляд; и невнимательность, обусловленная «жизни мышьей беготней»; и ориентация на выведение настоящего из прошлого по цепочкам причинно-следственных связей, в результате будущее просто не попадает в «просмотровую зону»; и тот факт, что будущее нередко является в образах прошлого (классический случай — фундаментализм, преодолевающий традицию, а потому революционно-футуристический). Порой кажется, ты вглядываешься в скелет динозавра, в усеянную зубами пасть, а оказывается, ты смотришь в будущее: «Парк Юрского периода-2» — вот он, только вместо динозавров — гомозавры, человекоящеры, у которых, в отличие от людей, работает только один мозг — рептильный.

Те, кто вырос в СССР в 1960-е годы, привыкли видеть будущее, похожим на рисунки на обложках и страницах журнала «Техника — молодежи» того времени. Однако оно шагнуло в нашу жизнь не как технико-молодежное «прекрасное далеко», а как невеселые картинки, как ожившие карикатуры из журнала «Крокодил» в виде выбившихся в люди комсомольских фарцовщиков, связанных с теневиками обкомовских и райкомовских деятелей, просто авантюристов. Это — у нас. А в мире в целом будущее обернулось торможением научно-технического прогресса и наступлением футуроархаики — и ведь все это можно было разглядеть в 1970-е — начале 1980-х годов, когда до торжества мутантов водораздельного межвременья было еще далеко.

Иными словами, не спрашивай, когда наступит будущее: оно уже здесь, и оно — по твою душу. Будь готов принять его в лоб. Это, однако, требует знания истории, особенно Современности — водораздельной Современности, именно тогда состоялась Пересдача Карт Истории, крутая игра которыми разворачивается на наших глазах, и нам очень понадобится джокер.

Данный сборник статей посвящен водоразделу 1970-2010-х годов с включением в него 1960-х как подготовительной фазы. Цель сборника — попытаться представить развитие мира в целом, его основных макрорегионов и крупнейших стран в эпоху водораздела, который вывел историю капитализма на финишную прямую. Статьи сборника посвящены общим вопросам развития США, Западной Европы, в меньшей степени Китая, Индии и Африки в 1960-2010-е годы. При этом статья о Европе приурочена к столетию публикации книги Освальда Шпенглера «Закат Европы». Несколько особняком, но в тесной связи с главной темой стоят две статьи. Одна посвящена состоянию России в годы двух столетних юбилеев — Октябрьской революции и начала Гражданской войны; другая — размышления о Марксе, его идеологии и теории, приуроченная к двухсотлетию со дня его рождения.

Все статьи сборника в первой половине 2018 г. печатались в газете «Завтра» — фиксирую это в Предисловии, чтобы не писать под каждой статьей дату первой публикации. Некоторые статьи дополнены новым материалом.

А.И. Фурсов

Водораздел

Трещит земля как пустой орех, Как щепка трещит броня…

(песня из фильма «Последний дюйм»)

1

Большинство людей так или иначе чувствуют: на наших глазах заканчивается эпоха, точнее — сразу несколько эпох. Жирная хроночерта прошла между 2008 и 2014 годами. 2008 г. — мировой кризис. 2014 г. — американо-бандеровский переворот в Киеве, давший старт мировому (гео)политическому кризису, резко, на долгую перспективу обострившему отношения РФ и США, «коллективного Запада». На долгую перспективу — поскольку переворот был актом агрессии определенных сил Запада против России, против русского мира, нарвавшимся пусть и на неполный, ограничившийся, к сожалению, только Крымом, ответ России. Для разговора о том, какие эпохи отчеркнула полоса «2008–2014», имеет смысл сначала взглянуть на историю капиталистической системы в целом.

Генезис капитализма приходится на третьи «темные века» европейской истории — 1350-1650-е годы. Первые — XII–IX вв. до н. э., когда рухнуло «старое» Средиземноморье и из хаоса посредством полисной революции «вынырнул» греческий мир; вторые — VI–IX вв. н. э., когда на руинах Римской империи и ее «тени» — империи Карла Великого в ходе сеньориальной революции возник феодализм. Третье Темновековье, начавшись эпидемией чумы, «Черной смертью» (1348 г.), завершилось Вестфальским миром (1648 г.), оформившем государство (state, макиавеллиевское «lо stato») в качестве особого исторического субъекта наряду с капиталом. Пройдет несколько десятилетий, и в виде масонства как своей первой исторической формы сложится третий субъект — закрытые наднациональные структуры мирового согласования и управления, с ним капиталистическая система обретет целостность.

Третьи «темные века» можно назвать Временем Босха. Хотя это время началось до рождения художника, а закончилось почти через полвека после его смерти, именно в его полотнах эпоха перехода от одной системы к другой получила наиболее четкое отражение. Вообще, все Темновековья, как правило, приходящие за концом систем и эпох, — это в известном смысле «Времена Босха», времена социального ада, появления чудовищ как в человеческом облике, так и в виде новых, невиданных организаций и структур, проявления асоциальности и зоосоциальности. Поэтому ранние эпохи, фазы любых новых систем, будучи выходом из Темновековья, его преодолением, отличаются жестким социальным контролем.

Эпоха раннего капитализма охватывает период с середины XVII в. по 1780-е годы, отмеченные началом тройной революции — промышленной в Великобритании, социально-политической во Франции (положила начало масонским революциям, продолжавшимся до 1848 г. и окончившимся огосударствлением масонства и исчерпанием его качественных исторических возможностей, в результате чего в 1870-1880-е годы для нового этапа развития капсистемы понадобились закрытые структуры нового типа, и их обеспечили опять же британцы) и духовной, философской — в Германии. Ранняя стадия развития капсистемы уложилась в 130 лет.

Свою «прогрессивную зрелость» эта система пережила в 1790-1910-е годы, т. е. тоже примерно 130 лет, аккурат между, с одной стороны, Французской революцией и ее «экспортным вариантом» — Наполеоновскими войнами и, с другой — Первой мировой войной. Эта война подвела определенную, очень важную черту в истории европейской цивилизации, Запада, что и зафиксировал О. Шпенглер в своем труде «Закат Европы». Закат Европы в «лунку Истории» — не случайное явление, а следствие того, что на рубеже XIX–XX вв. капитализм исчерпал возможности своего поступательного экономического развития. Ленин, определивший империализм как высшую стадию капитализма, как канун социалистической революции, в целом был прав. Он ошибся в частностях: во-первых, канун социалистической революции не во всем мире и даже не в ядре капсистемы, а на полупериферии, в слабом звене капсистемы — в имперской России; во-вторых, у самого империализма, как оказалось, есть не одна, а несколько стадиальных форм. К. Каутский, указавший на этот факт Ленину, был прав со своей схемой «ультраимпериализма». XX в. продемонстрировал несколько империалистических форм. Это и государственно-монополистический капитализм (ГМК), и транснациональные компании (ТНК), и, наконец, нынешний финансиализированный капитализм, оторванный от какого бы то ни было реального, «физического» экономического содержания, «капитализм-самоубийца». Все эти типы оформили такое состояние капитализма, когда экономический потенциал системы оказался исчерпан, когда она, экстенсивная по своему характеру, исчерпала планету, породив свой системный антипод — системный антикапитализм в виде СССР, когда развитие системы поддерживалось и направлялось в основном внеэкономическими факторами.

То, что произошло в XX в., демонстрирует развитие или даже прогресс капитализма за счет главным образом внеэкономических факторов и на их основе. Это разрушение промышленно-экономических комплексов капиталистических стран — Германии и Австро-Венгрии в Первой мировой войне; Германии, Италии и Японии — во Второй, а затем динамичное восстановление и использование его в качестве фундамента и средства экономического развития капитализма. Особую роль в капиталистической динамике сыграли также процессы промышленно-экономического восстановления СССР, т. е. системного антикапитализма в 1930-е и второй половине 1940-х — первой половине 1950-х годов («советское экономическое чудо»). Однако в начале 1960-х годов «чудо» в СССР подошло к концу, а послевоенное развитие капсистемы, прежде всего в США, стало испытывать серьезные трудности. Можно сказать, что в 1960-е годы закончилась восходящая фаза позднего типа развития капитализма и началась нисходящая — кризисные явления 1970-х годов продемонстрировали это со всей очевидностью.

Работы 1970-х и особенно 1980-х годов как западных, так и советских экономистов, посвященные капиталистической системе, при всех идеологических различиях, сходились в весьма неутешительных картине и прогнозах развития капитализма, нередко оставляя ему всего несколько десятилетий жизни. У нас это были, в частности, работы С. Меньшикова, В. Крылова, П. Кузнецова, В. Жаркова, С. Медведкова и ряда других — сегодня в квазибуржуазной постсоветской РФ напрочь забытых и ненужных. На Западе о том же писали Г. Кан, X. Озбекхан, позднее — группы под руководством Б. Боннера, Р. Коллинза (известный социолог, близкий к военно-политическим кругам, автор ряда фундаментальных исследований, в том числе переведенных на русский язык «Социология философий. Глобальная теория интеллектуального изменения» и «Макроистория. Очерки социологии большой длительности»), М. Гелл-Манна (Нобелевский лауреат, сооснователь института сложности в Санта-Фе), X. Тьеманна.

Надвигавшийся на капсистему девятый вал исторического процесса оставлял ее хозяевам два выбора: первый — решать эту проблему в кооперации с СССР; второй — разрушить СССР, соцлагерь и, грабя и используя их ресурсы, продлить свое существование, отодвинув кризис. Второй вариант не решал проблему по сути, но он был проще. Тем не менее, какое-то время (вторая половина 1960-х — 1970-е годы), главным образом, во-первых, из-за трудностей, с которыми столкнулись США; во-вторых, из-за острой борьбы в мировой и американской верхушке сразу на нескольких уровнях и площадках, т. е. «по нужде», работал первый вариант.

2

Впрочем, когда мы говорим о двух подходах верхушек Запада в 1960-1970-е годы по отношению к СССР, нужно помнить, что первый носил тактический, вынужденный характер, стратегическим же был именно второй. Об этом свидетельствует как общая историческая логика отношения верхушек Запада по отношению не только к СССР, но и к исторической России, так и вполне конкретные факты из тех же 1960-х годов. Почти весь XIX в. британцы работали на максимальное ослабление России, а с конца XIX — на уничтожение России и Германии посредством германо-российского конфликта. В начале XX в. к этим планам присоединились США. В 1915 г. в рамках реализации плана «Марбург» (долларовый политико-экономический захват мира, т. е. прежде всего Евразии) крупнейшие американские банкиры и промышленники, двумя годами раньше организовавшие Федеральную резервную систему, создали Американскую международную корпорацию (American International Corporation), официальной целью которой было объявлено установление контроля над российским рынком. Такие вещи достигаются без, как минимум, частичного ограничения суверенитета? Впрочем, действия США в отношении России в 1917–1920 гг. показывают, что янки начали реализовывать не минимальный, а максимальный вариант. Об американских планах атомных бомбардировок, стирания с лица земли сотен советских городов, т. е. массового убийства советских людей я уже не говорю, как и о разнузданной антироссийской пропаганде последних лет. И на таком фоне, с краткими моментами антигитлеровского союзничества и детанта 1970-х, полагать, что подход, который я обозначил как первый, был стратегическим курсом? Только очень наивные люди, к тому же хотящие быть обманутыми, способны в это поверить. Речь должна идти о тактическом, временном ходе, который при благоприятных для Запада условиях и неблагоприятных — для СССР, например, в случае резкого ухудшения экономической ситуации в Советском Союзе, немедленно менялся на противоположный — традиционный стратегический для англосаксов курс.

Показательно, что еще в 1964 г. в Нью-Йорке вышла книга Б. Крозье (разведчик, аналитик, всю жизнь работавший на подрыв СССР) и Д. Столыпина (внучатый племянник премьера) «Экономические предпосылки коллапса коммунистической России» (Crozier В., Stolypin D. Economic preconditions of collapse of the Communist Russia. N.Y., 1964). Предисловие к книге, речь в которой шла об экономических предпосылках разрушения СССР и — имплицитно — о создании условий для этого, написал один из ветеранов и организаторов Холодной войны «тихий американец» Дж. Кеннан. Обратим внимание: книга вышла в 1964 г., впереди был детант — и тем не менее.

Есть еще одна сторона дела. Само наличие «мирной» («детантной») и «воинственной» фракций в мировой капиталистической верхушке — при том, что у первых были свои кратко- и среднесрочные интересы в сближении с СССР, которые они и реализовывали и которые даже могли бы иметь лучшие результаты при лучшем качестве советской верхушки, — запутывало и дезориентировало советское руководство, порождая у него ошибочную картину, ложные иллюзии и ведя в конечном счете к поражению.

В известном смысле в 1970-е — начале 1980-х годов мировая (прежде всего американская) верхушка разыграла с советским руководством психоисторический миттельшпиль, очень похожий на тот, который во второй половине 1930-х годов британская верхушка разыграла с Гитлером, загнав его затем с помощью СССР в катастрофический для него эндшпиль.

Как известно, в 1930-е годы в британской элите существовали три группы. Одна стремилась (якобы стремилась?) к союзу с Гитлером, исходя из политических симпатий. Вторая — «имперцы» — считала главной задачей спасение империи, ради чего следовало, пожертвовать Европой, умиротворить Гитлера и натравить его на СССР. Третье — «националисты» — ставили во главу угла не империю, а саму Великобританию, стремились к союзу с США (в этом плане они были не только «националистами», но и «глобалистами») и, естественно, резко выступали против Третьего рейха (условно их можно назвать еще и «партией войны»).

У трех групп были реальные расхождения, за которыми стояли реальные интересы, их противостояние не было полностью показным. Однако все вместе они составляли целостный кластер британской аристократии, в котором различные группы выполняли функции органов единого целого. В более широком контексте своими действиями они запутывали Гитлера, создавая у него впечатление возможности сотрудничества с Британией и ее аристократией, по отношению к которой венский плебей явно испытывал комплекс. Кончилось дело тем, что британцы умело толкнули Гитлера на СССР, а потом вступили с СССР (и США) в антигитлеровскую коалицию.

Гитлер, как и за 27 лет до этого обманутый британцами Вильгельм, мог лишь сыпать проклятиями и, подобно Ихареву из гоголевских «Игроков», обманутому Швохневым, Кругелем и Утешительным (чем не аватарки для трех групп британской элиты!), кричать: «Такая уж надувательская земля!», и — шмяк колоду карт «Аделаида Ивановна» об дверь, да так, чтобы «дамы» и «двойки» летели на пол.

Англосаксы всегда были неискренними даже с союзниками. Как отмечает генерал-майор, знаток их геополитических кунштюков С.Л. Печуров, даже действуя в союзе с тем или иным государством, англосаксы постоянно работают на максимальное ослабление этого союзника, пример — отношение британцев к России в 1917 г. и американцев и британцев в 1944–1945 гг. к СССР. В 1970-е годы СССР не был союзником англосаксов, он был их противником. В этом плане сторонники детанта и тех англо-американских корпораций, которые шли на контакт с СССР и получали от этого экономические и политические дивиденды, объективно в то же время выполняли очень важную роль камуфлирования стратегических планов — и чем более искренне и заинтересованно они это делали, тем убедительнее был камуфляж. Отсюда старый вывод: бойтесь данайцев, дары приносящих. Или более современный — максима А.Е. Едрихина-Вандама, согласно которой хуже вражды с англосаксом может быть только одно — дружба с ним. Что, впрочем, не исключает ни тактических союзов с ними, ни взаимодействия «по нужде»; нужно только присматривать за руками «партнера». Но вернемся в семидесятые.

3

В середине — второй половине 1970-х годов в среде верхушек Запада временно возобладал второй подход, сторонники первого сдали позиции. Во многом (хотя далеко не во всем) это стало следствием процессов в советском обществе, в его верхушке. Фактический отказ во второй половине 1960-х годов от рывка в будущее на основе научно-технического прогресса, угрожавшего позициям определенных сегментов номенклатуры как господствующей группы системного антикапитализма; борьба внутри советского руководства как на клановом, так и на ведомственно-кратическом уровне (упрощенно: сегменты КГБ и армия против сегментов КПСС); усиление прозападных («либеральных», «прорыночных») тенденций и групп в советском руководстве на фоне пробуксовки социалистических методов планирования и управления, с одной стороны, и появление в 1970-е годы слоя советских лавочников с исключительно рыночно-потребительской ориентацией (последняя — реакция на кризис официальных ценностей и официальной идеологии) — все это привело к появлению в СССР групп и структур, заинтересованных в кардинальном изменении системы в (квази)капиталистическом направлении.

Произошло то, что еще в 1930-е годы предсказывал Л. Троцкий и чего так опасался Сталин, фиксируя нарастание классовой борьбы по мере продвижения к социализму. Группы и структуры, о которых идет речь, объективно выступали союзниками (подельниками) представителей именно второго подхода западной верхушки к СССР. Ну а ряд ошибок советского руководства и случайностей, без которых, как писал Маркс, история имела бы мистический вид вкупе с низким до убожества уровнем позднесоветского руководства — достаточно вспомнить Горбачева, Рыжкова, Шеварднадзе, Крючкова — сработали именно на эти силы, окончательно похоронив надежды сторонников первого подхода. «Негодяи и подонки (а в СССР еще и идиоты; идиотизация властвующей элиты США началась сразу же после разрушения СССР) верхушек Запада и СССР, соединяйтесь!» — таким мог быть лозунг кластера, разваливавшего Систему и СССР в 1980-е годы и работавшего таким образом на продление жизни капитализма. В этом видна все та же внеэкономическая моторика поздней фазы развития капсистемы.

Отодвинуть кризис благодаря разрушению и разграблению соцсистемы удалось лишь на два десятилетия. В 2008 г. он пришел шагокомандорской поступью, показав, что динамика, обусловленная разграблением стран бывшего соцлагеря и усилением в связи с этим давления на лишившихся защитника слаборазвитые страны, исчерпана. Помимо прочего, именно в связи с этим понадобилось российское четырехлетие 2008–2012 гг., которое своими прожектами (нереализованными, к счастью, по разным причинам) должно было стать коррелятом обамовского срока, но — не сложилось, а потому не состоялось. В силу взаимоналожения нескольких обстоятельств, о которых здесь не место говорить, Россия даже в ее разграбленно-раздолбанном состоянии оказалась, как и в 1920-е годы (но, повторю, по другим причинам), не по зубам Большой Системе «капитализм» — умирающей, но от того не менее, а может и более опасной.

4

Хронополоса 2008–2014 делит нисходящую фазу позднекапиталистического развития на эволюционную (при всех войнах и революциях) и революционную — в смысле: терминальную, летальную, которая и будет финалом капитализма. Если исходить из того, что предыдущие эпохи истории капиталистической системы длились по 130 лет (плюс-минус десятилетие), то логично предположить, что терминальная стадия продлится еще 30 лет, т. е. до середины XXI в. и что «выход» из системы станет зеркальным отражением «входа». На «входе» в капитализм — первая мировая война, а именно-Тридцатилетняя (1618–1648 гг.), которая принципиально отличается и от мировых войн XX в., и от предшествовавших им мировых Семилетней и Наполеоновских войн. То был растянутый с перерывами на 30 лет и разнесенный по всему европейскому пространству конфликт. По сути в нем в военной форме родилось общество, главными субъектами которого были капитал и государство. Скорее всего, ближайшие 30 лет тоже будут военными, только война будет не мировой, в смысле XX в., а всемирной, и театр военных действий, конечно же, не будет ограничен Европой. Собственно, эта война эпохи конца света, но не вообще, а конца света капитализма уже идет: Ближний Восток (Сирия, Ирак), Европа (Восточная, т. е. русская Украина), Нигерия. Думаю, скоро заполыхает и в других местах: Центральная Азия, запад Китая. К тому же, конфликт мигрантов и западноевропейцев, который будет шириться, — разве это не война нового типа? Вход и выход в ту или иную систему, как правило, зеркальны, только вход — рубль, а выход — два. Или десять.

Таким образом, хронозона 2008–2014, подводя черту под нисходящей фазой позднекапиталистической эпохи и переводя и эпоху, и фазу в терминальное состояние, оказывается зеркальной периоду 1962–1968 гг. — рубежу между двумя фазами внутри самой позднекапиталистической эпохи. Между 1962 и 2014 (1968–2004) годами уместилась жизнь целого поколения как у нас, так и в мире в целом, включая Запад. Последнее пятидесятилетие — эпоха обманутых надежд, причем пиком взлета этих надежд были именно 1960-е, время бешеного оптимизма, когда на Западе, казалось, реализуется капиталистическая мечта («американская мечта», «немецкое чудо» и т. п.), а в СССР вот-вот наступит если и не ефремовские Эра великого кольца или тем более Эра встретившихся рук (это виделось делом довольно далекого коммунистического будущего), то нечто похожее на «мир Полдня» А. и Б. Стругацких. Не наступило: советский «дополдневый» (т. е. утренний) коммунизм, так и оставшийся в Истории «утренником номенклатуры», разрушен, американская мечта украдена, плодами «немецкого чуда» в Германии пользуются те, кто в Третьем рейхе проходил бы в качестве унтерменшей и кто теперь сам смотрит на немцев как на унтерменшей, а на немок — как на готовое к сексуальному употреблению беззащитное белое мясо.

5

Что же произошло с миром за последние 50 лет? Как он сломался? Этот слом похож на таковой 1875–1925 гг., который голландский историк Я. Ромейн назвал «водоразделом». Наш «водораздел» закончился в 2008–2014 гг., и мир вступает в нечто необычное, но Карты Истории для диких игр или, если угодно, дикой охоты XXI в. были сданы в предшествующее этому пятидесятилетие. Карты сданы, фигуры или, если пользоваться терминологией игры Го, «камни» расставлены. Чтобы понять возможные варианты развития событий в финальное тридцатилетие капитализма и Запада как цивилизации (будем надеяться, что только их, но не земной цивилизации вообще, не Homo sapiens и не биосферы), имеет смысл посмотреть на то, кто, как и какие карты сдавал, какие «камни», где, когда и как расставлял.

Это необходимо сделать еще и по следующей причине. Как заметил когда-то социолог Б. Мур, «если людям будущего суждено когда-либо разорвать цепи настоящего, они должны будут понять те силы, которые выковали эти цепи». Цепи, в которые определенные силы попытаются заковать человечество в XXI в. — цепи невидимые и в чем-то даже приятно-наркотические, — ковались давно, однако временем решающей ковки стали именно последние 50–60 лет. Именно здесь спрятан секрет кощеевой смерти нынешних хозяев Мировой игры.

Наконец, нынешняя ситуация — ситуация, когда одна эпоха, одна система уходит, почти ушла, а другая еще не наступила, когда мир (и мы вместе с ним) переживаем межвременье, межсистемье, всегда грозящее провалом не то в Колодец Времени, не то в его «черную дыру», — предоставляет уникальную возможность вскрыть секреты прошлого, вычислить секреты будущего и, сведя их в пучок, понять на изломе настоящее. Вот как писала об этом во «Второй книге» Н. Мандельштам: «В период брожения и распада смысл недавнего прошлого неожиданно проясняется, потому что еще нет равнодушия будущего, но уже рухнула аргументация вчерашнего дня и ложь резко отличается от правды. Надо подводить итоги, когда эпоха, созревавшая в недрах прошлого и не имеющая будущего, полностью исчерпана, а новая еще не началась. Этот момент почти всегда упускается, и люди идут в будущее, не осознав прошлого».

Мы не должны упустить этот момент, еще именно и поэтому сегодня стоит внимательно взглянуть и на мир 1960-2010-х годов в целом, и на его основные региональные и культурно-исторические блоки:

• СССР/РФ, т. е. историческая Россия как бы она ни называлась и в сколь бы мизерабельном состоянии она ни находилась;

• Англосфера;

• Германосфера;

• Романосфера (включая Ватикан);

• Восточная Европа;

• Арабский мир;

• Средний Восток и Центральная Азия («Иран и Туран»);

• Южная и Юго-Восточная Азия;

• Восточная Азия;

• Африка к югу от Сахары;

• Латинская Америка.

Речь идет не о дотошно узкоспециализированном взгляде на мир и его составные части, а о том, что А. Азимов назвал «взгляд с высоты». Азимов писал о пользе смотреть на сад науки как бы с воздушного шара. Все многообразие при этом исчезает, но есть, писал известный ученый и фантаст, «другие, особые преимущества: когда я смотрю на сад с высоты, время от времени… удается увидеть некую общую закономерность, как вдруг в каком-нибудь уголке я замечаю причудливые арабески — едва заметный фрагмент композиции, который, возможно, не был бы виден на земле». Думаю, это лучший способ обрести картину того мира, которому суждено исчезнуть в ближайшие 30 лет. Но чтобы он исчез так, как это нужно нам, русским, и чтобы нам не исчезнуть вместе с ним, нам нужна реальная картина мира — основа того, что К. Поланьи называл «зловещим интеллектуальным превосходством».

Те, кого А.Е. Едрихин-Вандам назвал нашими «всемирными завоевателями и нашими жизненными соперниками» — британцы и американцы — похоже, времени не теряют. В частности, англо-американские спецслужбы и исторические факультеты некоторых сильных университетов Англосферы уже приступили к подготовке историков нового профиля, по сути — к созданию новых профессий на стыке истории (школу истфаков Оксфорда, Кембриджа и Дарэма, кстати, вообще прошла большая часть британской правящей элиты) и разведывательно-аналитической деятельности. Во-первых, это профессия историка-системщика, специалиста по историческим системам, а следовательно, их взлому и уничтожению или наоборот — защите; нынешний всплеск интереса к имперской проблематике весьма не случаен. Во-вторых, это профессия «историк-расследователь» (investigative historian). Если системщик это главным образом теоретик, то историк-расследователь работает на уровне эмпирических обобщений, анализируя совокупность косвенных свидетельств и активно прокачивая исторический процесс посредством анализа Больших Данных.

Ближайшие 30 лет, безусловно, станут чем-то вроде прыжка в темноту или, вспоминая знаменитую русскую сказку, в котел с кипящей водой. И далеко не все выскочат оттуда добрыми молодцами под крики «Эко диво!.. / Мы и слыхом не слыхали, / Чтобы льзя похорошеть!». Большей части «прыгунов» уготована скорее всего иная участь: «Бух в котел — и там сварился…». Именно чтобы не свариться, чтобы знать температуру в котле, а еще лучше — чтобы ее регулировать, и нужно «зловещее интеллектуальное превосходство», в основе которого — реальная картина мира и собственной страны. Ну и не грех воспользоваться новейшими наработками забугорных «системщиков» и «расследователей» — такие возможности имеются. Как там у К. Леонтьева о чехах: оружие, которое славяне отбили у немцев и против них же направили. Правильный ход, тем более, когда речь идет об обеспечении безопасности — государственной, психоисторической, цивилизационной.

6

Логично было бы начать с России, но мы уже много говорили на эту тему. Поэтому начнем с Англосферы, с ее американской части, США. То есть с тех, кого у нас стыдливо называют «партнерами», с тех, кто без стеснения называют нас «противником», «угрозой» и т. п. Ну что же, не будем разочаровывать «партнеров», им — в данном (но только в данном!) случае виднее. Как заметил д'Артаньян в разговоре с кардиналом Ришелье, последний столь могуществен, что одинаково почетно быть как его другом, так и врагом. Правда, нынешняя Америка уже далеко не так могущественна, как в 1950-1960-е и даже как в 1990-е годы, когда Россия была крайне слаба, но принцип сохраняется, к тому же и РФ — далеко не СССР.

Итак, мы начинаем с Америки. Причем для нас в данном контексте важно, что пишут сами американцы (а также западноевропейцы и т. д.) о себе, важен их эмпирический материал. Право на обобщения и интерпретации мы оставляем за собой.

Имеет смысл взять десяток-полтора толковых книг и сквозь их призму (или с их высоты) взглянуть на американское общество последнего полувека. Хочу особо выделить несколько книг, которые, будучи серьезными научными исследованиями или серьезной неангажированной публицистикой в то же время стали бестселлерами. Это «Идя порознь. Состояние белой Америки, 1960–2010 гг.» Ч. Марри (Murray Ch. Coming Apart. The State of White America, 1960–2010. N.Y., 2013); «Америка как Третий мир» А. Хаффингтона (Huffington A. Third World America. N.Y., 2011); «Америка темных веков. Последняя фаза империи» М. Бермана (Berman М. Dark Ages America: The Final Phase of Empire. N.Y.,L., 2007); «Поколение социопатов. Как бэби-бумеры предали Америку» Б. Кэннон-Джибни (Саппоп-Gibney В. A Generation of Sociopaths. How the Baby Boomers Betrayed America. N.Y., Boston, 2017); «Взлет и падение американского роста. Американские жизненные стандарты со времен Гражданской войны» Р. Дж. Гордона (Gordon R.J. The Rise and Fall of America Growth: The U.S. Standard of Living since the Civil War. Princeton, 2016); бестселлер «Кто украл американскую мечту?» X. Смита (Smith Н. Who Stole the American Dream? N.Y., 2012); «Печальная Америка. Подлинное лицо США» француза M. Флоке (Floquet М. Triste Amerique. Le vrai visage des Etats-Unis. P., 2016) — ясно, что Флоке обыгрывает название знаменитой книги социоантрополога К. Леви-Стросса «Печальные тропики», посвященной Индии и Бразилии.

Итак, нас ждет Америка — та самая, о которой «Наутилус Помпилиус» когда-то пропел незабываемое «Гуд бай, Америка, о, где я не буду никогда». «Не буду никогда», потому что той Америки, которую рисовало себе советское воображение, вообще никогда не было, а реально существовавшая в 1980-1990-е годы Америка исчезла безвозвратно. Побывав в Америке в 2007 г. — после пятнадцатилетнего перерыва, я четко ощутил и осознал, что попал в другую страну, чем та, куда приезжал в 1993 г. (и тем более, в 1990-м). Впрочем, и РФ 2007 г. — это совсем другой мир, чем РФ-1993. Тем интереснее взглянуть на метаморфозы и попытаться понять их причины. Черчилль не ошибался говоря, как важно и интересно все, что происходит в мире. Особенно если этот мир ковыляет последние дюймы перед финишной чертой и на наших глазах трещит как пустой орех, а зловещие щелкунчики так и норовят разгрызть его до конца. Смотришь на них и вспоминается фраза Левы Задова в блестящем исполнении актера В. Белокурова из трехсерийного фильма «Хождение по мукам»: «Спрячь зубы — вирву!». Одна из задач обеспечения государственной психоисторической безопасности — это вовремя рвать зубы волчарам, упреждая их классический ответ на вопрос, почему у них такие большие зубы.

На руинах привычного мира

Люди любят жить в комфорте не только материально, но также эмоционально и интеллектуально — в мире привычных образов, понятий, схем. Особенно эта любовь усиливается в кризисные, переломные эпохи, выполняя функцию психологической защиты от неизбежности странного, а порой страшного мира. Впрочем, свою лепту вносят леность, наивность особого рода (та, что описал Н. Коржавин в знаменитом стихотворении), просто неспособность поспеть за изменениями. О классовых ограничениях понимания и даже адекватного восприятия реальности я уже и не говорю, причем это касается прежде всего и главным образом не низов, а верхов: есть проблемы, явления и процессы, которые классово определенное (и определенное) сознание не способно воспринять либо адекватно, либо вообще.

Эта неспособность правящего слоя в целом (но не отдельных лиц, которые в подобной ситуации оказываются чем-то вроде Кассандры) стремительно усиливается при вступлении системы в фазу упадка. Как заметил О. Маркеев, «способность системы к упреждающему отражению коррелируется с фазой развития. При дегенерации системы способность "слышать" катастрофически снижается». Здесь надо сделать три дополнения: 1) не только слышать, но видеть и понимать; 2) речь идет о сознательной способности (или положительной неспособности) верхов, а не о каком-то отклонении; 3) что касается низов и даже средних слоев, то они-то как раз демонстрируют упреждающее отражение катастрофы, но на бессознательном и массово-поведенческом уровне, прежде всего в виде различных форм девиантности. Это и мода на оккультизм, и рост преступности и — особенно — рост числа самоубийств, в частности, в молодежной среде (здесь есть интригующие параллели между распространением «клубов» самоубийц в России в начале XX в. и сетевыми сообществами самоубийц в современной РФ).

В то же время верхи всегда стремятся навязать населению свою картину мира или вообще подменить продукцией зомбоящика. И выходит: слепые поводыри слепых, порочный круг обмана и самообмана замыкается. А ведь именно кризисные времена представляют небывалые возможности адекватного — как-оно-есть-на-самом-деле — понимания реальности, обнаружения тайн систем и секретов «кощеевой смерти» их хозяев. Замечательно сказала об этом Н. Мандельштам: «В период брожения и распада смысл недавнего прошлого неожиданно проясняется, потому что еще нет равнодушия будущего, но уже рухнула аргументация вчерашнего дня и ложь резко отличается от правды. Надо подводить итоги, когда эпоха, созревавшая в недрах прошлого и не имеющая будущего, полностью исчерпана, а новая еще не началась. Этот момент почти всегда упускается, и люди идут в будущее, не осознав прошлого».

Жизнь в настоящем в соответствии с картиной реальности вчерашнего дня — не безобидная штука: вместо того, чтобы воевать с настоящим люди бьются со скелетами и драконами прошлого, пропуская удары и выстрелы из будущего. Бьются с хозяевами уходящей эпохи, их привилегиями и символами, не замечая, как на спину им под крики о свободе, равенстве и правах человека взбирается хозяева будущего, новые захребетники, которых им придется таскать как Синдбаду-мореходу хитрого старика («Пятое путешествие»). Именно поэтому важно понимать, как работает мир и что скрывают старые этикетки. Например, нам говорят «Запад» и мы по привычке повторяем, а на самом деле его уже нет — там Постзапад. Нам говорят о христианской цивилизации Запада, а ее практически уже нет — на ее месте постхристианский социум. Нам говорят о светлом будущем мирового среднего слоя («класса»), о том, что в глобальном мире беднота будет все больше пополнять его ряды, а на самом деле средний слой скукоживается даже на Постзападе. Более того, если он будет расти за постзападными пределами (Китай, Индия, Бразилия и т. д., и т. п.), это грозит планетарной сырьевой катастрофой, мировым голодом и глобальным «переселением народов» («нашествием неоварваров»), тем более, что сроки подходят: великие переселения случаются примерно раз в 800–900 лет.

Куда ни кинь взгляд: государство, политика, гражданское общество — все это уже почти nature morte в прямом смысле этого слова, т. е. «мертвая природа». В лучшем случае — нарисовано на холсте, чтобы фальшивый очаг представить настоящим, а самим холстом прикрыть потайную дверцу в будущее, куда хозяева мировой игры большую часть человечества, включая прежде всего нас, русских, пускать не собираются. Потому что им дозарезу нужны наши ресурсы, наша территория, максимально очищенная от населения, потому что исторически мы доказали: русские — единственные в мире, кто может успешно сопротивляться Западу, бить его и создавать альтернативные формы европейской же (но не западной и не капиталистической) современной (Modern) цивилизации. Нашим реальным Модерном был системный антикапитализм, воплощенный в СССР. Именно по этим причинам вот уже четверть века рушатся у нас промышленность, наука, образование, здравоохранение — под сдержанно-оптимистические рапорты о неких достижениях. Это напоминает ситуацию из «Улитки на склоне» Стругацких: целые деревни проваливаются под землю, а СМИ подают это как очередное «свершение» и «одержание».

Еще пример: глобализацию нам представляют как якобы объективный процесс, которому якобы нет альтернативы, путая (отчасти сознательно, отчасти по тупости) глобализацию с интеграцией и интернационализацией. Точнее, альтернатива типа есть, но внутри самой глобализации — более медленная и равноправная, а творцами ее, предполагается, станут страны БРИКС. И хотя восторгов по поводу глобализации поубавилось, на ее небезобидные «аватары» типа «устойчивого развития» до сих пор ловятся иные простаки.

Кроме сознательных и «полусознательных» искажений реальности есть и такие, которые связаны с тем, что наше внимание чаще всего приковано к определенному пространству (в ущерб другим) и ограничено определенным временем — краткосрочным, сегодняшним днем. Это понятно и в ряде отношений естественно, однако последствия такой избирательности нередко бывают катастрофичными, особенно в средне- и долгосрочной перспективе. Я имею в виду следующее. Мы, не отрываясь, следим за тем, что происходит в мире, в большой политике; концентрируясь на Западе, прежде всего — на США: президентские выборы, что сказал Трамп, что мутит Хиллари и т. п. Разумеется, кризисы и войны: Сирия, Каталония, Венесуэла и многое другое. Однако при всей важности этих событий это то, что на поверхности, это — краткосрочно-событийное. Есть менее заметные процессы, последствия которых разворачиваются долго, но, развернувшись, нередко создают такие ситуации, порождают такие кризисы, которые меняют, а то и просто ломают ход истории. Сегодня процессы эти разворачиваются на периферии Запада, ядра капсистемы, т. е. «развитого мира», в мире трущоб и замечают их, как правило, только тогда, когда они становятся в полный рост, стоят у порога в виде многомиллионной армии варваров. И когда настает день Д и час Ч, когда звонят Колокола Истории, выясняется: то, чем люди жили и интересовались, то, что казалось им Большой Политикой, за чем следили как за главным, за судьбоносным, это не более чем мелкое шоу Большой Игры, главный приз которой разыгрывается где-то далеко, мелкое — на фоне тектонических сдвигов, которые в «жизни мышьей беготне» (А.С. Пушкин) мало интересовались. Ну конечно, интереснее с кем спит Мадонна, каково реальное состояние Уоррена Баффета и влияли ли русские хакеры на американские выборы. Это кажется настояще-будущим. He-а. Будущее — это албанцы в Риме, арабы в Париже и мексиканцы в Лос-Анджелесе. Будущее — это «мюнхенский султанат», «марсельский вилайет». Будущее — это «мечеть Парижской богоматери». Уточню: возможное будущее — если в Европе не произойдет, как сказал бы М.О. Меньшиков, «какой-нибудь смены энергий».

Чем-то вроде репетиции или, точнее, воспоминанием о будущем был миграционный кризис в Европе, но он прошел и его не то что забыли — постарались выбросить из головы. Однако проблема никуда не делась, демографический котел за пределами расово и демографически ветшающего западного мира бурлит. Когда он закипит и крышку сорвет, то мало не покажется — взрыв котла внесет решающий вклад и в наступление нового Темновековья, и обусловит многие черты нового посткатастрофического (для многих — постапокалиптического) мира. Ну а пока все эти дела на мировом Юге воспринимаются как неблизкий умеренно-тревожный фон европейского (североатлантического) бытия — как варварский мир (Pax Barbaricum) во времена поздней Римской республики и Римской империи. Но ведь надо помнить, чем все закончилось в случае с Римом.

С конца II в. н. э. варвары были постоянным внешним фоном, а затем фактором жизни Римской империи. В 113–101 гг. до н. э. Республика вела войны с кимврами и тевтонами. В 102 и 101 гг. Гай Марий нанес противнику поражения в битвах при Аквах Секстиевых и Верцеле, на чем война и закончилась. На тот момент численное соотношение Рима и варваров, римского войска и варваров было примерно одинаковым. За несколько столетий, пока Рим жил своей жизнью, переходил от кризисов к стабилизациям и от стабилизаций к очередным кризисам, численность варваров, селившихся по периметру римских границ, существенно выросла, военная угроза с их стороны помножилась на их демографический потенциал. К тому же и Рим с III в. слабел, переставая быть Римом, внутренне разлагаясь, утрачивая свои ценности и варваризируясь — мода на восточные культы, варварскую одежду, стремление элиты к гедонизму, разложение низов и т. п.

Иными словами, в течение нескольких столетий рядом с Империей нарастал демографический вал, который, как только она ослабла, обрушился на нее и сокрушил. И хотя финал сокрушения растянулся почти на сотню лет, факт остается фактом: варвары, инфильтрировавшиеся в империю и осевшие в ней, поддержали внешний натиск, и вышло по Тойнби: комбинированный удар внутреннего и внешнего пролетариата — и финал. Но этот удар демографически вызревал и готовился в течение трех столетий, будучи внешней канвой борьбы римской элиты за власть и собственность. А рядом тикала бомба замедленного действия, на которую и на долгосрочные последствия тиканья которой обращали мало должного внимания: варвары — это где-то там, за лимесом.

Сегодня мировая ситуация отчасти напоминает времена поздней Римской империи. При всей поверхностности исторических аналогий, при том, что современный мир неизмеримо сложнее такового полуторатысячелетней давности, ныне мы тоже имеем империю (Постзапад), тоже перезрелую и не только постепенно утрачивающую гегемонию, но и погружающуюся в упадок: экономический кризис, размывание среднего слоя, интеллектуально-волевая деградация элиты и населения в целом, кризис семьи и утрата традиционных ценностей, дехристианизация, возведение половых извращений и бездетности в норму, фактический отказ от трудовой этики в пользу гедонизма, потребления и многое другое, благодаря чему произошло становление Запада как такового, как цивилизации. Социокультурный и волевой иммунитет Запада стремительно подрывается, что и было продемонстрировано, например, в ряде стран Европы во время миграционного кризиса. Тогда мужчины-европейцы оказались неспособны защитить своих женщин и детей — conditio sine qua non нормального существования популяции — от чужаков, мигрантов, при том, что последние пока что составляют меньшинство. А ведь защита самцами самок и детенышей — основа существования/выживания популяции. Я уже не говорю о случае, когда за изнасилование пони в зоопарке в Германии сирийским мигрантом насильнику грозит срок намного больший, чем если бы он изнасиловал женщину или ребенка.

Нынешнее противостояние в Европе белых европейцев и чужих носит принципиально иной характер, чем противостояние римлян и варваров и отягощено рядом обстоятельств, совокупность которых по сути почти не оставляет белым европейцам никаких шансов; в известном смысле о них можно сказать то же, что Цицерон сказал об убитом Катилине и его сподвижниках: vixerunt («прожили», «отжили»). Образно по этому поводу выразился С. Хелемендик: «Наши упитанные европейские братья… уже закончили свое существование в истории, их уже нет. Пока они сидят в своих банках и считают хрустящие бумажки, их улицами овладели заторможенные от многовекового пещерного инцеста албанцы… Наши упитанные европейские друзья… не понимают пока, что случилось. И уж совсем не понимают, что никаких демократических или хотя бы мирных решений случившееся не имеет… Вот и все, вот и обещанный закат Европы». В Лунку Истории, добавлю я.

Одно из главных нынешних обстоятельств заключается в том, что хотя римляне и варвары были представителями различных этносов, и те, и другие относились к одной и той же расе, а в религиозном плане были язычниками — даже в IV–V вв. христианизация Рима была далеко не полной. Нынешние европейцы отличаются от уже превратившихся во «внутренний пролетариат» (причем не в капиталистическом, а в римском смысле термина — те, кто нередко вообще не работает, а паразитирует на государстве, требуя хлеба и зрелищ и при этом активно плодится) мигрантов не только этнически, но также расово, классово и социокультурно (религия). Иными словами, относительно благоустроенному толерантному (т. е. лишенному воли к сопротивлению) белому европейцу, нередко среднего или пожилого возраста, противостоят молодые, агрессивные арабы и африканцы, подавляющее число которых составляют мусульмане. Большая часть их вовсе не собирается интегрироваться в умирающую постзападную систему, а стремятся прогнуть ее под себя, либо паразитируя на ней, либо превращая в объект криминальных действий.

Уже 6–8 % чужого населения, причем молодого, бедного, агрессивного, уверенного в ценностях своей религии, а следовательно, в своей культурно-исторической правоте, которому «противостоят» пожилые, сытые, утратившие веру, толерантные (повторю: лишенные воли к самостоянию и сопротивлению чужому и чуждому) европейцы — это серьезная проблема, меняющая ткань, внутренность европейского социума. По-видимому, достаточно 15–20 %, чтобы баланс изменился кардинально и безвозвратно. А этот процент — можно не сомневаться — будет достигнут. Как заявил один палестинский деятель, у арабов есть оружие покруче атомной бомбы — матка арабской женщины.

Демографический котел Юга разогревается стремительно: это в древние времена околоримские варвары раскачивались четыре с лишним столетия, нынешним хватит меньше сотни, а скорее всего несколько десятилетий. Мы, повторю, наблюдаем за кипящей пеной котла, но решающую роль сыграет то, что скрывается под ней. Кто не слеп, тот видит: к середине XXI в. больше половины мирового населения (если верны эти оценки, то 4,5 млрд из 8) будет жить в Китае, Индии и Африке. Не только прокормить, но экологически сдержать такую массу эти регионы не смогут, и людская лавина устремится туда, где чисто и светло и где живут слабые мужчины, неспособные защитить даже самих себя, не говоря уже о слабых мира сего. Добро пожаловать в новую эпоху переселения народов! Еще чуть-чуть, и ситуацию в Европе можно будет описывать следующими строками Блока:

… свирепый гунн

В карманах трупов будет шарить,

Жечь города, и в церковь гнать табун,

И мясо белых братьев жарить!..

Тех самых упитанных европейских братьев, о которых писал С. Хелемендик. Тем, кто склонен воспринимать все это как избыточный алармизм, отвечу: лучше пять минут поволноваться, чем всю жизнь быть покойником, изгнанником или рабом у чужих.

В самом начале V в. н. э. знатный римлянин Си-доний Аполлинарий писал своему другу о том, как хорошо и покойно сидеть ему на его вилле, у бассейна, наблюдая, как замерла над водой стрекоза. «Мы живем в прекрасное время», — заключил он. Через несколько лет (в 410 г.) Аларих разграбил Рим, а ворота ему открыли «внутренние пролетарии». Лучшее средство против «синдрома Сидония Аполлинария» — принцип «Кто предупрежден, тот вооружен», а лучшее средство быть предупрежденным — информация, превращенная в знание и понимание. В связи с этим имеет смысл пристальнее взглянуть на ту зону, откуда может прийти беда, и узнать, что за грозы собираются за Черными Горами, что за дым поднимается из-за синей речки — чтобы не говорить потом: «Пришла беда, откуда не ждали».

Именно поэтому так важен разговор о реальной картине современного мира, особенно о его теневой стороне, потому что тень перестала знать свое место. Еще немного и впору будет цитировать Толкина: «Завеса Мрака встает над миром». Теневая сторона современного мира — это умирающий, а потому все более криминализирующийся «капитализм-финансиализм»; это закрытые структуры — от верхних (клубы, ложи, комиссии и т. п., спецслужбы) до нижних (криминальные сообщества — мафия, каморра, ндрангета, триады, якудза и т. д.); структуры эти на самом деле весьма похожи, говорил же Трисмегист: то, что вверху, то и внизу. И связи между ними весьма и весьма тесные, объединяющие их в Теневой Мир, охватывающий все большую часть планеты. Глобальная экономика — криминальная экономика; в условиях нехватки ликвидности чуть ли не половина мировых банков существует, кредитуя наркотрафик. Наконец, есть огромный мир слаборазвитых стран — мир социального ада, горя, смерти, социального пекла (в прямом и переносном смысле — пекельный мир), мир глобальных трущоб, из которого по ряду причин удалось вырваться некоторым регионам нескольких стран, прежде всего Китая и Индии. Впрочем, чем больше их экономические достижения, тем острее социальные проблемы, которые, скорее всего, невозможно будет решить не только экономически, но, пожалуй, даже социально-терапевтически — только хирургически. С этого мира на обочине пикника развитых стран, которые инерционно, хотя и все меньше наслаждаются жизнью (как тут не вспомнить суру Корана: «теперь пусть наслаждаются, потом они узнают»), мы и начнем разговор — с Африки, Индии и Китая. Точнее: с Китая, Индии и Африки.

Гудбай, Америка?

1

Из Второй мировой войны США вышли сверхдержавой, гегемоном мировой капиталистической системы. Только война смогла решить для Америки ряд важнейших проблем — и тех, с которыми не справился разрекламированный Новый курс Ф. Рузвельта и его «ньюдилеров», и тех, которые этот курс создал. В частности, именно война решила проблему безработицы в США: 17 % безработных в конце 1930-х годов и 4,2 % в 1942 г.; ВНП за это время вырос с 124 млрд. долл, до 158 млрд. К концу 1930-х годов американский правящий класс стоял перед выбором: либо серьезные социальные реформы в пользу средних и части нижних слоев общества, либо мировая война. Класс выбрал войну, ее результатом стали сверхдержавный статус США и их гегемония в капсистеме.

1950–1960-е годы были расцветом, «золотым веком» Америки. Как заметил Л. Галамбос, автор книги «Америка среднего возраста» (Galambos L. America at Middle Age), именно в эти десятилетия страна достигла цветущей зрелости — со всеми ее достижениями, но и со всеми проблемами, которые начинают давать о себе знать именно в этом возрасте. Проблемы нарастали постепенно, сначала почти незаметно — из-за внешнего блеска эпохи, из-за послевоенной эйфории, из-за стабильного экономического роста (в среднем 3,6 % в год в 1950-1960-е годы), роста благосостояния (ВНП на душу населения вырос с 2342 долл, в 1950 г. до 3555 долл, в 1970 г.).

Война окончательно сформировала американскую систему, которую Л. Галамбос в противовес демократии называет триократией: бизнес (т. е. частный корпоративный капитал), администрация (штатовская и федеральная) и профсоюзы. Будучи далекой от демократии, эта система обеспечила небывалую стабильность обществу, еще не забывшему Великую депрессию. Важнейшую стабилизирующую роль играли профсоюзы. Да, они были коррумпированными, связаны с капиталом, властью и криминалом (мобстерами), но на тот момент они отражали силу американского рабочего класса. Последний рос в ходе индустриализации и окончательно сформировался в 1930-1940-е, чтобы в 1950-1960-е годы пожать плоды этого становления. Однако судьба ничего не дает навечно. Именно с конца 1960-х позиции рабочего класса — а вместе с ним профсоюзов — начали постепенно слабеть; 1970-е стали кризисом триократии, ее демонтаж стал вопросом времени. Неслучайно наступление администрации Рейгана на профсоюзы совпало и с окончательным демонтажом триократии, и с ухудшением положения работяг.

Катализатором всех этих процессов была в значительной степени война во Вьетнаме. Уже в 1968 г. главным образом из-за нее дефицит бюджета достиг 25 млрд. долл. (ср. с дефицитом всего в 3,1 млрд. долл, в 1950 г. и профицитом в 3 млрд, долл, в 1960 г.). В 1970-е годы дефицит вырос еще больше: в 1970–1974 гг. он составил 58,7 млрд. долл. — чуть больше, чем за все 1960-е годы (57 млрд. долл.). Неслучайно один обозреватель заметил, что вьетнамская война в известном смысле стала самым тяжелым внешнеполитическим эпизодом в истории США XX в., более тяжелым, чем Первая и Вторая мировые войны вместе взятые.

Ко всему этому добавлялись политические проблемы: Уотергейт, завершившийся импичментом Никсона и ставший финальной точкой в ползучем перевороте, стартовавшим убийством президента Кеннеди (результатом переворота стало превращение США из преимущественно государства в преимущественно кластер ТНК), разгул коррупции и многое другое. Недаром американские историки считают 1970-е годы худшим десятилетием в истории США; на втором месте 1870-е, на третьем — 1920-е.

В известном смысле Никсон оказался последним президентом США как преимущественно государства. Президенту не помогла его ставшая почти легендарной изворотливость. Недаром его звали Tricky Dick. Tricky означает «хитрый», «ловкий»; с Диком (Dick) еще интересней. Это уменьшительное от имени Ричард на американском сленге означает одновременно «полицейский», «коп», но еще чаще — «мужской половой орган». Так что Tricky Dick — это (в цензурном переводе) «хитрый/ловкий хрен».

Однако «ловкохреновые» качества не помогли. Как оказалось, Никсон бежал против времени: смотрел на мир сквозь государственную призму и говорил о том, что миром должны управлять договаривающиеся пять государств-великих держав именно тогда, когда корпоратократия, протоглобократия брала верх над государственно-монополистическим сегментом верхушки мирового (североатлантического) капиталистического и приступала к созданию мира с одним-единственным гегемоном — государством надгосударственного типа, Глобамерикой.

Пока корпоратократия боролась с государством и связанным с ним монополистическим капиталом, с их союзом в виде ГМК, она могла рассматривать СССР даже в качестве тактического союзника, тем более что СССР был одновременно государством и надгосударственной (мировой) системой «в одном флаконе». Однако, как только корпоратократия одержала победу на верхних этажах капиталистической пирамиды, принудив гээмковскую буржуазию и правительства к компромиссу на своих условиях, именно указанные качества СССР сделали его лишним на будущем глобальном празднике жизни корпоратократии и воспрянувшего в результате ее победы финансового капитала.

В 1910-1970-х годах, в отличие от XIX в., последний отступал под напором промышленного, производственного капитала, что наложило отпечаток на формирование североатлантического капиталистического класса в целом. В 1930-1940-е годы в США (и на Западе в целом) сложилась система, характеризующаяся двумя чертами: во-первых, доминированием производительного (промышленного) капитала над финансовым (кейнсианское подчинение денежных интересов производительному капиталу); во-вторых, фордистский компромисс — на базе этого подчинения — между трудом и капиталом при активном государственном вмешательстве. Эта система просуществовала до начала 1970-х годов. Однако постепенно финансовый капитал, особенно его британские круги, начали менять ситуацию. Этому поспособствовал и отказ США от золотого стандарта, и начало перевода как по экономическим, так и по классовым причинам производства в Третий мир. Этот перевод, как заметил автор работы о формировании североатлантического правящего класса Кис ван дер Пийл, разорвал территориальное единство массового производства и массового потребления. Автоматически это усиливало позиции финансового капитала, а также подрывало идущие от «Нового курса» компромисс между трудом и капиталом и роль государства.

Внешнеполитически финансово-экономические изменения самого начала 1970-х годов и стремление западных верхушек «вытащить» Америку привели — назовем вещи своими именами — к укреплению империалистического единства. Прежде всего это проявилось в сверхбыстрой (февраль — декабрь 1974 г.) смене конкретных руководителей капстран. Вслед за заменой Никсона на Форда Вильсон в Великобритании сменил Хита, Жискар д'Эстен во Франции — Помпиду, Шмидт в Германии — Брандта. Уже в середине декабря 1974 г. Форд и Жискар д'Эстен встретились на Мартинике и обсудили план совместных действий на международной арене. В ноябре 1975 г. прошла знаменитая, поворотная для коллективного Запада встреча в Рамбуйе (Франция), где новые лидеры сформулировали новую повестку дня: финансиализация капитала и скоординированное наступление на Второй и Третий миры. «Вишенками на торте» стали, во-первых, уход на второй план в семье Рокфеллеров Нельсона Рокфеллера и выход на первый план ориентированного на финансы Дэвида Рокфеллера; во-вторых, замена в качестве главы Федрезерва промышленника Миллера на банкира Волкера из Чейз Манхэттен-банка. Ну а вскоре ставленник Трехсторонней комиссии стал президентом США.

В 1976 г., в год двухсотлетия США (к этому времени доля США в мировом валовом продукте снизилась до 25 %, в 1944 г. было 50 %) в Белый дом вселился странный и, как оказалось, не очень компетентный тип, рекомендованный, как это ни странно, Авереллом Гарриманом, бывший губернатор штата Джорджия Джимми Картер. Он был ставленником Трехсторонней комиссии, а смотрящим за ним от комиссии поставили известного русофоба Зб. Бжезинского. Тот пытался играть при Картере ту же роль, что при Никсоне играл смотрящий за ним от Рокфеллеров Киссинджер, но слабоват оказался.

Само создание в 1973 г. Трехсторонней комиссии, треть членов которой представляла США, треть — Западную Европу, а треть — Японию, было реакцией мировой верхушки на слабость Америки, которой понадобились подпорки на уровне мировой капсистемы, с одной стороны, и ослабление напряженности (передышка) в отношениях с мировой социалистической системой, с СССР — с другой. Это была именно передышка, т. е. тактический ход. Еще до прихода Рейгана в Белый дом Трилатералы де-факто провозгласили своей задачей обеспечить Америке перехват исторической инициативы у Советского Союза и начать классовое наступление как внутри капсистемы, так и вне ее. Как только корпоратократия встала на ноги, она (при Рейгане) развернула фронтальное наступление на СССР.

В 1980-1990-е годы в условиях финансиализации капитализма банкиры возьмут верх не только над промышленным ГМК, но и над корпоратократией. Разумеется, это упрощенная схема, однако она верно отражает тенденции. В любом случае после того, как в 1980-е годы корпоратократия во внутрикапиталистической борьбе оказалась «на коне», СССР, тем более сильный, ей уже не был нужен так, как в 1960-1970-е годы, и она начала наступление. Результатом этого наступления могло стать либо ослабление СССР, либо его разрушение, но это уже зависело от внутрисоветской ситуации — властной, экономической, идейно-психологической. Советское руководство американскую метаморфозу проморгало, за что, в конечном счете, и поплатилось.

Наступление на СССР во внешнем мире сопровождалось внутри США наступлением на американский рабочий класс, в котором уже в течение двух десятилетий шли интересные процессы. Знакомство с социальными изменениями последних 50–60 лет в США мы начнем с нижней половины американского социума, используя отличный статистический материал, собранный Ч. Марри в его книге «Идя врозь. Состояние белой Америки в 1960-2000-е годы».

2

До начала 1960-х годов в США четко различали бедноту и собственно рабочий класс. В частности, эту позицию недвусмысленно зафиксировал М. Харрингтон в знаменитой книге «Другая Америка» (1962 г.). Более того, бедных в то время, в отличие от рабочих, нередко вообще не рассматривали как класс. Беднотой считались те работяги, «пролы», как сказал бы Дж. Оруэлл, которые зарабатывали столь мало, что не могли содержать семью. На американском Юге таких неимущих, причем, независимо от того, работали они или нет, называли white trash — «белый мусор». В 1960-е, пишет Марри, в Америке стало оформляться нечто новое — белый «низший класс», который составлял не малую, а большую часть того населения, которое раньше считалось рабочим классом, но постепенно обретало черты бедноты. Эту группу стали все чаще называть «низшим классом» (lower class), хотя термин «низший класс» («низшие классы») использовался и раньше.

В белом «низшем классе» 1960-1970-х годов социологи выделяли две составные части. Одна — белая беднота; другая — главным образом молодые представители «среднего класса» и в меньшей степени даже «верхнего среднего класса» (upper middle class). Здесь необходимо пояснение. Словосочетание «средний класс» — в большей степени метафора, чем строгий научный термин. Классовая принадлежность определяется источником дохода. У буржуа это прибыль, у землевладельца — рента, у рабочего — зарплата, у лица «свободной профессии» (от адвоката до ученого и художника) — такая очень специфическая форма как гонорар. Однако все эти различные социальные категории смешиваются в качестве представителей «среднего класса». Получается, что последний определяется не качественно, а количественно — по уровню дохода, который может быть одинаковым и у высокооплачиваемого рабочего, и у профессора, особенно не имеющего tenure. Кроме того, словосочетание «средний класс» использовалось на Западе в идеологических целях затушевывания классовой реальности, противостояния двух классов-антагонистов. Поэтому правильно пользоваться термином средний слой, а словосочетание «средний класс» я буду употреблять в кавычках.

«Выкидышей» из «среднего класса», которые приняли контркультуру как образ мысли и жизни, дернули в хиппи, в социальный низ, было много. Внизу большая часть их и осталась даже тогда, когда к концу 1970-х движение контркультуры сошло на нет, и Система успешно трансформировала его в моду. В «низшем классе» есть и небелая составляющая — негры, а теперь еще и латино. Здесь необходимо сделать еще одно отступление. Я сознательно, по крайней мере, по трем причинам не пользуюсь политкорректным в Америке и на Западе термином «афроамериканец» (African-American).

Во-первых, по этой логике белых американцев следует называть «евроамериканцами» (European-American), а индейцев, которые, как известно, пришли из Сибири, т. е. из Азии — «азиатоамериканцами» (Asian-American) — и так до маразма. Кроме того, выходит, негров дискриминируют и «афроамериканскостью», указывая на их неполноценную «американскость».

Во-вторых, термин «афроамериканец» представляет собой нечто вроде компенсации, извинения (на мой взгляд, довольно неискреннего) за века эксплуатации черных рабов, негров. С этой целью убирается само слово. Но дело в том, что негров эксплуатировали белые американцы, а не европейцы и уж тем более не русские. Почему же и за что мы в России должны вместе с белыми американцами извиняться перед неграми? Почему мы вообще должны следовать чужим схемам? Эдак мы дойдем и до отказа от новогодней елки, и от слов «мама» и «папа», заменив их на «родитель № 1» и «родитель № 2». Французы называют подобные ситуации — «c'est un peu trop» («это немного чересчур»), но это уже не «un peu», а запредельно «trop».

В-третьих, любую попытку навязать политкорректный новояз нужно жестко пресекать как тоталитарное поползновение. Политкорректный новояз есть не что иное, как контроль над мыслями, а следовательно — управление сознанием и подсознанием. Это похуже античного и североамериканского рабовладения. Политкорректность и ее новояз призваны изъять из информационно-смыслового пространства образы, понятия и термины, опасные для верхушки Системы (в данном случае — американской, западной), чтобы у населения даже не было языка для определения целого ряда явлений реальности, таких, например, как «эксплуатация», «гнет», «отчуждение»; чтобы жертвы даже не смогли сформулировать свои интересы, свою повестку дня. И неважно, какое меньшинство диктует свою форму, свой сегмент политкорректности, важен принцип: меньшинство диктует свою волю большинству. Принцип вполне классовый, именно поэтому в последние полвека, когда духовные факторы производства становятся решающими, буржуазия активно навязывает политкорректность и субкультуры меньшинств, призванные уничтожить классовые и национально-государственные формы идентичности.

В сухом остатке: только негры, никаких афроамериканцев. Кстати, сами негры называют себя «ниггерами», а иногда еще более обидным словцом — «пеканинни», за которое в принципе можно схлопотать, но неграм — можно. А вот Агате Кристи, получается, нельзя, и роман «Теп Little Niggers» («Десять негритят») уже посмертно переименован в «И никого не стало». Не дадим в обиду Агату Кристи!

Но вернемся к «новому низшему классу» американского общества и американских социологов. Речь идет прежде всего о тех группах черного и «бронзового» населения, которые к началу 1980-х годов были настолько социально дезорганизованы и дезадаптированы, предпочитая жить не работая, что к ним напрочь приклеился термин уже не lower class, a underclass, т. е. класс ниже низшего. При том, что граница между «низшим классом» и «андерклассом» нередко пунктирна, к последнему в основном относится неработающая — полукриминальная и криминальная — публика.

В плане морали «новый низший класс», который начал формироваться именно в счастливые 1960-е, отделяет себя, как отмечает ряд социологов США, от традиционных американских ценностей (как мы увидим позднее, то же происходит со значительной частью «нового высшего» (upper) и «вышесреднего» (upper middle class) классов. Речь идет о таких ценностях, как трудолюбие, честность, вера и, конечно же, крепкая семья (отсюда — ценность брака и неработающая женщина в качестве жены, хозяйки и матери как идеал). В начале 1960-х годов приоритет этих ценностей, особенно семьи, был ярко выражен. Так, в 1962 г. журнал «Saturday Evening Post» опубликовал данные опросов Гэллапа по отношению женщин к браку и карьере. 1813 женщинам в возрасте от 21 года до 60 лет задавали вопрос: «Кто счастливее — девушка, ставшая женой, ведущая хозяйство и воспитывающая детей, или девушка, делающая карьеру?». 96 % опрошенных высказались в пользу жены как матери и хозяйки — это при том, что в 1960 г. около 40 % белых женщин уже вынуждены были работать. Идеальным возрастом для вступления в брак подавляющее большинство женщин назвали 21 год и только 18 % — 25 лет. Сам же брак считался естественным состоянием людей.

С 1970-х годов ситуация начала меняться, число американцев, состоящих в браке, стало снижаться, а количество женщин, выбирающих карьеру в ущерб семье, — увеличиваться. Качественный скачок социологи фиксируют между 1977 и 1981 гг.: в эти годы число неженатых/незамужних достигло почти трети белого населения в возрасте от 21 года до 60 лет. Число работающих белых женщин к 1990 г. выросло до 74 %, в 2008 г. эта цифра снизилась до 70 % и с тех пор держится примерно на этом уровне. Отчасти все это объясняется ухудшением экономической ситуации, заставившей женщин идти работать, отчасти — разгулом феминизма, отчасти феноменом и модой юппи.

Растет и число разводов, равно как и детей, рожденных вне брака, особенно в небелом сегменте нижнего слоя — менее образованном, многие представители которого предпочитают жить на пособие даже тогда, когда можно получить работу. Еще одно явление Ч. Марри и другие социологи называют unbelievable rise in physical disability. Речь здесь идет не о физической неспособности (например, по инвалидности) к труду, а об ином — о неприспособленности/неспособности к трудовой деятельности по социальным и психологическим причинам. Жизнь на пособие, с одной стороны, и возможность подработки на криминальной или полукриминальной «ниве» породили целый слой лиц, семьи которых не работают уже в течение 2–3 поколений, т. е. нетрудовые или даже антитрудовые установки закреплены филетически (речь идет о формировании устойчивого поведенческого типа на уровне социальных инстинктов, на стыке социального и биологического в результате систематического социального, политического и психологического воздействия на группу или даже на всю популяцию в течение нескольких десятилетий). Подрыв таких ценностей как труд, трудолюбие теснейшим образом связан с верой и честностью.

Когда рушится мораль, жизнь в нижней части общества становится борьбой за выживание без правил. В свое время это блестяще показал практически неизвестный у нас американский социолог Э. Бэнфилд. В середине 1950-х годов он написал книгу «Моральная основа отсталого общества» («Moral Basis of Backward Society»). Бэнфилд исследовал общества, переставшие быть крестьянскими, но оставшиеся аграрными, т. е. крестьяне, разорившись, лишившись земли и собственной общинной организации, превратились в арендаторов и батраков. Это — сельский аналог городского «низшего класса» Америки и других стран. Посткрестьянские страны расположены на обочине капиталистического мира, т. е. на его периферии и полупериферии. Бэнфилд исследовал Сицилию и ряд районов Ирландии и Мексики. Результаты своего исследования он оформил как описание Монтеграно — вымышленного городка в сельской местности.

Доминанту поведения и морали жителей городка Бэнфилд назвал «аморальным фамильизмом», т. е. установкой на максимальное увеличение краткосрочных материальных преимуществ семьи по отношению к другим семьям, в основе этой установки уверенность в том, что все остальные руководствуются аналогичной «моралью». Иными словами, речь идет о такой ситуации, когда люди в борьбе за выживание превращаются в некое подобие социальных крыс, крысолюдей, по сути выталкивающих друг друга из жизни.

3

В последние 10–15 лет, особенно после кризиса 2008 г. на Западе начала формироваться новая группа — на грани «низшего класса» и «андеркласса» — прекариат (от «precarious» — хрупкий, случайный, рискованный, не имеющий под собой твердого основания, зыбкий). Речь идет о большой группе лиц, получающих временную работу, иногда на несколько часов в день, причем далеко не каждый день. Иногда наем имеет целью подправить показатели занятости — в некоторых странах человек, отработавший хотя бы один день в месяц, уже не считается безработным. Прекариев, строго говоря, нельзя считать ни работающими, ни безработными, это политэкономический мутант эпохи позднего, умирающего капитализма. Это люди случайного заработка, возведенного, однако, в систему; в известном смысле, случайные люди — само их существование для Системы необязательно, и их бытие действительно обладает неизъяснимой легкостью, а точнее, хрупкостью. Прекарии существуют вне социального времени данной Системы.

О прекариате имеет смысл поговорить подробнее. Во-первых, это принципиально новая социальная группа, прото/квазикласс. Во-вторых, численно он будет расти. В-третьих, сам факт его существования — показатель умирания капсистемы, «знак на стене»; этот слой — один из источников «кощеевой смерти» капитализма.

Как отмечает автор отличного исследования о прекариате Г. Стэндинг («Прекариат — новый опасный класс», М.: АдМаргинем, 2014), эту группу нельзя охарактеризовать ни как «ущемленный» (или «выжатый» — squeezed) средний класс, ни как беднейшую часть рабочего класса (lower working class), ни как нижний (lower) класс, ни как низший (underclass) класс.

Прекариат есть растущая социальная группа с неполной, непостоянной и нестабильной занятостью как базовой характеристикой его трудовой деятельности. Прекарии — это постоянно непостоянно занятые работники, ниже них только постоянно безработные и нищие. Прекарии не привязаны ни к рабочему месту, ни к профессии. В отличие от салариата (salary — зарплата) они, как верно отмечает Стэндинг, лишены и реальных связей с государством и (или) капиталом, и гарантий, связанных с комплексом отношений труда и капитала (профсоюзы), и профессиональной самоидентификации, и, конечно же, общественной поддержки в случае нужды. Поэтому денежное вознаграждение (зарплата) в принципе не может устранить проблему их экономической уязвимости — последняя имманентна их бытию.

Исследователи называют целый ряд причин возникновения прекариата, которое по сути предсказал М. Фуко, а первые шаги процесса его становления зафиксировали П. Бурдье, М. Хардт, Т. Негри и др. Называется целый ряд причин, породивших этот нестабильный и незащищенный слой, разъедающий постзападное общество подобно раковой опухоли. В этом ряду находятся: деиндустриализация ядра капсистемы как составная часть неолиберальной контрреволюции и глобализации и связанная с ней конкуренция с рабочим классом ядра капсистемы со стороны дешевой рабочей силы Китая, Индии, Индонезии, Бразилии; стремительный рост социально-экономического неравенства; десоциализация государства, ослабление его и профсоюзов; криминализация экономики и общества; иммиграционная политика властей США и Западной Европы, ведущая к постоянному росту мигрантов из глобального Юга; дальнейшая автоматизация и роботизация промышленного производства; нарастание кризиса мировой экономики и мировой капсистемы в целом.

Как видно, в основе всего этого комплекса причин лежит развернувшийся в 1980-е годы — именно тогда качественно изменилось отношение государства и капитала к нижнему сегменту рабочей силы — процесс социальной войны богатых против бедных, точнее, верхов против среднего слоя и рабочего классов. Двумя сторонами этого процесса являются неолиберальная контрреволюция, призванная повернуть вспять тенденции социально-экономического развития 1945–1975 гг., и глобализация.

Одним из главных экономических постулатов неолибералов от экономики и глобалистов и в то же время их оружием в борьбе с классами, слоями и группами нижней половины общества является так называемая «гибкость рынка труда». В реальности эта «гибкость» означает тенденцию к избавлению от постоянных работников (этот процесс добрался даже до консервативной Японии, где имеет место постепенная отмена пожизненного найма — стержня административно-экономической жизни Японии) и не просто к снижению уровня дохода трудящихся, а к его дестабилизации, включающей, помимо прочего, демонтаж многих профессий. Для прекария профессиональная карьера невозможна по определению: он остается «по ту сторону» мира профессий, который, впрочем, сжимается.

Еще одним экономическим оружием перераспределения дохода в пользу верхов и выталкивания в прекариат все большей части низов среднего слоя и рабочего класса является система государственных субсидий. Официально они призваны помогать социально слабым — проигравшим в ходе и в результате глобализации. На самом деле субсидии — это поддержка социальных победителей; как подчеркивает Стэндинг, главная часть субсидий достается капиталу и «профитанам» — высокооплачиваемым высококвалифицированным кадрам, как правило, выходцам из высшего класса или верхнесреднего слоя. Особенно помощь сильным и богатым увеличилась во время и после кризиса 2008 г. — тогда же именно это наблюдали и в РФ, когда правительство спасало прежде всего банкиров и промышленников; ситуация повторилась после введения санкций. Иными словами, в этом плане РФ — в глобальном тренде: законы классового общества не обманешь, будь то ядро, полупериферия или периферия капсистемы.

Конкретный механизм «спасения» сильных и богатых, порождающий прекариат, имеет самые разные формы. Так, согласно опубликованной в октябре 2009 г. в «Wall Street Journal» статье П. Дворака и С. Тхурма, в 2009 г. по сравнению с 1994 г. американские фирмы в среднем придержали в два раза большую часть фонда зарплаты, предназначавшуюся на выплаты (пособия, премии, страховка и т. п.). Еще один механизм, активно работающий на формирование прекариата, — повышение пенсионного возраста, в необходимости чего, словно сговорившись, буржуины всего мира пытаются убедить население своих стран. Один из лидеров в этом — Великобритания; здесь государственная пенсия составляет 15 % от зарплаты, и этот процент имеет тенденцию к уменьшению, а пенсионный возраст британское правительство планирует увеличить с 65 до 68 лет. На мой взгляд, мы имеем явную тенденцию к отмене в перспективе пенсий вообще — несоциальное государство (а практически все государства развитого и полуразвитого мира, включая бывшие соцстраны, десоциализируются) не обязано платить пенсии (разумеется, если низы не принудят его к уплате). В Финляндии, которая после разрушения СССР утратила свой особый статус и особые доходы и была вынуждена согласиться на статус одной из экспериментальных площадок Постзапада (наряду с Нидерландами и Швецией) и в которой десоциализация государства идет полным ходом, уже проводится эксперимент: каждому гражданину государство гарантирует безусловный обязательный доход 560 евро — и ни в чем себе не отказывай.

За счет каких групп формируется прекариат? Прежде всего это утратившие постоянную работу малоквалифицированные представители нижних частей среднего слоя и рабочего класса. И их будет все больше по мере развития автоматизации промышленного производства, которая ударит по «синим воротничкам». По прогнозам Института McKinsey, к 2030 г. от 400 млн. до 800 млн. человек, главным образом в ядре капсистемы, потеряют работу. Это приведет к резкому падению доходов — у «синих воротничков» на 26–56 %. Если главной жертвой автоматизации станут прежде всего «синие воротнички», то основной удар роботизации придется несколько выше — по «интеллектуальной» части среднего слоя: по инженерам, бухгалтерам, операторам станков и механизмов. Результатом станет: а) резкое ухудшение положения, обеднение определенных сегментов среднего слоя и рабочего класса, часть представителей которых, безусловно, пополнит ряды прекариата; б) обеднение уже бедных до нищеты; в) появление уже не просто слоя, а, как подчеркивается в докладе МВФ, касты безработных. Как заметил израильский историк Ю. Ной-Харари, следствием этих процессов станет формирование двух каст — «сверхлюдей» и «бесполезных». Касты будут отличаться — мне уже приходилось писать об этом — не только социально, но и биологически: рост, вес, цвет кожи, строение тела, продолжительность жизни — как кастовые различия в Индии. Это, конечно же, не самая близкая перспектива; близкая — это то, о чем было сказано выше и, конечно же, колоссальный рост социального неравенства. Его как следствие автоматизации/роботизации прогнозирует МВФ, а ректор Сколковского института науки и технологии о росте социального неравенства в ближайшее десятилетие говорит так: «Это неизбежно как восход солнца». Для слабых мира сего, для прекариев это скорее заход солнца.

Среди прекариев особенно много молодежи и женщин. Феминизация труда (и вообще феминизация/демаскулинизация жизни) в позднекапиталистическом обществе — очень важный аспект прекаризации. Пропаганда на Постзападе подает занятость женщин как их раскрепощение, самореализацию, обретение идентичности. На самом деле установка на занятость женщин, как и квазиидеология феминизма, решает ряд важных политических и экономических задач для верхушки ядра капсистемы. Экономически это увеличивает рынок занятости, увеличивает конкуренцию в среде рабочей силы, а следовательно, позволяет снижать зарплату, добиваться сверхэксплуатации — и сверхприбыли.

Значительную часть прекариев составляет молодежь. Типичные прекарии — это «вечный стажер» и «вечный студент». Стажера берут на испытательный срок, после чего отказывают в приеме, и их место занимают новые стажеры — и это в режиме non-stop. Вечный студент — тип, особенно распространенный в университетах США (я там таких студентов повидал немало). По сути это временно безработный и прекарий одновременно. Если учесть, что на Постзападе (как и в РФ) образование стало товаром, услугой, т. е. произошла его коммодификация, сопровождающаяся снижением его уровня и вытеснением реального образования собиранием «компетенций» на стандартизированных курсах и компьютерным обучением, то ясно: все большая часть молодежи будет пополнять ряды прекариев, где ее, кстати, ждет острая конкуренция, с одной стороны, с пожилыми, с другой — с мигрантами. Та часть мигрантов, которая готова работать, пополняет прекариат. Неудивительно, что значительная, если не большая часть прекариев находит себя в теневой («неформальной») или даже криминальной экономике. Особенно это касается сезонных рабочих.

Необходимо отметить, что сезонные рабочие черта не только ядра капсистемы (и его анклавов на Юге), но также полупериферии и даже периферии. Например, в богатеньких странах Персидского залива — несколько миллионов индийцев (из 5 млн. индийцев, сезонно работающих за рубежом, — 90 % трудятся в зоне Персидского залива), пакистанцы, бангладешцы.

Стэндинг особо отличает негативные социальные и социально-психологические последствия бытия людей в качестве прекариев, которые вырабатывает в нем «бихевиористская экономика» позднего/умирающего капитализма. Прежде всего пре-карий формируется как тревожно-подавленный психотип, живущий страхами, нередко просто неспособный к рациональному восприятию жизни. Отсюда — тяга к оккультным и магическим формам.

Особенно разрушительна ситуация прекариата для женской психики и для семьи как института. Помимо прочего, прекарии — одна из главных мишеней такой формы преступления против человечности как ювенальная юстиция.

Помимо мира оккультных и магических форм социальным пространством прекария становятся социальные сети. Они — главная зона его общественной жизни. Термин «зона» я употребил не случайно: как любой «сетевик», прекарий находится под глобальным сетевым наблюдением, которое, помимо прочего, уничтожает частную жизнь как таковую. Две другие функции сетей — подменить живое общение, в ходе которого может сформироваться классовое самосознание электронно-безответственным, и утопить человека в потоке информационного мусора, лишив его возможности и умения делать выбор.

Поскольку прекарии, особенно его молодая часть, отсечены от реальной культуры, а школьное образование подменяется дрессурой (в РФ такой дрессурой является ЕГЭ, который зачастую проводится в формах, унижающих человеческое достоинство и приучающих молодых людей к этому как к норме), они не способны осознать себя в качестве группы или, тем более, класса. Теоретически они не являются классом-для-себя, но они и на практике едва ли смогут им стать. В этом плане они очень похожи на «опасные классы» Запада, которые потрясли его своими бунтами (буржуазия превратила их в революции для окончательного приобретения капсистемой целостности, т. е. для превращения в полноценную Систему) в конце XVIII — первой половине XIX в., а во второй половине XIX в. превратились в рабочий класс — сначала в Англии, затем во Франции и Германии. В последние десятилетия развивается противоположный процесс: рабочий класс вырождается в новые «опасные классы». Последние на классовую борьбу неспособны, но в определенных условиях они более чем способны на яростный всесокрушающий бунт, который можно превратить в революцию, сметающую (вместе с самыми опасными классами) одну систему и самими устанавливающую новую.

В конце XVIII в., точнее в 1787 г., И. Бентам предложил загнать «опасные классы» в оргформу общества-паноптикона. Через два года «опасные классы» во Франции показали, что процесс может пойти совсем по другому — гильотинному — варианту. Создается впечатление, что нынешняя мировая верхушка, по крайней мере, часть ее готова пойти по пути создания новой версии паноптикона на основе NBICS-технологий, психологического и даже генетического контроля над человеком, вплоть до выведения нового типа Homo-«служебного человека». Полным ходом идут исследования, фиксирующие, например, что люди с одной из версий гена HTR 2А более склонны к подчинению, а мужчины с низким уровнем тестостерона легче мирятся с контролем над ними. Если добавить к этому новые электронные технологии социального контроля, то действительно вырисовывается новый паноптикон с прекариями в качестве одного из главных персонажей.

4

По сути различные социальные группы вступают в свои отношения с временем. Это, в частности, проявляется и в различных формах заботы (или в отсутствии заботы) о детях. В исследовании «Град Небесный» («Heavenly City»), посвященном стандартному городу американской глубинки, все тот же Бэнфилд описал принципиальное различие тех или иных общественных групп в отношении к детям, а следовательно, к индивидуальному и групповому времени как социальному фактору. Представители «низшего класса», писал Бэнфилд, вообще не заботятся о детях; кроме того, их жизни настолько не зависят от них самих, что о них даже нельзя сказать, что с ними что-то происходит — на них все обрушивается («things happen not with them but to them»). Рабочие заботятся только о том, чтобы накормит детей (тут вспоминается сразу и рассказ американского писателя Ринга Ларднера «Кусочек мяса», и тезис Дж. Оруэлла о том, что если для интеллектуала социализм — это проблема теории, то для работяги это вопрос лишней бутылки молока для его ребенка). «Миддлы» идут дальше: они заботятся не только о том, чтобы ребенок был сыт, но и о его образовании. «But it is only aristocracy which thinks in terms of line», резюмирует социолог: «Но только аристократия думает в категориях линии, устремленной в будущее», т. е. речь идет о трансформации социальным верхом возможностей, которые обеспечиваются собственностью и властью, в надиндивидуальное время, о выходе за рамки настоящего.

Американские социологи подчеркивают: говоря о классах, мы неосознанно прибегаем к стереотипам, это особенно так, когда речь заходит о «низшем классе». Внешне и по отдельности его представители могут не только не восприниматься в качестве социальной опасности, но даже вызывать жалость и симпатию, однако, пишет Марри, они — фактор разрушения социума: если мужчина живет за счет родителей, сестры или сожительницы, не работая и не заботясь о своих детях, как правило внебрачных, — это нагрузка на семью. Однако целый слой таких людей — это колоссальная нагрузка на общество, разъедающая его.

К сказанному Марри необходимо добавить: эта нагрузка создана самим американским обществом, живущим по законам капиталистической системы. Нижний слой есть в такой же степени фактор разрушения социума, как и саморазрушения; злокачественная социальная опухоль порождена самим общественным организмом.

Каковы размеры этой опухоли, какова численность этого слоя, каков «денежный вес» отдельного его представителя? На 2010 г. те, кто не мог заработать себе на жизнь, имели годовой доход 14 634 доллара. Столько может заработать на одного человека взрослый мужчина, работающий 50,5 недель за минимальную зарплату. В году, как известно, 52 недели; кроме того, а если он должен обеспечивать жену и хотя бы одного ребенка? Ясно, что такая ситуация рушит и американский проект и американскую мечту. Социальная мечта, будь то американская или советская, связана с наличием двух вещей: высокой цели и самоуважения. Выживание на основе аморального фамильизма — это что, высокая цель? Ответ очевиден. Что касается самоуважения и уважения, то они не даются, а зарабатываются. Все больше американцев задают следующие вопросы: могут ли уважать себя люди из того сегмента общества, который находится на полном содержании у правительства? Могут ли уважать их другие группы населения? Могут ли тотально зависимые от правительства претендовать на те же права и возможности, которые имеют люди, зарабатывающие своим трудом, а потому относительно самостоятельные? А ведь именно те, кто сидит на велфэре вместе с агрессивными меньшинствами голосуют за демократов, навязывая свою волю большинству.

Ясно одно: будучи продуктом разложения американского общества в последние полвека, те, кого называют «новыми низами», становятся дополнительным фактором разрушения этого общества снизу. Впрочем, этот процесс идет и сверху, его агентом, ударной силой становится слой, который, как и новые низы, формировался в 1970-1980-е годы и расцвет которого пришелся на «веселое клинтоновское восьмилетие». Речь о так называемом «новом верхнем классе». Возникновение «новых низов» и «новых верхов» — две стороны одной медали. Более того, само возникновение «новых низов», «новой бедноты» — результат формирования «новых верхов».

5

Во время войны не только американский капитал получил прибыли, имело место и другое: сбережения и отложенный спрос. Д. Миллер и М. Новак (Miller D.T., Novak М. The fifties: The way we really were. N.Y., 1975) пишут, что за время войны американцы отложили немыслимую сумму — 150 млрд, долларов, которые они потратили в конце 1940-х — начале 1950-х годов. Удивительно ли, что уже в 1949 г. в США было продано 549 млн. пар нейлоновых чулок.

В 1955 г., пишет Дж. Оакли (Oakely R.D. God's country: America in the fifties. N.Y. 1990), США, имея 6 % мирового населения, сконцентрировали у себя 75 % автомобилей, 60 % телефонов, 30 % телевизоров и радио (кстати, в начале 1950-х, согласно Хальберстаму — The Fifties — ТВ в США перехватило пальму первенства у радио), 65 % печатной продукции. К 1960 г. 75 % американских семей имели автомобили, 75 % — стиральные машины, 87 % — телевизоры — Freeman J.B. American empire. N.Y., 2012). Ежегодный доход представителей «среднего класса», к которому, согласно опросам, относили себя 60 % американцев, составлял от 3 тыс. до 10 тыс. долларов. Неслучайно на волне экономического оптимизма 1950-х годов появился термин «народный капитализм», связанный и с тем, что уровень безработицы снизился до 6–7 %, и с появлением досуга (40-часовая рабочая неделя, 2 выходных), и с распространением кредита: в начале 1950-х появилась карточка Diner's Clubcard; сначала ее принимали только в нескольких ресторанах Нью-Йорка, а затем — по всем США, вскоре появилось 750 тыс. владельцев этих карточек. Кроме того, как отмечает М. Паренти (Паренти М. Демократия для немногих, М., 1990), 1940-1960-е годы были редким моментом в истории США, когда Верховный суд, призванный согласно Конституции сдерживать демократическое большинство в интересах частной собственности и частного предпринимательства, действительно выступал в поддержку экономических реформ и личных прав неимущих слоев. Во многом это было связано с деятельностью либерального судьи Уоррена, однако и при нем Верховный суд жестко следовал принципам, которые М. Паренти суммировал следующим образом:

1. Мобильность капитала является ценностью первостепенного значения, вследствие чего фирмы могут вкладывать и изымать капитал по своему усмотрению и перемещать его куда пожелают, невзирая на лишения, причиняемые тем самым местному населению и рабочей силе.

2. Работники не осуществляют капиталовложений, а поэтому не имеют законного права на участие в управлении компанией или на продукт своего труда.

3. Работники должны подчиняться решениям своих хозяев, в том числе произвольным распоряжениям, нарушающим трудовое соглашение.

4. Предполагается, что закон обеспечивает мирное урегулирование классовых конфликтов путем переговоров между профсоюзами и предпринимателями об условиях труда и соглашений сторон о передаче споров на решение третейского суда на основе «равного партнерства» (Паренти М. С. 391).

Несмотря на то, что с 1953 г. стал выходить журнал «Playboy», 1950-е, как подчеркивает Оакли, были «золотым веком» брака, домохозяйства (domesticity) и морали. Почти все штаты запрещали гомосексуальный, оральный и анальный секс, не говоря о зоофилии. Вполне скромными были и кинозвезды того времени — Мэрилин Монро, Дорис Дэй, Грейс Келли, Элизабет Тейлор.

Казалось, пишут Л. Панич и С. Гиндин (Panitch L., Gindin S. The making of global capitalism. The political economy of American empire. N.Y., 2012), кейнсианизм воздвиг барьер на пути социализма и, добавлю я, каких-либо кризисных явлений. Однако они пришли изнутри и извне. Запуск советского спутника (1957 г.), сбитый над СССР американский У-2 (с арестом пилота Гарри Пауэрса) и советский человек в космосе (1961 г.) стали потрясением и для американского истеблишмента, и для американского общества. В конце 1950-х в США появились битники, отвергавшие традиционные ценности «среднего класса» — трудолюбие, патриотизм, семья, вера — и ставшие предтечей так называемой «молодежной революции 1960-х». Сменилось и поколение политиков у власти — избрание Кеннеди подвело первую черту под 1950-ми, его убийство в 1963 г. — окончательную: Америка въехала в «неистовые шестидесятые».

У этих проблем была мощная демографическая основа — поколение бэби-бумеров. С 1946 по 1964 г. в США родились 76 млн. американцев. Именно демографические последствия этого бэби-бума, считает К. Фишер (Fischer К. America in white, black and grey. A history of the stormy 1960-s. N.Y., 2006), привели ко многим разрушительным последствиям 1960-х. Демографы и социологи назвали бэби-бумеров «поколением гадюк», «свиньей в питоне», «социопатами», «теми, кто предал Америку».

В 1970-е годы ситуация еще более ухудшится. 1970-е, — пишет Т. Борстельман (Borstellman Т. The 1970-s. A new global history from civil rights to economic inequality. N.Y., 2012), — десятилетие с плохой репутацией: 1971 год — отказ США от золотого стандарта, импорт в том году, специально подчеркивает Оакли, впервые в американской истории превысил экспорт; 1973 год — начало устойчивой стагнации, которая продлится, как показал Р. Бреннер (Brenner R. The boom and the bubble. The US in the world economy), до 1993 г. и только к середине 1990-х американские корпорации улучшат свою ситуацию — во многом благодаря разграблению зоны бывшего соцлагеря, прежде всего России; инфляционная пропасть; президентские выборы 1976 г. в США прикончили детант; к 1979 г. японцы захватили 23 % американского автомобильного рынка; за 1970-е годы США лишились 30 млн. рабочих мест — и на этом фоне рост давления рабочего класса на капитал; 1979 год — антиамериканская революция в Иране, затмившая успех ЦРУ по свержению правительства Альенде в Чили в 1973 г.; распространение гипериндивидуализма среди молодежи 1970-х, во многом под влиянием роликов Айн Ранд.

Все это заставило капитал действовать как внутри страны, так и вне ее, в частности, усиливать давление на СССР.

Внутри страны капитал развернул наступление на рабочий класс, добиваясь за его счет снижения издержек производства, громя профсоюзы, осуществляя корпоративные захваты, проводя реорганизации, увольняя рабочих и т. д. Все это называют «рейгановской революцией», победителями в которой стали корпоратократия и банкиры.

Результатом «рейганолюции» стал тот факт, что с 1980 по 1988 г. верхние 20 % американского общества увеличили свою долю в национальном доходе с 41,6 % до 44 % (в том числе верхний 1 % — с 9 до 11 %), тогда как доля нижних 60 % уменьшилась; резко выросли зарплаты CEO. По сути это был идеологический, а отчасти и институциональный разрыв с рузвельтовским Новым курсом. К концу 1980-х, самых турбулентных лет в банковской истории США с активизацией банков, деривативами, подъемом спекулятивных финансов и т. п., корпоративная трансформация Америки завершилась, а в 1990-е кризис, как оказалось временно, был преодолен. При этом необходимо помнить, что сначала Гринспен, а затем Бернанке сделали все, чтобы верхний 1 % не только не проиграл в результате кризиса, но существенно выиграл (cronycapitalism), обогатился, обрушив негатив на трудяг, на нижнюю половину общества.

На сегодняшний день именно США являются государством с максимальным неравенством в доходах в западном мире, подчеркнул спецдокладчик ООН по вопросу о крайней нищете и правах человека Филип Олстон. В его докладе, составленном по итогам поездки в США в 2017 г., приводятся следующие цифры: 40 млн. человек в США живут за чертой бедности; 18,5 млн. — в чрезвычайной бедности; 5 млн. — в условиях такой же нищеты, что и беднейшее население Третьего мира (Юга). К этому добавляются самый высокий уровень бедности среди молодежи и самый высокий уровень смертности среди всех государств ОЭСР; средняя продолжительность жизни граждан США тоже в самом низу показателей стран-членов ОЭСР. В то же время в США проживают 25 % всех миллиардеров мира[1].

Три богатейшие семьи из 25 самых богатых семей мира — американские. Согласно данным Bloomberg Billionaires Index, первое место занимает семья Уолтон (ей, в частности, принадлежит сеть магазинов Walmart), ее состояние — 151 млрд. долл. На втором месте — семья Кох — сыновья основателя корпорации Koch Industries Фреда Коха Чарлз и Дэвид владеют почти 99 млрд. долл. Состояние наследников Фрэнка Марса, основателя компании «Mars» (производит M&M's, Milky Way, Mars Bars и др.) составляет 88 млрд. долл. Вообще же состояние 25 самых богатых семей Bloomberg оценил в сумму более 1 трлн. долл.

Разумеется, Bloomberg лукавит: семейное состояние одних только Ротшильдов составляет, по оценке экспертов, 3,2 трлн, долл., чуть меньше у Рокфеллеров, а ведь есть еще семьи со «старыми деньгами». Уолтоны, Кохи, Марсы и др. — молодняк, нувориши, и если считать всерьез, то и суммы будут больше и американских семей будет тоже больше.

Необуржуазия, или Всадники капиталистического апокалипсиса

1

В мире всегда существовало неравенство в распределении богатства и доходов — между государствами, классами, группами и отдельными людьми. В капиталистическом мире, в капсистеме это неравенство, за исключением очень короткого отрезка времени (1940-1970-е годы — и то не во всем) постоянно росло: богатые богатели, бедные, которых они давили железной пятой, беднели. В 1820 г. разрыв между богатыми и бедными странами был 3:1, в 1913 г. — 11:1, в 1973 г. — 44:1, в 1992 г. — 72:1. В начале XXI в. он еще более увеличился: в 1983 г. верхние 500 ТНК имели годовой доход, равный 15 % глобального, в 2007 г. он составил 40 %. Аналогичным образом обстояло и обстоит дело с экономическим неравенством между классами и группами. Однако за последние 30–35 лет оно выросло фантастически, скачкообразно. В результате на сегодняшний день 10 % взрослого населения Земли контролируют 85 % мирового богатства, а на долю нижних 50 % приходится 1 % богатства. Внутри верхних десяти процентов 2 % владеют 50 % богатства человечества, 8 % — 35 %, а самый верхний 1 % (по разным оценкам — 90-100 тыс. чел.) — 40 % (т. е. на 9 % приходится 45 % богатства). Этот 1 %, как пишет Д. Роткопф, автор книги «Суперкласс. Те, кто правит миром», состоит примерно из 40 млн. миллионеров и полумиллионеров, из них 9,5 млн. чел. имеют более 1 млн. долларов, а 95 тыс. — более 30 млн. долл.; ну и наконец около 1 тыс. — это миллиардеры. Роткопф написал свою книгу 10 лет назад, за это время благодаря финансиализации число миллиардеров выросло до 2694, из них 437 добавились только за 2017 г., почти полтора миллиардера в день; Китай штамповал 4 миллиардера в неделю. Ну и, естественно, богатство всей этой публики, как и миллионеров, тоже выросло. Согласно World Wealth Report, собственно миллионеров в 2013 г. было 12 млн. человек с совокупным богатством 46,2 трлн, долл, (все мировое богатство на тот момент составляло 241 трлн. долл.). В 2017 г., несмотря на кризис, число миллиардеров по данным аналитической компании Wealth-X увеличилось на 15 % и достигло рекордного количества — 2754. Их общее состояние по сравнению с 2016 г. увеличилось на 24 %. При этом первые 10 миллиардеров владеют 65 % от общего богатства всех миллиардеров. Больше всего миллиардеров в США — 680, они владеют 3,2 трлн, долл.; далее следуют Китай — 338 с 1,1 трлн. долл, (кстати, в 2017 г. Азия впервые обогнала Северную Америку по количеству миллиардеров) и Герма-ни я — 152 с 466 млрд. долл. Россия занимает шестое место: 96 миллиардеров, на которых приходится 351 млрд. долл.

Изменение величины богатства, стремительный рост неравенства отразились в изменениях не только социальной структуры общества в целом (они происходили за счет ухудшения положения нижних двух третей общества), но и в структуре верхних слоев мирового капиталистического класса. Впрочем, верно и противоположное: сами эти структурные изменения, как результат сознательного социально-политического курса, практически с самого начала выступали фактором, «машиной» резкого увеличения неравенства. Иными словами, мы имеем дело с «кольцевой причинностью», с комплексом взаимосвязанных причинно-следственных рядов.

Структура капиталистического класса не определяется только количественно; существуют качественные различия, причем время от времени они меняются. В последние десятилетия, т. е. с 1980-х годов наверху пирамиды мирового капиталистического класса сформировалась новая фракция, особая глобальная элита, намного более могущественная, как пишет Д. Дюкло, чем любая другая группа жителей планеты, и, как подчеркивает Д. Роткопф, определяющая повестку дня для 99 % населения. Эта группа напрямую связана с глобализацией, она — ее порождение и бенефициар. Как заметил Дж. Фо: «Рынки внутри государства формируют группу людей, у которых больше денег и власти, чем у остальных. Поэтому было бы странно, если бы глобальные рынки не создали международного господствующего класса, экономические интересы членов которого больше пересекались бы друг с другом, чем с интересами большинства граждан одной с ними страны». И надо сразу сказать: класс этот, точнее, данная фракция мирового капкласса, существенно отличается от того, что описывали Т. Веблен, М. Вебер, Ч. Райт Миллс, Дж. Домхоф и др.

Называют этот глобальный класс по-разному: глобократия, космократия, нетократия (т. е. те группы, которые контролируют сетевой сегмент современного мира и якобы играют независимую или даже доминирующую роль по отношению к капиталистам-банкирам, промышленникам корпоратократам), новый верхний класс (НВК), креативный класс (термин предложен в 2002 г. Дж. Мэзоном, который писал: «Если вы ученый или инженер, архитектор или дизайнер, писатель, художник или музыкант или если вы используете вашу креативность как ключевой фактор вашей работы в бизнесе, образовании, юриспруденции или в других профессиях, то вы член креативного класса»); бобо (Дж. Брукс: bourgeois bohemians — «буржуазная богема»); суперкласс (Д. Роткопф), сверхкласс (overclass как противоположность underclass'a — М. Линд); гиперкласс (Ж. Аттали); гипербуржуазия (Д. Дюкло).

Прежде чем перейти к рассмотрению этого нового слоя, или «нового верхнего класса» (НВК) отмечу: при том, что все перечисленные выше термины верно фиксируют частичные черты, аспекты некоего социального явления, в целом они не могут удовлетворить исследователя. Во-первых, за исключением «гипербуржуазии» Д. Дюкло, они в лучшем случае не отражают, а в худшем затушевывают классовую суть нового слоя. Во-вторых, они не содержат в себе не только ответ на вопрос о причинах и истоках возникновения так называемого НВК, но не предполагают и сам вопрос. Дело в том, что глобально-финансиализированный капитализм не нуждается ни в многочисленном рабочем классе, ни в многочисленном «среднем классе»; более того, они для него опасны. НВК и новый «верхнесредний класс» — результат прессовки и отжима старого «среднего класса», численно уступающие ему, но в принципе выполняющие ту же функцию при 2-х верхних процентах общества, что в другую эпоху выполнял старый «средний класс». В-третьих, указанные термины выводят за рамки анализа реальных хозяев мировой игры, а именно финансово-аристократический комплекс, будто его не существует. На самом деле так называемый НВК — функция этого комплекса, его обслуживающий персонал, возникший в определенный момент исторического развития как реакция на глобализацию и финансиализацию капитала, т. е. на новый запрос его хозяев в результате действий этих самых хозяев (еще об одной проблеме, связанной с этими терминами, скажу позже).

Слой этот действительно отличается от других групп мирового капкласса в нескольких отношениях. Во-первых, он возник и существует на финансовой, можно сказать, виртуальной основе, практически не связанной с реальным производством, содержанием, т. е. он предельно функционален. Во-вторых, слой этот глобален — не интернационален, а наднационален; для его представителей государства, государственность и все, что с ними связано, — это из разряда «теней забытых предков» и досадных помех, то же — с государственными и национальными идентичностями. В-третьих, слой этот гетерогенен: в силу его функциональности в нем оказываются те, кто содержательно имеет к капиталу минимальное отношение; в силу глобальности и криминального характера глобальной экономики (достаточно сказать, что чуть ли не половина банков в мире существует за счет кредитования наркотрафика, о внелегальных сегментах торговли оружием, золотом и драгкамнями, проституции и порнобизнеса я уже не говорю) — представители около-, полу- и просто криминальных кругов.

Роткопф дает такой «групповой портрет» того, что он называет «суперклассом»: «Руководители государств, исполнительные директора крупнейших мировых компаний, медиамагнаты, миллиардеры, активно распоряжающиеся своими капиталами, предприниматели — пионеры новых технологий, нефтяные бароны, управляющие хедж-фондов, частные инвесторы-акционеры, верхушка военной иерархии, немногие выдающиеся религиозные лидеры, горстка знаменитых писателей, ученых и художников, даже вожди террористических организаций, главы преступных синдикатов…». Последнее не должно удивлять: глобальная экономика — криминальная экономика par excellence. Ее пять «опор»: торговля нефтью; оружием; золотом и драгметаллами; проституция и порнобизнес; наркотрафик. Первая носит отчасти криминальный характер, вторая и третья — в значительной степени; третья — в очень большой степени; пятая — полностью. Половина банков в современном мире кредитует наркотрафик, решая таким образом проблему ликвидности — «быстрые деньги». Во время финансового кризиса 2008–2009 гг. в крупнейшие банки было вброшено около 352 млрд, наркодолларов — так устранялся дефицит ликвидности. Глобальная финансовая система уже не может существовать без «грязных денег», т. е. она в значительной степени приобретает криминальный характер, воздействуя в определенном направлении на политику, которая в значительной степени криминализируется. Так, многие игры администрации Обамы с Ираном и вокруг него, по-видимому, в значительной степени были акцией прикрытия криминально-экономической базовой операции, связанной с переделом, «настройкой» и эксплуатацией наркотрафика. О де-факто узаконенном политическом криминале (или о криминалополитике) Франсафрики, о чем немало написано французскими же журналистами, и о совместных действиях китайских спецслужб и АНБ по выявлению и ликвидации «диких» наркоторговцев в зоне «золотого треугольника» я уже не говорю, но это отдельная тема, здесь достаточно зафиксировать тот факт, что необуржуазия финансиализированного капитализма — это в значительной степени криминальная буржуазия.

Теперь еще об одной проблеме. Хотя приведенные выше термины (глобократия, космократия и др.) ориентированы в принципе на отражение одного и того же явления, они далеко не во всем совпадают, точнее, совпадают по принципу «кругов Эйлера». Так, далеко не вся «гипербуржуазия» относится к «суперклассу», определяющему «мировую повестку дня». За пределами НВК, а точнее — над ним остаются старые финансово-аристократические семьи, которые определяли и определяют эту повестку задолго до появления НВК и чьей функцией, чьим орудием он является. К «суперклассу» («сверхклассу», «гиперклассу» и т. п.) не относится значительная часть бобо (т. е. богемной буржуазии — термин Дж. Брукса, о нем ниже) и так называемой нетократии. В то же время богемизация вкусов, поведения, установок во многом затронула бо́льшую часть НВК, что неудивительно. Богема, в отличие от классической буржуазии, всегда была оторвана от производства, от «физической экономики» (Л. Ларуш), жила в своем богемном мире. Принципы конструкции этого мира и финансиализированного капитализма по сути совпадают, финансиализированный капитализм, «гипер» (т. е. «над») буржуазия оторваны от производства, от реальной («физической» — Л. Ларуш) экономики, от содержательных аспектов бытия, по сути — от реальной жизни основной массы мирового населения, «парят» над ней. Отсюда — богемизация буржуазии.

2

Как известно, генезис системы определяет функционирование — ее и ее системообразующих элементов. Генезисом нео/гипербуржуазии стали глобализация и то, что К. Лэш назвал «восстанием элит»; последнее обусловило финансиализацию и глобализацию капитала в той же степени, в какой было обусловлено ими. Если со времен Первой мировой войны и Октябрьской революции развивалось «восстание низов», совпавшее с доминированием производительного капитала над банковским (промышленного — над финансовым), то с 1970-х годов ситуация начинает меняться, а в 1980-е верхи переходят в наступление («тэтчеризм», «рейганомика»). Начинается глобальный передел в пользу верхов, а его жертвами становятся те группы населения, которым немало перепало в 1945–1975 гг. — средний слой и верхушка рабочего класса. Удар по ним, а также по части «старой» буржуазии был нанесен с такого уровня, на котором они никогда не играли, и против которого у них не было оружия — с надгосударственного, наднационального, глобального. Не случайно К. Лэш специально подчеркнул, что подъем новых элит, связанных с денационализацией предпринимательства, когда остаются обязанности только по отношению к своему боссу (в какой бы стране он ни жил) и своему слою (а не своей стране), теснейшим образом связан со всемирным упадком, а точнее подрывом среднего слоя.

Новые элиты — администрация корпораций, манипуляторы информацией, крупные дельцы индустрии роскоши, моды, туризма (контроль над распределением и циркуляцией капитала, над СМИ, управление потреблением роскоши становятся важнее, чем производство) и те, кого Р. Райх назвал «знаковыми аналитиками», намного более космополитичны, чем классическая буржуазия.

В 1980-е годы средний слой раскололся на значительно большую и значительно меньшую части. Меньшая — гипербуржуазия, ставшая смертельной угрозой для этого слоя и тем, кого все тот же Р. Райх когда-то назвал «работниками рутинного труда» и «обслуживающим персоналом». Поскольку в условиях финансиализации и глобализации верхушка капкласса объективно увеличивается за счет вхождения в нее функциональных сегментов, значит, во-первых, должна ужаться середина; во-вторых, часть доходов должна потерять верхняя, квалифицированная часть рабочего класса. Поэтому если НВК противостоит традиционной буржуазии как новый сегмент одного и того же класса, то для «мидлов» и работяг — это новый эксплуататор, новый претендент на их доход, который, в отличие от классической буржуазии, особенно связанной с государством, не разделяет их ценности (семейные, патриотизм).

Отсечение от общественного пирога обеспечивается двояко. Во-первых, прямым, т. е. абсолютным уменьшением доходов нижней половины (или нижних двух третей) общества. Во-вторых, намного более быстрым и значительным ростом доходов верхов по сравнению с низами. В октябре 2006 г. в британском журнале «Экономист» (входит в ротшильдовский кластер) была опубликована статья с показательным названием «Сверхбогатые: всегда с нами». В ней со ссылкой на цикл статей «Классовая война», который появился в газете «Нью-Йорк Таймс», были приведены следующие цифры. Между 1990 и 2004 гг. нижние 90 % американских домохозяйств в среднем увеличил свой доход на 2 % (при этом надо помнить о росте цен, налогах и т. п.), тогда как верхние 10 % — на 57 %, верхние 0,1 % — на 85 %, а верхние 0,01 % — на 112 %. По США есть и другие оценки: с 1970-х годов доходы нижних 25–30 % семей в относительном измерении уменьшились по сравнению со стремительным ростом доходов верхних 25–30 %. Игра с нулевой суммой: если у кого-то прибавилось, значит, у кого-то убавилось. Нечто похожее происходит на Западе в целом. Так, в Великобритании с 1990 по 2006 г., при росте розничных цен на 60 %, богатство сверхбогатых выросло на 500–600 %. Сверхбыстрое обогащение — еще одна черта необуржуазии.

В то же время, не имея в своем бытии реальной содержательной базы и ощущая это, «одновременно самонадеянные и неуверенные, новые элиты, в особенности сословие специалистов, взирают на массы со смесью пренебрежения и опаски». Отсюда столь характерная черта гипербуржуазии как социал-дарвинизм, классовая ненависть к низам, политика необуржуазии по отношению к которым чаще всего есть не что иное, как самая настоящая социальная, классовая война.

Ни в коем случае не надо думать, что появление необуржуазии меняет Систему или означает ее качественную перестройку — ни в коем случае. Более того, само вхождение в верхушку мирового кап-класса означает приспособление к нему. Прав Дюкло: приспособление, необходимое для вхождения в гипербуржуазию, исключает крупномасштабную перестройку классических элит — смена «культурного капитала», необходимая для их серьезного обновления, стоит слишком дорого и, добавлю я, грозит серьезными социальными потрясениями. Поэтому верхние 2 % остались там же, где были, у них появился новый функциональный орган, новая прослойка между ними и основной массой населения, правда, прослойка намного более тонка, чем «средний класс» «золотого тридцатилетия» 1945–1975 гг.

Хотя гипербуржуазия формально «гнездится» в своих странах, в принципе она ориентируется на надстрановой уровень и готова в любой момент поступиться национальными интересами. Упадок США, Франции или РФ соответственно американскую, французскую или российскую необуржуазию мало волнует. Очень хорошо на примере Франции это показала А. Вагнер в работе «Новые элиты мондиализации» (Париж, 1998). Проанализировав международные (глобалистские) анклавы во всех промышленно развитых странах, она отметила, что успехи именно на наднациональном уровне становятся главным фактором успеха финансистов, чиновников, «знаковых аналитиков» на национальном уровне (классический французский пример — Макрон). Солидарность классовых интересов на глобальном уровне доминирует над национально-государственной, глобально-космополитическая идентичность (которая может разбавляться иными, например, гомосексуальной) — над национальной.

Над (а точнее, вне-) национальный стиль жизни отличает необуржуазию в своих странах от среднего американца, француза, англичанина и т. д. по привычкам, манерам, вкусам, а главное — по месту в общественном разделении труда. В самих этих странах в элиту лихо вливаются иностранцы (международные чиновники, персонал ТНК), хотя в той же Франции до сих пор наряду с космополитичными клубами типа Rotary существуют и такие, как Jockey club, куда иностранцы не вхожи. Вагнер заметила, что одна из установок новых элит во Франции — изменить французский менталитет. В этом они выступают активными безликими «агентами Смитами» Глобальной матрицы, и определенные результаты уже достигнуты. Это хорошо показано, в частности, в работах Ш. Занда «Сумерки истории» (2015 г.), посвященной концу французского национального романа, и «Конец французского интеллектуала. От Золя до Уэльбека» (2016 г.). Курс на денационализацию культуры и истории очевиден не только во Франции, еще более остро проблема стоит в Германии, немало таких попыток и в РФ. Необуржуазия стремится переписать историю таким образом, чтобы минимизировать в ней присутствие нации и государства. В этом плане антироссийская истерия на Западе питается несколькими мотивами — геополитическим и цивилизационным, направленными против русской культуры и государственности, и классовыми, необуржуазным, чья мишень — государство и культура как таковые. Перед нами единство классового и цивилизационного, неудивительно, что паразитическая необуржуазия РФ активно содействует классово близким «глобалам» всей своей финансовой и информационной мощью в стремлении подавить «локалов», т. е. прежде всего русских. Так русский вопрос приобретает классовое измерение, а вовсе не является лишь этнокультурным.

3

«Узкая (narrow) элита», «пустая элита» — так критически настроенные американские аналитики именуют новый верхний класс (new upper class), который начал формироваться в 1970-1980-е годы и совершил социальный рывок за два последних десятилетия XX в. Именно эти годы стали временем крупнейшего создания богатства Ричистана (Richistan; от rich — англ.: богатый) за счет — обращаю на это особое внимание — классового перераспределения и финансиализации капитала. Э. Саес и Т. Пикети (один из крупнейших специалистов по проблеме мирового неравенства, автор фундаментальной работы «Капитал в XXI веке») очень четко зафиксировали классовую основу, классовые истоки феноменального роста доходов верхов в конце XX в.: «…рост удельного веса наиболее высоких доходов обязан не возвращению эпохи высоких доходов от капитала, а беспрецедентному увеличению размера наиболее высокой оплаты труда — в первую очередь компенсаций высшего исполнительного персонала — начиная с 1970-х и пережившему дополнительное ускорение в 1990-х».

Какова в Америке численность НВК (он же — гипер/необуржуазия)? Цифры разнятся — обычное дело, когда речь идет о статистике, которая порой носит неточный, а импрессионистский характер.

Социологи говорят о группе с годовым доходом 517 тыс. долл, и более на семью из трех человек и определяют ее численность в 2,4–2,5 млн. человек. В США это чуть меньше 1 % населения. Ясно, что НВК — это меньшая часть тех 40 млн., о которых упоминают Роткопф и другие авторы, ведь кроме НВК продолжают существовать старые фракции буржуазии, а также группы, не связанные с финансами, современными коммуникациями и управлением. В то же время 2,4–2,5 млн. человек — это только американская, пусть и самая большая часть НВК. А ведь есть Евросоюз, Япония, Китай, Индия, Бразилия, Россия и другие страны. Думаю, общую численность НВК можно скромно оценить в 7-10 млн. человек, нажившихся на глобализации и вышедших благодаря ей в политико-экономические «дамки».

Говоря об американском сегменте, Ч. Марри подчеркивает, что именно из этих 2,4–2,5 млн. человек рекрутируется нынешняя правящая элита, которая, таким образом, перешла в режим само-производства, блокируя социальные лифты или, как минимум, резко ограничивая их функционирование. Это качественно отличает ее от правящей элиты 1950-1960-х годов.

Когда-то кабинет Эйзенхауэра называли «девять миллионеров и один водопроводчик», однако только два его члена вышли из богатых семей; остальные были сыновьями фермера, банковского служащего, учителя, провинциального юриста из Техаса и т. п. Администрацию Дж. Кеннеди называли «Гарвард на Потомаке», однако и здесь только двое — Р. Кеннеди и Д. Диллон — были из семей представителей истеблишмента; остальные были сыновьями мелких фермеров, продавца, фабричного рабочего-иммигранта и т. п. В этом плане кабинеты Эйзенхауэра и Кеннеди (1953–1963 гг.) резко контрастируют с кабинетами Буша-младшего и Обамы (2001–2017 гг.). У Эйзенхауэра и Кеннеди 46 % членов кабинета были выходцами либо из нижней части «среднего класса», либо из рабочего класса, тогда как у Буша-младшего и Обамы — 27 %. У двух первых 32 % членов кабинета вышли из верхней части «среднего класса», у двух вторых — 54 %.

То, что ныне именуется «узкой элитой», т. е. небольшой слой на самом верху социально-политической пирамиды, существовало и в 1960-е годы. Однако это, как подчеркивают американские социологи, не была группа, в которой все имели одно и то же происхождение, одни и те же вкусы, бытовые привычки, учились в школах для элиты и т. п. Нынешний НВК совершенно иной. Одна из главных его черт — растущая сегрегация от американского общества, растущее незнание и непонимание страны, в которой они живут. Все они получили образование в элитарных школах и практически ничего не знают о том, как живут не только работяги, но и «средний класс» США, да и не хотят знать. Полвека назад такого почти не было. Тогда богатство означало просто наличие большого количества денег, обеспечивавшего более высокий, но не качественно иной стандарт жизни, чем у основной массы населения. Все это лишний раз подтверждает правоту для своего времени Хемингуэя, заметившего Скот-Фицджеральду, что богатые отличаются от обычных людей тем, что у них просто больше денег. Нынешнее отличие богатых людей в Америке от обычных этим далеко не исчерпывается, оно выражается в принципиально иной культуре, ином быте, иных ценностях, ином стиле жизни. В 1963 г. медиана семейного дохода управленцев (менеджеров) в той или иной сфере составляла 62 000 долл, (в долларах 2010 г., которые в 7,2 раза дешевле долларов 1963 г.). Тогда только 8 % американских семей имели доход 100 тыс. долл, и более и только 1 % — более 200 тыс. долл, и более.

Большие особняки подавляющее число американцев видело только в кино. Лишь в самых богатых пригородах Нью-Йорка, Чикаго и Лос-Анджелеса можно было встретить действительно особняки, площадь которых составляла 1,5–2 тыс. кв. м. При этом никаких мраморных бассейнов, теннисных кортов и тем более вертолетных площадок не было. По цене эти дома не были астрономически дороже домов «мидлов». Средняя цена среднего дома в Америке на 21 ноября 1963 г. составляла 129 тыс. долл., тогда как дом в шикарном пригороде стоил от 272 тыс. долл, до (крайне редко) 567 тыс. долл., т. е. разница в 2–3,5 раза, сегодня же это десятки раз.

Как подчеркивают американские специалисты по структурам повседневности, разница заключалась также в том, что в доме представителя «верхнесреднего класса» (upper middleclass) могло быть два этажа, четыре спальни и две ванные комнаты, а у обычного «среднеклассника» — соответственно один, две и одна. То же с машинами — и в этом поразительный контраст с сегодняшним днем. Символом статуса и богатства в начале 1960-х была самая дорогая модель «Кадиллака» «Эльдорадо Биарритц» ценой 47 тыс. долл. Сегодня таким символом является вовсе не автомобиль, а личный реактивный самолет Learjet 23-й модели многомиллионной стоимости. В 1963 г. было несколько сотен личных самолетов, но все они были винтовыми. Наконец, в 1963 г., в отличие от 2010 г., в Америке хорошо работали «социальные лифты», т. е. постаравшись, можно было реализовать американскую мечту. Сегодня это почти невозможно, неслучайно вышедший несколько лет назад бестселлер известного американского журналиста Хедрика Смита (автор бестселлеров «Русские», «Новые русские», «Игра во власть» и др.) называется «Кто украл американскую мечту».

Миллионеров в США в начале 1960-х годов было не более 80 тыс. — 0,2 % американских семей, микроскопическая цифра. Как правило, это были представители «старых денег», т. е. аристократия американского образца. Но даже они, как подчеркивают специалисты, не формировали культуру, противостоящую «остальной» Америке. Различия, как правило, носили количественный, а не качественный характер, а исключения лишь подтверждали правило. Как пишет Ч. Марри, «старые богатые» имели отличный от населения стиль культуры, но не отличное от него содержание культуры.

А теперь интересно сравнить ситуацию американской верхушки, богатеев начале XXI в. не с таковой середины XX, а с началом XX в. — 1918–1926 гг. В 1918 г. 1 % населения США — богатые — контролировали 12 % доходов; средняя группа (ее именовали the comfortable, т. е. те, кто живет небогато, но с комфортом, в достатке), составлявшая 13 %, контролировала 28 % доходов; бедные — 86 % населения — располагали 60 % дохода. В 1918 г. только три процента всех доходов составляли 5 тыс. долл, и выше. Правда, различия в богатстве в рамках этих 3 % были огромны. В 1922 г. 4 человека (по сравнению с 1 в 1921 г. и 4 — в 1920 г.) имели доход 5 млн. долл, и выше; их общий доход составлял 45 млн. долл. 5 человек имели доход от 3 млн. до 4 млн. долл.; 10 — от 2 млн. до 3 млн.; 11 — от 1,5 млн. до 2 млн.; 37 — от 1 млн. до 1,5 млн.; 39 — от 750 тыс. до 1 млн. долл. Таким образом, лишь 67 человек имели доход от 1 млн. долл, и выше.

В 1922 г. 600 человек имели доход 5 тыс. долл, и выше (по отношению к 38 млн. налогоплательщикам в тогдашних США это менее 2 %); 200 — 10 тыс. долл, и выше (это 0,5 %). В 1926 г. 10 % состоятельных (богатые и «комфортные») контролировали 32 % доходов[2].

С выводом авторов цитируемой книги трудно не согласиться: «…ясно, что процент даже умеренно состоятельных лиц в США очень мал, и лишь относительно небольшое число семей имеют по-настоящему большие доходы». 100 лет спустя и очень богатых стало намного больше, и доля их в богатстве США намного увеличилась, сильно скукожив долю бедных и существенно уменьшив комфорт «комфортных», т. е. среднего класса.

Протестантский истеблишмент США 1950-х, который хорошо описали Ч. Райт Миллс («Властвующая элита», 1956) и Дигби Балтцелл («Протестантский истеблишмент», 1964; здесь был впервые употреблен термин WASP), был, конечно же, замкнутой группой, почти кастой, но содержание их культуры, повторю, принципиально не отличалось от среднего американца. В местных клубах каждого процветающего города Америки, пишет Брукс, «отцы города собирались, чтобы обменяться неполиткорректными (с сегодняшней точки зрения, тогда и понятия такого не было. — А.Ф.) анекдотами и отобедать каре ягненка с консервированным сметанным соусом из спаржи, грибов или порея (тогда люди не заботились о содержании холестерина, поскольку заболеть и умереть еще не считалось зазорным). Эстетическое чувство этой элиты оставляло желать лучшего […] и беседы их, судя по всему, не отличались ни остроумием, ни глубокомыслием […] То была эпоха, когда пьянство еще было приемлемо в обществе, а игра в поло и охота на лис не казались пережитком прошлого». Разумеется, в пред- и послевоенной американской элите были такие люди, как братья Даллес, Гувер и другие, однако то был штучный товар.

WASP-истеблишмент очень жестко охранял свои этнические границы — никаких ирландцев, итальянцев или евреев. «Еврейские и протестантские мальчики из состоятельных семей, — пишет Брукс, — проведя за совместными играми все детство, в 17 лет были вынуждены расстаться, став частью еврейского и нееврейского обществ, существовавших на разных орбитах со своими сезонами для дебютанток, танцевальными школами и общепринятым протоколом. Протестантский бизнесмен мог плодотворно работать бок о бок с еврейским коллегой, но он и думать не мог о том, чтобы порекомендовать его в свой клуб», а то и просто пригласить в гости. Не жаловали в субкультуре WASP, как и в американской массовой культуре интеллектуалов. Все стало меняться в 1960-е годы — Кеннеди начал вводить интеллектуалов в Белый дом: спутник и Гагарин показали американской элите, что образование и наука — мощнейшее оружие.

4

Если технические достижения СССР 1950-1960-х стали одним из толчков интеллектуализации американского истеблишмента, то финансиализация капитала в 1970-е стала фактором стирания граней между протестантским и еврейским сегментами господствующего класса США, активизации еврейских общин и продвижение темы холокоста на международном уровне.

Увеличение числа интеллектуалов, образованных людей во власти в 1960-е годы было столь значительным, что некоторые социологи говорят о восстании образованного класса. На это увеличение работал радикализм студенчества 1960-х, демографической основой которого стал выход в «большую жизнь» поколения бэби-бумеров. Более подробно о той неоднозначной, мягко говоря, роли, которую сыграло это поколение в истории США (достаточно привести название вышедшей в прошлом году книги Б.К. Джибни «Поколение социопатов. Как бэби-бумеры предали Америку» и прозвища, которое социолог дали этому поколению — «поколение гадюк», «свинья в питоне») следует говорить отдельно. Сейчас ограничимся фиксацией двух моментов. Первый: с 1946 по 1964 г. в США родилось 76 млн. американцев, по сути это был демографический взрыв. Второй: экономическое благополучие позволило дать очень большой части бэби-бумеров высшее образование — к 1960 г. в США было 2 тыс. вузов, в которых работало 235 тыс. преподавателей. Между 1955 и 1974 гг. показатели роста процента населения США с высшим образованием просто зашкаливали, причем это касается не только юношей, но и девушек, которые сыграют большую роль и в «студенческой революции», и в распространении молодежной субкультуры, и, конечно, в феминистском движении. С 1950 по 1960 г. количество студенток увеличилось на 47 %, а с 1960 по 1970 г. — еще на 168 %!

Можно сказать, что если 1960-е — начало 1970-х гг. было радикальной фазой формирования новой элиты, то 1970-е — консервативной. Естественно, не все бунтари 1960-х, а меньшая часть; не все перебесившиеся и успокоившиеся в 1970-е, а опять же меньшая часть стали новой образованной элитой, но именно радикальные шестидесятые и консервативные семидесятые стали тем «первичным бульоном», в котором зарождался будущий новый верхний класс (НВК), поднявшийся «на костях» традиционного среднего класса. Сначала они взошли на «верхние этажи» старого среднего класса, а затем превратились в особую социальную и демографическую категорию, которая монополизировала, подмяла под себя целый ряд профессий, отбросив средний класс и образованную часть рабочего класса вниз по социально-экономической лестнице.

Весьма поспособствовала тому, чтобы «образованные просто одолели» (М. Ножкин) информационно-коммуникационная революция в научно-технической сфере и неолиберальный курс («рейганомика») в социально-экономической. В результате новый средний класс обернулся новым верхнесредним или просто новым верхним классом, необуржуазией. Прав Брукс: так завершился процесс слияния ценностей контркультуры 1960-х и буржуазного мейнстрима. Можно сказать иначе: контркультура 1960-х — начала 1970-х годов объективно стала средством создания, кристаллизации новых групп буржуазии, адекватных новому этапу развития американского и западного в целом общества. Препарированная контркультура, как то ни парадоксально, стала для части образованного меньшинства социальным оружием в борьбе за место под солнцем отчасти против старой буржуазии (но только от очень небольшой части) и, главным образом, против старого среднего слоя и образованных работяг.

Есть существенная разница между критикой буржуазных ценностей такими, например, людьми, как Синклер Льюис, Торстейн Веблен, Джон дос Пассос, Эрнест Хемингуэй, с одной стороны, и контркультурной критикой, с другой. Последняя с ее ультраиндивидуализмом, нарциссизмом, презрением к работягам и «мидлам» была хорошо приспособлена для присвоения, поглощения ее Системой и погашения бунта. «С тех пор, как буржуазия приспособила под себя культуру 1960-х — пишет Брукс, — такой бунт утратил актуальность. Когда богемные символы поглотил мейнстрим, они утратили свой контркультурный пафос». И весь этот пафос, в конечном счете, ретроспективно оказался всего лишь орудием молодой, хищноэгоистичной фракции среднего слоя в борьбе за то, чтобы подняться над основной массой этого слоя.

Со временем в руках этого слоя контркультура «материализовалась» в виде единства прибыли, ренты и властного/информационного контроля, в виде карьеры, путешествий, «раскрытия собственного я» — прежде всего опять же в карьере и получении престижной работы. «Белл полагал, что наблюдает закат буржуазии, — пишет Брукс, — однако складывается впечатление, что буржуазия получила новое рождение, поглотив богему и будучи поглощенной богемой с ее творческой энергии». Здесь Брукс противоречит самому себе, поскольку прекрасно показывает нетворческий характер бобо — буржуа богемного типа. И говорить нужно не столько о новом рождении, сколько о весьма специфическом обновлении, когда изнанка и лицевая часть меняются местами. Бобо — это такое же «новое рождение» для буржуазии, как финансиализм — для капитализма, т. е. вырождение и путь вниз. Но бодрый пенсионный возраст себе на несколько десятилетий буржуазия в виде бобо, похоже, продлила.

Синтез контркультуры и буржуазности породил новые социальные коды как средство отсечения социально чужих от общественного пирога, новую социально-политическую корректность и новую иерархию, намного более жесткую и хищную, чем в 1950-1960-е годы и связанную с наличием/отсутствием престижной работы, престижных форм отдыха, быта, иными словами — структур повседневности, выстроенных с определенным вкусом и, в свою очередь, этот вкус порождающие.

Детально описывает повседневную жизнь и вкусы бобо-элиты Д. Брукс. Он начинает с простого наблюдения: заглянем, пишет он, в обычную американскую школу, а затем — в элитарную. В первой рядом с детьми 7-10 лет мы увидим женщин 28–32 лет и мужчин чуть постарше, тогда как в элитарных школах это будут женщины хорошо за 30 или даже 40-летние, а мужчины вообще могут быть 50-летними. Если в старых богатых семьях женщины рожали в том же возрасте, что и простолюдинки тогда и сейчас, то представительницы НВК рожают в 30–32 года, а то и старше. К родам, как и к здоровью в целом (уровень холестерина, давление, диета и т. п.), а следовательно к спорту, отношение в НВК совершенно особое.

Новые богатые живут в качественно ином информационном мире по сравнению с тем, в котором жили старые богатые и нынешняя мейнстримная Америка. В последней люди почти не читают газет, нередко просто плохо понимают то, что в них написано (ну прямо как наш Черномырдин, а еще раньше такие члены брежневского Политбюро как Кирилленко и Подгорный), зато много смотрят телевизор (35 часов в неделю), но не новости, а ток-шоу, по сравнению с которыми будто бы проходящие под лозунгом «тупой и еще тупее» программы каких-нибудь корчевниковых или малаховых покажутся верхом интеллектуальной игры.

Особое место в жизни НВК занимает планирование будущего детей: они учатся в элитарных школах среди себе подобных и принципиально отсечены от реальной жизни обычной Америки. Из элитарных школ они поступают в элитарные университеты. Как показал в работе «Власть привилегии» («Power of privilege») Дж. Соарес, в 1990-х 79 % студентов из колледжей и университетов первого уровня, т. е. самых престижных и богатых, вышли из верхних 25 % американского общества, тогда как из нижних 25 % — только 2 %. В элитарных школах верхушка варится в собственном соку, ее образование принципиально отделено от повседневного опыта людей.

В социально-экономическом плане классовый профиль высшей школы США резко изменился по сравнению с 1960-ми годами. Дело теперь не только в деньгах, но и в ином. Из-за плохого, низкого уровня американских школ помимо денег у детей из нижних и даже нижне-средних групп не хватает определенных культурно-интеллектуальных качеств для обучения в элитарных университетах — ни абстрактно-логических способностей для обучения на технических и естественно-научных факультетах, ни развитой речи для обучения на гуманитарных факультетах.

Когда в 2007 г. я читал лекции в одном из американских университетов (весьма престижном), я познакомился с профессором философского факультета этого университета. На мой вопрос: «Наверное, ваш факультет не пользуется популярностью? Кого интересует в нынешней Америке философия?» я получил следующий ответ: «Философия, действительно, мало кого интересует. Но факультет пользуется популярностью. Здесь учат тому, чему не учат в школе и что совершенно необходимо для бизнеса, административной службы и политической карьеры — а именно умению рационально мыслить, четко и доказательно излагать свою точку зрения и убедительно спорить». Здесь необходимо отметить, что исчезновение искусства спора связано не только с образованием, но и с отмиранием на Западе, включая США, политики как особого явления. К. Лэш, автор замечательных работ («Культура нарциссизма», «Восстание элит» и др.) прямо говорит о том, что «утраченное искусство спора — результат деполитизации общества, в том числе исчезновения настоящих, содержательных политических дебатов и замены их политическими ток-шоу, т. е. оскорбляющей человеческое и гражданское достоинство тупой базарной болтовней. У деполитизации есть еще одно следствие — депрофессионализация журнализма, превращение его либо в гламурную писанину, либо в пропаганду. Неслучайно все чаще появляются книги с названиями типа «Конец журнализма» (ред. А. Чарлз), «Продажные журналисты» (У. Ульфкотте), «Сексуализация медиа» (Д. Мерскин) и др.

Возвращаясь к философии как средству рационально-логического ликбеза для выходцев из «среднего класса», задаешься вопросом: разве это не показатель деградации массовой школы в США? Здесь и сейчас я не говорю о деградации нашей школы — средней и высшей — как следствия ЕГЭ, «болонской системы» и многого другого — это отдельная тема. В данном контексте для нас важно другое: нынешняя американская школа закрепляет умственно-коммуникативные социальные (социобиологические) различия между новыми верхами и низами, и этот разрыв, эта сегрегация нарастает, приобретая почти кастовый характер.

Данная сегрегация проявляется и в том, как и где селятся различные социальные группы. Например, в Нью-Йорке НВК сконцентрирован в верхнем Ист-Сайде между 59 и 96 улицами (те, кто бывал в Нью-Йорке, знают, что именно здесь проходит Музейная миля, здесь самые шикарные отели, магазины и т. д.). Здесь живут люди с высоким уровнем дохода и высоким же уровнем образования, тогда как к северу от Центрального парка живет население, 67 % взрослого сегмента которого не смогли окончить среднюю школу (9-12 классы — high school), а медиана их годового дохода — 39 300 долл. В реальной, а не чисто статистической жизни отсюда надо вычесть почти половину за налоги, и мы получаем бедность.

Чтобы жить на Манхэттене, надо иметь доход от 80 тыс. до 160 тыс. долл. И это больше, чем имеет представитель «среднего класса». Разумеется, показатели «среднеклассовости» не сводятся только к количественным денежным показателям. «Средний класс» настолько трудно определить, что впору вспомнить ответ судьи Верховного суда США Поттера Стюарта на вопрос о том, как он определяет, что является порнографией, а что — нет: «Я узнаю ее, когда вижу» («I know it when I see it»). И тем не менее, «middleclass» имеет количественную характеристику. Согласно Pew Research Center, к «среднему классу» относятся те взрослые, чей годовой доход на семью из трех человек составляет от 45 тыс. долл, до 90 тыс. долл, (данные на 2006 г.). Иными словами, подавляющему числу «мидлов» на Манхэттене делать нечего. А если учесть, что почти половина уходит на различные налоги, страховки и т. п., то ситуация становится еще более грустной. Не случайно, как свидетельствуют очевидцы, если в Америке доход разводящейся пары менее 80 тыс. долл., супруги делят долги, и бракоразводный процесс нередко превращается в то, что Ю. Трифонов называл «схваткой скелетов над пропастью». Если же доход больше 80 тыс. долл., то делят доход, активы, и чаще всего процесс проходит более спокойно, хотя, конечно же, не всегда. Но вернемся к НВК.

С 1960-х по начало 1990-х годов доход верхних 10 % американских семей начинался с 200 тыс. долл. В 1994–1995 гг. у нижней части этой группы доход вырос с 233 тыс. до 433 тыс. долл. В 2010 г. доходы верхних 10 % американцев трудоспособного возраста колебались от 199 тыс. до 441 тыс. долл. Посмотрим на зарплаты конкретных функционеров. В 2010 г. обычный конгрессмен получал 169 300 долл.; член кабинета — 191 300; судья Верховного суда — 208 100, спикер палаты — 217 400.

Доходы НВК вместе с полученным образованием, связями и образом жизни изолируют его представителей (а также верхнюю часть обслуживающих их — и Систему — ученых, журналистов, шоуменов, голливудских режиссеров и актеров «первого ряда») от остальной Америки. Представителю американского НВК более близки люди такого же типа и статуса в Западной Европе и в Японии, чем американский же «мидл» или тем более работяга.

5

Отдельный вопрос — специфика культуры необуржуазии, или, как формулирует его Д. Брукс, бобо-культура, т. е. культура богем-буржуазии. Выше уже говорилось о том, что богемизация необуржуазии, ее культуры обусловлена отрывом от содержательной социально-экономической жизни. Есть еще одна причина, на которую указал Д. Дюкло. Поскольку норма жизни необуржуазии, пишет он, хищническое разграбление того, что создано до нее, хаотизация и виртуализация мира, ей не нужны ни классическая культура, исторически связанная с буржуазией и аристократией, ни высокая культура вообще. Это так во всем необуржуазном мире — от США до РФ. Достаточно посмотреть, какие представители «культуры» окружали Обаму, достаточно вспомнить попсовых певцов РФ, получающих награды за вклад в «культуру» и все становится ясно — «культур-мультур». Гипербуржуазии с ее вкусом претенциозных накопителей, продолжает Дюкло, противопоказано «окультуривание», поскольку оно связано не только с культурой (хотя в принципе и этого достаточно), но также с традиционными ценностями, коренящимися в европейской цивилизации и потому чуждыми и опасными для всадников виртуально-глобального апокалипсиса.

Необуржуазия заинтересована в притоке мигрантов не только по политико-экономическим причинам (хотя и это очень важно — без притока рабочих рук извне придется стимулировать рождаемость в белых семьях, а это с учетом уровня потребления потребует социальных реформ, поворота вспять существующего три десятилетия тренда и сокращения доходов необуржуазии, которая скорее выберет классовую, расовую или обычную войну) и не только в мультикультурализме — самом по себе. И мигранты, и мультикультурализм — это, помимо прочего, средство разрушения традиционных ценностей европейской цивилизации, включая гражданско-правовые и религиозные, стоящие на пути идущего к концу и оттого бьющегося в необуржуазных конвульсиях капитала. В этом плане необуржуазия — антицивилизационная, антиевропейская буржуазия, онкобуржуазия.

Кто-то скажет: а как же трудовая протестантская этика Запада вообще и Америки в частности? Как же деловая Америка? Деловая Америка — результат усилий старой буржуазии и прежнего рабочего класса, четко различавших труд и игру. Особенностью культуры необуржуазии становится стирание граней между ними. Как пишет Д. Брукс, с одной стороны, у бобо все превращается в игру (типа «творчества»), игровая этика сменяет трудовую, сам труд развивается как игра, которая, однако, становится делом; результат — не дела, ни игры, а нечто невнятное, автоматическое с претензией на неординарность. С другой стороны, все нетрудовые — бытовые, игровые, сексуальные, спортивные и т. п. — формы приобретают характер серьезного, ответственного, общественно- и индивидуальнополезного, научно обоснованного занятия: богемная эмансипация тесно переплелась с буржуазным самоконтролем.

Наиболее ярко, считает Брукс, это проявилось в сексуальной культуре бобо. В ней большое внимание уделяется пограничным проявлениям секса. Речь идет о сексе очень пожилых людей, о сексе очень уродливых; «высоколобые (бобо. — А.Ф.) журналы про секс легко отличить от обычных: не дай бог поместить здесь обнаженную привлекательную натуру, на страницах этих журналов сексом занимаются люди исключительно некрасивые», инвалиды. «О сексуальных отклонениях, — пишет Брукс, — пишет столько теоретиков из академической среды, что оргии становятся подобны пляскам апачей в разгар туристического сезона, когда они исполняются уже не ради воодушевления, но чтобы порадовать группу преподавателей социологии, которые прилетели цитировать друг другу Деррида…бобо не просто облагораживают то, что когда-то считалось пагубным […] Секс в созданной ими литературе напоминает колледж и описывается, как процесс непрерывного самосовершенствования и расширения горизонтов».

Читаешь примеры, приводимые Бруксом, и приходит в голову мысль: не доработала в свое время инквизиция в борьбе с бесовством, с одержимостью дьяволом. Нельзя не согласиться с вердиктом Брукса: бобо «самые скотские занятия сегодня подают под сложным соусом из пособий, видеоучебников и журнальных статей, написанных людьми с серьезными научными степенями. Сегодняшние маркизы де сады даже не помышляют о создании попирающих мораль подпольных сообществ. Им не нужно ниспровергать общепринятые нормы. Напротив, они стремятся влиться в общество нормальных людей», возведя извращения и отклонения в ранг нормы. В этом проявляются особенности этики и эстетики, а точнее, антиэтики и антиэстетики НВК.

Социологи отмечают, мягко говоря, непритязательную нравственность нового верхнего и верхнесреднего класса. Принципиальная позиция представителей этого класса такова: нравственность — сугубо личное дело, т. е. никто никого не может упрекать в безнравственности, навязывать другим этические нормы. А вот с эстетикой дело обстоит иначе: бобо активно навязывают другим свои вкусы. Однако с эстетикой у НВК дело обстоит так же плохо как с этикой, а возможно, еще хуже. Необуржуазия активно навязывает другим слоям свои вкусы и связанную с ними общественную дисциплину. Поскольку сама необуржуазия в социокультурном плане — результат синтеза буржуазности и контркультуры, контркультурный «первородный грех» обусловил наличие окна уязвимости НВК со стороны вульгарной культуры низов. Маркс, пишет Брукс, отмечал, что буржуазия вульгаризирует любые идеалы, бобо же способны идеализировать любую вульгарность.

По сути необуржуазия осуществляет законченную форму вульгаризации культуры, когда идеалом становится вульгарное; т. е. здесь мы имеем дело не только с отказом от классического наследия буржуазии и аристократии в качестве идеала, не только с неспособностью создать свой идеал, но с постулированием в качестве идеала вульгарности, как мы увидим — субкультур низов. Так богемизация буржуазии эпохи финансиализма оборачивается ее люмпен-пролетаризацией (в римском смысле слова) в сфере культуры. Бобо — это изнанка буржуазии, а изнанка всегда хуже лицевой части, даже если использовать определения «нео-», «гипер-», «супер-» и т. п. Как говаривал Ф. Энгельс, у щетки не вырастут молочные железы, если ее записать в класс млекопитающих.

В то же время бобо — это, безусловно, буржуазный слой, контркультура, поглощенная финансово-корпоративным капиталом: «…переняв образ мыслей художников и активистов, обычные служащие действительно начинают куда более усердно трудиться на благо компании. В 1960-е годы большинство социологов прогнозировали, что с повышением уровня жизни мы будем все меньше и меньше работать. Но когда работа становится средством самовыражения и социальной миссией, как тут не постараться? […] Работодатели смекнули, что бобо в лепешку расшибутся, если им объяснить, что трудятся они ради собственного духовного и интеллектуального роста». Иными словами, поздний капитал(изм) поглотил контркультуру и заставил ее гипериндивидуализм работать на себя. Но поглотить не значит переварить: богемность отравляет капитал(изм) изнутри, лишая его господствующий класс культурной гегемонии. Все это — не говоря о том, что бобо — максимально паразитической слой: они паразитируют и на богемности, и на буржуазности. Богемизация буржуазии и буржуазификация богемы — это конец капитализма, причем, конец не как взрыв, а как всхлип.

Здесь нельзя не вспомнить мысль одного из героев романа Ж.-К. Гранже «Лонтано», абсолютным злом считавшего «буржуа, которые приняли собственную антикультуру, поглотили врага — революцию. Однажды он сравнил этих чистюль с крысами, которые выжили, приняв яд, призванный их уничтожить, и теперь образуют расу, к этому яду невосприимчивую». К этому конкретному яду — да.

Но «противоядие», принятое ими, как будет показано ниже, делает новый upper-middleclass — «социальных крыс» — смертельно уязвимым с другой стороны: каждое приобретение есть потеря.

6

Брукс и другие верно отмечают тот факт, что необуржуазия стремится подать свои вкусы и пристрастия (даже сексуальные) в модной интеллектуальной обертке. Значит ли это, что НВК можно охарактеризовать как высокоинтеллектуальную и высокодуховную группу? Ни в коем случае. Интеллектуальная сфера стала интеллектуальным рынком. Аналогичным образом произошла маркетизация духовного. Результат — появление целого слоя «творцов на ниве предпринимательства», «дельцов-полухудожников», «бизнесменов от науки», «менеджеров новостей» и т. п. Результат — деградация как искусства, подменяемого разного рода инсталляциями, так и интеллектуальной сферы. Интеллектуалы в среде НВК, пишет Брукс, продают себя не столько денежным мешкам, сколько массовой тупой аудитории; место творчества занимает поиск рыночных ниш; место науки, добавлю я, — поиск грантов. Иными словами, новый информационный порядок необуржуазии — «ненависть к мысли» (Д. Дюкло), отсюда, помимо прочего, резкое снижение интеллектуального уровня СМИ и утрата своего лица, индивидуальности у многих изданий. «Сидя» на англо- и франкоязычной научной и общественно-политической информации, могу засвидетельствовать: если в 1975–1995 гг. было важно и интересно читать 50–60 еженедельных, ежемесячных и ежеквартальных изданий, то сегодня достаточно 10–15. Во-первых, большая часть журналов стала похожа друг на друга. Во-вторых, интеллектуальный уровень большей части не просто упал — рухнул. Разумеется, есть несколько великолепных изданий, но это островки в море.

Необуржуазная культура уродует и такие сферы интеллекта как наука и образование. Корпоративный контроль, как верно заметил К. Лэш, ведет к одержимости ученых количественными методами и детеоретизации науки об обществе, по сути — к ее уничтожению. Место теории занимает набор идеологически оформленных эмпирических моделей; в наиболее яркой и вульгарной форме это проявляется в политологии, которая, по сути, перестала быть наукой и выполняет чисто идеологические функции (одно лишь стандартное использование в ней терминов «демократия», «авторитаризм», «тоталитаризм» чего стоит). Об убивающей реальное образование «болонской системе» — этом детище необуржуазных чиновников от науки — я молчу, все уже сказано.

7

В США дух необуржуазной бобо-элиты лучше всего воплотила администрация Клинтона и сама чета Клинтон. Оба — типичные бэби-бумеры с типичной биографией этого поколения: в 1960-е — участие в антивоенном движении, легкие наркотики, беспорядочные связи с особями обоего пола; в 1980-е — политическая карьера, фьючерсные сделки. Бобо, конечно же, голосуют за демократов. Впрочем, «политика» НВК — это на самом деле деполитизация. Проявляется она во многом, в частности в том, что «в эпоху бобо внутрипартийные споры куда ярче, чем межпартийные… ключевое противоречие сегодня не между шестидесятыми и восьмидесятыми, а между теми, кто совместил ценности обеих эпох, и теми, кто отказался от такого совмещения». Как мы уже видели, продукт совмещения — это НВК; таким образом, речь должна идти не столько о политическом (в лучшем случае это форма), сколько о социальном противостоянии.

В сухом остатке: наиболее вероятный вектор развития необуржуазии — социальная деградация, как это всегда бывает с замкнутыми группами, капитуляция перед ходом жизни, в конечном счете — перед низами, по отношению к которым НВК перестают быть творческим меньшинством, не просто утрачивая культурную гегемонию, а перенимая и имитируя субкультуру низов. Следующий за богемизацией буржуазии логический шаг — ее варваризация/быдлоизация. Здесь можно сказать, что на закате капитализма, в его смертный час, низы системы, которые так же не вызывают симпатии, как и верхи (игра была равна — играли два…) берут над НВК свой реванш. Правда, реванш этот похож на последнее плавание, безумный бег «пьяного корабля» Артюра Рембо — «меж блевотины, желчи и пленок вина».

Как отмечает Ч. Марри, в 2001 г. он испытал сильнейший шок, когда осознал, что НВК и «верхнесредний класс» все больше принимает, а по сути уже принял в качестве модели поведения, моды на одежду и словесное выражение эмоций то, что характерно для американских низов низшего класса и андеркласса, особенно их черного сегмента. Добавлю, что в этом плане мультикультурализм, так же как политкорректность, акцентирование прав сексуальных меньшинств и т. п., не только решает классовые задачи верхушки, но и является одновременно выражением и прикрытием вульгаризации культуры верхов, утраты ими собственной культурной гегемонии (ср. с распространением восточных антиримских по сути культов в позднем Риме).

Активно способствуют этим процессам Голливуд. Рэп (субкультура черных криминальных низов), вульгарные певицы типа Бэйонсе и Рианны и др., проникновение нецензурной брани на страницы как гламурных, так и так называемых интеллектуальных журналов, мода на «взгляд проститутки» у девушек из богатых пригородов и многое другое — все это свидетельствует о серьезном кризисе того меньшинства, которое по положению должно задавать тон в сфере культуры.

Лучше понять это явление позволяет знание истории и работ столь разных мыслителей, как А. Тойнби и А. Грамши.

У Тойнби есть понятие «схизма души». Это ситуация, когда из жизни творческого меньшинства уходят добродетель, стиль и цель и происходит вульгаризация языка, манер, поведения, культуры. Классический пример — поздний Рим, в котором мужская мода стала имитацией грубости варваров, а матроны начали имитировать поведение женщин низов, включая проституток из дешевых лупанариев. Схизма души превращает творческое меньшинство просто в доминирующее, лишенное содержания, стержня, а следовательно, обреченное на социальную гибель.

Одно из центральных понятий А. Грамши — культурная гегемония. Речь идет о доминировании господствующего класса (у Грамши — буржуазии) в сфере ценностей, идей, культуры. Массовая культура, то, что Зб. Бжезинский назвал «tittytainment», замешанная на голом консьюмеризме, т. е. потреблятстве и используемая верхушкой США для завоевания сознания и подсознания народов других стран, а также и своего населения, вернулась к ней бумерангом. «Мы заберем ваших детей» — говорил Грамши, обращаясь к буржуазии. Под «мы» он имел в виду коммунистов как носителей высокой культуры и морали. У коммунистов не получилось. Получилось у низов — белой и черной рвани.

Имитация представителями большой части НВК культурно-психологических форм низов означает не только разрушение кодов достойного поведения, но прежде всего упадок культурно-психологической уверенности этих верхов в себе. А чего ждать, если новые верхи оторваны от корней, живут в лишенном содержания замкнутом мире — замкнутые системы, повторю, как правило, деградируют и разлагаются. Достаточно взглянуть на политических лидеров Запада последних 20–25 лет. Прежде всего они безлики по сравнению с предшественниками. О них можно сказать и словами К. Чапека о саламандрах («Они приходят как тысяча масок без лиц»), и словами М. Булгакова о змеях в «Роковых яйцах». Кроме того, это та самая «пустая элита», о которой писал Ч. Марри, — вульгарная элита, утратившая культурно-психологическую уверенность в себе и заимствующая формы у деградирующих низов. Результат здесь может быть один — нарастающая социальная импотенция новых верхов и новых низов. Между ними зажат обреченный старый «средний класс», который и проголосовал за Трампа, видя в нем свое спасение. Удивительно ли, что именно в среде белого «среднего класса» Америки все большую популярность набирают правые идеи, идеи самосегрегации белых на тихоокеанском северо-западе в таких штатах, как Вашингтон, Орегон, Айдахо. Официальные власти клеймят их как нацистов, однако проблему это не решает, а скорее работает на созревание гроздьев гнева по обе стороны классовых и расовых баррикад.

Завершая, отмечу: бескультурье новых верхов и новых низов — один из факторов весьма вероятной победы первых над вторыми. Но речь идет не о победе рабочего люда и строительстве социализма, как это произошло в России после Октябрьской революции, а об ином — о том, как очередные варвары в очередной раз сметают очередной сгнивший изнутри и обезумевший Рим. Стоит ли жалеть об этом? Едва ли. Нельзя спасти того, кто объят волей к смерти. Заботиться надо о другом — о том, чтобы не быть сметенными вместе с этим «Римом», не утонуть вместе с ним в Водовороте Истории и не стать жертвой неоварваров, объективным союзником которых — неважно, по своей ли воле, против нее ли, по шкурному интересу или по недомыслию, обусловленному короткими гешефтными мыслями — выступает необуржуазия во всем мире, включая РФ. Финансиализм, мультикультурализм, политкорректность, сексменьшизм — вот всадники капиталистического апокалипсиса. Точнее, всадник один — необуржуазия, а это все ее масли, под которыми, как у толкиновских назгулов, — пустота. Вывод, думаю, ясен. Он диктуется законами военного времени и правилами поведения в прифронтовой полосе.

Закат Европы в Лунку Истории

Пора чудес прошла, и нам

Отыскивать приходится причины

Всему, что совершается на свете.

У. Шекспир «Генрих V»

Нам нравится эта работа — называть вещи своими именами.

К. Маркс

1

Сто лет назад О. Шпенглер опубликовал свою знаменитую книгу «Закат западного мира», более известную как «Закат Европы». Шпенглер реагировал на крушение в ходе и в результате мировой войны того, что К. Поланьи назвал «цивилизацией XIX века». Теперь мы знаем, что в 1918 г. закат только начинался. Его дальнейшими вехами стали:

1945 г., когда Европа прекратила играть роль геополитического (геоисторического) субъекта и оказалась поделена на зоны влияния, как когда-то и предупреждал Наполеон, между Россией и США;

1968 г., когда так называемая «студенческая революция», а точнее, то, что скрывалось за ней, нанесла страшный удар по сохранявшимся европейским ценностям, резко ускорив процесс американизации, деевропеизации Европы и превращения Запада в Постзапад.

Финальную точку в виде большой грязной кляксы ставит так называемый «миграционный кризис» 2015 г. «Так называемый» — поскольку, по мнению ряда экспертов, он в значительно большей степени похож на хорошо спланированную и подготовленную сетевую военно-политическую операцию, комбинирующую проведение нелегальных операций в области манипуляции антропотоками, стратегических коммуникаций, крупной логистики и, конечно же, психологических (психоисторических) кампаний с нанесением мощных психоударов. Цель данной операции — создание управляемого хаоса; средство — организация широкомасштабных, невиданных со времен Второй мировой войны потоков беженцев и нелегальных мигрантов. Управляемый хаос в данном случае бьет по евробюрократии, деморализуя ее, по Евросоюзу, демонстрируя полную политическую импотенцию его руководства. Последнее не замедлило признаться в этом. Так, 2 сентября 2015 г. министр иностранных дел Словакии М. Лайчак после заседания правительства страны признал, что шенгенская зона де-факто перестала существовать из-за массового наплыва беженцев с Ближнего Востока и из Северной Африки. На сентябрь 2015 г. их число составило более полумиллиона человек, рвущихся не абы куда, как это обычно происходит с людьми, бегущими от горя, беды и угрозы смерти, а туда, «где чисто и светло», — в страны с максимально высокими государственными дотациями: Германию, Швецию, на худой конец — Францию или Италию.

17 сентября 2015 г. официальный представитель МВФ Дж. Райс оценил ситуацию в Европе как «гуманитарный кризис небывалого масштаба». И хотя, повторю, на тот момент в Европе оказалось всего около полумиллиона беженцев, европейские власти обуял такой страх, что им виделись уже 30–35 млн. в ближайшее время (выступление руководителя МИД Венгрии от 19 сентября). Впрочем, было чего испугаться: так называемые беженцы, большую часть которых составляли молодые здоровые мужчины, не собирались ни работать, ни ассимилироваться; они хотели одного — жить на дотации, не работая. Речь, таким образом, идет о новой волне переселения народов Юга на Север, о заселении Европы чуждыми ей в этническом, культурно-религиозном и расовом отношении массами — Реконкиста наоборот. Массы эти со всей очевидностью настроены на реализацию криминально-паразитического освоения зоны обитания сытого, робкого, утратившего и ценности, и волю к сопротивлению белого европейского человека. Что он, приученный к комфорту и толерастии, может противопоставить социальным хищникам, сбившимся (организованным) в этнические банды?

Развертывание миграционного кризиса наглядно продемонстрировало не просто неготовность, а неспособность западноевропейцев не то что противостоять чужому и чуждому, но даже защищаться от него, сохранять достоинство в столкновении с ним. В данном смысле это финал заката Европы в Лунку Истории, финал, который Шпенглеру и присниться не мог. Автор «Заката западного мира», при всем его пессимизме, относился к тому поколению немцев и европейцев, которые готовы были встать с веком наравне, т. е. принять его вызов, а не прятать «тело жирное» в «утесах» комфорта.

Миграционный кризис — это то явление, сквозь призму которого как через гигантское увеличительное стекло можно разглядеть немало важных тенденций развития Европы не только в XXI, но и в ушедшем XX в. — именно в нем была всерьез заварена та каша, которую нам и нашим детям, а скорее всего и внукам придется расхлебывать в XXI в. Этот кризис — момент истины заката Европы, западного мира, его превращения в Постзапад. Исторические нити тянутся от миграционного кризиса в прошлое, и для того, чтобы понять его — и закат — необходимо взглянуть и на Вторую мировую, и на поздний Рим, и на современную постзападную науку, и на классовые корни неолиберальной контрреволюции и глобализации — только так можно сложить пазл, отыскать причины происходящего и назвать их своими именами.

Да, сегодня мы видим финал заката, поскольку речь идет об этнокультурном и расовом замещении белых европейцев, вытеснении их из истории. Французский философ Р. Камю так и называет этот процесс — le grand remplacement — «великое замещение». Выходит, прав был Шпенглер, полагая, что XXI в. будет для Европы последним? Финал этот обретает еще более финалистичные и закатные черты, поскольку вся ситуация была спровоцирована руководством экономически сильнейшего государства Европы — Германии. Триггером стало новогоднее (31 декабря 2014 г.) послание «доброй бабушки» Ангелы Меркель, которая по сути пригласила мигрантов в Германию. В мае 2015 г. еще один добряк за чужой счет, министр внутренних дел Лотар де Мезьер, заявил в Берлине, что Германия готова принять 450 тыс. беженцев. Уже в следующем месяце толпы мигрантов ломанулись в Германию, и вскоре немцам пришлось увеличить цифру приема до 800 тыс. Начался кризис, причем не только немецкий, но и европейский. В то время как простые немцы, итальянцы, греки проклинали Меркель и крутили пальцами у виска — бабка спятила, европейские, а точнее атлантистские издания взахлеб нахваливали ее. Сама же Меркель в самый разгар кризиса в сентябре 2015 г. думала не о его решении, не о немцах, а о другом: она обратилась к Марку Цукербергу с просьбой остановить каким-то образом ее критику гражданами ФРГ в Facebook. Цукерберг ответил, что он работает над этим — а что же ему не «работать»: США только рады ослаблению Евросоюза, именно так воздействовал миграционный кризис на это неорганичное образование.

Запомним это новогоднее послание последнего дня 2014 г. и отправимся из него почти на 30 лет назад, в год 1973-й, когда внешне, по крайней мере для подавляющего большинства европейцев, ничто не предвещало грядущих бед. Правда, заканчивалось «счастливое тридцатилетие» 1945–1975 гг., но о том, что оно заканчивается, мало кто думал — большинство, словно охваченное «синдромом Сидония Аполлинария», жило инерцией 1950-1960-х. Знаки на стене, тем более предупреждения о них, почти никто не замечал.

Почти никто. Но не все.

2

В 1973 г. во Франции вышел роман писателя и путешественника Жана Распая «Лагерь святош» («Le Camp des saints»). Он быстро стал бестселлером. В романе описывается массовая миграция из Третьего мира, которая накрывает Европу и прежде всего Францию. Специфическим спусковым крючком обвальной миграции становится заявление бельгийского правительства о том, что оно готово принять нуждающихся детей из Третьего мира — ну чем не предвосхищение послания «бабушки Ангелы». В романе бельгийская инициатива тоже провоцирует кризис. Его началом становятся события в Калькутте, где толпы матерей сметают ворота бельгийского консульства, затаптывают консула и требуют немедленной отправки детей в Европу. Бельгийцы пытаются отыграть назад — но поздно. Вскоре у индийской толпы появляется лидер-мессия, уродливый калека, который призывает всех плыть на лодках в Европу и осуществлять мирный захват — никто не осмелится стрелять в женщин и детей. И вот армада плывет — долго. Наконец, после многих месяцев пути она появляется у южного побережья Франции. Большая часть жителей района, где высаживаются мигранты, в ужасе. Однако кое-кто радуется.

В романе есть следующий эпизод. Старый высококультурный профессор в своем доме слушает Моцарта как раз в момент высадки пришельцев. Местное население бежит, и профессор думает, что остался один. В этот момент в его дом вламывается молодой француз типа хиппи и начинает глумиться над стариком, говоря, что его время, его культура и его страна кончились и прославляя новую страну, которую создадут на месте Франции пришельцы из Третьего мира и такие французы, как этот студент. Профессор не спорит с вторгнувшимся: «Да, то, что мой мир не доживет до утра, более чем вероятно, но я собираюсь полностью насладиться его последними мгновениями». С этими словами он достает револьвер и убивает наглеца.

Между тем, столкнувшись с мирным ненасильственным наступлением мигрантов, все госструктуры Франции оказываются беспомощными. Ни политики, ни военные не хотят брать на себя ответственность жесткого решения проблемы — а иного нет. В то же время известные медиа-фигуры приветствуют высадившихся и требуют, чтобы власти приняли их. Роман заканчивается тем, что Франция капитулирует, принимает высадившийся миллион, и понятно, какова позиция автора: впустить пришельцев, чужих в страну, значит уничтожить французов, их культуру, их мораль.

Несмотря на то, что книга Распая стартовала как бестселлер, очень быстро вокруг нее возник заговор молчания. То, что «Лагерь святош» был переведен на несколько европейских языков и к 2006 г. в Европе вышло 500 тыс. экземпляров, — это заслуга антимиграционных организаций, которые оплатили издание.

В 1985 г. Распай вернулся к теме миграции в статье, написанной для «Le Figaro Magazine» в соавторстве с уважаемым демографом Ж.-Ф. Дюмоном. Статью «Будет ли Франция французской в 2015 году?» напечатали на первой странице и сопроводили рисунком: Марианна — национальный символ Франции — в чадре. Авторы статьи писали, что в перспективе рост неевропейского населения несет угрозу французским ценностям и культуре.

На Распая и его соавтора обрушился вал критики растревоженного крысятника правительственных чиновников и проплаченных ученых. Жоржина Дюфуа, министр общественных дел, назвала статью «отголоском нацистских теорий»; министр культуры Жак Ланг определил статью как «смешную и гротескную», а «Ле Фигаро Магазин» он обвинил в том, что «Фигаро» — орган расистской пропаганды; тогдашний премьер-министр Франции Лоран Фабиус не нашел ничего лучше, как начать спешно убеждать всех в том, что иммигранты вносят большой вклад в богатство Франции — а ведь Распай и Дюмон писали не о доступных пониманию Фабиуса приземленных вещах вроде богатства, а о чем-то более серьезном.

Критики статьи, понимая, что их аргументация носит эмоционально-пропагандистский характер, Должны были противопоставить ей хоть что-то реальное, но с этим выходило плохо. Та же Дюфуа попыталась опровергнуть оценку Распая и Дюмона, согласно которым во Францию каждый год прибывало 59 тыс. мигрантов — и села в лужу: статистика за 1989 г. дала еще большую цифру — 62 тыс. Время показало правоту писателя и демографа: в 2006 г. Франция приняла 193 тыс. мигрантов, в 2013 г. — уже 235 тыс.

В том же 1985 г. в предисловии к переизданию «Лагеря святош» Распай написал, что его предсказания о гибели западной цивилизации оказались верны. Распай относится к тому редкому, вымирающему типу высококультурных и обладающих напряженным цивилизационным и этнорасовым сознанием европейцев, которые помнят предупреждение Стефана Цвейга: все, что вы любите, даже если речь идет о величайшей цивилизации в истории, может быть сметено и уничтожено теми, кто не достоин этого. То есть агрессивными чужими, добавлю я.

В июне 1991 г. 66-летний писатель опубликовал в газете «Фигаро» статью «Родина, преданная республикой». Международная лига борьбы против расизма и антисемитизма попыталась подать на него в суд, однако суд отклонил иск.

Символично, что в один из дней 2001 г. в 4 часа утра лодка с 1500 курдами-беженцами из Ирака пристала к южному берегу Франции. Высадившись, курды бросились стучать в двери местных жителей, чтобы те их впустили. Все это происходило всего лишь в 50 метрах от того дома, где в 1972 г. в течение 18 месяцев Распай писал свой пророческий роман. Нынешняя европейская реальность не просто соответствует пророчеству, но во многом перевыполнила его.

И последний штрих. После выхода в отставку известного антикоммуниста и антисоветчика директора (1970–1981 гг.) французской спецслужбы SDECE Александра де Маранша просочилась информация, что еще в середине 1970-х годов он участвовал в секретных переговорах представителей Западной Европы с королем Марокко Хасаном II. Речь шла ни много, ни мало о строительстве под Гибралтарским проливом тоннеля, который должен облегчить доставку мигрантов из Северной и Тропической Африки в Европу. Переговоры ни к чему не привели, ничего не было построено, но тем не менее мигранты на рубеже XX–XXI вв. затопили Европу и без всякого тоннеля. Пока что это не «Огнем и мечом», но точно «Потоп», и не видно в Европе героев типа пана Володыевского, способного защитить ее своей саблей, или Яна Собеского, отогнавшего турок от стен Вены в 1683 г. В данном контексте, однако, важно другое: уже в 1970-е годы сильные мира сего планировали миграционный поток из Третьего мира в Европу.

Зачем? И только ли дело в экономике?

3

Экономическая потребность в мигрантах возникла в Европе после Второй мировой войны. В частности, в Великобритании Акт об иммиграции был принят в 1948 г., и в том же году в страну на корабле «Empire Windrush» прибыли первые мигранты из Вест-Индии. Процесс шел постепенно, и никто или почти никто не предполагал, во что это выльется. А когда — в 1960-е — вылилось, оказалось, что понимания, как решать вопрос, нет, британское правительство просто не знало, что делать с миграцией. К концу 1960-х годов ситуация обострилась до того, что в апреле 1968 г. 75 % опрошенных британцев высказались за ужесточение контроля над иммиграцией, а вскоре эта цифра выросла до 83 %. 20 апреля 1968 г., реагируя на настроения сограждан, министр обороны в теневом правительстве консерваторов Джон Энох Пауэлл (1912–1998) произнес знаменитую речь «Реки крови». В ней он весьма жестко высказался по вопросу о миграции, отметив опасность принятия в страну «50 тысяч иждивенцев каждый год». «Когда я смотрю в будущее, мрачные предчувствия охватывают меня, и как римлянин (Вергилий. — А.Ф.) я вижу Тибр, полный крови». 74 % британцев поддержали позицию Пауэлла. Однако несмотря на это, теневой премьер (и «по совместительству» матерый педофил) Э. Хит тут же изгнал Пауэлла из кабинета, получив за это осуждение со стороны 69 % британцев.

По мнению аналитиков, у Пауэлла были все шансы потеснить Хита, стать лидером консерваторов и в перспективе выиграть выборы. Кстати, не исключено, что в этом случае иначе сложилась бы политическая карьера М. Тэтчер — ей расчистили место, выдавив Хита с помощью убийственного компромата; на Пауэлла, которого Хит убрал как конкурента, такого компромата не было.

В 1970-е и особенно в 1980-е годы, при Тэтчер, мигрантов в Великобритании стало столько, что политика уменьшения их численности при сохранении существующего в Великобритании политического режима оказалась невозможна: точка невозврата была пройдена, и это — одно из «достижений» Тэтчер. Именно в годы ее правления, как заметил А.Н. Уилсон, автор трилогии о британской истории XIX–XX вв. («Викторианцы», «После викторианцев», «Наши времена») Великобритания перестала быть чьим-то домом и стала «домом ничейным» («nobody's house»).

В 1980-1990-е годы миграция в Великобританию разворачивалась под знаменем мультикультурализма. Особенно усердствовало правительство Тони Блэра (с 1997 г.), широко раскрывшего двери для мигрантов. По мнению обозревателей, большую и весьма зловещую роль в этом сыграла министр по делам предоставления убежища и иммиграции (Asylum and Immigration Ministry) Барбара Рош. Приводя в качестве примера свою еврейскую семью, перебравшуюся в Великобританию в XIX в., она пыталась убедить всех, что в миграции вообще нет ничего нового, что Англия всегда была страной мигрантов, например, норманнов, завоевавших ее после битвы при Гастингсе в 1066 г.

Это, конечно же, ложь: норманны в XI в. составляли 5 % населения Англии, тогда как в 2002 г. перепись населения Англии и Уэльса констатировала: в ближайшие 10–15 лет белое население Лондона станет меньшинством, а мусульманское население страны удвоится. Согласно переписи 2012 г., только 44,9 % жителей Лондона определяли себя в качестве белых британцев, а число британцев, живущих в стране, но родившихся за ее пределами, выросло на 3 млн. В 2014 г. женщины, родившиеся за пределами Великобритании, обеспечили 27 % новорожденных в Англии и Уэльсе; у 33 % детей по крайней мере один родитель был иммигрантом. Удивительно ли, что именно в Англии число приверженцев христианства уменьшается наиболее быстрыми темпами. Кроме того, норманны в расовом и религиозном отношении не отличались от большей части жителей острова.

Разумеется, все это — не аргументы для Барбары Рош: она кликушествовала, что даже упоминание о политике иммиграции, не говоря уже о дискуссии по этому вопросу — проявление расизма, а любые опасения по вопросу миграции — расизм, фашизм и исламофобия. И это при том, что в целом белые британцы относились к мигрантам довольно терпимо или, используя мерзкий термин, «толерантно». Обращаю внимание на агрессивность сторонников мультикультурализма и отсутствие толерантности, к которой они так любят призывать. Очень часто они блокируют, пресекают попытки даже нейтрального, спокойного обсуждения проблемы, квалифицируя их как расизм, нацизм, ксенофобию и… нетолерантность.

Нынешняя ситуация в Великобритании такова: в 23 из 33 районов (borough) Лондона белые стали меньшинством, а власти и СМИ горячо приветствуют этот факт — не менее горячо, чем гомосексуальные браки. Число тех, кто определяет себя как христиан, уменьшилось с 72 % до 59 % (т. е. с 37 млн. до 32 млн.), тогда как число мусульман выросло с 1,5 млн. до 2,7 млн. На первый взгляд соотношение не кажется угрожающим. Однако, как считают эксперты, во-первых, приведенные цифры не учитывают нелегальных мигрантов; во-вторых, вопрос не в количестве, а в качестве: мусульмане намного более активны в своей вере, лучше организованы и готовы к конфликтам с применением насилия; в-третьих, поэтому, т. е. из боязни, а также в соответствии с логикой толерантности и мультикультурализма власти, как правило, встают на сторону мусульман. В своей готовности умиротворения (термин «appeasement» когда-то употреблялся по отношению к политике Чемберлена по отношению к Гитлеру ради мира любой ценой) британские власти готовы запретить ношение крестика школьниками и рождественские елки, чтобы не оскорблять чувства мусульман. Есть и просто вопиющие случаи. Приведу два.

4

Случай первый. В 2009 г. по возвращении из Афганистана Королевский Английский полк прошел парадом по г. Лутону. Многие местные белые британцы (белые составляют 45 % жителей Лутона) вышли приветствовать военных. Одновременно члены исламистской группы аль-Мухаджирун громко протестовали, называя солдат «убийцами», «детоубийцами» и т. п. Когда белые британцы попытались утихомирить исламистов, полиция бросилась на помощь последним, пригрозив белым арестом. В ответ последние решили создать группу English Defence League (Лига английской обороны), которая в течение нескольких лет организовывала акции протеста против насильственных действий исламистов. Полиция, как правило, никогда не принимала сторону Лиги, не реагировала на нападения исламистов на членов Лиги, несколько раз арестовывала ее руководителя Тома Робинсона, а затем вообще отправила его в тюрьму.

Случай второй. В январе 2011 г. в Лондоне в суде Олд-Бэйли судили банду из 9 пакистанцев и 2 выходцев из Северной Африки, которые в Оксфордшире в течение нескольких лет похищали, насиловали и продавали в качестве секс-рабынь девочек 11–15 лет. При этом одну из них ее владелец по имени Мухаммад заклеймил клеймом с буквой «М». Большая часть девочек были белыми британками. Расследование показало, что бандиты действовали в полном соответствии с характерными для ислама взглядами на то, как нужно относиться к женщинам и детям-немусульманам.

Пресса, освещавшая суд, не осмелилась написать о членах банды как о мусульманах, она лицемерно писала об «азиатах». Однако не только журналисты, подчеркивает Д. Марри, автор книги «Самоубийство Европы», но даже полицейские и судьи вели себя так, будто их работа — нечто вроде посреднической деятельности между сферой фактов и обществом. Аналогичным образом в подобных случаях ведет себя пресса практически во всех европейских странах. Например, в Роттердаме в 1997–2014 гг. была зафиксирована секс-эксплуатация 1400 детей в мусульманских общинах. Пресса и власть сделали все, чтобы приглушить скандал. И только настойчивость журналистов, порой всего одного-двух, не боящихся ни угроз исламистов, ни либеральных обвинений в «профессиональном» или «институциональном» расизме, позволяет прорывать заговор.

5

Ситуация со степенью влияния ислама, мусульман на социально-политическую жизнь Великобритании такова, что некоторые представители верхней половины общества без особого шума — sans affichage, как сказали бы французы, принимают ислам. Более того, начинаются весьма симптоматичные разговоры об арабских (исламских!) корнях королевы Елизаветы II. Журнал «The Economist» от 7-13 апреля 2018 г. опубликовал статью «Халиф — это королева?». Имеет смысл подробнее остановиться на содержании этой статьи. В ней говорится о том, что недавно интернет-форум «Арабская атеистическая сеть» вышел с заголовком: «Королева Елизавета должна заявить о своем праве управлять мусульманами». Основание — родство королевы с пророком Мухаммадом, что автоматически означает родство Елизаветы с королями Марокко и Иордании и аятоллой Али Хаменеи. Эта информация, первоначально появившаяся в марокканской газете «Аль-Усбуа» («Неделя»), вызывает все больший интерес в мусульманском мире. Согласно газете, Елизавета — потомок пророка в 43-м поколении; она кровно связана с ним, а точнее, с его дочерью Фатимой через графа Кембриджского, жившего в XIV в. Еще раньше этот факт подтвердили Али Гомаа, бывший великий муфтий Египта, и Burke's Peerage, британский авторитет по королевским генеалогиям.

Центральная фигура во всей этой схеме — мусульманская принцесса по имени Заида, которая в XI в. бежала от напавших на Севилью берберов ко двору Альфонсо VI, христианского короля Кастилии, приняла имя Изабеллы, крестилась и родила ему сына Санчо. Кто-то из потомков Санчо по женской линии вышел замуж за графа Кембриджского. Однако некоторые считают происхождение Заиды спорным. По их мнению, она — дочь эмира Севильи Мутамида бин Аббада (XI в.); согласно одной версии, он потомок пророка, согласно другой — он лишь взял в жены кого-то из женщин этой семьи.

Реакция на информацию о мусульманских корнях Елизаветы в арабском мире различна. Одни считают это коварным заговором с целью возродить Британскую империю с помощью мусульман, особенно шиитов, которые чтят потомков пророка. Другие, напротив, приветствуют эту новость. Абдуль-Хамид аль-Аруни, автор статьи в «Аль-Усбуа» писал, что кровная связь — это мост между двумя религиями. Кто-то идет еще дальше, называя королеву «сейида» или «шерифа» — это титулы потомков пророка.

Журнал «Экономист» внес свою лепту в «мусульманскую линию» Виндзоров, подчеркнув известный интерес принца Чарлза («бин Филипа») к исламу. Один из мусульманских конфидентов принца говорит, что, возможно, иногда Чарлзу хотелось бы иметь несколько жен. Принц патронирует Оксфордский центр исламских исследований, где приветствует мусульман фразой «ас-салям алейкум» («мир вам»). Говорят даже, что свою возможную коронацию Чарлз не хочет ограничивать атрибутикой одной веры — христианской. Согласно «The Economist», есть информация, что принцу хотелось бы быть провозглашенным не «защитником христианской веры», а просто «защитником веры». В исламе это называется «амир аль-муминин» — «предводитель истинно верующих». Впрочем, сам Чарлз — и это вполне понятно — никогда подобных желаний публично не высказывал.

Как бы то ни было, появление такого рода информации в журнале, принадлежащем нескольким богатейшим семьям Великобритании, включая Ротшильдов, симптоматично. Известно, что с 1970-х годов Великобритания стремится восстановить разгромленную когда-то усилиями США и СССР империю, но только на иной, чем прежде, основе — ныне речь идет о невидимой глобальной финансовой империи, анклавы которой разбросаны по всему миру. В последней трети XX в. средством восстановления был избран Китай: британцы вложились в него — это соответствовало и интересам КНР; следующим шагом было разрушение СССР. Восстановление контроля над определенным сегментом арабо-мусульманской элиты, а посредством ее — над важной частью арабо-мусульманского мира напрашивается в качестве следующего логического шага. И тогда становится понятной и «Islamic connection» Елизаветы, и позиция британских властей по отношению к мусульманам в Великобритании. Подобная политика властей, однако, не ограничивается Великобританией — она охватывает всю Западную Европу. Это означает, что в мультикультурализме, в изменении расово-этнического, культурно-исторического лица Европы, ее превращения в Постзапад, есть далеко не только британский интерес при всех его важности и значении в североатлантическом комплексе интересов. Достаточно посмотреть на «континентальную Европу» — Францию, Германию, Швецию, ряд других стран, чтобы убедиться: во-первых, проблема с мигрантами как чужими остра как никогда; во-вторых, власти никак не решают ее и в конфликтах «своих» и «чужих» чаще всего выступают на стороне последних.

6

Франция — страна с наибольшим числом (как в абсолютном, так и в относительном измерении) мигрантов из мусульманских стран, плюс африканцы. В 1970-е, 1980-е, 1990-е годы официальная статистика — независимые исследователи это прекрасно знают — затушевывала реальную ситуацию с мигрантами или просто не собирала данные о расовом, этническом и религиозном составе населения. В «нулевые» годы ситуация изменилась, однако, как отмечает в книге «Самоубийство Европы»

Д. Марри, любой демограф во Франции, который не занижал будущие расово-этнические изменения в составе населения страны, получал обвинения в потворстве крайне правым, Национальному фронту.

Хотя Распай и Дюмон ошиблись, когда писали, что в 2015 г. ислам станет доминирующей религией во Франции, ситуация развивается именно в этом направлении. По данным 2016 г., 32,2 % школьников определяли себя как христиан и 25,5 % — как мусульман. Менее 50 % немусульман и только 22 % католиков считали религию чем-то важным для себя. В то же время 83 % школьников-мусульман высказались об исламе как о чем-то крайне важном для них. В Париже сегодня столько мусульман, что из-за нехватки для всех мечетей сотни мусульман собираются на молитвы на ул. Мирра в 18-м округе — тут невольно вспомнишь роман Е. Чудиновой «Мечеть Парижской богоматери».)

Есть просто поразительные по своей символике явления в жизни современной Франции. Один из департаментов Франции — Сена — Сен-Дени, или 93-й департамент. По сути это пригород Парижа. Только сверху, с возвышенности Аврон (одна из немногих возвышенностей 93-го департамента) его панорама внушает умиротворение. На самом деле он проходит как «свободная» (или даже «чувствительная») городская зона, что означает крайнюю степень неблагополучия и опасности повседневной жизни, и это при том, что подобные зоны пользуются налоговыми и социальными льготами, т. е., если называть вещи своими именами, являются зонами-паразитами. 93-й департамент больше похож на североафриканский, чем на французский город. Рыночная площадь рядом с базиликой — это по сути арабский рынок, сук. 30 % населения Сен-Дени — мусульмане, 15 % — католики, но даже в частных католических школах района 70 % — мусульмане. В Сен-Дени — 10 % всех мечетей Франции. Парижане избегают Сен-Дени, единственная причина приезжать сюда — это стадион Стад де Франс. Районы департамента — Франк Муазен, Маладрери, Клиши-су-буа — один хуже другого. Они контролируются местными арабскими и африканскими бандами, к которым за помощью обращаются не только жители этой бурлящей окраины с ее удушающей мощью, но и — порой — полицейские.

Характерная черта многих арабо-африканских жителей департамента — антисемитизм. Сцена избиения и унижения еврея неграми в романе Ж.-К. Гранже «Кайкен» не придумана, а взята из жизни. И становится понятно, почему, например, в книге Дж. Кирчика «Конец Европы. Диктаторы, демагоги и грядущие Темные века» глава о Франции называется «Франция без евреев» и посвящена она стремительно растущему — пропорционально росту численности мигрантов — антисемитизму, который Кирчик вслед за Малеком Бутихом (сын алжирских мигрантов, депутат Национального Собрания) называет «исламо-нацизмом». И несмотря на высокий удельный вес евреев во французской политической, деловой и интеллектуальной элите страны (Э. Дрюмон еще в начале XX в. писал о «еврейской Франции»), власть по сути ничего не может поделать — ни с этим, ни с мигрантами. Единственное, что остается властям, это заявления типа того, которое в январе 2015 г. сделал в Национальной Ассамблее тогдашний премьер-министр М. Вальс: «Если 100 тыс. французов испанского происхождения покинут Францию, то я никогда не скажу, что Франция больше не является Францией. Но если 100 тыс. французов еврейского происхождения покинут Францию, Франция больше не будет Францией, а Французскую республику ждет провал». Ни больше, ни меньше. Возможно, слова Вальса прозвучали трогательно для евреев, но не для многих мигрантов, особенно для арабов, для которых коренные жители Франции, будь то французы или евреи — объект, потенциальные жертвы и терпилы. В 2016 г. 8 тыс. евреев (по сравнению с 1,9 тыс. в 2011 г.) покинули Францию, почтя за лучшее перебраться в Израиль, при том, что он находится в далеко не самом спокойном регионе мира. Если так пойдет дальше, то через 12–13 лет — по логике Вальса — Франция перестанет быть Францией.

С 93-м департаментом связан один из наиболее символичных случаев в жизни нынешней Франции. Здесь находится базилика с прахом Карла Мартелла, который в 732 г. в битве при Пуатье нанес поражение арабам и остановил их продвижение на север. Когда одним воскресным утром в 2016 г. священники служили мессу в базилике с победителем арабов при Пуатье, их, базилику и прах Карла Мартелла охраняли вооруженные до зубов солдаты французской армии. Воистину исторический реванш, Реконкиста наоборот.

Похожая картина в других городах Европы — Марселе, Брюсселе, Амстердаме, Роттердаме, Стокгольме, Мальме, в некоторых городах Северной Англии.

7

Центр и Север Европы — особенно грустная, если не сказать гнусная картина. О ситуации в Германии мы поговорим ниже, здесь ограничусь тем, что в 2015 г. во время кризиса немцы вспомнили Тео Сарацина и его знаменитую книгу «Самоликвидация Германии» («Deutschland schafft sich ab»). В 2010 г. Сарацин, бывший сенатор и член исполкома Бундесбанка, опубликовал книгу, вызвавшую скандал. Он убедительно показал, что мигранты не только не могут, но прежде всего не хотят интегрироваться в немецкую жизнь. Исламские организации попытались преследовать его по суду; удивительным образом некоторые еврейские организации (вот это альянс! Впрочем, евреи и еврейские организации довольно часто выступают в защиту мультикультурализма) начали обвинять Сарацина в антисемитизме — но тщетно. Собственная социал-демократическая партия трусливо дистанцировалась от Сарацина — при том, что 47 % немцев высказываются недвусмысленно: ислам чужд Германии; то же происходит в Австрии, где к 2050 г. большинство жителей до 15 лет будут мусульманами (кстати, даже за океаном, в США, согласно прогнозам, мусульмане численно превзойдут евреев). События показали правоту Сарацина.

Вопиющий случай готовности лечь под мигрантов, пиная даже свою культуру, демонстрируют шведские власти — новая, мигрантская версия «стокгольмского синдрома». Как отмечают аналитики, то, через что пришлось в 2015 г. пройти Швеции, неслыханно даже в ее толерастической истории. До кризиса в Швецию обычно прибывало по 10 тыс. мигрантов в год. После речи Меркель убежища в Швеции попросили 163 тыс. человек. Эти люди, в основном мужчины молодого и среднего возраста, въехали в страну — и растворились в ней. Шведские власти пытаются представить въезжающих в страну мигрантов как врачей, ученых, учителей, очень нужных стране. На самом деле это ложь. Въезжают необразованные люди, которые вообще не хотят работать.

Основная масса въехавших в 2015 г. закрепилась в районе Розенгард, находящемся в третьем по численности населения городе Швеции Мальме. Мигрантам, которые составляют здесь по официальным данным 30 % населения (на самом деле — в два раза больше), шведские власти создали все условия: здесь самый низкий уровень налогообложения, жилье мигрантам дают вне очереди, социальное обеспечение тоже на высоком уровне: интегрируйся в шведское общество — не хочу. Но именно — «не хочу». Никакого интереса к интеграции в шведский социум мигранты не выказывают, демонстрируя враждебно-презрительное отношение и к шведам, и к шведским властям, включая полицию.

Даже в течение первых 14 лет XXI в. ни у одного (!) ребенка в школах Розенгарда шведский не был первым языком, да и особого желания учить язык «местных» у мигрантов нет. Если им что-то не нравится, они действуют делом, а не словом. Так, если их не устраивает либо место жительства, либо само жилье, то часто они просто поджигают его, уверенные, что им предоставят новое — и ведь предоставляют! В белых шведах, особенно женщинах, мигранты видят «белое мясо» — добычу для секса. Не случайно в 2014 г. Швеция вышла на второе место в мире (!) после Лесото (!) по числу изнасилований на душу населения — 6 620 (в 1975 г. было 421). При этом власти и пресса, тупо и трусливо верные Willkommenskultur (культура «Добро пожаловать»), стараются либо скрыть истории с изнасилованиями, либо представить их в качестве единичных случаев. Так, летом 2015 г. во время стокгольмского музыкального фестиваля дюжина девочек примерно 14 лет подверглись сексуальному насилию со стороны мигрантов, главным образом афганцев. Полиция сделала все, чтобы скрыть инцидент, — и это далеко не единичный случай.

В 2017 г. два 18-летних мигранта-афганца изнасиловали 40-летнюю шведку — активистку борьбы за права мигрантов. Пришедшей для просветительской беседы об их правах женщине афганцы подсыпали чего-то в чай и воспользовались ее полусознательным состоянием. Одному насильнику дали год и три месяца тюрьмы, другому удалось отделаться штрафом и трехмесячной отсрочкой вступления приговора в силу, поскольку «доброе» шведское правосудие квалифицировало его действия не как сексуальное насилие, а как… мастурбацию.

Поведение мигрантов в Мальме характеризует не только агрессивность, но и антисемитизм. Еще в 2010 г. Центр Симона Визенталя издал памятку, в которой призывал туристов-евреев к максимальной осторожности при посещении этого города. В 2008–2009 гг. во время столкновений в секторе Газы мусульмане Мальме напали на организованную евреями демонстрацию, скандируя: «Гитлер, Гитлер, Гитлер!». Дж. Кирчик указывает на опасность формирования «красно-зеленого» союза — союза некоторых европейских левых партий и исламистских организаций. По его мнению, бывший социал-демократический мэр Мальме Ильмар Реепалу — пример такого рода. Плачевная ситуация не исчерпывается Мальме. Например, в Седертелье огромное количество иракцев — больше всего в мире за пределами Ирака. Стоит ли удивляться тем данным, которые привел шведский лингвист Микаэль Парвалль: арабский язык стал самым популярным языком Швеции, потеснив находившийся на втором месте финский язык. Официальные шведские власти старательно обходят этот вопрос. Интересно, проснутся ли они в том случае, если арабский потеснит уже и шведский? Или будут радостно приветствовать это событие?

Благодаря мигрантам Седертелье известен запредельным числом групповых изнасилований, жертвами которых часто становятся шведские девочки 12–14 лет, которых ни мужчины, ни полиция не могут защитить! И это потомки викингов Темновековья, воинов короля Густава II Адольфа (1594–1632), при котором Швецию и ее армию называли «молотом Европы». В сказочной повести С. Лагерлеф о путешествии Нильса с гусями есть эпизод, когда чужие (в сказке это крысы) захватывают Глиммингенский замок, и Нильс игрой на дудочке уводит крыс в море, где они тонут. Нынешняя Швеция — не замок и не Глиммингенский, скорее проходной двор с открытыми настежь воротами. И уж точно некому не то что вывести криминальную часть мигрантов, но даже защитить обитателей двора. По прогнозам американского исследовательского центра PEW, если иммиграционная политика не изменится, то к 2050 г. доля мусульман в Швеции составит 30 %; прогноз для Англии, Франции и Австрии — 20 %.

Показательно, что именно шведы весьма отличились в попытках оправдать мультикультурализм тем, что европейцы вообще и шведы в частности якобы всегда были «нацией иммигрантов» и в активном принижении, даже унижении собственной культуры по сравнению с культурами Азии и Африки, прежде всего мусульманской. Например, в 2004 г. министр Швеции по делам интеграции Мона Салин, выступая (в чадре!) в курдской мечети, заявила, что шведы завидуют курдам с их такой богатой культурой, которой у шведов нет. А секретарь правительства по делам интеграции Лу Берг на вопрос журналиста, стоит ли сохранять шведскую культуру, ответила: «А что такое шведская культура? Думаю, этим я ответила на Ваш вопрос». Как тут не вспомнить Ф. Рейнфельдта, который, вступив в 2006 г. в должность премьер-министра, заявил: «Исконно шведское — это только варварство», а культура якобы всегда приходила извне. По-видимому, такие как Рейнфельдт, Салин и Берг считают, что в XXI в. именно необразованные криминальные мигранты несут шведам и Швеции культуру.

Когда слышишь такого рода сентенции, становится совершенно очевидной справедливость тезиса С. Хантингтона, сформулированного им в книге «Кто мы?»: «Мультикультурализм это по своей сути антиевропейская цивилизация. Это в своей основе антизападная идеология». И кует эту идеологию Постзапад, в авангарде которого — Швеция.

Шведы, похоже, не знают меры не только в доходящей до культурно-психологического мазохизма мигрантофилии, но и в других социокультурных девиациях, например, в феминизме, и порой это выходит им боком, вступая в острое противоречие с их (и общеевропейским) курсом на умиротворение мусульман. 3 октября 2014 г., в первый же свой день работы в качестве министра иностранных дел Швеции Маргот Вальстрём, отмороженная феминистка из социал-демократов, заявила, что отныне Швеция будет проводить феминистскую внешнюю политику и заклеймила Саудовскую Аравию за «угнетение женщин». В ответ она получила жесткую реакцию со стороны мусульман: Саудовская Аравия отозвала своего посла из Стокгольма, а саму Вальстрём лишили права выступить с речью на заседании Лиги арабских государств. Однако самым интересным был удар, нанесенный мусульманами шведам «на поле» этих последних. Организация исламского сотрудничества, представляющая почти 60 стран, заклеймила Швецию, используя мультикультуралистский doublespeak (оруэлловский «двусмысленный язык»), очень напоминающий, как заметил Дж. Кирчик, язык кафедр социологии западных университетов.

Представители Организации обвинили Вальстрём — и Швецию — в отсутствии уважения к многообразию культур, разнообразию социальных норм и богатству этических стандартов. Иными словами, мусульмане начали бить европейцев их же оружием, причем мишенью оказалась феминистка — и шведам пришлось заткнуться. Так же, как затыкается и отводит глаза прокламирующий равенство и демократию Постзапад, когда сталкивается с жесткой этно-расовой (по сути — расистской) иерархией устремляющихся в Европу мигрантов. Наверху иерархии — тунисцы и сирийцы, ниже — афганцы, еще ниже — выходцы из различных регионов Африки, включая сомалийцев и эритрейцев. Впрочем, все это люди, способные заплатить нелегальным перевозчикам 1500 долл, только за финальную часть путешествия в Европу.

8

Уже первое десятилетие XXI в. показало: мультикультурализм в Европе провалился. Более того, формально это признали сами высокопоставленные клерки, руководившие тогда европейскими странами. В 2010–2011 гг. из их уст неожиданно посыпались жесткие признания. В октябре 2010 г. в Потсдаме Меркель заявила, что политика построения мультикультуральности провалилась. В феврале 2011 г. британский премьер Кэмерон на конференции по безопасности в Мюнхене сказал то же самое. Через несколько дней все это повторил президент Франции Саркози, из-за своей проамериканской позиции получивший от сограждан прозвище «Сарко-американец». За ним как по команде последовали бывшие премьер-министры Австралии Хоуард и Испании — Хосе Мария Аснар. В информационное пространство несколькими деятелями было одновременно вброшено то, что еще несколько месяцев назад нельзя было произносить вслух. У многих возникло впечатление, что под мультикультурализмом подведена черта. Однако это было ошибочное впечатление — клерки первого ряда предприняли тактический ход, который должен был способствовать решению краткосрочных задач. В долго- и даже среднесрочной перспективе никто из них не посмеет замахнуться на мультикультурализм.

Прав Д. Марри: европейские деятели критиковали только конкретную форму проводимой государствами политики мультикультурализма, но не саму концепцию расово и этнически разнообразного общества, не просто приветствующего, а предполагающего миграцию — это осталось и остается «священной коровой». Забегая вперед, отмечу: цель атлантистов/глобалистов — не мультикультурное, а именно мультиэтническое общество, в котором идет процесс смешения рас и этносов. Мультикультурализм как тактику критиковать и менять одну форму на другую можно, а вот как стратегия для сторонников атлантизации/метисации/глобализации он неприкосновенен. Поэтому неудивительно, что уже после всех разговоров о провале мультикультурализма (как пел А. Галич, «это, рыжий, все на публику») приток мигрантов в ту же Германию вырос фантастически — с 48 589 чел. в 2010 г. до 1,5 млн. чел. в 2015 г. И это не может не тревожить европейцев. Чужие, становящиеся все более агрессивными, съедают их пространство, отдавливают европейские низшие и средние слои от общественного пирога.

Хотя западноевропейцы выдрессированы социальной инженерией позднего капитализма и натасканы на конформизм, они, пусть пассивно, но не очень поддерживают иммиграционную политику ЕС. Растет негативное отношение к исламу. Так, в 2013 г. 77 % голландцев заявили, что ислам не обогащает их страну, а в 2015 г. 55 % во время опроса ответили, что более не хотят присутствия мусульман в стране. Согласно опросам 2015 г. во Франции, 67 % высказались в том смысле, что мусульманские ценности несовместимы с европейскими, а 73 % выразили негативное отношение к исламу. Однако, повторю, все это остается на уровне пассивного ожидания (редкое исключение, подтверждающее правило, ПЕГИДА в Германии) действий правительств по защите населения от эксцессов, связанных с мигрантами. Последние, однако, не только не защищают своих, но жестко подавляют любые попытки активизации антимиграционных действий, пропагандистски обрабатывают, по сути дрессируют граждан кнутом политкорректности. Разумеется, есть и такие, кто по механике «стокгольмского синдрома» готов почти слиться с мигрантами в экстазе, но таких меньшинство.

Реагируя на молчаливое недовольство власти, ЕС пытаются оправдать свою политику, используя три блока аргументов, которые можно свести к следующему: 1) эта политика делает страны Европы, их население богаче; 2) она создает культурное разнообразие; 3) нынешний мультикультурализм не идеален, но его нужно развивать и совершенствовать; 4) европейское население стареет и не воспроизводится демографически — женщины не рожают достаточное количество детей.

Вся эта аргументация насквозь лжива. Посмотрим, как опровергают ее серьезные европейские аналитики, и кое-что добавим от себя.

На самом деле политика иммиграции делает европейцев не богаче, а беднее. Поскольку на вновь прибывших, которые еще не получили работу (нет языка, квалификации и т. п. или вообще не хотят работать), распространяются выплаты «государства собеса» (welfare state), точнее, того, что от него осталось, бремя на местное население увеличивается. Де-факто это признают сами высокопоставленные европейские клерки, призывающие граждан ЕС потуже затянуть пояса. Так, в 2012 г. в интервью Меркель сказала: «Если сегодняшняя Европа дает 7 % мирового населения, производит 25 % глобального ВВП и финансирует 50 % глобальных социальных выплат, то ясно, что нужно больше работать, чтобы сохранить наше благосостояние и наш образ жизни. Все мы должны перестать тратить больше, чем мы зарабатываем».

Налицо явное противоречие: если растет число неработающих мигрантов, то, выходит, немцы должны работать за них, а следовательно — на них, позже уходить на пенсию и т. п. И еще вопрос: если «мы хотим сохранить наше благосостояние и наш образ жизни», зачем нам люди, которые не просто не вписываются в этот образ жизни, но бросают ему вызов и являются для него угрозой?

И последнее: нет никаких доказательств, что миграция увеличивает ВВП.

Что касается разнообразия, то здесь уже цитировавшийся Д. Марри ставит сразу два вопроса: 1) а что, разнообразие — это самоцель? это универсальная цель? 2) а что — Европа недостаточно разнообразна?

В каждой культуре есть положительные и отрицательные качества. Где гарантии, что мигранты несут положительные качества? Практика демонстрирует совсем противоположное. И если разнообразие — универсальная цель, почему атлантистские элиты не заботит развитие этого разнообразия в мусульманском мире, например, в Саудовской Аравии? Почему «мульти-пульти» ограничивается Европой? Нет ответа.

Если мультикультурализм не идеален, как «изящно» выражаются его адепты и он был таков при 50 тыс. беженцев в год — даже такое число создавало почти неразрешимые проблемы, то каким образом эту политику можно совершенствовать при 1,5 млн. беженцев в год, при экспоненциальном росте миграции? Показательно, что самой серьезной проблемой атлантистские элиты считают не рост числа беженцев, а рост антимиграционных настроений в Европе.

Европа, действительно, стареющее общество и к тому же она перенаселена. А ведь мигранты едут не в Шотландское нагорье, не на север Финляндии и не в самую безлюдную часть Франции — плато Межан на юге Центрального массива, а в города, таким образом еще больше усиливая перенаселенность и снижая качество жизни. Европейцы, действительно, демографически не воспроизводятся. Такое воспроизводство требует 2,1 ребенка на семью, в Европе эта цифра — 1,23. Но почему европейские женщины рожают мало или вовсе не рожают? Потому что не хотят детей? Нет. Согласно опросам, 55 % британских женщин хотят иметь 2-х детей, 14 % — 3-х, 5 % — 4-х и более, но они не могут себе этого позволить из-за низкого и постоянно снижающегося (в том числе и из-за притока мигрантов) уровня жизни.

Впрочем, десятилетия мягкого тоталитаризма выдрессировали большую часть европейцев на оруэлловский манер и многие предпочитают роль терпил: события в Кельне и других городах Европы продемонстрировали это со всей ясностью, тем более, что ровно в годовщину кельнских событий, мигранты, словно издеваясь над немцами и другими европейцами, повторили секс-атаки в нескольких городах Европы — Аугсбурге, Инсбруке и др. При этом нужно отметить, что кельнские события европейский интеллектуальный мейнстрим ничему не научили: когда 31 января 2016 г. в газете «Le Monde» французский писатель Камель Дауд опубликовал честную статью о секс-атаках в Кельне, на него с критикой набросилась целая свора социологов, историков и публицистов, обвинившая его в исламофобии и в том, что он выступает с правых позиций.

Те, кто занимает принципиальную позицию по вопросу ислама в Европе, получают удары с двух сторон — от исламистов и от мигрантофилов-мультикультурастов. Удары в прямом смысле: так, в Нидерландах были убиты Пит Фонтейн и Тео Ван Гог; немало угроз получила Ориана Фалаччи. В той же Германии критики салафитов, например Хамед Абдель-Самад, вынуждены жить под защитой полиции.

В идейном поле удары по критикам мультикультурализма наносятся по двум линиям. Первая — «тирания вины». Сторонники мультикультурализма изображают доколониальный мир Азии, Африки и доколумбовой Америки как рай, в который вторглись злодеи. Их мазохистский тезис — «европейцы должны каяться за свои завоевания и колониализм». Здесь сразу же возникает вопрос: а арабы и турки не должны каяться за завоевания в Европе, за работорговлю?

Смягченная версия этой линии — стремление резко повысить оценку значения арабской культуры в (и для) истории Европы и представить мусульманские халифаты Андалузии в качестве мира толерантности и прогресса науки. В таком подходе много натяжек и лжи, на которые обратила внимание французский медиевист Сильвия Гугенхайм. В одном из своих эссе она показала, что древнегреческие тексты спасали действительно арабы, но вовсе не мусульмане, не знавшие древнегреческого языка, а сирийские христиане. На Гугенхайм тут же обрушился вал критики, ее обвинили в исламофобии. Впрочем, реальных аргументов ее оппоненты не привели, а вот она убедительно продемонстрировала сомнительность ряда трусливых и фальшивых схем, призванных обеспечить историческое обоснование мультикультурализма.

Вторая линия подавления противников мультикультурализма — попытка провести аналогию между спасением мигрантов и спасением евреев и, соответственно, между негативным отношением к мигрантам и антисемитизмом. Здесь, однако, мигрантофилы попадают впросак. Дело в том, что, как было показало выше, повсюду в Европе, прежде всего во Франции, в связи с увеличением числа мигрантов растет антисемитизм. Но даже это не останавливает сторонников насильного внедрения мультикультурализма и мультиэтничности. В чем же дело?

9

У развития мультиэтничности несколько причин. Первая по счету (но не по значению) причина носит тактический характер — это неспособность западноевропейских правительств, Евросоюза решить проблему, даже если такое желание было бы. Когда атлантистская верхушка Евросоюза поняла, что иммигранты не собираются возвращаться в свои страны и к тому же большая и все увеличивающаяся их часть интегрироваться в европейское общество не спешит, они попытались убедить европейцев, что Европа и должна превратиться в мультиэтническое, мультикультурное общество — и это хорошо. За этой позицией — неспособность правительств повернуть вспять процесс иммиграции, неспособность защитить своих граждан от мигрантов, нежелание сознаться в своих ошибках — ведь тогда придется их исправлять. Как вынуждена была признать активная сторонница иммиграции, член правительства лейбористов Сара Спенсер, «не было никакой политики интеграции (специальной политики интеграции мигрантов. — АФ.). Мы просто верили, что они интегрируются». Читаешь такое и вспоминается восточная поговорка: «Диво-баня: там и тут воду решетами льют, брадобрей у них верблюд». Вот только расплачиваться за действия верблюдов и козлов в человеческом обличии приходится рядовым европейским гражданам.

Вторая причина курса атлантистских элит на создание мультиэтнического общества — классовая. Повышение рождаемости в «старой Европе» требует повышения уровня жизни нижней половины европейского населения. Однако именно понижение этого уровня является сутью проводящегося с 1980-х годов экономического курса неолиберализма, который есть не что иное как сверхэксплуататорская фаза глобального финансиализированного капитализма.

Повышение уровня жизни коренных европейцев нижней и нижнесредней половины социума предполагает определенное перераспределение доходов в пользу нижней половины общества, как это имело место в 1945–1975 гг., которые во Франции с легкой руки социолога и футуролога Ж. Фурастье именуют «les trentes glorieuses» — «славным тридцатилетием». Однако вся социально-экономическая политика в Европе последних — неславных — сорока лет была направлена на изменение этой ситуации, на перераспределение в пользу верхов, на усиление эксплуатации, на рост неравенства.

Чтобы обеспечить более высокий уровень дохода и рождаемости европейцев, нужны не косметические, а реальные социальные реформы, на которые необуржуазия после сорока «жирных» для нее лет ни за что не пойдет. Когда в конце 1930-х годов американский капиталистический класс оказался перед выбором «социальные реформы с частичным перераспределением дохода в пользу низов или мировая война», он выбрал мировую войну. Символично, что Ф. Рузвельт начал употреблять термин «мировая война» на пол года раньше Гитлера. Ну а в самой Америке человека, который призывал к перераспределению доходов и создал по всей стране «Общества перераспределения собственности» (в них вступило 8 млн. человек), в 1935 г. убили — как это водится в США, руками не вполне адекватного одиночки. Создатель «Обществ…» — губернатор штата Луизиана Хью Лонг (он стал прототипом губернатора Вилли Старка — главного героя романа Р. Пенна Уоррена «Вся королевская рать») — был реальной угрозой для Рузвельта на президентских выборах 1936 г.

В сухом остатке: буржуазия скорее выберет войну, чем поделится собственностью. В виде иммиграционной политики Евросоюза мы, помимо прочего, имеем по сути социальную войну верхов против собственных народов. Легче пригласить чужих мигрантов, разлагающих цивилизацию и общество, его этнический состав, чем пойти на встречу своим работягам и нижней части мидлов. К тому же миграция решает еще одну задачу — создает слой, принимающий на себя социальное раздражение и в свою очередь гасящий его своим агрессивным поведением. Так мигранты становятся дополнительным небелым классовым оружием, позволяющим атлантистам держать в узде свое же белое население: классовое для капитала важнее этнического и культурного.

При этом с точки зрения политэкономии необходимо различать неработающих беженцев и тех мигрантов, которые работают, т. е. подвергаются эксплуатации: турки и курды в Германии, арабы и африканцы во Франции, пакистанцы и арабы в Великобритании и т. д. Их эксплуатация — это эксплуатация центром капсистемы его периферии, причем в самом этом центре. Эта эксплуатация играет большую роль как для центра к периферии, так и для капсистемы в целом.

Начнем с периферии. Для нее, точнее для ее господствующих квази/необуржуазных олигархий наличие мигрантов, трудящихся за рубежом, решает две проблемы. Во-первых, на работу на Север из стран Юга уезжают наиболее активные, решительные, самостоятельные мужчины, т. е. лица с субъектным потенциалом, способные к борьбе за свои права. Их отъезд явно снижает и давление на верхушки, и социально-политическое напряжение. Во-вторых, присылаемая мигрантами на родину часть заработка (иногда она достигает 20–30 % ВВП их родной страны) позволяет значительной части оставшегося населения выживать, что снижает их готовность к активному сопротивлению, к социальной (классовой) борьбе. Безусловно, это работает на воспроизводство существующих на Юге структур с кланово-олигархическими режимами бандитско-паразитического типа. Особенно ярко это проявляется в странах так называемой Франсафрики, которая характеризуется теснейшей связью французского капитала и госбюрократии с правящими группами бывших колоний Франции.

Одновременно мигранты решают важные задачи для воспроизводства кланово-олигархических плутократий Постзапада. Во-первых, будучи готовы на низкооплачиваемый труд в значительно большей степени, чем западноевропейцы (или североамериканцы, если речь идет о США), мигранты вытесняют нижние и нижнесредние слои из занимаемых теми экономических ниш. Обладая значительно менее развитым классовым сознанием и будучи вынужденными в новых условиях опираться на неклассовые (община, клан, племя, каста) формы организации и взаимопомощи, мигранты в качестве эксплуатируемых по сути покидают зону классовой (в строгом смысле слова) борьбы с эксплуататорами. Более того, своего главного антагониста они видят в белых европейцах нижнего, нижнесреднего и рабочего слоев, а эти последние начинают апеллировать к политикам правого толка и поддерживать их (поправение индустриальных рабочих в развитых капстранах, поддержка «ржавым поясом» Трампа на президентских выборах США 2016 г. и т. д.). Поэтому, во-вторых, место классовой борьбы в нижней части пирамиды занимает борьба на расово-этнической, этно-религиозной основе, а нижний и рабочий классы раскалываются по этническому признаку и утрачивают многие классовые характеристики, прежде всего — классовое сознание и классовую солидарность. И это опять же усиливает позиции верхов и позволяет им перенаправить классовый, социальный протест в иное русло.

И еще один момент. Если на периферии капсистемы, на Юге отток мигрантов позволяет существовать и воспроизводиться самым диким футуроархаическим режимам, неспособным к какому-либо развитию, консервирует их, то в центре капсистемы, на Севере, приток мигрантов позволяет необуржуазии финансиализированного капитализма, и так-то не ориентированного на научно-технический прогресс, не очень беспокоиться о последнем — дешевая рабочая сила, этот прогресс тормозящая, во многом компенсирует его. Позднему Риму не нужны были машины — все делали рабы. Более того, машины были угрозой системе, и техническое развитие по сути было блокировано. И тогда вместо машин пришли варвары.

РФ не является темой данной статьи — это отдельный вопрос. Здесь ограничусь констатацией лишь того факта, что эксплуатация природы в качестве сырьевого придатка центра, ядра капсистемы, с одной стороны, и эксплуатация мигрантов из Молдавии, Грузии, стран Средней Азии, позволяет необуржуазии РФ не думать о научно-техническом рывке и в то же время не опасаться роста классовых форм сопротивления трудящихся. Правда, расплата в результате исчерпания советского наследия вкупе с резким усилением внешнего давления может стать фатальной. Впрочем, какие верхи в закатные эпохи думают о будущем? Достаточно вспомнить царскую Россию начала XX в., с ее «олигархизацией самодержавия» (Н.Е. Врангель) и ситуацией, когда «прохвосты решительно на всех государственных ступенях брали верх» (Г.П. Карабчевский). Но вернемся к Постзападу.

Его хозяева в плане погашения, ослабления классовой борьбы делают ставку на мигрантов, и им плевать на такие возможные последствия как цивилизационное убийство/самоубийство, вымирание белой расы и т. п. Однако такой подход, решая краткосрочные проблемы, создает неразрешимые проблемы даже не долгосрочного, а среднесрочного порядка. Поясню примером из нашей истории. Российские власти провели в 1861 г., ударившую и по крестьянам, и по помещикам, отмену крепостного состояния таким образом, чтобы избежать в России революции европейского типа и продлить жизнь самодержавию. Жизнь эту продлили — на 56 лет (причем последние 15–16 лет это была агония), революции европейского типа избежали. Но не избежали, а самой реформой и всем пореформенным развитием подготовили революцию российского типа, покончившую и с самодержавием, и с конкретным самодержцем.

Мораль: историю обмануть можно, но ненадолго и с последующим жестоким наказанием.

Снижая классовый характер эксплуатируемых, раскалывая их по расово-этническому принципу («фрагментация общества», которой так рады многие постзападные социологи), финансиализированная буржуазия вместо рабочего класса создает огромный слой прекариата, низов, андеркласс, весьма напоминающий по своему положению и характеристикам стадиально предшествующие в Западной Европе пролетариату низы. Речь идет о так называемых «опасных классах» (1750-1850-е годы), социальные взрывы которых сотрясали Европу в первой половине XIX в. — от Французской революции 1789–1799 гг. до общеевропейской революции 1848 г.

Вовсе не пролетариат, а допролетарские «опасные классы» были той ударной силой, которая крушила Старый Порядок. После того, как «опасные классы» были одомашнены и интегрированы в систему индустриального производства и национальных государств, классовая борьба стала стабилизатором Западной Европы.

Сегодня, когда финансиализированный глобальный капитализм не нуждается ни в национальном государстве, ни в индустриальном производстве, он депролетаризирует трудящихся, в том числе и путем этнизации рабочей силы в ядре капсистемы, и тем самым воссоздает ситуацию «опасных классов», превращает пролетариат в капиталистическом смысле слова в пролетариат римского, антично-рабовладельческого типа. Вот только нынешние «опасные классы» намного опаснее для Европы, чем прежние, поскольку представлены расово, этнически и религиозно чуждым европейцам типом, противостоящим не только капиталу, но и цивилизации.

Постзападным верхам удалось избежать классовой революции западного типа. Однако они сами создали социальный динамит для принципиально иного социального взрыва — тотального бунта низов, андеркласса, где классовое смешано с расовым и этническим, что в перспективе чревато намного большей кровью, чем классово-пролетарские революции Запада с их уважением к собственности и культуре. С помощью труда мигрантов кланово-олигархические режимы покупают себе дополнительное время жизни — без развития. В такой ситуации проект будущего как такового невозможен, здесь только одно — вперед, в прошлое. Расплачиваться за это придется их детям и внукам, которые столкнутся с этим прошлым — с ситуацией, описанной А. Тойнби как разрушительный, все сметающий бунт союза внутреннего и внешнего пролетариата (в римском смысле) против системы, на месте которой возникает нечто футуроархаическое. Вспомним, как в одной из пьес Ф. Дюрренматта германцы входят в Рим с транспарантами «Долой рабство! Да здравствует свобода и крепостное право!». И их приветствует римский андеркласс.

Одна из целей мультикультурализма — создание массового андеркласса, лишенного национальных корней и национальной культуры, а потому легко поддающегося манипуляции, не способного на сопротивление и борьбу. Поэтому, несмотря на кризис, на растущее недовольство населения, атлантистские верхушки ЕС готовы к тому, что выглядит как дальнейшая капитуляция перед мигрантами-мусульманами — вплоть до полной сдачи европейской идентичности (эта сдача является средством достижения и иных целей), веры и даже того, на чем всегда строился Запад, — права.

В 2016 г. министр финансов ФРГ Вольфганг Шойбле призвал к созданию «немецкого ислама». Еще дальше (причем десятью годами раньше) пошел голландский министр юстиции Пиит Хейн Доннер. Он заявил, что если мусульмане, когда они станут большинством, захотят поменять законы Нидерландов на шариат демократическим путем, то они смогут сделать это. Ну а то, что мусульмане станут большинством в Европе — вопрос времени — времени жизни 2–3 поколений.

25 апреля 2016 г. министр юстиции Бельгии (в этой стране 700 тыс. мусульман, причем их марокканская часть живет практически в центре Брюсселя) Коен Геенс, выступая в Европарламенте, заявил: скоро мусульмане численно превзойдут европейцев, «Европа не осознает это, но то реальность». Однако дальше такой констатации не идут, не осмеливаясь поставить вопрос: а что дальше? Подобно Шляпнику из «Алисы в стране чудес» европейские высокопоставленные клерки бормочут что-то вроде «ой, об этом не будем». А ведь еще в 1974 г. на сессии Генассамблеи ООН президент Алжира Хуари Бумедьен откровенно объяснил европейцам, что дальше и какая судьба их ожидает: «Однажды, — сказал он, — миллионы людей покинут южное полушарие этой планеты, чтобы ворваться в северное. Но не как друзья. Потому что они ворвутся, чтобы завоевывать, и они завоюют это полушарие своими детьми. Победа придет к нам из маток наших женщин». С тех пор прошло почти полвека, к внешним мигрантам из Азии и Африки добавились криминальные внутриевропейские — албанцы, румынские и болгарские цыгане, и ситуация ухудшается. Как говорится, кто не слеп, тот видит. Но европейцы не хотят видеть. Как сказал классик: «Глупый пингвин робко прячет тело жирное в утесах». С. Хелемендик еще в 2003 г. высказался по этому поводу резко, но верно: «„Наши упитанные европейские братья уже все просрали!“. Это заключение я повторял много раз, гуляя по главному франкфуртскому бульвару под названием „Цайл“. Они уже закончили свое существование в истории, их уже нет. Пока они сидят в своих банках и считают хрустящие бумажки, их улицами овладели заторможенные от многовекового пещерного инцеста албанцы, счастливые от возможности разбавить наконец свою не в меру густую кровь. […] Наши упитанные европейские друзья обошлись без своего Горби и даже без перестройки. Вавилонское смешение народов на улицах их городов только начинается. Они не понимают пока, что случилось. И уж совсем не понимают, что никаких демократических или хотя бы мирных решений случившееся не имеет. […] Вот и все, вот и обещанный закат Европы».

Некоторые исследователи — и здесь мы подходим к третьей причине — объясняют такую «слепоту» европейцев социокультурными факторами, культурной деменцией, старостью социума и этносов, завершающей стадией системного развития с характерными для нее изменениями социальной психологии, включая неспособность защищать свой дом. Короче говоря, варвары рушат стареющую и слабеющую империю. Рассмотрим эту аргументацию. Немцев исследователи называют «усталыми от истории» (Geschichtsmude). В общеевропейском плане отмечается тот факт, что две мировые войны скомпрометировали не только национализм, но и патриотизм — эту точку зрения развивал в книге «Ни Иисус, ни Маркс» Ж.-Ф. Ревель. Здесь, однако, сразу же возникают вопросы: почему усталость от истории испытывают западные немцы, а восточные — бывшие гэдээровцы — нет?

Действительно, по поводу нынешних западноевропейцев, имеющих к готическим храмам и ренессансным дворцам такое же отношение, как нынешние арабы — к пирамидам и Сфинксу, можно сказать словами одного из героев романа Ж.-К. Гранже: «Новые поколения, унаследовавшие не силу предков, а, напротив, накопившуюся тяжкую усталость; общество, которое наконец расслабилось, зараженное западной расхлябанностью» (одним из наследий 1968 года, добавлю я). Но повторю: почему восточноевропейцы — поляки, венгры, хорваты, сербы — иначе относятся к мигрантам, чем британцы, французы, немцы и шведы? Почему они не готовы добровольно класть голову под топор? А ведь по Польше, Венгрии и бывшей Югославии каток двух мировых войн прошелся намного более жестоко, чем по Великобритании, Франции, где коллаборационистов было намного больше, чем участников движения Сопротивления, и уж тем более по странам Скандинавии с их симпатией к Третьему рейху.

Ослабление патриотизма в Западной Европе — результат целенаправленной политики атлантистских правительств, т. е. глобалистов. Евросоюзу нации не нужны, а следовательно — не нужен патриотизм. Нужен мозаичный мир меньшинств с двойной-тройной идентичностью (региональной, гомосексуальной и т. п.) и смешанное в расово-этническом плане население. Я уже упоминал де Маранша и переговоры о туннеле под Гибралтаром для облегчения переброски мигрантов из Африки в Европу. Значит, решались прежде всего не экономические задачи. Все разговоры о том, что главное в приглашении мигрантов из Азии и Африки — решение проблемы нехватки рабочей силы — во многом лживы и побиваются простым аргументом: почему бы не пригласить безработную молодежь из Испании, Португалии и Греции, т. е. с юга самой же Европы? Молодежь, которая относительно образована, укоренена в местной традиции и в отличие от афганцев, арабов и негров хочет работать. Почему-то эта европейская молодежь, например из Португалии, — образованная и активная — вынуждена уезжать в Бразилию, а в саму Португалию едет необразованная молодежь с трофейно-мародерскими установками из Анголы и Мозамбика, и ее должны принимать с распростертыми объятиями.

Итак, главная причина ослабления патриотизма в Западной и Центральной («атлантистской») Европе — целенаправленный информационно-пропагандистский и политико-экономический курс высокопоставленных евросоюзовских клерков. Обратим внимание на то, что жесткое отношение к мигрантам и проблеме миграции вообще, несмотря на давление со стороны брюссельских клерков, демонстрируют бывшие социалистические страны, где помимо интернационализма, власти активно развивали социалистический патриотизм, и этого наследия, этой «закладки» хватает до сих пор. Это видно даже на контрасте между восточной (бывшая ГДР) и западной частями Германии — и отношение к мигрантам разное, и готовность сопротивляться, и число мечетей — все разное. Можно сказать, что энергетика именно ушедших в прошлое социализма и соцсистемы становится для тех восточноевропейцев, которые не готовы «идти со своей веревкой» в обреченный «рай» постзападной Европы, дополнительным фактором сопротивления и позволит востоку Европы, особенно в случае поворота в сторону России, избежать многих неприятностей.

По мнению ряда аналитиков, на западе Европы европейский образ жизни, культура и мировоззрение могут сохраниться в сельских районах, куда мигранты вовсе не стремятся. Полагаю, такой вариант может реализоваться, например, в горных районах Шотландии, Испании, Швейцарии, Германии, Австрии или в регионах, имеющих естественно-природную защиту. Все иные регионы — готовые зоны для действий карателей и мародеров из городов-помоек, в которые превращаются места скоплений мигрантов, не желающих работать. Разумеется, далеко не все мигранты не хотят работать, но, как показывают исследования, их меньшинство. Многие европейские мусульмане более охотно едут воевать на стороне ИГИЛ (запрещенная в РФ) или других организаций подобного типа. Ну и остается открытым вопрос: способен ли нынешний европеец, живущий в своем не только пострелигиозном, но также постсветском и постнациональном (сплошной «пост-» — нечто жизни после смерти) мире хоть к какому-то сопротивлению? Итог размышлений честных и серьезных европейских аналитиков по вопросу миграции и будущего Европы одновременно и трагичен, и досаден: они исключают вариант «мягкой посадки» в решении кризиса мигрантов. «Кажется, у европейцев нет достойных ответов на вопрос будущего, — констатирует Д. Марри. — И имеющийся ответ (по поводу будущего. — А.Ф.) таков: как будет нанесен фатальный удар». Похоже на правду, особенно, если учесть, что часть зомбированных евросоюзниковской пропагандой немцев (и других европейцев) клеймит движение ПЕГИДА и выходит в поддержку иммиграционной политики Меркель. Получается, как в стихотворении В.Я. Брюсова «Грядущие гунны»: «Но вас, кто меня уничтожит, / Встречаю приветственным гимном».

Смотрите, кто пришел — гунны. Когда-то, во время войны, британцы называли немцев «агрессивными гуннами». Как изменился мир!

Что это? Безволие или социокультурная деменция стареющей и впадающей в маразм цивилизации?

10

В 2018 г. в Лондоне вышла книга Д. Эндресса «Культурная деменция. Как Запад потерял свою историю и рискует потерять все остальное». Начинается она следующей фразой: «…недавние политические события привели Соединенное Королевство, Францию и США в состояние катастрофической культурной деменции», медицинский аналог которой — болезнь Альцгеймера. «Наша нынешняя деменция принимает форму особого рода забывания, ложного вспоминания (misremembering) и ошибочного восприятия прошлого. В этом смысле это не ностальгия… Не является это и индивидуальной деменцией — простым случаем амнезии. В большинстве случаев страдающие амнезией осознают тот факт, что они не помнят… Те же, кто страдает деменцией, не осознают сам факт, что они не помнят». Именно последнее, по мнению Д. Эндресса, происходит с современным западным (как он его называет, я предпочитаю термин «постзападное») обществом. Оно лишается своих корней в истории — они вырываются.

«Когда в начале XXI в. стало совершенно очевидно, что экономический прогресс остановился, руша иллюзии непрерывного улучшения, и ее место занял обман», исчезла сама вера в возможность прогресса. Недаром уже в 1990-е годы в Западной Европе и США стали появляться книги с названиями типа «Конец прогресса», «Конец будущего», «Поминки по просвещению» и т. п. А ведь предупреждал британский историк Э. Карр: «Общество, которое потеряло веру в способность к прогрессу в будущем, скорее покинет историю». Социальному и «физическому» покиданию истории предшествует духовное — эмоциональное и интеллектуальное (кстати, еще в 1969 г. другой британский историк, Э. Плам, опубликовал книгу с почти пророческим названием — «Смерть прошлого»). Обман, о котором пишет Эндресс, принимает самые разные формы, одна из которых — переписывание истории Европы с позиций неолиберализма, с одной стороны, и мультикультурализма, с другой. Так появляются «черная Афина», спасители античной мысли в арабском мире и многие другие ложные схемы.

Состояние социокультурной деменции, безусловно, способствует мультикультуралистским манипуляциям. И здесь возникает вопрос: как это связано с нынешней фазой системной, цивилизационной эволюции (или инволюции?) Европы. Западная Европа действительно старое общество. Речь идет не о физическом возрасте значительной массы населения, хотя, как отмечают исследователи, демографическое доминирование на нынешнем «Западе» пожилых не имеет прецедентов в истории и создает почти неразрешимые проблемы для здравоохранения и поддержания равновесия между работающими и неработающими (если добавить сюда падение рождаемости, которое связано с сытостью, гедонизмом, гомосексуализмом, гипериндивидуализмом — короче говоря, с социальными и половыми извращениями, то ясно: уже у ближайших поколений европейцев вообще нет гарантий пенсии). Речь, однако, о другом: о цивилизационной (системной) старости. Или, если угодно, о поздней, завершающей фазе цивилизационного развития.

Одной из черт таких фаз, по мнению историков, социологов и психологов является утрата обществом, прежде всего правящим слоем социального и этнокультурного чувства самосохранения; развитие сменяется общественной климактерией и инволюцией. Утрачивается восприимчивость к идеальному, к метафизике; наступает торжество утилитаризма и экономоцентризма. Происходит изменение социальных ролей в межполовом разделении труда. Демаскулинизация и феминизация, в свою очередь, способствуют формированию тревожно-боязливого психотипа, не способного к защите своего от чужого (мы это видели, в частности, на примере немецких мужчин, оказавшихся неспособными защитить своих женщин во время устроенной мигрантами в Кельне «секс-фиесты»; есть много других аналогичных примеров; а ведь неспособность самцов защитить самок и детенышей — один из первых признаков вырождения вида), склонного к психическим отклонениям обсессивно-компульсивного истеричного и параноидального типов. Как известно, рыба гниет с головы. Иллюстрацией сказанного выше служит целый ряд высокопоставленных клерков США и Западной Европы последней четверти века. Так и вспоминаются деграданты-императоры позднего Рима.

Вообще, есть немало сходства между нынешним Постзападом и поздней Римской империей (конец III — середина VI в. н. э.), а точнее, ПостРимом. Дело в том, что после кризиса III в., после полувека военной анархии (235–285 гг. н. э.), когда за 50 лет сменились 20 императоров — от Максимина Фракийца до Карина — Рим уже перестал быть Римом. Я не сторонник схем Л.Н. Гумилева, но некоторые его термины вполне хороши как метафоры. ПостРим — это химера, химерическое общество, где в прежней оболочке существует, вызревает и питается соками прошлого нечто чужое или даже чуждое.

Завоз в Рим огромного количества рабов, предоставление их освобожденным потомкам римского гражданства, распространение последнего на всю империю (эдикт Каракаллы 212 г. н. э., в значительной степени способствовавший кризису III в.) принципиально менял этнокультурное содержание общества.

Империя еще существовала, во многом как скорлупа, но ее хранили главным образом слабость соседей и военная сила, позволявшая держать лимес вплоть до рубежа IV–V вв. н. э., когда пошел процесс вывода (ухода) легионов с дальних рубежей империи: II Августова легиона из Британии, I Легиона Минервы (как тут не вспомнить «Сова Минервы вылетает в сумерки» — сумерки империи) — с Рейна, III Киренаикского — из Аравии, IV Парфянского — с территории нынешнего Ирака, IV Скифского — из Сирии. Эта география позволяет понять: ПостРим держался военной силой — пока не сгнил, не варваризировался изнутри. После этого рухнул однополярный мир поздней Античности.

ПостРим разбухал сбродом из приграничных районов империи, который в качестве «плавильного котла» становился питательным бульоном для распространения в Риме чуждых ему африканских и азиатских культов, включая христианство которое возникло как религия рабов и вообще слабых мира сего (впрочем, что может быть сильнее остервенелой силы массы слабых, которых загнали в угол?).

В ПостРиме некому было противопоставить что-либо этой химеризации. Уже к середине II в. н. э. Рим по сути лишился своих лучших — старой аристократии: ее косили два с половиной столетия (10 поколений!). Сначала — марианский и сулланский террор, затем войны триумвиратов — первого и второго, ну и, наконец, безумства позднего Тиберия, Калигулы, Клавдия и Нерона. Место аристократии заняли нувориши, включая преторианцев и вольноотпущенников. К этому необходимо добавить моду на широко распространенный гомосексуализм и добровольную бездетность элиты в позднем Риме — и картина маслом завершена. Эта бездетность, кстати, очень напоминает бездетность высокопоставленных клерков, возглавляющих нынешнюю Европу. Есть и другие аналогии. Так, две мировые войны выкосили в Европе пассионарную молодежь, чаще всего погибали лучшие — мощный удар по генофонду, если брать Запад, то прежде всего — Германии; немецкий случай XX в. сравним с потерями немцев в Тридцатилетней войне (1618–1648), выкосившей 2/3 населения, уничтожившей практически все мелкое и среднее дворянство.

Также мы видим распространение в Европе чуждых ей религий (ислам) и культов. Есть просто поразительные случаи. В частности, известный советофоб и русофоб папа Иоанн Павел II признал нигерийскую традицию ифа, известную на Гаити и в Латинской Америке как вуду, частью католической религии — традиция ифа/вуду получила статус конфессии, т. е. фактически приравнена к православию и протестантизму[3]. Вуду-католицизм из «Анклавов» В. Панова — не выдумка и не фантастика, это реальность, пусть и отдающая сюрреализмом. Постзапад встречается с ПостРимом в Ватикане; западная цивилизация заканчивает во многом так же, как античная. Да и просуществовали они примерно одинаковое время — в зависимости от точек отсчета от 12 до 15 столетий.

11

Нынешняя ситуация, однако, объясняется не только, а в каких-то важных аспектах не столько цивилизационными факторами, сколько теми, которые марксисты называют формационными. Конкретно речь в данном случае идет о капиталистической системе, которая существенно изменила европейскую цивилизацию и фактически тащит ее вместе с собой в пропасть.

Почему Шпенглер именно в 1918 г. опубликовал свой «Закат…»? Ясно почему: закончилась мировая война, которая подвела черту под «цивилизацией XIX века», т. е. под зрелой фазой истории капиталистической системы. Эта война, как и следующая мировая, стерла с лица земли огромные материальные (промышленно-экономические) комплексы, и мировое развитие, экономический бум капитализма в 1920-1930-е и особенно в середине 1940-х — середине 1960-х годов во многом были обусловлены и обеспечены бурным восстановлением экономик Германии, Италии, СССР, которое в огромной степени стало стимулом, мотором мирового развития.

Все это свидетельствует о простой вещи: капитализм исчерпал свою экономическую динамику на рубеже XIX–XX вв.; собственно, об этом с той или иной степенью приближения писали столь разные люди, как В.И. Ленин и К. Каутский. Дальнейшее развитие капитализма имело своей основой внеэкономическую динамику — военно-политическую борьбу. Причем, поскольку мир уже был поделен, колониальная и полуколониальная системы оформились, это уже не могла быть борьба Запада с афро-азиатскими слабаками. Это могла быть только борьба (война) европейских (североатлантических) военно-промышленных гигантов. Если с середины XVIII в. по конец XIX в. войны были функцией промышленно-экономического развития, то в XX в. само это развитие в значительной степени стало функцией — не просто тотальных (таковыми были уже наполеоновские) войн — войн на уничтожение, — которые вели между собой государства внутри европейской цивилизации, представляющие ее разные варианты: англосаксонский, германский и русский. Это и стало началом заката Европы и превращения Запада в Постзапад. Решающую роль в этом сыграло изменение динамики капитализма, который, в свою очередь, есть порождение, дитя, хотя и не вполне законное, самой европейской цивилизации.

Начало заката Европы совпало с окончанием гегемонии Великобритании и подъемом Германии и США (американцы какое-то время решали, с кем войти в союз — с Германией или с Великобританией; выбор в пользу последней определили два фактора: «сшивший» англосаксонских «кузенов» еврейский капитал по обе стороны океана и англосаксонский страх перед германским гением — научной, культурно-интеллектуальной и экономической мощью Второго рейха), а следовательно, внутризападной схваткой за мировую гегемонию и русской революцией.

При том, что в 1930-е — первой половине 1940-х годов американцы использовали Третий рейх для борьбы с Британской империей — в 1943 г. человек Рокфеллеров Аллен Даллес прямо заявил, что главная задача войны — разрушение Британской империи (а СССР — для борьбы с первым и второй), в ходе самой войны англосаксы решали и общую для «англо-американского истеблишмента» (К. Куигли) задачу: раздавить немцев и навсегда устранить их как внутризападного, внутрикапиталистического конкурента. Русские, Россия (в виде СССР) была вне Запада и вне капитализма, и задача ее разрушения была поставлена только в 1944–1945 гг., когда война была уже выиграна. Иными словами, важный элемент заката Европы — подавление Германии и немцев англосаксами. Однако по иронии истории — и логике развития капитализма — следующей фазой заката стало подавление европейцев, включая британцев, иммигрантами из Азии и Африки. При этом, однако, больше всего досталось опять же немцам. Это был главным образом целенаправленный процесс и корни его уходят во Вторую мировую войну и в то, что предшествовало ей в 1930-е годы. В этом плане прямая линия прочерчивается из первой половины 1940-х годов в начало XXI в. — к результатам наводнения Европы (Германии) мигрантами и миграционному кризису 2015 г.

12

В 2018 г. номер журнала «The Economist» от 14–20 апреля вышел с материалом, посвященным Германии, — «установочной» редакционной статьей и подборкой статей. В редакционной статье взахлеб нахваливалось правление Меркель в целом и особенно ее политика «открытых дверей» по отношению к мигрантам. В качестве достижений «эпохи канцлерин» «Экономист» выделил следующие: формирование более инклюзивной («включающей», «широкой») идентичности, чем этническая, национальная; ее распространение на тех, кто не имеет немцев среди своих родителей и вообще предков; развитие «сбалансированной гендерной культуры»: число работающих женщин за последние 15 лет выросло с 58 до 70 %; немцы стали больше разводиться и меньше вступать в брак; в то же время легализованы гомосексуальные браки.

Если перевести это на нормальный язык, то на самом деле речь идет о постепенном разрушении семьи и о том, что в условиях усилениях эксплуатации неолиберального типа все больше женщин вынуждены работать, чтобы сохранить семейный бюджет на прежнем уровне, а также о том, что разрушается немецкая идентичность. «Экономист» с восторгом констатирует, что Германия утрачивает этническую гомогенность и превращается в «плавильный котел», в открытую страну, состоящую из различных фрагментов — в переводе на нормальный язык: утрачивающую национально-культурную целостность. Что же касается «плавильного котла», то он не состоялся даже в США, не говоря уже о Западной Европе, — о чем пишут открыто, но хозяевам «Экономиста» это не указ.

Мультиэтничность Германии, радостно сообщает журнал, находит отражение и в политической жизни, и даже в спорте, в частности — в футболе. Если в 2009 г. члены парламента с «мигрантским бэкграундом» составляли 3 %, то в 2017 г. уже 9 %, хотя реально репрезентативной цифрой было бы 23 % — именно такое количество граждан ФРГ не имеет немецких корней. Если в 1990 г., когда немцы стали чемпионами мира, в сборной ФРГ были только немецкие (и немецко-польские) фамилии, то на первенстве Европы 2016 г. в сборной были Боатенг, Озиль, Подольски, Сане и Гомес (с корнями, соответственно, из Ганы, Турции, Польши, Сенегала и Испании). Однако вовсе не немецкий футбол — лидер по числу выходцев с Юга.

В газете «Спорт-экспресс» от 10 июля 2018 г. была опубликована статья под названием «Африка может гордиться своими командами — Бельгией и Францией». Как отмечает автор (Д. Зеленое), почти половина — 22 футболиста из 46 в заявках обеих команд — родом из Африки; по сути полуфинальная встреча Франции и Бельгии — настоящее африканское дерби. 9 игроков могли бы представлять Конго (4 француза и 5 бельгийцев), по трое — Сенегал и Марокко, по двое — Камерун и Мали, по одному — Гвинею, Того и Алжир. Причем африканцы — лидеры своих европейских команд: Лукаку, Компани, Батшуайи — Бельгии; Мбаппе, Погба, Юмтити — Франции. Есть выходцы из Африки и стран Карибского бассейна в сборных Англии, Нидерландов, Германии — меньше, чем в бельгийской и французской командах, но все же есть. А еще достаточно взглянуть на клубный футбол Англии и Нидерландов.

Что все это означает? С одной стороны, Европа выкачивает из своих бывших африканских колоний человеческий ресурс в его спортивно-физическом варианте. Для наиболее конкурентоспособных африканских спортсменов — это путь в мир, где «чисто и светло», шанс на лучшую жизнь для себя, своих детей, родни. Но есть и другая сторона — уже не африканская, а европейская.

Спортивным лицом Европы в наиболее массовом, популярном и денежном виде спорта — футболе — становится неевропейское: африканское, карибское, арабское. Процент африканцев и арабов в европейском футболе намного выше, чем процент африканцев в арабов в населении Европы. Кто-то скажет: ну и что в этом плохого? Плохого — ничего. Но и хорошего тоже. Африканизация большого спорта, в частности, футбола Европы (Западной прежде всего) свидетельствует о простой вещи: психофизически (т. е. социобиологически) в спорте высших достижений белые европейцы уступают, сдают позиции выходцам с Юга. Одним из факторов упадка Рима стала в свое время варваризация социума, прежде всего — армии, т. е. структуры, где крайне важны психофизические качества. Кто-то опять же скажет: из римско-варварского смешения возникла блестящая феодально-готическая Европа Средних веков. Здесь есть, однако, что возразить. Во-первых, между концом Рима и началом Средних веков лежит длительный (VI–IX вв.) период Темновековья. Во-вторых, варвары в расовом, а нередко и в религиозном отношении мало чем отличались от жителей позднего Рима. К тому же, в отличие от негров или арабов-мусульман они воспринимали римский образ жизни, бытовую культуру и т. п., не случайно ряд историков трактуют империю Карла Великого как последнее издание античной политии, из руин, разложения которой и возник феодализм. Наконец, в-третьих, где доказательства, что любое смешение приводит к синтезу, тем более блестящему? История свидетельствует, что это скорее исключение, чем правило.

Повторю: арабо-африканизация европейского футбола — это не плохо и не хорошо. Это — показатель арабо-африканизации жизни Западной Европы, демонстрирующий, в частности, преимущество арабов и африканцев над белыми европейцами в конкретной сфере. А вот для западноевропейской популяции, для эрбинов это знак на стене: арабо-африканский футбол в Западной Европе есть не что иное, как триумфальное шествие арабо-африканской улицы в западноевропейских городах, триумф Постзапада над Западом, одна седьмая подводного социального айсберга, который обязательно всплывет полностью.

Вернемся, однако, к Германии. Ныне, когда она превращается в Einwanderungsland (страну иммигрантов), когда практически никто не осмелится повторить фразу, сказанную ветераном ХДС Альфредом Дреггером в 1982 г.: «Возвращение иностранцев-гастарбайтеров на родину должно быть правилом, а не исключением», меняется само понятие «родины» (Heimat). Показательно, что, по информации журнала «Экономист», в самый разгар миграционного кризиса Меркель заказала карту, на которой границы Германии как бы охватывают Северную Африку, Украину и Турцию. Этим она хотела показать готовность, во-первых, принять беженцев и мигрантов из этих стран; во-вторых, стремление Германии играть стабилизирующую роль в этих регионах и странах. Что касается Турции, то она в такой роли Германии вряд ли нуждается, ну а на Украине «стабилизирующая» роль Германии и «коллективного Запада» очевидна всем.

Само наличие мигрантов меняет жизнь и поведение «коренных немцев», делает их «новыми немцами». Именно так назвали свою книгу X. и М. Мюнклер, с удовлетворением, я бы даже сказал, радостно констатирующие, что «статичная Германия» уходит в прошлое, вместе с четкими (stark) национальными границами и прежней идентичностью. Новая Германия становится более открытой, неформальной, разнообразной, но и — вынуждены констатировать супруги — более тревожной и нервной.

Выходит, плата за «открытость» — стрессы, тревоги, более нервная жизнь? Выходит, так. Неслучайно в ФРГ появляется все больше книг с названиями «Нервная республика» (и будет нервная, если учесть связанный с мигрантами рост преступности, прежде всего в крупных городах типа Берлина, Мюнхена, Кельна, больше похожих своим интернациональным составом друг на друга, чем на окружающие их немецкие земли и, как и все мегаполисы, превращающихся в неовавилонские башни, само появление которых предвещает катастрофу и провал в Темновековье), «Страх за Германию» (и будет страшно, если под новый, 2015 год в одном Кельне около тысячи женщин подверглись сексуальным нападениям), «Конец Германии» (кстати, наибольшую численность в Германии составляют лица в возрасте 50–54 лет). Неслучайны в качестве реакции на мигрантов и рост правых и крайне правых настроений и движений, и 13 % партии «Альтернатива для Германии», бьющейся за немецкую идентичность и подвергающуюся критике со стороны «левых» и «зеленых». Кстати, лидер последних, Чем Оздемир — сын турецких гастарбайтеров; логично, что наиболее активные люди с мигрантскими корнями идут к «левым» и «зеленым».

Одна из статей подборки в «Экономист» так и называется «Новые немцы», а над этим заголовком — фото, показывающее нам этих «новых немцев» — три десятка (20 мужчин и 10 женщин) среди них — араб в традиционной одежде, турок и турчанка, женщина в чадре, хасид. Над ними реют огромные евросоюзовские флаги; маленький немецкий флажок торчит где-то сбоку, как бедный родственник, — его держит в руке существо неопределенного пола, которому профессор Преображенский обязательно задал бы вопрос: «Вы мужчина или женщина?». И вспоминается фраза Черчилля, сказанная им в 1940 г. о том, что Великобритания воюет не с Гитлером и даже не с национал-социализмом, а с немецким духом, духом Шиллера, чтобы он никогда не возродился.

13

Это признание дорогого стоит, как и планы англо-американцев относительно того, как поступить с немцами после победы над Германией. Планы эти колебались между массовым физическим уничтожением и уничтожением метафизическим — стиранием идентичности и были таковы, что их авторов, в случае победы Германии, ждал бы процесс типа Нюрнбергского и справедливое обвинение в подготовке преступления против человечности.

Еще в 1940-м и 1941 г. Т.К. Кауфман (журналист из газеты «Jewish Chronicle», знакомец одного из ближних советников Рузвельта С. Роузмана) двумя (!) изданиями выпустил книгу «Германия должна погибнуть!». В ней он предлагал разделить территорию Германии между пятью странами и провести стерилизацию немецких мужчин и женщин — по 25 человек на одного врача в день; за 3 месяца все немцы должны были быть стерилизованы, а через 60 лет немецкая нация должна была исчезнуть. Статья широко обсуждалась в США.

Кто-то скажет: да мало ли что там мог написать полусумасшедший еврей-германофоб. Но вот что сказал в 1944 г. президент США Ф.Д. Рузвельт министру финансов Г. Моргентау (последний зафиксировал это в дневнике): «Нам надо либо кастрировать все (подчеркнуто мной. — А.Ф.) немецкое население, либо обращаться с ними таким образом, чтобы они больше были не в состоянии производить на свет людей, способных продолжать творить те же дела». Даже нацисты в своем плане «Ост» — плане уничтожения русского народа — не говорили о тотальной кастрации.

Были и иные предложения, в частности об изменении наследственности и, соответственно, идентичности немцев. Так, в самом начале 1943 г. профессор Э. Хутон, антрополог из Гарварда, предложил изменить наследственность немцев путем — внимание! — принудительной метисации немецких мужчин и женщин. Схема Хутона была проста: захваченных в плен немецких солдат и офицеров (10–12 млн.) вывозят из страны и помещают в лагеря, а оставшихся в Германии немок принуждают к браку с солдатами оккупационных войск и — опять внимание! — с завезенными специально для этого иммигрантами.

В 1944 г. на 2-й Квебекской конференции Рузвельт, Черчилль и Моргентау обсудили предложенный последним план. Согласно плану, Германия должна была подвергнуться насильственной аграризации, а ее население сокращено до 25 млн. человек, причем значительная часть населения должна была быть физически уничтожена. Каким-то образом информация о плане Моргентау просочилась вовне, немцы подняли шум и англо-американцам пришлось официально отказаться от плана, но, подчеркиваю: только официально. Реально англо-американцы планировали нечто «моргентауподобное». Об этом свидетельствует брошюра Л. Ницера (председатель благотворительной организации для еврейских иммигрантов) «Что нам делать с Германией», которая в конце войны десятками тысяч экземпляров бесплатно распространялась в войсках США на территории Германии. Ницер предлагал уничтожить промышленность Германии и передать под контроль союзников ее школьную систему, чтобы с раннего возраста воспитывать немцев в нужном для англо-американцев ключе, подавляя немецкий национальный дух и вбивая в немцев как в народ чувство коллективной вины. Это, собственно, и было сделано впоследствии.

Выдвинув теорию коллективной вины, нацисты применили ее к евреям. После победы над Германией США и Великобритания, а позднее Израиль, по сути, приняли эту же теорию и применили по отношению к немецкому народу. На самом деле никакой коллективной вины не бывает; вина всегда носит индивидуальный, личностный характер. Народ в качестве коллективного виновника — это нонсенс, рождающийся в извращенном мозгу (удивительно, но даже у нас находятся подонки, говорящие о коллективной вине немецкого народа и оправдывающие сознательное варварское уничтожение англо-американцами мирного немецкого населения наказанием немцев за их коллективную вину). Подход Сталина — «гитлеры приходят и уходят, а немецкий народ остается» — верх гуманизма по сравнению со зловещими выдумками союзников и их советников. Именно Сталин заблокировал фрагментацию Германии на несколько десятков государств и ее аграризацию. Не смогли союзники резко сократить и численность населения Германии, хотя в первые послевоенные годы от голода умерло около 3 млн. немцев. Но вот в последний год войны англо-американцы постарались максимально уменьшить численность населения Германии и нанести ему максимальный психологический урон. Средство — варварские бомбардировки немецких городов.

Дрезден союзники сравняли с землей, сбросив на него 1478 тонн фугасных и 1182 тонны зажигательных бомб, погибло (главным образом сгорело заживо) от 135 тыс. до 250 тыс. человек; число жертв атомной бомбардировки Хиросимы — 72 тыс. Дрезден — далеко не единственный город, подвергшийся бомбардировкам (так, на Кельн было сброшено 1350 тонн обычных бомб и 460 тыс. тонн зажигательных), от которых в Германии погибло от 600 тыс. до 1 млн. мирных жителей (из них как минимум 80 тыс. — дети) более 40 городов — не случайно в Германии (но не за ее пределами) в ходу выражение Bombenholocaust: немцев массово убивали как немцев. Военной необходимости в этом, как и в атомной бомбардировке американцами Хиросимы и Нагасаки, не было. Удары наносились принципиально по жилым кварталам с демографической и психологической целью. При этом союзники старались не бомбить танковые или авиационные заводы — война заканчивалась и они готовились присвоить эту собственность, поэтому она должна была оставаться целой и невредимой. Заодно, так же, как атомная бомбардировка японских городов, бомбежка городов немецких была рассчитана на запугивание советского руководства — не помогло.

Итак, что мы имеем в сухом остатке? Уже во время Второй мировой войны англо-американцы разработали ряд плановых мероприятий по изменению менталитета, культурно-исторического кода («духа») и поведения немцев. Средства — тотальное психологическое подавление с выработкой комплекса коллективной национальной вины (прежде всего перед евреями, но ни в коем случае не перед русскими, десяток миллионов которых был уничтожен по плану «Ост», о русском холокосте вообще никто не упоминает — и это еще одно проявление русофобии), установление контроля над школьным и университетским образованием, а также над обществоведческой наукой. Что и было сделано сразу после войны. США поставили под жесткий контроль школьное и университетское образование, реализуя воспитание по сути в антигерманском духе.

Это было одно из условий так называемого «Акта о канцлере» (Канцлер-акта — Kanzlerakte). Согласно информации бывшего главы военной контрразведки ФРГ генерала Бундесвера Г.-Х. Комоссы (на русский язык переведена его книга «Немецкая карта. Тайная игра секретных служб» — М., 2009), 21 мая 1949 г. между США и властями ФРГ был подписан секретный документ, серьезно ограничивавший суверенитет ФРГ — он был условием ее появления. По сути ФРГ из государства превращалась в структурный компонент гегемонии США. Согласно Канцлер-акту, кандидатура канцлера ФРГ согласовывалась с США; под американо-британским контролем отчасти оказывались внутренняя и внешняя политика ФРГ и полностью — СМИ, школьное и университетское образование.

Некоторые ставят под сомнение существование Канцлер-акта, полагая его мистификацией. Думаю, они ошибаются. Но дело даже не в этом. Сомневающимся можно ответить в том же духе, в каком Герберт Уэллс в конце 1930-х годов ответил на вопрос о «Протоколах сионских мудрецов». Когда его спросили, является ли этот документ реальным или же фальшивкой, Уэллс ответил, что это не имеет значения, главное в том, что все произошло и происходит, как там написано. То же можно сказать о Канцлер-акте: с Германией в послевоенный период все было проделано именно так, как это представлено в информации о секретном документе.

Американо-британская социальная инженерия успешно применялась против немцев в течение 25–35 лет после окончания войны. По сути она была отработана на них — выросло целое поколение духовно кастрированных немцев, которые в условиях не только военно-политической, но и духовно-интеллектуальной оккупации стали воспитывать себе подобных. Сегодня мы имеем третье такое поколение, проблемы создают в основном лишь бывшие гэдээровцы, воспитанные в духе социалистического патриотизма. Но вот что важно: постепенно, по мере американизации Европы, поворотной вехой в которой стали события 1968 г., скрытые под маской «студенческой революции», по мере атлантизации Европы и развертывания проекта «глобализация» эта инженерия стала активно использоваться и против других европейских наций.

Помимо упомянутых выше средств духовной кастрации, предлагалось еще и третье средство — изменение наследственности и социальных инстинктов (поведение и идентичность) путем метисации посредством межэтнических и межрасовых браков немцев как белых европейцев с иммигрантами, т. е. создания вместо относительно гомогенного в этнокультурном плане общества мультиэтнического, мультикультурного.

Как мы помним, иммиграция из Азии и Африки стартовала в Европе по экономическим причинам.

Однако в начале 1970-х годов экономический спад, стагфляция, вызванные отчасти нефтяным кризисом, отчасти другими причинами, привели к безработице, и тут выяснилось, что иностранные рабочие не собираются ехать домой, и правительства европейских стран, а затем Евросоюза не знали, как справиться с негативными последствиями иммиграции, включая отрицательную реакцию значительной части населения на мигрантов. Вместо решения этой проблемы они пошли по пути изменения отношения белых европейцев к мигрантам. Средство — мультикультурализм, создание мультиэтнического общества, а в перспективе — создание новых наций путем метисации старых и стирания национальной идентичности.

В 2012 г. во время визита в Европу Обама заявил, что XXI в. будет веком формирования новых наций. Чуть позднее Меркель выразилась в том смысле, что к середине XXI в. не будет никаких немцев, а будут общеевропейцы. Так с 1980-1990-х годов против европейцев заработало то, что планировалось только для немцев в 1944–1945 гг. и что было отработано на них в 1950-1970-е годы. Причем первый и главный удар пришелся опять же по немцам: Германия принимает больше мигрантов и беженцев, чем другие страны; в ней 51 % беженцев охвачены программами интеграции по сравнению с 34 % в Швеции и 11 % в Греции. Иными словами, именно Германия опять стала полем эксперимента социальной инженерии по выведению «новых немцев» — населения с фрагментированной деэтнизированной идентичностью. Но мы должны помнить, где находятся истоки этой инженерии и кто исходно назначался ее главной жертвой, кого стремились убрать англосаксы (и это им удалось) в качестве своего главного конкурента в ядре капиталистической системы, бросившего им вызов в 1870-е и продержавшего под напряжением — экономическим, военным, интеллектуальным — до 1945 г., т. е. в течение жизни трех поколений. Именно поэтому союз Великобритании и США, обеспеченный, сшитый на рубеже XIX–XX вв., фактически поставил задачу окончательного решения немецкого вопроса, в чем и признался Черчилль в 1940 г. Именно на немцах отрабатывались психоисторическое подавление, геокультурная виктимизация и такое оргоружие как мультиэтничность (мультикультурализм). А затем его применили к остальным западноевропейцам.

Почти тысячу лет Западная Европа была франко-германской и только последние двести лет — англосаксонской. В 1945 г. англосаксы — с помощью СССР — одержали победу не только над немцами, но и над Европой; точнее, воспользовались нашей победой, открыв второй фронт летом 1944 г., когда исход войны был уже решен, т. е. по сути примкнув к победителю — так мы и должны квалифицировать эту ситуацию. Прошло три-четыре десятилетия, и логика позднего капитализма, глобализации поставила перед англо-американцами (при всех их внутренних противоречиях) задачу демонтажа национального государства, гомогенизации национальных государств, культур и языков, прежде всего Европы. Мигранты и мультикультурализм — сильное средство реализации этого процесса.

Какой язык должен стать lingua franca, универсальным лексиконом усредненно-серого в национальном плане (и даже однополого, как пишет в «Краткой истории будущего» Ж. Аттали) общества? Конечно же, английский. Как подчеркивает польский эмигрант в Швеции М. Радецкий, в мультикультурном обществе не может быть ни шведского, ни польского, никакого другого языка — они должны быть заменены английским. Правда, Радецкий не пояснил, как насчет набирающих силу китайского, испанского и арабского; остается опять вспомнить Шляпника из «Алисы в стране чудес». Впрочем, Радецкий и такие как он, начиная с Р. Куденхове-Калерги, озабочены ситуацией только в Европе, ситуацией европейцев, которых предполагается превратить в мультикультуралов. Нетрудно заметить, что речь идет об обществе-химере, основная масса населения которого представляет усредненную толпу без национальности, культуры, традиции, идентичности, определенного цвета кожи — короче говоря, без свойств, в котором важные позиции, включая руководящие, занимают мигранты или их дети. Вспомним: согласно журналу «Экономист», 23 % мест в бундестаге должно принадлежать лицам с ненемецкими корнями, т. е. туркам, курдам, арабам.

По сути, перед нами реализация проекта Куденхове-Калерги, который считал, что в Европе не должно быть государств и государственных границ — только региональные («Европа регионов»), население должно быть смешанным, т. е. утратившим национальную идентичность, а руководящую культурную и интеллектуальную (а следовательно, и политическую) роль должны играть, согласно Куденхове-Калерги, евреи. Неудивительна и поддержка, которую он получал и от еврейских организаций, и от семей Ротшильдов и Варбургов.

Сегодня мы видим, что традиции стираются даже на уровне правящих в Европе королевских домов. Последний пример — свадьба сына принцессы Дианы и Меган Маркл. И дело даже не в социальном статусе и цвете коже невесты, а в систематическом нарушении принятого обряда бракосочетания в королевской семье. Обряд проводил Майкл Карри из Чикаго, епископ Епископальной церкви США. Хотя она и является ответвлением англиканской церкви, но, во-первых, это все же не английская церковь, а, во-вторых, ответвление. То, как епископ вел себя во время бракосочетания (прыжки, ужимки), очень напоминает поведение негров — участников похорон в Новом Орлеане: веселье, шуточки — там так принято. Но Кентерберийское аббатство — не «там», а «здесь». И нужно было видеть, с каким лицом сидела королева. Разумеется, это — частный случай. Тем не менее.

Как заметил Д. Марри, все понимают и признают, что европейцы не могут стать арабами, индийцами и китайцами, но почему-то считается, что все могут стать европейцами, а потому Западная Европа превращается в единственное место на планете, которое принадлежит всем, но самим европейцам — в последнюю очередь, становясь «утопией» в исходном греческом смысле, «местом, которого нет». Но в таком случае получается, что европейцы — это люди, которых нет: sine loco (без места), бомжи? И эти люди, неспособные навести порядок у себя дома и по сути не являющиеся хозяевами этого ничейного дома, учат нас жить?!

В 1990-е годы, да и после коллективный Запад и его холуи в России попытались применить к русским те методы, которыми после мировой войны давили Германию, а с 1980-х обрушили на европейцев. Мерзавцы разного рода заговорили о необходимости покаяния за сталинизм-коммунизм, о том, что сталинский и гитлеровский режим — одно и то же и оба равно виноваты в развязывании Второй мировой войны, о том, что для русских характерно тоталитарное сознание, его нужно менять, начиная с отказа от русских народных сказок и т. д., и т. п. Советофобия быстро превратилась в русофобию. Начались разговоры о необходимости привлечения мигрантов — на эту тему немало распространялись Е. Гайдар и его шайка.

У нас — не прокатило. Россия — не Германия, степень социокультурной сопротивляемости больше, к тому же сопротивляемость духовная подкреплена ядерным щитом и мечом. Разумеется, нам еще предстоит немало сражений на фронтах психоисторической (как минимум) войны, но уже сейчас ясно: так, как вышло у Запада с немцами, с нами не получится. Но это отдельная тема. Вернемся к вопросу о кризисе.

14

Итак, Европа в кризисе. Логично было бы предположить, что объяснять ситуацию и нащупывать пути выхода из кризиса должна наука об обществе. На самом деле постзападная социально-гуманитарная наука чаще всего занимается диаметрально противоположным. Более того, представители, руководители, организаторы ее мейнстрима делают все, чтобы не заниматься реальными проблемами, не видеть их, заблокировать и маргинализировать тех, кто пытается увидеть реальные проблемы и дать на них адекватный ответ. Это видно и по многим монографиям и статьям, но особенно по так называемым научным конференциям, на подавляющем большинстве которых делается все, чтобы заболтать реальные вопросы и подменить их не третьестепенными даже, а тридцатьтретьестепенными микровопросами, интересным разве что полутора человекам — специалистам по «третьему волоску в левой ноздре».

Отличный пример типичной для Постзапада конференции по гуманитарно-социальной тематике приводит Д. Марри в своей книге «Странная смерть Европы». Приведу длинную, но заслуживающую внимания цитату: «Несколько лет назад во время конференции в Гейдельбергском университете мне внезапно стала ясной катастрофа современной немецкой (это относится ко всей постзападной. — А.Ф.) мысли. Группа ученых и просто участников собралась обсудить историю отношений Европы со Средним Востоком и Северной Африкой. Очень скоро стало ясно, что из этого ничего нельзя будет извлечь, поскольку ничего не могло быть сказано. Череда философов и историков тратила время своих выступлений, упорно пытаясь как можно более успешно ничего не сказать. И чем успешнее мало что говорилось, тем сильнее были чувства облегчения и признательности присутствующих. Ни одна попытка обратиться к какой-либо идее, событию или факту не могла иметь место, не будучи проверенной на лояльность на "блокпосту" современной академической науки. Не были возможны никакие обобщения, никакие особые мнения. Под подозрением оказались не только история и политика. Философия, идеи и сам язык были словно подвергнуты оцеплению как место преступления. Любому внешнему наблюдателю четко очерченные границы этого места были хорошо видны. Работа ученых заключалась в патрулировании кордонов, в то же время предпринимались отвлекающие маневры, чтобы любой ценой не допустить случайного возвращения участников в сферу идей.

Все реально относящиеся к делу слова и термины немедленно словно помечались флажками и начинали оспариваться. Очевидной проблемой стало слово "нация". "История" стало еще одним словом, вызвавшим немедленную остановку. Когда кто-то попытался использовать слово "культура", все вообще остановились. [Было слышно, что] термин имеет столько различных значений, что по его поводу нет согласия, а потому его нельзя использовать. Самому термину не позволили что-либо означать. Цель этой игры — а это была именно игра — заключалась в том, чтобы сохранить видимость академического исследования и в то же время сделать плодотворную дискуссию невозможной. Во многих научных и образовательных учреждениях Европы эта игра продолжается — к удовлетворению и облегчению ее участников, с одной стороны, и к раздражению и безразличию всех остальных, с другой.

Если и сохраняется хоть какая-то главная, ключевая идея, то она заключается в следующем: идея — это то, что создает проблемы. Если и сохраняется хоть какое-то общее ценностное суждение, то оно заключается в следующем: все ценностные суждения ошибочны. Если и сохраняется какая-никакая определенность, то это принципиальное неверие в определенность. И если это не является вкладом в философию, то это, несомненно, вклад в определенный тип установки — мелкой, поверхностно-ограниченной, едва ли способной пережить сколько-нибудь продолжительную атаку, но легко адаптируемой».

Д. Марри абсолютно точно отразил ситуацию — свидетельствую как очевидец. Повторю: то, о чем пишет Марри, характерно не только для немецкой, некогда совершенно блестящей науки, но для североатлантической науки вообще. Неудивительно, что конференция, описанная Марри, — правило, а не исключение. Собственно, это и есть характеристика науки Постзапада в эпоху постмодерна. Отчасти это реализация того, что исходно было заложено в социальную науку буржуазного общества. Достаточно вспомнить, что писал о Homo academicus П. Бурдье, а о научном сотруднике — А. Зиновьев. Обществоведческая наука, порожденная буржуазным обществом, не только отражает именно его реалии, но и призвана выражать интересы его господствующих групп, их видение мира. Как заметил И. Валлерстайн, научная культура, социальная наука — это не просто рациональные поиски истины. Она была формой социализации различных элементов, выступавших в качестве кадров для всех необходимых капитализму институциональных структур. Как общий и единый язык кадров, но не трудящихся, она стала также средством классового сплочения высшей страты, ограничивая перспективы или степень бунтовщической деятельности со стороны той части кадров, которая могла бы поддаться этому соблазну. Более того, это был гибкий механизм воспроизводства указанных кадров. Научная культура поставила себя на службу концепции, известной сегодня как «меритократия», а раньше — как «la carriere ouverte aux talents». Эта культура создала структуру, внутри которой индивидуальная мобильность была возможна, но так, чтобы не стать угрозой для иерархического распределения рабочей силы. Напротив, меритократия усилила иерархию. Наконец, меритократия как процесс (operation) и научная культура как идеология создали завесу, мешающую постижению реального функционирования исторического капитализма. Сверхакцент на рациональности научной деятельности был маской иррациональности бесконечного накопления. Сегодня, в условиях терминального кризиса капсистемы, западная наука тоже переживает острейший кризис, а ее мейнстрим вырождается в пропаганду — в том числе мультикультурализма. В позднекапиталистическом социуме наука об обществе как структура и как процесс организуется таким образом, чтобы полностью избежать острых вопросов и детеоретизировать знание, сведя его к описанию третьестепенных феноменов (отсюда «мода» на устную историю, изучение гендерных отношений и прочей псевдонаучной мути).

Прав французский философ Шанталь Дельсоль, который уподобляет нынешнего европейца павшему Икару, если бы тот выжил, — т. е. инвалиду с Invalidenstrafie. И инвалидность, разруха, подчеркивает Дельсоль, прежде всего в головах — разруха, замешанная на страхе видеть реальные проблемы.

Отказ видеть реальность, ее правду, отказ от исторической памяти (то, что Д. Эндресс назвал «культурной деменцией»), подмена всего этого постправдой, которую И. Дэвис охарактеризовал как «дерьмо, завоевавшее мир», — это, безусловно, характеристика стареющего, вырождающегося общества, общества «социального (или социокультурного) Альцгеймера».

…Мне жаль Европу, которая все больше напоминает муху, бьющуюся в паутине жирного паука. Европа, которая была иной еще в моем детстве, т. е. до середины 1960-х годов, столь стремительно катится в пропасть, поучая при этом других как жить, что так и вспоминается персидская поговорка: «Кричала ворона, что она хирург, а у самой брюхо распорото».

15

Разговор о судьбах Европы и мультикультурализма я начал с романа, написанного задолго до того, как мигранты стали сверхсерьезной, если не одной из терминальных проблем постзападной Европы. Закончу его тоже романом — «Подчинение» («Soumission»), написанном опять же французским писателем — знаменитым Мишелем Уэльбеком в 2015 г., 42 года спустя после появления «Лагеря святош» Распая. Уэльбек известен как певец бессмысленного, бесцельного и бесперспективного общества «депрессивной ясности». Картина, нарисованная в романе, предельно ясно демонстрирует бесперспективность Постзапада на примере Франции. Роман повествует о выборах, на которых к победе явно идет Национальный фронт. Единственная партия, способная встать у него на пути, — Мусульманская партия, т. е. исламисты. Французские левые и центристские партии поддерживают ее, и она побеждает. Автор показывает, как, используя леваков в качестве прикрытия, пришедшие к власти исламисты трансформируют Францию, прежде всего образовательные структуры, Сорбонну на исламский лад.

Занавес.

Мы прекрасно помним, как левые и центристские проатлантистские партии Франции шельмовали Марин Ле Пен и ее Национальный фронт на последних выборах. Роман Уэльбека отражает реальность: утратившим свои цивилизационные характеристики и этнокультурную идентичность индивидуумам глобалистского розлива исламисты действительно ближе европейских националистов. Напомню: заявила же Меркель, что в середине XXI в. в Европе не будет ни немцев, ни французов, а будут общеевропейцы. Вот только вопреки тому, что думает Меркель (если она вообще способна о чем-то думать, кроме канцлерского кресла), лицо у этих «общеевропейцев» будет неевропейским. Грустно, но приходится согласиться с теми европейскими обозревателями, которые считают, что к концу жизни большинства людей, живущих в настоящее время в Европе, по крайней мере, тех, кому 30–40 лет, Европа перестанет быть Европой. Корабль Тесея рассыплется в прах под радостные крики варваров. И некому будет в самой Западной Европе прекратить это безобразие: Геракл и Ахилл не придут — неоткуда; к тому же сами евросоюзовцы сделали все, чтобы ни гераклы, ни ахиллы в Европе никогда уже не появились. Если и есть пространство, способное породить новых героев, — это к востоку от Западной Европы, в Срединной Земле, Хартленде, которая остается единственной хранительницей европейских ценностей, как христианских, так и дохристианских.

Постзапад — на то он и «пост» — не только не способен выдать нечто новое, но и старое не может сберечь. Более того, он сам отказывается от европейского наследия. В конституции Евросоюза ничего не говорится о христианстве, а ведь оно — один из корней европейской цивилизации, который рубят атлантисты-глобалисты. Другой корень — национальное государство; рубят и его: демонтаж национального государства столь важен для атлантистских элит, что в бытность канцлером Германии Г. Коль объявил этот процесс вопросом мира и войны для XXI в. Европейцы совершают цивилизационное самоубийство — экзистенциально уставшие (и поглупевшие) в условиях комфортного существования, утратившие «трагический смысл жизни» (М. де Унамуно) — он заменен на потребление, свою веру (это еще и подогревается искусственно созданием чувства вины за нацизм-колониализм, работорговлю — и это при том, что арабские работорговцы вывезли из Африки намного больше рабов, чем европейские, но арабам не вспоминают; как же, они — жертвы колониализма и ориентализма в саидовском смысле слова). Или иначе: смертный приговор Европе приводят в исполнение сами европейцы. Но европейцы ли? Что, Макрон, Олланд, Меркель — европейцы? Скорее, безродные космополиты, низкопоклонники перед Глобамерикой.

Показательно, что многие европейские высокопоставленные клерки (язык не поворачивается назвать их «лидерами») бездетны, т. е. у них нет личных причин и мотивов заботиться о будущем. Эта бездетность вовсе не во всех случаях объясняется нетрадиционной сексуальной ориентацией (читай: склонностью к половым извращениям) — это социальная позиция. Но — с другой стороны — может, таким и не надо плодиться? Впрочем, у западноевропейцев в массе, похоже, нет желания воспроизводить себя, как нет желания и трудиться — они предоставляют это арабам, неграм, туркам, превращаясь просто в белых жильцов бывшего европейского, а теперь все более ничейного дома, главный смысл жизни которых потребление/потреблятство, развлечения. Но рано или поздно (скорее рано) устами черного человека, который, конечно же, прескверный гость, Судьба под звуки Пятой симфонии Бетховена произнесет: «Ты все пела. Это дело. Так поди же, попляши». И пляски эти будут на самом краю пропасти — под звуки тамтамов, которые и так уже раздаются в центре Парижа, у Эйфелевой башни — там, где когда-то звучал дивный французский аккордеон.

«Бремя белого человека» оказалось слишком тяжелым, неподъемным для европейцев рубежа XX–XXI вв. Между началом эвакуации римских легионов с лимеса Римской империи и фактическим крушением последней прошло (в зависимости от того, как считать) около трех столетий. Со времени ухода европейцев из колоний прошло (если вести отсчет от рубежа 1950-1960-х годов и «забыть» о португальских и некоторых других колониях) не более шести десятков лет, но ныне время летит намного быстрее, чем полторы тысячи лет назад, и бывшие «колонизуемые», точнее, их дети и внуки уже мирно захватывают бывшие метрополии. Если дело и дальше пойдет с такой скоростью, то к концу XXI в. все будет кончено, и Шпенглер, считавший, что XXI в. будет для Европы последним, окажется прав. Впрочем, уже сейчас видно, что он, скорее всего, прав. Sic transit Gloria mundi.

Эпоха господства Запада была кратким мигом в истории нынешней планетарной цивилизации. Но даже в эту эпоху была страна, так и не покорившаяся этому господству и создавшая собственную версию великой европейской культуры и неоднократно бившая этот Запад — Россия. И вышло так, что сегодня именно Россия оказывается по сути последним оплотом европейских ценностей, защищая их от Постзапада с его постправдой, постморалью и постбытием, борется с Постзападом за европейскую цивилизацию. Однако бороться за европейскую цивилизацию и за интересы европейских государств, за интересы Евросоюза — вещи разные. Европейцы — в лучшем случае ненадежные партнеры, а не союзники. Прав А. Гера: союзники в Европе находились у нас только тогда, когда мы выступали за чужие интересы, чаще всего — за британские. А «наградой» был нож в спину. Борьба за европейскую цивилизацию — это борьба за наши интересы и ценности, а не мелкий сырьевой гешефт и сиюминутные тактические союзы то с одними против других, то наоборот. Я уже не говорю о том, что Европе, Постзападу нечего предложить русскому человеку.

Одно из главных противоречий нынешнего Постзапада заключается в том, что в геоисторическом, геокультурном плане это уже не Европа, а в плане физического, антропологического носителя это большей частью еще европейцы. Нынешние тенденции развития работают на то, чтобы снять это противоречие: у неевропейских/постъевропейских ценностей и кодов должен быть неевропейский носитель — к тому дело и идет. Прав Паскаль: природа, в том числе антропологическая и социальная, не терпит пустоты, вот ее и заполняют мигранты.

Рано или поздно России придется столкнуться с Постзападом — этнические бандформирования могут оказаться не только на наших южных границах, но и на западных, и это будет посерьезнее, чем натовские армии, возглавляемые тупым полуистеричным бабьем. Самое главное, чтобы перед лицом Постзапада оказалась не Построссия — тогда получится схватка скелетов над пропастью, из которой во все стороны, в том числе и в нашу, начнут карабкаться очередные оркоподобные варвары. В этом случае России, если только к этому времени она сама не превратится в колониально-периферийную химеру с окончательно сложившейся сословно-этнической структурой футуроархаического типа, придется превращаться в великую Русь. Русь, которая, «гремя огнем, сверкая блеском стали» сплотит под красным перуновым стягом нерушимый союз против нежити. Но для этого нужно жить в чести и правде по своим правилам, проведя серьезную и безжалостную по отношению к самим себе контрольную работу над своими историческими ошибками, особенно теми, что допущены — по нарастающей — в водораздельную эпоху.

Глобализация и «Киндафрика»: исторический бумеранг?

1

В 2014 г. во Франции вышла книга «Киндафрика. Китай, Индия и Африка создают завтрашний мир» Ж.-Ж. Буало и С. Дембински[4]. Трудно сказать, приживется ли термин «Киндафрика», объединяющий Китай, Индию и Африку; скорее всего, нет, уж слишком разные миры втиснуты в него. Однако оперативно-эмпирически термин «Киндафрика» можно использовать в качестве окуляра или, как сказал бы Айзек Азимов, для «взгляда с высоты» на три поднимающихся блока, демографический и экономический (по крайней мере, Китая и Индии) вес которых действительно будет играть все большую роль в судьбах мира вообще и Постзапада, Pax Occidentalica в частности. По мнению авторов книги, в 2030–2050 гг. эта роль (разумеется, если не случится глобальной катастрофы) во многих отношениях станет решающей.

Споры вокруг «Киндафрики» — хороший повод взглянуть на три составляющие ее части. При этом имеет смысл пристальнее взглянуть именно на Африку (речь идет об Африке к югу от Сахары, т. е. о «черной», негритянской, неарабской или, как ее еще называют «подсахарской» Африке), поскольку о Китае и (в меньшей степени) об Индии и так довольно много пишут. Африка же нередко оказывается «не в фокусе». Это неправильно. Во-первых, Африка — это ресурсная база значительной части мира на вторую половину XXI в., а потому ее потихоньку начинают прибирать к рукам заинтересованные структуры («вторая колонизация»); во-вторых, демографические и иные процессы, развивающиеся в Африке в сторону социальной безнадеги, чреваты проблемами, как минимум, для Западной Европы. Пока ее осваивают главным образом арабы, но рано или поздно по мере ухудшения африканской ситуации в Европу рванут «лишние», «нерентабельные» люди черного континента, и есенинские строки «Черный человек! Ты прескверный гость!» приобретут для западноевропейцев практическое значение. Так что про нынешнюю Африку уже сейчас, перефразируя П. Ершова, можно сказать: «Много, много непокою принесет она с собою».

Западноевропейцы и американцы в XIX–XX вв. своими действиями в Азии и Африке разбудили «лихо» и теперь имеют дело с «отдачей». Именно так — «Отдача» («Blowback») назвал свою книгу американский аналитик Ч. Джонсон, признанный специалист по Японии и вопросам антипартизанской войны. Под «отдачей» он имел в виду, помимо прочего, волну политического насилия, направленную против Запада со стороны афро-азиатского мира в первой половине XXI в. в ответ на то, что колонизаторы натворили в этом мире в XX в. Демографический кулак — вот что подносит афро-азиатский мир к европейскому носу.

Согласно прогнозам, в 2030 г. численность населения Китая составит 1,5 млрд., Индии — 1,5 млрд., Африки — 1,5 млрд, (при этом две страны, Нигерия и Эфиопия, вместе обеспечат 400 млн. чел.), а в 2050 г. население Африки может достичь 2 млрд. Иными словами, уже через полтора десятка лет половина человечества будет жить в «Киндафрике», причем основная масса этой половины, особенно в Индии и Африке, будет представлена молодежью — в отличие от стареющего и численно сокращающегося населения Европы.

Здесь, однако, необходимо отметить, что традиционная оценка численности Китая (и Индии) некоторыми оспаривается. Одни, например, покойный А.Н. Анисимов, считают, что эта оценка занижена и Китаю надо добавить миллионов 200. Другие, как недавно опубликовавший в интернете свои подсчеты В. Мехов, полагают, что численность населения Китая и вообще всех так называемых демографических гигантов Азии завышена и в реальности существенно меньше. В частности, население КНР, по мнению В. Мехова, не 1 млрд. 347 млн., а в лучшем случает 500–700 млн. Во-первых, подчеркивает он, точных демографических данных нет, все данные носят оценочный характер. Исторические данные разнятся на десятки миллионов. Так, по одним данным, в Китае в 1940 г. было 430 млн., а по другим — 350 млн. в 1939 г. Во-вторых, по мнению В. Мехова, азиаты хорошо поняли, что численность населения — это их стратегическое оружие, а потому заинтересованы в завышении цифр. В 2011 г. доля городского населения КНР впервые перевалила за половину — 51,27 %. Если учесть, что население крупнейших городов КНР — 230–300 млн. чел., то, пишет Мехов, по этой логике получается, что население Китая — 600 млн., никак не более 700 млн. С Индией то же самое: 75 млн. живут в 20 крупнейших городах. А где еще миллиард? Если он есть, то плотность населения — 400 чел. на 1 кв. км. Согласно статистике, 70 % индийцев живут в деревнях, т. е. 75 млн. — это 30 %. Выходит, численность населения не более 300 млн.

Мне есть, что возразить на эти подсчеты, однако в данном случае для меня главное — обратить внимание на них и предоставить читателю возможность подумать самому, я же далее буду придерживаться традиционной оценки.

Было время, когда Европа демонстрировала высокие темпы роста населения: в конце Средневековья европейцы составляли 12 % человечества; в 1820 г. — 16,5 %; накануне Первой мировой войны — 25 %. А затем доля белых европейцев в мировом населении начала снижаться. Ныне по разным оценкам она колеблется между 8 % и 12 % — демографическое возвращение Запада в Средневековье? Кроме того, сегодня в Западной Европе и США люди старше 70 лет составляют 25 % населения, в 2030 г. их будет более 30 %. Мы видим демографический упадок белой расы и ее старение, в «Киндафрике» — противоположная картина.

Кстати, белые — единственная раса, чья численность постоянно уменьшается. И что-то не слышно встревоженных голосов политиков, антропологов, экологов, истерично трясущихся по поводу сокращения или угрозы исчезновения какого-нибудь вида паукообразных, рыб или эндоканнибалов племени яномами (живет на границе Бразилии и Венесуэлы). Белых не жалко? А как же равноправие? Или мы живем в эпоху антибелого расизма? Но это к слову.

Население «Киндафрики» в начале нашей эры составляло 70 % мирового населения, в 1950 г. — 45 % (на них приходилось 4 % мирового богатства). На 2030 г. демографы дают следующий прогноз: Северная и Южная Америка — примерно 13 % мирового населения; Европа с Ближним Востоком и Африкой — 31 %; «китайская» Азия (Китай, Япония, Корея, ЮВА) — 29 %; «индийская» Азия (бывшая Британская Индия) — 27 %. Еще более впечатляют цифры возрастного состава когорты 15–24 года. В 2005 г. в Китае она насчитывала 224 млн., на 2030 г. в Китае прогнозируется 177 млн. — сокращение почти на 50 млн.; в Индии — 242 млн., в Африке — около 300 млн. (почти треть или четверть численности этой мировой когорты). И это при том, что на 2000 г. средняя продолжительность жизни в Африке составляла 52 года, в Индии — 63 года, в КНР — 70 лет.

Вообще в мире каждую минуту рождается 223 человека (из них 173 в 122 слаборазвитых странах). В 1997 г. уровень рождаемости в мире был 24 промилле, в Африке — 40. В 1997 г. 15 % родившихся в мире были африканцами; в 2025 г. их будет 22 %, причем к этому времени 50 % населения Африки будет жить в городах (в Латинской Америке — 70 %), среднемировой показатель — 60–65 %.

В то же время в демографическом плане Африка к югу от Сахары неоднородна. Специалисты выделяют в ней четыре демографические модели.

1. «Демографическая бомба». Это прежде всего Нигерия и Мали, а также Нигер, Буркина-Фасо, Гвинея, Ангола, Конго (бывш. фр.), Чад, Уганда, Сомали. В 1950 г. в этих странах проживал 90 млн. чел., в 2040 г. будет 800 млн.

2. «Стабильный вариант» с некоторым уменьшением населения: Сенегал, Гамбия, Габон, Эритрея, Судан. Сейчас — 140 млн., к 2040 г. население этой группы стран должно уменьшиться на 5-10 %.

3. Модель, связанная с активным воздействием СПИДа. По различным оценкам, от 25 до 40 млн. африканцев ВИЧ-инфицированы, и только 0,5–1 % из них имеют доступ к необходимым лекарствам. 90 % инфицированных — лица моложе 15 лет. Классический случай — Зимбабве (в столице, Хараре, СПИД является главным фактором смертности 25 % населения), а также весь юг Африки. За пределами этого региона ВИЧ бушует в Танзании, Кении, Кот д'Ивуаре, Камеруне. Однако при всем тормозящем воздействии СПИДа население и здесь будет расти, хотя и не так, как в странах первой модели. В 1950 г. население этих стран составляло 46 млн., в 2040 г. прогнозируется 260 млн. (по ЮАР эти цифры — 56 млн. и 80 млн. соответственно).

4. Модель, обусловленная резкими скачками смертности, связанными с войнами. Это Сьерра-Леоне, Бурунди, Руанда, ДР Конго. Здесь тоже рост, но опять же не как в странах первой модели: 80 млн. в 1950 г., 180 млн. в 2040 г.

Иными словами, к 2030–2040 гг. в Африке будет огромное количество «лишних людей», причем вовсе не «Онегиных» и «печориных» — это будет другой человеческий материал. Одним из средств решения проблем избыточного населения становится миграция туда, «где чисто и светло». Тем более что для большой части африканцев работы в Африке почти нет: Африка сегодня дает 1,1 % мирового промышленного производства, а ее доля в мировом ВП сократилась с 12,8 % в 2000 г. до 10,5 % в 2008 г.

Сегодня африканцы, используя свои этнические сети, мигрируют в основном во Францию и в Бельгию, а также в Великобританию и Италию. В 2010 г. Африка дала 19 млн. мигрантов (10 % мировой миграции). В последний год XX в. в Европу из Африки мигрировало 130 тыс. чел.; на 2030 г. прогнозируется от 700 тыс. до 1,6 млн. Впрочем, есть и другие прогнозы: от 9 до 15 млн. Если они сбудутся, то от 2 до 8 % европейского населения составят африканцы. Это не так много, но дело в том, что они компактно концентрируются в крупнейших городах, и это меняет ситуацию.

Небольшая численность мигрантов из Африки объясняется просто: у африканского среднего слоя (это 60 млн. хозяйств с доходом 5 тыс. и более долларов на душу населения в год) просто нет денег на эмиграцию. Ну если уж у «мидлов» нет денег, то что же говорить об основной массе?! Ведь 50 % населения Африки к югу от Сахары живут менее, чем на 1 долл, в день, такие не мигрируют (вообще в мире 2 млрд. чел. имеют менее 2 долл, в день). Те, кто в Африке живут на 2 долл, в день — мигрируют, но недалеко от места жительства, в основном в близлежащие города. В связи с этим даже внутри-африканская миграция не так велика — 23 млн. чел. в 2000 г., к настоящему времени она увеличилась незначительно.

На своем континенте африканцы мигрируют в основном в Алжир, Буркина-Фасо, Мали, Марокко и Нигерию. В отличие от внутренних миграций Индии и Китая, внутриафриканские порождают этнические конфликты. Это понятно: Китай и Индия — целые государства, а Китай, вдобавок ко всему, по сути, мононациональное государство (ханьцы — 92 % населения). На 2030 г. в Африке прогнозируется 40–50 млн. внутренних мигрантов в возрасте 18–24 года. Ясно, что стабильности это не добавит.

Какова ситуация с внутренней миграцией в Китае? В Китае внутренняя миграция — из деревни в город, — согласно традиционным оценкам (мне они кажутся существенно завышенными), составляет около 400–500 млн. чел., причем она играет большую экономическую роль. К мигрантам из деревни городские чиновники КНР относятся враждебно. Под предлогом антисанитарии и пожарной опасности (что реально) мигрантов выдавливают из крупных городов. В городах стремительно идет процесс социального расслоения, нарастает экономическое и социальное неравенство.

В 2016 г. вышел роман Хао Цзинфана «Складной Пекин», получивший престижную международную премию Хуго за лучший научно-фантастический роман. Писатель рисует ближайшее будущее, в котором население Пекина разделено властями на три группы. Эти группы не только живут в разных районах, но и бодрствуют в разное время; т. е. социальное положение определяет различные биологические ритмы. В Первом Пространстве живут правители, верхушка — 5 млн. Они работают, едят и гуляют с 6 утра первого дня до 6 утра следующего дня, т. е. целые сутки. Во Втором Пространстве живет средний слой — 25 млн. Им позволительно вести активную жизнь (бодрствовать) с 6 утра второго дня до 10 вечера того же дня. Наконец, почти сотня миллионов низов — обитателей Третьего Пространства — имеют право бодрствовать, а по сути — жить с 10 вечера до 6 дня третьего дня, когда просыпаются представители верхушки и цикл начинается заново. Снотворное обеспечивает всем группам положенное им время для сна, т. е. нефункционирование. Вот такая антиутопия. Впрочем, то, что реально внедряется и отчасти уже реализуется в Китае, превосходит все фантазии Хао Цзинфана.

2

С 2020 г. в КНР в полном масштабе заработает Система социального рейтинга. У истоков Системы — обнародованный 14 июня 2014 г. «Проект плана по созданию социального кредита доверия». Система призвана отслеживать социальное поведение граждан КНР по пяти главным параметрам: социальные связи (межличностное взаимодействие — как человек контактирует с другими людьми); потребительское поведение (как и на что тратит деньги); материальное состояние; безопасность; законопослушность.

Отслеживание параметров ведется по трем направлениям. В рамках государственного учета фиксируются уплата подоходного налога, погашение кредитов, оплата счетов по кредитной карте, оплата счетов по ЖКХ, выплаты по постановлению суда. По линии общественного учета проходят история соблюдения человеком ПДД, соблюдение норм рождаемости, нарушения оплаты в общественном транспорте, честность в получении образования, почитание родителей, наличие судимости. Наконец, онлайн-учет фиксирует взаимодействие с Интернет-пользователями, поведение в киберпространстве, надежность информации, размещаемой или копируемой в Сети, Интернет-предпочтения, покупательные привычки.

В соответствии с положительным поведением (а его и его стандарты определяют власти) гражданину начисляются баллы; в случае отрицательного поведения баллы снимаются. Из баллов складывается рейтинг в диапазоне от 300 до 850 баллов; этот диапазон разбит на 4 категории: «А», «В», «С», «D».

Цель Системы сформулирована предельно ясно: «Позволить благонадежным гражданам ходить там, где вздумается, а дискредитированным — не ступить ни шагу».

Люди с низким рейтингом, категорий «С» и тем более «D», попадают под жесткий социальный пресс и прессинг. Против них предусмотрены следующие санкции:

• отказ в социальном обеспечении;

• запрет на работу в государственных учреждениях;

• запрет на занятие руководящих должностей в пищевой и фармацевтической промышленности;

• запрет на обучение детей в дорогих частных школах;

• особо тщательный досмотр на таможне;

• отказ в авиабилетах и спальных местах в ночных поездах;

• отказ в местах в гостиницах и ресторанах класса «люкс».

Иными словами, речь идет о тотальном контроле над населением и жесткой корректировке поведения людей с помощью постоянно (всю жизнь!) меняющейся суммой баллов. Например, не помог пожилым родственникам — минус 50 баллов; использовал Интернет для ложных обвинений — минус 100 баллов; добился тем или иным способом общественного признания — плюс 100 баллов. Те, кто набрал 600 баллов, могут получить кредит на 5 тыс. юаней (43 тыс. руб.) в магазинах Alibaba. 650 баллов дают право брать автомобиль в аренду на чуточку льготных условиях; превышение 666 (интересная цифра!) баллов позволяет взять кредит в 50 тыс. юаней (433 тыс. руб.) в Ant Financial Service Group; более 700 баллов — поездка в Сингапур без сопроводительных документов; 750 баллов — ускоренное получение шенгенской визы.

Почему кредит получают именно в этих двух китайских структурах? Все просто: в работе по проекту Системы задействованы: 1) China Rapid Finance, партнер сетевого гиганта Tencent; 2) Sesame Credit — дочерняя компания Ant Financial Service Group, являющаяся партнером Alibaba.

Первая имеет доступ к огромному массиву данных посредством приложения обмена сообщениями WeChat (850 млн. активных пользователей); вторая — через свою платежную систему AliРау.

Обозреватели уже определили Систему как тоталитарное полицейское государство, цифровую диктатуру, паноптикон на основе Больших данных, отметив, что это превосходит оруэлловский мир и очень напоминает антиутопические варианты третьего сезона «Черного зеркала», где ценность человека определяется полученным им количеством «лайков». Фактически Система лишает граждан права на приватность, уничтожает частную жизнь (другой вопрос — была ли она в Китае, а также в Японии и Корее с их «контекстуальным типом личности» и приматом культуры стыда над культурой совести и ролевым, а не личностным типом социальных отношений). Если во времена Мао Цзэдуна в основе социального контроля лежала система «дан ань» — личных дел всех граждан КНР, хранившихся в особых папках, то теперь это IТ-технологии, под колпаком, который покруче такового «папаши Мюллера».

Необходимо отметить, что Система, о которой идет речь, является логическим этапом в развитии китайского общества, обусловленным законами его эволюции, работающими на ужесточение социального контроля — как внешнего, так и внутреннего, интериоризированного. Как сказал бы по такому случаю А.А. Зиновьев, эволюция крупных сложных систем необратима. В традиционном Китае бытовала поговорка: «Закон императора останавливается перед деревенскими воротами»; иными словами, в том, что касается местных дел, деревня, локальные общности жили по своим правилам и обычаям. В коммунистическом Китае эта практика была сломана — власть вторглась и во внутридеревенскую жизнь. Наконец, в сегодняшнем Китае вводится система, которая внедряет социальный контроль на внутрисемейный, индивидуальный уровень и которая не только контролирует, но и моделирует поведение индивидов. По сути речь идет об управлении эволюцией общества, о выращивании человека нового типа. В виде современных супертехнологий китайская традиция, комбинирующая элементы конфуцианства и легизма (фа цзя) получила средство, позволяющее реализовать заложенную в китайской системе цель — человек как полностью социальный индивид, как функция, акциденция системы. К счастью, такая цель может быть реализована только в Китае, Японии и обеих Кореях (различие между последними не стоит преувеличивать); даже в Индии и арабском мире это крайне затруднительно, не говоря уже о Постзападе, Латинской Америке и тем более России. Правда, в истории Запада в виде национал-социалистической Германии была сделана попытка создать социального индивида неоорденского типа, но она провалилась, предвосхитив, однако, в виде европейской версии социализма с национальной спецификой (ох уж этот постоянный немецкий бунт против универсализма — Лютер, немецкие романтики первой трети XIX в., Гитлер и Черный орден СС) китайскую.

Система рейтинга социального доверия вводилась в Китае постепенно. В 2015 г. 8 компаний получили лицензию на ее пробный запуск. В 2017 г. Система начала действовать в отдельных городах (например, в Жунчэне). 1 мая 2018 г. в силу вступили ограничения для граждан «с низкой степенью надежности». Результаты уже налицо. К февралю 2017 г. 6,15 млн. человек получили запрет на вылет из страны в течение 4 лет, а 1,65 млн. не смогут воспользоваться железной дорогой. Уже сейчас банковские карты и Интернет-торговля взяты под контроль. Другое дело, что только у 320 млн. китайцев есть кредитная история; из-за отсутствия кредитной информации китайская экономика, как утверждают эксперты, ежегодно теряет 600 млн. юаней.

Эксперты также обсуждают вопрос, сработает ли Система так, как задумывают ее китайские власти. То, что китайские власти испортят жизнь неблагонадежным («низкорейтинговым»), можно не сомневаться, в этом они большие выдумщики и мастера. Достаточно вспомнить, как в традиционном Китае (да и не только в традиционном) в тюремные камеры каждый день забрасывали целые ведра клопов. Можно не сомневаться, что в ответ появится «черный рынок» репутаций — в «черных рынках» китайцы тоже мастера. Но главные проблемы, на мой взгляд, могут прийти из успешного «высокорейтингового» сегмента.

Как мы видели, главный приз — это возможность поездки за границу, вести роскошную (по стандартным китайским меркам) жизнь и обеспечить социальные лифты себе и своим детям. Иными словами, Система станет фактором, ускоряющим процесс превращения послушно-муравейной части китайского социума в общество потребления. А оно, как известно, при прочих равных, разлагает структуры власти типа нынешней КНР. Впрочем, и здесь есть что возразить: в отличие от Европы, где рынок противостоял традиционным укладам и разлагал их, что и привело в конечном счете к разрушению феодализма и возникновению капитализма, в Китае ситуация была иной. Здесь рынок издревле был встроен в традиционный уклад («азиатский» способ производства), был его интегральной частью, укреплял, а не разлагал его. Недаром базовой единицей социально-экономической организации традиционного Китая была не деревня, а рыночный город. Иными словами, коммодификация жизни современного Китая, консумптизация (consumption — потребление) значительной части его населения на основе социального послушания и «правильного поведения» может вполне сосуществовать и с властью КПК, и с «социализмом с китайской спецификой». Впрочем, если смотреть на вещи реально, а не широко закрытыми глазами вульгарно-марксистских (и вульгарно-либеральных) догм, то окажется, что «социализм с китайской спецификой» мало чем отличается от «капитализма с китайской спецификой». Это неплохо было бы уяснить тем, кто заходится в восторге от успехов «красного Китая», его компартии и «социализма с китайской спецификой». Это на Западе национал-капитализм и национал-социализм — вещи разные. В Китае все иначе. Главное — китайская специфика, которая перемалывает, растворяет все остальное и в наши дни на основе Системы воспроизводит традиционную (досовременную) китайскую систему в ее жутковатом постсовременном электронно-муравейном, «бигданном» (но не богом данном) варианте. Но вернемся к вопросу о миграции.

3

Внутрииндийская миграция большой роли не играет, и это при явном неравенстве штатов по уровню развития. 46 % ВВП Индии приходится на 5 штатов: Махараштра (16,6 %), Тамилнаду (9,48 %), Гуджарат (9,02 %), Уттар-Прадеш (9,02 %), Карнатака (8,48 %). Внутренние мигранты плохо адаптируются к жизни в новых условиях. Связано это прежде всего с мощными кастовыми и региональными идентичностями, которые в Индии намного сильнее, чем общегосударственная идентичность. Индия, как считает ряд специалистов, — это не столько целое, сколько сумма штатов. Одно из ярких отражений этого — сохранение и развитие регионального кино, которое, в отличие от Болливуда, неизвестно на Западе. Это Колливуд (Ченнаи/Мадрас) — по названию студий в Кодамбаккаме; Толливуд (от Толлигунге) в Колкате; фильмы на бенгали, телугу.

Согласно прогнозам, в ближайшие десятилетия 300 млн. индийцев уйдут из деревни в город, и это станет миграционным шоком. Если учесть, что Индия — уже и так один из мировых лидеров по приему трудовых мигрантов из-за границы, то шок может оказаться очень сильным. В Индию в основном едут люди из соседних стран, где ситуация еще хуже, чем в Индии — из Бангладеш и Непала (сейчас население Бангладеш 160 млн., на 2030 г. прогнозируется более 200 млн.; у другого соседа Индии, Непала, — 29 млн., на 2030 г. — около 50 млн.).

Индийская диаспора за пределами Индии — 25 млн. (в 2010 г. они дали стране 50 млрд, долл.), а если брать выходцев из всей бывшей Британской Индии, то диаспора — 50 млн. Кстати, в Индии с 2003 г. 9 января празднуют День индийской диаспоры (Праваси Бхаратия Дивас), приуроченный к дате возвращения М.К. Ганди на родину из ЮАР в 1915 г. Несколько отвлекаясь, отмечу, что, несмотря на бедность, Индия охвачена мобильной телефонной сетью. Если в 2003 г. было 56 млн. абонентов, то в 2010 г. — 742 млн., а сейчас уже близко к 900 млн. Это связано с дешевизной платы — 110 рупий (2 евро в месяц); есть и совсем дешевый тариф — 73 рупии.

Китай приветствует миграцию своих граждан в стратегически важные зоны в Африке. Здесь китайская диаспора — 500 тыс., причем половина из них живет в ЮАР. Из 700 тыс. молодых китайцев с дипломами, покинувших страну с 1978 по 2003 г., 160 тыс. вернулись в Китай.

Сегодня аналитики все чаще сравнивают составные части «Киндафрики» по линии образования. Прежде всего нужно отметить, что на сегодняшний день 40 % нынешней мировой молодежи в возрасте 20–25 лет получают высшее образование. В канун Второй мировой войны эта цифра была всего лишь 5 %. Я не говорю о качестве этого образования, оно снижается во всем мире. Количественно же число образованных растет — прямо по Михаилу Ивановичу Ножкину: «образованные просто одолели».

В «Киндафрике» с минимум миниморум — грамотностью — дела обстоят следующим образом: В Китае грамотных 90 %, в Индии 68 %, в Африке 65 % — колоссальный контраст с ситуацией 1950 г.: достаточно сравнить нынешнюю Индию с Индией 1950-х годов, знакомой нам по фильмам с Раджем Капуром («Бродяга», «Господин «420» и др.). В индийском штате Керала вообще 90 % грамотных — результат того, что у власти в штате часто оказывались коммунисты. В настоящий момент Индия и Африка по грамотности находятся примерно на том уровне, где КНР была в 1980 г., т. е. налицо 30-летнее отставание.

Сейчас много говорят об «экономике знаний». По большей части это такая же идеологическая фальшивка, как «постиндустриальное общество» или «устойчивое развитие». Достаточно взглянуть на то, как выводятся некоторые показатели «экономики знаний»: количество часов, которые обучающиеся проводят в учебных заведениях, множится на количество людей. Так, в США с 1980 по 2010 г. число лет обучения увеличилось с 1,7 млрд, до 2,4 млрд., а в Китае — с 2,7 млрд, до 7,5 млрд. В Африке из-за роста населения эта цифра в 2050 г. может достичь 10 млрд., и Африка по формальным показателям станет одним из лидеров «экономики знаний». Ясно, что все это фикция — такая же, как, например, замена термина «слаборазвитые страны» на «развивающиеся». Только вот вопрос: развивающиеся как — прогрессивно или регрессивно?

В рейтинге ведущих университетов мира «киндафриканские» представлены минимально. Китайские университеты — Пекинский, Гонконгский и Циньхуа занимают соответственно 154-е, 174-е и 184-е места в списке 500 ведущих университетов мира; в этой полутысяче есть также 3 индийских и 3 южноафриканских (кстати, более половины всех африканских студентов учатся в ЮАР и Нигерии). В первой сотне 59 университетов — американские, 32 — европейские (из них половина — британские), 5 — японские (в частности, занимающий 20-е место Токийский университет). Разумеется, уровень индийских и африканских университетов ниже, чем таковой ведущих западных, однако следует помнить, что рейтинги университетов — это не столько отражение объективной картины, сколько орудие психоисторической войны Запада. Китайцы, в отличие, например, от РФ эти рейтинги не принимают — и правильно делают. Реальный уровень англо-американских университетов, их преподавателей и студентов не так уж и высок — свидетельствую как человек, читавший лекции в далеко не худших университетах США и Великобритании и имеющий возможность сравнить их с университетами РФ, Китая, Индии и Японии (тоже далеко не худшими).

В «Киндафрике» лидер в сфере образования — Китай, впрочем, как и в сфере экономики. При этом, однако, следует постоянно помнить одну вещь. Китайские экономические реформы 1980-х годов и китайских рывок конца XX — начала XXI в. (главным образом на британские, голландские и в меньшей степени швейцарские деньги) во многом был проектом определенной части западной элиты. Создание в Восточной Азии производственной зоны, основанной на дешевой сверхэксплуатируемой рабочей силе, имело целью насыщение дешевой продукцией рынков Западной Европы и США. В отличие от советского «экономического чуда» 1950-х годов, модернизация КНР с самого начала была внешне ориентированной и органично встроенной и в планы протестантских элит Западной Европы, и в мировую капиталистическую экономику, ни в коем случае не будучи альтернативным ей вариантом развития.

4

В 2011 г. чистый ВВП Китая превзошел японский (по паритету покупательной способности — ППС — это произошло в 2001 г.). Индии предрекают стать мировой экономической державой № 2 (после Китая) в 2050 г. При расчете по ППС Индия обогнала Японию в 2011 г. Что касается «Киндафрики» в целом, то, если считать по ППС, то, согласно прогнозам, в 2030 г. ее доля в мировом валовом продукте вырастет с 25 % до 45 %. Похоже, Китай и Индия возвращаются (по крайней мере, в количественном измерении) на те позиции в мировой экономике, которые они занимали до начала XIX в.

В начале н. э. Киндафрика давала 2/3 мирового продукта. Во II тыс. н. э. Африка начала отставать не только от Китая и Индии, но и от Европы; Китай и Индия в XVI–XVIII вв. переживали «золотой век». Даже в 1820 г. ВВП Китая в два раза превосходил ВВП Западной Европы, а доля Китая в мировом производстве была 60 %! В то же время по уровню богатства на душу населения Европа в начале XIX в. уже превосходила Китай и Индию в два раза, Африку — в три раза. В 1850 г. Африка давала 3 % мирового ВП; Индия в 1700 г. — 25 %, в 1950 г. — 5 %; доля КНР в мировом производстве в 1950 г. составила 15 %.

С 1950 г. ситуация начала меняться. Доход на душу населения в Индии за последующие 50 лет увеличился в 3 раза, в Китае — в 8 раз. И даже в Африке он увеличился в 2 раза — на столько же, на сколько за девятнадцать предшествующих столетий. «Даже» — потому что период 1970-2000-х годов был для Африки, в том числе для наиболее развитых ее стран, катастрофическим: войны, военные перевороты, коррупция деятелей типа Мобуту (пришел к власти в Заире в 1965 г.), людоеда Бокассы (Центрально-Африканская Республика, затем — империя, 1966 г.), Иди Амина Дада (Уганда, 1971 г.) и особенно разрушительные программы структурной перестройки, навязанные Всемирным банком и МВФ, — все это подрывало экономики африканских стран и усиливало социальные бедствия. Запад снисходительно смотрит на самых кровавых диктаторов, если они точно следуют курсом МВФ и Всемирного банка и обогащают глобальных спекулянтов: президент Идрис Деби (Чад), генерал Гнассингбе Эйадема (Того), президент Поль Бийя (Камерун) и многие другие. В последние 30–40 лет просели даже наиболее развитые и богатые ресурсами страны Африки, например, Нигерия. С 1970-х годов там ведется разработка нефти. Однако живут нигерийцы сегодня хуже, чем в 1970 г., — следствие того, что называют «проклятием ресурсного богатства».

Какую африканскую страну ни возьми, ее верхушка вместе со своей кланово-племенной родней — сплошь клептократы. Достаточно вспомнить ушедшего в возрасте 93 лет в отставку президента Зимбабве Мугабе, день рождения которого станет национальным праздником этой бедной, пораженной СПИДом страны. Мало того, что состояние Мугабе огромно, но и его клан, мягко говоря, не бедствует. Один из богатейших олигархов — его племянник Филипп Чиянгва (280 млн. долл., для Африки — это просто гигантское состояние). Его дочери — Ванесса и Мишель Чиронга — опустошают дорогущие магазины Западной Европы, как и сын Мугабе Чатунга. У близкого к семье Мугабе «бизнесмена» Гениуса Кадунгуре — коллекция редких роллс-ройсов. Вся эта публика постоянно хвастает богатством в соцсетях, размещая свои фото в дорогих отелях, бутиках и т. д. Так и вспоминается президент США Р. Никсон с его знаменитой фразой «People are just from trees» («Люди прямо с деревьев»).

Размах распродажи континента Западу, а теперь и Китаю африканскими верхушками прекрасно показан в вышедшей в 2018 г. книге П. Кэньона «Диктаторленд. Люди, которые продали Африку». В качестве примеров, «case studies» автор ограничился несколькими странами — Конго, Зимбабве, Нигерия, Экваториальная Гвинея, Кот-д'Ивуар, Эритрея, однако ситуация, описанная им, характерна для Африки в целом. Необходимо только добавить: в грабеже и распродаже богатств своих стран африканские диктаторы — всего лишь младшие партнеры, а точнее, подельники западноевропейских и североамериканских капиталистов и госбюрократов. Особенно ярко, даже бесстыдно это демонстрирует Франсафрика — система особых отношений между политико-экономической верхушкой Франции и политическими верхушками ее бывших колоний. Система создана по инициативе де Голля Жаком Фоккаром в 1960-е годы (старт дала война в Камеруне). Как правило, кто-то из африканских президентов выступает в роли смотрящего за франкоговорящими странами Африки, тесно контактируя с французскими президентами. Так, длительное время эту роль выполнял президент (с 1967 по 2009 гг.) Габона Омар Бонго, и симптоматично, что свой первый звонок в качестве президента Франции Саркози сделал именно ему.

Конкретно схему разграбления Африки американцами, британцами, французами, китайцами (в 1990-е к этой компании добавились олигархи РФ) продемонстрировал Т. Берджис в вышедшей в 2015 г. книге «Машина грабежа» (с характерным подзаголовком «Военные диктаторы, магнаты и контрабандисты и систематическая кража богатств Африки». На африканском материке Берджис подтвердил то, что на материале мира в целом и его отдельных регионов, например Балкан, показал Миша Гленни, автор знаменитой книги «МакМафия. Серьезно организованная преступность». Показав, что именно наиболее богатые страны Африки становятся инкубаторами бедности, Берджис пишет, что в какой-то момент он со всей ясностью увидел «нить, связывающую резню в далекой африканской деревне с удовольствиями и комфортом, которыми мы, живущие в более богатых частях мира, можем наслаждаться. Она (эта нить. — А.Ф.) тянется сквозь глобализированную экономику, от зон военных действий к вершинам власти и богатства в Нью-Йорке, Гонконге и Лондоне».

Африка в своей истории пережила несколько шоков. Первым была арабская работорговля, которая нанесла серьезный демографический ущерб и в ряде районов вызвала серьезные миграции, прежде всего бантуязычных народов. Вторым, еще более сильным шоком стала колонизация. Колонизаторы жестоко эксплуатировали население и природу Африки, уничтожая миллионы людей (на руках одного лишь бельгийского короля Леопольда II кровь 11 млн. негров бельгийского Конго), разрушая традиционные структуры, наполняя Африку полукриминальным сбродом и проходимцами из Европы, порождая, с одной стороны, внешне западоподобную верхушку коллаборационистского типа и «негроизированных европейцев», с другой — консервируя худшие, наиболее зверские черты доколониальной жизни.

Похожие друг на друга картины всей этой пестрой и жестокой амальгамы представили самые разные авторы. Дж. Конрад нашел точное название — «Сердце тьмы». Советский разведчик Дм. Быстролетов (Толстой), работавший по бельгийскому Конго на рубеже 1920-30-х годов, назвал эту страну «зеленым адом», созданным колониализмом и капитализмом. В 1947 г. свое путешествие по Африке начали два чехословацких журналиста — Иржи Ганзелка и Мирослав Зикмунд. На «татре» они проехали почти всю Африку, а в 1953 г. издали трехтомную «Африку грез и действительности» (русский перевод — 1961 г.). Их впечатление от позднеколониальной Африки вкратце формулируется так: «Белые „господа“, колонизаторы, задают тон; они выжимают из труда африканцев барыши для владельцев сейфов в Лондоне, Париже, Брюсселе, Капштадте или Нью-Йорке».

Третьим шоком стала деколонизация. Она, по мнению большого числа экспертов, с которыми я согласен, привела к еще более тяжелым последствиям, чем колониализм. Это не значит, что он был лучше — оба хуже, как сказал бы Иосиф Виссарионович. Постколониализм — это усиление экономической эксплуатации без сохранения формального политического контроля, дальнейшая деградация человеческой и природной среды, рост бедности и неравенства, футуроархаизация. Под последней я имею в виду следующее. В постколониальную эпоху на поверхность вырвалась традиционная африканская архаика (если не дикость), но уже усвоившая западные технологии — технические, властные (политические), финансово-экономические и использующая их для самоусиления. Так и вспоминается Ежи Лец с его вопросом: если людоеды начинают пользоваться ножом и вилкой — это прогресс? О людоедах — это не для красного словца. Каннибализм до сих пор распространен в Африке, причем практикуют его и некоторые лидеры. Самая известная история — каннибализм Бокассы — большого друга Франции и лично президента Жискар д'Эстена диктатора Центральноафриканской Республики, впоследствии провозгласившего себя императором Центральноафриканской империи.

В своем пятом путешествии Синдбад-мореход попадает в Город Черных, где живут зинджи, т. е. негры — речь идет об Африке. Но живут они там только днем, а ночью выезжают в море, потому что с наступлением ночи в опустевший город из леса приходят обезьяны с факелами и начинают жить в нем: торговать, варить рис, печь хлеб — и так до рассвета. Утром обезьяны уходят, и негры возвращаются, но горе тем людям, которые на ночь останутся в городе — обезьяны убивают их, поскольку ночью (ну чем не «Сердце тьмы») город принадлежит им. А теперь представим, что у обезьян вместо факелов — автоматы, и что будет? Уйдут они из города по доброй воле? Я ни в коем случае не сравниваю негров с обезьянами, тем более что в сказке «1001 ночь» противостояние «людей» и «обезьян» — это завуалированное противостояние тех, кто живет в торговом анклаве африканской части индоокеанской системы торговли, и местных племен. Но сегодня вооружение таких племен по всей Африке — реальность постколониальной эпохи. И невольно вспоминаются дети-солдаты 12–14 лет, распространенные практически во всех зонах боевых действий в Африке — от Либерии и Сьерра-Леоне до Конго и Руанды.

Вот как описывает кадога (так детей-солдат называют в Конго) Жан-Кристоф Гранже: «Разные милиции похищали детей в деревнях, вынуждали их убивать своих родителей или братьев и сестер в качестве боевого крещения, а потом — вперед, шагом марш! Под наркотиком, пьяные с утра до вечера, они только и слышали, как им твердят одно: отныне их единственная семья — собственный „калаш“. Безграмотные, аморальные, они жили с голодным желудком, разрушенным мозгом и проходили период созревания путем изнасилований и убийств. Дожив до зрелости, они становились затаившимися призраками, еще более потерянными в те моменты, когда война затихала».

Гранже, автор социально-политических романов в форме остросюжетных детективов, хорошо знает, о чем пишет: будучи журналистом и работая для «Пари-матч», «Санди Таймс», «Нэшнл джиогрэфик» и других изданий, он проехал всю французскую Африку (да и не только ее) и получил за свои репортажи две главные награды в области журналистики — «Рейтер» (1991 г.) и «Уолд пресс» (1992 г.). В своих романах Гранже убедительно показывает, что в нынешней, послеколониальной Африке XXI в. атрибуты современности — лишь тонкая пленка, через которую в жизнь постоянно врывается прошлое, хаос. Устами одного из своих героев он так говорит о бойцах армий хуту, тутси, войск Лорана-Дезире Кабилы в Конго и др.: «Большая часть из них каннибалы с самыми дикими суевериями в голове. Мау-мау думают, что пули, соприкасаясь с ним, превращаются в капли воды. Тутси таскают повсюду мешки с мужскими членами. Хуту насилуют женщин на внутренностях их мужей, которых они только что убили».

Герой романов Гранже «Лонтано» Морван-старший «знал, что в конце посадочной полосы (аэропорта Киншасы, столицы бывшего бельгийского Конго. — А.Ф.) торгуют кусками человеческого мяса — для вкусной семейной трапезы. Что перед взлетом кабину пилота обязательно посетит местный колдун со своими фетишами». И это не крайний случай — достаточно вспомнить веру негров ЮАР в то, что сексуальный контакт с белой излечивает от СПИДа, а с самкой крокодила — придает небывалую силу.

Но, может быть, «пылкий галл» Гранже сгущает краски? Сомневающихся адресую к отличным журналистским расследованиям Р. Капущинского, в частности — «Черному дереву» (М.: МИК, 2002).

Сегодня можно сказать: значительная, если не большая часть Африки ныне находится в худшем состоянии, чем она была в 1960–1961 гг., в полный надежд момент деколонизации (и этот момент, и быстро последовавшее за ним горькое разочарование прекрасно показаны в романе П. Абрахамса «Венок Майклу Удомо») Тесно связанный с британскими службами писатель Ф. Форсайт, автор многих политических детективов, включая «День Шакала» и «Досье ОДЕССА», охарактеризовал то, что происходило и происходит с Африкой после 1960–1961 гг. как полный ужас. Или, как заметил один из героев Гранже, вся Африка — это несчастный случай.

Но почему же послеколониальная Африка — несчастный случай? Причин — несколько. Во-первых, произошел демографический взрыв, который резко ухудшил экономическую ситуацию и усилил социальную напряженность.

Во-вторых, в постколониальную эпоху резко усилилась экономическая эксплуатация Африки, особенно наиболее богатых ее стран Западом/Постзападом его ТНК. Достаточно сравнить описание ситуации в Катанге/Шабе Дм. Быстролетовым (1920-1930-е годы) и Гранже (2000-е) или в Южной Африке Л. Буссенаром (алмазный прииск Нелсон-Фонтейн в «Похитителях бриллиантов») и отчеты сегодняшних дней. Это — не говоря о статистике. Эксплуатация, которой подвергают Африку ТНК и западные компании при поддержке своих госбюрократий и властных верхушек самих африканских государств (клептократии Диктаторленда), носит на порядок более жестокий характер, чем при колониализме — у финансиализированного капитализма для этого намного больше средств, технологий и намного меньше ответственности. Одновременно ухудшалась экономическая ситуация. Все это привело к невиданной в эпоху колониализма социальной напряженности, особенно в городах, которая будет нарастать.

В-третьих, по сравнению с колониальной эпохой нынешняя Африка напичкана оружием — это вооруженный континент. В-четвертых, идет процесс ослабления, разрушения послеколониальных африканских государств под давлением одновременно «сверху» (Запад, ТНК) и «снизу» (традиционные кланово-племенные структуры, все активнее взламывающие искусственно созданную колонизаторами нежизнеспособную скорлупу государственности современного типа. В ходе этого процесса обостряются старые и возникают новые межэтнические (племенные, клановые) противоречия, которые ведут к кровавым войнам. Так, во время руандийского геноцида, организованного в 1994 г. хуту, погибли около 1 млн. тутси. Вслед за этим вспыхнули две конголезские войны (Конго по размерам примерно равно Западной Европе), которые унесли около 5 млн. жизней (блестящий анализ одной из жесточайших войн наших дней представлен в работе Дж. Стирнза «Танцы во славу монстров. Коллапс Конго и великая африканская война»).

Вообще вся послеколониальная история Африки — это история войн, а точнее тотальная африканская война всех против всех: Первая конголезская война (1960–1978); войны в Эфиопии (1970–1991, включая Огаденскую — 1977–1978); войны в Чаде (1965–2009); война Биафры против центрального правительства Нигерии (1967–1970); геноцид в Руанде (6 апреля — 19 июля 1994 г.); Вторая (1975–1984), Третья (1992–1993) и Четвертая (1997–2002) войны в Анголе; войны в Мозамбике (1975–1992); Вторая конголезская война (1998–2002); война в Дарфуре (с 2003 г.); эфиопско-эритрейская война (1998–2000); Вторая война Киву (с 2007 г.); этнические войны в Западной Африке в 1990–2013 гг. (кру против менде в Либерии, лимба против менде в Сьерра-Леоне, север против юга в Кот-д'Ивуар); гражданская война в Алжире (1992–2002); инспирированная Западом война в Ливии (февраль — октябрь 2011 г.); война в «треугольнике» Мали — Нигер — Азавад и др.

Все эти войны велись с исключительной жестокостью по отношению как к мирному населению, так и к пленным. Самое мягкое наказание последних — отрубание правой руки, поэтому, например, в Либерии и Сьерра-Леоне так много одноруких мужчин. Это не значит, что войны в доколониальной Африке не были жестокими. Достаточно вспомнить, например, зулу при Шаке и Дингаане (начало XIX в.), при которых у зулу не оказалось соседей — они всех их вырезали, или вражду машона и матабеле и многое другое. Однако нынешняя запредельная жестокость геноцидного типа не идет с этим в сравнение. Такая жестокость, помимо прочего, обусловлена серьезными социальными и социально-психологическими изменениями, произошедшими в Африке в XX в.

В-пятых, колониализм и постколониализм разрушил традиционные структуры — социальные, хозяйственные, ценностные, — не создав на их месте принципиально новые. Вместо этого — либо ублюдочные квазизападные, либо неотрадиционные. Для господствующих групп как квазиевропейского, так и неотрадиционного типа, которые порой переплетаются, характерно еще более жестокое и пренебрежительное отношение к соплеменникам, чем то, что демонстрировали белые колонизаторы. Серьезные изменения претерпел в эпоху колониализма и тип личности африканца, подключенный к колониальному сектору хозяйства и общества. У черных квазиевропейцев, как правило, воспитывали если не враждебное, то пренебрежительное отношение к своей культуре как низшей, примитивной, вырабатывая комплекс культурно-исторической и расово-этнической неполноценности (реакцией на него стал черный расизм, идейный комплекс негритюда). Точную характеристику морально-психологического облика колониальной личности африканца дал Д. Быстролетов: «Характер, лишенный традиционной социальной связи, делается особо пластичным, и если черный человек изо дня в день слышит в свой адрес такие слова, как „вор“, „негодяй“, „скот“ и тому подобные, то он неминуемо приобретает эти свойства и действительно становится вором, негодяем и скотом. Это относится не только к солдатам, а ко всем неграм из французских (и любых. — А.Ф.) колоний, и в первую очередь к туземным женщинам […] Они — зеркало своих господ». Речь, таким образом, идет о деформации личности.

Совокупность перечисленных факторов диктует простой вывод: являясь кладовой ресурсов планеты на вторую половину XXI в., Африка будет подвергаться все большей эксплуатации, а ее государства — дальнейшей фрагментации, в ходе которой будут оформляться в тесно связанные с Постзападом анклавы под совместным контролем ТНК и местных властей в качестве их младших партнеров (классические примеры — Шаба, Южный Судан, ряд районов Нигерии). Мир за пределами анклавов будет погружаться в футуроархаику, все больше напоминая синдбадовский Город Черных в его ночном состоянии. Трудно представить нечто вроде единой Африки — ее государства не смогут всерьез объединиться даже в региональные структуры. Сами эти государства — искусственные образования, созданные колонизаторами и не имеющие местных корней — по мере удаления колониальной эпохи, нарастания мирового кризиса и ухудшения ситуации в самой Африке начнут рассыпаться на части по этноплеменному признаку. Тем более, что это выгодно транснациональным компаниям — им легче иметь дело с небольшими целостностями, в которых сконцентрирован максимум ресурсов, будь то нефть, медь или алмазы. Именно такой подход лежит в американской схеме «Большой Ближний Восток», состоящий из нескольких десятков мелких квазигосударств, а не относительно крупных государств типа Ирака, Сирии или Ливии.

Иначе, но в чем-то похоже обстоит дело с Индией и Китаем. В обозримом будущем они сохранятся в качестве государств, однако неравномерность в уровнях развития отдельных регионов превратит часть наиболее развитых и включенных в макрорегиональные и мировые сети регионов в зоны анклавного типа, внешние связи которых будут доминировать над внутренними. Вместе с большей частью Постзапада и другими анклавами Юга они составят верхний «этаж» мировой иерархии — или иерархии макрорегионов, на которые де-факто распадется глобальная система. Самой серьезной проблемой этого «этажа» будет сдерживание мигрантов с нижних «этажей» у своих границ и недопущение их внутрь. Одним из таких «этажей» будет… Киндафрика. Большей ее части, скорее всего, суждено стать геоисторическим гетто, отсеченной от реального развития зоной, различные части которой будут похожи друг на друга по негативу. Разумеется, и внутри этой зоны будут различия: китайские сегменты будут выше индийских, а индийские — выше африканских: эволюция крупных систем необратима, даже если это эволюция деградационного типа.

5

От грустного — к прогнозам. Согласно последним, в 2030 г. доля Индии в мировой экономике составит 10 %, Африки вместе с Ближним Востоком — 7-11 %. При этом, однако, данные регионы, как и Китай, не смогут конкурировать с Западом в области высоких технологий; несмотря на прогресс, Китай и Индия отстают в сфере software. В наихудшем положении оказывается Африка, которая, к тому же, как и Латинская Америка, начинает превращаться в поле конкуренции Китая и Индии.

С экономическим ростом тесно связана проблема рабочей силы, прежде всего, избыточной, которая способна создать «киндафриканским» странам ряд неразрешимых проблем. По данным МВФ, с 1980 г. мировая рабочая сила выросла в 4,5 раза: неквалифицированная — с 200 до 750 млн., квалифицированная — с 15 до 75 млн. В то же время в 2007 г. в слаборазвитом мире не использовалась рабочая сила 1,4 млрд, людей (т. е. трудоспособного населения) — для них нет и не предвидится работы. Сейчас, т. е. через 10 лет, эта цифра, естественно, выросла. Подсчеты по трем частям «Киндафрики» разнятся. Наибольший разброс оценок по Африке — от 250 до 450 млн. трудоспособных; в Южной Азии до 500 млн., в Китае — 300–400 млн. Возможно, реальные цифры меньше, к тому же люди как-то устраиваются в «порах общества». В любом случае, согласно прогнозам, к 2050 г. 60 % мировой рабочей силы будет сконцентрировано именно в Киндафрике, причем 1 млрд, это те, кто уже сейчас живет в городе, а придут из деревни еще 1–2 млрд. (т. е. рост 3 % в год).

В Африке численность активного населения, в основном молодежи, вырастет, согласно прогнозам, с 560 млн. (ныне) до 900 млн. в 2030 г. и до 1–1,5 млрд, в 2050 г. (мне эти цифры кажутся завышенными). Иными словами, в перспективе в африканских странах будет огромное количество молодежи, которая уже показала себя в «цветных революциях» в Египте и Тунисе. Есть так называемый «закон Голдстоуна», согласно которому, когда численность молодежи в обществе достигает 25 % и более, начинаются серьезные социальные волнения — восстания, революции. Дж. Голдстоун эмпирически проверил свою модель на материале крестьянской войны и Реформации в Германии в начале XVI в. и Французской революции 1789–1799 гг.

Но его модель в значительной степени применима также к русской и китайской революциям XX в. и даже к мексиканской, не говоря о полпотовской Кампучии. Как говаривал И. Бродский: «Молодежь. Не задушишь, не убьешь». Так что Африку (а, следовательно, и юг Европы) к середине века ждут серьезные потрясения. Противостояние арабов и африканцев на юге Европы в 2030-2040-е годы уже не кажется фантастикой.

Хотя население Китая к 2050 г., согласно прогнозам, уменьшится на 35–50 млн., китайские города тем не менее должны будут принять 300 млн. чел. из деревни. В 2008 г. в промышленности КНР было занято 180 млн. (для сравнения: во всех странах ОЭСР вместе взятых — около 120 млн.). В Индии ситуация еще более сложная и серьезная. Здесь число работоспособной молодежи выросло с 2005 по 2017 г. с 350 млн. до 480 млн. Следовательно, Индия каждый год должна создавать 10–15 млн. рабочих мест, т. е. 100–150 млн. рабочих мест в ближайшие 10–15 лет. Уже сейчас в индийской промышленности работают более 90 млн. чел., в 2025 г. ожидается более 100 млн. Если к 2050 г. число работоспособной молодежи вырастет с 480 млн. до 710 млн., то для обеспечения этой массе рабочих мест, нужен, как утверждают специалисты, экономический рост 8-10 % в год, а рассчитывать Индия (и, кстати, Африка) может только на 4–6 %, а Китай после 2030 г. — на 5 %. Иными словами, к 2050 г. индийское государство и общество столкнутся с 300–350 млн. молодого населения, не имеющего работы и, по сути, экономически неинтегрированного в систему.

История показывает: массы, не имеющие возможности интегрироваться в систему экономически, нередко делают это внеэкономически, посредством насилия. Киндафриканский «мир по Голдстоуну» середины XXI в. имеет немало шансов на то, чтобы отодвинуть на второй план традиционные классовые противоречия и противостояния и вывести на первый план иные. Вот что писал по этому поводу еще в конце 70-х годов прошлого века мой незабвенный учитель Владимир Васильевич Крылов: рост постоянно безработных и деклассированных — «не только экономическая проблема. Уже ныне она грозит серьезными политическими последствиями… Противоречия между сбросившими с себя всякую укладно-классовую определенность слоями и классово организованными группами общества иногда может отодвинуть на второй план все иные коллизии, что особенно заметно в перенаселенных зонах Дальнего Востока». Здесь необходимы два дополнения: 1) речь сегодня и завтра уже не только о Дальнем Востоке, но и о Ближнем, а также об Индии и Африке; 2) осторожное «иногда» 1970-х годов рискует стать «почти всегда» в 2030-2040-е годы.

Еще одна проблема — такая скученность огромного населения «Киндафрики», которую местные экосистемы между 2030 и 2050 гг. просто не выдержат. Уже сейчас около 1 млрд, людей живут в трущобах. Глобальный Трущобоград, или даже Трущобия (Slumland), расширяется. Рано или поздно этот нарыв вскроется и начнется битва за хлеб, воду и жизненное пространство, которого тоже становится меньше. При нынешней численности населения в мире на человека приходится 1,7 га земли, а использует он ее так, будто это 2,6 га, т. е. проедается будущее. Как только будут исчерпаны ресурсы бедных и проблемных зон мира, проблемы начнутся у их более богатых и благополучных соседей. Трущобные люди бросятся туда, где есть еда, вода и минимум комфорта. Сначала будут сметены анклавы в самом бедном мире, например, эмираты Персидского залива или города Марокко, ну а затем настанет очередь Севера — Западной Европы. Не позднее 2030-2050-х годов, а возможно и раньше, эта волна докатится до России. И нужно готовиться встретить ее, а потому уже сегодня думать о мире не только наших детей, но и внуков.

В частности, уже сейчас надо серьезно, а не формально ставить в школе дело начальной военной подготовки. Каждый мужчина должен уметь обращаться с оружием, как минимум — с огнестрельным. Силами только армии трудно справиться с волнами массового переселения — здесь нужен вооруженный народ. Я уже не говорю о том, что надо воспитывать оборонное (не в защитном, а в военном смысле) сознание: нужно объяснять молодежи, что мы живем в предвоенное (почти в военное) время по линии угрозы не только с Запада, но и с Юга, и нужно быть готовыми, что кто-то попытается оттяпать принадлежащую нам 1/9 часть суши со всеми ее богатствами. Как говорят американские морпехи, если ты выглядишь как еда, тебя рано или поздно сожрут. Особенно когда огромная часть мировых ресурсов будет проедена или сократится в результате катастрофы.

Кстати, эксперты из промышленно развитых стран пытаются перенести ответственность за проедание сырьевых ресурсов только на слаборазвитые страны, а также на такие гиганты как Китай. Однако цифирь корректирует эти попытки. В 2005 г. «Киндафрика» потребляла 9,6 млн. баррелей нефти в день, в 2008 г. — 11 млн., в 2015 г. — около 15 млн. Кризис 2008 г. открыл новую фазу в большой нефтяной игре; у слаборазвитых стран начались тяжелые времена — экономический рост на основе дешевого доллара закончился. Африка, по различным оценкам, потребляет от 2,6 до 3,5 млн. баррелей нефти в день и обеспечивает 3,2–3,5 % ее мирового производства. В 1990-е годы производство нефти в Африке увеличилось на 40 %, и уже в 2002 г. американцы объявили африканскую нефть «национальным стратегическим интересом США». Нефть (как и алмазы) становится яблоком раздора между различными этническими группами в государствах, например, в Нигерии. Там более 180 млн. населения, 250 крупных племен, говорящих на 450 языках и диалектах; наиболее крупные этнические группы: хауса и фулани на севере, йоруба на юго-западе, ибо — на юго-востоке. Ибо (20 % населения страны, в основном христиане и язычники) населяют главную нефтеносную часть страны. В 1967 г. эта часть попыталась выйти из состава Нигерии, образовав новое государство — Биафра, но потерпела поражение в войне.

По прогнозам, к 2030 г. потребление нефти Африкой достигнет 4 млн. баррелей; Индии — 7 млн., Китая — 16 млн. (из них по импорту — 12 млн.).

Неудивительно, что КНР сближается со странами Залива: с 1980 г. потребление Китаем ближневосточной нефти увеличилось в 5–6 раз; КНР переместилась с 20-го на 5-е место в экспорте региона (США здесь на 10-м месте).

Китай инвестирует в те регионы и страны, где есть нефть: Центральная Азия, Иран, Каспийский бассейн, Судан, Латинская Америка. На Западе даже заговорили о «новом китайском империализме». В Африке Китай конкурирует не только с Западом, но и с Индией, которая с 2005 г. проводит ежегодные встречи «Индия — Африка».

Таким образом, потребление энергии «Киндафрикой» и вообще Югом не идет ни в какое сравнение с таковым Севера — именно там живут пожиратели 60–80 % мировой энергии, энергофаги. В частности, население США составляет 4 % от мирового, а потребляет 40 % мирового продукта. Понятно, что большая часть этих 40 % приходится на верхнюю половину, но бедноте Юга от этого не легче.

6

Разумеется, без энергоресурсов жить нельзя, но ими сыт не будешь. Одна из главных проблем «киндафриканских» стран — продовольствие: от вопроса обеспечения им в Китае до вопроса голода в Африке. Проблема голода — повседневная реальность слаборазвитых стран. Почти 900 млн. человек в мире недоедают. Согласно докладу ФАО (2001 г.), каждый день на планете от голода и его последствий умирает 100 тыс. чел. Каждые 6 секунд на Земле от голода умирает ребенок в возрасте до 10 лет. Каждый год от голода и связанных с ним болезней в мире умирает людей больше, чем погибло во Второй мировой войне (58 млн.). Сегодня весьма актуально звучат некрасовские строки: «В мире есть царь: этот царь беспощаден, / Голод названье ему».

В свое время Римский клуб призвал весь мир остановить экономический рост ради устранения экологической угрозы. Однако если развитые страны могут себе это позволить, то слаборазвитые — нет. Они просто не выживут. В то же время, как ни парадоксально и ни жестоко это звучит, слаборазвитые страны не только не способны на реальное развитие, но и не могут себе его позволить с точки зрения мирового баланса в треугольнике «население — продовольствие — энергоресурсы». Сначала о потреблении продовольствия в калориях.

По западным стандартам, активно работающему человеку нужно 3000–3500 калорий в день. Развитые страны это обеспечивают уже сегодня, а согласно прогнозам, в 2050 г. будет 4100 кал в день (мне не понятно, зачем так много); в Африке к югу от Сахары население потребляло 2250 кал в 1960 г., 2300 сегодня; в Южной Азии — 2000 кал в 1960 г., 3000 сегодня, к 2050 г. ожидается 3600 кал. На мой взгляд, это лукавые цифры. Во-первых, в странах с жарким климатом — не мясная, а растительная диета, требующая и дающая меньше калорий. Во-вторых, даже если принять эти цифры, ну откуда в Африке и Южной Азии возьмется увеличение потребления калорий при росте населения и растущей же незанятости? Очень многие бравурно-оптимистичные прогнозы западных экономистов — это «забавы сытых шалунов». Увеличение потребления продовольствия и энергоресурсов в странах Юга до уровня хотя бы самой низкой и бедной части среднего слоя («класса») Севера, того, что англосаксы называют «lower middleclass» способно вызвать глобальную катастрофу. Бравурные прогнозы некоторых экономистов, согласно которым к 2050 г. мировой средний слой составит почти 30 % населения планеты (3 млрд, из 10 млрд.) не учитывают того, что это вызовет рост потребления по сравнению с сегодняшним днем: продовольствия на 50–60 % (вот будет раздолье для поставщиков ГМОшного продовольствия: а куда денешься — необходимость); электроэнергии на 40–50 %; воды на 25–35 %. И это на фоне истощения природной среды и уменьшения сырьевых запасов — биосфера Земли не безразмерна.

Нет, не случайно мондиалист Жак Аттали заговорил о необходимости создания в XXI в. «глобальной распределительной экономики». Речь идет о жестком контроле со стороны Севера, точнее, его хозяев, которых Дизраэли еще в XIX в. называл «хозяевами истории», над ресурсами, продовольствием, водой, пространством и экономическим развитием. При этом многим частям планеты это развитие де-факто просто не будет позволено, они должны будут оставаться зонами бедности, нищеты, короче говоря — социальным адом, иначе рост этих зон может перевернуть «планетарную лодку». О каком увеличении калорийности питания, о каком росте среднего слоя Юга в таких условиях может идти речь?!

Все это еще более подхлестнет рост мирового неравенства, а следовательно — мировой миграции, способной принять масштаб нового великого переселения народов. Что может противопоставить этому Север? Заградотряды в мировом масштабе? Не сработает. Использование пандемий в качестве оружия? Опасно. Провоцирование истребляющих население войн в большей части Юга не только не решит проблему, но может стать фактором консолидации воюющих масс в подвижные орды-политии Юга, по сравнению с которыми запрещенная в РФ ИГИЛ может показаться детской забавой и единственным средством борьбы с которым может оказаться стратегия «звездного десанта» по-хайнлайновски, которая в реальности будет напоминать действия «эскадронов смерти», только в мировом масштабе.

В любом случае, конфликты классово неорганизованной бедноты Юга, которая обязательно найдет себе симпатизантов, а возможно и лидеров на Севере (Унгерн фон Штернберг как «воспоминание о будущем») будут намного более жестокими, чем войны за гегемонию в капсистеме или классовые бои пролетариата и буржуазии в Западной Европе. Здесь заработают различия иного порядка, в том числе этнокультурные, расовые и религиозные. Речь может пойти о войне на истребление.

В этих условиях самосохраниться в цивилизационном, расовом и этнокультурном плане Север может только в том случае, если перестанет быть Постзападом, выработает новую идейно-ценностную систему и создаст принципиально новую посткапиталистическую социальную систему. Альтернатива этому — апокалиптика и постапокалиптика. И не надо думать, что это далеко и не скоро: Аннушка уже не только купила масло, но и вовсю льет его на тот путь, которым движется позднекапиталистический белый Постзапад.

В любом случае Постзапад оказывается в положении «налево пойдешь, направо пойдешь — оба варианта хуже». С одной стороны («Сцилла»), его хозяева не могут допустить превращения бедных слаборазвитых стран в среднеклассовые даже на самом «низэньком» уровне. С другой («Харибда»), тогда Постзапад получит нарастающую многомиллионную, подгоняемую всадниками Апокалипсиса, миграцию из охваченного голодом, войной и бедствиями Юга. Я не представляю, как толерастический Постзапад может найти способ проскочить между Сциллой и Харибдой. Так и просится блоковское: «В последний раз — опомнись, старый мир!». Но я понимаю — это вряд ли; не для того европейцев духовно кастрировали несколько десятилетий, превращая в западоидов, живущих ради удовольствия и готовых принять в качестве нормы любое отклонение, провозглашая очередное отрицание европейскости «европейскими ценностями», а очередное извращение — нормой. В любом случае: исторический бумеранг, запущенный западным капитализмом и колониализмом/неоколониализмом в XIX–XX вв., неожиданным для североатлантического мира образом возвращается.

Если брать «Киндафрику» и — шире — Юг в целом, то с обеспечением продовольствия хуже всего ситуация в Африке. Это единственный регион мира, где, как подчеркивают специалисты, в сельском хозяйстве добавленная стоимость на работника не переставала уменьшаться с 1960-х годов, т. е. с так называемой деколонизации. В 1960 г. Африка обеспечивала 8 % мирового экспорта сельхозпродукции, сегодня — только 3 %. По сути, Африка не может обеспечить себя продовольствием, т. е. прокормить саму себя. Причин несколько. Первая причина — дезертификация, опустынивание Сахеля — здесь пустыня продвигается со скоростью 10 км в год. В настоящее время в мире 250 млн. экологических беженцев, особенно много их в Африке. В кризисном состоянии находится огромная часть континента: Эфиопия, Джибути, Уганда, Судан, Южный Судан, Демократическая Республика Конго (бывший Заир). Около 20 млн. человек в этих странах находятся под постоянной угрозой голода. В 2017 г. нужно 5,6 млрд, долл., чтобы решить проблемы только тех стран, где голод постоянен. Так, в Конго в 1998–2009 гг. от голода умерло 3,8 млн. человек, в Эфиопии в 1984–1985 гг. 1 млн., в Сомали в 2010–2012 гг. 260 тыс. Вторая причина — войны. Наконец, третья — разграбление африканских стран Западом, ТНК и их «сукиными сынами».

Повторю: африканские коррупционеры и клептократы грабят свои народы вместе с Западом, выполняя, а порой и перевыполняя все разрушительные, самоубийственные для африканских стран требования МВФ и Всемирного банка. Именно поэтому Запад снисходительно смотрит на тех правителей Юга, которые обеспечивают ему высокие прибыли.

Их коррупция — средство обеспечения прибыли и привилегий «сеньоров капитализма». Мобуту с 1965 по 1997 г. вывел из Конго 4 млрд, долл.; правитель Нигерии Сани Абача с 1993 по 1998 г. разместил в 19 банках Запада 3,4 млрд, долл.; обнаружено по запросу нигерийских властей только 730 млн., из них только 115 млн. вернули Нигерии.

Искать деньги действительно трудно. Например, в 2000 г. 75 банков в Швейцарии приняли суммы в 3,7 трлн, швейцарских франков (2 трлн, евро), из них 2,056 трлн, франков — от иностранцев, а ведь кроме швейцарских банков есть офшоры. На одних Багамах в начале XXI в. было 95 тыс. банков. Кроме названных клептократов имеет смысл вспомнить Сомосу в Никарагуа, «папу Дока» и «Бэби Дока» на Гаити, Маркоса на Филиппинах, людоеда Бокассу. И речь не столько об отдельных лицах, сколько о целых кланах.

Разумеется, и в Китае, и в Индии развитие клановости по своим масштабам уступает африканским, где она к тому же имеет ярко выраженный племенной характер. В то же время в обеих этих странах клановость присутствует, нередко приобретая политический характер. В Китае мы видим различные властно-региональные кланы; в Индии это проявляется еще более ярко. Достаточно вспомнить, что лидерами партии Индийский национальный конгресс на протяжении большей части его истории были представители одной семьи — Неру/Ганди: Мотилал Неру (1919–1920; 1928–1929), Джавахарлал Неру (1929–1931; 1936–1937; 1951–1954), дочь Дж. Неру Индира Ганди (1959–1960; 1978–1984), ее сын Раджив (1984–1991), жена Раджива итальянка Соня Ганди (1998–2017). В Индии есть штаты, которые в течение десятилетий контролируются одной семьей или двумя-тремя семьями попеременно. В Бразилии аналогичная ситуация, только там целые штаты контролируются семьями (или их доверенными лицами) в течение десятилетий, 100–150 лет.

Представители индийских властей нередко характеризуют нынешнюю ситуацию страны так: «India is shining» — «Индия блещет (сверкает)». Но сверкает не вся и не для всех. На одной стороне — фантастическое богатство, на другой — еще более фантастическая нищета, низводящая людей почти до полуживотного состояния. В Мумбай, имеющем репутацию криминальной столицы постколониальной Индии (Шакил, Икбал Каскар, Икбал Мемон, Абу Салем и десятки других крупных, общеиндийского как минимум, значения мумбайских мафиози, тесно связанных и с политикой, и с Болливудом — это «фирменный знак» Мумбай) есть район Дхарави, причем вовсе не на окраине. Есть различные оценки его площади и населения — от 175 гектар и 1 млн. человек (К. Шарма в книге о Дхарави) до 2 млн. кв. м. и 2 млн. человек. Дхарави называют крупнейшей трущобой Азии. Когда-то на этом месте была деревушка рыбаков-коли. Будучи в Мумбай, я объехал Дхарави по периметру — впечатляет. Туда водят экскурсии, включающие обед среди трущоб. Разумеется, это не та еда, которой питаются обитатели Дхарави, средняя продолжительность жизни которых — не более 25 лет, т. е. как в Древнем Риме. В 1985 г. во время посвященного столетию партии Индийский Национальный Конгресс визита в Мумбай Раджив Ганди распорядился выдать городу грант в 100 кроров (1 млрд.) рупий на реконструкцию Дхарави, но из этого практически ничего не вышло. В 1995 г. с чуть большим успехом попытку повторило правительство штата, представленное коалицией партий Шив Сена и Бхаратия Джаната Парти. В принципе же все остается по-прежнему, причем Дхарави — далеко не единственный трущобоград в Индии.

Вообще нужно сказать, что в Индии социальный статус и имущественное положение коррелируют с доступом к еде. Мне об этом на одной из международных конференций рассказал известный индийский социолог, подчеркнув, что официально ту информацию, которую он мне сообщит, в Индии никогда не подтвердят — это такое же табу, как темные страницы биографии Махатмы Ганди. Согласно моему собеседнику, 40 % населения Индии — неприкасаемые, низкокастовые, нищие — едят раз в три дня очень плохую пищу. Следующие 40 % едят тоже очень плохую пищу, но уже раз в день. По сути этих 80 % в реальной социально-политической жизни как бы и не существует, они выживают — «социология желудка», жизнь в трущобах и полутрущобах.

Следующие 10 % — это индийский средний слой (три раза в день нормальная пища), их дети учатся в колледжах и университетах, но, во-первых, в самой Индии; во-вторых, не в самых престижных и дорогих. В любом случае у этих 10 % есть какое-то будущее. Наконец, еще 10 % — богатые и сверхбогатые, какая-то часть их — индийский сегмент миро-вой политико-экономической элиты. Как правило, это представители высших каст. Различия каст в Индии носят практически социобиологический характер — цвет кожи (чем выше каста — тем светлее), рост, вес, продолжительность жизни (достаточно пробежать быстрым взглядом некрологи в центральных индийских газетах и газетах штатов, чтобы убедиться в этом). Неравенство в Индии, как и во всем мире, растет и, как и во всем мире Юга, «сверкание» (shining) той или иной страны обусловлено сверхэксплуатацией низов и их нищетой — об этом нужно постоянно помнить, особенно когда кто-то захлебывается от восторга по поводу экономических успехов Бразилии, Индии, ЮАР или даже Китая.

7

В мире развитых стран в сельском хозяйстве занято 2 % населения (в Западной Европе — 4 %, накануне Второй мировой войны было 40 %). С 1961 по 2005 г. мировое сельскохозяйственное производство увеличилось в 3 раза (рост — 2,3 % в год). Сегодня 1 сельхозработник кормит 100 человек (в 1960 г. — 20 человек). В Индии производство зерновых с 1970 по 2010 г. выросло с 77 млн. тонн до 180 млн. В середине 1940-х годов в Индии производилось 100 кг зерновых на душу населения, в 2010 г. — 150 кг. Пик сельскохозяйственного развития Индии пришелся на 1990-е годы, затем началось замедление роста. «Зеленая революция» надежд не оправдала.

Китай в целом продовольственную проблему решил: с 1980 по 2010 г. потребление мяса выросло в два раза (с 23 до 46 кг), молока — в 10 раз, яиц — в 8 раз. В Индии годовое потребление мяса на душу населения — 3,7 кг (в значительной степени это обусловлено характерным для Индии вегетарианством).

У Китая, однако, серьезная проблема: малоземелье; земли, пригодной для сельского хозяйства, становится все меньше (за последние десятилетия Китай потерял 500 тыс. га земли).

Вообще разрушение природной среды в слаборазвитом мире идет стремительными темпами. Главным образом это связано с хищнической эксплуатацией этой части планеты западными ТНК. Так, с 1950 по 1990 г. площадь тропических лесов сократилась на 350 млн. гектаров (в Азии и Океании — на 30 %, в Южной Америке и Карибах — на 18 %, в Африке — на 18 %). В год уничтожается 3 млн. га. Хотя тропические леса занимают всего 2 % территории планеты, во-первых, там сосредоточено 70 % видов растений и животных; во-вторых, это (особенно леса Амазонии) — «легкие» планеты.

Показательно сравнение ситуаций со здравоохранением в Индии и Китае. Индия тратит на здравоохранение 3,8 % ВВП, Китай — 5,4 %; при этом доля правительства — 30,5 % в Индии, 56 % — в Китае. В Индии от недоедания умирает в 12 раз больше людей, чем в Китае; в 40 раз больше болезней связано с низким качеством воды и низким уровнем санитарии (согласно «India Today» от 14.12.2017, 732,2 млн. индийцев — 54 % населения — не имеют доступа ни к личным, ни к общественным туалетам; в Китае это 343,5 млн. — 25 % населения; для сравнения: в Эфиопии такого доступа не имеют 93 %, в Нигерии более 60 %; согласно «India Today» от 11.12.2017, 1 млн. индийцев ежегодно умирают от диабета; 61 % смертей вызваны заразными заболеваниями; по прогнозам, к 2030 г. индийская экономика потеряет 4,6 трлн. долл, от незаразных заболеваний). Индия занимает предпоследнее место (после Пакистана) по ожидаемой продолжительности жизни в Южной Азии. В Китае и на Шри-Ланке продолжительность жизни на 11 лет больше.

Несходные социально-экономические ситуации определяют серьезные различия в государственном развитии Китая, Индии и стран Африки, что, на мой взгляд, ставит под большой вопрос правомерность термина «Киндафрика». Положение в Китае и Индии в плане геополитического потенциала государств кардинально отличается от африканской. Китай — лидер. Однако переоценивать его возможности не стоит. Даже если учесть, что военный бюджет КНР самими аналитиками и главным образом китайцами занижен, он все равно в пять раз меньше американского. Когда в 2011 г. КНР объявила об увеличении военного бюджета на 12 %, т. е. до 91 млрд, долл., военный бюджет США был 530 млрд. Аналитики прогнозируют, что к 2030 г. военные расходы КНР составят 600 млрд, долл., а США — 800 млрд. При этом Пекин старается не попасть в ловушку гонки вооружений.

Хотя в экономическом плане в расчете по ППС Китай уже обогнал США, в технологическом плане он сильно отстает от Америки. Разумеется, ВВП не единственный экономический показатель; есть финансово-денежная мощь, которая позволяла Великобритании сохранять господство даже в 1930-е годы, когда в промышленно-экономическом плане она уже не была лидером. Здесь у Китая мощные позиции: 3 трлн, вложено в казначейские боны США (чуть менее 10 % долга США). Наиболее серьезная проблема КНР — борьба кланов и группировок за власть, которая в период правления Си Цзиньпина обострилась.

Индия в военном плане остается южноазиатской региональной державой. Ее контрбалансиром, хотя и довольно слабым, является Пакистан, который умело «доит» Постзапад, прикидываясь больше, чем это имеет место в реальности, failed state. На самом деле десяток кланов приватизировали государство, используя его как средство перераспределения экономических факторов, включая наркотрафик, и финансовых потоков. Согласно сверхоптимистичным оценкам, к 2030 г. Индия не превзойдет ВВП Германии и Франции вместе взятых. На международной арене Индия активно использует «мягкую силу». Значительную роль в этом играет индийский кинематограф.

Слабость африканских государств грозит им распадом на регионы и зоны племен, особенно если учесть абсурдные границы, проведенные колонизаторами. Африка — демографический колосс на глиняных политических ногах. Индия и Африка, по мнению аналитиков, разделят с Европой слабость на международной арене, в отличие от Китая и США. Кто-то скажет: это неправомерное противопоставление, говорить нужно о БРИКС как субъекте новой («континентальной») глобализации. На самом деле БРИКС как единое целое — весьма спорное явление; «справедливая глобализация» (в противовес несправедливой англосаксонской) — это, на мой взгляд, нечто вроде «хлопка одной ладонью» из дзэновской притчи. Но мы же не дзэн-буддисты. Впрочем, глобализация, БРИКС и перспективы РФ в этой конструкции и вне ее — отдельный разговор.

8

Несмотря на то, что многие мифы глобализации развеялись, до сих пор немало тех, кто, во-первых, считает, что это объективный, а не сконструированный, проектный процесс, путая глобализацию с интеграцией и интернационализацией; во-вторых, полагает, что возможна менее скоростная и более справедливая, учитывающая интересы всех участников глобализация. А вот у хозяев глобализации и их агентов совсем другая точка зрения.

Согласно Г. Киссинджеру, глобализация — это новый термин для определения американского господства.

А. Барневик, владелец трансконтинентальной металлургической империи АВВ, в 1995 году высказался еще откровеннее: «Я определяю глобализацию как свободу для моей группы инвестировать, куда она хочет, продавая товары, где она хочет и испытывая при этом минимум ограничений в плане прав рабочей силы и социальных условий». Иными словами, глобализация есть, помимо прочего, такой процесс интернационализации, при котором благодаря научно-техническим сдвигам (революция в электронике, коммуникациях), с одной стороны, и разрушению СССР как персонификатора системного антикапитализма, уравновешивающего капитализм и его гегемона, США, с другой, реализуется право сильного в мировом масштабе.

Прав был великий французский социолог П. Бурдье, который подчеркивал, что глобализация не есть некая объективная реальность или фатальность, это сознательно проводимый политический курс по освобождению экономики из-под социального и государственного контроля, превращение его в бесконтрольную силу. Следовательно, глобализация — это в определенных классовых интересах и определенным политико-экономическим образом качественно модифицированная интернационализация. Экономически, а точнее, финансово новое здесь — глобализация финансовых рынков, транзакционного капитала. В узко экономическом плане глобализация это возведение в значительной степени виртуальной паразитической финансовой надстройки над реальной экономикой, к которой нередко эта надстройка не имеет никакого отношения.

Не случайно идеологию глобализации Бурдье уподобил СПИДу: она, как СПИД, разрушает иммунную систему жертв. Я бы добавил: неолиберальная глобализация, глобальный финансиализм — это, с одной стороны, агония капитализма, стремящегося нажраться перед смертью. С другой стороны, это процесс зеркальный первоначальному накоплению капитала на «входе» в капитализм (генезис и самое начало ранней стадии). Первоначальное накопление, предшествовавшее собственно капиталистическому, по сути своей было ограблением главным образом слабых мира сего (огораживания в Англии, пиратство и т. п.) для создания внеэкономического фундамента экономической системы капитализма. Глобализация тоже есть ограбление слабых, объективно создающая фундамент для новой, посткапиталистической системы. Иными словами, это одновременно гибель капитализма и передел с прицелом на посткапиталистическое будущее.

Глобализация эффективно отсекает от будущего, исключает из него целые слои и регионы. Макс Галло заметил, что глобализация не сделала мир по-настоящему глобальным, т. е. единым; напротив, она разбила его на части. Глобальный мир богатого Севера — это мир небоскребов, в котором 20 % населения планеты владеют 80 % ее богатств, 80 % автомобилей и потребляют 60 % мировой энергии. И есть локальный мир Юга — мир бедности (есть страны, где в трущобах живет более 75 % населения), незначительной продолжительности жизни — не более 40 лет, а то и меньше. Если учесть, что продолжительность жизни в значительной степени определяется характером социальной системы, то можно сказать, что глобальные богачи не просто эксплуатируют глобальных бедных, но поедают их жизнь, присваивая не только их рабочее время, но время вообще. В этом плане фильм «Время», изображающий мир, в котором верхи и низы отличаются прежде всего наличным временем жизни, верно отражает ситуацию. Недаром немецкие экономисты Р. Хикель и Ф. Штрикштрок называют глобальный капитализм «Killer Kapitalismus». Те же экономисты, как, впрочем, и многие другие, подчеркивают: пока существовал СССР, глобализация не просто тормозилась, а не могла реализоваться как таковая. После 1991 г. капитализм в его финансиализированной форме, словно отбрасывающей материальную базу, сорвался с цепи, сметая стабильность, занятость, минимальную зарплату и многое другое. Показательно, что в первое же десятилетие после «ухода» СССР (1992–2002 гг.) Запад резко сократил помощь слаборазвитым странам и столь же резко сократил инвестиции. Потребность противостоять Советскому Союзу в Азии и Африке, демонстрировать добрую волю по отношению к странам и народам отпала. Удивительно ли, что к 2002 г. уровень дохода на душу населения в 81 слаборазвитой стране снизился.

Швейцарец Жан Зиглер пишет по этому поводу: «С падением берлинской стены, распадом СССР и частичной криминализацией бюрократии КНР произошел взлет глобализации, а с ней — прекаризации рабочей силы и занятости и разрушения социальной защиты». Не случайно появился новый термин — «прекариат». «Precarious» по-английски это «хрупкий». Речь, напомню, идет о растущем слое людей, имеющих случайную работу — несколько часов в день, причем далеко не каждый день, а следовательно, не имеющих никаких социальных гарантий. Неизъяснимая хрупкость их бытия и делает их прекариатом.

Прекариат — один из результатов глобализации как войны богатых против бедных, против общества (недаром Тэтчер, этот тупой таран неолиберализма, говорила, что нет никакого общества, есть лишь мужчины и женщины). На одной стороне — прекариат, обитающий в предбаннике социального небытия, с другой — богатство. Вот несколько цифр, которые имеет смысл напомнить.

Состояние 15 самых богатых людей мира превосходит ВВП всех стран Африки к югу от Сахары за вычетом ЮАР. 225 самых богаты семей планеты обладают 1 трлн, долларов — на полтриллиона больше, чем нижняя половина (47 %) человечества. Францией в 2017 г., как и в 1937 г., правят/экономически владеют 200 семей. В сегодняшней Швейцарии верхушка — 3 % населения — имеет столько же, сколько остальные 97 %; 300 швейцарских сверхбогачей владеют 374 млрд, швейцарских франков. Растущее неравенство характеризует не только Север, но и Юг. Так, в одной из наиболее развитых стран Юга, в Бразилии, 2 % собственников контролируют 43 % обрабатываемых земель, а 4,5 млн. сельских тружеников земли вообще не имеют. И дело здесь не только в растущем разрыве, а в том, что огромная часть населения в условиях финансово-капиталистической глобализации вообще лишается каких-либо перспектив развития и обречена на деградацию, натурализацию/архаизацию экономики и рост бедности. Развитие здесь сводится к регрессу. Я уже не говорю о том, что одна из целей неолиберальной глобализации — уничтожение национально-государственной идентичности и подмена ее идентичностью регионов и меньшинств разного рода. Верхушка глобального мира в экономическом плане — это пирамида транснациональных корпораций (ТНК), многие из которых более могущественны, чем целые государства. Масштаб финансовой активности «Дженерал Моторе» превосходит ВВП Дании, а «Эксон Мобил» — Австрии.

В 2011 г. трое сотрудников цюрихского Политехнического института опубликовали работу «Сеть глобального корпоративного контроля» — результаты исследования 60 тыс. корпораций и их «дочек». Было выявлено ядро — 737 ТНК, контролирующих 80 % мировых финансов и суперядро — 147 ТНК, контролирующих 40 % мировых финансов. У суперядра есть сверхядро — 27 ТНК, и эта «матрешка» — самая богатая и влиятельная.

Если учесть, что Север контролирует 82 % мировой торговли, то шансы Юга весьма и весьма призрачны. Тот же Ж. Зиглер приводит в качестве примера историю с производством масла в Зимбабве. Всего за пять лет, с 1991 по 1996 г. оно сократилось на 92 %, т. е. эта отрасль была убита из-за невозможности конкурировать с сельским хозяйством Севера: правительства стран ОЭСР субсидируют свое сельское хозяйство на сумму 355 млрд. долл, в год. Как может Зимбабве конкурировать с таким монстром? «Как школьнику драться с отборной шпаной» (В. Высоцкий). А ведь в свое время на конференции в Марракеше (Марокко) представители Севера пообещали слаборазвитым странам быструю либерализацию глобальных сельхозрынков таким образом, что страны Юга будут извлекать выгоду из глобализации.

Но дело даже не в уничтожении целых отраслей и стран, речь идет о том, что огромная часть мирового населения объявлена нерентабельной. Появились два термина: «наименее развитые страны» (термин введен в 1971 году, иногда их еще называли «Четвертым миром», но ведь сейчас нет Второго мира, Третьего мира, сейчас вроде единый мир?) и «нерентабельное население». Что такое страны с нерентабельным населением? Это 48 стран с населением 640 млн. человек, т. е. 10 % мирового населения названы нерентабельным. Что значит назвать кого-то нерентабельным? Значит, по сути дела, отказать в праве на существование. Это даже не Untermensch, унтерменши имеют какое-то, пусть условное и минимальное право на существование; нерентабельные, Homo nonrentabilis, по сущности, по определению не должны существовать — они не вписываются в глобальный мир, они там лишние (едоки и т. д.).

Наименее развитые страны, т. е. страны с нерентабельным населением, тратят на обслуживание долга хозяевам Севера 20 % бюджета, т. е. проценты по долгу, деньги съедают людей как социальных существ. Если в раннекапиталистической Англии «овцы съедали людей», а согнанных в ходе огораживаний людей вешали, то в позднекапиталистическом мире «деньги съедают людей», последних не вешают — они сами умирают от голода и болезней. Только одной стране по редкому стечению обстоятельств удалось выскочить из зоны наименее развитых стран — Ботсване, но это исключение: «наименьшая развитость» — замкнутый круг. И дело не в так называемой, точнее, в мифологической «невидимой руке рынка». Мифологической, потому что исследования даже по mid-Victorian market (рынок середины правления королевы Виктории, 1850-1870-е годы), считающемуся эталоном «свободного рынка», показали, что он был сконструирован не экономически, а социально-политически. По сути это был социально-политический институт и поддерживался соответствующими же мерами. Нынешний так называемый рынок, на котором давно уже нет рынка, а есть совокупность монополий, поддерживается военной мощью США. Поэтому даже такой апологет глобализации как Томас Фридман, написал: «Макдональдс» не может существовать без «Макдоннелл Дуглас», который производит F15, без «силиконовой долины» с ее разработками, и, естественно, без глобальной пропагандистской машины». То есть, за рынком стоит мощнейший военный кулак.

Кроме военных инструментов у глобалистов есть мощные экономические орудия: ВТО, МВФ и Всемирный банк. Шефом Всемирного банка долгое время был человек из команды Джона Кеннеди — Роберт Макнамара. При Кеннеди он был министром обороны, и согласно Джону Мендору, автору работ о глобализации, в качестве главы Всемирного банка убил больше людей, чем в свою бытность министром обороны, ответственным за войну во Вьетнаме. Именно при Макнамаре, кстати, развитие и прогресс приравняли к экономическому росту. Если раньше считалось, что развитие и прогресс — одно, а экономический рост — другое, то при Макнамаре восторжествовал иной подход, ставящий во главу угла экономический рост. Последний определяется чисто количественными экономическими показателями, которые не учитывают социальной эффективности. Например, с точки зрения экономического роста Советский Союз уступал Соединенным Штатам, а с точки зрения социальной эффективности мы их превосходили. Но это оказалось как бы неважным, и в СССР в позднесоветское время приняли язык противника и начали оценивать самих себя в категориях противника. А если ты смотришь на мир глазами противника, то, скорее всего, рано или поздно ты будешь действовать в его интересах — сознательно или подсознательно.

Еще одна структура — это МВФ. О ней довольно много написано, но одно следует напомнить: то, как МВФ убил наиболее развитые страны Латинской Америки. В 1970-е годы долг латиноамериканских государств МВФ вырос до 60 млрд, долларов, в 1980-е было уже 204 млрд., в 1990-е — 443 млрд., в 2002-м году — 750 млрд. И поразительная вещь: была убита наиболее развитая страна — Аргентина, которой прогнозировали светлое будущее, а она смертельно запуталась в паутине глобализации.

Иными словами, глобализация — это паутина, сотканная несколькими сотнями жирных пауков, которые установили в ней свои правила, гарантирующие им сверхприбыли. Можно ли прекратить действие этих правил, оставаясь в паутине? История дает отрицательный ответ. Есть такая страна — Бразилия, и был там очень известный леворадикальный экономист Кардозу. И вот в 1995 г. он становится президентом. Как отмечают исследователи, редко когда-либо в истории во главе крупного государства оказывалось столько способных людей, как в Бразилии в 1995–2002 гг. Прежде всего, это президент страны — блестящий левый экономист Кардозу, министр иностранных дел — Селсу Лафер, министр юстиции — Алоизу Нуньес и очень многие другие.

Все они были радикально левыми, но очень скоро, как отмечают аналитики, они стали сервильными слугами, если не сказать, панегиристами и наемниками министерства финансов США. И уже Кардозу объяснял своим бывшим коллегам, что ничего не поделать. И результат правления левых таков: огромное количество людей страдает от постоянного недоедания, внешний долг огромный, высокий уровень преступности. Кардозу со товарищи, оказавшись у власти, скомпрометировали саму «левую идею». И буржуины теперь могут сказать: «Левые приходили. Смотрите! Чего же вы были против диктатуры? При диктатуре-то было хорошо, а при левых-то стало очень плохо».

9

Некоторые с учетом бразильского левого опыта говорят: одна страна не может выскочить из ловушки глобализации, только несколько стран, причем крупных и заключивших союз способны на такой рывок. Немало таких, кто видит в подобного рода союзе организацию БРИКС. Ее нередко представляют в качестве альтернативы англосаксонской глобализации, намекая на то, что глобализация по-бриксовски (или даже более конкретно: глобализация по-китайски на континентальной основе вокруг трансъевразийского Шелкового пути) будет справедливой и взаимовыгодной, в отличие от англо-американской — по-видимому, кто-то верит в то, что капиталистическая глобализация может быть справедливой. Но дело даже не в этом. Прежде всего не стоит переоценивать единство БРИКС. Вот один эпизод. В 2011 году после известных событий слетел со своей должности Д. Стросс-Кан, и страны БРИКС в тот момент получили шанс. Если бы они выступили консолидировано, то могли бы провести на освободившуюся должность своего общего кандидата. Однако, за исключением Индии, которая не поддержала западных кандидатов, все остальные высказались в пользу европейско-американской (североатлантической) кандидатуры Кристин Лагард. Активнее всего были китайцы. За эту поддержку они получили пост заместителя директора МВФ — бывший зампред Народного банка Китая Минь Чжу стал заместителем Кристин Лагард. И африканцы поддержали, и РФ поддержала, и бразильцы поддержали. А ведь у Индии был прекрасный кандидат, заместитель премьер-министра Монтек Сингх Ахлувалия, известный экономист.

Связи стран БРИКС с промышленно развитыми странами — США, Японией, Евросоюзом — намного более плотные и тесные, чем между собой. Где проходят конференции БРИКС? Иногда в этих странах, а иногда в городе Вашингтон. С МВФ страны БРИКС консультируются и сверяют часы. Более того, заместитель Кристин Лагард, директор-распорядитель МВФ Минь Чжу, человек из страны БРИКС, сказал, что БРИКС — результат сближения показателей развития государств — бриксовских и самых развитых стран мира. Он также назвал это конвергенцией под эгидой МВФ. Какая же это альтернатива? На самом деле это дополнительная подпорка буржуинам ядра, позволяющая выиграть время и подготовить господствующие позиции в посткапиталистическом мире. Об этом свидетельствуют также и теснейшие экономические связи между КНР и США, исполнение Китаем роли цеха, мастерской для высокотехнологичной американской экономики, общеизвестна и включенность индийской правящей элиты в англосаксонские правящие круги, особенно британские. Кстати, инвестиции Индии в Великобритании превышают евросоюзовские.

Весьма сомнителен и тезис о способности БРИКС предложить альтернативную модель «постиндустриального общества». По разным оценкам, доля ручного труда в ВВП Индии — 50–70 %, в Китае — 50–60 %. И это «постиндустриальное» будущее? Скорее это «недоиндустриальное» настоящее. И этот ручной труд поддерживает капиталистический мир с его англосаксонским ядром, продлевая его жизнь своим экономическим ростом.

Выходит, на самом деле БРИКС работает не на разрушение системы, а на ее поддержание. И действительно, в 1995 году БРИКС обеспечивал 10 % мирового роста, а в 2015 — уже 30 %. Более того, как говорят экономисты, если вычесть из ВВП в 2010 году Индию и Китай, то ВВП будет на уровне 1980 года. То есть, ручной труд Китая и Индии поддерживает эту систему и, решая свои проблемы, не позволяет загнуться издыхающему капитализму, оттягивает его конец. И все это обеспечивается жесточайшей эксплуатацией. Например, в КНР, в спецзонах рабочие вкалывают по 16 часов в сутки с минимальным и жестко хронометрируемым, не более пяти минут, перерывом. Почасовая зарплата здесь менее половины евро. И ни в чем себе не отказывай! В произведенных руками китайского работяги игрушках расходы на зарплату не превышают 6 %, а иногда и меньше.

Наконец, последнее по счету, но не по значению: страны БРИКС, в частности Китай и Индия, конкурируют не только и не столько с Севером (хотя конкуренция США и КНР тоже налицо), сколько между собой. В лучшем случае БРИКС — это ситуационный тактический союз по негативу: страны с олигархическими режимами из не ядра капсистемы, а в лучшем случае полупериферии, стремящиеся улучшить свою сделочную позицию по отношению к ядру, — о том, чтобы попасть в него, речь не идет. У РФ особое место, обусловленное советским наследием — наличием ядерного оружия, членством в Совете Безопасности ООН (право вето) и сохраняющимся несмотря на четвертьвековой погром относительно высоким уровнем современного образования. Впрочем, эти плюсы из прошлого в одном измерении соседствуют с минусами из настоящего в другом, однако специфика нынешней российской ситуации — отдельная тема.

Карл Маркс: 200 лет спустя

1

200 лет назад в Трире, маленьком городке на Мозеле, старейшем в Германии, родился Карл Маркс. О нем написаны горы книг, жизнь и творчество разобраны по косточкам друзьями и врагами, последователями и критиками. Не имеет смысла повторять этот путь. Интереснее осветить несколько вопросов:

1) диалектика (о марксизме все же речь) профессионального и пророческого у Маркса;

2) феномен идеологии и место марксизма в нем;

3) эпоха Маркса как ключ его теории;

4) особенность теории Маркса в контексте европейской мысли;

5) субъект и система у Маркса;

6) некоторые некритические заимствования Марксом из буржуазной теории;

7) Маркс, наша эпоха и эпоха, в которую мы вступаем.

Я прекрасно понимаю, что это перечень для целой книги (возможно даже не одной), а не для статьи. Поэтому изложение, посвященное гиганту мировой мысли (именно величина Маркса и его упор на критическую мысль требуют критического подхода), будет носить тезисный характер, тем более, что многие сюжеты уже развиты мной в книге «Биг Чарли, или О Марксе и марксизме».

В книгах и альбомах, посвященных XIX в. Маркс — в первой пятерке знаменитостей: Наполеон, королева Виктория, Дарвин, Маркс и Бисмарк. Все люди знаковые. Тем не менее, Наполеон скорее венчал водораздельную революционную эпоху 1789–1815 гг.; Виктория — это ультрадевятнадцатый век, впрочем, как и Бисмарк. Немного вылезает из «короба» XIX в. Дарвин, которому Маркс хотел посвятить «Капитал», а тот отказался, но вылезает именно что немного. С Марксом дело обстоит иначе: под знаменем идей этого человека, родившегося и умершего в XIX в., прошел не столько его век, сколько следующий — XX.

В XX в. с Марксом по глобальности, всемирности значения и значимости может конкурировать только Ленин, но Ленин — это только XX в., а Маркс — и XX, и XIX, и, скорее всего, XXI в: как показывает рост публикаций последних 10–15 лет, интерес к Марксу растет, я имею в виду — растет на Западе. Это неудивительно: кризис, начавшийся в 2008 г., никуда не ушел, его залили деньгами, но и только; оживления мировой капиталистической экономики не произошло — и, по всей видимости, не произойдет, системный кризис капитализма, «подмороженный» и отодвинутый почти на два десятилетия разграблением Западом и их подельниками из бывшего социалистического мира, главным образом РФ, вступил в терминальную стадию. И оказывается: Маркс был прав — и по поводу учащения кризисов по мере «глобализации капитализма», и по многим другим поводам. Удивительно ли, что восторженные биографии Маркса пишут такие признанные идеологи мондиализма/глобализации как Жак Аттали (его книга о Марксе переведена на русский язык и издана «Молодой гвардией» в серии «ЖЗЛ»). Аттали увлекает в Марксе многое, в том числе и то, что импонировало в работах трирца симпатизировавшим ему А. Тойнби и Дж. Ф. Даллесу, — идея мирового правительства. Правда, согласно Аттали, идею эту реализует не пролетариат, а буржуазия, которой предстоит создать то, что в «Краткой истории будущего» он назвал «глобальной распределительной экономикой». Здесь Аттали удивительным образом совпал с Троцким, который еще в конце 1930-х годов писал: «Мы вынуждены будем признать, что дело (бюрократическое перерождение советской системы. — А.Ф.) […] во врожденной неспособности пролетариата стать правящим классом». Впрочем, о том, что пролетариату, по крайней мере в России, не суждено стать правящим классом, Троцкому и Ленину в канун 1917 г. объяснил Г.В. Плеханов — но кто ж его тогда стал слушать. Для двух указанных деятелей Георгий Валентинович образца 1917 г. был примерно тем же, кем для Буратино в «Золотом ключике» был старый сверчок, который указал деревяшке на его «короткие мысли» и в которого Буратино запустил молотком. И у кого же в реальной истории России они оказались короткими? И чем в реальности, а не в сказке оказался молоток? Ледорубом?

По мере обострения мирового кризиса и нарастания все менее управляемого глобального хаоса интерес к Марксу будет возрастать, тем более что на Западе он воспринимается как часть западной — левой, антикапиталистической, радикально-критической, но западной интеллектуальной традиции.

В 1990 г. в Москве проходила международная конференция по проблемам крестьянства. Выступавший на ней Т. Шанин, обращаясь к советским ученым, сказал (цитирую почти дословно): «20 лет назад вы, советские ученые, говорили: „Маркс — гений, а Чаянов — дурак“. Но мы, западные ученые, не отдали вам Чаянова. Сегодня вы, советские ученые, говорите: „Чаянов — гений, а Маркс — дурак“. Но мы, западные ученые, не отдадим вам Маркса, потому что это часть нашей интеллектуальной традиции».

В силу нарастающего с начала 1990-х годов провинциализма обществоведческой науки РФ, широкое распространение в которой приобрели вульгарные и примитивные третьесортные схемы западной политологии, экономики и социологии, а также в силу объявленного государственного антисоветизма 1990-х в идеологии, Маркс, а нередко теоретическая проблематика вообще («большой нарратив») оказались выброшены; в моду вошли интеллектуальные карлики вроде Поппера, Хайека и др. — лилипутам лилипутово. В то время как в западных университетах, особенно элитарных, преподают Маркса и марксизм, в вузах РФ местной элите скармливают третьесортных мыслителей — и это понятно: полуколониальной элите ни к чему первый сорт, обойдется третьим. В результате политэкономию в вузах РФ вытеснила убогая «экономике» с ее бухгалтерскими задачками, проблематику социальной теории — «конкретная» социология, ну а анализ идеологии, без которого невозможно вести информационно-когнитивные войны и, тем более, побеждать в них, вообще отсутствует.

Впрочем, рано или поздно Маркс вернется и в Россию вслед за Сталиным и Лениным — именно в таком порядке. Шаги эти командоров революции и революционно-имперской государственности уже слышны: кто не глух, тот слышит.

2

Маркс — это… почти все: идеология, наука (научная теория) — как заметил Д'Амико, именно Маркс находится у истоков современных критических представлений о том, чем является общество, именно он задал новые направления социальных исследований. Маркс — это революционная практика. По степени влияния на массы марксизм — на грани религии: отмечая решающую роль Маркса в развитии европейского массового сознания эпохи Модерна, Б. де Жувенель пишет, что аналог мощнейшему посмертному существованию Маркса — только основатели великих религий.

Маркс — это потрясающие научные достижения, прорывы и пророчества и в то же время поразительные провалы и ошибки в теории, поражения в политике. Маркс — это удивительная любовь и дружба и не менее удивительная жестокость к близким (например, к младшему брату), соратникам (но, конечно же, не к Энгельсу), склонность к интриганству, в основе которой лежали властолюбие и скверный характер.

Да, Маркс, этот витальный еврей — выкрест из Трира с мефистофелевской копной волос и внешностью не то демона, не то (борода!) Карабаса-Барабаса, стремящийся преодолеть, изжить свое еврейство как социокультурную характеристику, был малоприятным субъектом: конфликтно-скандальный, злобно-ругучий, тщеславный (в ряде писем этот борец за права угнетенных с восторгом пишет о том, как его принимали в доме то аристократа, то финансиста — комплексы, ничто человеческое…). Все это так. Однако — гений (а представители этой породы часто неприятны), который затеял всем нам большую эпоху.

Победы Маркса шли по линии интеллекта, науки. По практической линии — в основном поражения. Революция, о необходимости которой все время говорил Маркс после 1848 г., так и не произошла, а Парижская коммуна «бородатого Чарли» не вдохновила, более того, удручила, а в чем-то весьма насторожила: парижские полупролетарии и люмпены улыбнулись Истории смертельной улыбкой, и герр доктор напугался и стал с досады присматриваться к России с ее крестьянской общиной. Поставить под контроль I Интернационал не удалось; попытки представить своих оппонентов — Герцена и особенно Бакунина — царскими шпионами (подлость, иначе не скажешь) не удались, да и сам I Интернационал как проект провалился. Марксу не удалось стать вождем мирового пролетариата — а он мыслил именно в мировых масштабах; учителем мирового пролетариата его провозгласили в нелюбимой им России после победы у нас революции — революции, которая, по логике Маркса, здесь вообще не могла произойти. Кстати, интересно было бы взглянуть на то, как могли бы схлестнуться Маркс и Ленин, окажись они современниками. Не схлестнуться не могли, ибо обоим было мало интеллектуальной игры, они были «очарованными странниками» власти, которая, похоже, завораживала их как Кольцо всевластия, precious («прелесть») толкиновского Голлума. Впрочем, пророки чаще всего связаны с властью и выступают либо как власть, либо как антивласть, т. е. власть со знаком «минус».

Западноевропейский пролетариат так и не стал могильщиком капитализма, окончательно провалившись в 1923 г. в Германии; пророчества Маркса в XIX в. не сбылись, а в XX — сбылись, но, повторю, в России, а не на Западе. Ленины и Троцкие побеждали не в соответствии с пророчествами Маркса, но во многом вопреки им. А выглядело — и большевики это так и выставляли — в соответствии с ними. Как тут не вспомнить фразу известного историка Голо Манна, сына Томаса Манна о том, что Маркс был эффективен и до сих пор остается таким, хотя его работа принесла не те результаты, которые он обещал.

С чем-то похожим мы имеем дело и в случае с интеллектуальным, научно-теоретическим наследием Маркса. Он не был философом, однако у его теории, бесспорно, были философские основания, идущие от Гегеля. Впрочем, после Гегеля философия в строгом смысле слова могла всерьез развиваться по линиям Шопенгауэра, Ницше и Хайдеггера — явно не Марксов вариант.

Как экономист в узком смысле слова Маркс отчасти устарел к концу XIX в. — эпоха изменилась. Экономически «мир Маркса» перестал существовать к концу XIX в. И уже Бем-Баверк, этот «австрийский Маркс», убедительно критиковал различные аспекты теории Маркса. Критиковали и другие — по-разному и за разное. В том числе и за трудовую теорию стоимости. Необходимо признать, что, несмотря на эрудированность прежде всего в экономической (политико-экономической) области, Маркс оказался наиболее уязвим (и наименее интересен) именно как профессиональный экономист. Прав Ж. Бодрийяр, считающий, что Маркс так и не смог довести до конца критику классической политэкономии, хотя связано это не только с экономической теорией Маркса. Впрочем, в слабости Маркса как экономиста я готов усмотреть и его силу, или, скажем так, эта слабость в качестве профессионального экономиста есть проявление силы Маркса, того главного в нем, в его теории, что делает его интересным и перспективным и в наши дни.

Я рад, что не один так думаю, а в хорошей компании, например, с Й. Шумпетером, чью точку зрения по причине ее афористичности имеет смысл привести. Назвав Маркса гением и пророком, Шумпетер заметил: «Гении и пророки обычно не преуспевают как профессионалы, если у них есть какая-то оригинальность, она часто обусловлена именно их узкопрофессиональным непреуспеянием».

В другой работе Шумпетер прямо говорит о том, что для него самое важное не качество экономических исследований Маркса как узкого специалиста, а его общая проницательность как человека, мыслителя; не столько сам экономический анализ и его результаты, сколько преданалитический познавательный акт.

Преданалитический акт — это, прежде всего, общий метод, теоретический подход, общая, не специализированно-экономическая, а социально-историческая теория — разумеется, у кого она есть. У Маркса была, и уже это хороший ответ тем, кто обвиняет его в экономцентризме и экономдетерминизме. Маркс довольно рано понял, что экономическая теория сама по себе не может объяснить долгосрочного экономического развития, как сказали бы теперь, экономического развития в долгосрочной перспективе. Долгосрочная экономическая теория должна обладать историческим измерением, т. е. должна быть элементом более широкой и качественно более сложной и многомерной теории, чем экономика с ее одномерным homo oeconomicus. Как заметил все тот же Шумпетер, среди первоклассных экономистов Маркс был первым, кто понял, как можно превратить экономическую теорию в исторический анализ «и как исторический нарратив можно превратить в histoire raisonnee… Это также отвечает на вопрос… насколько экономическая теория Маркса увенчалась успехом в реализации его социологической системы (set-up). Она не увенчалась успехом; в этой неудаче (и этой неудачей) она создает цель и метод».

Шумпетер, конечно же, прав в том, что сила Маркса — в его методе, в его научной программе, основанной на принципах историзма и системности, в его социально-исторической теории. Но прежде чем говорить о программе, теории и методе Маркса, необходимо начать с проблемы идеологии вообще и марксизма в частности, поскольку теория Маркса тесно связана с определенной идеологией.

3

Современность (Modernity) — насквозь идеологизированная эпоха. Но она не всегда была такой. Классовые битвы эпохи генезиса капитализма (сер. XV — сер. XVII вв., так называемое «раннее Новое время» или «длинный XVI век», 1453–1648 гг.) и его ранней стадии (1640-1770-е годы) велись под знаменами религии — протестанты против католиков. И только в самом конце XVIII в. Деспот де Траси «изобретает» слово «идеология» (1796 г.), а в первой половине XIX в. оформляются три великие идеологии эпохи Модерна — консерватизм, либерализм, марксизм. Почему именно в это время и почему именно три? Разумеется, если употреблять термин «идеология» нестрого, то идеологий окажется больше, в принципе — сколько угодно: от «шовинистической идеологии» до «идеологии империализма». Однако если всякая идеология — система идей, то не всякая система идей — идеология. Так, идеологией не является религия — это принципиально разные формы организации духовной сферы. Они могут внешне походить друг на друга, могут выполнять сходные функции, однако по своей субстанции, по содержанию это различные сущности. Ихтиозавр, акула и дельфин имеют сходную форму, живут в одной и той же среде — водной, однако относятся к различным классам живых существ. На идеологию, как и на другие явления, распространяются принципы системности и историзма: те или иные сущности, выступающие как явления, характерны для систем только определенного класса и типа; любые явления историчны: они возникают, развиваются и отмирают. То же — с идеологией как явлением и с тремя великими идеологиями Модерна.

Возникновение феномена идеологии прямо связано с Французской революцией 1789–1799 гг. В свое время это четко зафиксировал И. Валлерстайн, отметивший, что в результате и после этой революции изменение (изменения) стало (стали) восприниматься как норма и неизбежность. Различия возникали по поводу отношения к этой норме/неизбежности, к ее конкретной форме, однако сам процесс изменения как структурной реальности стал признанным социальным фактом. К тезису Валлерстайна о роли Французской революции я бы добавил тезис о значении английской промышленной революции.

Идеология, таким образом, появляется там и тогда, когда становится очевидным нормальность изменений и возможность в связи с этим конструировать будущее в соответствии с определенными политическими целями и социальными (классовыми) интересами. Само изменение становится средством реализации этих интересов и достижения неких целей.

По отношению к изменению возможны две базовые позиции — отрицательная и положительная; в рамках последней возможны два варианта: положительное отношение к постепенным, эволюционным изменениям и таковое — к скачкообразным, революционным. В результате мы получаем три позиции, три возможных идейных реакции на неизбежность изменений:

1) отрицательное отношение, отсюда стремление затормозить их изменения, законсервировать насколько возможно — консерватизм;

2) положительное отношение к постепенно-эволюционным изменениям — либерализм;

3) положительное отношение к революционному изменению — марксизм.

Таким образом, базовых идеологий капиталистической эпохи — три. Все остальные носят либо производный характер (социализм, коммунизм), либо оформляются на стыке базовых идеологий, нередко вступая в конфликт с «родителями» (отношения национал-социализма с консерватизмом).

Разумеется, между тремя базовыми идеологиями Модерна существует ряд иных отличий, чем непосредственно отношение к изменению (позиция по поводу связей «коллектив — индивид», собственности и т. п.), однако все они так или иначе обусловлены главным — отношением к изменениям, на базе которого разрабатываются социальный проект будущего и политические средства его достижения.

Первым оформился консерватизм (в 1820-1830-е годы), затем — либерализм (в 1830-1840-е годы) и, наконец, марксизм (конец 1840-х — конец 1860-х годов). Если консерватизм формировался в условиях, когда Старый Порядок еще был потрясен революцией, но, как показали А. Токвиль и И. Тэн, был еще достаточно силен, по крайней мере во Франции; если либерализм формировался в самом конце того периода, который Э. Хобсбаум назвал «эпохой революций» (1789–1848 гг.), то марксизм формировался в «эпоху капитала» (Э. Хобсбаум), 1848–1873 гг. Однако поскольку сферы политики и идеологии, как правило (по крайней мере, в ядре капиталистической системы), в своем развитии запаздывают по сравнению с экономической и социальной сферами, получается, что консерватизм подводил итоги периода конца Старого Порядка и начала революции, а либерализм — периода наполеоновской империи, реставрации во Франции и 1810-1820-х годов в Великобритании. Ну а марксизм отражал время революционных бурь 1830-1840-х годов и эволюционного перелома 1850-х. Отсюда — не случаен революционно-переломный характер и марксизма как идеологии, и научной теории Маркса.

4

Время формирования марксизма является переломным во многих отношениях. Век, действительно, оказался вывихнут, и Маркс попытался его вправить; как — об этом позже, сначала — о вывихе, а точнее, о вывихах.

Время Маркса — это, во-первых, структурный кризис капитализма: переход от ранней стадии к зрелой, индустриальной: к концу 1840-х годов результаты индустриализации изменили даже ландшафт Великобритании и начали менять быт; в 1850-е годы индустриализация началась в наиболее развитых «неостровных» частях Запада — со всеми вытекающими социальными последствиями.

Во-вторых, по мере развития индустриализации, формирования наций и национальных государств «опасные классы» (полулюмпены-полупредпролетариат) начали превращаться в пролетариат, т. е. в класс — рабочий — капиталистического общества. В условиях капитализма превращение рабочих в класс означает интеграцию в буржуазное общество главным образом на условиях его хозяев — интеграцию как на социальном, так и на национальном уровне.

Создается впечатление, что Маркс ошибочно отождествлял «рабочий класс» с «опасными классами». Последним, действительно, нечего терять, кроме своих цепей. А вот «пролам» есть что терять, включая то национально-государственное образование, в которое их постепенно интегрируют и с которым они начинают себя идентифицировать. Крах II Интернационала продемонстрировал это со всей очевидностью: национальное в нем взяло верх над классовым, и для «исправления стиля» понадобилось создание III Интернационала — Коминтерна. Однако всего лишь через 10 лет после его создания выявились противоречия между этой наднациональной структурой, «лавочкой», как называл ее Сталин, и интересами СССР как специфического государственного образования — кончилось это роспуском Коминтерна в 1943 г.

В-третьих, во второй половине 1840-х годов закончилась I волна кондратьевских циклов (1780-е — 1844/1851), точнее, понижательная фаза I волны (1810/17 — 1844–1851) и стартовала повышательная фаза (1848–1873) II волны (1848–1896). Это время совпало с тем, что я называю «длинными пятидесятыми» XIX в. (1848–1867/73), когда европейская мир-система превратилась в мировую капиталистическую систему (без дефиса), а Западная Европа — Великобритания (прежде всего) и Франция — стали превращаться в «коллективный Запад» как ядро этой системы. Это мир-систем может быть несколько, а вот мировая капиталистическая система — одна. В XX в. возникла альтернативная мировая система во главе с СССР — антикапиталистическая, однако из-за шкурно-социальных (квазиклассовых) интересов номенклатуры она не смогла сменить «анти» на «пост», иными словами, стать посткапитализмом, т. е. тем, что идеологически фиксировалось как коммунизм. Номенклатура выбрала застойный аттрактор и интеграцию в мировую капсистему, завершением этого процесса стали горбачевщина и ельцинщина, но это отдельная тема. Здесь необходимо зафиксировать лишь то, что капиталистическая мировая система несовместима с мир-системами.

На момент окончательного превращения европейской мир-системы в мировую капиталистическую систему в мире сохранялись две огромные зоны, обладавшие чертами и характеристиками мир-систем — Россия и Китай. Поэтому неудивительно почти хронологическое совпадение англо-французской агрессии против России (Крымская война, 1853–1856) и Китая (2-я Опиумная война, 1856–1860). Значительных геополитических целей в этих войнах Запад не достиг, а вот политико-экономические налицо: Россия и Китай утратили характеристики мир-систем и начали включаться в мировую капиталистическую систему: Китай, по крайней мере, его наиболее развитая, прибрежная часть — в качестве полуколониально зависимой периферии, с Россией дело обстояло сложнее. Даже после Крымской войны она сохранила не только суверенитет, но и статус великой державы. В то же время начала расти зависимость страны от западного капитала, а сама Россия стала превращаться в сырьевой придаток Запада как ядра мировой капиталистической системы.

Крымская и 2-я Опиумная войны — далеко не единственные события «длинных пятидесятых» (1848–1867/73), ставших переломом и истории, и XIX в., и эпохи Модерна, и капитализма. Они начались революцией 1848 г. во Франции, которая затем перекинулась в другие страны «неостровного Запада» (Германия, Австро-Венгрия). За этим последовали инспирированный британцами бонапартистский переворот во Франции (1851 г.), восстание сипаев в Индии (1857 г.), война Австрии с Италией и Францией (1858–1859), объединение Италии (1859–1870); движение в Германии за ее объединение (1862–1870); отмена крепостного состояния в России (1861), Гражданская война в США (1861–1865); война Австрии и южно-германских государств с Пруссией и Италией (1866); реставрация Мэйдзи в Японии (1867–1868); Франко-прусская война (1870–1871); Парижская коммуна (1871); образование Германской империи — Второго рейха (1870–1871); крах лондонской фондовой биржи и начало экономической депрессии, которая завершилась в 1896 г. и серьезно подорвала позиции Великобритании в качествен политико-экономического гегемона. Об этом свидетельствовали и два символических события, одно из которых произошло в «длинные пятидесятые», а другое — уже после их окончания.

В 1871 г. в Лондоне был опубликован политико-фантастический рассказ полковника Джорджа Чесни «Битва под Доркингом». В нем рассказывается о германо-британской войне, причем немцы высаживаются на остров и начинают его завоевание. Появление рассказа с таким содержанием свидетельствует о начале утраты гегемоном мировой системы психологической уверенности в себе — невозможно представить появление такой публикации ни в 1820-е, ни даже в 1860-е годы. Однако на рубеже 1860-1870-х мир изменился. Немцы были не единственными, кто бросил вызов Великобритании. То же сделали американцы, пока только в экономической сфере. Символом подъема США, в значительной степени обусловленного ограблением Севером побежденного в Гражданской войне Юга, стало проведение в 1876 г. Всемирной выставки в Филадельфии.

Таким образом, марксизм отразил бурную эпоху 1830-1840-х годов, а формировался в еще более бурную эпоху 1850-1860-х годов. За это время, особенно между 1848 (публикация «Манифеста Коммунистической партии» Маркса и Энгельса) и 1867 г. (выход в свет I тома «Капитала») мир стремительно и неузнаваемо изменился — эту революционную стремительность и отразили марксизм и Маркс, который себя марксистом не считал.

…В конце 1991 г. мой хороший знакомый, блестящий венгерский интеллектуал и ученый, эмигрировавший в 1956 г. в США, ученик Д. Лукача Ференц Фехер написал мне: «В перерыве, возникшем в процессе нашей корреспонденции, рухнул коммунизм». Дело в том, что, отправив письмо Ференцу летом 1991 г., я по ряду причин получил ответ только в конце декабря того года. Перефразируя Фехера, можно сказать: «Между „Манифестом…“ и „Капиталом“ старый мир рухнул и капитализм изменился».

Марксизм, теория Маркса возникли и сформировались в крайне изменчивое, нелинейное время (это отличает марксизм и от консерватизма, и от либерализма), и это не могло не придать марксизму тот динамичный характер, который сделал его главной идеологией XX в. — век XIX оказался слишком медленным для марксизма, XX подоспел как раз, а потому самое время сказать несколько слов о теории и научной программе Маркса. Речь действительно идет о кратком наброске — нельзя объять необъятное, тем более в объеме статьи.

5

Когда-то Ленин в качестве основных источников марксизма определил английскую (точнее сказать — шотландскую) политэкономию, французский социализм (точнее — политическую теорию в виде социализма) и классическую немецкую философию. Разумеется, речь идет не о сумме, а о целом, в котором политэкономия, политическая наука и философия сняты (в гегелевском смысле «снятия» — Die Aufhebung).

Три указанные национально обусловленные формы знания были интеллектуальной реакцией конкретных, отдельно взятых стран/обществ на те проблемы, которые поставил перед ними капитализм. Синтезируя все это в нечто единое, Маркс стремился создать общеевропейскую (по тем временам и в соответствии с распространенными тогда взглядами — общемировую) теорию социально-исторического развития. При этом данная теория мыслилась в качестве не просто альтернативной политэкономии или социологии, а альтернативной буржуазной науке формы организации социального знания, альтернативной обществоведческой науки. Другое дело, что реально получилось у Маркса, у представителей марксистской традиции на Западе и в СССР, но это отдельная тема.

Синтетически-объединяющий (в отличие от характерных для консерватизма и тем более либерализма схем) характер теории Маркса проявился не только в «трехсоставной» основе. В свое время философ В. Соловьев заметил, что характерной чертой европейской мысли является гипостазирование частностей: диалектика/метафизика, идеализм/материализм — с дальнейшим дроблением и акцентированием (гипостазированием) «дробей». Маркс нарушил эту традицию, более того — повернул вспять: конструируя свою теорию, он пошел по пути объединения частностей, причем таких, которые нередко выступали элементами разных оппозиций (например: диалектика, но материалистическая; именно так, а не диалектический материализм). Тем самым теория Маркса и марксизм в научном аспекте этой идеологии опять, но уже иначе и в другой плоскости оказывались на пересечении нескольких основных направлений развития европейской теоретической мысли. И опять выходит, что Маркс стремился к созданию квинтэссенциальной или общей европейской теории, квинтэссенциального, общего европейского метода познания социальных явлений, которым и стала для него комбинация материализма и диалектики.

Возможно, именно эта тенденция к разработке «гомогенизированной», квинтэссенциальной, целостной теории европейского развития, европейского исторического субъекта была одним из первых признаков, симптомов упадка или, по крайней мере, кризиса европейской «локальной» цивилизации.

Превращение «европейской мир-экономики» в мировую капиталистическую экономику, выход Европы (Запада) в мир в качестве некой целостности — ядра этого мира, в которой, насколько это можно, устраняются различия и снимаются противоречия между локально-национальными «частностями», включая традиции мысли, — по-видимому, все это и нашло отражение в Марксовом опыте концентрации, синтезирования, объединения «гипостазированных» частностей в целостность. Трансформирующаяся в Запад, в ядро мировой капиталистической системы Западная Европа (а не просто Великобритания) превращалась в нового субъекта этой системы — субъекта мирового качества, который в противостоянии системе в целом и отдельным ее элементам (зонам) в частности выступал как единый, цельный. По отношению к этой целостности различные локально-национальные традиции выступали в качестве лишь ее аспектов, оставаясь внутри самой этой целостности, взятой не как мировой субъект, а как цивилизационный локус в качестве элементов, составляющих целое и неперемолотых им. Перед нами нетождественность Запада (Европы) самому себе как целого — целому, взятому в разных ипостасях, и как целого — совокупности элементов. Маркс своей теорией и в ней самой зафиксировал, помимо прочего, эту нетождественность.

Таким образом, с самого начала теория Маркса конструировалась как теория западного субъекта. Но субъект этот был, во-первых, системообразующим элементом капиталистической системы, а потому, во-вторых, не был социально единым, однородным, а распадался как минимум на два класса — буржуазию и пролетариат. Сам этот факт вел к существенной модификации теории Маркса, ее субъектных качеств. Но обо всем по порядку, и я попрошу читателя немного напрячь мыслительные усилия, поскольку несколько ближайших страниц в силу важности их содержания — не самое простое чтение.

6

Уже в «Тезисах о Фейербахе», в одиннадцатом из них («Философы лишь различным образом объясняли мир, но дело заключается в том, чтобы изменить его»), Маркс заявил активный субъектный характер своей теории — как руководства к действию некоего субъекта. Теория Маркса планировалась как теория определенного субъекта для организации определенного субъектного действия. В соответствии с этой задачей вырабатывались определенные принципы, закладывался методологический фундамент, но построилось на этом фундаменте нечто другое, чем планировал исходно доктор Маркс. Ему не удалось создать то, к чему он стремился, хотя путем, который он планировал, но не прошел, можно пройти — речь об этом пойдет ниже. Логика идеологии и политических установок Маркса, а также общий дух эпохи обусловили деформацию и сужение теории Маркса, а также качественное изменение ее содержания.

Поскольку социальная теория Маркса развивалась в русле его идеологии, в тесной связи с ней, в центре внимания Маркса оказался определенный исторический субъект — класс пролетариев, отрицавший, по мнению герра доктора, буржуазное общество и его ценности — буржуазные, национальные, общечеловеческие. Так как главным было освобождение пролетариата именно как класса, т. е. коллективно, то сама логика идеологического дискурса и политической борьбы вела Маркса к максимальному вниманию к коллективному субъекту, а индивидуальная субъектность вытеснялась на задний план — и как менее важная и интересная, и как помеха общему делу. Эта же логика вела Маркса ко все большему пренебрежению индивидуальным субъектом, т. е. личностью, что неоднократно отмечалось исследователями, хотя далеко не всегда объяснялось адекватным образом. Трирец свел личность к совокупности общественных явлений, точке их пересечения. Но личность и жизнь самого Маркса опровергают подобную интерпретацию.

Далее. Поскольку Маркса интересовали коллективные действия угнетенного класса, его борьба — Sein Kampf, системное в субъекте, то в самой деятельности субъекта на первый план выходили системные черты, и именно к ним, на них разворачивалась теория, теоретическая система — что бы ни обещал метод. Кроме того, поскольку в центре внимания Маркса была классовая борьба пролетариата и буржуазии как двух коллективных субъектов, а также борьба пролетариата против буржуазии и буржуазного общества в целом, сама субъектная тематика приобрела в его теории в значительной мере негативный характер, а теория субъекта оказывалась в большей степени теорией отрицания субъектности (буржуазного) общества, одним из его элементов. Главный субъект капиталистического общества — капитал в лице его персонификатора, буржуазии, становился объектом отрицания; получалось, что антикапитализм, антибуржуазность принимали форму антисубъектности, отрицания любых ценностей, кроме пролетарских. Но поскольку в обществе доминируют идеи и ценности господствующего класса, ценности пролетариата — это тоже ценности буржуазного общества, буржуазные ценности, но модифицированные, вывернутые наизнанку, чаще всего заземленные на материальное. Это не плохо и не хорошо — это реальность. Как заметил Дж. Оруэлл, если для американского социалиста-интеллигента социализм — это вопросы теории и ценностей, то для социалиста-рабочего — лишняя бутылка молока для ребенка. Именно материальные ценности Маркс сделал центральными в своей идеологии (и теории), придав им статус коммунистических и проинтерпретировав таким образом. Получилось, что коммунистические, пролетарские ценности — это в значительной степени буржуазные ценности со знаком минус, сфокусированные на материальной сфере в самом узком смысле слова. В этом смысле есть резон в мысли, которую высказала автор очень женской и в целом слабой (но не такой слабой как «Марксова религия революции», Г. Норта (Екатеринбург, 1994) книги о Марксе Ф. Леви. По ее мнению, в теории Маркса пролетариат оказывается отраженным, зеркальным образом буржуазии.

В центре исследования Маркса находилось капиталистическое общество, капиталистическое производство, в котором отдельный человек (рабочий, индивидуальный субъект труда) превращается функционально в элемент техники, объективных условий, становится орудием машины: не индивидуальный рабочий применяет условия труда, а, как писал Маркс, машинная система, «условия труда применяют рабочего». Реальным субъектом производства выступал совокупный рабочий (опять же коллективный, а не индивидуальный субъект). Кроме того, поскольку при капитализме овеществленный труд господствует над живым, внимание Маркса было сконцентрировано прежде всего на предметно-вещественных («объективных») факторах и условиях производства. В результате в рамках и на языке своей политэкономии Маркс часто ставил и решал вопросы экономической теории капитализма, в которых он нередко бывал слабее профессиональных экономистов; к тому же иногда Маркс некритически заимствовал у либеральной социальной теории то, что не имело права на существование в его теории, противоречило ее логике.

Но, прежде чем говорить о некритических заимствованиях, отмечу один факт. Интересно, что, разрабатывая проблематику капитализма, Маркс сконцентрировался на проблемах промышленного капитала, пренебрегая или оставляя на втором плане финансовый капитал. На первый взгляд это логично, поскольку в центре теории Маркса — производство, производительные силы. Однако при более пристальном взгляде, при анализе системы в целом выясняется, что почти весь XIX в. финансовый капитал господствовал над промышленным, а во многих случаях диктовал свою волю правительствам крупнейших европейских государств. В 1818 г. — том самом, когда родился Маркс, — Ротшильды впервые «нагнули» правительства Франции, Пруссии и Австро-Венгрии. На конгрессе в Аахене решался вопрос о том, кто даст взаймы Франции 270 млн. франков для погашения ею военного долга державам-победительницам. Вопрос считался практически решенным — это должен был быть банк либо Бэрингов, либо Увара. Ротшильды пытались «перетянуть одеяло» на себя, однако им, еще не умевшим в то время носить модную одежду, говорящим с еврейским акцентом, отказали в аудиенции и герцог Ришелье, и Меттерних, и Харденберг. И вдруг 5 ноября 1818 г. начал падать ранее повышавшийся курс французских государственных облигаций займа 1817 г. Падение приобрело такую скорость, что в цене начали падать и другие облигации и ценные бумаги — обвал стал угрожать не только Парижской бирже, но и многим, если не всем, крупным биржам Европы. То была работа Ротшильдов: в течение нескольких недель они скупили облигации конкурентов, а затем выбросили их по низкой цене — нокаут! Ришелье, Меттерних и Харденберг изменили свое отношение к Ротшильдам, начали их принимать, а между собой быстро договорились отказать Бэрингам и Уварам. В 1820-1860-е годы европейский финансовый капитал, прежде всего Ротшильды, еще более упрочил свои позиции в капсистеме.

Маркс не мог этого не знать, как не мог не знать и того, что забастовки как форма классовой борьбы рабочих выгодны финансистам — они ослабляют промышленников и усиливают их зависимость от финансового капитала. Чем объяснить недостаточное внимание Маркса к финансовому капиталу? Тем, что он каким-то образом был связан с Ротшильдами — информация об этом циркулировала, однако вопрос нуждается в дополнительном исследовании. В конце концов, возможно, у Маркса были свои исследовательские преференции. Ну а теперь к вопросу о некоторых некритических заимствованиях.

7

Одно из некритических заимствований Марксом у буржуазного либерального обществоведения — понятие буржуазной революции. Разумеется, в конечном счете, главным бенефициаром революций эпохи капитализма в его ядре (прежде всего) становилась буржуазия. Однако, во-первых, это не значит, что она была ударной силой революций — даже в революциях 1848 г. этой силой были трудящиеся докапиталистического, доиндустриального типа. Как здесь не вспомнить тезис Б. Мура о том, что великие революции рождаются не из победного крика выходящих классов, а из предсмертного рева тех классов, над которыми вот-вот должны сомкнуться волны прогресса — буржуазного. Этот рев, его энергию и использует буржуазия, недаром по поводу революции 1848 г. и ее результатов Маркс и Энгельс написали, что теперь мы понимаем, какую роль в революциях играет глупость и как мерзавцы ее используют.

Во-вторых, как писали еще в «Немецкой идеологии» сами Маркс и Энгельс, класс (слой или группа, добавлю я), совершающий революцию, выступает не как класс, а как представитель всего общества, как представитель «всеобщих» интересов. Эта «всеобщность» есть результат того, что интерес данного класса (слоя, группы) до поры более или менее связан с интересом всех остальных негосподствующих классов. «На полях» авторы «Немецкой идеологии» отмечают: «Всеобщность соответствует: 1) класс contra (против) сословие; 2) конкуренции, мировым сношениям и т. д.; 3) большой численности господствующего класса; 4) иллюзии общих интересов. В начале эта иллюзия правдива; 5) самообману идеологов (подч. мной. — А.Ф.) и разделению труда».

Иными словами, на какое-то, довольно короткое, но весьма плотное, насыщенное время «ударником» революции выступает субъект, объединенный единым интересом. Интерес этот носит негативный по отношению к существующей системе характер, в случае победы он начинает наполняться позитивным содержанием и тут-то и начинается «использование глупости мерзавцами», новые «толстяки» либо берут верх над «просперо» и «тибулами», либо последние сами превращаются в новых «толстяков». В любом случае революция есть субъектный акт и процесс, обретающий отчетливые системные классовые характеристики только впоследствии. Время революций — это формально краткий миг по сравнению с этим «впоследствии». Однако по своему удельному хроновесу этот краткий миг — «миг-вечность» субъектного взрыва — почти не уступает длительному системному ходу вещей, наступающему после него. Этот миг из разряда шагов, которые длиннее жизни. Поэтому о «буржуазной революции» мы должны говорить очень осторожно, к этому разряду «на 100 %» можно отнести только одну революцию — «славную» 1688 г. в Англии, сделанную буржуазией и для буржуазии.

Понятно, что схема «буржуазная революция» нужна была Марксу для обоснования пролетарской революции и ее неизбежности. Однако: а) он сделал это с нарушением своих же методологических принципов анализа диалектики субъекта и системы; б) пролетарских в строгом смысле этого слова революций не было так же, как и «строгих» буржуазных революций. По сути это в конце жизни признал Л. Троцкий, написавший: «Мы вынуждены будем признать, что дело […] во врожденной неспособности пролетариата стать правящим классом». И это естественно: пролетариат никогда не был полноценным субъектом антикапиталистической революции.

Два — внешне — парадокса: 1) чем ближе к ядру капсистемы, тем меньше революционная активность пролетариата, тем меньше успех антикапиталистических революций; 2) чем дальше от ядра капсистемы, чем меньшую долю трудящихся составляет пролетариат, тем успешнее антикапиталистические революции.

Однако парадоксальность эта — внешняя. На самом деле все логично: в ядре капсистемы у интегрированного в индустриальную и национально-государственную систему, а следовательно дисциплинированного и в той или иной степени пропитанного господствующими ценностями — буржуазными (уважение к собственности, к накопленному, овеществленному труду, т. е. к вещественной субстанции, к времени — упорядоченному времени, т. е. к порядку и т. д.) есть жесткий ограничитель его революционности. Это сам капитал как овеществленный труд, капиталистическая собственность вообще и капитал как собственность в качестве ее элемента. Это очень хорошо понимали внешние по отношению к ядру капсистемы, к Западу наблюдатели и мыслители, прежде всего русские — Герцен, Данилевский, Тихомиров.

Ограничусь одной цитатой из воспоминаний Л. Тихомирова. Путешествуя по Западной Европе (Франция, Швейцария), он писал: «Перед нами открылось свободное пространство у подножия Салев, и мы узнали, что здесь проходит уже граница Франции. Это огромное количество труда меня поразило. Смотришь поля. Каждый клочок огорожен толстейшей, высокой стеной, склоны гор обделаны террасами, и вся страна разбита на клочки, обгорожена камнем. Я сначала не понимал загадки, которую мне все это ставило, пока, наконец, для меня не стало уясняться, что это собственность, это капитал, миллиарды миллиардов, в сравнении с которыми ничтожество наличный труд поколения. Что такое у нас, в России, прошлый труд? Дичь, гладь, ничего нет, никто не живет в доме деда, потому что он при самом деде два-три раза сгорел. Что осталось от деда? Платье? Корова? Да ведь и платье истрепалось давно, и корова издохла. А здесь это прошлое охватывает всего человека. Куда ни повернись, везде прошлое, наследственное… И невольно назревала мысль: какая же революция сокрушит это каменное прошлое, всюду вросшее, в котором все живут, как моллюски в коралловом рифе».

Из сказанного Тихомировым следует: революция может сокрушить только социумы, обладающие небольшой вещественной субстанцией, те, в которых накопленный труд (капитал и есть накопленный, овеществленный труд, реализующий себя как самовозрастающая собственность) не задавил живой труд и его формы организации. Это ясно при взгляде на мир ядра капитализма извне, герр доктор Маркс смотрел изнутри и потому ожидал пролетарскую революцию, отождествляя к тому же с пролетариатом «опасные классы», живущие в социальной зоне со слабым «содержанием» накопленного труда.

Абортивная революция 1923 г. в Германии со всей ясностью показала неготовность, пожалуй, самого организованного пролетариата Запада крушить «вещественную субстанцию» ради победы революции и построения социализма. Э. Хемингуэй, который в качестве репортера был в Германии в 1920-е годы, описывает следующую историю. Полиция окружила шахту, в которой забаррикодировались шахтеры. Началось «стояние», переговоры, ни одна из сторон не шла на уступки. Хемингуэю разрешили спуститься в шахту, взять интервью. Во время интервью Хемингуэй спросил немецких пролов, почему они не пригрозят взрывом шахты власти, если та не пойдет на уступки. Реакция немецких шахтеров была такова: как можно? Это же результат труда многих поколений! Наконец, это собственность. Недаром Бухарин, издеваясь, говорил, что во время событий 1923 г. немецкие рабочие убегали от стрелявших в них полицейских, стараясь не затоптать газон.

Разумеется, согласно Марксу, антикапиталистическая революция должна была быть не только пролетарской, но иметь мировой характер и стартовать в наиболее развитых странах.

8

Еще одним заимствованием Маркса у буржуазной политэкономии, точнее, у Д. Рикардо, была трудовая теория стоимости. Разумеется, стоимость создается в процессе труда самим трудом. Однако не только трудом. Физиократы верно отметили роль природы в этом процессе. Маркс говорил о производительных силах природы; в марксистской традиции В.В. Крылов развил эти идеи в теорию естественных (натуральных) производительных сил. Однако в процесс создания стоимости эти силы, включаемые человеком в социальный процесс, Маркс не включил, ограничившись трудом, т. е. рабочей силой человека.

Далее. На создание стоимости влияют организационные факторы, внеположенные труду, точнее, действительному процессу производства как одной из пяти фаз совокупного процесса общественного производства (распределение факторов производства; действительный процесс производства; распределение продуктов производства; обмен; потребление).

Здесь же необходимо отметить и роль внеэкономических факторов и в создании стоимости, и в ее распределении. Когда мы говорим о необходимой и прибавочной частях создаваемого продукта, т. е. о необходимом продукте и прибавочном продукте, проведение грани между ними, отделение одного от другого в производственно-экономическом плане теоретически вполне возможно, и это разделение работает. Однако поскольку, как заметил П. Кузнецов, КПД любой энергетической системы не может быть больше единицы, некая надстройка «прибавочный продукт» над создаваемым продуктом физически невозможна. Но она, добавлю, возможна социально. Не теоретически, а в реальности грань между тем, что считать «необходимой», а что считать «прибавочной» частями созданного продукта проводилась внеэкономическим, волевым способом. Эта внеэкономичность определялась несколькими факторами: силовой «сделочной позицией» господ, соотношением сил «верхов» и «низов», обычаем, минимумом выживания при ведении данного типа хозяйства и отношением трудящихся к власти, обусловленное тем, насколько она уважает их право на существование (в крестьянских обществах — это «моральная экономика крестьянина», строящаяся на иных принципах, чем политэкономия капитализма). Иными словами, в реальности различие между необходимым и прибавочным трудом не столько определяется узкопроизводственным образом, сколько является проекцией соотношения социальных (классовых) сил и обычаями, учитывающими «моральную экономику». Маркс, однако, упирал на экономически-производственный характер данного различия и тем самым нарушал свой метод, свои методологические принципы.

Еще один вопрос. Суть в следующем. Согласно схеме Маркса, переход от одной формации к другой происходил в результате того, что производительные силы перерастали производственные отношения, происходила социальная революция — переход к новой формации. Однако если бы все это было действительно так, то уровень развития производительных сил новой формации уже в самом начале ее существования должен был превосходить уровень развития производительных сил старой формации на ее поздней стадии. В истории все обстояло с точностью наоборот. Феодализм достиг уровня развития производства поздней античности только в XI — начале XII в.; капитализм достиг уровня развития производства позднего («высокого») феодализма (середина XIII — середина XIV в.) только в начале XVIII в. Налицо нечто противоположное тому, о чем писал Маркс. Вслед за кризисом старой формации наступал не взлет, а упадок в течение нескольких веков; упрощение, варваризация, архаизация социальных отношений как средство и форма адаптации к кризису. И только потом, на основе новых социальных (производственных) отношений, новых форм социального контроля оформлялась новая система производства.

Как мог Маркс — блестящий ум и отменный знаток истории — упустить из виду этот факт? В принципе в рамках его теории эта загадка разрешима. Дело в том, что Маркс не сводил производительные силы к вещественным факторам, «железкам»; он писал о естественных производительных силах, о социальных и духовных производительных силах, причем субординация не укладывается в примитивную схему «базис — надстройка», а носит вариативный характер. Производственные отношения выступают как производная форма социальных производительных сил и межсистемные («межформационные») сдвиги — это сдвиги прежде всего в конструкции и комбинации этого типа сил. Однако сам Маркс нигде и никогда этот свой методологический принцип не применил, оперируя производительными силами как чем-то вещественным — все то же противоречие метода и системы.

9

В работах Маркса, как мы видим, нередко присутствует то же противоречие между методом и системой, отмеченное исследователями, например, в работах Гегеля. В методологии Маркса акцентируется роль внеэкономических факторов в качестве определяющих социальную суть того или иного общества как системы. Общество в целом и есть совокупный процесс общественного производства. Как подчеркивал сам Маркс, специфика любого совокупного процесса определяется фазой распределения факторов производства, предшествующей действительному процессу производства. Это распределение носит внеэкономический характер, и даже капиталистическому накоплению (и производству) предшествует, как показал Маркс в 24-й главе I тома «Капитала», первоначальное накопление, т. е. силовой передел (огораживания, в ходе которых крестьян сгоняли с земли; пиратство и т. п.). И это естественно: в соответствии с диалектикой, будь то гегелевская или материалистическая, в основе любой системы лежат внесистемные предпосылки; как любил говорить Гегель, когда вещь начинается, ее еще нет. В системе же Маркса внеэкономические факторы отступают на второй план даже в том случае, если речь идет о производственных внеэкономических факторах.

Методологическую суть социальной теории как научной программы Маркса В.В. Крылов сформулировал следующим образом:

• во-первых, характером производительных сил (т. е. структурой всего общества, обусловленной его отношением к природе) объясняет структуру производственных отношений (т. е. структуру всего общества, обусловленную отношением людей друг к другу);

• во-вторых, отношениями распределения факторов производства объясняет отношения распределения продуктов труда;

• в-третьих, в пределах собственности на факторы труда из отношений по поводу средств труда выводит отношения по поводу рабочей силы;

• в-четвертых, характером присваиваемого объекта обусловливает и определяет характеристику самого присваивающего и неприсваивающего субъекта.

Внимательный анализ этих принципов позволяет понять, что экономику Маркс методологически рассматривал как элемент целого. В то же время, поскольку в центре его внимания был капитализм как система, в которой производственные отношения носят экономический характер (и это при том, что в случае тех зон за пределами Запада, где капиталу не противостоял наемный труд, капитал вырождался в ту или иную форму богатства, а сам капитализм создает от себя докапиталистические уклады, которых до него в этих зонах не существовало — плантационное рабство, латифундии и т. п.), в своей системе он акцентировал их значение, нередко перенося это на принципиально иные ситуации. И тем не менее, капиталоцентризма у Маркса не так много, отдельные случаи корректируются его методом.

Принципы историзма и системности, а также Марксов метод восхождения от абстрактного к конкретному позволяют создавать модели не только современного Марксу капиталистического общества и не только его более поздних форм, но также докапиталистических социумов и общества системного антикапитализма — СССР. Другое дело, что западные советологи, советские истматчики и постсоветские политологи, социологи и экономисты компрадорского типа не просто не использовали такую возможность, но принципиально от нее отказались. А ведь Маркс удивительно точно предсказал ряд тенденций развития капитализма на его поздней стадии. Только один пример. Маркс писал, что по мере все большего охвата мира капитализмом экономические кризисы будут становиться все более частыми и сильными, пока не сольются в один всемирный кризис. Мы это видим воочию. В условиях глобализации происходит не просто учащение и усиление кризисов, сама глобализация — это перманентный терминальный кризис капитализма.

Во второй половине XX в. было немало «спецов», поспешивших пнуть Маркса за его тезис о нарастании относительного и абсолютного обнищания в условиях капитализма. В качестве контрпримера приводили Запад 1945–1975 гг., т. е. большей части второй половины XX в. Фальшивка здесь заключается в следующем.

Начну с того, что мерить абсолютное и относительное обнищание трудящихся, ограничиваясь ядром капсистемы, т. е. зоной, куда притекает, перекачивается прибыль — грубая ошибка. Данный вопрос должен ставиться и исследоваться в масштабах мировой системы капитализма в целом, т. е. включая те зоны — а их большинство, — откуда прибыль изымается. Капитализм — это не только США, ФРГ, Люксембург и Швеция, это также Гаити и Колумбия, Нигер и Конго, Бангладеш и Филиппины, т. е. не только ядро, но также периферия и полупериферия. При таком подходе оценка, данная Марксом, оказывается верна. Это что касается проблемы пространства. Теперь о времени.

Выставлять период 1945–1975 гг. и вообще второй половины XX в. в качестве нормы состояния капиталистической системы, как это делали и делают на Западе пропагандисты-апологеты капитализма, а у нас — сначала перестроечная шпана, а затем ее малообразованные постсоветские последыши — в лучшем случае грубая ошибка, в худшем — фальсификация и ложь.

«Славное тридцатилетие», как называли французы отрезок истории Запада между 1945 и 1975 гг., ставшее периодом быстрого экономического роста, расцвета среднего слоя и подъема «welfare state» (государства всеобщего социального обеспечения) было не нормой, а отклонением от нормального развития капитализма, краткосрочным исключением из долгосрочного правила. Об этом уже немало написано, одна из последних работ — научный бестселлер одного из крупнейших специалистов по проблеме мирового социально-экономического неравенства Т. Пикета «Капитал в XXI веке». Пикети убедительно показал, что «славное тридцатилетие» было исключительным периодом в истории капитализма, когда экономическое неравенство в ядре капиталистической системы несколько снизилось, а с конца 1970-х годов, по мере развертывания неолиберальной контрреволюции, стало расти, постоянно ускоряясь. С начала XXI в. рост неравенства приобрел галопирующий характер: богатые богатеют, бедные беднеют во всем мире. Формируется общество, которое социологи охарактеризовали «20:80»: 20 % богатых и сверхбогатых, 80 % бедных и нищих — и никакого среднего слоя.

Главной причиной того, что в послевоенный период буржуины решили немного поделиться со средним слоем и верхушкой рабочего класса, было существование СССР, системного антикапитализма, который вплоть до конца 1960-х годов воспринимался в мире в качестве успешной альтернативы капитализму. В связи с этим верхушке капсистемы приходилось отклонять развитие последней от нормы — «железной пяты» — в социалистическую сторону. А пропагандистски этот отклоняющийся, девиантный капитализм с квазисоциалистической социальной косметикой выставлялся как норма, как демократический гуманный строй, противостоящий «советской тоталитарной системе». С конца 1970-х годов по мере, с одной стороны, ослабления СССР, а с другой стороны, давления на истеблишмент квазисоциалистической бюрократии welfare state левых партий и профсоюзов, за которыми стояли определенные сегменты среднего слоя и рабочего класса, буржуазная верхушка перешла в контрнаступление как внутри своих стран (неолиберальная контрреволюция), так и на международной арене (рейгановское наступление на СССР, нацеленное на перехват исторической инициативы у Советского Союза). После разрушения СССР, когда верхушке буржуинов уже не надо было откупаться от своих «мидлов» и «пролов», капитализм вернулся к своей «железопятной» норме неравенства. Это и показал Пикета, доказав своим исследованием правоту Маркса.

10

Маркс не любил Россию — это факт. Причем не только как царизм и самодержавие — в этом пытаются убеждать его вульгарные апологеты, — но и как страну славян. И Маркс, и Энгельс относились к славянам как к менее развитому, менее историчному народу, чем западноевропейцы, прежде всего немцы. Ну что же, более или менее скрытый расизм по отношению к славянам, к русским всегда был характерен для части западных мыслителей. Нас в данном контексте это не должно волновать: зафиксировали и запомнили хорошенько. К Марксу, его теории, к марксизму нужно подходить инструментально. Во-первых, как к недостроенной конструкции социального знания альтернативного буржуазному. Во-вторых, как к идейно-информационному, а еще точнее — психоисторическому оружию в борьбе с Западом. Когда-то Константин Леонтьев заметил, что чехи — это то оружие, которое славяне отбили у немцев и против них же повернули. Так же нужно использовать созданный на Западе марксизм. Только нужно поставить его с ног на голову, т. е. проделать то, что в свое время сделал Ленин. Эта задача тем более своевременна, что наступает Время Маркса.

Объятый кризисом современный мир словно рвет на части и выбрасывает одновременно в несколько различных эпох. Одна из них — «эпоха революций» (1789–1848), сформировавшая Маркса и марксизм. Тогда основная масса низов еще не превратилась в рабочий класс, а представляла собой «опасные классы». Сегодня большая часть низов в капсистеме — это уже не рабочий класс, а прекариат («хрупкий класс») и маргиналы — круг истории повернулся на 180°: 2018 г. оказался ближе к 1818-му, чем к 1918-му! Рассасывается и средний слой, подъем которого начался в середине XIX в., аккурат во время написания «Капитала». Верхи капсистемы переживают кризис, зеркальный правда уже не Времени Маркса, а Времени Босха, Брейгеля-старшего и Дюрера: «Большие рыбы пожирают малых», «Рыцарь, смерть и дьявол».

Совмещение времен Маркса и Босха наводит на интересные мысли: хронолинейка, линейное время капитализма с его прогрессом сворачивается в хронолист Мебиуса, в цикл — и мы попадаем в мир Тойнби, Вико и ибн-Хальдуна. Кстати, анализ последних четырех фаз поколений деградации правящих верхушек арабских политий, воспроизведенный по-своему Т. Манном в романе «Будденброки», весьма пригодится в анализе деградации и подверженности психическим эпидемиям правящих верхушек нынешнего Запада. Ибн-Хальдун также писал о переселении племен бедуинов, резавших старую, разжиревшую и разложившуюся элиту. А разве не новое переселение народов — целых кланов с Ближнего Востока и из Африки — в Западную Европу мы видим сегодня? Они прибывают и превращаются в то, что Тойнби называл «внутренним пролетариатом», но пролетариатом не в капиталистическом, а в древнеримском смысле — те, кто существует и плодится, не работая, на подачки государства.

Выходит, весь прогресс буржуазного Запада был всего лишь короткой прямой линией внутри длинного исторического цикла, переходящего на наших глазах в регрессивную фазу; причем в эту фазу одновременно переходят сразу несколько циклов различной длительности, но переходят одновременно, образуя мощнейший, небывалый в истории волновой резонанс.

Как знать, не является ли Маркс последним — светским — пророком линейного Времени авраамических религий, фиксирующим, что время этого Времени подошло к концу, линейка сворачивается и наступает время циклического Времени старых, умудренных опытом цивилизаций — ведического кластера (нашей древневедической, индийской, древнегреческой и др.), китайской, майя. И не значит ли это, что создавать новое социальное знание, используя в том числе реконструированную теорию Маркса (а опыт В.В. Крылова показал, что оттуда многое можно вытащить, причем огня там больше, чем пепла, нужно только правильно поставленное «сталкерство» в этой «зоне») следует не просто на антикапиталистической основе — похоже, в нынешних обстоятельствах стремительного умирания капитализма это мелкий заплыв, но на нелинейной основе циклических схем, вступающих в сложные диалектические отношения с линейными и превращающими их в свой частный случай? Если это так, то мы должны быть благодарны Марксу и за то, что, с одной стороны, он подвел нас почти к пределу возможностей качественного развития линейных схем, открывая, сам того не замечая, путь к циклическим; с другой — почти к пределу системного анализа, как бы указывая, что следующий логический шаг — субъектный анализ, разработка знания об исторических субъектах как творцах систем. А это значит, что мы еще повоюем — за Маркса, с Марксом, против Маркса и посредством Маркса и его теории как психоисторического оружия.

Россия в годовщину 100-летия Великой Октябрьской социалистической революции и начала Гражданской войны

В 2017 году исполнилось 100 лет Октябрьской революции, в 2018 году исполняется 100 лет с начала Гражданской войны. Разумеется, великим Октябрь стал по своим результатам, историческим итогам. В октябре 1917 г. это был переворот, который сам Ленин не считал социалистическим, подчеркивая в записке от 24 октября (7 ноября) 1917 г.: «Взятие власти есть дело восстания, его политическая цель выяснится после взятия». Иными словами, сначала берем власть, а потом выясняем: социалистически мы ее взяли или нет. Позднее Ленин, правда, всего лишь раз, назовет Октябрьский переворот буржуазным, но это, конечно же, ошибка не шибко сильного в теории вождя (он был силен в другом), отождествлявшего крестьянство с мелкой буржуазией, а контроль большевиков над промышленностью и финансами — с госкапитализмом, за что и получил (вполне справедливо) по полной программе от Н.И. Бухарина, и глупости подобного рода писать перестал.

Итак, Великий Октябрь был переворотом с прицелом на социалистическое переустройство общества, причем в мировом, земшарном масштабе. Это потом Сталин и его команда, вопреки первоначальным планам Ленина — Троцкого, развернули процесс в сторону строительства социализма «в одной, отдельно взятой стране» и восстановили историческую Россию в виде Красной Империи — центра мировой социалистической системы, системного антикапитализма. К сожалению, опасения Сталина и Троцкого о возможности буржуазного перерождения советской системы оправдались. Классовая борьба по мере строительства социализма, как и предупреждал Сталин, обострялась (финал — горбачевщина). Как и предупреждал Троцкий, пролетариат (причем, добавлю я, не только физического, но умственного труда) оказался неспособен стать правящим классом; номенклатура действительно опрокинула новые формы собственности и развернулась в сторону капитализма. Сегодня РФ являет собой квазикапиталистический, олигархический, феномен, утилизующий наследие СССР и при этом от самого СССР открещивающийся.

С какими же результатами РФ встретила 100-летие Великого Октября, праздник которого — 7 ноября — отменен и «завешен» искусственным Днем народного единства непонятно кого с кем (похоже на стыдливое завешивание слова «Ленин» на Мавзолее во время парадов)? В августе 2017 года, словно к юбилею Октябрьской революции, международный коллектив экспертов под руководством Т. Пикети, автора научного бестселлера «Капитал в XXI веке», опубликовал доклад «От Советов к олигархам: неравенство и собственность в России в 1905–2016 годах». Доклад есть в интернете, и у нас он уже вброшен в информационное пространство (это сделала Е.С. Ларина в интервью «Комсомольской правде»). Согласно докладу, объем оффшорного капитала россиян превышает уровень валютных резервов страны примерно в три раза. В 2015 году объем активов, выведенных в оффшоры, составил около 75 % национального дохода страны. Иными словами, в оффшорных центрах содержится почти столько же финансов богатых россиян, сколько все население РФ держит внутри страны.

По данным Global Wealth Report, на долю 1 % богатых россиян приходится 71 % всех личных активов России. Для сравнения: на долю 1 % богатых в Индии приходится 49 % личных активов; в Африке — 44 %, в США — 37 %, в Китае — 32 %, в Европе — 17 %. Средний мировой показатель — 46 %, а у нас — 71 %, то есть богатеи России превысили мировые показатели в 1,6 раз. Еще один показатель, по которому лидирует РФ — это доля самых состоятельных 5 % населения в личном богатстве страны — 82,5 %. Остальные 95, значит, имеют 17,5 % — и, как говорится, ни в чем себе не отказывай! И еще убийственная цифра: 96 российских миллиардеров владеют 30 % всех личных активов граждан РФ. Средний мировой показатель 2 %. То есть российские миллиардеры в 15 раз круче, чем среднемировые.

По данным компании Knight Frank, которые приводятся в докладе, подготовленным под руководством Т. Пикети, в РФ число мультимиллионеров, имеющих от 30 млн. долларов, центамиллионеров — от 100 млн., и миллиардеров, выросло с 2004 по 2014 год в 3,5 раза и по прогнозу до 2024 года увеличится еще в 1,5 раза. А другая сторона медали такова: с 1992 года по 2016 год из России украдены в виде незаконных финансовых потоков 1,7 триллиона долларов, сырья за 25 лет вывезено на 5 триллионов долларов. А ведь Маркс когда-то писал, что собственность — это не кража, а юридическое отношение.

Авторы доклада «World inequality Report» («Доклад о мировом неравенстве»), подготовленного группой ученых из «World Wealth and Income Database» («Всемирная база данных благосостояния и доходов населения»), сделали принципиально важный вывод: неравенство — это прежде всего политический выбор, сознательный курс верхов того или иного государства; экономически же правительство почти любой страны в состоянии решить эту проблему.

Иными словами, рост неравенства есть реализация классового интереса господствующего слоя.

В эксклюзивном комментарии для Business FM содиректор «Всемирной базы данных…» Лукас Чансел отметил, что ситуация с неравенством в РФ очень похожа на таковую в Бразилии и ЮАР. Однако, подчеркнул он, если в Бразилии неравенство обусловлено многовековым расовым фактором, а в ЮАР — длительное время существовавшим апартеидом, то в РФ причиной неравенства является приватизация, базовая часть которой была проведена в 1990-е годы[5].

Если называть вещи своими именами, то в положении бразильских цветных и негров ЮАР белые «россияне» оказались без всяких расовых механизмов — действовали сугубо классовые механизмы, т. е. ограбление населения во времена ельцинщины, превратившее граждан РФ — по логике Чансела — в белых негров. Причем, если в истории Бразилии и ЮАР никогда не было социализма, то неравенство РФ возникло на основе демонтажа социалистического строя, на его руинах как утилизация того, что был создано трудом граждан СССР. К тому же у постсоветского неравенства нет, в отличие от Бразилии и ЮАР, многовековой основы и истории, оно «вылезло» из скоротечной экспроприации социалистического общества. В знаменитой пьесе Есенин назвал СССР начала 1920-х годов «страной негодяев», в которой хозяйничают «Чекистовы-лейбманы». Интересно, что бы он сказал об РФ? Различные сегменты «Корпорации по утилизации РФ» переводят средства в «налоговые гавани», которым, как заметил все тот же Чансел, ни налоговая служба, ни Минфин РФ значения не придают.

Удивительно ли, что в условиях продолжающегося мирового кризиса число долларовых миллионеров РФ в 2017 г. выросло на 4 % и составило 189,5 тыс. человек. Эти данные содержатся в докладе «World Wealth Report» за 2018 г.[6] Несколько иные данные приводит компания Capgemini, согласно которой РФ возглавила рейтинг прироста богачей: число россиян с состоянием более 1 млн. долл, выросло аж на 20 %, достигло цифры 182 тыс. человек, суммарное состояние которых — 1 трлн, долл. Мы видим, что разнятся цифры темпа прироста миллионеров, численность примерно одна и та же — 180–190 тыс. Это и есть ядро «белых белых», противостоящее «белым неграм». В результате в РФ возникает ситуация, где различие между верхами и низами приобретает характер различия двух наций. Речь не о том, что среди верхов РФ весьма высок процент нерусских — хотя этот факт бросается в глаза. Речь о том феномене, который Дизраэли для Англии середины XIX в. определил как «две нации». Так он охарактеризовал ситуацию, когда классовые различия и неравенство между верхами и низами достигают запредельного уровня. Именно такое положение сложилось в России в начале XX в., и мы хорошо знаем, чем это закончилось для верхов; как пелось в шлягере нэповских времен: «Все сметено могучим ураганом, / И нам с тобой осталось кочевать».

По оценке Global Burden of Disease Studies РФ занимает 119-е место в мире по состоянию здоровья граждан; в рейтинге комфортности жизни пожилых людей (размеры пенсий, состояние здоровья, качество социальной среды) РФ находится на 79 месте из 91. Согласно нашему Росстату, 22,7 млн. чел. (15,7 %) имеют доход ниже прожиточного минимума (который у нас, кстати, занижен), т. е. являются нищими. По критериям Евростата к числу бедных относятся те, кто имеет доход ниже 60 % медианного дохода в данной стране. Таких у нас 25 %.

А вот из недавних данных: 6 октября РИА Новости сообщили, что РФ вышла на первое место в Европе по ранней смертности мужчин: 43 % мужчин в РФ умирают до достижения возраста 65 лет. На Украине и в Беларуси этот показатель 40 %, Молдавии — 37, Литве — 36. Отвечая на вопрос, почему это происходит, специалисты говорят, что одна из причин — это психотравмы и стрессы, которые мужчины получили в 1990-е годы. То есть, иными словами, капиталистический уклад в России может существовать вполне, но капиталистическая Россия в целом — это умирающая или просто мертвая Россия.

Капитализм как система для России в целом может существовать только для разграбления страны, в качестве средства этого процесса. И поскольку основным фактором накопления верхами средств было проедание и разворовывания советского наследия, собственно, производство не развивалось.

Недавно очень интересное интервью дал один из лучших специалистов по экономической истории СССР Г. Ханин, автор трехтомника «Экономическая история СССР и Российской Федерации» и многих других работ. Как отмечает Ханин: «С 1992 по 2015 год ВВП России вовсе не вырос на 13,4 %, как уверяет Росстат, а уменьшился на 10,2 %. Производительность труда за это время не увеличилась на 9,2 %, а снизилась на 30,1 %». То есть, наша экономика до сих пор не достигла уровня 1991 года. И на вопрос журналиста Трушкина: «Можем ли мы преодолеть отставание от развитых стран?», Ханин, как трезвый человек и патриот, отвечает: «Преодолеть немыслимо. Представьте, что вы стоите на старте, а ваши соперники на 5 километров вперед ушли». Руководство страны, убежден Ханин, опирается на ошибочные данные об экономике и недооценивает глубину проблем. Возникает иллюзия, что возможен экономический рост без серьезных затрат.

«Я посчитал, — говорит Ханин, — что в ценах 2015 года для сохранения основных фондов и их прироста на 3 % в год потребуется 14,6 триллиона рублей инвестиций, плюс 900 млрд, рублей в оборотные средства и в развитие человеческого капитала, то есть, в образование, здравоохранение, научные исследования надо вложить 10,3 триллиона рублей. Все вместе это составляет 25,8 триллиона рублей в год — треть нашего ВВП». На вопрос журналиста: «И ничего нельзя сделать?», Ханин говорит: «Можно сократить разрыв. Для этого надо перераспределить доходы населения в пользу накопления физического и человеческого капитала и наиболее нуждающихся слоев, но даже это потребует огромных усилий. Можно, например, перераспределить доходы населения, сократить социальную дифференциацию децильных групп с нынешних 30:1 к 6:1. То есть, до показателя, существующего в большинстве западноевропейских стран, но это потребует долгих лет».

Вот здесь я вынужден с Ханиным не согласиться. Долгих лет у нас нет — и с учетом геополитической ситуации, и с учетом надвигающегося мирового кризиса, и с учетом социально-экономической ситуации в стране. Кроме того, вообще перераспределение доходов в пользу неимущих и малоимущих эволюционным путем ни у кого не получалось. Это революционная мера. Вопрос в том — делается это сверху или снизу. Короче говоря, отсутствие перераспределительных мер ведет страну прямиком к катастрофе, поскольку решение экономических проблем России невозможно без предварительного решения проблем социальных. В свою очередь, проблемы социальные, то есть неравенство, не могут быть решены иначе, чем политическим путем. А политическое решения предполагает наличие идеологии, которой в РФ де-юре по Конституции нет. Как я уже говорил в одном интервью, удел тех, у кого нет идеологии — пикник на обочине Истории. А в приближающуюся в мировом масштабе грозную пору это может оказаться уже не обочина Истории, а ее параша. Правда, в Конституции содержится тезис о том, что РФ — социальное государство. Тут впору предъявить властям: «Соблюдайте нашу/вашу Конституцию». Впрочем, кто-то вместо предъявления требований выбирает другой путь. Согласно данным Федеральной службы государственной статистики, постоянно растет число уезжающих из РФ: 2011 г. — 36 774 чел., 2012 г. — 122 751 чел., 2013 г. — 186 382 чел., 2014 г. -310 496 чел., 2015 г. — 353 233 чел. Из уехавших за последние 30 лет 10 млн. чел. 1,5 млн. чел. — ученые, главным образом молодые и перспективные. Это асимметричный ответ на ситуацию в РАН, которая определяется двумя факторами: косностью и неадекватностью современному миру руководства самой РАН и ее погромом извне под видом реформ.

Здесь мы подходим к вопросу: какой должна быть идеология в новой России? На этот вопрос у меня нет ответа: я не знаю, какой должна быть новая идеология России (или идеология новой России). Но я знаю, какой она быть не должна и не может, иначе ничего, кроме хроники объявленной смерти, Россию не ждет. Идеология новой России не может быть буржуазной или, как у нас нередко говорят, «либеральной». И дело здесь не только в том, что в России либерализм, монархия и РПЦ дискредитировали себя в феврале-марте 1917 г. Дело в том, что либерализм в мире умер в 1910-е годы, сразу же после того, как на рубеже XIX–XX вв. капитализм исчерпал свой экономический потенциал (его достижения в XX в. обеспечены внеэкономически), а то, что называется «либерализмом» или «неолиберализмом» сегодня к реальному либерализму отношения не имеет. Нынешние российские «либералы-западники» выглядят весьма убого. Впрочем, и у тех, кого называют «государственниками-патриотами», «имперцами» проблем тоже хватает.

Главная из них — социально-экономическое, классовое содержание неоимперии. Ратуя за жесткий, сталинский курс, иные имперцы не понимают элементарной вещи: сталинская система несовместима даже с социалистической (антикапиталистической) олигархией, не говоря уже об олигархи капиталистического типа. Попытка совместить империю и капитализм в русской истории уже была в конце XIX — начале XX в. и с треском провалилась. Поэтому не стоит ни наступать на грабли, ни изображать «хлопок одной ладонью». Сталинские методы работают только в условиях антикапитализма, а в русских условиях это не Пиночет, о чем мечтали некоторые либералы в 1990-е, это нечто вроде «тандема» Ельцин — Березовский. Иного в нашей действительности не дано. Вывод: вопрос о неоимперии (или об импероподобном образовании), о «сталинском наследии» есть вопрос не политический, а социально-экономический, если угодно — классовый. Иная постановка вопроса — в лучшем случае пустая болтовня, в худшем — провокация.

Идеология не может смотреть в прошлое и к тому же цепляться за обломки ушедшей эпохи: то есть цари и попы — это прошлое; все надежды на восстановление монархии — это взгляд в прошлое. Невозможно идти в будущее, все время оглядываясь назад. Нельзя также позволять сводить нашу историю к ее последнему — христианскому — тысячелетию, лишая нас, как минимум, двух-трех тысячелетий нашей дохристианской истории, которая вовсе не была эпохой дикости, бескультурья. Напротив, именно тогда были созданы фундамент и первые этажи здания «Русь». Русь последнего тысячелетия выросла на мощном фундаменте русских, славянских и индоевропейских традиций, органично переплетающихся друг с другом. Византийское христианство (X в.), петровское западничество (XVIII в.), советский коммунизм (антикапитализм, XX в.) стали лишь позднейшими пластами, надстройками на этом мощном историческом фундаменте, который существенно изменил напластования, приспособил их к себе.

Внешне этот фундамент может показаться не чем-то прочным, а аморфной массой, которая сама по себе не порождает властные пирамиды. В России «правители, — пишет О. Маркеев, — всегда привносили идею пирамиды извне, очарованные порядком и благолепием заморских стран. Но не они, а сама масса решала, обволочь ли ее жизнетворной слизью, напитать до вершины живительными соками или отторгнуть, позволив жить самой по себе, чтобы нежданно-негаданно развалить одним мощным толчком клокочущей энергией утробы […] Вопрос лишь времени и долготерпения массы». И еще: «…масса только с высоты пирамиды кажется киселем… внутри она таит жесткую кристаллическую решетку, из которой она кует стержни, прошивающие очередную привнесенную из-за рубежа пирамиду власти, и… только эти стержни даруют пирамиде устойчивость и целостность; стоит изъять их, уже ничто не спасет государственную пирамиду от краха».

Наши «решетки» намного старше и крепче «пирамид», идеология новой России должна это учитывать и именно их принимать в расчет в первую очередь — этого требуют элементарные принципы системности и историзма».

Идеология должна дать ясное определение желаемого для большинства страны будущего (цель) и назвать, хотя бы в самом общем плане, средства его достижения (настоящее). Она должна четко определить отношение к прошлому, прежде всего к советскому. Здесь есть четкие маркеры — явления, события и фигуры: Сталин, Горбачев; перестройка как разрушение СССР; советский строй; капитализм; Ельцин и ельцинщина. Позиция по этим вопросам дает ясно понять — с кем вы, мастера власти, с народом или нет? Нельзя быть с народом, подмигивая при этом Западу и заигрывая с теми, кого власть сама время от времени называет «пятой колонной».

Идеология — это и символика: герб, флаг, гимн. К счастью, гимн у нас, пусть с измененными словами, советский. С гербом и флагом дело обстоит иначе. Не могу сказать, что я в восторге от двуглавого орла, но орлиные головы с возвращенными не так давно коронами предпочтительнее голов, лишенных корон, — именно подобного вида курицеподобные птицы появились на гербе Временного правительства в феврале 1917 г. и ельцинского РФ образца 1992 г. Тогда же вернули триколор.

Что касается флага, то он должен символизировать мощь и историческую победительность. Он должен напоминать о победах и ни в коем случае не должен быть связан с поражениями и замаран предательством. Бело-сине-красный был флагом Временного правительства, развалившего страну и по сути бросившего государственный суверенитет под ноги злейшего врага России — Великобритании. Под этим флагом власовцы, служившие Гитлеру, убивали своих же, русских, участвовали вместе с хорватами в карательных акциях против сербских партизан. Не случайно во время Парада Победы 25 июля 1941 года власовский триколор полетел к подножию Мавзолея вместе с флагами частей вермахта, СС и другими флагами побежденного Советским Союзом врага.

А вот красный флаг — это флаг Победы, флаг восстановления исторической России в виде СССР. Этот флаг был над Рейхстагом. И еще одна очень важная вещь: красный флаг был у Святослава. На нем были, правда, не звезда и серп и молот, а солнце! Мне неважно, что там будет, но флаг должен быть красным. Красный — значит красивый, это русский традиционный цвет победы.

И не стоит оглядываться на то, что скажут на Западе. Во-первых, это унизительно, равно как унизительно постоянные обсуждения, что сказал Трамп и т. п. Во-вторых, оглядываться бесполезно: там нас назначили не просто виновными, а жертвами, как сказал бы итальянский философ Д. Агамбен, у которых нет права даже на защитную речь. России и русским, судя по всему, уготовано «окончательное решение» нашего вопроса — и само по себе, и потому, что с его помощью хозяева мировой игры попытаются продлить жизнь (умирание) собственной системы и устранить русских как единственный народ, как единственную цивилизацию, которая способна противопоставить им собственный вариант будущего, причем не локально-регионального, как китайцы, индийцы или даже мусульмане, а универсально-мировой. Ясно, что носителя такой потенциальной угрозы попытаются убрать. Поэтому не надо оглядываться в западную сторону и бояться нарушить расставленные за последнюю четверть века вокруг нас флажки — «за флажки — жажда жизни сильней!» (В. Высоцкий).

Власть в России должна четко определиться с русским вопросом. «Русский мир» следует создавать не за рубежами РФ, не на территории бывшего СССР, а прежде всего в самой России. Проявляться это должно по-разному: и в фиксации статуса русских как государствообразующего народа, и в жестком противодействии русофобии и разрушению русской культуры, и во многом другом. Иначе русский мир — это фикция, бутафория, конъюнктурно-бюрократическая схема.

Юрий Трифонов, в своем лучшем, на мой взгляд, романе «Старик» заметил, что «старость — это время, когда нет времени». Уже нет. У капитализма, у капиталистического Постзапада нет времени. «Портрет Дориана Грея» стремительно разъезжается, и на месте образа бравого мужчины во цвете лет, проступает что-то среднее между суперстарческим лицом столетнего Рокфеллера, физиономиями с полотен Босха или Грюневальда и безжалостно-холодной мордой рептилии. И покупать дополнительное время своего существования это нечто, эта нежить собирается в том числе и за наш счет. Сказал же Бжезинский, что мир XXI века будет построен на обломках России, за счет России и в ущерб России. Как говаривал в аналогичных случаях Илья Муромец: «А не подавишься, Идолище поганое?».

Это во времена СССР «Идолище» носило маску борца за права человека, прежде всего в СССР, заступника диссидентов, Сахаровых, Солженицыных и пр. Но вот ушел СССР, маски сброшены и из-под них вылезло естество — лица Лжи и Зла — грубые, вывороченные. Вспомним Высоцкого:

Ложь и зло — погляди,

Как их лица грубы!

И всегда позади

Воронье и гробы.

И оскал смерти. Действительно: Югославия, Ирак, Ливия, Сирия, Украина — смерть, гробы, воронье. Со Злом и Ложью, точнее, их персонификаторами, невозможно договариваться — Каддафи попытался. Возможны краткосрочные тактические перемирия или даже союзы с меньшим злом против большего (например, союз СССР с Великобританией и США в рамках антигитлеровской коалиции) — не более того. При этом необходимо помнить, что «партнеры» постоянно готовы организовать «немыслимое» — как Черчилль, планировавший на 1 июля 1945 года удар по Советской армии силой немецких (главным образом) и англо-американских дивизий.

Ответ о том, какова ее ориентация — традиционно-русская или нетрадиционно-(про)западная — власти придется давать в ближайшее время. К тому же потом и времени может не остаться. Промедление смерти подобно, как говаривал один классик, оказавшийся в острейшей ситуации сотню лет назад. И на двух стульях уже не усидеть — примеры Николая II и Горбачева должны быть перед глазами, тем более, за три десятка лет стулья разъехались, да и западным хищникам только один стул нужен, второй им без надобности, того и гляди выбьют — так зачем же его держать? Этим же стулом, да и по супостату. Короче говоря, тянуть время и оттягивать выбор, решение больше не получится — обстоятельства не позволят, они явно сильнее такого намерения, если оно есть. Бессмысленно уклоняться от борьбы, когда она неизбежна. Никогда не забуду, как Ю.В. Андропов, став генсеком, сходу заявил, что пусть империалисты нас не боятся — если они нас не тронут, то и мы их не тронем. Это как понимать? Нет, робкий и недальновидный генсек КПСС, империалисты должны нас бояться, только в этом случае они не посмеют нас тронуть.

Сегодня решение проблем РФ — создание не просто мобилизационной экономики, это вторично. Высокотехнологичную мобилизационную экономику в нынешних условиях может создать только общество с высокой социальной эффективностью, членам которого будет за что биться и что защищать. К сожалению, оснований для оптимизма становится все меньше, особенно не радует социально-экономический курс правительства, логически развивающий ельцинскую линию на стагнацию экономики и ликвидацию социального государства, которое, кстати, у нас прописано в Конституции.

Вот несколько примеров совсем недавнего прошлого. Какое-то время назад правительство РФ обнародовало проект бюджета на ближайшие 3 года. По сути, это «как-бы-типа-план развития». Почему типа? Потому что реальное развитие не предполагается. За последние 9 лет экономика РФ, согласно официальной статистике, выросла аж на 1,7 %. Ежегодный прирост 0,2 %. В реальности, думаю, рост был отрицательным — вспомним подсчеты Ханина. И 0,2 % — это уже статистическая погрешность. Может быть, плюс, а может и минус. При такой «прыти» к 2020 году Россию по номинальному доходу на душу населения обгонит не только Китай, но также Индия и Турция. По сути проект бюджета предполагает сохранение экономической стагнации. В первые десятилетия XXI века, как сообщает «Независимая газета» от 4 октября 2017 г., Россию по уровню зарплат обогнал Китай, а по потребительским расходам — Казахстан. При этом у нас стремительно нарастает бедность.

Олигархов и правительство, которое, по сути, выражает их интересы, стагнация не волнует, потому что стагнация — это и есть их средство решения проблем за счет населения. Чем больше стагнирует экономика РФ, тем больше у них прибыли, поскольку чтобы экономика не стагнировала, нужно произвести то, что называется очень просто — советизация экономики. Поэтому, естественно, стагнация их устраивает.

Согласно проекту, на социальную сферу средств в 2018 году будет выделено меньше, чем в 2017 — 4,86 трлн, вместо 5 трлн. И нам уже сказано, что в 2019 году будет еще меньше и будет самый жесткий бюджет за все годы XXI века. То есть, ребята, затягивайте пояса, денег нет, но вы держитесь! Ясно, если сохранится данный курс, правительство будет увеличивать налоги и прибегать к более или менее скрытым формам экспроприации. Один из примеров — «дачная история», которая вызвала возмущение.

Богатых, олигархов, скорее всего, трогать не будут, о чем свидетельствует следующий факт. Правительство приняло беспрецедентное по наглости и цинизму решение: не переводить в юрисдикцию России те компании, банки и корпорации, которые относятся к системообразующим. Речь идет о 199 юридических лицах, которые дают 70 % валового продукта России. Какое-то время назад президент сказал, что это безобразие, что девять десятых сделок проводятся вне правового поля России, все нужно вернуть. Президент сказал одно, а правительство ему отвечает: «He-а». И мотивирует это так: «Репатриация денег для российских компаний из офшоров создаст системный риск для отечественной экономики и ослабит конкурентные позиции крупного бизнеса в мировой экономике».

И это только на первый взгляд кажется бредом, с точки зрения государственных интересов. А с точки зрения олигархического сегмента — самое оно. Это решение фиксирует дальнейшую офшоризацию того, что называют российской экономикой. Кстати, тут Федеральная налоговая служба РФ приняла решение исключить из черного списка офшоров Британские Виргинские острова. Почему? Оказывается, большая часть яхт наших олигархов приписана к Британским Виргинским островам. О яхтах позаботились! Олигархи сейчас будут делать все, чтобы спрятать свои денежки, и понятно почему. В конце августа сего года в США был принят закон об экономических санкциях, который прямо предписал финансовой разведке США собрать в течение 6 месяцев полную информацию о лицах в окружении нашего президента. Речь идет о счетах, офшорах, финансовых потоках, связях и т. д.

Отсчитываем 6 месяцев от августа 2017 года и получаем самое начало 2018 г. Это уже канун президентских выборов в РФ. То есть, американцы, по сути, говорят: «С кем вы, мастера офшоров? Если вы с президентом Российской Федерации, то вы уже не мастера и не подмастерья, а пойдете с протянутой рукой, а то и на цугундер». Когда-то хитрые западоиды заманили ворье из РФ в свои банки, свои офшоры, убедив, что именно там можно разместить вклады. Это, якобы, безопасно, только скажи: «Крэке, пэкс, фэкс» и международное право тебя защитит. То есть, по сути, они исполнили воровато-богатеньким Буратино песню лисы Алисы и кота Базилио. Процитирую:

Не прячьте ваши денежки по банкам и углам,

Несите ваши денежки, иначе быть беде.

И те понесли туда денежки.

И в полночь ваши денежки заройте в землю там,

И в полночь ваши денежки заройте в землю где…

Не горы, не овраги и не лес,

Не океан без дна и берегов,

А поле, поле, поле, поле, поле чудес,

Поле чудес в стране дураков.

Главное здесь — в стране дураков. И вот теперь эти лисы и котяры грозят, наплевав на обещанное «крэке, пэкс, фэкс», отобрать ранее спрятанные на поле чудес золотые. Условия простые: «буратины» должны сдать «папу Карло». Сдадут — будет им все хорошо, так, по крайней мере, обещают. Однако, как известно, Roma traditoribus non praemiat — «Рим предателям не платит».

«Новое старое» (послевыборное 2018 г.) правительство РФ сразу же заявило о подготовке пакета «непопулярных мер», включая повышение пенсионного возраста — до 65 лет у мужчин и до 63 лет у женщин. Скорее всего, повелением президента этот возраст несколько уменьшится («бояре злые — царь добрый»), но дело не в этом. Сама аргументация необходимости увеличения пенсионного возраста — от лукавого. Как верно заметил директор Института социально-экономических проблем народонаселения РАН В.В. Локосов, показатель, который во всем мире считается важнейшим, — это не продолжительность жизни вообще, а продолжительность здоровой жизни; в РФ она — 60 лет у мужчин и 67 лет для женщин. Иными словами, больные мужики должны будут корпеть и кряхтеть больными аж 5 лет до пенсии. Но именно должны, поскольку иначе просто не выживут. При этом, приводит данные В.В. Локосов, согласно опросам, около 5 % населения не хватает даже на еду, 15 % хватает только на еду, 20 % — только на еду и на одежду — ясно, что на еду и одежду не самого высокого качества. В результате выходит 40 % населения, или 50 млн. — бедные на грани нищеты. Вот этих людей, и так вкалывающих на выживание, правительство хочет заставить работать на несколько лет больше. И это не сверхэксплуатация?

И проект бюджета, и «дачная история», и «непопулярные меры» раскачивают ситуацию, создают нестабильность. Сегодня, с учетом Украины и американских игр в Сирии, я думаю, нас ждут неприятности в самое ближайшее время. А потому можно сказать словами всадника из «Сказки о военной тайне» Гайдара: «Пришла беда, напал на нас из-за черных гор проклятый буржуин. Опять уже свистят пули, опять рвутся снаряды». То есть, война движется к нашим границам, и в случае необходимости ее нужно будет принять в лоб, это ясно. Однако, в современном мире только сумасшедший осмелится совершить агрессию против государства с атомной бомбой и социально-эффективного сплоченного общества. Ведь расчет у Постзапада, кстати, как и в июне 1941 года у Гитлера, не просто в блицкриге. Гитлер ожидал, что в Москве произойдет переворот, в Москве будет раздрай, но этого не произошло. Вспомним, что Воланд был способен зацепить только тех, кто с гнильцой, и чтобы все закончилось так, как в истории о Мальчише-Кибальчише, чтобы в страхе бежал разбитый буржуин, надо как можно быстрее создавать социально-эффективное общество. Только оно может быть субъектом стратегического действия, субъектом нашей победы. Просто мобилизационной экономики, просто ядерного оружия мало. Нужно социально-эффективное общество и нужно снижать уровень социального неравенства. Люди могут убивать за деньги, но умирать за деньги никто не будет. Умирают за близких, за Родину, за высшие идеалы. И за тех, у кого они есть. Какие идеалы у олигархов и их государства?

…Есть такая нанайская сказка — «Семь страхов», главный герой которой, чтобы спасти брата и в то же время обрести себя самого истинного, должен преодолеть семь страхов, семь психологических шоков от встреч с нечистью и нежитью.

Русь-Россия в своей истории тоже пережила семь шоков. Первым стала христианизация Руси — по сути, более чем вековая гражданская война, в которой власть через колено ломала ведическую Русь. Вторым шоком стало монгольское нашествие и первые десятилетия Ордынской системы. Третий шок — Смута начала XVII в. и польско-шведская интервенция, отделившая Русь Рюриковичей от романовской России. Четвертый — церковная реформа Алексея — Никона, раскол, отделивший старую веру от сконструированного малороссийскими иезуитами никонианства. Пятым шоком, который едва ли был возможен без подготовившего его четвертого, стали преобразования Петра Первого — первого Антихриста (так воспринимала его часть народа) русской истории. Шестой шок — февральский и октябрьский перевороты 1917 г. и гражданская война, отделившие самодержавную Россию (с ублюдочными ростками капитализма) от России советской. Наконец, седьмой шок — события 1991–1993 гг., отрезавшие Россию советскую от нынешней РФ, демонстрирующий все тот же ублюдочный капитализм, только уцененный на сотню лет, и антисоветизм.

Каждый шок Русь-Россия переживала, преодолевала, адаптируя новый властный и социально-экономический строй к своим природно-хозяйственным и историческим характеристикам. Принимая в себя навязываемую извне форму (византийское христианство, ордынский порядок, смуто-кризис, никонианство, петровское западоподобие, коммунизм/интернационал-социализм, ельцинский квазикапитализм) русская жизнь, как правило, посредством пассивного сопротивления (топор в тесте), обволакивала собой — в чем-то смягчая, в чем-то ожесточая, нередко — физически уничтожая передовой отряд прогрессоров, меняя их на своих, посконных.

Так, смягченное ведической религией христианство обернулось православием. С одной стороны, это наиболее мягкая, добрая форма христианства, а с другой — наиболее стойкая, хранящая основы. Орда была вынуждена передать баскаческие функции русским князьям, и закипел исторический бульон, из которого вынырнуло нечто невиданное до этого ни на Руси, ни в Орде, ни на Востоке, ни на Западе — автосубъектная русская власть.

Крепостничество как уклад долго сохраняло патриархальный характер, и для превращения его в систему понадобились западоподобные (и звероподобные) преобразования Петра, которые возвели над ордынской и византийской надстройками на русском базисе еще одну — квазизападную. Но и эту форму Русь-Россия, пережив екатерининское лихолетье, смягчила, причем руками самой власти, прежде всего Павла I и лучшего из Романовых — Николая I.

Интернационал-социалистов — адептов мировой революции, кроваво похозяйничавших на Руси в 1920-е и превративших ее в «страну негодяев», русская жизнь просто отторгла, а значительную часть уничтожила. Как написал Н. Коржавин: «И просто мздой, не наказаньем / Пришел к ним год 37-й». Брежневское время отмечено максимальным смягчением коммунизма-советизма русской жизнью, хотя революции и войны XX в. не прошли бесследно ни для нее, ни для русских, потрепав их генофонд и социокультурные инстинкты.

И вот пришли «лихие девяностые», триада «капитализм — антисоветизм — бандитизм». Криминал, бандитизм в 1990-е стал одной из форм, с одной стороны, приспособления русской жизни к навязываемому полуколониально-компрадорским режимом капитализму, с другой — одомашнивания этого капитализма, превращения в «квази-», «пара-» и т. п. Это прекрасно показано, в частности, в фильме «Бригада». Но опять же эта адаптация наряду с притоком мигрантов не могла не работать на ослабление, истощение русской жизни, на вообще износ человеческого материала, разбалансировку сознания, филетические изменения. Все это — на фоне изношенности технической инфраструктуры, кривляние компрадорской верхушки и надвигающегося мирового кризиса. В немалой степени указанным выше изменениям способствовали государственный антисоветизм и разнузданная пропаганда на ТВ всего того, что неорганично традиционным русским ценностям, прежде всего — социальной справедливости.

Практически все реформаторы Руси-России — от Владимира до Горбачева — воспринимали ее и ее население как некую огромную аморфную массу, которой они пытались придать позаимствованную извне форму, начиная от византийского христианства и заканчивая западными капитализмом и коммунизмом с их иерархиями и пирамидами власти. Как подчеркивал О. Маркеев, русская «масса не способна порождать пирамиды. Их жесткая иерархия и законченность были чужды ее аморфной природе. Правители всегда привносили идею пирамиды извне, очарованные порядком и благолепием заморских стран. Но не они, а сама масса решала, обволочь ли ее животворной слизью, напитать до вершины живительными соками или отторгнуть, позволив жить самой по себе, чтобы нежданно-негаданно развалить одним мощным толчком клокочущей энергии утробы. […] Вопрос лишь времени и долготерпения массы. […]…масса только с высоты пирамиды кажется киселем, …внутри она таит жесткую кристаллическую решетку, из которой она кует стержни, прошивающие очередную привнесенную из-за рубежа пирамиду власти, и… только эти стержни даруют пирамиде устойчивость и целостность; стоит изъять их, и уже ничто не спасет государственную пирамиду от краха».

Таким крахом, которому в немалой степени поспособствовала советская верхушка (часть ее — сознательно, еще большая часть — по трусости, тупости и слабоумию) и определенные сегменты верхушек Запада, стало разрушение СССР и советской системы. На месте последней до сих пор никакая новая система не возникла. Возникновение новой системы предполагает наличие внутреннего центра тяжести, тогда как мы видим ориентацию РФ, ее верхних слоев на внешние центры тяжести по линии «запад — восток» (при этом, как заметил тот же Маркеев, русская масса жила большей частью по линии «север — юг»/«юг — север». К тому же остается открытым вопрос, на какой основе строить новую систему: коммунистический СССР, самодержавно-капиталистическая поздняя Российская империя, Московско-византийское царство: все они в прошлом, vixerunt («отжили») и восстановлению не подлежат. Не подлежат восстановлению и их идейные скрепы — они свое отработали. Как и их основа — библейский проект (не путать с учением Христа — теория Маркса и марксизм тоже разные вещи).

Капитализм как идея логически вытекает из библейского проекта; кризис, финал капитализма подводит черту и под этим проектом. Сегодня речь должна идти даже не об антикапитализме, в 1960-е годы бездарно не использованном советской номенклатурой для рывка в будущее, в посткапитализм, который она, исходя из своих шкурных интересов, заблокировала, а о некапитализме.

Капитализм был весьма динамичной, но исторически очень краткой — 500–600 лет — эпохой в истории земной цивилизации «долгого лета», начавшегося примерно 12 тысяч лет назад и подходящего к концу на наших глазах.

Искать идейные основы новой русской системы следует на пути снятия всех чуждых напластований на русской жизни — коммунизма, капитализма (столь милого сердцу западников-либералов), московского византийства (столь милого сердцу славянофилов), неоордынства (провозглашаемого недалекими и плохо знающими историю неоевразийцами с их культом «наследия Чингисхана»). Нужно идти к истокам и попытаться впервые сделать так, чтобы новая пирамида возникла из массы или, как минимум, была настолько адекватна ей, что не пришлось бы обволакивать ее слизью, чтобы жесткая кристаллическая решетка и грани пирамиды совпали. Разумеется, это легче сказать, чем сделать, но другого пути нет.

Все сказанное ни в коем случае не значит отказа от достижений наших предков Московской, Петербургской и особенно советской эпох — это все наше, нами присвоенное, освоенное и против супостатов-противников обращенное. Более того, необходимо прекратить характерную для отечественной истории практику по принципу «отречемся от старого мира, отряхнем его прах с наших ног». Каждая новая структура русской истории отрицала, отвергала предшествующую как нечто чуждое и недостойное существования и памяти. Опричники Ивана Грозного отвергли старую, удельную Русь; Петр I и «птенцы гнезда Петрова» еще жестче проделали то же самое с Московской Русью. Большевики, точнее интернационал-социалисты образца 1917 г., резвившиеся все 1920-е и в начале 1930-х годов по принципу «крест на крест прошлое клинком перечеркнем», отвергли самодержавную/крестьянскую Россию. Криминал-капиталисты 1990-х и позже не менее, а, возможно, еще более жестоко, чем большевики досоветскую историю, втаптывали и втаптывают в грязь советское прошлое, за счет паразитирования, на котором они существуют.

Устами героя своего романа «Вся королевская рать» Джека Бердена, Роберт Пенн Уоррен заметил: «…если ты не можешь принять прошлого и его бремени, у тебя нет будущего, ибо без одного не бывает другого, и… если ты можешь принять прошлое, ты можешь надеяться на будущее, ибо только из прошлого ты можешь построить будущее». Не потому ли все структуры русской истории при всех их достижениях, даже СССР, смотрятся как не вполне достроенные здания, причем, сама эта имманентная недостроенность, становившаяся все более очевидной по мере развития этих структур, вводила в соблазн, а то и просто делала императивом перестройку — со всеми вытекающими последствиями. Все начиналось сначала, в результате мы имеем здание с недостроенными этажами, именно это создают иллюзию возможности достройки того или иного этажа (московского, петербургского, советского) и решения таким образом всех проблем. На самом деле проблемы не решаются на уровне этажей — только на уровне фундамента. И они не решаются посредством оплевывания прошлого.

Возвращаясь к тезису Р. Пенна Уоррена, отмечу: те, кто сегодня топчет, очерняет советское прошлое, пытается лишить нас не только и даже не столько прошлого, сколько будущего — чтобы у нас его не было. Следовательно, они работают на нашего геополитического и цивилизационного противника, а по сути врага, против народа, к которому формально принадлежат. Ну и кто они суть, если не враги народа?

Обратим внимание, что по ходу нашей истории отрицание прошлого становилось все более жестоким: каждая новая структура превосходила в этом плане предшествующую. Ну а началось все с Владимира и христианизации Руси, когда тысячелетняя история, предшествовавшая этому событию, была вообще вычеркнута, отменена, а дохристианское прошлое представлено как эпоха дикости, грязи и невежества. Подобные трактовки приходится до сих пор слышать в выступлениях некоторых церковных и светских деятелей. Что это, если не удар по фундаменту нашей цивилизации, не выбивание ее основ?

В результате такого развития в реальности по принципу «преемственность через разрыв» — оно действительно таково, в сфере идей русская история оказывается набором плохо, наскоро сшитых лоскутов-эпох. А ведь история, как и свет, это не только корпускулы, но и волна. Понять нашу историю как непрерывную волну — необходимая задача. При этом, однако, надо помнить, что различные ее структуры и эпохи последней тысячи лет — это напластования на могучем и намного более мощном, чем все эти напластования, историческом фундаменте. Убрать с него все ветхое, прогнившее и начать строить новое, адекватное природе, логике и мощи этого фундамента, не оказавшись при этом в ситуации нового шока. У Руси-России, уже испытавшей семь шоков/семь страхов, может не хватить (и, скорее всего, не хватит) сил на восьмой, и его нельзя допустить. А потому, помимо прочего, на этом пути обретения фундаментальной самости необходимо преодолеть семь исторических шоков / семь страхов и связанных с ними фобий и мифов. Преодолеть — значит понять в рамках адекватной теории истории Руси-России и ее системообразующего субъекта (субъектов).

Русским хватит выбирать между Западом и Востоком, Русь-Россия не то, не другое и не нечто среднее (Евразия — Азиопа). Русь-Россия — это Север, европейский Север, противостоящий и Западу, и Востоку, а теперь еще и поднимающемуся Югу, который, кстати, может прийти к нам и с запада, и с востока, изменив принципы геополитической игры и резко повысив ставки в ней.

К сожалению, времени остается мало. В 1931 году Сталин сказал: «Если мы не пробежим за 10 лет то, что Запад пробежал за 100, нас сомнут». Я не уверен, что у нас есть и 10 лет. К счастью, есть наследие Сталина и Берия — это атомная бомба, но «часики Истории» тикают. Правда, они тикают и под нашими, как говорят сейчас, партнерами. Вопрос в том, кто упадет первым. Собственно, мы это уже проходили. Во второй половине 1980-х вопрос стоял именно так: кто упадет первым — СССР или США (а с ними — Запад), причем по закрытым прогнозам — американским и нашим — упасть должны были США. Однако североатлантическая элита переиграла позднесоветскую — тупую и жадную.

СССР был разрушен, а Постзапад, капитализм в его финансово-криминальной форме получил бонус — дополнительную четверть века жизни, хотя сама гибель системного антикапитализма была знаком на стене для капитализма как системы. Сегодня ситуация повторяется, только на кону уже разрушение РФ, намного более слабой, чем СССР даже образца 1991 года. Впрочем, и нынешний Постзапад во многом напоминает гнилую стену — ткни и развалится. Надо только знать, куда ткнуть и как — так, чтобы не рухнул обвалом, а рушился постепенно, но неотвратимо — и чтобы было ему не до нас. Наконец, есть замечательный принцип дзюдо: использовать силу противника против него самого. Много чего есть. Но главное, что должно быть — это воля. Воля жить, бороться и побеждать.

Примечания

1

http://www.interfax.ru/rassia/618044.

2

Цифры приведены по: American Economic Life and the Means of Its Improvement. N.Y., 1930. P. 154.

3

Я благодарен С.В. Кугушеву, обратившего мое внимание на этот факт.

4

Boillot J.-J., Dembinski S. Chindafrique. La Chine, l’lnde et l’Afrique feront le monde demain. P.: Odile Jacob, 2014. В наших библиотеках этой работы, насколько мне известно, нет, тем более интересно воспользоваться ее материалом, хотя ее авторов, как любых экспертов, надо проверять.

5

https://www.bfm.m/news/372571

6

https://www.bfm.ru/news/374635#photo389016

Content

Андрей Фурсов
Водораздел. Будущее, которое уже наступило

Предисловие

Водораздел

На руинах привычного мира

Гудбай, Америка?

Необуржуазия, или Всадники капиталистического апокалипсиса

Закат Европы в Лунку Истории

Глобализация и «Киндафрика»: исторический бумеранг?

Карл Маркс: 200 лет спустя

Россия в годовщину 100-летия Великой Октябрьской социалистической революции и начала Гражданской войны

Примечания