Семен Данилюк

Законник

Законник

«Cлужа закону, служу народу».

(надпись на фронтоне «Московского университета МВД России»)

Часть первая

30 ноября 2010 года, в двенадцатом часу ночи, к КПП элитного жилого комплекса «Товарищество достойных», в полукилометре от конечной станции метро «Лоськово», из лесного массива выбежал взъерошенный, вывалявшийся в грязи человек. C перекошенным от ужаса лицом он принялся что-то возбужденно выкрикивать, беспорядочно размахивая руками в сторону леса. Вдруг зашатался и рухнул перед шлагбаумом. Вызвали «Cкорую помощь». Не дожидаясь ее прибытия, охранники прошлись вдоль ограды и в трехстах метрах обнаружили еще одного, недвижно лежащего на скамейке мужчину. Одного в коме увезли в реанимацию. Другой умер еще до приезда врачей.

1

Ноябрьская пурга мела с отчаянной, молодою силой. То разжималась жалящей пружиной, подбивая под коленки редких, укутанных в воротники прохожих. То завивалась в клубок, норовя затормозить трамваи, ползущие от Ленинградского шоссе вверх по улице Зои и Александра Космодемьянских.

Заметенный трамвай с цифрой «23» натужно взобрался на пригорок, остановился напротив могучего, обрамленного гранитом cталинcкого здания с золоченой надпиcью на фасаде — «Академия министерства внутренних дел России».

С подножки ловко соскочил крепкий мужчина в вязаной шапочке и курточке на cинтипоне. Pазыгравшаяcя вьюга тотчас с разгону ударила его в неприкрытое лицо. Закрывшись рукавом, он налег грудью на густой воздух, энергично заработал ногами, будто попавший во встречный поток пловец, преодолел проезжую часть, добрался до дубовой, обитой позолотой входной двери и втиснулся внутрь.

Два постовых милиционера на проходной, за «рамкой», поежились от порыва ворвавшегося ветра. Дождались, пока вошедший ожесточенно ототрет щеки.

— Ваша фамилия? — старший наряда — прапорщик поднял с тумбы скрепленные листы.

— Стремянный. Но в списке искать бесполезно. Так что даже не парьтесь. Просто хотел юбиляру подарок передать, — стесняясь, мужчина достал из-за пазyxи пeрeтянутый георгиевской ленточкой пакетик. — Может, позвоните, чтоб кто-нибудь с кафедры спустился?

— Евгений… Геннадьевич? — прапорщик поставил в списке галочку.

— Геннадьевич, — огорошенно подтвердил Стремянный.

Прапорщик приветливо отстранился, пропуская гостя.

— Гардероб для приглашенных — справа. Торжественное собрание в актовом зале, — третий этаж по лестнице. Часа полтора как начали.

Он ткнул подбородком в сторону информационной доски, на которой поверх обычных объявлений о защитах диссертаций, заседаниях Ученых советов и утерянных шарфиках был пришпилен набранный на компьютере плакат — «Академия МВД поздравляет Илью Викторовича Гулевского с пятидесятилетием. Чествование юбиляра состоится в четырнадцать часов 30 минут, в Актовом зале».

Информация выделялась среди прочих не только красочностью оформления, но и скупостью, — ни званий, ни чинов.

Стремянный, согреваясь, прошелся по безлюдному вестибюлю. Обычно в это время все здесь было наполнено гомоном. Беспрестанно ухала тугая дверь со двора, — слушатели после занятий торопились успеть до закрытия столовой. Преподаватели, перед тем как разойтись по домам, уже одетые, обсуждали последние новости. Но сегодня даже книжный киоск закрылся с обеда. А сувенирный ларек, похоже, и вовсе не открывался. Лишь из столовой доносилось ожесточенное звяканье посуды, — там готовились к банкету. Ни души. Разве что старушка-гардеробщица, навалясь локтями на барьер, с сомнением рассматривала легкомысленную шапочку и линялую куртчонку запоздалого визитера. За спиной ее меж привычных милицейских и военных шинелей виднелись отороченные мехом кожаные пальто и — на специальных тремпелях — норковые женские шубки.

— На торжественное? — на всякий случай уточнила она, и лишь после этого неохотно втиснула куртяшку меж двух дубленок поплоше.

Стремянный оправил перед зеркалом джемпер в елочку, огладил жесткий, пошедший в седину ежик. Огорченно приметил ссутулившиеся плечи.

— М-да, — пожаловался он гардеробщице. — Прежняя гренадерская выправка дала усадку.

Гардеробщица сочувственно хмыкнула, — гренадер и ныне оставался вполне справным.

Со стороны внутреннего двора в одном кителе заскочил молоденький старший лейтенант милиции. Теребя подмороженное ухо, он подбежал к столовой, непонимающе подергал запертую дверь, глянул на доску объявлений и, спохватившись, задумался.

— Где народ, браток? — обратился к нему Стремянный.

— Как это? — не понял старлей. Ткнул в объявление. — Так вот же.

— И что за гусь этот самый Гулевский, из-за которого все опустело?

Похоже, вопрос этот в стенах Академии выглядел бестактностью.

Старший лейтенант дико скосился, фыркнул уничижительно и, не ответив, припустил к лестнице.

По лицу Стремянного пробежал хулиганистый лучик, — по его мнению, розыгрыш удался.

Он двинулся следом за всполошным старлеем. Но тут на лестнице раздался мелкий дробот ног. Кто-то второпях, через ступеньку сыпал вниз.

Заслышали шаги и постовые на входе.

— Может, закончили? — предположил один.

— Как же, жди. Чтоб наши говоруны в полтора часа уложились… Должно, еще кого-то принесло, — определил старший наряда.

В вестибюль с озабоченным и несколько шалым лицом вывалился запыхавшийся подполковник внутренней службы — помощник начальника Академии Видный. На округлой, окаймленной ровненьким газончиком волос лысине блестели капельки пота.

— Подтянулись, прокуратура прибывает, — скомандовал он на ходу. — Поздновато сообщили. Так что с минуты на минуту. Быстро у входа поработали веничком, чтоб ни снежинки…

Парадная дверь распахнулась, удерживаемая услужливыми руками. В образовавшемся проеме появился человек в погонах генерал-полковника на запорошенной прокурорской шинели — заместитель Генерального прокурора России Валерий Георгиевич Толстых. Следом втиснулись два дородных полковника. Один — едва различимый за огромным букетом, руку другого оттягивал тяжеленный пакет.

Пройдя меж вытянувшихся постовых, генерал от прокуратуры оббил мокрый рукав.

— Ну и погодка, от машины всего-то десяток шагов, и — пожалте — готовый Дед Мороз, — вместо приветствия сообщил он Видному.

— Не опоздал, надеюсь?

— Почти нет. Велено раздеть вас в приемной.

— А чего Резун сам не встретил? — Толстых насупился. — Или как вторую звезду на погоны получил, заподло стало?

— Начальник Академии в президиуме, ведет торжественное заседание, — Видный аккуратной ладошкой смахнул снег со спины обидчивого прокурора; прихватив под локоток, повлек к лифту. — Остальные уже здесь: из Верховного Суда, из Минюста, ИГПАНа… Да все, считай, — оборвал он себя. — Наш замминистра и председатель правового комитета Госдумы с утра заезжали.

— Слышал, орденом наградили, — завистливо припомнил Толстых.

— Представили, — подправил Видный. — Подтверждение еще вчера получили. Ждали, что подъедут из Администрации — для официального вручения. Но перезвонили, — срочное совещание у президента. Так что официально вручат позднее, в Кремле.

— Я тоже не надолго, — заслышав, что «кремлевских» не будет, Толстых заторопился. — У нас у самих коллегия идет. И то невиданное дело — Генеральный специально отпустил зачитать адрес. Все-таки, говорит, не кто-нибудь — Гулевский! — высокий гость ностальгически покачал залысой головой. — Сколько этот ваш Гулливер жил из меня вытянул, когда мы с ним нынешний УПК(сноска — здесь и далее: УК — уголовный кодекс; УПК — Уголовно-процессуальный кодекс) создавали.

Видный поспешил спрятать усмешку. Таких создателей, как Толстых, числилось десятка полтора военных и гражданских генералов. Почитай, все высшее правовое начальство страны поспешило записаться в разработчики. Но ни для кого не было секретом, что реальными творцами блока российских уголовных законов были несколько видных ученых-правоведов. И, прежде всего, конечно, Гулевский. Один из тех, кого за всеядность называли многостаночниками. С первых шагов в науке Гулевского в равной мере интересовали уголовное и уголовно-процессуальное законодательство, азартно вгрызался он в проблемы криминологии и пенитенциарной политики. В каждой из этих специфических отраслей научные труды Гулевского значились среди основополагающих.

— Руководство Следственного комитета, надеюсь, здесь? — вскользь поинтересовался зам Генерального.

Но эта небрежность не обманула опытного аппаратчика Видного.

— Нет. Единственно, адрес прислали. Должно быть, чем-то очень заняты, — подпустил он сарказма. И — попал в цвет.

— Ишь ты, адресом отделались! Уж эти-то могли бы найти время собственному крестному отцу поклониться. Сколько я доказывал, — нечего им такую власть давать. Так нет, послушались Гулевского — нужен-де независимый следственный орган. И вот, пожалуйста, без году неделю создали, и уже — родства не помнят. У высшего руководства прокуратуры время нашлось, даже коллегии прерываем. А эти независимые, заняты, видишь ли. Чем только? Можно подумать, хоть один паршивый теракт или «заказник» раскрыли. Недавно пригласил к себе на координационное совещание, так тоже времени не нашел.

Толстых натужно задышал. После выделения Следственного комитета в самостоятельный орган его зависимость от прокуратуры сильно уменьшилась. Зато с обеих сторон заполыхали амбиции.

Видный, забежав вперед, распахнул перед прокурором дверь лифта, втиснулся следом. Груженные подарками порученцы потрусили по лестнице. По пути обогнали Стремянного.

Деликатный Видный слукавил, — торжественная часть подходила к концу. Принялись потихоньку сворачиваться телевизионщики, — должно быть, тоже прослышали, что вручение ордена переносится.

Огромный, подстать концертному, Актовый зал Академии, заполненный на две трети, устало дышал.

Стол президиума сегодня удлинили на всю ширину сцены. И все-таки мест для почетных гостей не хватило. Острая макушка притулившегося с краю Ученого секретаря едва виднелась из-за стопки поздравительных адресов. Так что для заместителя Генпрокурора пришлось освобождать стул в центре, меж начальником Академии Резуном и юбиляром, — поджарым полковником с густо простроченными сединой волосами, барханами лежащими на голове, и двумя глубокими морщинами на лбу. Насмешливые синесерые глаза из-под густых бровей, будто из амбразуры, выцеливали то членов президиума, то приглашенных гостей.

Толстых, поерзав, втиснулся. Пригнулся к Резуну.

— Всего на пятнадцать минут вырвался. Машина под парами. Так что объяви меня, — коротко бросил он. Всем крупным телом развернулся к герою торжества. Приобнял. — Поздравляю, кровопийца! Желаю сто лет. Но только чтоб от меня подальше. А то остатки крови выпустишь.

Гулевский с иронией прищурился, — дородному прокурору кровопускания явно не повредили бы.

— Бестактная ты все-таки язва, — хмыкнул Толстых. Зыркнул вдоль стола президиума, кому-то кивнул. Откликаясь на приглашающий жест Резуна, поднялся. Склонился к уху Гулевского. — Зря ты эту сходку затеял. Не монтируются Гулливеры в президиумы. Мельчают от славословий.

Отдуваясь, направился к трибуне.

Гулевский нахмурился, так что кожа натянулась на выступающих скулах, а морщины волнами загуляли по лбу. В сердцах потеребил переносицу. Удачно подковырнул злоязыкий прокурор. И впрямь меж сановных, оплавленных, будто догорающие свечи, лиц чувствовал он себя неуютно.

Особое положение Гулевского в научном мире определила черта характера, которую недоброжелатели называли упертостью. Убежденный в своей правоте, он двигался к поставленной цели, расчищая преграды и завалы с неотвратимостью шагающего экскаватора.

В начале девяностых с крахом Советского Союза началось повальное разграбление нажитого за годы советской власти. Безнадежно устаревший уголовный кодекс, не ведающий понятия частной собственности, не мог служить хотя бы слабой преградой для перетекания денежных потоков в карманы нуворишей.

Тридцатилетний Гулевский принялся обивать пороги высоких инстанций, доказывая необходимость срочного реформирования уголовного закона.

Не по возрасту ретивому доценту разумно возражали, что в стране до сих пор не принят системообразующий, гражданский кодекс. А значит, менять уголовное законодательство не пришло время, — не нанимают сторожа, пока не выстроят новое здание. «Но если не поставить охраны, то и здание никогда не достроят, — упорствовал Гулевский. — Разворуют прямо на стройплощадке. Вы что, хотите жить в бандитском государстве?» — напористо спрашивал он. Смущенные чиновники от ответа увиливали.

Гулевский настаивал, что вместо латания обветшавших кодексов необходимо разработать правовую концепцию и на ее основе создавать новое законодательство, в котором все отрасли права должны быть гармонично увязаны меж собой и способствовать торжеству гуманности и справедливости. Над наивностью его посмеивались. Но неутомимый правовед продолжал отстаивать идею на всех уровнях.

В конце концов, действуя, где напором, где сметкой, сумел пробиться на прием к Ельцину. Слова о торжестве гуманности в зарождающемся государстве президенту понравились. Правда, увесистую программу комплексного реформирования законов отложил не листая. Но — стремясь к невозможному, добьешься многого, — был дан зеленый свет подготовке нового уголовного кодекса.

Собственно с того момента и началась особенная слава Гулевского, выделившая его из общего ряда ученых. Имя его, и ранее известное на Западе, стало символом преобразований в российском законодательстве. И когда в начале двухтысячных настал черед обновления уголовно-процессуального закона, вопрос о том, кто должен возглавить рабочую группу, даже не поднимался. Конечно, Гулевский.

Так что к своим пятидесяти, младенческим по меркам правой науки, годам, обласканный властями Гулевский пришел остепененным и олауреаченным.

Предполагалось и присвоение редчайшего в правой среде звания члена-корреспондента Академии наук. Но, по существующей иерархии, член-корр должен возглавлять видное научное учреждение.

Назначение начальником Академии МВД напрашивалось. И тут непредсказуемый Гулевский заупрямился. Главным в его жизни оставалась наука, и все, что отвлекало от нее, в том числе карьерный рост, для него казалось помехой. Потому от назначения увильнул, а на высокую должность вместо себя протолкнул ученика — Валентина Резуна. Так и получилось, что юридический генералитет страны съехался на торжество скромного начальника кафедры.

Самодовольство первых минут и часов, когда поздравления только посыпались, схлынуло и сменилось сначала смущением, а затем и открытым раздражением.

В какой раз проклял Гулевский собственную бесхарактерность, когда позволил уломать себя на помпезное празднование. От пустопорожних, под копирку речей уже мутило.

К тому же во всем этом славословии, санкционированном на высшем уровне, было что-то искусственное, унизительное. Когда-то в запале объявили его ведущим юристом страны. И более это не обсуждалось, будто клеймо на быка поставили.

Меж тем в первых рядах собрались коллеги-ученые из крупнейших вузов и научно-исследовательских институтов. Среди них семидесяти-восьмидесятилетние старцы, по трудам которых молодой следователь, а позже — адъюнкт Гулевский постигал азы правовой науки. Пришел даже, несмотря на плохое самочувствие, учитель Гулевского, предшественник его на должности начальника кафедры, гордость отечественной криминологии Герман Эдуардович Машевич. И каково им слушать осанну, воспеваемую пятидесятилетнему пацану.

Гулевский с тоской оглядел зал. Представил муки коллег, ропот слушателей, которых, скорее всего, принудительно согнали, чтобы заполнить пустующие ряды.

Заметил, что входные двери работают, будто сигнальный фонарик. Створки то приоткрывались, пропуская лучик света из фойе, то вновь запахивались. Это истомившиеся слушатели с задних рядов в полутьме ловко, один за другим, выскальзывали наружу.

Вот вновь мелькнула тень, на этот раз кто-то вошел. Гулевский пригляделся, и в груди его потеплело, — в дверном проеме подслеповато щурился со света Женька Стремянный. Ближайший, с юности, друг.

Сказать по правде, не верил, что придет, и в список приглашенных включил на всякий случай. В последние годы в отношениях между обласканным властями ученым и отставником МВД образовалась трещинка. Начало ее в том, десятилетней давности дне, когда один из лучших сыскарей Петровки обнаружил, что группировку, которую он разрабатывал, крышует начальник «смежного» отдела УГРО. Стремянный потребовал арестовать «оборотня». Рапорт положили под сукно. В знак протеста тридцатипятилетний подполковник подал в отставку.

Тогда впервые меж друзьями произошла размолвка. Гулевский с горячностью настаивал, что в переходное время каждый честный штык на счету и сбежать из органов все равно, что оставить поле боя. Стремянный угрюмо отмалчивался. Но решения не изменил. С тех пор вступил в адвокатуру. Но главным образом активничал в ветеранских организациях, ходил на протестные собрания, подписывал какие-то воззвания. Гулевский полагал это блажью. Но времени посидеть, как прежде, за бутылкой, вникнуть в чужую боль у вечно занятого, нарасхват профессора совершенно не хватало. При очередном звонке Стремянного обещал непременно перезвонить. И всякий раз спохватывался, что не перезвонил. Звонки, впрочем, раздавались все реже. И все-таки сегодня пришел!

Но Стремянный как неожиданно появился, так же может и незаметно улизнуть. Недаром когда-то начинал с «топтунов» (прим.: служба наружного наблюдения.)

Гулевский вгляделся туда, где сидели члены его кафедры. Нашел глазами аспирантку Маргариту Зудину, движением подбородка показал ей на дверной проем. Та оглянулась, понятливо кивнула, поднялась и, пригнувшись, чтобы не привлекать внимание, принялась пробираться к выходу. Впрочем, попытка не привлекать внимание была скорее данью вежливости. Как только красавица в ладном, узком на груди капитанском кителе появилась в проходе, добрая половина мужских глаз принялась сопровождать ее. Вот она добралась до Стремянного, шепнула что-то, подхватила под локоток и повлекла на свободные места. О Жене Стремянном можно было больше не беспокоиться.

Гулевский расслабился, даже благодушно скосился на трибуну. Но тут Толстых, войдя в раж, завернул что-то вовсе невообразимое, — назвал юбиляра симбиозом Кони и Плевако в одном лице.

Гулевский заметил, как недоуменно, будто при публичной непристойности, переглянулись гости в первых рядах, как Машевич, дотоле терпеливо скучавший, вздрогнул и прикрыл глаза пальцами.

Краска стыда залила лицо юбиляра. Он склонился к Резуну.

— Валя, давай заканчивать.

Округлая физиономия начальника Академии расплылась:

— Придется еще потерпеть, Илья Викторович. Никто не заставлял вас столько натворить за какие-то пятьдесят лет. У меня обширный список записавшихся. Да я и сам еще не выступал.

Гулевский с силой придавил руку Резуна. Губы сжались в злую скобку.

— Пожалуйста, Валя! — процедил он. — Или сам поднимусь и прикрою эту лавочку! А если у тебя недержание речи, поизгаляешься на банкете.

— Ну, разве что — на банкете, — Резун выпростал запястье. Опасливо зыркнул на юбиляра, — он как никто знал взрывной характер своего бывшего научного руководителя.

В прошлом году Резун ездил на правовой симпозиум в ЮАР. И — там, на сафари, впервые увидел на свободе носорога. Носорог мирно пасся, не обращая внимания на повыскакивавших из джипа туристов. Резун, приготовив видеокамеру, решил подойти поближе. Но сопровождавший рейнджер ухватил его за руку и потянул назад.

— Шестьдесят метров, мистер! — для наглядности он провел сапогом черту. — Если больше шестидесяти, вы для него не существуете. Но шестьдесят — это его ареал. Как только зайдете на пятьдесят девять, развернется и — атакует. И тогда помоги всем нам Бог!

Резун долго соображал, кого же напоминает ему эта носорожья повадка. И — вспомнил: конечно же, Гулевский! Один к одному. Такой же деланно спокойный, вальяжно снисходительный, погруженный в себя барин. Пока кто-то, кто не догадывается, что перед ним носорог, не перейдет грань допустимого. И тогда помоги ему Бог!

Через полчаса приглашенные переместились в столовую.

В перерыве Гулевский успел сменить форму на легонький черный джемперок и слаксы, в которых чувствовал себя по-настоящему свободным.

Героя торжества, как водится, посадили на возвышении, за отдельный, двухместный стол. Второе место обычно предназначалось для супруги (супруга) юбиляра. На сей раз на него водрузился начальник Академии. Никто не удивился.

Из семьи Гулевский ушел десять лет назад, оставив жене и пятнадцатилетнему сыну трехкомнатную квартиру.

Еще за неделю до ухода он и не помышлял о разрыве. Более того, воспринимал семью как некое привычное приложение к устоявшейся жизни, главное место в которой занимала его наука. Любовь к жене, если и была, давно утухла. Интересы, которыми жил он, жене были чужды. В свою очередь, для него были бесконечно далеки проблемы, что обсуждала она до ночи с телефонными подружками. По прошествии времени жена стала восприниматься им как иссиженное кресло. Ты раздался, кресло просело. Сидеть в нем уже не удобно. Но это не значит, что его следует выбросить. Достаточно завести новое, а это передвинуть на лоджию. Как у многих коллег, у него случались увлечения, — студентки и аспирантки сами искали флирта со знаменитым, к тому же обаятельным профессором. До серьезных отношений дело не доходило, — во всяком случае, так казалось Гулевскому. Но, видимо, обидчивые женщины рассуждали иначе. В квартире, бывало, раздавались анонимные звонки. На упреки жены Гулевский вяло отшучивался, ссылался, как водится, на козни завистливых сослуживцев. И жену это — он видел — устраивало. Они оба привыкли жить во лжи. Выработали правила, приемы, с помощью которых сохранялась видимость семейного благополучия. Но однажды, забежав во внеурочный час домой, невольно подслушал телефонный разговор, из которого узнал, что у жены давно завелся любовник. И не просто любовник. Этот человек, похоже, любил ее и уговаривал уйти к нему. Жена неловко оправдывалась, ссылалась на сына, для которого разрыв родителей станет шоком. Гулевский тихонько вышел из квартиры и долго бродил по Шаболовке, пытаясь разобраться в собственных чувствах. О том, что у жены может кто-то появиться, он догадывался. Несколько уязвило, пожалуй, что человека этого жена, судя по всему, полюбила. Но и только. До сих пор казалось невозможным оставить увядающую женщину, отдавшую ему лучшие годы. Поняв же, что нерешительность его не дает жене начать новую жизнь, разом успокоился. Заметил вдруг, что подрастающий сын смотрит на родителей с иронией. Обманчивой, иллюзорной цели, ради которой сохраняли они семью, оказывается, не существовало. Потому на очередной вопрос, не появился ли у него кто, утвердительно кивнул. Хотя даже не догадывался, о ком именно может идти речь. «Может, тогда честнее разойтись?» — растерялась жена. «Пожалуй», — согласился он. На другой день утром, не дав себе передумать, ушел из дома. Ушел не как все — к кому-то. Сначала в никуда. Поселился на даче у друга, Евгения Стремянного. Рядом продавали участок. Занял денег, выкупил. Принялся обихаживать, поднял зимний домишко. Лишь много позже усилиями ученика — Резуна, назначенного начальником Академии, получил двухкомнатную квартирку на Войковской. Долгое время жил жизнью застарелого холостяка. На потуги супруги Стремянного, Ольги Тимофеевны, пытавшейся оженить его заново, отшучивался: «Конечно, женщина в доме нужна. Но кто сказал, что одна и та же»?

Среди прочих сошелся он со студенткой МГУ Маргаритой Зудиной, — читал у них курс лекций по уголовной политике.

Собственно, инициатива сближения, как чаще всего и бывало, исходила от девушки. После первой ночи, проснувшись наутро, увидел, что на кухне кипит работа, — гостья, напевая, мыла посуду и надраивала стенные шкафы. Раздраженный Гулевский поинтересовался, зачем она утруждает себя. Есть же приходящая домработница.

Маргарита, не возражая, быстро собралась и убежала на лекцию.

Они ходили на выставки, в театр. После ехали к нему. Оставалась на ночь, только если он предлагал. Если не предлагал, прощалась как ни в чем не бывало и уезжала в свою съемную квартирку на Теплом Стане.

Возле статной шатенки с сочными, беличьими глазами, вечно увивались бойкие юноши. Он не сомневался, что один из них — ее любовник. А значит, перспективы в их отношениях нет.

Боясь привязаться к Маргарите, Гулевский порой специально не звонил по две-три недели. Но когда внезапно звонил, даже к ночи, она все бросала и приезжала: свежая, мягкая, улыбчивая и — соскучившаяся.

Он выискивал в ее поведении корыстный мотив. Но не находил. Девочка была твердой отличницей, в преподавательской опеке не нуждалась.

— Зачем тебе нужен такой старый мухомор? — удивлялся он, слегка кокетничая.

— Если надоела, уйду, — отвечала она.

Слов любви она не произносила. Мужской опыт Гулевского свидетельствовал, что студентка может увлечься профессором. Но лишь увлечься. Надо только дать ей время одуматься.

Однако время шло. В поведении Маргариты ничто не менялось. А сам он все больше ощущал потребность в ее присутствии.

После защиты диплома Зудиной предложили аспирантуру в МГУ. Но, когда Гулевский позвал ее к себе, в Академию, Маргарита, не препираясь и не выставляя условий, забрала документы, надела погоны и стала адъюнктом кафедры уголовной политики. Адъюнктом настолько толковым, что руководителю — Гулевскому оставалось лишь слегка подправлять подготовленные фрагменты диссертации.

Если в студенческом цветнике МГУ Маргарита была одним из многих ярких цветков, то в Академии рыжеволосая двадцатипятилетняя женщина в ловкой на ней форме привлекала всеобщее внимание. Особенно, конечно, мужское.

Но Зудина на удивление быстро отвадила ухажеров. Впрочем, это оказалось тем легче, что молва тут же связала ее с Гулевским. Резун, который тоже попробовал приударить за соблазнительной адъюнктшей, приватно поделился впечатлением: «Илья Викторович! Девочка-то, похоже, к вам прикипела. Завидую! Не упустите».

А риск упустить был. Один из доброхотов сообщил Гулевскому, что видел Маргариту на набережной, нежно мурлыкающей с неизвестным парнем. Впервые Гулевский позволил себе спросить ее прямо.

— Да! — подтвердила Маргарита. — Мой жених из Самары.

— Жених? — неприятно поразился Гулевский.

— Бывший. Все это время он ждал меня. И вот приехал спросить, как ему жить дальше.

— И что? — голос Гулевского просел.

— Я же здесь.

— Это что-то значит?

— Ты все-таки глупый, — убедилась Маргарита. — Прекрати, наконец, себя дергать. Я не умею жить сразу с двумя. Если уйду, то уйду.

Это было сказано столь безыскусно, что Гулевский тут же предложил Маргарите переехать к нему. Та пожала плечами: «Вся Академия знает, что я и так безотказно твоя. Но если начнем сожительствовать открыто, пойдут пересуды. Ляжет тень на твою репутацию. Нам ведь и так хорошо. Правда, милый?»

Но с этого момента это стало неправдой. Теперь уже Гулевскому захотелось изменить двусмысленные отношения. Месяц назад в ресторане, где они вдвоем отмечали пятилетний юбилей знакомства, он предложил Маргарите стать его женой. Маргарита, не ответив, прильнула.

— Так что скажешь? — туповато переспросил Гулевский. Она подняла лицо, и он прочитал ответ. И все-таки оформить брак официально и переехать к нему согласилась только в конце марта — после ее защиты.

— Не хочу, чтоб за спиной злословили, будто вышла замуж, чтоб получить степень, — выставила условие Маргарита.

Вот и на банкете она категорически отказалась сесть с ним рядом. «Это пятнышко. Тебе его не надо».

Гулевскому осталось лишь развести руками, — кажется, она блюла его репутацию куда ревностней, чем он сам.

Сейчас королева Марго сидела среди членов кафедры, рядом с бессменной секретаршей Арлеттой и бок о бок с Евгением Стремянным, перешучивалась с млеющими от ее внимания мужчинами и улыбалась мягкой, обращенной в себя улыбкой.

Начальник Академии поднялся, принял из рук Видного микрофон, торжественно постучал ножом по фужеру.

Гудящие столы выжидательно притихли.

— Знаете ли вы, кто это? — вопросил Резун, развернув ладонь к юбиляру. — Вы думаете, перед вами крупнейший ученый, слава отечественной правовой науки?

— Именно так и думаем! — выкрикнул нетерпеливый голос.

— И вы не ошибаетесь, — подтвердил Резун. — Но вы и ошибаетесь!

Бывалый, тертый тамада, Резун выдержал вкусную, интригующую паузу.

— Потому что перед нами не просто ученый, а — Гулливер! И добрая половина здесь сидящих — это птенцы гнезда Гулливерова! Да что говорить? Моя собственная судьба состоялась благодаря Илье Викторовичу…

Славословия возобновились.

Столы составили столь плотно, что продраться к центральному, юбилярному столику было крайне трудно. Поэтому Гулевский по своему обыкновению сорвал разработанный сценарий. Сам ходил меж рядов и, прежде чем передать микрофон, произносил вступительное слово о выступающем. Так что получалось два тоста: один — юбиляру, второй — шутливое алаверды от юбиляра. Обстановка сделалась непринужденной. Все громче позвякивали вилки и рюмки. Выступления глушились выкриками с мест.

И все явственней над праздничными столами довлел густой баритон подвыпившего Стремянного. Он уже освоился в непривычном окружении и принялся сыпать вокруг двусмысленными своими прибаутками, хохмачками, анекдотцами, особенно обаяя заместителя начальника кафедры — сдобную Катю Потапенко.

Гулевский с любопытством разглядывал друга и невольно сравнивал его с тем двадцатидвухлетним «афганцем» — орденоносцем с персиковым румянцем и гвардейской выправкой, каким предстал впервые перед следователем по особо важным делам Гулевским. Ныне атлетическая фигура раздобрела, ежик пошел в обильную седину, нежная прежде кожа огрубела и набрякла. И все-таки в минуты веселья пробуждался в Стремянном прежний гусар и бабник.

Гулевский склонился к Резуну:

— Валя, объявляй перерыв, а после — музыка, танцы.

Резун, переглядывавшийся с новенькой библиотекаршей из спецхранилища, охотно промокнул губы салфеткой, отложил вилку. Гулевский придержал его.

— Только предоставь последнее слово, — он кивнул на угол, откуда беспрестанно доносилось Катино хихиканье, — Евгений Стремянный шел на приступ.

Резун требовательно постучал ножом по фужеру. Добился тишины.

— По предложению юбиляра, заканчиваем с прениями, — объявил он — под одобрительный гул большинства.

— Последнее слово предоставляется, — Резун выдержал интригующую паузу. — Старому сослуживцу Ильи Викторовича (он пригнулся к Гулевскому) Евгению Стремянному!

Люди в рядах недоуменно закрутили головами. Раскрасневшаяся Потапенко сконфуженно отодвинулась от притершегося к ней ухажера, кивнула ему на Гулевского.

Стремянный, оказавшийся вдруг в центре внимания, поначалу смешался, но, подначиваемый насмешливой улыбочкой Гулевского, поднялся.

— Что ж, скажу, — принял он вызов. — Я хочу выпить за лучшего следователя, какого знал. У которого начал службу пацаном в оперативно-следственной группе. Вот вы рассуждаете о школе Гулевского. А я другую школу у него прошел — сыскную. Он приучил меня работать без халтуры, каждый эпизод обсасывать, как мозговую косточку. А главное, быть верным выбранному делу. Жить им. И ведь как жили! — Стремянный ностальгически почмокал губами. — Среди ночи, бывало, звонил Илюха с новой, невесть откуда пришедшей идеей. И все — сна нет. Торопишь рассвет. Едва забрезжило — ты уж мчишься впереди собственного визга отрабатывать очередную версию…Ну, само собой, ночами не только версии разрабатывали. На другое всяко-разное время тоже находили, — намекнул при общем оживлении Стремянный. — Потому как самому важняку было в ту пору всего-ничего — двадцать шесть. После работал со многими следователями и прокурорами. И как опер, и как начальник угрозыска. Но уже не они меня — я их учил тому, что перенял у первого моего учителя. И мне горько, что борьба с преступностью потеряла следователя Гулевского.

Стремянный сбился.

— Потеряла лишь практика, — снисходительно подправил Резун. — Зато большая наука обрела крупного ученого.

По сути Резун подсказал концовку тоста. Он даже рюмку приподнял. Но Стремянный продолжал хмуриться.

— Что нашла наука, мне снизу не видно, — он упрямо огладил ежик. — А вот то, что такие люди как Гулевский покинули окопы, мне грустно. Потому что те, кто их сменил, открыли фронт врагу. Может, из-за этого и сложился беспредел, в котором существуем… Засим!

Он лихо, по-гусарски отставил локоток и махом опрокинул стопку.

Объявили перерыв. Гулевскому хотелось переговорить со Стремянным, прежде чем тот по своему обыкновению ушмыгнет. Но пробиться сквозь множество людей, желающих пообщаться приватно, оказалось непросто.

Лишь через десять минут Гулевский выбрался в вестибюль, почти без надежды застать товарища, и там обнаружил Женьку в обществе умненькой Зудиной. Маргарита, слегка откинувшись, сидела на пустом книжном прилавке и увлеченно слушала нависшего над ней Стремянного.

Когда подошел Гулевский, она соскочила на пол.

— Докладываю: пытался сбежать, но был задержан. Кстати, Илья Викторович, как ты рядом с ним за столько лет от хохота не умер? Это ж ходячее собрание прибауток… Все, мальчики, оставляю.

Маргарита не сделала и пяти шагов, как ее затащили в первую же сбившуюся мужскую компанию.

Гулевский вопросительно глянул на Стремянного. Они так давно знали друг друга, что зачастую слова оказывались лишними.

— Девка-то хорошая, — протянул тот. Гулевский расслышал: она-то хороша и надежна. А вот каков ты сам?

Чуткий Стремянный уловил сомнение, что жило в Гулевском.

Не раз спрашивал он себя: «Любишь ли ты эту девочку так, как она того заслуживает? Или прикипел к молодому, отзывчивому телу и боишься потерять? А может, просто утратил прежнюю способность влюбляться страстно, до исступления?» Остыли чувства. Как борщ, который в юности любил горячим, а ныне предпочитает хлебать тепленьким. Впрочем, если быть до конца честным, колотило у него в висках только от одной женщины. Но в ту далекую пору он сам был юн, и чувства были юны. Перед Гулевским вдруг всплыло хохочущее личико Беаты Дымниц. Аж головой встряхнул от внезапного наваждения.

— Какой же ты молодец, что пришел! — Гулевский охватил друга за плечи. — Без тебя, черта, перца не хватает. Как Оля?

— Обидный вопрос! С таким-то мужем! — Стремянный выпятил губы, как делал всякий раз, когда переходил на особую, ерническую интонацию.

— Все еще зав терапией в госпитале?

— Да, — подтвердил Стремянный. — Правда, полставки сократили. Так что больше на мне тренируется. Дня не проходит, чтоб не обнаружила какую-нибудь очередную язву. А то и хлеще. Зарядку делаю с круговыми вращениями. Перекрутился, слегка повело. Все! Налицо нарушение мозгового кровообращения. И рецептик тут как тут: сиди безвылазно дома. Но я ей на это возразил, что, видно, уже не хватает квалификации поставить правильный диагноз. Придется менять на молоденьких медичек — со свежими знаниями.

Гулевский расхохотался.

— Ох, и намучилась с тобой, паразитом, Ольга! Сам-то как адвокатствуешь?

— Терпимо, — Женя поскучнел.

Репутация у адвоката Стремянного сложилась своеобразная. Адвокат, как известно, обязан придерживаться позиции, занятой подзащитным. И если подзащитный в самом деле был невиновен, не было для него более надежной опоры, чем Стремянный. Но стоило Женьке заподозрить, что клиент изворачивается, он сначала «колол» его, склоняя к даче признательных показаний, а затем использовал малейшую зацепку в суде, чтоб добиться смягчения наказания. Так что истинно невиновные тянулись к Стремянному, «лукавые» шарахались. Впрочем, в последние годы его стали избегать и те и другие. В цену все больше входили хваткие адвокаты-решалы, умеющие «заинтересовать» следователя, «занести» судье. Стремянный среди них ощущал себя мамонтом.

— Может, тебе в розыск вернуться? — предложил Гулевский, убежденный, что причина Женькиной меланхолии в профессиональной нереализованности. — Десять лет прошло, а гляжу на тебя и вижу — до сих пор весь там. Давай звякну начальнику ГУВД. Наверняка с радостью возьмут. Такие опера, как ты, во все времена по тройской унции.

— Там да не там. И не во все времена…

— Во все времена человек должен делать то, для чего предназначен!

— с привычной безапелляционностью рубанул Гулевский. — Ты вот меня подковырнул, будто сбежал со следствия. А я свою нынешнюю пользу вижу в том, чтоб способствовать улучшению законов в стране.

На лице Стремянного промелькнула горькая усмешка.

— С чем не согласен? Говори прямо, — потребовал Гулевский.

Стремянный поколебался, решаясь.

— Прямо так прямо. Послушал я сегодня ваши славословия. Сидите тут, в хрустальных замках, — он повел вдоль обшитых дубом стен. Хмыкнул. — Законы они вершат. Для кого только? Ты, конечно, извини, но в форточку хоть иногда выглядываешь?..

Он заметил, как сошлись в злую скобку губы, как заиграли в преддверии взрыва желваки. Увы! По наблюдениям Стремянного, слава подпортила доброго товарища, добавила ему черту, прежде несвойственную, — нетерпимость к возражениям.

— Лучше скажи, почему среди гостей Котьку не вижу? — поспешил он перевести разговор.

Гулевский нахмурился. Простой вроде вопрос был с подковырцей. Уж кто-кто, а Стремянный хорошо знал историю разрыва между отцом и сыном. Доверительные отношения меж ними разрушились через полгода после того, как Гулевский ушел из дома. От директора колледжа узнал, что Константин под отцовское имя занял крупную сумму. Состоялся разговор. Костя попытался оправдаться. Рассвирепевший Гулевский, оборвав сына, потребовал впредь не позорить его фамилию.

— Что ж, не буду, — угрюмо пообещал тот. По достижении шестнадцати лет Костя вписал в паспорт материнскую фамилию — Погожев.

С тех пор отец и сын общались больше по телефону. Виделись урывками. Костя, казалось, стал жить по лекалам, скроенным матерью. Вместе выбрали ВУЗ попроходимее. Занятия не посещал. Когда подходила очередная сессия, мать шла к декану, доставала из сумочки деньги и — решала вопрос.

Такое образование Гулевский определил как заушное.

Как-то при встрече сын с энтузиазмом поделился, что поступил во второй ВУЗ, на юридический.

— Деньги-то у мамочки не иссякли? — снасмешничал Гулевский.

Котька померк, поджал губы и в дальнейшем на вопросы об учебе отвечал в тон: числюсь.

— Черт тебя знает, Илья Викторович, — Стремянный озадаченно повел могучей шеей. — Разве так с собственным сыном можно? Знаешь хоть, что он три года как второй ВУЗ закончил?

— Наверняка опять дипломчик купленный.

Стремянный с ожесточением потер ежик.

— Вот и видно, что где-то дали необъятные провидишь, а где-то, будто крот слепой. Зациклился на том, что десять лет назад запомнил. Да и тогда-то!.. Ведь до сих пор не знаешь, что деньги те Котька для своей девочки занял — на срочную операцию. А потом подрабатывал, отдавал.

— Чего ж сам не сказал? — Гулевский смущенно наморщился.

— А как он тебе, зашоренному, скажет, если ты сходу блажить начинал?! И вообще люди, знаешь, имеют свойство меняться. Котька твой серьезным парнем стал. Юрфак с красным дипломом закончил, на работе на хорошем счету, девчонка чудесная, со школы вместе. Бывшая твоя сожительство их не одобрила. Так ушел из дома. Квартирку снимают… Да что я тебе живописую? На вот, приглашение на свадьбу.

Он выудил из заднего кармана брюк примятый конверт, всунул Гулевскому.

— Женится твой сын!..И вообще не дело это, когда отцу такие приглашения через чужих передают! — в сердцах бухнул он. — Как хошь, но не дело.

Гулевский озадаченно повертел приглашение.

— Ты-то откуда все знаешь?

— А он со мной охотно контачит! И знаешь, почему? — с вызовом произнес Стремянный. — Я ему о папеньке рассказываю. Должен же сын хоть от кого-то об отце узнавать!

— Конечно, должен, — Гулевский потрепал друга по литому плечу. — Может, и впрямь случаются чудеса. Завел парень семью, появилось, за кого отвечать. Повзрослел.

В самом деле: устоявшиеся представления Гулевского о сыне как о скользящем по жизни ловкаче, все менее сходились с тем, что узнавал в последнее время. Он шутливо подтолкнул смурного друга:

— Ладно. Не куксись. На свадьбе-то хоть гульнем как прежде?

— А то, — Стремянный приосанился. — Опять же девочки молоденькие будут. Я уж Котьку предупредил, чтоб свидетельницу под меня приискать. Такую, знаешь…

Он разыскал взглядом Маргариту.

— Или похожую…

— И как такого охламона Ольга терпит? — поддел Гулевский.

— Каков ни муж, а все оградка, — прибаутки выскакивали из Стремянного, будто пули из автомата Калашникова, — кучно и по месту.

— Потом она как врач должна понимать, — в моем возрасте вредно отказываться от старых привычек.

В вестибюле возникло оживление. Выскочившие уборщицы принялись энергично орудовать влажными швабрами, освежая паркет. Пробежал всполошный Видный.

— Опять что-то затевается, — забеспокоился Гулевский.

Стремянный поспешно залез в карман рубахи под джемпером.

— Вот еще что. На днях у нас Совет ветеранов состоялся.

Он выудил коробочку, из которой достал эмалированный «Знак почета ветеранов МВД».

— Старые сослуживцы поручили вручить. Это не всем такая честь. Каждая кандидатура обсуждалась до драки. У нас насчет того, кто достоин, строго. Собственно, с этим и шел…

Гулевский с надлежащим благолепием принял дар, раздвинул пятерню для благодарственного рукопожатия, но пожать руку не успел, — на них стремительно надвинулся раскрасневшийся Резун, успевший переодеться в парадный генеральский мундир.

— Настает пора истинных наград, — он вскользь оценил значок на ладони Гулевского. — Зам Главы Администрации президента подъезжает. Решили-таки вручить не откладывая. Вот где честь-то. Пойдем, Илья Викторович, встречать.

Резун энергично ухватил Гулевского под локоть и повлек к центральному входу, возле которого Видный выстроил для инструктажа дежурный наряд. Гулевский со страдающим выражением на лице обернулся к товарищу.

Стремянный понимающе кивнул и двинулся к гардеробу, — еще со времен службы оказаться без нужды вблизи руководства считал скверной приметой.

Слух о приезде высокого лица уже просочился. Гостей из столовой переместили в Малый актовый зал, на вручение.

Видный, накинув шинель, выскочил встречать на улицу.

У входа началось шебуршение. Вбежал, оглядываясь назад и дыша паром, Видный. Перед «рамкой» шагнул в сторону и вытянулся.

Следом появилась рослая фигура заместителя министра внутренних дел. Движением кисти отодвинув Видного, он занял его место у рамки, и — будто сделался ниже ростом.

Возникший из пара худенький, раскрасневшийся человек, на ходу протирая запотевшие очки, стремительно, головой вперед, проскочил «рамку» и наверняка воткнулся бы в Резуна, если бы тот сноровисто не отступил в сторону.

Стекла очков очистились, заместитель Главы администрации Президента Юрий Михайлович Судин проморгался, закрутил головой. Резун неверными движениями одернул мундир, вытянулся, готовясь отдать рапорт. Но Судин нашел того, кого искал, — Гулевского.

— Здравствуйте, здравствуйте, дорогой юбиляр, — он по-свойски обхватил его за плечи. С начальственной добросердечностью всмотрелся. — Больше десяти лет не виделись. Зато теперь — рад случаю…

А, пожалуй, ты постарел.

— Все мы не молодеем, — Гулевский аккуратно высвободился из покровительственных объятий, в свою очередь до неприличия пристально оглядел низкорослого зама Главы Администрации.

Судин необидчиво рассмеялся.

— Это я к тому, что сыны наши на глазах мужают, — пояснил он. — Как там у классика? Нам время тлеть, а им цвести.

Впрочем, вид у Заместителя Главы Администрации был совершенно цветущий. Щеки алели подмороженными яблочками.

— За парней наших особо рад, — сообщил он. — Самая реальная дружба — та, что с одной парты. Как сдружились в колледже, так и продолжают друг о дружку тереться. То, что они оба при мне, знаешь, конечно. В одном холдинге числятся. Твой, к примеру, юрист.

— Юристишка, должно быть, так себе, — буркнул Гулевский.

— Вот тебе раз! — удивился Судин. — Хороший юрист, могу заверить! Куда толковей моего оболтуса оказался. В компании ценят. На днях на начальника юротдела выдвинули. Я, как понимаешь, одобрил. Да! Когда-то ты за ними приглядывал. Ныне пришла моя пора — Судин добавил в интонацию интиминки.

Познакомились они в начале девяностых на родительском собрании. Гулевские снимали квартиру рядом с колледжем, и Котька то и дело притаскивал к себе приятелей, — обедали, готовили уроки, осваивали компьютерные игры. Чаще других бывал рыжий, шумный пацан — Кешка Судин.

На собрании Кешка подтащил за руку субтильного мужчину — своего отца.

— Спасибо, что за сыном приглядываете, — стесняясь, поблагодарил тот. — Я-то все на работе.

Но, конечно, не об этой услуге припомнил зам Главы администрации, когда, вручая орден «За заслуги перед Отечеством четвертой степени», вновь шепнул так, чтоб не расслышали другие: «Долг платежом красен».

Истинное их знакомство состоялось в конце девяностых.

Как-то к профессору Гулевскому ворвался докторант Резун и с возмущенным видом впечатал перед ним автореферат кандидатской диссертации по административному праву, обнаруженный им в Ленинской библиотеке.

— Смотрите, что суки делают! — он раскрыл испещренную красным карандашом страницу. — Слово в слово!

Гулевский перелистал текст.

За месяц до того он передал в ведомственный сборник статью «О разграничении общественной опасности как уголовно-правовой и процессуальной категории».

В автореферате, что притащил Резун, дословно воспроизводился текст статьи.

— Ведь у них, гадов, какой расчет! — продолжал кипеть Резун. — Защита этой лажи, — он прихлопнул автореферат, — в Академии правосудия через две недели. А статья, дай Бог, через пару месяцев появится. Да еще в каком-то затрапезном сборнике. Кто о ней вспомнит?… Хоть бы своими словами потрудились переписать! Так нет, им даже это заподло!

— Им? — Гулевский открыл титульный лист. Соискатель — Ю.М.Судин.

Он озадаченно потеребил переносицу.

— Госдумовец, фракция «Демократическая Россия», — пыхтя над плечом шефа, пояснил Резун. — Порасплодились вченые на нашу голову!

В самом деле, в девяностых пришедшая во власть новая элита торопилась самоутвердиться. Возникло множество самопальных Академий и, соответственно, — академиков. Впрочем, цену липовым званиям поняли быстро. Возрос спрос на истинные ученые степени. А где спрос, там и предложение. Появился новый бизнес — «написание диссертаций». Ученые, еще недавно брезгливо морщившиеся при слове «плагиат», за мзду принялись стряпать кандидатские и докторские диссертации для «новых русских».

Установились расценки. Если соискатель пытался писать сам и требовалось лишь править и направлять его, — расценки были одни. Если к написанию диссертации он не прикладывал руку, но добросовестно вникал в содержание и на защите был способен внятно защитить выдвинутые положения, — цена повыше. Если ж приходилось писать за олуха и статьи, и саму диссертацию, да еще и обрабатывать коллег по Ученому совету, ставка, само собой, была наивысшей. Профессору с месячным окладом в 300 долларов предлагалось за написание докторской диссертации тридцать-пятьдесят тысяч. Таких деньжищ не держал в руках отродясь. И что могло остановить его? Нищая научная среда быстро и охотно развратилась.

Обо всем этом Гулевский хорошо знал. Как мог, противодействовал, хоть выглядело это борьбой с ветряными мельницами. Но все-таки со столь неприкрытым плагиатом столкнулся впервые.

— Как хотите, шеф, спускать нельзя, — Резун не унимался. — Коль вам заподло, я сам поеду в ВАК и подниму бучу. Надо притормозить беспредел. Если уж у самого Гулевского воровать не гнушаются, то с остальными и вовсе считаться не станут.

Гулевский написал заявление и через Резуна передал в Высшую аттестационную комиссию.

Через пару дней, тихим весенним вечером, когда Академия уже опустела, дверь в кабинет Гулевского будто сама собой приоткрылась, и в образовавшуюся щелку просочился щуплый человек, в котором Гулевский с нехорошим чувством узнал Юрия Судина.

Недобро сощурился.

— Дверь запирается? — вместо приветствия произнес мертвенно бледный Судин. Поковырялся в замке, подергал и — без паузы бухнулся на колени. От неожиданности Гулевский вскочил на ноги.

— Только сегодня узнал, — невнятно пробормотал нежданный визитер. — Так подставить, так подставить! Поклялись, что будут сами писать! Я ж порядочный человек. Если б только догадывался, что плагиаторами окажутся, да разве ж связался!.. Тем более, нашли, у кого воровать, засранцы!

Он вскинул пытливый взгляд. Повинуясь брезгливому жесту Гулевского, поднялся, отряхнул колени.

— Не верите, — определил он безнадежно. — Если не поверите, всему конец.

— Зачем вам это понадобилось? — сухо спросил Гулевский.

— Что?.. А! Понимаете, я в Госдуме от «Демроссии». Освобождается правовой комитет. Ну, наши меня двинули. Но там, чтоб возглавить, нужна степень. Сказали, все так делают. На надежных вроде людей вывели. Оказалось, — негодяи. Так подставить!

Он остервенело постучал себя кулаком по лбу. Со смятенным видом рухнул на свободный стул.

— Да что я? Если об этой истории пронюхают коммуняки, заплюют все демдвижение. А отложить защиту — значит, отдадим коммунистам ключевой комитет. Вот ведь какова диспозиция.

— Раз уж о диспозиции соизволили упомянуть… — в глазах Гулевского забегали злые искорки. — Ответьте, разлюбезный диссертант, по каким признакам вы разграничиваете общественную опасность и общественный вред при административных проступках?

— Что? — Судин опешил. Разглядел насмешку. — Да понятия не имею. Собирался за неделю до защиты проштудировать. И тут такое! В ВАКе сказали, если до завтра не улажу…

Он взрыднул. По впалым щекам потекли слезы:

— Илья Викторович, дорогой, вы ж — талантище. Идеи, как сеятель из лукошка, горстями разбрасываете; другие подбирают и всю жизнь кормятся. Что вам от одной-двух лишних? Отступитесь. Дружбой детей прошу. Не за себя. За общее дело. Ведь по большому счету оба мы России служим. Не враг же вы демократии.

Врагом демократии Гулевский не был. И историю, хоть и скребло на душе, замял.

Больше они не встречались. Хотя за карьерой Судина Гулевский следил. Это было нетрудно. В двухтысячных видный «правый», он демонстративно перешагнул из одной «России» в другую. Из «Демократической» в «Единую». То есть, как сам публично ответил злопыхателям, — России остался верен. За что оказался обласкан новой властью на должности заместителя Главы президентской администрации. А в 2008 со сменой президента сохранил пост как знак преемственности.

После вручения награды заместитель Главы администрации со свитой отбыл. Празднование же, в которое плеснули топлива, продолжилось с новой силой.

К Гулевскому подошла Маргарита. Разметавшиеся волосы прилипли ко лбу.

— Что-то меня кружит. И вообще хочу в постель.

Вопреки привычной осторожности, она припала к Гулевскому.

— Люблю менять любовников, — с пьяным бесстыдством объяснилась она. По остолбенелому виду Гулевского убедилась, что эффект состоялся. Принялась загибать пальцы. — Гляди сам. С полковником милиции спала, с доктором наук спала, с заслуженным ученым тоже спала. Даже с почетным профессором Эдинбургского университета переспала! Теперь хочу орденоносца. Имею право?

Вечер заканчивали без юбиляра.

2

Приезжать в этот день в Академию Гулевский не планировал. Но с вечера ему позвонил Машевич и попросил о встрече — для конфиденциального, как выразился, разговора. В последние годы один из основоположников советской криминологии часто болел и резко сократил преподавательскую нагрузку. Отрабатывать за него учебные часы приходилось другим. Гулевский опасался, что щепетильный профессор надумал подать в отставку.

Кабинет начальника кафедры уголовной политики напоминал музей. Застекленные шкафы были забиты дипломами, аттестатами, подарочными статуэтками, поздравительными адресами. На стенах развешены фотографии виднейших представителей кафедры, с датами рождения и смерти. Единственный, без траурной даты портрет профессора Машевича начала девяностых, висел точнехонько напротив двери.

Когда Гулевский вошел, в его кресле, под портретом, расположился грузный, одутловатый человек с крупной, морщинистой лысиной. Сдвинув на лоб круглые очки и близоруко щурясь, он вчитывался в брошенный на столе проект закона о полиции. Гулевский скользнул взглядом по моложавому лицу на портрете и сдержал невольный вздох: за прошедшее двадцатилетие Герман Эдуардович Машевич сильно сдал.

При виде хозяина кабинета Машевич обозначил движение подняться, но Гулевский сконфуженным жестом остановил его. Уселся на ближайший стул.

— Как здоровье уважаемого мэтра? — бодренько произнес он.

Машевич натянул очки на слезящиеся, выпученные глаза.

— По возрасту, — в голосе его за бесстрастной интонацией промелькнула знакомая ирония.

— Очень хорошо, что зашли. Надо подписать переаттестацию, — вроде только что припомнил Гулевский. — Арлетта уже напечатала. Осталась ваша подпись.

Он потянулся к звонку.

— Не будет переаттестации, — остановил Машевич. — Ухожу. Хватит за чужой счет числиться.

Этого Гулевский и боялся.

— Резун успел обработать?! — неприязненно бухнул он. Начальник Академии не раз намекал, что Машевича пора проводить на отдых.

— Н-нет, — отказался Машевич. Увидел, что невольной заминкой проговорился. — То есть не это главное. Зрело.

Умные, изуродованные базедовой болезнью глаза его уткнулись в Гулевского:

— Не хочу быть причастным.

Это был не первый их подобный разговор, и с каждым разом все более расходились позиции. Нынешняя фраза прозвучала обвинением.

— Договаривайте, Герман Эдуардович, — потребовал Гулевский. Заметил, что старик колеблется. — Коль начали, давайте расставим, так сказать, точки! Юбилейное славословие, должно быть, покоробило?

— То пустое. Надеюсь, голова не закружится. Хотя в последние годы в твоих трудах появилась благостность. Впрочем, это вкусовое, — поспешил сгладить резкость Машевич. — Не о словах говорю, а вот чем наше слово отзовется? — он достал крупный носовой платок и отер пузырьки, проступающие на влажных старческих губах. — Ну, об этой профанации вовсе не говорю, — он брезгливо, двумя пальчиками оттолкнул от себя проект Закона о полиции. И все-таки не удержался, высказался. — Да, потешный документ. Похоже, этот странный человечек искренне верит, что если милицию назвать полицией, все переменится.

Герман Эдуардович озадаченно повел жирной шеей. Вернулся к главному.

— Но вот последнее, с чем столкнулся. Администрация Президента родила очередной проект закона о борьбе с коррупцией и передала на экспертизу в Институт государства и права. Создали межведомственную комиссию поавторитетней. В том числе включили вашего покорного слугу.

— Помню, конечно, — поторопил Гулевский.

— Проект ужасный. Будто двоечники делали. Да так и есть. Не поверишь, два дня правил грамматические ошибки. А по сути, если отбросить риторику, — направлен на защиту той самой коррупции, с которой призывает бороться. На десятке страниц перечисляются условия, при которых чиновники и их родичи имеют право принимать подношения. О декларировании доходов заявлено. А вот о главном — расходах, — чтоб объяснился, любезный, на какие шиши при зарплате в пару тысяч долларов купил особняк в Куршевеле, — тишок. И так по всему тексту. Проигнорированы даже международные конвенции, что государством ратифицированы. Так вот месяц каждый из нас, отложив ворох других дел, в муках, до драки текст отшлифовывали. Наконец обсосали до запятой и вернули заказчику. Через неделю узнаю: проект передан в Думу с примечанием, что прошел тщательную правовую экспертизу. Но горький опыт общения с нашей властью имею. Посему не поленился съездить в комитет ознакомиться, — любопытно все-таки, что из наших замечаний и в каком виде учли. И что ты думаешь?

— Самые важные предложения не включили.

— Не включили! О чем ты, Илья? Там лежал тот же первоначальный текст с теми же грамматическими ошибками. То есть все наработки десятка крупнейших специалистов из разных областей права выбросили в корзину, не дав себе труд хотя бы пролистать.

— Ленивых, амбициозных дураков при власти всегда в достатке.

— Да не в дураках беда, — Машевич рассердился, отчего на губах выступили пузырьки. Он смахнул их платочком. — Дураки исполняют, а заказывают — ушлые! И те как раз точно знают, чего хотят. Ты видел, чтоб они в другую сторону ошибались? Да вот хоть…

— Машевич дотянулся до увесистого «кирпича» — «Комментария к уголовно-процессуальному кодексу Российской Федерации»; перевернул первую страницу, с длинным перечнем громких фамилий, с примечанием внизу — «руководитель авторского коллектива заслуженный деятель науки, проф. И.В.Гулевский». — С 2002 года вступил в силу, — для чего-то пояснил Машевич. — И всю систему правосудия, что не десятилетиями даже, веками в России складывалась, вмиг порушил. К примеру, санкции на аресты да обыска вместо прокуроров стали давать судьи. Благое, вроде, дело? Мол, станем как Европа. А чем кончилось? Судейские направо и налево аресты подмахивают, как саблей машут. Потому что за последствия судья не отвечает и в доказательства виновности вчитываться не обязан.

— Но вы же знаете, как я против этого боролся! — Гулевский не сдержал раздражения. — В Думе выступал, Президенту писал. И комментарий к этому разделу давать категорически отказался. И не только к этому. Потому что изначально в кодекс закладывалась совсем другая идеология. А статью мою в «Государстве и праве», где я эту бездумную компиляцию громлю, разве не читали?

— Я-то читал, — вежливо подтвердил Машевич. — Еще сотня таких, как я, прочитала. А вот это, — он постучал пальцем по фамилии Гулевского на обложке, — для всей страны. Освещено!

Он оглядел смурного ученика, улыбнулся слабой, примирительной улыбкой.

— Не знания наши нужны этим ловким людям, Илья. А имя, дабы им прикрыться, — заключил он.

— Что вы хотите сказать? — Гулевский давно понял, что разговор затеян не просто так.

— Я уезжаю, Илья! — объявил Машевич. — В Германии осели дети. В Кельнском университете предлагают место на кафедре. Там меня, во всяком случае, услышат.

— Там услышат, — не веря своим ушам, повторил Гулевский. — А разве здесь голос корифея советской криминологии уже не нужен? Если еще и вы уедете, кто ж станет истину царям с улыбкой говорить? — пошутил он натужно.

— Будто нужна им истина!

— Но меня пока слушают! — горячо вскричал Гулевский.

— Вот это называется «слушают»? — Машевич насмешливо отодвинул кодексы. — Вот что скажу тебе на правах прежнего учителя: не пачкайся, Илья. Твое имя на Западе звучит. И от всего этого мусора пока что отделяют. Пока что! — он потряс заскорузлым пальцем. — Меня попросили передать: готовы организовать цикл лекций в крупнейших университетах Европы — на твоих условиях.

Гулевский, даже не дав договорить, энергично затряс головой.

— Нет, Герман Эдуардович, я о собственной пользе иначе сужу. Пусть из десяти моих наработок одна пройдет. Но и это что-то! Не в сторонке, на бережку, а — бороться, доказывать, переламывать ситуацию. Другого не мыслю.

— Что ж, так и думал! — Машевич сделал движение подняться.

— Вы сами учили меня не отступаться! — безысходно напомнил Гулевский. — И что ж теперь получается?

— На все есть предел, — ответствовал Машевич, потянулся к шкафу, к которому прислонил трость, — в последнее время стали отказывать ноги. — Должно быть, теперь твое время не отступаться.

Дверь распахнулась. В проеме возникла секретарша кафедры Арлетта — с безумными глазами и открытым, перекошенным ртом.

— Илья Викторович, там ваша жена звонит, — невнятно пробормотала она.

— Какая еще?.. — не понял Гулевский.

— Бывшая. Она говорит, будто… — Арлетта ткнула пальцем за стену, где, должно быть, лежала снятая трубка, сглотнула слюну, лицо ее жалостливо скукожилось.

— Ну же! — рявкнул Гулевский.

— Илья Викторович, сыночек ваш погиб!

3

По случаю назначения Константина Погожева начальником юридического отдела, он, как водится, «накрыл на работе поляну». К семи вечера веселая компания рассталась у дверей офиса. Большинство двинуло в сторону метро «Белорусская». Собирался поначалу вместе со всеми и Константин. Но приятель, заводной и неуемный Вадим Седых, не желая расставаться, уговорил его завернуть напоследок в какой-нибудь из ближайших ресторанчиков.

В первом часу ночи на другом конце Москвы к КПП элитного жилого комплекса «Товарищество достойных», что в полукилометре от метро «Лоськово», из лесного массива выбежал взъерошенный, вывалявшийся в грязи человек. С перекошенным от ужаса лицом он принялся что-то возбужденно выкрикивать, беспорядочно размахивая руками в сторону леса. И вдруг зашатался и рухнул перед шлагбаумом. Это был Вадим Седых. Вызвали «Скорую помощь». Не дожидаясь ее прибытия, охранники прошлись вдоль ограды и в трехстах метрах обнаружили еще одного, недвижно лежащего на скамейке мужчину — Константина Погожева. Бригада «Скорой помощи» определила у обоих сильнейшее алкогольное отравление. Вадима Седых в коме увезли в реанимацию. Константин Погожев умер еще до приезда врачей.

Подъехавший по телефонограмме из больницы милицейский наряд наскоро опросил охранников. Причина случившегося казалась очевидной, — подвыпившие гуляки, желая добавить, купили в одном из ларьков спиртное, оказавшееся «паленым». Такие случаи алкогольного отравления встречались сплошь и рядом. Правда, до летального исхода до сих пор не доходило. «Но когда-то должно было дойти», — философски заметил старший наряда — лейтенант милиции. «А может, еще и сами какого-нибудь клея на спирту смастырили и не рассчитали. Нынче все умельцы», — тонко предположил он.

* * *

Дни после трагического известия смешались для Гулевского в липкий, отупляющий ком. Звонки с соболезнованиями, какие-то хлопоты. Потом кладбище, венки, тянущее душу завывание жены, скорбные лица друзей сына, лишь немногих из которых он узнал. Одним из этих немногих оказался Егор Судин. Впрочем, если б он сам не подошел к Гулевскому, возможно, не узнал бы и его. Парень возмужал. Из прежнего рыжего бесенка превратился в крупного, с сильно поредевшими волосами шатена. Егор попытался высказать слова соболезнования, булькнул и — осекся. Впрочем, лихорадочные, в черных потеках глаза на осунувшемся лице сказали за него.

— Главное, вместе отмечали, — выдавил Егор. — Мы ж в одной фирме…

Гулевский кивнул.

— Они, когда решили продолжить, меня тоже уговаривали. Да пришлось по работе задержаться. Может, если бы…, ничего б и не случилось.

Он рыкнул, подавляя рыдание.

— А как?.. — Гулевский забыл имя.

— Вадик? — догадался Егор. — По-прежнему в коме. Но, говорят, надежда остается. Отец врачей из Кремлевки подключил.

Он осекся, спохватившись, что надежда на спасение живого может быть неприятна отцу того, для кого надежды уж не было.

— Мы ж с колледжа втроем.

Подошел Стремянный, поддерживая под локоть полненькую курносую девушку в черном платке и распухшим от слез лицом. Рот ее был горько поджат.

— Илья Викторович, это Валя, — представил Стремянный. — Та самая, невеста.

При слове «невеста» по губам Вали скользнула скорбная тень, — больно неуместным показалось оно на кладбище.

Гулевский и Валя замялись, не зная, кто кому должен первым выражать соболезнование. Гулевский просто притянул девчушку к себе.

— Видишь, как бывает, — пробормотал он. — Думал познакомиться на свадьбе.

Мимо проходила жена Гулевского. От недоброго ее взгляда Валя вздрогнула, невольно вжалась в плечо Гулевского.

— Не обижайся. Для нее сейчас все живые — виноватые, — Гулевский огладил русую девичью головку. — Это пройдет… Если вообще пройдет.

Он вдруг увидел жену со спины, — постаревшую, обмякшую, Будто из тела вынули кости. Она шла, перебирая ногами и вытянув руки к поджидавшему холеному мужчине в норковой шубе.

На поминках, устроенных в двухкомнатной квартирке, что снимали Костя с Валей, один за другим говорили Костины товарищи. И хоть понятно, что в таких случаях говорится лишь хорошее, Гулевский с удивлением ощущал, будто говорят не о его сыне, а о ком-то, кого он не знал: общительном, открытом к друзьям, надежном в жизни и в деле человеке.

Подошла Валя. Платок она сняла, и русые, сведенные в кичу волосы придавали ее простенькому личику выражение потерянности.

— Илья Викторович, я должна вам показать… — она потянула Гулевского в смежную, крохотную комнатку, подвела к подвешенным над письменным столом книжным полкам, одна из которых — он сразу увидел — была уставлена его книгами: монографиями, пособиями, из-за которых топорщились юридические журналы с его статьями.

— Не знаю, как быть с этим, — неловко произнесла Валя. — Я съезжаю к маме. У нее лишнего места нет. К тому же я-то не юрист. Костя сказал, что собрал все ваши публикации.

— Отдай в библиотеку, — невнимательно посоветовал Гулевский.

Валя удивилась:

— Удобно ли? Все-таки дарственные.

«Дарственные»?! — Гулевский потянулся к полке. Снял одну, раскрыл, следом, задрожавшей рукой, — другую, наугад — третью. На титульном листе каждой книги стоял авторский экслибрис: посвящение от отца сыну. «Учись, балбес! Наука ждать не станет». Или — «Моему единственному, любимому сыну — с надеждой и упованием», «Костику от отца — свершая, свершишься».

— Что-то не так? — Валя, заметив, как перекосило его лицо, встревожилась.

— Все так, — прохрипел Гулевский. Все было так, за одним исключением. Он не дарил книги сыну и не писал посвящения. Все эти надписи сочинялись самим Костей — еще в школе сын часами старательно копировал отцовский почерк.

— Долго собирал? — он отвел глаза, чтоб не выдать себя.

— Всякий раз от вас возвращался с новой книгой.

«Всякий раз»… Полка едва вмещала книги, журналы. Меж тем виделись они с сыном мельком, хорошо, если два раза в год.

Гулевский ухватил себя за глотку, чтоб не зарыдать, но почувствовал, что не в силах сдержать подступившую истерику, и — опрометью бросился из квартиры. Что-то крикнула вслед перепуганная Валя, кто-то пытался удержать его в прихожей, но он вырвался. Кто-то — как будто Егор Судин — с одеждой в руке нагнал на улице — и заставил-таки натянуть пальто и шапку. Хотел проводить. Но Гулевский грубо избавился от навязчивого провожатого, забежал в ближайшую подворотню и, более не сдерживаясь, закричал в голос. Кричал, зажимая рот, чтоб не переполошить темный, равнодушный к нему двор, и мерно бился головой о крышку помойки.

Ему сделалось воистину худо.

Только что он потерял сына во второй раз. На кладбище он хоронил человека, рожденного от него, но жившего своей жизнью, своими, чуждыми Гулевскому интересами. Было его безумно жалко. Но все-таки то был родной по крови, но чужой по духу человек. И это несколько смягчало горечь утраты. И вдруг оказалось, что все не так.

Все эти годы рядом метался лишенный родительской любви мальчишка. Пытавшийся добиться от черствого, кичливого отца уважения, заслужить его одобрение. И что встречал? В мозгу Гулевского с фотографической ясностью воспроизводились их редкие встречи, робкие фразы сына, собственные язвительные ответы, колкие насмешки. Чванливый самодур, не способный разглядеть родную, трепетную душу. Как же печет сердце!

Гулевский рванул рубаху, скребанул ногтями по груди, пытаясь вырвать наружу глухую, яростно грызущую боль. Так в поисках глотка воздуха рвет собственную глотку отравленный газом. Если бы мог, Гулевский разорвал грудь, не колеблясь. Но разорвать было нечем, и на теле остались лишь кривые, сочащиеся полосы.

Не желая никого видеть, он уехал на дачу и там с разряженным мобильником затаился. Лишь от одного человека не дано было ему избавиться, — от самого себя. Гулевский знавал боль, но не было хуже этой душевной, корежащей муки.

Попытался приглушить тоску спиртным. Не помогло. Водка лишь добавляла хмари. Он перестал топить печь. Просто сидел в морозной избе, укутанный в плед, раскачиваясь в кресле-качалке, с рефлектором в ногах. Утонув в безысходности.

На третий день приехала Маргарита. Груженная сумками, ворвалась она с мороза и — будто споткнулась. Гулевский поймал потрясение в ее глазах и понял его. Вместо ловкого, ухоженного, крепкого любовника увидела она перед собой одутловатого, в серебристой щетине старика со слезящимися пустыми глазами. Двадцатипятилетняя женщина вдруг прозрела в будущем муже неопрятного, убогого старца. Ужас отобразился на лице Маргариты.

Она тут же оправилась. Заглаживая неловкость, принялась хлопотать: выкладывать продукты, разжигать печь, ухватилась за веник.

Но главное меж ними случилось в ту секунду, когда пересеклись взгляды. И этого было не изменить.

Гулевский прокашлялся.

— Уезжай, Марго, — выдохнул он.

— Гонишь?! — не поверила она.

Он кивнул, — сил лукавить не было.

— Мне сейчас никто не поможет, — кое-как объяснился Гулевский.

— И, пожалуйста, проследи, чтоб никто другой… Ни под каким предлогом.

Маргарита переменилась в лице, но согласно кивнула. Не пререкаясь, оделась и вернулась на станцию.

Лишь на другой день Гулевский сообразил, что уходить ей было некуда. Приехала она под ночь и ушла в ночь. А значит, проторчала до утра на морозной платформе в ожидании первой электрички.

Но это было после. А в тот миг, глядя ей вслед, с удивлением обнаружил, что и в самом деле не хочет, чтоб она была рядом.

Еще через неделю в промозглую дачу ввалился Стремянный.

Стремянный, как до него Маргарита, поразился, как за какой-то десяток дней ушла жизнь из бодрого, переполненного целями и планами энеджайзера.

— Здорово, затворник, — бодренько поздоровался он с порога. — Не довольно ли в скиту пребывать?

Остановил ногой движение качалки, носком оттолкнул подкатившуюся бутылку из-под водки. Гулевский поднял больные глаза.

— Женька! — выдохнул он. — Если б ты знал…

— Знаю. Я видел эти книги и надписи. Еще… до того видел.

— И ты — понял?! Ведь он же меня перед другими придумывал. Придумывал нормального отца, которого был лишен!.. — взрыднул Гулевский.

Стремянный нахмурился. Оба помнили, что не раз и не два именно с этим пытался он достучаться до товарища и всякий раз пасовал перед брезгливым высокомерием.

— Как же печет! — Гулевский ухватил руку друга, прижал к груди, будто тот и впрямь мог ощутить пылающий в теле жар.

— Что ж теперь, схиму принять? — буркнул Стремянный, отводя глаза. — Как раз напротив, Илья Викторович, настала пора действовать. Восстановить, чтоб по справедливости… Ты насчет обстоятельств гибели выяснял?

Гулевский не сразу понял, о чем ему говорят.

— Чего там выяснять? Очнется Вадим Седых. Покажет, в каком ларьке эту «паленку» купили. Ну, привлекут торгаша. Котьке-то что с того?

— Котьке, может, и ничего. Хотя как поглядеть… А для нас важно.

Гулевский обозначил вялое движение.

— Костю убили, — отчеканил Стремянный.

— Конечно, убили, — тускло согласился Гулевский. — Хотя по квалификации — это неумышленное, повлекшее…

Он встрепенулся:

— Что ты хочешь этим сказать?!..

— Убийство, Илюха, в хрустальной чистоте. Ты бы и сам сообразил, если б не впал в мировую скорбь. Случайное отравление некачественным спиртным я отмел сразу. От дверей компании отошли два здоровых парня, почти трезвых… Из ресторана тоже уходили слегка подвыпившими. А через какие-то сорок минут оба как снопы посыпались!

— Откуда знаешь, что слегка подвыпившие? Установили, что за ресторан?!

Стремянный отрицательно покачал головой. Принялся делиться информацией.

Со слов Костиной невесты, Валентины, где-то за час до установленного времени смерти Кости, он позвонил ей и сказал, что выезжает домой. Голос, по ее словам, был трезвым. Значит, если «паленку» и впрямь подсунули, то именно в ресторане. Причем перед самым уходом. Кроме того, Котька вообще никогда в лоскутье не надирался. А вот что по-настоящему непонятно, отчего Костю и Вадима потянуло к черту на кулички, — аж в «Лоськово». Офис компании находится в районе Белорусского вокзала — на улице Правды. Жили оба по ветке в сторону Речного вокзала. На том, чтоб добавить, настоял, если верить сослуживцам, неугомонный Вадим. Но для того, чтоб накатить по сто пятьдесят на посошок, вовсе не обязательно тащиться полчаса на метро, — в районе Ленинградского проспекта хватает своих забегаловок.

— Что показала судмедэкспертиза?

— Заключение до сих пор не получено. Понимаю, Илюх, ты сейчас как в липкой патоке: застрелиться легче, чем с места сдвинуться. Но — если не мы, то кто? — Стремянный намекающе протянул джемпер.

— Надо разобраться, дружище.

Он не договорил главное: надо это было прежде всего самому Гулевскому.

Не церемонясь, зашел со стороны спинки и внезапным движением вытряхнул Гулевского из кресла, так что тот от неожиданности едва не упал. И упал бы, если б не ухватился руками за раковину. Собрался обругать бесцеремонного приятеля, но разглядел в зеркале свое угрюмое отражение, оттянул набухшие мешки под воспаленными глазами. Припомнив испуг Маргариты, понимающе скривился. Неприязненно мазнул ладонью по наждачным щекам и подбородку, — бритвенных приборов не захватил.

— Держи, — предусмотрительный Стремянный вытянул из кармана несессер.

Гулевский набрал холодной воды. Не жалеючи, принялся ожесточенно намыливать щеки.

— Но кому и для чего понадобилось их убивать?! — выкрикнул он.

— Смотри, шкуру со злости не сдери, — предупредил Стремянный. — Как раз на сей вопросец отгадка имеется. Я этот их день до гаечки восстановил. Котька перед уходом снял с зарплатной карты шестьдесят тысяч рублев в российской валюте. Они ж к свадьбе готовились. Так вот ни денег, ни часов, ни мобилы при осмотре тела…

Стремянный осекся, будто сказал бестактность.

— Деньги мог на работе оставить, — прикинул Гулевский. — Чтоб в ресторан не тащить!

— И Валюха так подумала. А про часы и мобилу решила, что потерял. Раз уж пьяный. Побывал я у него на работе…С Егором Судиным порылись по ящикам. Они ж вместе работали.

— Знаю.

— В столе чисто. Потом один из сослуживцев видел, что Котька, уходя, сунул пачку денег в нагрудный карман. Так что пропажа денег — это, считай, задокументировано. Вот тебе и мотив. Возможно, когда в ресторане рассчитывались, достал всю пачку. Его и «сфотографировали». Могли, конечно, менты при осмотре тела заначить, — протянул Стремянный. — Сейчас они такие, бедовые… Но есть у меня предположение, что тело вообще никто не осматривал.

— Что? Нет протокола осмотра места происшествия? — Гулевский едва не порезался.

— Протоколишко, может, и есть, — протянул Стремянный. — Но, сдается мне, если и есть, то составили его задним числом. Я сам по следам ребят прошел, — признался он. — Там от метро «Лоськово» к «Товариществу достойных» через лесопарк идет аллея километра на полтора. Вдоль нее — скамейки. Вычислил скамейку, на которой Костя лежал, — до сих пор вдавленные отпечатки. А вот следов осмотра места происшествия что-то не обнаружил. Скорее, какой-нибудь оперок, чтоб на морозе не мерзнуть, мог протокол в морге составить. А то и вовсе — со слов охранника, что тело обнаружил. Вписал «для привязки» навскидку любую скамейку. Сейчас всем все влегкую.

— И все-таки не факт, что отравили с целью ограбления. Ведь Костю мог обобрать какой-нибудь залетный прохожий. Проходил мимо, увидел на скамейке в стельку пьяного, ну и пробежался по карманам.

— Насчет залетного — особо любопытственная темка, — Стремянный поднял палец, призывая к вниманию. — Я уж тебе сказал: километра на полтора лесопарк. Аж до самого Товарищества. Вдоль тротуара даже фонарей нет. И, как говорится, чужие там не ходят. Прохожих днем-то не сыщешь, не то что к ночи, по тьме Египетской. Нет, Илья Викторович, обобрал Котьку тот, кто за ними двумя следом шел. И, стало быть, знал, что упасть должны. А знал, потому что сам отравил. Другой вопрос на засыпку меня мучает. Метро, машины, толпы людей под боком. Это же помощь! А двое тяжко отравленных из последних сил волокутся по пустынной аллее в темноту. То ли ориентировку потеряли?

Он задумчиво огладил подбородок.

Гулевский сдернул с крючка нечистое вафельное полотенце, яростно растер изрезанное лицо, обернулся:

— У кого в производстве уголовное дело?

— Нет никакого дела, — откликнулся Стремянный. — Проверочный материал, как узнал, лежит в межрайонном следственном отделе у какого-то следователя Цыпко. Похоже, ребята несуетливые.

Он насмешливо оттопырил губу.

— Чепуху городишь, — рассердился Гулевский. — Если ты прав и налицо признаки убийства, как можно, чтоб до сих пор не возбудили дело? В таких чрезвычайных случаях каждая минута дорога.

Наоборот, создают оперативно-следственную группу, прочие службы подключают. Выходные отменяют.

— Есть многое на свете, друг Горацио, что и не снилось нашим мудрецам, — отреагировал Стремянный, распевной интонацией обещая Гулевскому и другие сюрпризы. — Предлагаю с этими вопросиками подъехать к следователю. Машина в вашем распоряжении.

У палисадника парила старенькая ДЭУ Нексия, на которую в девяностые начальник «убойного» отдела московского УГРО копил несколько лет. За пятнадцать лет машина сильно обветшала. Боясь, что на морозе не заведется, Стремянный не заглушил ее.

— Так и не поменял старушку? — заметил Гулевский.

— Нормальная машинеха. Еще и муха не сидела, — буркнул Стремянный. Признаться, что за годы адвокатской практики так и не наработал на новую, ему было неловко.

4

В Москве Гулевский заскочил домой переодеться и привести себя в порядок. Встретиться договорились у следователя.

Двухэтажное кирпичное здание неподалеку от метро прежде занимала прокуратура со своим следственным аппаратом. Когда следствие от прокуратуры отпочковали, здание поделили меж двумя ведомствами. Попасть в прокуратуру и следственный комитет можно было через единственный подъезд с общим постовым на входе. Но далее лестничные пролеты разбегались направо и налево, будто расчлененные надвое сиамские близнецы.

Заплывший милиционер на входе при виде полковничьего милицейского удостоверения равнодушно кивнул.

На вопрос Гулевского, как найти следователя Цыпко, снизошел до краткого пояснения:

— Следователи налево, прокуроры направо.

Со второго этажа левой лестницы донесся многоголосый жеребиный гогот.

— Это как раз следователи, — подтвердил постовой.

За время недолгого подъема Гулевский успел уловить, что на втором этаже обсуждается вчерашний сабантуй с девицами из канцелярии. Какой-то Симка, не стесняясь в подробностях, доказывал, что Машку он все-таки отымел. Собеседники, явно подтрунивая, матерно сомневались.

Перед Гулевским открылась задымленная лестничная площадка. В клубах табачного дыма энергично размахивал руками долговязый круглолицый парень в длинном кожаном пальто и остроносых, загнутых кверху туфлях — несомненно, тот самый Симка. Лица трех его собеседников были исполнены лукавства. Заразительней и откровенней прочих гоготала девица в форме лейтенанта юстиции.

Появление незнакомца не смутило весельчаков и даже не заставило прервать разговор.

— Вообще-то здесь посетители бывают. И не все глухие, — проходя мимо, бросил Гулевский.

На него глянули с недоумением.

Кажется, вся жизненная активность следственного комитета сосредоточилась на лестничной клетке. Во всяком случае длинный, покрытый свежим линолеумом коридор показался Гулевскому беззвучным. Немногие, притихшие у кабинетов посетители выглядели так, будто из них откачали воздух.

Он разыскал дверь, на которой среди прочих фамилий значилось — «И.Б.Цыпко», коротко постучал и, не дождавшись ответа, вошел.

Кабинет оказался пуст. Лишь заваленные бумагами столы и распахнутые настежь сейфы свидетельствовали, что хозяева их неподалеку. В ворохе бумаг натренированный глаз Гулевского заметил уголовные дела, — заходи — бери. «Должно быть, „лестничные“ олухи,» — решил про себя Гулевский.

Он собрался выйти, но тут послышался шорох и из-за крайнего, у окна, стола показалась нескладная бледненькая девчушка с короткой высветленной стрижкой, очевидно, секретарь или практикантка. В руках она держала оброненные очки.

— Мне нужен следователь Цыпко, — обратился к ней Гулевский.

— Я вас слушаю, — девушка подула на стекла.

Гулевский не сдержал удивления. Девчушка водрузила на нос очки, сделавшие ее несколько старше, оправила юбку.

— Следователь Цыпко Ирина Борисовна, — со строгостью в голосе представилась она.

— Здравствуйте. Моя фамилия — Гулевский.

Цыпко припоминающе свела бровки к переносице.

— У вас материалы по факту смерти моего сына, Константина Погожева, — Гулевский с усилием выдавил из себя эти слова. — У него фамилия матери, — опередил он вопрос. — Хотелось бы узнать, что установлено и что делается по делу.

— Как же, как же. Это которые отравились, — припомнила Цыпко. Она приняла скорбный вид. — Прежде всего, позвольте выразить соболезнование. Поверьте, мы все сочувствуем вашему горю.

Фальшивое, казенное сострадание зародило в Гулевском глухое раздражение.

— Делается, поверьте, все возможное, — сюсюкающим тоном, каким говорят с заболевшими детьми, продолжила Цыпко. — И как только появятся результаты…

— Номер уголовного дела! — перебил ее Гулевский.

Цыпко озадаченно прервалась.

— К сожалению, для возбуждения уголовного дела пока нет достаточных оснований, — огорченно сообщила она. — Но доследственная проверка, уверяю вас, ведется тщательнейшая.

— Да? И какая же, позвольте спросить? — заинтересовался Гулевский. — Каково заключение судебно-медицинской экспертизы? Кто по Вашему поручению осуществляет оперативно-розыскные мероприятия?

— Ой! — Цыпко по-девчоночьи всплеснула руками. — А то все никак не соображу, где вас видела. Вы ж у нас в сентябре вводную лекцию на первом курсе Академии правосудия читали! Вот как про оперативно-розыскные действия сказали, сразу вспомнила.

— Вы — студентка первого курса? — поразился Гулевский. — И вас утвердили на должность следователя? По блату, что ли?

— Да что вы? Тоже мне — блат. Еще и уговаривали! — обиделась Цыпко. — У нас многим девчонкам с курса предлагали. Деньги, конечно, небольшие, поэтому ребята отказываются, но все-таки, пока учишься, можно перетоптаться. Мы с мамой посоветовались и согласились. Вообще-то я поступала в консерваторию по классу виолончели. Но — переиграла, — она помяла пальчики. — Думала, в музыкальную школу пойти, но там преподавателям вообще копейки платят. Ничего, главное до диплома дотерпеть. А там сразу — в адвокатуру.

— Знаний-то для следственной работы хватает? — желчно поинтересовался Гулевский.

— Не очень. Но я вникаю. В конце концов это ж не виолончель, — простодушно поделилась Цыпко. Глаза ее наполнились свежим, непритворным состраданием:

— Господи! Так это ваш сыночек! Если б мы сразу узнали…

— Покажите материалы! — потребовал Гулевский.

Цыпко смешалась:

— Вообще-то не положено. Но вам, наверное, можно.

Со вздохом открыла тяжелую сейфовую дверь, на ощупь вытянула тонюсенькую папочку со штамповкой «Уголовное дело №». Номера не было. Да и внутри папка, по сути, была пуста. Лежали две телефонограммы — из больницы и из морга да бланк объяснения с куцыми показаниями некоего Бовина, охранника жилтоварищества «Товарищество достойных», обнаружившего сначала Вадима Седых, а после — тело Константина Погожева. Объяснение состояло из нескольких предложений: возле проходной упал человек, пошел с обходом, на седьмой по счету скамейке, считая от метро, увидел тело, позвонил. Протокола осмотра места происшествия не было вовсе.

— Это все? — не поверил Гулевский. Он даже бессмысленно потряс пустую папку. — Где план оперативно-следственных действий? Где постановления о назначении экспертиз? Где поручения органу дознания? Где протокол осмотра места происшествия, наконец? Ведь тру-уп!

Цыпко сглотнула:

— Я тоже милицию спрашивала, где протокол осмотра? Оказывается, они решили, что раз перепились пьяные, то нечего осматривать. Потом уж, когда из больницы и из морга телефонограммы поступили, — передали нам по подследственности… Представляете, каков уровень в этой милиции, — посетовала она. — Виталий Борисович, наш руководитель следствия, их тоже очень ругал.

Она заискивающе поглядела на именитого посетителя. Гулевский все не мог поверить тому, что видел.

— Да, милиция откровенно схалтурила, — согласился он. — Но у вас-то эти материалы уже, — он зачем-то сверился с часами, — больше двух недель. Вы-то давно знаете, что потерпевшие не упились! Что их отравили с целью ограбления. Или — не знаете?! — догадался вдруг он. — Вам известно, что у моего сына была похищена крупная сумма денег, часы, мобильник?

— Да что вы? — безыскусно удивилась Цыпко.

Гулевского перетряхнуло.

— Неужто и впрямь никто ничего не делает?

Он отбросил пустые «корочки».

Цыпко согласно закивала:

— Я понимаю, о чем вы, Илья Викторович. Я тоже хотела сразу возбудить уголовное дело. Но Виталий Борисович, наш руководитель, он велел ждать, пока не придет заключение медицинской экспертизы. Виталий Борисович говорит: надо прежде убедиться, что это не случайное отравление. Вам лучше к нему зайти… Я уверена, как только он узнает, что погибший — ваш сыночек…

— Да причем тут мой — не мой!.. — Гулевский готов был взорваться. Но наткнулся на испуганно скукожившееся личико.

— Вы бы зашли все-таки к Виталию Борисовичу! — пролепетала Цыпко. — Кабинет в торце. Как только даст команду, я тут же…

Она умоляюще прижала локотки к груди. Гулевский безнадежно махнул рукой.

— У вас с консерваторией окончательно не получилось? — уточнил он. Цыпко растерянно заморгала белесыми ресничками. — Попробуйте еще раз поступить. Может, в этот раз нам всем повезет.

* * *

Дверь торцевого кабинета с богатой бронзовой табличкой «Руководитель межрайонного следственного отдела Мелешенко В.Б.» распахнулась от удара изнутри, и в тихий коридор, едва не сбив Гулевского, с перекошенным лицом выскочил Евгений Стремянный. Губы его зло подергивались.

— Думаешь, ты в своей жизни встречал паскуд?! — прошипел он в лицо другу. — Так на самом деле ты их еще не видел.

Он ткнул пальцем себе за спину. Огладил сжавшийся кулачище:

— Спасибо тебе, Господи, что удержал суетную руку. Не дал впасть в грех… Понимаешь, решил до встречи с тобой зайти познакомиться. Представился, как положено: подполковник милиции в отставке, ныне адвокат, друг погибшего. Имею значимую информацию. Готов оказать любую помощь. Вообще без понтов!.. Так он меня послал. Оказывается, много нас тут ходит. Понадобишься, говорит, вызовем. И — освободите кабинет! Вот такой диалог на пользу дела. Ух, и хряк!

В коридор возвратились следователи с лестничной клетки. Проходя мимо, со строгостью оглядели буянящего посетителя.

— Хряк — это я о вашем начальничке, — охотно разъяснил им Стремянный. — Или, может, есть кто несогласный?

Несогласных не оказалось. Оробевшие следователи бочком обтекли мутных посетителей и живенько рассосались по кабинетам.

Стремянный, не в силах успокоиться, облизнул кулак, будто остужая:

— Меня воры в законе безнаказанно не посылали!

С внезапной силой саданул о косяк, так что по дереву побежала веселая паутинка.

— Вот что, Господи! Я, конечно, понимаю, что ты из лучших побуждений. Но в следующий раз, предупреждаю, не лезь под руку.

— Остынь, богоборец, — Гулевский снисходительно потрепал искрящегося негодованием друга. — С любым можно понять друг друга, если без горячки.

— Ну-ну, — хмыкнул Стремянный.

Кабинет оказался длинным и узким, как пенал. Составленные один к одному, покрытые общей скатертью хлипкие столы упирались в массивный, двухтумбовый стол, за которым тридцатилетний, начавший тучнеть мужчина, увлеченно навис над ноутбуком. Судя по снятому пиджаку и небрежно переброшенному через плечо галстуку, именно он и был руководителем следственного отдела Мелешенко В.Б. На тумбочке сбоку от Мелешенко располагались сразу три телефонных аппарата. Один из них — с прикрабленным гербом России. За спиной стояло развернутое знамя Российской Федерации. Над знаменем, как в прочих чиновничьих кабинетах, висело фото дуумвирата — президент с премьером. Не зная наверняка, какому богу из двоих следует молиться, ушлые чиновники вышли из положения — сделались язычниками и молились на всякий случай обоим.

При скрипе двери Мелешенко нахмурился с раздражением отвлекаемого от дела человека.

— Я должен по два раза повторять одно и то же? — буркнул он — Или что-то недопоняли?

Он поднял смурое лицо, и Гулевский понял, почему Стремянный назвал молодого и не заросшего еще салом человека хряком. При виде незнакомца живость во взгляде исчезла, как не было. Глубоко посаженные глазки, будто ряской, затянуло отчаянной скукой.

Мелешенко нацепил на нос тоненькие, в золотой оправе очочки, сверился с ежедневником. Убедился, что неизвестный посетитель в повестке дня не значится.

Подгоняюще прищурился.

Не обращая внимания на властное неудовольствие, Гулевский прошел через кабинет, выложил милицейское удостоверение и, не дожидаясь разрешения, уселся в ближайшее кресло.

Мелешенко ознакомился.

— Вы что, стаями ходите? — процедил он. — Подполковника вышиб, взамен полковник прет. Следующий, наверное, генерал. Привыкли чинами давить. По прежним временам тоскуете, когда всякие милицейские начальнички о следователя ноги вытирали. Или забыли, что следствие у нас ныне независимое? Так вот чтоб вы усвоили, — мне хоть маршал. Не имеешь прямого отношения к делу, стало быть, нечего болтаться и отвлекать занятых людей. Надеюсь, я понятно объяснился?

Он с чувством впечатал удостоверение перед Гулевским. Было заметно, что возможность хамить людям в более высоких чинах доставляет молодому начальнику свежее, мстительное удовольствие.

— Я как раз имею прямое отношение, — сдержанно отреагировал Гулевский. — Я — отец убитого Константина Погожева.

— Не понял, — озадаченный Мелешенко вновь потянулся к удостоверению.

— У него фамилия матери.

— Тогда откуда известно, что вы отец? Где написано? Свидетельство о рождении прихватили с собой?

— За две недели, прошедшие со времени убийства, хотя бы родственников можно было установить, — огрызнулся Гулевский.

Мелешенко высокомерно повел шеей. С тоской скосился на монитор.

— Ну, ты подумай. Кто ни зайдет, все наперед знают. Убийство, видите ли! А я пока знаю только, что в крови у этих двоих обнаружена концентрация алкоголя. Дня не проходит, чтоб в морг не доставили очередного упившегося бомжа. И что прикажете, по каждому случаю уголовное дело возбуждать? Нет уж, у нас перед законом все равны: что бомж, что сынок милицейского полковника! Будет судебно-медицинское заключение, тогда и поглядим… Он, кстати, у вас не хроник был? Или, может, наркоман? Сейчас это повсеместно.

Видно, на лице посетителя отразилось желание отвесить оплеуху, потому что Мелешенко многозначительно положил руку на рычаг телефона.

— Что вы на меня глазами сверкаете? Это не я выдумал. Охранники, обнаружившие одного из двух, подтвердили: буен был, неадекватен, нес бред, порывался куда-то бежать. И вы станете утверждать, что это не упившийся человек?

Гулевский, хоть и полыхало внутри, сдержался.

— Вы хотя бы из любопытства заглянули бы в медицинскую энциклопедию. Тогда б увидели, что симптомы эти характерны для нейролептика. А значит, никакое это не бытовое алкогольное отравление. Какой нормальный человек станет водку с нейролептиком мешать? А раз оказалось намешано, значит, кто-то подбавил. Это же очевидно!

— Пока все это ваши фантазии, — отрезал Мелешенко. — Будет медицинское заключение, будем разговаривать.

Он одышливо перевел дыхание.

— И когда получите заключение?

— Тут однозначно не угадаешь!

— Как это? — у Гулевского непроизвольно отошла челюсть. — Есть четко регламентированные законом сроки.

— Сроки, конечно, есть, — Мелешенко тонко улыбнулся. — Только у медиков таких экспертиз — завал. А зарплаты так себе. И все ведь хотят побыстрей. А чтоб ускорить, надо продвинуть, — он пошуршал пальцами. — Адвокаты, сволочи, развратили. Раньше-то расценки умеренные были. А ныне, чтоб в срок сделали, — меньше пятидесяти тысяч не подходи. Вот и приходится либо ждать, либо — если сами родственники на коммерческой основе.

Лицо Гулевского посерело.

— Впрочем, дело хозяйское, — подметил его негодование Мелешенко. — Нет нужды, так ждите как другие. Я ведь судмедэкспертизой не командую и расценки не устанавливаю. Через месячишко, глядишь, поступит заключение. Тогда и.

Он намекающе скосился на монитор. Терпение Гулевского, и без того невеликое, иссякло.

— Ну, придет к вам заключение! Когда-то да придет. И будет там черным по белому написано, что налицо признаки криминального отравления. И что? Только тогда забегаете? Ведь вы-то не девочка-виолончелистка. Наверняка сразу поняли, что это умышленное отравление! И вместо того, чтоб напрячь все ресурсы на розыск отравителей, вы своими волокитой и бездействием, наоборот, объективно их покрываете!

Мелешенко поморщился, — назойливость посетителя докучала ему. Опять с вожделением скосился на ноутбук.

— Ладно, оставим на минутку отравление, — Гулевский решил зайти с другого бока. — Но при сыне были деньги, часы, мобильный телефон. Кража-то уж точно налицо. По краже-то можно было возбудить уголовное дело и начать работать?

— Мы мелочевкой не занимаемся, — снисходительно разъяснил Мелешенко. — Кражи — это ваша, милицейская подследственность. И потом, если б наверняка знать, что кража. А так, пьяный и пьяный. Могло из карманов повыпадать. По теории вероятности очень возможно.

— Да, по теории возможно, — Гулевскому все больше казалось, что он с разгону врезался в неповоротливое, недоступное убеждению бревно. — Только вы-то посажены не теорией вероятности прикрываться, а преступления расследовать.

Уголки губ Мелешенко брезгливо поползли вниз.

— У меня нет времени заниматься ликбезом, — объявил он, поднимаясь. — Но если юрист высокой квалификации говорит вам, что основания для возбуждения уголовного дела отсутствуют, стало быть, это так. Если что-то изменится, мы вас известим.

— Так вот что я тебе скажу! — Гулевский вскочил с кресла, нагнулся лицо в лицо. — То, что юрист ты никакой, — то полбеды. А вот то, что на такую должность посажен махровый чинуша, то — беда истинная!

Краем глаза он зацепил монитор ноутбука. Там замерла модная компьютерная игра «мафия». От неожиданности Гулевский опешил.

— Здесь-то хоть у тебя удачней получается?

— По-всякому, — Мелешенко, несколько смущенный, поспешил погасить экран.

В стопке книг возле телефонов Гулевский заметил собственное, старое пособие «Поводы и основания для возбуждения уголовного дела». Из любопытства дотянулся.

— Похоже, вы поглощены борьбой с «мафией» и на такую мелочевку, как убийства, времени не остается, — съязвил он. Пролистнул пособие. Некоторые слипшиеся в типографии страницы так и остались неразрезанными. — На процессуальную литературу, вижу, тоже.

Он раскрыл титульный лист, вытянул из кармана ручку, навалившись на стол, размашисто вписал: «Худшему следователю и юристу, какого доводилось видеть, от автора».

— Эй, в чем дело? — обеспокоился Мелешенко. — Что вы мне тут книгу портите?

С самого начала странного визита в нем нарастало чувство беспокойства. От посетителя исходила неясная опасность. Уж больно дерзко — не чета прочим — он держался. И что-то смутно цепляло в фамилии.

— Держи, недоросль, — Гулевский бросил на стол пособие и, боясь сорваться, крупными шагами направился к выходу.

Уже в дверях искоса увидел, что руководитель следствия держит в руках раскрытое пособие и озадаченно переводит глаза с фамилии автора на автограф.

При виде сведенных скул на лице товарища Стремянный понятливо хмыкнул.

— Вижу, — тоже стало противно глазу? — без труда угадал он.

— Женька, — выдохнул Гулевский. — Не поверишь, он с меня пятьдесят тысяч пытался выцыганить, якобы чтоб ускорить экспертное заключение. Знает, что полковник милиции, и — цыганит…Веришь?

— Уже узнав, что ты тот самый Гулевский?

— Нет, но… милицейское удостоверение.

— Тогда верю. Кстати, как раз эти деньги он не на себя просил. Ну, что-нибудь, наверное, надеялся в карман отслюнявить. Но негласные расценки и впрямь существуют.

Он заметил дикий взгляд друга, успокоительно потрепал по руке.

— Эк, как на вас, профессор, правда жизни действует. Ладно, не впадай в транс. Пятьдесят тысяч я тебе по старой дружбе сэкономлю. У меня в бюро суд-мед экспертизы корешок остался из прежних. Решим… полюбовно.

Он прищурился, прикидывая, достанет ли у него денег. Даже полюбовное решение — это литр хорошей водки. А клиентов не было уже с неделю. И жена, кажется, разменяла на рынке последнюю пятитысячную.

— Пошли отсюда, — процедил Гулевский.

Возле лестничного пролета их окликнули. Следом поспешал Мелешенко.

— Постойте же! — непривычный к быстрой ходьбе руководитель следствия шумно выровнял дыхание. Судя по виноватому виду реле в его голове, наконец, сработало.

— Я хочу объясниться, Илья Викторович… — протянул он смущенно. — Чтоб не думали, будто мы тут злостные волокитчики.

— А кто же вы? — удивился Стремянный.

Мелешенко смолчал.

— Конечно, вы правы, Илья Викторович, формально надо было сразу возбудить уголовное дело.

— Не формально, а по закону, — вновь встрял Стремянный.

Мелешенко ненароком подвинулся, оказавшись к нему спиной.

— Но не всегда, знаете, закон и нормативные указания совпадают, — продолжил он. — Есть еще ведомственные предписания — не возбуждать уголовное дело, пока не получишь акта экспертизы. Чтоб потом по учетам не опростоволоситься. С нашего брата за это строго спрашивают. Вы не обижайтесь, что несколько взвинчено разговаривал… Знаете, то одно, то другое. Но по жизни, чтоб вы не беспокоились…

Мелешенко, преодолевая себя, изобразил приветливость.

— Хоть формально дело не возбуждено, но работа проводится. И очень активно, — доверительно сообщил он. — Я лично держу на контроле. Поручил начальнику уголовного розыска со всем тщанием… само собой, ориентировки по пропавшим предметам. Возможно, уже и фигуранты появились. Так что, как только заключение судмедэкспертизы получим, все разом полыхнет. Естественно, вас будем держать в курсе.

— Надеюсь, — сухо попрощался Гулевский.

Мелешенко проводил гостей неприязненным взглядом. После полученной выволочки он чувствовал себя униженным и оскорбленным. Его, руководителя межрайонного следственного отдела, принудили юлить и оправдываться, будто нашкодившего школяра. Это угнетало. Но не ссориться же из-за пустяка с человеком, наверняка имеющим прямой выход на главу Следственного комитета России.

Друзья меж тем спустились на полпролета.

— Врет как сивый мерин, — пророкотал Стремянный, не заботясь, что его услышат наверху. — . Ну, что? Глянем, какие сюрпризы нам уголовный розыск приготовил? — предложил он. — Тем более, командует мой бывший сослуживец.

Они как раз подошли к машине.

Машину Стремянный бросил, не доехав с полквартала до здания УВД.

— Там у них стоянка обычно забита, — объяснился он. — Заодно и прогуляемся.

Стоянка, впрочем, оказалась полупустой. Зато то немногое, что было на ней припарковано, Гулевского сильно озадачило.

— Это что? Машины сотрудников милиции или элитный автосалон?

Особенно смотрелись застывшие бок о бок три свеженьких гренадера — внедорожника.

— Будто с одного склада, — подметил Гулевский.

— Наверняка так и есть, — подтвердил Стремянный. — Это УБЭПовские. Владельцы — борцы с экономическими преступлениями. Говорят, у них в агентурной разработке автодиллеры проходили. Похоже, проверка закончена и нарушений, как водится, не обнаружено.

Гулевский обернулся на угол, за которым спрятали старенькую «Нексию».

— Так вот почему мы пешедралом потопали, — догадался он.

— А что ты хочешь? — Стремянный смутился. — Я же адвокат. А адвокат в их представлении хотя бы на «Мерс» должен тянуть. У нынешнего молодняка своя иерархия ценностей. Срисуют мою «старушку» — считай, «опустили»… О, на ловца и зверь бежит, — оживился он. — А то боялся, что не застанем Батанова.

Из припарковавшегося «Джипа-чероки» выбрался тучнеющий сорокалетний крепыш с короткой стрижкой на округлой голове — начальник уголовного розыска УВД. Острый, с горбинкой нос казался переставленным с чужого лица. Краем глаза он «зацепил» посторонних на стоянке. Узнал Стремянного, скользнул взглядом по его спутнику. Однако по привычке не торопить события сделал вид, что никого не заметил, вытянул с заднего сидения меховую куртку, округлым движением натянул ее на себя. И только, когда друзья подошли вплотную, изобразил удивление.

— Здорово, бэу. Давненько тебя не видел, — он обменялся со Стремянным крепким рукопожатием. Привычная хмурость не сошла с лица Батанова, но за ней проступила уважительная доброжелательность.

— Да, похоже, много воды утекло, — Стремянный кивнул на джип.

— Дорогая машинеха?

— А ты хочешь, чтоб у начальника розыска хуже, чем у пацанья, было? — огрызнулся Батанов. — Да и потом все-таки не рендровер, на каких нынешние центровые с Петровки разъезжают. Мы, в отличие от других, меру знаем… Как адвокатствуется? — поспешил он свернуть со скользкой темы.

— В розыске весельше было, — честно ответил Стремянный.

— Нынче совсем веселые времена настали. Я как раз с совещания, из ДепУра МВД. Погоди, — спохватился Батанов. — Ты ж нынешнего начальника воровского отдела должен знать.

— Сечкин? Работал подо мной, — подтвердил Стремянный.

— Вот по этому случаю и собирали. Вчера на него покушение было, — он опередил встревоженный вопрос. — Жив-живехонек. Из травматики мазнули… А Панина из «разбойного»?..

— Так вместе у меня начинали. Толковые ребята. Дружковали, сколько помню.

— Во-во, — Батанов щербато ухмыльнулся. — Только что на совещании Сечкин при всех наехал на Панина, будто это тот его «заказал». Панин прямо через стол на него сиганул. И такое «метелево» у них пошло на генеральских глазах, еле растащили. Обоих в службу собственной безопасности поволокли. На том и отсовещались.

Стремянный лишь крякнул. Он продолжал общаться со многими из бывших сослуживцев и знал, что разные службы стали «крышевать» различные преступные группировки. И порой столкновение интересов преступников приводило к «стрелкам» внутри милиции. Собственно из-за этого он и подал в отставку.

Но Гулевский-то отошел от практики еще в умилительную советскую эпоху, когда милиция стояла против преступности единым фронтом. То, что он услышал от Батанова, не укладывалось в голове.

— Что значит «заказал»? — Гулевскому показалось, что он ослышался. — Вы хотите сказать, что один оперативник милиции выступает организатором убийства своего сослуживца? Как такое возможно?

Батанов, сообразив, что наговорил лишнего при постороннем, оборотился к Стремянному.

— Илья Викторович Гулевский — полковник милиции и мой близкий друг, — запоздало представил тот. — Мы приехали к тебе насчет двойного отравления.

— Отравления? — взгляд Батанова потускнел. — Так вы с проверкой?

— Все в порядке. Илья Викторович — отец погибшего Константина Погожева, — успокоил его Стремянный. — Хочет узнать о результатах розыска.

— Мы только что из следственного комитета, — напористо включился в разговор Гулевский. — Выясняли, почему до сих пор не возбуждено уголовное дело. Так вот Мелешенко сослался, что дал вам поручение вести активную розыскную работу.

— Врет, прохиндей! — с аппетитом уличил Батанов. — Ничего он никому не поручал, пустышка. Сидят и ждут, когда угро им раскроет. А потом рапортуют наверх как о своих успехах.

Стремянный и Гулевский переглянулись.

— Но розыск-то раскрывает? — осторожно уточнил Стремянный.

— А как же, — бодренько подтвердил Батанов. Но то ли врать настроения не было, то ли неловко стало крутить перед старым сыскарем. — Если честно, мужики, как своим: руки не дошли. Столько неотложной текучки, только успевай поворачиваться.

Зазвонил мобильник. Батанов, изобразив извиняющийся жест, отошел в сторону.

— Ты что-нибудь понял? — Гулевский потеребил нос. — Что может быть неотложней для уголовного розыска, чем раскрытие убийств?

Стремянный хотел ответить, но Батанов быстро вернулся.

— Вот, пожалуйста, клиенты ограбили проституток, — он для чего-то показал на телефон. — Просто повальное падение нравов. Придется срочно заниматься. А у меня каждая единица на счету. Да добро бы полноценные единицы были. А то — шантрапа, пацанье необученное. Но даже тех, кто есть, вывели за штаты, реформаторы хреновы! А двух лучших вообще на увольнение. Возраст, видишь ли! Им там надо отчитаться о сокращении. Так вишь как вывернулись, — вместо того, чтоб друг дружку посокращать, додумались, — самые живые службы ощипывают.

Горячность Батанова была наигранной. Было заметно, как хочется ему увильнуть от неприятного разговора. Он даже, щелкнув по циферблату, протянул руку для прощания. Но вырвать ее из дружеской лапы Стремянного не получилось.

— Коля, — внушительно произнес Стремянный. — Надо наше дело порешать.

Закипевшему Гулевскому просительный тон показался неуместным.

— Что значит «наше»? — резко вмешался он. — Мое дело было похоронить. А теперь это как раз ваше дело. И — наисрочнейшее.

Неподатливый на нажим Батанов насупился. Но Гулевский уже «завелся».

— Послушайте. Но — послушайте же! — он ухватил начальника розыска за пуговицу куртки. — Что вообще происходит? Сначала этот напыщенный дурачок Мелешенко с час втирал мне мозги, что никакого преступления нет и не было. Может, мне и похороны почудились? Теперь вы — начальник угро! — ваньку валяете. Объясните, почему не работаете по убийству? Ведь все равно придется раскрывать. Так какой смысл волокитить, если завтра с вас и за «висяк» спросят, и за то, что не отработали по горячим следам?

Мясистое лицо Батанова побагровело.

Заметивший это Стремянный примирительно приобнял начальника угро за плечи; махнув Гулевскому, отвел в сторону. Склонился к крупному мохнатому уху.

— Коля, ты, похоже, не въехал, кого я привел, — внушительно зашептал он. — У Ильи Викторовича на юбилее были и наш замминистра, и Генпрокуратура, и даже из Администрации президента. Так что — если не расковыряешь, тебя первого под прицел поставят.

— Опять блатной, — с тоской пробурчал Батанов. Стремянный с притворным сочувствием оттопырил губу.

— Протяпили мы с этими отравлениями, конечно, — нехотя признался начальник угро. — Звонок, считай, ночной был. А опергруппа в тот день крепко фестивалила, — пацан у одного родился. Ну, и послали на выезд недоумка. Даже в больницу съездить не удосужился, прыщ. Видно, боялся, что без него допьют. Я как назло в отгулах был. А зам наутро — тоже, поди, с похмелюги — увидел, что в рапорте труп без признаков насилия, и отфутболил материал в следственный комитет. Пока вышел, пока разобрался, — десять дней как ни бывало.

— И ты решил затихарить, — подсказал Стремянный. — Угадал?

Угадал, конечно. Батанов безысходно вздохнул.

— Коля, списать на бытовое отравление не получится! — поддавил Стремянный. — Надо форсировать. Другого выхода у тебя нет.

— Да уж понятно, — Батанов скосился на недобро зыркающего Гулевского. — Но только на такое раскрытие, да еще с задержкой, как у брюхатой бабы, кого попало не поставишь. А у меня сплошной пацанник. Год стажа — уже мнит себя матерым. А сам как был неумехой, так и остался. Веришь, место происшествия осмотреть не умеют. Вот на «бабло» разводить, откуда только смекалка берется? Ушли киты, вроде тебя!..

— Придется изыскать! — пресек поток новых жалоб Стремянный.

— Не мне же за вас раскрывать.

Лицо Батанова нехорошо оживилось.

— А и впрямь, Евгений Геннадьевич! Кто ж лучше тебя-то? — сладко прохрипел он. — Тем более сам же говоришь — друг!

— Да если б можно, я со всей душой, — Стремянный, обращая сказанное в шутку, хохотнул. — Пройтись, так сказать, по местам боевой славы.

— Так и возьмись! — Батанов, в восторге от внезапно найденного выхода, попер буром. — Нынешние против тебя и на четверть не годятся.

Он заискивающе потрепал Стремянного за рукав.

— Да ты сбрендил? — Стремянный вырвал руку. — Я — отставник! Даже элементарный опрос провести, — со мной разговаривать никто не станет. Или прикажешь удостоверение члена ветеранского совета предъявлять?

— А я дам, дам человечка! — с горячностью заверил готовый на все Батанов. — В полное твое распоряжение. Что скажешь: оформить там, допросить, справки по информучетам собрать, — тут как тут под рукой. И сам я на страховке. Любой твой звонок и — что надо — под козырек. Евгений Геннадьевич, мамонт мой дорогой, да ведь за ради пользы твоего же дела.

Он вдруг повеселел, — на стоянку лихо зарулил битый желтенький «Оппелек» с бампером, прикрученным проволокой.

— Я вам, пожалуй, Симку пошлю.

— Эсэмэс, что ли? — Гулевский, которому осточертело ждать, подошел вплотную.

Из «Оппеля» выбрался рослый, гибкий парень в длинном черном пальто, в лихой ковбойской шляпе, из-под которой выбивались вьющиеся светлые пряди, и в загнутых кверху шузах с металлическими набойками на носках.

— Симка, подь сюда! — крикнул ему Батанов.

На округлом Симкином лице при виде начальника появилась озадаченная улыбка, серо-зеленые, навыкате глаза, настороженно сузились. Бряцая набойками по асфальту, он уныло побрел к шефу.

— Один из лучших, — заверил Батанов.

Гулевский усомнился, — по металлическим набойкам да по кожаному пальто он опознал развязного полового беспредельщика, что встретился ему в следственном комитете.

— Судя по машине, новичок, — подколол Стремянный.

— Да, года еще не работает, — Батанов предпочел не заметить издевки. — Но — очень, очень схватывающий. К тому же как раз свободен… Знакомьтесь, Серафим Матусенок.

— Чего это свободен? — расслышал Матусенок. — Ничего не свободен. Вы ж знаете, Николай Панкратьевич, мы Максуда выпасаем. Сегодня как раз самый ключевой этап.

— Без тебя допасут.

— Как это без меня? — Матусенок задохнулся. Обиженно захлопал длиннющими, загнутыми кверху ресницами, отчего на нос и румяные щеки посыпались снежинки. — Николай Панкратьевич, это уж вовсе не по понятиям. Симка, можно сказать, все подготовил, прослушку, наружечку организовал, а лафе, получается, другим?

— Разберетесь меж собой, — сухо оборвал его Батанов.

— Да, разберетесь, как же, — Матусенок не отступался. — Если меня сейчас отстраните, все, как в прошлый раз, выйдет: все в шоколаде, одному Симке голый васер.

Тараторя, Матусенок пытливо постреливал глазами на незнакомцев.

Батанов нетерпеливым жестом оборвал подчиненного.

— Надо плотно отработать материал по двойному отравлению, — приказал он. — Ты как будто им занимался.

— Да я на дух его не видел! — Матусенок, поняв, в какую «засаду» его загоняют, аж задохнулся. — Там на самом деле выезжал…

— Вот и продолжишь, — невозмутимо перебил Батанов. Указал Матусенку на присутствующих. — Это, чтоб знал, отец погибшего, наш полковник милиции, уважаемейший большой ученый… (Симка через силу изобразил приветливость). А это вообще легенда розыска, — ткнул Батанов в Стремянного. — Сейчас, правда, в отставке, но мастерство, как известно, не пропьешь. Фору даст любому. В общем, поступаешь в его неофициальное распоряжение. Его — команды и идеи, твое — беспрекословное исполнение.

Подметив скепсис на лице Гулевского, внушительно, для посторонних, потряс пальцем.

— Чтоб понял важность задачи! Раскрыть отравление сына полковника милиции — дело чести подразделения! Так что, считай, — приказ! Раскроешь — в молодцах. Завалишь — ответишь.

Говорить о том, чем заволокиченное дело может обернуться для него самого, Батанов счел излишним.

— Так, Николай Панкратьевич, мне ж на мобилу передали из дежурной части, чтоб сгонять по ограблению проституток! — припомнил Симка, в последней, слабой надежде увильнуть от стремного поручения. — Может, все-таки кого другого выделите?

— К проституткам — сгоняй, — разрешил Батанов. — Тем более к ним ты и без приказов горазд. Но сразу после — в полное распоряжение!

Он еще раз внушительно потряс пальцем; всунул Стремянному визитку, протянул Гулевскому руку, прощаясь. Но дотошный Гулевский ухватил его под локоть и взялся довести до здания УВД. Ему все казалось, что начальник угро чего-то недопонял.

Серафим Матусенок проводил Батанова совершенно убитым взглядом.

— Что? От денежного дела отстранили? — догадался Стремянный.

Симка уныло кивнул.

— Думал, хотя бы «тачку» отремонтирую, — он с тоской глянул на свое нежнолимонное диво. — А теперь другие, пальцем не пошевелившие, бабло поделят, а меня, как всегда, на безнадегу бросили! Нет в жизни справедливости.

— Нет, — согласился Стремянный. — Так кто такой Максуд?

— Азик, — отшутился Матусенок. Взгляд Стремянного построжел.

— Да расскажу. Чего уж теперь? Все равно мимо кассы.

«Авторитет» Максуд появился на их территории три месяца назад. Снял квартиру и затих. По информации агента, из числа окружения Максуда, тот крупно «забашлил» в Махачкале, и на дно лег упакованным, — в страхе, что милиция встанет на его след. Как он заработал деньги, установить не удалось. Но и Максуд не знал, что именно разнюхали сыскари. На этом-то и построил Симка комбинацию, в реализацию которой, с ведома Батанова, привлек еще нескольких оперов из других служб. К телефону Максуда подключили прослушку, но так неловко, что он тут же догадался. Под окнами принялась прогуливаться служба наружного наблюдения. Максуду стало ясно, что арест — дело ближайших дней. Бандит заметался по квартире обложенным зверем. И тут тот же агент сообщил ему, что есть возможность откупиться от ментов. И тогда ему дадут беспрепятственно исчезнуть. Максуд, подергавшись, согласился. И как раз сегодня его человек должен передать обусловленную сумму.

— Так как же, в конце концов, выйдете на реализацию? На чем посадите Максуда? — поторопил Стремянный.

Симка сбился:

— В смысле?.. Да ни на чем, конечно. Я ж говорю, на него ничего нет. «Отбаблится» и исчезнет с нашей территории… Будто сами так не делали?

Стремянный озадаченно огладил серебристый ежик.

— Нет, Серафим, так мы не делали, — признался он. Встряхнулся.

— А с чего решил, что дело по отравлению — безнадега? Не веришь, что раскроем?

— Да не к тому я, — Симка смутился. — Ведь, если начистоту, почему никто этим отравлением не занимался? У всех свои терки. А со жмуриков что возьмешь?

Стремянный усмехнулся. Откровенность румяноликого оперативника, пусть даже с душком, вызывала в нем невольную симпатию.

— Вот что, — он прищурился, прикидывая. — Если отпущу на денек, успеешь коммерческие разводки завершить?

Матусенок, сглотнув, кивнул.

— А не стуканете? — он опасливо ткнул в джип.

— Не обучен, — буркнул Стремянный.

Записав телефоны, он отпустил обрадованного оперка.

Гулевский мерил шаги возле «ДЭУ».

— Такое ощущение, что я в Зазеркалье, — пожаловался он. — Потерпевшие лебезят перед начальником розыска, чтоб он соизволил поработать по убийству. Да ведь как только он эту «темноту» повесит, его пометут. И поди ж ты, — сытый, самодовольный.

— Не пометут, — охолонил друга Стремянный. — Декабрь на излете. Пока медицинское заключение всплывет, наступит январь. И, значит, убийство пройдет по учетам как нераскрытое за прошлый год. А за прошлый год и спрос другой. Так что если б не твои регалии, они б вовсе не пошевелились.

Стремянный с усилием завел машину. Облегченно выдохнул.

— Жива пока старуха. На завтра стоит разделиться, — предложил он. — Я сгоняю в бюро суд-мед экспертизы. А ты… Не возражаешь прокатиться до метро «Лоськово»? Пройдись в «Товарищество достойных». Поговори с охранниками, что ребят нашли. Обгляди обстакановку. После состыкуем результаты, наметим план оперативно-следственных действий. Без плана нельзя. Меня так мой шеф, следователь по особо важным делам Гулевский, учил, — он подмигнул. — Лады? Ну, куда я без твоего ястребиного глаза?

Гулевский неохотно согласился. Общение с равнодушными следователями, хитроватыми, погруженными в коммерцию сыскарями произвело на него тягостное впечатление. Он уже понял: чтоб этот изношенный, траченный коррозией механизм привести в действие, придется делать то, чего терпеть не мог: бегать по знакомым, хлопотать, жаловаться. И что с того Котьке? Да и ему самому. Ведь обнаружение убийцы не снимет главной, саднящей боли: сын ушел из жизни, так и не узнав, как раскаивается в своей вине отец. Но и отказать человеку, добровольно переложившему на себя чужой груз, он не мог.

Своя правда была и у Стремянного. Конечно, никакой ястребиный глаз, к тому же сильно запорошенный несчастьем, ему на самом деле нужен не был. Он просто тащил «подсевшего» друга на буксире, пытаясь «схватить» зажигание и возродить в нем энергию к жизни.

5

Секьюрити на входе в «Товарищество достойных» хмуро оглядели милицейское удостоверение, неохотно отворили дверную калитку. И Гулевский переступил границу элитного комплекса.

Когда-то, в начале девяностых, Гулевский под Первое мая впервые в жизни ехал на поезде из Ленинграда в Хельсинки. Погода выдалась невесенняя, схожая с нынешней, декабрьской. Хмарь, тяжелый снег налипал на закопченное вагонное оконце, грязная жижа стекала вдоль склизких обочин. Заваленная жухлым черным снегом, обломками досок полоса отчуждения, по которой ветер гонял клочки бумаги. Безысходный, навевающий уныние пейзаж. Климат, что с ним сделаешь?

И вдруг они пересекли границу. Не было полосатого пограничного столба, будки обходчика с финской вывеской, не появились пристанционные постройки. Погода, само собой, тоже не переменилась. Но местность преобразилась чудесным образом. Обочины отчего-то сделались аккуратненькими и будто подбитыми, словно солдатские кровати. Исчезли бесчисленные доски и прутья. Пропала и жижа, — должно быть, стекала по спрятанным желобкам в водостоки. Пассажиры в вагоне, дотоле сумрачные, радостно оживились. И Гулевский понял: хмарь не в климате, — в душах.

Подобное чувство испытал он, оказавшись в Товариществе. Перед ним лентой завивался и убегал вглубь территории сочноголубой пятиэтажный комплекс с лихими башенками на красной черепице, — символом счастья для новых русских. Сверху валом валили те же крупные мокрые снежинки, что и снаружи. Но по дорожкам сновала юркая снегоуборочная машина, оставляя позади себя чистенькую тротуарную плитку. В ладных, форменных робах орудовали лопатами дворники. Редкие в утренний час жильцы приветливо кивали незнакомцу. На пересечении дорожек стоял полосатый столб с цветными указателями — «подземный паркинг», «фитнесклуб», «прачечная», «теннисные корты», «детская площадка». Суровая зима выглядела здесь невсамделишной.

Гулевский выбрал указатель — «Администрация» и через минуту вошел в двухэтажный, из желтого кирпичика административный корпус.

Мимо открытых дверей, сопровождаемый потрескиванием компьютерных клавиатур и гулом людской речи добрался до пустующего «предбанника» в торце, заканчивающегося дверью из дубового шпона с надписью «Управляющий товариществом Б.С.Серебрянская».

Гулевский потянулся к истертой бронзовой ручке. Но из-за приоткрытой двери вдруг донесся женский голос с едва уловимым теплым акцентом. Рука его повисла в воздухе.

В кабинете кого-то распекали.

— Непряхин, у вас как с адекватностью? — вопрошал тот же голос со строгостью. Судя по интонации, принадлежал он хозяйке кабинета.

— Чего еще? — буркнул в ответ хриплый, мужской.

— Вы приходите по вызову в квартиру… Какой вызов, Нелли?

— Сломался смеситель в ванной, — обнаружился еще один женский голосок. — Не могут помыться.

— Вот именно. И что вы сообщили жильцам? Они мне звонили, чрезвычайно озадаченные. Не помните, Непряхин?..Вы их спросили, вы что, евреи, чтоб по пять раз на дню мыться? Так было, спрашиваю?.. Это в квартире израильского консула!

Она сделала паузу, с трудом удерживаясь от смеха. Второй женский голос заискивающе подхихикнул. Мужчина укоризненно вздохнул:

— Так если бесконечно включать-выключать, что угодно сломается. Это ж механизм.

— А кто послал консула на рынок за переходником в три четверти дюйма?

— Так кто ж знал, что сам поедет. Нешто холуев нет?

— Немедленно ступайте туда! — голос управляющей погрознел. — И если к концу дня неполадки не будут исправлены и жильцы не подтвердят, что у них нет претензий, положите на стол заявление…

Стоп! Вам бахилы выданы?

— Это которые?..

— У входа надеть и чтоб больше кирзачами по паркету не свинячить. Марш!

Из кабинета вывалился распаренный Непряев. Дородное его тело выпирало из узковатого оранжевого комбинезона.

— От стерва глазастая! — с уважением сообщил он Гулевскому, захлопывая дверь.

Гулевский успел втиснуть ступню, пошевелил ею. Через расширившуюся щель разглядел со спины изящную фигурку в белом жакете с красными отворотами и облегающей юбке.

— Теперь с вами, Нелли, — женщина в жакете обратилась к притулившейся сбоку от стола девушке. Голос ее посуровел. — Вам сообщили о том, как этот охламон обхамил жильцов?

— Так если б знала, что консула.

— Вы — диспетчер! — на этот раз управляющая возмутилась неподдельно. — И должны быть моей опорой. А вместо этого уже в который раз покрываете разгильдяев. В прошлый раз пожалели пьяного электрика, из-за чего едва не проглядели пожар. Не знала она, видишь ли! Да в этом доме вообще нормальных людей нет. Вип на випе! И мы им обязаны предоставлять вип-обслуживание. За это нам с вами хорошие деньги платят! Если не умеете спрашивать с обслуживающего персонала, то вам следует найти себе другую работу.

— Но, Беата Станисловна! — взмолилась девушка. — Мне никак нельзя увольняться.

Гулевский, сердце которого давно уж предвкушающе колотилось, услышав имя-отчество, привалился к косяку. Ему не почудилось. Это в самом деле Беата.

В двадцать пять лет, поздним июньским вечером, следователь Илья Гулевский завернул за угол прокуратуры и, будто самолет в птичью стаю, буквально воткнулся в группку школьниц-выпускниц.

— Вот ведь толоконный лоб! — тонкая как хворостинка и легкая как обечайка девчушка в белом кружевном платьице сердито отерла свой лоб. И — первая засмеялась.

Гулевский сглотнул, подтянул ее к себе, тихонько поцеловал ушибленное место, разглядел легкую тревожную «косинку» в зрачках.

— Легче?

Она, озадаченная, кивнула.

— Тогда пойдем? — он протянул руку.

— Пойдем, — без колебаний согласилась она.

Притихшие подружки проводили их ошарашенными взглядами. Они прогуляли до рассвета, рука в руке. Утром, показав на окна своей квартиры, охватил ее личико и спрятал меж пальцев, будто в кокон спеленал; волнуясь, произнес: — Пойдем?

— Пойдем, — упавшим голосом согласилась она.

Такого лета в жизни Ильи Гулевского больше не было. Каждый день с ней был не похож на другой. Он засыпал, вспоминая теплый акцент (Беата Дымниц была из семьи обрусевших поляков), и просыпался, счастливый от мысли, что сегодня увидит ее. Звонкая, переполненная жизнью фантазерка, она ничего не требовала. Просто порхала рядом и ухитрилась превратить его жизнь в праздник. Но потом он ощутил в ней ожидание. И вдруг испугался. Он чувствовал себя не выгулявшимся, не готовым поступиться привычной холостяцкой жизнью. Он не отказался от нее, просто замешкался. А она не захотела ждать. Будто бабочка, покружила еще, помахала крылышками, намереваясь опуститься. Но не получив сигнала на посадку, улетела в другую жизнь — поступила в Калининградский институт культуры. Спохватившись, Гулевский кинулся было следом — вернуть. Но тут его как раз бросили на раскрытие серийных краж автотранспорта, через месяц в группу влился курсант-выпускник Стремянный с его бесчисленными барышнями под рукой. И — потихоньку засосало. Какое-то время в Гулевском еще звучал колокольчиком теплый девичий смех, но потихоньку затих. А еще через полгода он как-то вдруг женился. Родился сын. Вскоре защитил диссертацию. И образ Беаты окончательно затушевался меж доступными студентками, искавшими внимания своего преподавателя.

Теперь он стоял взмокший, сердце бухало метрономом.

— У меня ж муж на учете по онкологии, вы знаете, — робко напомнила начальнице Нелли.

— Как не знать! — едко подтвердила та. — Каждый раз, что-то прошляпив, вы мне об этом напоминаете. Но если б вы хоть чему-то учились! Нет, все, хватит! Ищите другую работу.

— Как же это! — девушка ойкнула. — Беата Станисловна, родненькая!

Управляющая поспешно отвернулась от нее, чтобы скрыть невольную улыбку, заметила фигуру в проеме. Прищурилась. Прятаться дальше было бессмысленно.

— Что? Разносы по-прежнему не даются? — Гулевский вальяжной походкой вошел в кабинет. Беата вгляделась. Вспыхнула.

— Ступайте, Нелли! — прервала она разговор.

— Но, пожалуйста!

— После, после.

Девушка поднялась, с любопытством оглядела незнакомца и — выскочила наружу. Гулевский подошел вплотную, разглядел ухоженное, в самом начале увядания женское лицо, знакомую «косинку» в зрачках.

— Беата, — выдохнул он. — Ведь это ты. Поразительно, но все та же. Будто при нашем знакомстве.

Он потянулся, как когда-то, к ее лицу. Беата, все еще огорошенная, отступила, рукой указала на диван, опустилась подле.

— Но как ты? Где? Что?…Впрочем, где, понятно. Черт, все смешалось, — Гулевский потеребил переносицу.

По лицу Беаты пробежал лучик, — она вспомнила мальчишеский этот жест. Слегка оправилась.

— Тебя, кажется, надо поздравить? — произнесла она, задавая приятельский тон. Гулевский недоуменно приподнял подбородок. — Ну, как же. С юбилеем и — потом с орденом. Награда нашла героя.

— Так ты знаешь?! — удивился он.

— В наше время это нетрудно, — Беата кивнула на компьютер. — Набираешь в поиске фамилию. И — пожалуйста!

— Но все-таки набираешь.

Беата нахмурилась, будто уличенная в чем-то предосудительном.

— В сущности, я знала, что ты состоишься. Не обязательно, что станешь ученым. Но что будешь, как моя доча говорит, в шоколаде, ждала. Ты ведь всегда шел к цели ледоколом.

Краешек рта ее едва заметно изогнулся.

Он вспомнил, — так она делала, когда что-то в нем не нравилось. Вот и сейчас, — то ли похвалила, то ли упрекнула.

— Но как ты-то здесь оказалась? — Гулевский демонстративно огляделся. — Ведь поступила в институт культуры.

— И — получила диплом. И работала в музее, — подтвердила Беата.

— А потом как у всех. Пришли ухватистые девяностые, надо было выживать. Маленькая доча на руках. Закончила бухгалтерские курсы. Потом — финансовый.

— Ты — бухгалтер?! — поразился Гулевский.

— И — представь, очень неплохой. По рекомендации пригласили сюда. Осмотрелась, подсидела предыдущего управляющего. Во всяком случае, так говорят за моей спиной. Хотя вообще-то ни сном, ни духом. Но не спорю — репутацию надо поддерживать.

Глаза Беаты залучились знакомым лукавством.

— И — как управляешься?

— Трудно. Главная проблема, — она перешла на доверительный шепоток, — я, видишь ли, не ворую и взяток не беру. Но в это никто не верит. И все время пытаются всунуть. А когда не получается, допытываются друг у друга, кто дал больше. И уже такого себе напредставляли, что о моих доходах и о связях в верхах легенды складывают. Ловкая из меня вышла интриганка.

Она заговорщически подмигнула. Гулевский невольно засмеялся, — из-под деловой женщины за сорок то и дело выглядывала прежняя, искрящаяся девчонка, которая, озорничая, норовила дать ему исподтишка пендаля.

— Совершенно не изменилась, — Гулевский накрыл ее ладошку своей.

Дверь без стука распахнулась, вошла крупная, несколько нескладная молоденькая женщина с глазами, спрятанными за толстыми линзами очков.

— Мамуль! Я ключи забыла, — баском выпалила она с порога, удивленно уставилась на диван. Смущенная Беата отдернула руку, поспешно поднялась, будто застигнутая на свидании школьница.

— Познакомься, Ариша. Мой старый друг юношества, а ныне крупный ученый-правовед Илья Викторович Гулевский, — представила она.

— Вижу, что друг, — съехидничала Ариша. Рядом с изящной матерью она казалась кукушонком, взращенным канарейкой.

Гулевский поднялся, протянул руку:

— Илья. Очень приятно.

Девушка поспешно сдернула очки, проморгалась, неуютно, глаза в глаза, приблизила лицо, близоруко сощурилась. Без очков лицо оказалось красивым, а в зрачках ее Гулевский разглядел знакомую «косинку». Только не было в ней материнского лукавства.

— Нам приятно, что вам приятно, — с чопорной усмешкой ответила Ариша, взяла поданные матерью ключи и вышла, изобразив напоследок книксен.

— Саркастическая барышня, — Гулевскому казалось, что он сказал комплимент. Но лицо Беаты, дотоле приветливое, помрачнело.

Она одернула жакет. Обошла стол, будто баррикадой отгородилась.

— Так с чем нагрянул, баловень судьбы? — напомнила она. — Не станешь же врать, что разыскивал меня?

— Не стану, — подтвердил Гулевский, озадаченный внезапной переменой. — Но знаешь, теперь поражаюсь, почему не искал?

Увы! Попытка подхалимажа не подействовала. Беата поторапливающе передвинула пачку документов.

— Да, да, понимаю, — твое время — твои деньги, — заторопился Гулевский. — Некоторое время назад возле вашей ограды охранники обнаружили двух отравленных ребят. Один из них умер на месте. Хотелось бы узнать подробности.

— Помню, — недоумевающе подтвердила Беата. — Но ты-то к этому какое отношение имеешь? Насколько знаю, давно не следователь.

— Один из двух, тот, что умер, — мой сын, — через силу выдавил Гулевский.

— Боже милосердный! Бедный, бедный мой, — Беата нащупала рукой спинку стула, осела.

В сущности ничего существенно нового Гулевский не услышал. Когда буйный пьянчужка рухнул перед входом, охранники, чтобы не смущать «платиновых» жильцов, решили оттащить его в сторону, к парку.

— Зачем же на морозе к парку? Разве не понимали, что замерзнет? Почему не вызвать «Скорую» или на худой конец милицию? — неприятно удивился Гулевский.

Беата согласно кивнула.

— Я тоже потом их спрашивала. Стоят, моргают. Еще удачно, что я как раз подъехала. Нагнулась, разобрала хрипы.

— Моего… ты обнаружила?

— Нет, я «Скорую» вызвала. Парень при мне шевельнулся, сделал какой-то жест в темноту. Почудилось, вроде, как пытается что-то сказать. Вот и приказала охране пройти по периметру. Так и обнаружили второго. К сожалению, уже неживого.

Беата виновато вздохнула.

— Кто именно обнаружил? — для проформы задал вопрос Гулевский.

— Охранник Бовин. Сегодня, как помню, не его смена. Впрочем, уточню.

Беата склонилась к селектору и потребовала выяснить, дежурит ли Бовин. Если да, — пригласить.

— В страшное, равнодушное время живем, — скорбно произнесла она. — Взять охранников. Бывшие милиционеры, семьи, у кого-то внуки. И, поди ж ты, — легче заморозить человека, чем утруждаться хлопотами. Мне кажется, в девяностых, когда всех втянули в повальную денежную гонку, из людей вымыли самое важное — сострадание… У тебя ж телефон названивает! — спохватилась она.

Гулевский подошел к вешалке, на которой повесил дубленку, выдернул из бокового кармана вибрирующий мобильник.

Звонил Стремянный — из бюро судебно-медицинской экспертизы. По заключению эксперта, смерть наступила вследствие отравления одним из самых «тяжелых» психотропных — азалептином. При передозировке — полное нарушение рефлексов, вплоть до коматозного состояния. А смешение со спиртным приводит к необратимым изменениям в психике. В чистом виде — это зеленовато-желтый порошок из малюсеньких кристалликов. Так что попасть случайно в паленое спиртное никак не могло. Зато можно подмешать.

— Заключение, на минуточку, с полторы недели как готово. Не больно, как видишь, торопятся, — добавил Стремянный, намекая на предшествующий разговор. — А если отправлять по почте, еще недели две сроков вылетит. Я уж сам позвонил этой Цыпко от твоего имени, чтоб срочно забирала.

— Правильно сделал, — согласился Гулевский. — Но сейчас главное — реанимация. Чем быстрей выйдет из комы Вадим, тем быстрей узнаем, с кем они общались.

— Не узнаем, — глухо ответил Стремянный. — Мне с полчаса как отзвонился Егор Судин. Вадим умер, Илья… Ты слышишь, что я сказал?

— Да, — Гулевский отключился.

— Вот ведь…оба, — жалобно произнес он.

— Я поняла, Илюша, — Беата кивнула. — Что ж делать, милый? Надо перетерпеть. И думать о близких, которые слабее тебя, и им нужна опора. Твоей жене наверняка еще хуже.

— Наверное.

Тонкая бровь Серебрянской недоуменно изогнулась.

Дверь открылась. В кабинет вступил мужской ботинок, обладатель которого задержался, зычно выговаривая кому-то в приемной. Гулевский увидел вполоборота высокого, светло-русого молодого мужчину, скорее даже — парня.

— Вот что, Беата, — с порога начал он. Увидел постороннего и неловко закончил, — …Станисловна! Как хотите, но Непряхина надо гнать!

— Это ваша вотчина. Заслужил, выгоняйте! Что вы ко мне с любым вопросом? — с легким раздражением осадила его Беата.

— Мой главный инженер, Вадим Аркадьевич, — представила она. — Кажется, скоро покупку бахил для слесарей станет визировать в этом кабинете.

Светло-синие глаза Вадима Аркадьевича, с нежностью глядевшие на управляющую, померкли.

— Больно надо, — обиженно буркнул он. — Вы ж поручили найти охранника Бовина. Он на два дня взял отгул. Что-то с внуком. Послезавтра должен выйти на дежурство. Если прикажете…

— Да, передайте, чтоб зашел…Спасибо, — поторопила Беата. Вадим Аркадьевич продолжал топтаться, исподлобья разглядывая Гулевского.

— Что еще?

— Так, может?..Вы не обедали. Тут неподалеку новый ресторанчик…

— Спасибо, я сыта. Как-нибудь в другой раз!

Вадим Аркадьевич еще раз скребнул недоверчивым взглядом по посетителю и вышел, со значением пристукнув дверью.

— Кажется, он тебя ко мне приревновал, — догадался Гулевский.

— А он ко всем ревнует, — Беата досадливо отмахнулась. — По правде уже уставать начала. Молодой, красивый мужик, тридцати нет. И тянет на старых баб. Может, в детстве не долюбили? И ладно б только в постель пытался затащить, так ведь замуж уговаривает. Дважды звал, дважды отказывала, дважды увольнялся. Похоже, опять созрел. И что делать, ума не приложу.

— Так выгони с концами! — Гулевский ощутил, как в нем самом закипает ревность. — Или боишься потерять поклонника?

— Поклонника — полбеды. Где я такого главного инженера найду? На нем, на самом деле, все хозяйство держится. Вот и лавирую. Раз-другой по губам, чтоб не раскатывал; один раз — за ушком пощекочу. Тоже — наука!

Она поднялась, напоминая о времени.

Уходить Гулевскому не хотелось. Но и повода задержаться не нашел. Заторможено натянул он дубленку. Охлопал карманы в поисках шарфа. Кончик шарфа торчал из надетого рукава. Беата вытащила его, заботливо накинула на шею, оправила, застегнула полушубок. От нее веяло теплотой и сочувствием.

— Будто ребенка на прогулку, — тоскливо усмехнулся Гулевский.

В дверях замешкался:

— Я ведь так и не спросил тебя о семье. Ну да как-нибудь.

— Как-нибудь, — согласилась она.

Едва таинственный визитер ушел, в кабинет заглянула истомившаяся диспетчерша.

Энергичная Беата Станисловна с прикрытыми глазами откинулась в кресле. На чистом, на зависть девчонкам, лице ее блуждала тень — быть может, от солнечного лучика, просочившегося сквозь тяжелые шторы.

— Что на сей раз, Нелли? — не открывая глаз, произнесла она. Догадалась. — Ладно, работайте пока.

Беата открыла глаза и будто заново увидела вспыхнувшую от радости молодую женщину.

— До следующего случая, — не удержалась она.

— Обещаю, — Нелли с чувством приложила руки к груди.

— Кстати, Нелли, — нагнал ее голос управляющей. — Позвольте — без посторонних. По-моему, у вас на лице чрезмерно много косметики.

— Как и у вас, — Нелли обиделась.

— Да, как у меня, — Беата сдержала улыбку. — Только я крашу лицо, чтоб скрыть морщины. Если б у меня сохранился такой роскошный румянец, я б весь макияж с наслаждением выбросила на помойку.

Нелли, старавшаяся во всем подражать Серебрянской, хотела огрызнуться. Но пригляделась к непривычно умиротворенной начальнице и, не пререкаясь, тихонько вышла.

«Ты все та же!» — вспоминала Беата слова Ильи и радовалась, что поддалась на уговоры дочери и сделала подтяжки под глазами.

А Гулевский шел по дорожке в сторону метро с блуждающей на губах улыбкой. И решительно не понимал, как мог просуществовать столько лет без звуков этого теплого колокольчика.

6

На следующий день Гулевский вышел на работу. Добраться по коридорам Академии до кафедры оказалось нелегким испытанием. Встречные, завидев его, стирали с лиц живое выражение и смотрели больными глазами, в разговоре сочувственно сбавляли голос. У женщин обильно выступали слезы. И оттого Гулевскому делалось многократно хуже, будто то и дело задевали ноющую заусеницу, не давая ей подсохнуть.

Лишь на кафедре удалось затвориться ото всех. Сотрудники не отвлекали, — Арлетта перехватывала визитеров в коридоре. То и дело доносился ее сдавленный, будто возле палаты тяжелобольного, голосок.

Хуже то, что уединение, так им любимое, не шло на пользу. Попробовал дописать статью, обещанную в академический сборник, — «Позитивная ответственность в уголовном праве». Статья была написана на две трети. И не докончил ее лишь потому, что случилось несчастье с Костей. Помнилось, что писалось удивительно легко, формулировки лились из-под пера свободно, без усилия. Да и как не литься, если основные положения многажды и основательно продуманы. Но теперь, вернувшись к ней, убедился, что не в состоянии сформулировать ни одной новой идеи. Да что идеи? Фразы выходили корявые, кондовые. Попробовал для разгона перечитать написанное ранее — будто писал другой человек. Хотя почему «будто»? Две недели назад он и впрямь был другим. А этот, новый, что поселился в нем, никак не мог взять в толк, для чего вообще нужно писать подобные заумные, далекие от практических нужд опусы.

Закинув статью в нижний ящик, переключился на административные дела. Подтянул к себе новый приказ МВД «О комплексном реформировании системы воспитательной работы в органах внутренних дел и о дальнейшем совершенствовании работы по профилактике преступлений коррупционной направленности».

Раздраженно откинул приказ в сторону. От этих неизменных зачинов «о комплексном реформировании» того, чего нет, «о дальнейшем совершенствовании» того, что не делалось вовсе, он сатанел.

Далее в приготовленных Арлеттой стопочках — отчеты о командировках, служебные занятия, методические рекомендации, кафедральные протоколы. Собственно весь этот ворох дел был замкнут на заместителе Гулевского — Потапенко. Аккуратистка Катя давно уж с охотой перевалила на себя рутину делопроизводства, разгрузив начальника для научной деятельности.

Так что Гулевскому оставалось просматривать и подписывать готовые материалы.

Он пододвинул протокол заседания кафедры, проведенного в его отсутствие, и, едва глянув, обнаружил дополнительный, не согласованный с ним пункт — Обсуждение материалов кандидатской диссертации соискателя кафедры Билялова «Уголовно-правовые меры в борьбе с захватом заложников в современной России (по материалам Северо-Кавказкого региона)». Решение — одобрить с контрольным обсуждением.

Гулевский нахмурился, — воспользовалась-таки Потапенко его отсутствием. Должно быть, совсем допекли ее горячие кабардинцы.

Начальник одного из московских отделений милиции тридцатипятилетний Арсен Билялов принадлежал к авторитетному кабардинскому клану, продвигавшему его на должность министра внутренних дел республики. Но, чтобы обойти других претендентов, желательна была ученая степень. А заядлая горнолыжница Катя Потапенко ежегодно выезжала на Домбай. Там разыскал ее отец Арсена и попросил помочь сыну с написанием диссертации. Потапенко охотно согласилась, не догадываясь, на какую муку себя обрекает. Вариант диссертации, принесенный улыбчивым кавказцем, Катю огорошил. Беспомощная работа, написанная в жанре пособия; без аналитики, первая глава на 13 страницах; со ссылками на отмененные постановления пленумов Верховного Суда. Даже среди студенческих рефератов не часто попадались такие откровенно слабые работы.

— Откуда все это набрал? — поразилась Потапенко.

— Думал много, — лучась приветливостью, объяснился Арсен. С тех пор дважды диссертация выносилась на кафедральное обсуждение, и дважды «рубилась», — при общей симпатии к незлобливому Билялову пропустить беспомощный набор банальностей не позволяла научная добросовестность.

Гулевский, пробежав текст, коротко бросил: «Прости, Катюш. Но серость — это даже не остроумно. Предлагаю отчислить».

Потапенко посмотрела больными глазами.

Хлопотливые родичи Билялова окружили ее в Терсколе такой липкой заботой, что она чувствовала себя угодившей в мед мухой. Ее давно уж подмывало, презрев научную добросовестность, самой набросать диссертацию. Но обмануть Гулевского было невозможно.

Все, что она могла сделать, — вынести диссертацию на обсуждение в отсутствие Гулевского и за его спиной добиться положительной резолюции.

В дверь робко постучали. Потапенко, легка на помине, зашла с соболезнованиями.

— Что? Протащила-таки? — Гулевский приподнял протокол.

Полнокровная Потапенко запунцовела, тяжело опустилась на стул.

— Арсен попросил. Уезжает в отпуск, решили не оттягивать, — пролепетала Катя. Но колючий взгляд руководителя жег ее.

— Да помогу я ему, Илья Викторович! — не выдержав, выкрикнула она.

— То есть напишешь за него диссертацию? — Гулевский сощурился.

— Ну, накидаю. Илья Викторович, не смотрите вы на меня так. Они ко мне уж на квартиру фрукты, вино привозить начали. Сидят, молчат, вздыхают… Знала бы раньше, за что берусь… В конце концов, все так делают. Не вовсе же бесталанный. С русским языком, правда, проблемы… Но перед защитой я его так натаскаю, что от зубов будет отскакивать! А денег не возьму, даже не думайте. А, Илья Викторович?

Гулевский промолчал. Потапенко, обрадованная, вскочила:

— Спасибо! Спасибо вам!

Выбежала она почти счастливая. Гулевский проводил ее обескураженным взглядом, — все смешалось в правовом хозяйстве. Вот и честную, бесхитростную Катю затянуло в общий, мутный водоворот.

В приоткрытую дверь поскребли ноготками. В проеме возникла Маргарита Зудина. После посещения «Товарищества достойных» встречи с Маргаритой Гулевский ждал со страхом.

— Разрешите, гражданин начальник? — с плохо удавшейся шутливостью произнесла она. Жадно вгляделась. Гулевского не видела после своего приезда на дачу.

— Да у тебя ж щеки ввалились! — охнула Маргарита. Собралась броситься, обнять. Но пустота в его взгляде будто стреножила.

Она потерянно опустилась напротив.

Гулевский постарался изобразить радость от встречи. Получилось, должно быть, квело, — нежность в лице Маргариты сменилась настороженностью.

— Я тебя тогда обидела, на даче, — холодность его она отнесла на счет последней их встречи. — Но все вышло как-то непроизвольно. Просто прежде никогда таким не видела. Вот и испугалась. Но всего лишь на рассекундочку.

— Я понимаю. Все понимаю, — поспешил успокоить ее Гулевский. — На самом деле это даже к лучшему.

— К лучшему?!

— Конечно же! Да как тебе было не испугаться? Ты ж меня себе напридумывала совсем другим. Привыкла видеть эдаким отлакированным. А тут вдруг увидела настоящего, без прикрас. Угрюмый, дикий старик. Который, конечно же, тебя не стоит и ни за что не станет ломать твою юную жизнь. Хотя бы потому, что скоро одряхлеет, — он взлохматил волосы, зашамкал ртом. — И шо оштанется? Бегать в аптеку за слюнявчиками да памперсами?

— Ты гонишь меня?! — поразилась чуткая Маргарита.

Гулевский принялся оправдываться, но получалось неубедительно. Лицо девушки дрогнуло.

— Так ты раздумал жениться? — догадалась она.

Гулевский смутился.

— Я не могу ломать тебе жизнь, — упрямо повторил он.

Маргарита испугалась.

— Но я ведь и не настаивала. Брак был твоей идеей, — нервно напомнила она. — В конце концов, можно как прежде, — она изобразила игривый жест пальчиками.

Гулевский выдавил жалкую улыбку:

— Марго, милая! Я остаюсь твоим научным руководителем. И буду рядом на защите. И место на кафедре за тобой застолблено. Потому что ты перспективный ученый. И для того, чтоб продвигаться в науке, тебе вовсе не обязательно терпеть рядом старого мухомора.

Маргарита вскочила, оскорбленная. Полные чувственные губы ее задрожали, глазищи потемнели.

— Не сердись, — бессмысленно пробормотал он. На что еще должна сердиться женщина, которую бросают?

Тем не менее, Маргарита взяла себя в руки.

— Что ж, да будет так! — продекламировала она. — Но если все-таки почувствуешь… Надеюсь, к тому времени мой телефон не сотрешь из памяти.

Она вышла, распрямив плечи и откинув гордую головку.

Сколько раз пытался Гулевский понять истинное ее к нему отношение. И вот, наконец, понял. Увы, как и все в этой жизни, слишком поздно. Внутри него непрестанно позвенькивал колокольчик.

7

После обеда Гулевский набрал телефон Ирины Цыпко — узнать номер возбужденного уголовного дела.

Цыпко замялась, что-то невнятно забубнила.

— Вы забрали медицинское заключение? — раздраженно перебил ее Гулевский.

— Да, конечно. Сама съездила, — подтвердила Ирина. Она сглотнула, решаясь. — Я, как привезла заключение, хотела сразу… Но, оказывается, Виталий Борисович еще раньше вынес постановление об отказе в возбуждении уголовного дела за отсутствием состава преступления. И теперь надо сначала отменить то постановление у прокурора.

— Когда и на каком основании?! — вскричал Гулевский.

Цыпко вздохнула:

— Давно. Сразу как получил материалы из милиции. Виталий Борисович говорит: он был убежден, что труп сам отравился. В смысле… А мне забыл сказать…Но это было до того, как мы про вас узнали!

Гулевский, совершенно оглушенный, сидел среди стеллажей правовой литературы и сборников законодательных актов. Он не казался себе кабинетным ученым. И не только из статистики знал о нарастающем вале фальсификаций при расследовании уголовных дел. Но до сих пор полагал, что болезнь эта поразила прежде всего провинцию, и главная причина беззакония в малограмотности районных оперативников и следователей и в их бесконтрольности. И задача как раз в том и состоит, чтобы контрольно-надзорную систему, сложившуюся в столице, распространить в глубь России.

А тут — не где-то в глухом, богом забытом захолустье, а посреди Москвы руководитель крупного подразделения Следственного комитета и начальник уголовного розыска, даже не сговариваясь, хладнокровно скрыли от учета двойное, совершенное опаснейшим способом убийство. И, судя по бесцеремонности и топорности, с какой все это было проделано, — далеко не в первый раз.

Гулевский еще поколебался, брезгуя выступать жалобщиком. Но обида и озлобление оказались слишком сильны. Он набрал прямой номер заместителя Генпрокурора Толстых.

О беде Гулевского Толстых знал, потому придал голосу скорбную интонацию. Впрочем, по мере того как тот рассказывал о своих процессуальных злоключениях, сочувствие сменилось ожесточением.

— Вот негодяи! — с чувством оценил Толстых. — И закон им уже не закон!.. Еще пару лет назад я б этого… Мелешенко, да? в пять минут в узел завязал. Да и не посмел бы фортеля такие выкидывать, зная, что за спиной надзирающий прокурор. А теперь придется Бастрыкина упрашивать. Потому что следственный комитет, видишь ли, отныне сам себе голова. Безнадзорными стали!

Толстых сделал паузу, напоминая Гулевскому, чьими усилиями следствие вывели из-под прокурорской длани. И хоть сам Гулевский ратовал совсем за другую свободу следствия, после общения с хамоватым Мелешенко и впрямь чувствовал себя виноватым. Да и знал, что склоняться перед заносчивым руководителем следственного комитета для руководителей прокуратуры — ножом по самолюбию.

— Помогу, конечно, — пообещал Толстых. — Уж собственному благодетелю должны они пойти навстречу.

Он все-таки не удержался от подначки.

Ближе к вечеру Гулевскому перезвонила Ирина Цыпко и, радостная, сообщила, что все препоны преодолены, и уголовное дело, наконец, возбуждено. Поэтому уважаемый профессор может в любое удобное время зайти для признания потерпевшим.

Так приглашают на торжество.

— У вас составлен план расследования? Утвержден состав оперативно — следственной группы? Вынесены необходимые постановления о назначении экспертиз? — поинтересовался Гулевский.

Цыпко смешалась, — похоже, мысль о том, что за возбуждением уголовного дела начинается работа по раскрытию преступления, не приходила ей в голову.

— Я поговорю с Виталием Борисовичем, — пробормотала она, раздосадованная. Гулевский разъединился. Он не ждал многого от Цыпко, да и от ее «апломбированного» начальника. Куда больше полагался на старого, проверенного товарища — Женю Стремянного.

* * *

В последних числах декабря, вечером, в квартиру Гулевского ввалился раскрасневшийся, с мороза, Стремянный с хозяйственной сумкой, отвешивавшей руку.

— Дай, думаю, навещу старого сотоварища, погреюсь у холостяцкого очага, — промурлыкал он.

При слове «холостяцкого» завистливо зажмурился. Мимо хозяина протиснулся на кухню, принялся выгружать кастрюльки и банки.

— Ольга наготовила? — сообразил Гулевский. Похоже, супруги Стремянные приняли семейный подряд, — взяли его под опеку.

— А то! — Стремянный запыхтел растроганно. — Иди, говорит, корми, говорит. Или — назад не пущу, говорит. Объясняю, что не больно-то хотелось: молоденькие подкованные медички всегда наготове.

— Ты когда кончишь Ольге нервы трепать? — попенял Гулевский.

— Так для ее же пользы. Бывает, конечно, делает обиженную нюню. Но зато всегда в тонусе.

Все эти бесконечные подколы в изложении Стремянного выглядели едва ли не педагогической поэмой о смекалистом муже, нашедшем управу на сварливую жену. Но Гулевский догадывался, каково все это выслушивать стареющей женщине. Сколько раз звонила ему Ольга, жаловалась на блудливого супруга, грозила разводом, правда, с возрастом все реже.

Стремянный меж тем выудил из кармана бутылку водки. С сожалением оглядел:

— Не то здоровье стало. В прежние времена литр могли бы выкушать. Так ведь был романтизм, закуска… Кстати, закуска как раз и сейчас ничего. Нюхни.

Он снял крышку. Гулевскому казалось, что он не голоден. Но потянувший котлетный дух подействовал, — выхватил сочащийся кругляшек, запустил в рот. Блаженно заурчал.

— Вкуснотища. Избаловала тебя Ольга.

— Потому и терплю, невзирая на старческое брюзжание, — обрадованный Стремянный ловко свинтил водочную головку, разлил по стаканам. — Дупло с молоденькими барышнями найти не проблема. Бодры, веселы, в бедрах размашисты. Но как поварихи сильно уступают… Ну-с, за нас, молодых неутомимых парубков, — он протянул стакан хозяину.

— Не сопьемся без повода?

— Как это без повода? Без повода не обучены.

Гулевский едва не пролил рюмку.

— Нашел?! — задохнулся он.

— Во всяком случае, установили приметы отравителя, — Стремянный самодовольно пожевал губами, смахнул рукавом крошки со стола (аккуратист Гулевский едва заметно поморщился), подтянул сайру в томатном соусе.

— Вообще-то ничего супер-люпер делать не пришлось. Стандартная розыскная работенка, — нехотя признал он. — Выйти на след отравителя было, как вскрыть эту жестянку, — он кулаком вбил в банку консервный нож. — Не схалтурили бы в самом начале, может, прямо по горячим следам и раскрыли.

Гулевский сделал нетерпеливое движение.

В первые два дня Стремянный переложил розыск на Матусенка — сам по делам Ассоциации ветеранов правоохранительных органов уезжал из Москвы. Метро «Лоськово» — шумное, бойкое, выходящее наружу точнехонько на пересечении широченных, покрытых новостройками проспектов. Огромный микрорайон буквально оброс многоэтажными торговыми центрами. «РИО», «Мега», «Ашан», «Перекресток», «Рамстор сити», в каждом из которых гнездились десятки кафе и ресторанов. Ресторанчиков хватало и на прилегающих улочках. Поди, обнаружь среди них место, в котором три недели назад побывали двое молодых, никому здесь не знакомых мужчин.

Матусенок, благодарный Стремянному за то, что тот дал ему подзаработать, взялся за дело с энтузиазмом. Разбил схему прилегающего к метро района на зоны и принялся планомерно обходить кафе и ресторанчики, предъявляя фотографии погибших. Убедившись, что работы непочатый край, хитрец Матусенок подкатился к Батанову, сослался на нетерпение Гулевского, который якобы едва удерживается, чтобы не позвонить министру, и выпросил в помощь пару участковых. Схема начала густо покрываться разноцветными стрелочками и кружочками, — проверенными точками. Но к тому моменту, как освободился Стремянный, результат оставался нулевым.

Среди оперативных правил Стремянного значилось — «если можешь не делать — не делай». В отличие от суетливого напарника он начал с того, что проштудировал судебно-медицинское заключение, переговорил с патологоанатомом. По мнению эксперта, при обнаруженной в теле Константина Погожева лошадиной дозе азалептина мужчина его комплекции способен продержаться на ногах не более двадцати, максимум, тридцати минут. Стремянный с секундомером в руке прошел тридцатиминутный маршрут от злополучной скамейки в сторону метро, после чего очертил циркулем полукруг, отсек четыре пятых поисковой зоны, на всякий случай оставил их на участковых, а сам вместе с Матусенком принялся обходить рестораны в шаговой доступности от парка. На второй день им повезло — фотографии опознали в ресторанчике «Ботик Петра».

Первым ребят смутно припомнил гардеробщик, из бывших ментов, — вроде, были такие, и, кажется, обслуживала Верка. Официантка Вера — полногрудая, увядающая крашеная блондинка далеко за тридцать, с усталыми, густо нарисованными глазами опознала обоих с первого взгляда. Появились они под вечер. К этому времени заканчивают рабочий день банковские офисы по соседству, и ресторан начинает наполняться шумными молоденькими менеджерами. Почему так сразу запомнила именно этих? Веселые, в меру игривые. И потом, один уж больно ловко кадрился, — она ткнула в фото Вадима. Обычно клиенты пристают, упившись. А эти и пришли разве что слегка навеселе, да и заказали, смешно сказать, двести пятьдесят виски на двоих. Рот пополоскать. Виски сама принесла из буфета, разлила по фужерам, по просьбе клиентов, сунула по соломинке. Совершенно исключено, чтоб кто-то другой принял заказ с чужого стола, не сообщив обслуживающему официанту. Если б принялись распивать из-под полы, тоже обязательно заметила бы, — глаз наметанный. Да у них ни портфелей, ни пакетов, в которых можно было припрятать бутылку с улицы, не было. Даже деньги в рубахе держали.

— Деньги?! — вскинулся Стремянный.

— Ну да. Увесистая такая пачка, перетянутая скотчем. Вот этот из кармашка достал, — Вера постучала пальцем по фото Кости. — Он почему-то решил сразу рассчитаться.

— Кроме тебя, эти деньги кто-нибудь видел? — включился Матусенок.

Вера припоминающе прищурилась:

— Да наверняка. Соседние столики уже забились, а они еще меж собой спорить принялись. Второй настаивал, чтоб платить пополам. Так что деньгами махали у всех на виду.

Официантка недоуменно нахмурилась.

— Да что стряслось-то!? — взмолилась она.

— Отравили их, Вера, — сообщил Стремянный.

— Совсем?! — охнула официантка.

— Не совсем, но насмерть, — неловко сострил Матусенок. — И по времени выпадает на ваш ресторан.

Щеки официантки пошли нездоровыми пятнами, губы злобно искривились.

— Тогда наверняка рыжая прошмандовка! Она мне сразу не глянулась, — выпалила она.

Стремянный и Матусенок предвкушающе переглянулись. Новую посетительницу Вера приметила, едва та вошла в зал. Щуплая, в джемперочке, потертых джинсиках, с облупленным носиком, рыжеватая мальчиковая стрижка «гаврош». Ничего примечательного. Пичужка и пичужка. Но — шустрая! Появилась, огляделась и — прямиком к этому столику. Подсела и что-то бойко защебетала.

Разговора Вера не слышала, — оформляла заказ. Но за столиком наблюдала, — все-таки Вадим заинтересовал и даже начала подумывать, не пригласить ли к себе на ночь. И тут вдруг конкурентка. Пичужку, по мнению Веры, ребята не ждали и, скорее всего, знакомы с ней не были. Но с приходом ее оба оживились. Заметила, что она протянула им какую-то купюру. От денег, видела, отказались. Но после этого поднялись и пошли к выходу, оставив девушку за столом. Присутствовавший при разговоре швейцар припомнил: точноточно. Вышли на крыльцо, поозирались. Когда вернулись в фойе, один другому бросил: «Наверное, удрал». По прикидке официантки, отсутствовали две-три минуты. Виски оставалось недопитым.

— Идеальная возможность подсыпать азалептин, — прокомментировал для Матусенка Стремянный. — Брось порошок и помешивай себе соломинкой. Никто и внимания не обратит.

Когда ребята вернулись за столик, Вера подошла взять заказ у новой клиентки, но та отмахнулась: «Отвянь, шалава!» («На себя б посмотрела»!) Приподняла стакан с минералкой, произнесла что-то вроде тоста, под который все трое выпили. Потом глянула на часы, вскочила всполошено, махнула и выбежала в фойе. Вадим еще крикнул вслед: «Мы догоним!» Вынимал ли при ней Костя деньги, не помнит. Швейцар пигалицу тоже вспомнил. Больше потому, что не сдала потертую искусственную шубку в гардероб, а дерзко кинула перед ним: «Посторожи, дедок!» («Дедка нашла, прошмандовка»!), — а по выходе швырнула скрученную десятку. Видно, не густо с деньгами, если в кармане десятку крутит. Но куда пошла, выйдя из ресторана, ждал ли ее кто на улице, швейцар внимания не обратил, — обслуживал клиентов.

Стремянный побеседовал с остальным персоналом. Но больше никто рыженькую не запомнил. Похоже, в ресторан зашла в первый и, скорей всего, в последний раз.

После ее ухода мужчины попросили счет, расплатились. На все про все ушло минут пятнадцать.

Но вот что Вера подметила, — клиенты, до того искрившиеся, подшучивавшие, флиртовавшие, вдруг разом отяжелели и уходили, покачиваясь и словно спотыкаясь, хотя так на двухстах пятидесяти граммах и остановились. Даже головами мотали, будто силясь понять, откуда что навалилось.

— Стало быть, сомнений, что отраву подлила эта неустановленная девица, нет? — задумчиво уточнил Гулевский.

— Если исключить официантку, то больше некому, — Стремянный потянулся к рюмке. — Официантку «пробили». Мать-одиночка, квартирка в спальном районе, в ресторане с момента открытия. Кроме мужиков, что изредка водит домой, другого криминала за ней не замечено. Да и работала допоздна.

— Что за купюру совала рыженькая?

— Скорей всего, какая-то «набитая» легенда, чтоб убрать клиентов из-за столика. Что-нибудь вроде таксиста либо приставучего «извозчика», которого доблестные джентльмены должны спровадить. Мол, договорилась за одну цену, а вымогают больше.

— Как версия, возможно, — согласился Гулевский. — Но — дальше? Выйдя из ресторана, ребята, вместо того, чтоб идти к метро, что в пяти минутах, побрели по безлюдной парковой тропинке, по которой, кроме Товарищества, никуда не придешь. Девица повела?

— Скорее задала направление. Могла сказать, что живет в Товариществе, пригласила и пообещала встретить у входа, — Стремянный с сомнением почесал подбородок. — Не совсем же дура, чтоб идти вместе с отравленными. Все-таки могут перед смертью успеть шейку переломить. Нет, если шла, то следом.

— Если шла? — недоуменно повторил Гулевский. — Так если не шла, то и затевать было не с чего. Сама ли, кто другой по ее наводке, но — цель очевидна: дождаться, когда упадут, и ограбить. Вот Котьку и. дождались. Что тебя здесь скребет?

— Все! — рявкнул Стремянный. Извиняющеся поднял ладони. — Все не сходится. Начать с Котьки. Практически трезвый, нафарширован деньгами, знает, что ждут дома. А Котька, между прочим, однолюб. Не в папеньку, — съязвил он. — И поперся искать приключения. Вадька, тот да. Хоть и женатый, но — юбочник. Тот запросто мог увязаться. Но если б один пошел.

— Если бы, — мечтательно протянул Гулевский. Если б Костя пошел к метро, то упал бы на людях. И это был бы шанс.

— Да и с девкой этой полная несуразица! — в сердцах признал Стремянный. — Вошла в огромный зал и — тут же, нате, бросилась, — лучших друзей встретила. Может, конечно, и впрямь просто глаз на них положила, а отраву решилась подсыпать, когда пачку денег узрела. А скорее, заранее знала, к кому шла. Моя основная версия, что девица эта — из клофелинщиц. А в зале сидел наводчик. Увидел деньги, высвистал пособницу.

— Ну-ну, — поторопил Гулевский.

— Но и тут не сходится! — Стремянный пристукнул по столу.

— Азалептин-то — не клофелин. Это с клофелином, пока начнет действовать, успеешь клиента куда угодно заволочь. А дальше обчищай сонного. Азалептин — мощный паралитик! Счет не на часы — на минуты! Какое ж надо точечное попадание, чтоб его дозировать! То есть рассчитать, какая доза через сколько начнет действовать, и быть уверенным, что за это время клиенты уйдут из ресторана и окажутся в зоне ограбления. Просто снайпер получается. Да отвлекись на что другое официантка, десяток лишних минут задержала с расчетом, и «отрубились» бы прямо в ресторане. И тогда двойное убийство — не шуточки! — оказывается бессмысленным. В ресторане у всех на виду карманы не обшаришь. Не маньячка же она.

— Что ж она, азалептин с клофелином перепутала? Пораспихала где попало по карманам.

— Да, все на соплях, — удрученно кивнул Стремянный. — Кроме одного: только эта девица, и никто другой, подсыпала яд. И она или неведомый ее подельник ограбили Костю. А значит, надо ее сыскать.

Он задумчиво забарабанил пальцами по столешнице.

— Или ждать следующих отравлений, — предположил Гулевский.

Стремянный аж вздрогнул, — настолько совпали их мысли.

8

Как раскрываются тяжкие преступления? Чаще — сразу, по горячим следам. Порой — в результате длительного, скрупулезного поиска и анализа улик. А бывает — раскрытие выглядит фартом, даром судьбы. Но, как и во всяком деле, случайная в глазах завистников удача выпадает тому, кто ее добивается.

Стремянный и Матусенок в поисках неизвестной отравительницы работали не покладая рук: составили и распространили по гостиницам и ресторанам фотороботы, разослали ориентировки, в том числе в подразделения, специализирующиеся на работе с проститутками. Отрабатывали сутенеров.

По настоянию Стремянного, Матусенок поднял и перелопатил уголовные дела и материалы об ограблениях с помощью клофелина (случаев криминального отравления сильнодействующими веществами не обнаружили вовсе). Изучались способы совершения преступлений, оставленные следы, приметы преступниц. По вынесенным приговорам встречался с осужденными, пытаясь через них выйти на след неизвестной. Сам Стремянный в надежде обнаружить источник приобретения азалептина активно отрабатывал «фармакологию». К ночи добирался он до дому, пропитанный лекарственными запахами. И подозрительная Ольга Тимофеевна мрачно гадала, в аптеке или в больнице завел супруг новую пассию.

Чем более вникал Стремянный в детали дела, тем более очевидным ему казалось предположение, что отравительница — каким бы несуразным и даже случайным ни выглядело преступление, — действовала не в одиночку, а была частью организованной группы. С недопонятыми пока целями, но — группы. Во всяком случае, наводчик существовал точно: кто-то же указал ей на жертвы, прежде, чем вошла в ресторан.

За дни и недели, истекшие с того дня, когда Стремянный взвалил на себя раскрытие убийства, он незаметно сблизился с молодым напарником.

Серафим Матусенок при общении оказался не пустым трепачом, каким увидел его Гулевский, а смышленым, с острым глазом оперком. Убедившись, что со Стремянным можно быть откровенным, Симка рассказывал ему о том, о чем предпочитали молчать другие, — о закулисной стороне нынешней сыщицкой работы. В силу ли молодости, а скорее, бесшабашности, делал он это, лукаво посмеиваясь. И то, что для Стремянного было должностным преступлением, в устах Матусенка выглядело легкой, простительной шалостью.

Именно общение с Матусенком утвердило Стремянного в мысли, что разница между прежними сыщиками и нынешними не в том, что эти разучились раскрывать преступления. Хотя в целом уровень, как любил повторять сам, — ниже плинтуса. Но прежде опера, изобличив преступника, с гордостью волокли его в кутузку.

Нынешние же, со слов Симки, перво-наперво прикидывают, стоит ли объявлять о раскрытии преступления или выгодней укрыть от учета — с пользой для собственного кошелька? Профессия перестала восприниматься как социальная миссия по очищению общества, а стала рассматриваться как возможность обогащения.

Впрочем, странно было бы иное. Если для всего чиновничества страны должность превратилась в доходное место, каким образом милиция могла остаться оазисом честности и законопослушания?

Сам же Матусенок вызывал в Стремянном все большую симпатию. Поступив на работу в милицию, он принял правила, установившиеся среди новых товарищей. И научился, подобно другим, использовать должностные преимущества к собственной выгоде. Но при этом, по наблюдениям Стремянного, сохранял внутреннюю чистоту. «Конечно, нельзя совсем не подпортиться, если справа-слева гнилье. А ты в общей куче», — подправлял себя Стремянный. Но здоровое начало в нем сохранялось, и Стремянному, чем дальше, тем больше, хотелось не просто использовать Матусенка для раскрытия преступления, но, наперекор всему, взрастить из него истинного оперативника.

Да и самому Матусенку общение с матерым сыщиком было бесконечно интересно. Среди равных товарищей он казался себе крепким спецом. Но, оказавшись в одной упряжке с бывшим начальником «убойного» отдела, сразу разглядел в нем профессионала куда более высокой выучки, чем те, кто окружал его до сих пор.

Преимуществом Стремянного было и то, что в характере его не было морализаторства. Он обучал по принципу «делай как я», замечания и указания разбавлял бесчисленными шуточками и подколками. Меж ними установилось общение на равных, что особо оценил независимый Матусенок Нередко «разбор полетов» продолжался за бутылкой, под хорошую закуску. И неизбежно перетекал к разговору о том, что волновало обоих, — о женщинах. Оба оказались бабниками, к тому же, любителями прихвастнуть. На свежие откровения молодого Стремянный отвечал ностальгическими воспоминаниями. Из любимых были, само собой, байки о молодеческих забавах под носом у бдительной супруги — Ольги Тимофеевны.

Матусенок фыркал.

— А как нынче у вас с этим? — любопытствовал он.

— Ну, так не без барышень, — уходил от ответа Стремянный. — Хотя, если напрямоту, перевелись девушки с тонким художественным вкусом. В восьмидесятые мы с Гулевским, бывало, утомившись от оперативно-следственных мероприятий, выходили расслабиться на пляж и — обращали на себя внимание. А прошлым летом съездил в Серебряный бор. И что? — ходишь, ходишь по мясным рядам, из последних сил живот втягиваешь, — и хоть бы одна глазом повела. Совсем у людей вкус испортился.

Он подмигивал. Матусенок хохотал. И все более влюблялся в нового товарища.

Собственно, откровения Стремянного и навели Матусенка на мысль доставить ему истинную благость.

В один из вечеров после бутылки «Парламента» он предложил продолжить отдых в гостях у двух подружек-студенток. «Тончайшие, изысканные существа», — убеждал Симка. Возбужденный «Парламентом» Стремянный, поколебавшись, изобразил разудалый жест, — согласился.

Подружки снимали двухкомнатную квартирку в панельной девятиэтажке на Профсоюзной. Дверь открыла плотная рослая шатенка в сильно декольтированном платье.

— Марианна, — представил ее Матусенок. Прижав к себе, с чувством поцеловал в накрашенные губы. Предвкушающе облизнулся.

— А я Валерия! — вышедшая следом худощавая жгучая брюнетка с любопытством оглядела Стремянного. Карие глазки ее поблескивали.

Блеск в глазах и оживление обеих девушек разъяснились, едва гостей ввели в проходную комнату. На колченогом журнальном столике, освещенном тусклым торшером, меж нехитрой закуской стояли две рюмки и опорожненная на три четверти бутылка армянского коньяка.

— Вижу, к встрече дорогих гостей подготовились добросовестно, — съехидничал Матусенок, выгружая прихваченное спиртное.

— Мы-то готовы. Поглядим, на что готовы вы, — Марианна толкнула его в кресло и со смехом уселась на колени. Валерия подсела к Стремянному.

— Никак нервничаешь? — подметила она. Ободряюще улыбнулась.

— Расслабься.

Она пригнулась ниже, втянула ноздрями воздух.

— У, какой завораживающий одеколон! Ангелы, и те не устоят.

Одеколон на самом деле был «Шипр». Ревнивая Ольга Тимофеевна не баловала мужа поиском тонких ароматов. Но много ли надо мужчине, чтоб обрести утерянную самоуверенность? Всего лишь понравиться смазливой девчонке. Стремянный расцвел. Подхватил со стола бутылку водки, ловко разлил.

— А не испить ли нам, девчатам и молодым парубкам, круговую за ради знакомства? — предложил он под общий одобрительный гул. Под благосклонными женскими взглядами по-гусарски приподнял локоток.

— За пьентных пань порасперши! — выкрикнул он и лихо опрокинул рюмку.

Ответом ему были аплодисменты, от которых литые плечи его сами собой браво развернулись. Все выглядело как прежде. Он царил за столом, им любовались девушки.

Девчонки оказались легкими в общении, смешливыми и абсолютно раскованными. Друг друга, во всяком случае, они не стеснялись.

Не прошло и пятнадцати минут, как разохотившийся Матусенок на глазах остальных принялся раздевать разомлевшую Марианну. Стремянный отвел смущенный взгляд.

— Неужто не нравится? — удивилась Валерия.

— Так отвык несколько. Старый уж бобер, — не зная, куда деть руки, Стремянный огладил серебристый ершик.

— Глупыш! Бобер тем и хорош, что бобер, — ласково шепнула девушка, шаловливо лизнула в шею. Проворными пальчиками принялась расстегивать рубаху.

— Красиво излагаешь, — пробормотал Стремянный, пытающийся за шутливостью скрыть охватившее его смятение.

— Еще б ей этого не уметь. Все-таки филфак педуниверситета — не последняя лингвистическая школа, — хихикнула Марианна, трудившаяся над змейкой на брюках Серафима.

— А вы, должно быть, кандидат наук, — неловко отшутился Стремянный.

— Ашпирантка, — нечленораздельно ответила Марианна. Говорить членораздельно она уже не могла.

— Хватит смущать человека, бесстыдница! — Валерия одним змеиным движением освободилась от платья, оставшись в стрингах.

— Пошли из этого вертепа! — ухватив пунцового Стремянного за руку, она увлекла его в соседнюю комнату.

Через сорок минут все четверо полураздетые вновь собрались вокруг журнального столика. Обласканный, Стремянный совершенно освоился. Упрятав под простынкой наметившийся животик, поглаживал прильнувшую Валерию.

— Ну, как? — вопросительно кивнул Симка.

— Оказывается, вполне молодца! — Стремянный требовательно скосился на Валерию.

— Супер! — подтвердила утомленная девушка.

— Сейчас еще лучше станет. Передохнем и махнемся, — благодушно предложил Матусенок, откровенно выцеливая грудки Валерии.

Перепившая Марианна внезапно обиделась.

— Махаться — это ты мастер, — она со злостью сбросила руку Матусенка со своего бедра. Поднялась, качнувшись. — Какой день махаемся. Дружков как на экскурсию водишь. А ныне и вовсе начал под старперов подкладывать, — она обозначила движение головой в сторону посеревшего Стремянного.

От пренебрежительного этого кивка из Стремянного будто разом выпустили воздух.

— Только на экскурсиях экспонаты не лапают, — подхихикнула Валерия.

— Именно. Ты б так же преступления раскрывал, как на халяву трахаешь! — Марианна вошла в раж. — Сколько можно обещаниями кормить? У меня все-таки золото, сколько ни есть, а считанное. А у Валерки и вовсе материнскую цепку с шеи сорвали. Обещал же, что недели не пройдет…

— Сказал, — раскрою, — буркнул Матусенок. Робко скосился на товарища.

До Стремянного, наконец, дошло, что Симка притащил его к проституткам. Тем самым, которых ограбили в день их знакомства. Получается, все это время он острил, сыпал витиеватыми тостами; стремясь обаять Валерию, шептал ей в ушко нежные словечки. Выходит, соблазнял проститутку.

Марианна заметила его смятение и догадалась о причине.

— Да не, мы в самом деле: Лерка — студентка, я — аспирантка.

Просто не на стипендию же жить. А ты, кстати, Лерке, вижу, приглянулся. Она антиквариат любит, — как могла, успокоила она Стремянного.

Что на это можно ответить? Разве что откланяться. Опустив глаза, Стремянный принялся одеваться. Больше всего в эту минуту боялся пересечься с девичьими, насмешливыми взглядами. Как сформулировал Штирлиц, в разговоре запоминается последняя фраза.

— Кстати, барышни, — стараясь сгладить неловкость, Стремянный постарался перевести разговор в деловое русло. — Среди ваших подруг по профессии нет такой, щупленькой, рыжеволосой, со стрижкой под мальчика? — поинтересовался он.

— Гаврош, что ли?! — ответила Валерия.

Нога Стремянного застряла в брючине.

— Гаврош, — он сглотнул.

— За двадцать минут до вашего прихода эсэмэску прислала. Совсем из головы вылетело, — обратилась она к подруге. — Ни с того ни с сего объявилась. Пишет, — подцепила буратино. Обреет и завтра укатывает с концами на Черное море. Значит, «бабки» возвращать не собирается. Ну, не стерва ли?

— Надо же, все еще в Москве. Я думала, давно слиняла, — вяло удивилась Марианна.

— Странное для женщины имя — Гаврош. Почему Гаврош? — Стремянный принялся аккуратно подвигать разговор в нужном направлении.

— Потому что Гаврош и есть! — Марианна отчего-то рассердилась.

— Стрижка под пацана. Махонькая, как воробей. И — такая же ершистая. Титьки такусенькие, — йодом замажь, и бюстгальтер не нужен. И вот на эти-то прыщики мужики западают так, что четвертый размер против них не вытанцовывает, — она огладила собственную грудь.

— Зато прикольная, — засмеялась Валерия.

— Прикольная — чужие деньги в свой карман хапать, — недобро хмыкнула Марианна.

— Раз прикольная, зовите сюда, в компанию, — разудало предложил Стремянный. — Нам, юным парубкам, где две, там и три. А водки на всех хватит.

Теперь, когда Стремянный встал на след преступницы, смущение с него стекло, как ни бывало. Он работал.

— Пригласили бы, только для вашего здоровья вредно, — Валерия подмигнула подруге.

— В смысле — клофелинит!? — включился в разговор Матусенок.

Девушки растерянно переглянулись.

— Значит, так, девки, Гаврош ваш — в розыске как отравительница, — объявил Симка грозно. От прежнего добродушия не осталось и следа. — И если не хотите, чтоб привлекли за соучастие… Рассказывайте все, что знаете. А то ведь дружба дружбой, но укрывательства не спущу. Так что — выкладывайте откровенно.

Но испугать пьяненькую Марианну ему не удалось.

— А ты нас на ор не бери, — отругнулась она. — Откровенности он тут взыскует. А что ты сам для нас такого сделал? Кроме того, что пустил по кругу.

— Завтра же все украденное назад получите! — рубанул Симка.

— Опять понтишь! — не поверила Марианна.

— У тебя на правой сережке, на сердечке, выбоинка, как от удара? Так?

Марианна кивнула.

— А у тебя, — Матусенок обратился к Валерии, — на цепочке в одном месте пайка плохая.

— Ой, точно. Только я забыла об этом написать, — подтвердила Валерия подруге.

Глаза Марианны неприязненно сузились.

— А сволочей, что нас ограбили, конечно, не нашел? — догадалась она.

Матусенок сокрушенно развел руки.

— Сукин ты сын! — рубанула Марианна. — Значит, они от тебя давным-давно откупились. Мало того, что ты их отпустил, так еще, вместо того, чтоб вернуть нам золотишко, ты тут на халяву публичный дом развел!

— Ну, не давным-давно, — неловко оправдался Матусенок. Заметил, как пристыжено отвернулся Стремянный, успевший, к слову, одеться. — И вообще, заткнитесь! — рявкнул он. — Хотите получить назад свое рыжье, выкладывайте по-честному, баш на баш. А то может оказаться, что и нет ничего!

Марианна, прикидывая, прикрыла глаз.

— Гаденыш ты, конечно. Но и Гаврош нам постольку-поскольку, — объявила она. — Сошлись на случайном групповичке. Потом созванивались пару раз, как-то пригласили на корпоративчик. Люди очень довольны остались… С ней и впрямь прикольно. Главное, клиент «горит» и «бабло» сыпет, не считая. Потом слушок прошел, вроде, начала клофелином баловаться. Ну, оно нам надо? После этого — общение свели на уровень «привет-пока».

— Где, с кем живет? В каких точках снимает клиентов? Общие знакомые? Откуда эсэмэс прислала? — засыпал ее вопросами Стремянный.

Марианна усмехнулась:

— Не части. Все равно нечего сказать. Гаврош, как кошка, — сама по себе. Пришла ниоткуда, ушла с концами.

— Она у меня при последней встрече пятитысячную «стрельнула», — припомнила Валерия. — Так сколько ни звонила, не отвечает. Вот только сама вдруг прощальный привет прислала. И то, наверное, чтоб позлить, — она показала на телефон. — В этом вся Гаврош. И чего мужики так на стерв «западают»?

Матусенок выхватил у нее мобильник, прочитал сообщение, ловко набил эсээмэску. Отправил.

— Попросил перезвонить, якобы есть богатый клиент, — сообщил он Валерии. — Так что как позвонит, твоя задача заманить ее сюда. Или — где сама назначит. Поняла?

Разговаривая, он быстро одевался.

— Я-то поняла, — Валерия равнодушно повела голым плечиком. — Только пустые это хлопоты. Если незнакомый звонок или стремный входящий, она ни в жизнь трубку не поднимет.

Валерия оказалась права. Ответ пришел через пять минут по эсэмэс. Матусенок схватил телефон, прочитал.

— Послала от души, — отбросил он мобильник. — Напрягитесь, где она может быть?

— Где подцепила клиента, там и может, — Марианна хмуро тянула коньяк. — А если клофелинит кого, то и так понятно, — там, где ее не знают. Нам коны этой беспредельщицы не ведомы.

Матусенок сгреб в карман девичьи телефоны.

— На всякий случай, — объяснился он.

Выскочил в прихожую, вслед за Стремянным.

— Завтра придете за рыжьем, верну мобильники! — крикнул, второпях не попадая в рукава. — Но имейте в виду, девки, если только попробуете сдвурушничать…

— Ладно, не совсем дуры, — Марианна дождалась, когда хлопнет входная дверь. Зыркнула на Валерию. — Но тебе поражаюсь, подруга. Опытная, вроде, минетчица. А все язык за зубами держать не научишься.

Та виновато вздохнула:

— Да, думала, свой.

— Менты своими не бывают, — отчеканила Марианна.

* * *

Мрачный Стремянный дожидался Матусенка у подъезда.

— Биг-босс, виноват! — Симка на ходу поднял вверх руки. — Черт его знает! Других баб десятками на дню с фотороботом допрашиваю. А этих как-то в голову не пришло спросить. Прокололся! Вот голова, вот меч.

Он покаянно склонил шею.

— Правильно она тебе сказала, — сволочь, — процедил Стремянный.

— Так вот вы о чем! — сообразил Симка. — Да ну, Евгений Геннадьевич, и вы туда же! Цацки я бы девкам все равно вернул, даже не думайте! А мужиков этих… Я на них через свои коны вышел. Если б в лоб попер, спалил бы агента. Пришлось идти на компромисс.

— И сколько ты с них за этот компромисс состриг?

Симка надулся.

— Да будет вам! Вы когда живой, так живее всех живых. А как начинаете занудствовать, прямо дед какой-то. В конце концов, все так делают.

В следующую секунду он опасливо отступился. Губы Стремянного сжались в злую струнку, правая ладонь будто сама собой свелась в кулак.

— Ты — не все! — прорычал он. — Нет такого — все. У каждого свой выбор. И ты не смеешь, паскудник…

Лицо его побагровело.

— Не смею, не смею, — быстро согласился Симка. Примирительно выставил ладони. — Только если прибьете меня, с кем раскрывать будете? Хоть и плохой, по-вашему, Симка, а все лучше, чем ничего. К тому же не безнадежный.

Дурашливая интонация заставила Стремянного опамятовать.

— Ладно, я тебе не классная дама, хочешь быть охламоном — будь, — буркнул он. — Надо телефон Гавроша на прослушку поставить.

— С прослушкой-то без проблем, — согласился Симка. — Подкачу к любому следователю, у которого в уголовном деле та же заморочка. Вобьет в свой список телефонов наш номер, подмахнет среди прочих санкцию у судьи. И, считай, узаконили. Только ведь это когда еще будет. А Гаврош эта, как мы узнали, уже сегодня может из Москвы слинять. А телефончик паленый перед отъездом скинет.

Стремянный угрюмо кивнул.

— Сделаем, что успеем. Освежим ориентировки по вокзалам, автовокзалам. Затем… Хотя, конечно, это как мертвому припарки, — перебил он сам себя. — Если ляжет на дно, все подвиснет.

Выглядел он совершенно удрученным. Матусенок решился.

— Ладно, биг-босс. Исключительно для вас рискую, — объявил он. — Только дайте слово, что после не станете меня чмырить презрением, и главное, — без передачи. Это мой самый-рассамый кон. И если спалим…

Не дожидаясь ответа, принялся манипулировать мобильником, нажал кнопку вызова.

Стремянный непонимающе ждал.

— Жорик! Ты на базе? — напористо произнес Матусенок. — Тогда срочно записывай номер… Еду к тебе. Дождись… Остальное отбрось и дождись. Потому что нету у тебя сейчас, Жорик, дела неотложней, чем в тюрьму не сесть. Так что ты уж лучше не серди папу Симу. Сделаешь — скощу месячный, даже двухмесячный платеж… Вот это другой разговор.

Надиктовывая номер, он отошел к шоссе. В поисках машины призывно поднял руку.

— В чем идея? Кто такой Жорик? — не выдержал Стремянный.

— Чудо очкастое. Мои глаза и уши, — смутно объяснился Матусенок. Подметил зло поджатые губы. — Ладно, ладно, рассказываю. Но предупреждаю, — без огласки.

Таинственный Жорик был сотрудником одного из сотовых операторов. И по совместительству техническим гением, страдающим от недостатка наличности. В пересказе Матусенка, идея Жорика основывалась на том, что каждый мобильник излучает постоянный сигнал на сверхвысоких частотах. Сигнал принимают радиовышки с мобильной связи. Зная их координаты, можно вычислить и координаты мобильника. Жорик взломал защитные блоки телефонных компаний и приступил к коммерческой реализации проекта: за солидную мзду помогал женам и мужьям отслеживать неверных супругов. Его возможности оценили и стали охотно использовать сыскные агентства. В контакт осторожный Жорик входил только с теми, кому доверял. Данные его передавались клиентами из рук в руки, доверительным шепотком, как прежде — подпольных портных, скорняков и повивальных бабок, а позже — фарцовщиков. Бизнес оказался прибыльным. Когда Матусенок впервые прихватил Жорика, тот подвизался в убогой «хрущевской» комнатушке в Выхино. Сейчас они подъехали к элитному дому на Курской, в котором Жорик арендовал трехкомнатную квартиру — с правом выкупа.

— Твоего Жорика сажать надо! — объявил Стремянный. — Это ж, на минуточку, несанкционированное проникновение в частную жизнь.

— Опять за свое! — Матусенок расстроился. — Что вы все, Евгений Геннадьевич, чуть что — сажать? Пересажаете, с кем работать? От того, что накроет пару-тройку любителей гульнуть «налево», кому, кроме них, хуже? Наоборот, я его в рамках держу. Он додумался через компьютерную базу на деньги пользователя выходить. Но тут я его пресек.

— Профилактируешь, стало быть? — усмехнулся Стремянный. — И что с этого имеешь?

— Ну, не задаром же, — огрызнулся Симка. Махнул ксивой перед консьержем: — Мы в сто четырнадцатую.

Жорик оказался долговязым очкариком с унылым, по-лошадиному вытянутым лицом. На незнакомца скосился с откровенной опаской.

— Ништяк, отсюда засады не жди, — успокоил его Матусенок. — Это правильный человек.

Покровительственно похлопал хмурого гения по плечу.

— Веди в закрома. У нас минута дорога.

Жорик неохотно толкнул дверь в одну из комнат, где стояли три «навороченных» компьютера, со стен смотрели друг на друга две большущие, каждая в полстены, карты Москвы и Московской области. Жорик на клавиатуре набрал заказанный номер, длинным, как карандаш, пальцем, ткнул в карту Москвы, на которой высветилась точка. Укрупнил ее, выдернул из ящика стола толстый справочник, полистал.

— ВДНХ, гостиница «Космос», — уверенно определил он.

— Точнее! Гостиница больно здорова, — потребовал Симка, гордо косясь на ошеломленного компаньона.

— Где-то район девятого-десятого этажа. Рядом другой телефон, — поколдовав над компьютером, сообщил Жорик. Поманипулировал еще, вписал в стикер номер, протянул листик Матусенку.

— Вот за что тебя люблю я! — Матусенок с чувством чмокнул Жорика в лысеющую маковку.

— Глубокоуважаемый сэр! — игриво обратился он к компаньону.

— Быть может, у вас есть дополнительные вопросы? Пожелания? Поручения?

Стремянный лишь обалдело причмокнул. Он ощущал себя в сюре.

— Тогда связываюсь с Батановым, — довольный собой Матусенок выхватил мобильник, будто пистолет из кобуры, набрал номер.

— Николай Панкратьевич! — громче, чем нужно, закричал он. — Мы с Евгением Геннадьевичем Стремянным только что вычислили отравительницу… Это Евгений Геннадьевич через какие-то свои старые секретные коны вышел, — он подмигнул Стремянному. — Она в гостинице «Космос» с клиентом. Известен телефон мужика, что сейчас с ней. Скорей всего, он и снял номер. Мы мчим туда на крыльях любви. Пока суд да дело, пробейте, кому принадлежит. Ну, и так далее… Да, и местным позвоните, чтоб, как установят, не упустили до нашего прибытия.

Продиктовав, с чувством захлопнул крышку мобильника. Подбежал к столику в углу, на котором стояла бутылка «Гранта», по-хозяйски выдернул из серванта два бокала, налил на три пальца виски, протянул один Стремянному.

— Ну, что? За успех нашего безнадежного предприятия? — провозгласил он, гордый произведенным впечатлением.

Стремянный сомлел. «Наше безнадежное мероприятие», «на крыльях любви», — Симка все больше перенимал сленг самого Стремянного. Но особенно грело старого опера это нетерпение застоявшегося рысака, которое знал в себе. В смышленом парнишке жила истинная, сыщицкая повадка.

— Ловкий ты бес, — признал Стремянный. — К твоей бы ловкости еще и честность.

— Так зачем бы ловкость при честности? — отшутился Матусенок.

Стремянный через силу нахмурился.

— Имей в виду, узнаю еще про такие номера с кражами, как сегодня, стучать, конечно, не стану. Но на правах старшего группы… — для наглядности он потряс внушительным кулаком.

— Ну, и слава Богу. Значит, мир, — со смехом согласился Симка. Еще допивая бокал, подманил Жорика:

— Пока едем, отслеживай оба номера. Если чуть разойдутся, тут же отзвонись и не выпускай первый телефон из-под контроля. Здоровьем ответишь… Помчали! — он потянул Стремянного к двери. Спохватился. Поощрительно похлопал угрюмого хозяина по впалой щеке.

— Можешь, пожалуй, скостить целых три месяца, — объявил он — полный великодушия.

9

Оксану Панца взяли в гостиничном номере. Горяченькой, прямо из-под клиента. Сорокалетний, с редкими, налипшими на взмокшую плешь волосами, упитанный командировочный, накинув на голое тело халат, недобро таращился на ворвавшихся людей, один из которых принялся вытряхивать из сумочки проститутки содержимое.

В отличие от нервного клиента, Оксана успела нацепить джинсики. Но кофточка завалилась за кровать, и разыскивать ее она не стала. Просто уселась, голенькая по пояс в кресло, забросив ручки-тростинки за голову, отчего сосочки на махоньких грудках вызывающе торчали дверными звоночками. Короткие, растрепавшиеся о подушку волосы ее слежались луковыми перьями.

Понятые из горничных и два милиционера из гостиничного наряда жались у входной двери. Милиционеры то и дело зыркали на эти грудки.

— Чего, слюна течет? — подметила Панца неожиданно треснутым голосом. — Так заплати, дам пожмакать. Все одно время терять.

— Не наглей, — осадил ее Матусенок. — Попалась на проституции, так сиди тихо.

Панца расхохоталась.

— Это шо за проституция такая? — бойко удивилась она. — Мне, честной девушке, даже слышать такие наветы не подобает. Понравился мужик, позволила себе отдаться. Между прочим, бесплатно!

— громко, для клиента сообщила она. — Потому что больно хорош. Кто ж с таким Аполлоном бесплатно не ляжет?

Не выдержав, сама же фыркнула, — пузо дебелого ее партнера распирало халат.

Стремянный, склонившийся над женской сумкой, побагровел при воспоминании о собственном пережитом стыде. Он извлек из внутреннего кармашка сумочки паспорт, остальное содержимое вытряхнул на газету. Увы, среди ключей, предметов женской гигиены ни таблеток, ни пузырьков не было.

— Успела сбросить, — вслух предположил Стремянный. — Чтоб при ее профессии не носила при себе ни презервативов, ни таблеток… При вас прятала что-то? — обратился он к клиенту.

— Не видал, — отрубил тот, не скрывая недоброжелательства.

— Сбавьте тон, Федоров, — потребовал Стремянный. — Вы ведь Федоров? — уточнил он. — Владелец лесопилки под Медным. Трехкомнатная квартира в Твери. Племянник вице-губернатора. Так?

Ошарашенный Федоров кивнул. Матусенок склонился над Панца.

— Куда клофелин дела?! — крикнул он в самое ухо.

Панца едва заметно напряглась, но быстро взяла себя в руки.

— Клофелин, клофелин! — издевательски передразнила она. — Аптекаря нашли. Я и слов-то таких матерных не знаю.

Она прикусила губку, — старший оперативник присел возле столика, на котором меж вазой с фруктами и бутылкой коньяка стояли два недопитых фужера. Потянул из кармана носовой платок.

Оксана поняла свой промах.

— Мусорье! Только бы невинную девушку припозорить! — надрывно выкрикнула она. Оттолкнув Матусенка, вспорхнула из кресла, одним прыжком допрыгнула до столика, из-под носа Стремянного выхватила один из фужеров и запустила им о стену, над головой пригнувшихся милиционеров.

Допустивший прокол Матусенок с рыком подбежал к проститутке, больно ухватил за волосы:

— Говори, куда клофелин подевала, паскуда!

Поздно. Панца расхохоталась ему в лицо. Она больше не боялась. Единственная улика в мелких осколках валялась у стены.

— Оставь! — шепнул Стремянный напарнику. — Все, что надо, она уже показала.

С озабоченным лицом вернулся к клиенту:

— Ваше имя? Кажется, Федор?..

— Павлович, — Федоров уже оправился. — Только предупреждаю: не надо меня запугивать. Она правильно сказала — мы не за деньги. По любви. И вообще пугать меня нечем. Я не женат…

— Кто ж тогда хоронить будет? — зловеще поинтересовался Стремянный. — Или полагаете, мы случайно здесь оказались?… Вспомните, во сколько выпили, — он показал на осколки бокала.

— Так… Минут с тридцать, — Федор Федоров растерялся.

Стремянный ткнул в одну из горничных.

— Вызывайте «Скорую»! — крикнул он. — Скажите, пусть пулей мчат.

Обе горничные — одна за другой — метнулись в коридор. Стремянный ухватил Федорова за плечи.

— Мужайся, Федор Федоров. Тебя отравили, — озабоченно объявил он. Показал на Оксану. — Вот эта, которая будто бы по любви, известная по Москве отравительница.

Лицо Федорова посерело.

— Не туфти, ментяра! — надрывно выкрикнула Панца. В следующую секунду лапа Матусенка, словно мокрая тряпка, шлепнулась о ее личико и спеленала рот.

— Шанс спасти тебя, только если успеем узнать, что она намешала. Понял?!.. Кивни.

Федор мелко задергал головой, из угла рта его липкой ниткой потекла слюна.

— Еще раз вспомни: когда мы ломились, эта что делала?…Может быть…

Федор принялся тыкать пальцем в сторону балкона. Сглотнул ком.

— Она сказала, там марихуана. Иначе обоим!..

— Живо вниз! — крикнул застывшим милиционерам Матусенок. — На карачках облазить. Обнаружите — представлю к поощрению.

— Понятых с собой обязательно! — напомнил Стремянный. — Чтоб если нашли, то на глазах!

Милиционеры вслед за горничными выбежали из номера. Матусенок отвел Стремянного в сторону.

— Евгений Геннадьевич, чего мы с этим клофелином время теряем? — жарко прошептал он. — Взять бы сразу за главное вымя…

— Не суетись под клиентом, — одернул его Стремянный. — В нашем деле важно подозреваемого до точки кипения довести. А уж потом бить с козыря. Лучше допроси быстренько терпилу, — он кивнул на съежившегося со страху сладострастца. — Пока к верхним людям не ушел.

— А разве от клофелина?… — встрепенулся Симка.

— А ты знаешь наверняка, что она ему подсыпала? Двое-то погибли.

Матусенок ухватил сделавшегося безвольным Федора за рукав, отвел в угол, выхватил бланк протокола допроса и принялся строчить. Кажется, он и впрямь поверил, что потерпевший вот-вот впадет в коматозное состояние.

Стремянный, остановившись возле Панца, принялся задумчиво разглядывать ее.

— Зекай-не зекай, все равно ничего не было, — объявила та. — Откуда я знаю, чего этот хорек похотливый наглотался. Вы его самого обыщите. Может, наоборот, он меня травануть хотел, чтоб нахаляву оттрахать, а сам бокалы перепутал.

Изучающий взгляд старого оперативника тревожил Оксану куда больше, чем матерные угрозы молодого. За угрозами она ощущала бессилие. А вот этот колючий взгляд пугал. Что-то у него есть в рукаве. И, судя по недоброй усмешке, — козырь. Оксана Панца прикрыла глаза и принялась перебирать в памяти последние случаи.

С пакетиком в руках вбежали счастливые милиционеры:

— Повезло, на клумбу упал.

— Он! Он! — лицо Федора радостно вспыхнуло, будто ему вручили противоядие. — Он самый! — озлобленно крикнул он Оксане.

Та в ответ выставила средний палец. В пакете меж презервативов, таблеток и пузырьков обнаружился клофелин. Стремянный на всякий случай поискал азалептин. Не нашел, конечно. Подъехала «Скорая помощь». Обмякшего Федора Федорова увели в администраторскую. Подписали протоколы. Милиционеров выставили ждать за дверью.

В гостиничном номере остались забившаяся в кресло Оксана Панца и оперативники. Стремянный прошелся по номеру, подсел к подозреваемой.

— Приступим? — предложил он.

— Приступай, — разрешила Оксана. — Только если насчет клофелина, даже не парься. Таблетки для себя держу, нервная я. Может, случайно и перепутала. Но такого, чтоб ограбить или еще что, в голове не держала. Ясно, мусор!? — рявкнула вдруг она.

— Куда ясней, — Стремянный усмехнулся. — Какой он у тебя по счету?

Оксана скривилась:

— Не пойму, о чем это вы, гражданин начальник? Если с тринадцати считать…

— Человек?

— Лет! Когда первый раз трахнули! Тут счет, может, и на сотни. На меня ведь, как на мед. Кстати, могу скостить.

— Гусары денег не берут, — отбрил Стремянный. В кармане Матусенка завибрировал мобильник. Он поднес его к уху. Лицо вытянулось.

— Да понял я, понял, — буркнул он. С чувством захлопнул крышку.

— Мелешенко на подъезде, — сообщил он, обескураженный. — Батанов ему сболтнул, что вышли на отравительницу, вот и торопится примазаться! Чтоб всю славу себе. Требует, чтоб без него не допрашивали. Говорил же, не надо тянуть!

Стремянный разочарованно поджал губы. Он и прежде не доверял ключевые допросы следователям, а уж от визита «хряка» не ждал ничего хорошего.

— Я, пожалуй, их внизу встречу! — Матусенок поднялся. — А вы продолжайте. Пока то да се, — он заговорщически постучал по циферблату часов. — Если что вздумаешь, наши за дверью, — на всякий случай постращал он Панца. Та проводила опера презрительным фырканьем.

— Так сколько отравленных за тобой? — продолжил Стремянный, уже торопясь.

Оксана злодейски расхохоталась.

— Ох, уморил! — для убедительности она аж несуществующую слезинку смахнула. — Отравленные! Нашел мокрушницу.

— Нашел! — жестко подтвердил Стремянный. — Погляди, нет ли твоих?

— Сказано же тебе, тупому…

— А ты из любопытства.

Стремянный карточной колодой распустил перед ней с десяток фото, среди которых поместил фотографии Кости и Вадима.

Панца с деланным безразличием скользнула взглядом и — переменилась в лице.

— Узнала! — подметил Стремянный. — И тебя там узнали.

— Где там? — прохрипела Панца.

— Ай да девичья память. Это после стольких мужиков. Или впрямь «Ботик Петра» из головы вылетел?

Он выхватил фото Кости и Вадима, подсунул под нос:

— Зачем убила?!

Панца отшатнулась.

— Ты чего понтишь, мусор? — голос ее сделался умоляющ.

— Тебя запомнили. По описанию и нашли. Ну?.. — Заметил, как отчаянно, до крови прикусила Панца нижнюю губу. — Врать бессмысленно. Все вычислено по минутам, — напористо продолжил он.

— Подсела. Посидела. Выпили. Ушла. Через тридцать минут упали.

— А упали что, прямо в ресторане? — промямлила Панца.

— Будто сама не знаешь! — Стремянный несколько обескуражено пригляделся к отравительнице, — уж больно искренним показался вопрос.

Панца отчаянно закрутила головой:

— Дурища! Дурища же! Понимала, что надо ноги делать. И сделала ведь! Так нет! Вернулась. Деньжат на посошок срубить захотела. Так тебе, жлобине малохольной!

С разлету приложилась лбом о ручку кресла. По лицу потекла кровь. Ногой отшвырнула столик с посудой.

— Так за что убила?!

— А точно, что умерли? — Панца умоляюще вскинула больные, слезящиеся глаза. Наткнулась на грозное молчание.

— Не думала я их убивать, — выдохнула она. Вновь заколебалась.

— Двойное и умышленное! — безжалостно напомнил Стремянный.

— Знала, что именно подсыпала?!

Оксана отчаянно замотала головой.

— Да я и щас без понятия!

— Вот потому и спасай себя! Я хочу знать, кто навел и кто дал азалептин.

— Чего дал? — переспросила Оксана. И было видно, что непритворно.

— После объясню. Говори же! — как заклинание повторил Стремянный.

— Выпить хочу! — просевшим голосом попросила Панца. Приняла из руки Стремянного уцелевший бокал, глянула на просвет, припоминая, выдохнула и залпом влила в себя.

Из коридора послышался нарастающий шум. Дверь распахнулась. В распахнутой дубленке, в сбившихся наискось очочках ворвался Мелешенко. Следом едва поспевала Ирочка Цыпко, тянувшая за собой огромный, в половину ее тельца портфель. Третий — Матусенок — выжидательно остановился в проеме.

Руководитель следствия по-хозяйски осмотрелся.

— Почему задержанная без охраны? Почему на месте задержания посторонние? — Мелешенко напористо ткнул пальцем в Стремянного.

— Пригласили как понятого, — нашелся Матусенок.

— Посторонним выйти вон! — с удовольствием приказал Мелешенко.

— Может, сначала переговорим? — предложил Стремянный.

— Понадобитесь, вызову для допроса! — Мелешенко подтянул стул, грузно осел подле Панца. Повинуясь его жесту, Ирина Цыпко извлекла из портфеля ноутбук, принялась прилаживать на журнальном столике.

Перед тем как выйти в коридор, Стремянный кивнул Матусенку на косяк. Понятливый Симка оставил щель в двери, так что, оставаясь снаружи, тот мог слышать, о чем говорится в номере.

Мелешенко оглядел нахохлившуюся Панца.

— Так? Эта дристнючка и есть грозная отравительница? — вроде как не поверил он.

— На себя погляди, — огрызнулась Оксана.

— Цыц, стерва. Говорить будешь, когда я разрешу. Такая квелая, и двух здоровых мужиков в могилу отправила.

Панца сглотнула:

— А ты меня за руку поймал?

Мелешенко загоготал.

— Вы поглядите на нее, — обратился он к остальным. — Еще и выеживается. Да ты влипла, как муха в дерьмо. Подсела — и тут же два трупа. А два трупа — это тебе… — для наглядности он потряс перед ней двумя растопыренными пальцами, — это, понимаешь, даже не один труп. Для любого суда — в цвет. Потому у меня с тобой разговор короткий: или прямо здесь в сознанку, или — маткой наружу выверну.

Стремянный за дверью едва не застонал. Опытный как будто следователь сыпал камерным сленгом, будто дремучий вертухай. Да ладно, что не речист. Но ведь и неумен. Вместо того, чтоб закрепить эпизод с отравлением в протоколе допроса, а потом перейти к выяснению подельников и поставщика, он за какие-то пару минут ухитрился восстановить подозреваемую против себя.

«Вгонит он девку в непризнанку», — сообразил Стремянный. Так и произошло. Панца ощерилась.

— Фуфло на меня навесить собрался? Так вот вообще ничего не было, — объявила она.

— Ну-ну, понты-то попридержи, — осадил ее Мелешенко. — Уж в ресторане тебя любой, кто был, опишет. Швейцар, официантка, барменша, — все опознают, — он принялся загибать пальцы.

— Может, и опишет. Может, и подсаживалась, — издевательски согласилась Панца. — А чего не подсесть к реальным пацанам? Подсела и ушла.

— Только перед этим подсыпала азалептин.

— А ты, жирный хорек, сначала докажи. Может, на камеру меня заснял? — к Панца вернулась прежняя, отчаянная злючесть.

— Да там и без того все установлено, — помогла начальнику Цыпко.

Панца всем тельцем оборотилась к ней. Они были схожего росточка, одинаково субтильные. Но в вялой следовательше не было и десятой части жизненной силы, что пульсировала в проститутке. От злого, пугающего взгляда подозреваемой Ирина зябко поежилась.

— Хороший ноутбук! Крепкий, — процедила Панца. — Этой бы железякой да вам обоим по кумполу!

Цыпко отшатнулась. Панца торжествующе расхохоталась.

— Во вам! — она с чувством рубанула себя ребром ладони по сгибу тоненькой ручки. — Может, они сами друг дружке подсыпали? Я, кстати, что-то заметила: сначала один над чужим бокалом поколдовал, потом, как тот отвернулся, смотрю, другой. Или официантка! Точно! Как раз подходила, подносила чего-то на блюде. И ручкой так, над бокалами, будто пассы. А чего у нее там в руке зажато? Это вопросище. Запиши немедленно!

Она расхохоталась в лицо набычившемуся Мелешенко.

— Что, кабаняра, сдулся?

Пунцовый Мелешенко поднялся, сделал Цыпко знак собираться.

— Матусенок! — подозвал он. Потряс пальцем над дерзкой отравительницей. — Стало быть, так! Допрос прерываю. Профуру эту под конвоем к нам в следственный комитет. Не хочет по-хорошему, там и допросим, там и задержим. И ты у меня, кумушка, за все ответишь.

— Угу! Может, ты на меня для кучи все свои висяки повесишь? Судя по твоей тупой роже, у тебя их вдоволь.

— Надо будет, повешу! — пообещал раздосадованный Мелешенко.

— А потом и вовсе!

Он сделал жест, будто петлю на шейке Панца затянул.

— Только чтоб под конвоем! А то она такого раззяву как ты вмиг умоет.

Пошел к выходу. Следом, упаковывая на ходу портфель и опасливо оглядываясь, заспешила Цыпко.

Выйдя из номера, Мелешенко уткнулся в поджидавшего Стремянного.

— Надо все-таки поговорить, — предложил тот.

— Надо — запишитесь на прием! И чтоб больше никаких посторонних при расследовании! — Мелешенко обернулся к Матусенку.

— Иначе такое представление на имя начальника ГУВД организую, что пулей вылетишь!

Полагая, что сказанного достаточно, попытался пройти. Но Стремянный по-прежнему, расставив ноги, перегораживал проход. В позе его появилась угроза, заставившая Мелешенко опасливо отступить.

— Панца — исполнительница! — внушительно произнес Стремянный. — Действовала по наводке. Сейчас задача — выйти на остальных.

А ты, вместо того, чтоб установить контакт… Или тебе главное — протрубить раскрытие, и — трава не расти?

Мелешенко неприязненно поджал губы.

— Разберемся без советчиков! — отчеканил он уязвленно. Специально для подозреваемой заговорил громко. — Захочет, чтоб срок скостили, сама всех, если есть кого, заложит. А нет, так это ее выбор, — значит, действовала в одиночку и ответит полной мерой. В конце концов, отраву-то сыпала она… Да пропустите, наконец!

Он решительно протиснулся мимо Стремянного.

— Вот так и работаем, — Матусенок от двери проводил следственную парочку глазами. — Евгений Геннадьевич! Но вы-то почему так уверены, что она и впрямь не в одиночку?

— Сима! Да она даже не имеет понятия, где отравленные упали. А ведь кто-то шел следом и обобрал… Попробую еще с ней переговорить. Придержи пока, — Стремянный кивнул на милиционеров, которым поручили доставить задержанную в межрайонный следственный отдел.

Оксана Панца встретила оперативника затравленным взглядом.

— Теперь, надеюсь, все поняла? — сочувственно произнес Стремянный.

— Станешь играть в молчанку, на тебя и впрямь оба трупа навесят.

— Этот кабан навесит, — с горечью согласилась Оксана.

— Правильно понимаешь. Формально раскрытие налицо. А кто в сидельцы пойдет, — десятый вопрос. И, поскольку вина твоя несомненна, будешь отвечать за умышленное двойное, особо тяжкое убийство. Дуреха! Твой единственный шанс, чтоб мы заказчика взяли, — поднажал Стремянный. — Расколем его, с тебя подозрения сами снимутся. Раз не знала, что подсыпала, совсем другая статья. Или тебе пожизненное, — он изобразил решетку, — надо?

Панца невольно простонала.

— Можем пока без записи, — подбодрил ее Стремянный.

Панца согласно кивнула. Дежуривший у двери Матусенок пододвинулся, чтобы слышать.

— Не поверишь, но я его даже не знаю толком, — выдохнула Панца.

— Говорил, что Павел зовут. Может, и взаправду.

Павла этого Оксана Панца «сфотографировала» в баре на Сретенке. Сильно подвыпивший тридцатипятилетний, денежного вида худощавый мужик. Вроде, обходительный. Хотя сразу заподозрила, что из заключения. По ухваткам, да и больно жадно оглядывал. На контакт пошел охотно. Заплатил вперед. Привел в квартиру, которую снимал. Выпили еще. Резко опьянел. И после короткого акта заснул. Собралась уходить. Но в прихожей на полу валялся пиджак, а из кармана торчала круннющая пачка пятитысячных. Соблазн оказался слишком велик. Сунула деньги в сумочку. Потянулась к замку.

— Ментуру вызывать или — отработаешь? — услышала сзади. Павел разглядывал ее рысьими, неожиданно трезвыми глазами.

Он и «подсадил» ее на клофелин. Изредка выводил на «упакованного» клиента. Звонил всегда с разных телефонов, чаще из автоматов. Но если с мобильного, то наверняка с краденой «однодневки». В следующий раз высвечивался другой номер. Ни адреса, ни с кем общается, не знала. Зато сообразила, что добром не кончится. Могла бы, сорвалась. Увы! Документы: паспорт, регистрацию, — все отобрал. Деньгами, правда, делился. Принцип заинтересованности понимал правильно. В конце ноября вызвал к метро «Лоськово». Подвел к ресторану «Ботик Петра». Объяснил, где сидят «клиенты». Всунул продолговатый пузырек. Панца увидела, что средство незнакомое. Испугалась. Попыталась отказаться. Но Павел успокоил, что-де просто хочет подшутить. Мол, это вроде пургена. Сделаешь, сказал, и, считай, в расчете. Тут же верну документы. На вопрос, сколько сыпать, махнул: Сыпь все! Все равно детская доза. Не поверила, конечно. Но что оставалось?

Когда выбежала из ресторана, пошла к условленному месту, где он ждал.

— Сделала?

— Да.

А у самой сердце упало. По закаменевшему лицу его поняла, что сделала страшное. Тут же вернул документы, еще денег добавил и потребовал, чтоб немедленно с концами сматывалась из Москвы. В тот же вечер уехала к матери в Мелитополь. А потом время прошло, заработанные «бабки» рассосались. А новых в Мелитополе не заработаешь.

— Думала, раз за месяц ништяк, тишина, так, может, и проскочило! — Оксана разрыдалась.

По знаку Матусенка заждавшиеся милиционеры вывели безучастную Панца.

Сыщики удрученно переглянулись. Вроде, вот она, удача. Задержали отравительницу, добились признательных показаний. Казалось, достигли цели. Но удача — штука переменчивая. Как выглянула ниоткуда, так и улизнула, показав язык.

Получается, ничего не достигли. На свободе оставался организатор преступления. Энергичный, изобретательный. Скорее всего, действующий не в одиночку. Ведь, со слов Панца, в ресторан «Ботик Петра» он не заходил. Но место, где сидят клиенты, подручной указал точно. Стало быть, информацию получил от другого — наводчика. К тому же, имеющий доступ к нейролептикам. И уже опробовавший их в деле. А значит, чрезвычайно опасный. Да и Панца наверняка не единственная проститутка, вовлеченная им в преступный круг.

Розыск по сути надо было начинать сначала. Но уже не силами двоих, пусть и энергичных оперативников. Необходимо было срочно начинать расширенный поиск в масштабах города. Как пошутил Стремянный: отбросив удочки, начать тралить рыболовной сетью, держа в уме динамит.

* * *

Первым делом Стремянный подъехал к Батанову.

Коротко постучав, вошел в кабинет.

Из-за раскрытой двери сейфа выглянуло помятое лицо начальника уголовного розыска. «С перепою. Да и не со свежего перепою», — неприязненно определил Стремянный.

— Чего у тебя? — буркнул Батанов.

— Коля, по делу об отравлении необходимо срочно создать оперативно-следственную группу в масштабах города, — Стремянный протянул подготовленные обоснование и план работы.

— Может, и надо, — перелистав план, без энтузиазма согласился Батанов. — А, пожалуй, что и не надо. С чем я приду на Петровку? То, что отравление — дело рук банды, — пока только твое предположение. И мне скажут: отравили на твоей территории, ты и раскрывай, а не перекладывай с больной головы на здоровую. Еще и впиндюрят за такую инициативу. А мне всего ничего до пенсии, — пожаловался вдруг он. — Да и вообще, ты главное дело сделал, — появилась «железная» подозреваемая, разосланы ориентировки. Теперь никто не упрекнет, будто проворонили. А окажется банда, так тоже ничего. На каком-то эпизоде наследят, да и попадутся. Тогда все разом и навесим. Все они рано или поздно попадаются.

Кажется, простое соображение, что между «рано» и «поздно» зазор из новых человеческих жертв, начальником угро во внимание не принималось.

— Тогда я сам съезжу в ГУВД, — пригрозил Стремянный.

— Ну, если некуда девать время, — Батанов вожделенно скосился на сейф, в котором стояла невидимая от двери початая бутылка с налитым стаканом и закуской — куском ржаного хлеба с селедочкой иваси, присыпанной укропчиком. От нетерпения его аж передернуло.

Начальник криминальной милиции Москвы, с которым Стремянный был хорошо знаком, выслушал его терпеливо, покивал, а затем выдал полной мерой. Если уж подался в адвокаты, так и защищай преступников. А ловить их — дело оперативников. У которых и без того работы невпроворот. Не надо придумывать несуществующие банды. С реальными — то разобраться не успеваем. А вообще всегда рад видеть.

Смягчая тон, он приобнял Стремянного и ласково принялся теснить к выходу.

Стремянный, обескураженный, вышел на Петровку. Из нежнолимонного «Опелька», припаркованного напротив, выскочил Матусенок. Не имея терпения дождаться, сам побежал через дорогу. Распахнутые полы кожаного пальто развевались на ветру.

— Что, Евгений Геннадьевич?! — закричал он издалека.

— Паникеры мы с тобой, оказывается. В глазах со страху множится, — процедил Стремянный.

— Так и думал, — Матусенок робко заглянул в лицо наставнику.

— Евгений Геннадьевич, мне Батанов новые материалы подкинул. Говорит, людей не хватает. Скоро и вовсе от вас заберет, — тоскливо предположил он.

10

В середине января Москва встревожено загудела. В течение недели в разных районах города, в лесопарковых зонах, были обнаружены три мужских тела со следами ограбления. На следующей неделе — еще четыре. Во всех случаях, по заключению экспертизы, смерть наступила от передозировки азалептином. Столица наполнилась слухами о таинственных таксистах — убийцах.

Гулевский связался со Стремянным.

— Увы! Мы с тобой оказались правы! — Женя был переполнен эмоциями. — Похоже, смерть ребят была пробой пера. А теперь отравления поставили на поток. Это притом, что главная и единственная, как было объявлено, отравительница, давно пребывает в следственном изоляторе. Пресс-служба ГУВД поначалу пыталась затихарить прокол, будто ничего серьезного. Но в интернете кипеш подняли, так что заболтать не получилось. Мэр Москвы объявил, что берет дело под контроль. После этого зашевелилась Петровка, — созрели-таки создать оперативно-следственную группу. Где они раньше были?!

Стремянный гремел негодованием, но на самом деле испытывал необыкновенное воодушевление. Начальник криминальной милиции, еще недавно язвительный, ознакомившись с ходом расследования по факту двух первых отравлений, пригласил Стремянного и предложил включиться в работу. «Негласно, конечно. Буквально в качестве консультанта».

* * *

То, что новость о дерзких отравителях с быстротой пожара распространилась по Москве, Гулевский понял тем же вечером. Позвонил телефон, и он услышал теплый голос Беаты. Они так и не виделись с той единственной встречи.

— Илюша, открыла газету, наткнулась на криминальную хронику. Это ужасно. Если б хоть могла тебе помочь…

От сострадающего ее голоса Гулевского обдало жаром.

— Я хочу тебя видеть, — выпалил он.

На том конце повисла пауза.

— Вообще-то я на концерте. Позвонила в антракте…

— Понимаю, — уныло протянул Гулевский.

— Ладно, диктуй адрес, — решилась вдруг Беата. — Все равно во втором действии пятая симфония Шостаковича, а я главным образом на Бетховена пришла. Помнишь, третий концерт?

— А я должен помнить?

— Да я ж тебя на него в филармонию водила!

— Это не там, где я заснул в буфете?

— Господи! И на кого я столько сил потратила, — Беата засмеялась.

— Так что, записываю?!

Гулевский забегал по квартире. Вдруг обнаружилось, что она замусорена и загажена. И напитки почти иссякли, и из еды разве что остатки, сохранившиеся на дне Олиных кастрюлек.

Суетясь, схватился за веник. И в какой-то момент обнаружил себя напевающим. Стало быть, на пепелище начала пробиваться жизнь. Он даже оглянулся воровато на фотографию сына, будто совершил непристойность.

Вновь зазвонил телефон.

— Извини, — услышал он виноватый голос Беаты. — У меня, оказывается, Аришка приболела. И надо быть возле нее. Мчусь домой. Мне очень жаль.

— Что ж, не судьба, — Гулевский разом обмяк. Радостное состояние вмиг улетучилось. Нездоровье взрослой дочери, из-за которого отменялось свидание, он воспринял как неловкий предлог.

Беата уловила его разочарование.

— Илюша, я в самом деле должна быть возле дочи.

* * *

Телевизор, втиснутый в шкаф меж учебников и кафедральных материалов, внезапно вскипел, — началась реклама. Гулевский убрал громкость. И сразу расслышал саднящие звуки со двора Академии. Будто лезвием ножа скребли по сковородке. Он поднялся из-за рабочего стола, потянулся, подошел к окну. В преддверии февраля вновь завьюжило. Десяток снятых с занятий слушателей в ватниках, надетых поверх формы, фанерными лопатами счищали снег с асфальта. Это был Сизифов труд. Мело непрестанно. Пятнышко асфальта обнажалось под лопатой и тут же затушевывалось. Да и сами «дворники», лениво цеплявшие снежок, все больше походили на снеговиков. К тому же ветер выхватывал снег с верхушек сугробов и вновь разносил по плацу. Среди «дворников» заметил нахохлившегося начальника ХОЗУ. Вероятно, ждут кого-то из начальства.

Внезапно, будто переключили скорость, — лопаты замелькали в энергичных руках. Гулевский перевел опытный взгляд на проходную и — точно: во двор в ладной генеральской форме и папахе вошел начальник Академии. По сведением Гулевского, Резуна прямо из дома вызвали к министру.

Краем сознания Гулевский удивился тому, что подъехал Резун не к центральному входу, а к КПП-2. Загадка, впрочем, разрешилась тут же. Резун не пошел через двор к главному зданию, а, поощрительно кивнув вытянувшемуся начальнику ХОЗУ, свернул к боковому, учебному корпусу, с пятого этажа которого на него смотрел Гулевский. Шел Резун упруго, едва не вприпрыжку, будто гордясь перед слушателями собственной статью, даже ловко перепрыгнул через сугроб, — похоже, аудиенция у министра оказалась удачной.

Звук в телевизоре резко просел и сменился на стертые, деловитоозабоченные интонации, — стало быть, реклама на третьем канале закончилась и пошла криминальная хроника. Началась она с того, что больше всего будоражило Москву, — с расследования серии смертельных отравлений, совершенной бандой «таксистов».

С сообщением о задержании преступников выступал руководитель межрайонного следственного отдела следственного управления по Северо-Западному округу Москвы Мелешенко. То ли Мелешенко под грузом забот подтянулся, а скорее оператор оказался мастером своего дела, но на место сытой тучности, что запомнилась Гулевскому, пришла дородная, бодрая упитанность.

Мелешенко опасливо косился на суетливого репортера, микрофон в руке которого мелькал и крутился, будто лассо у мустангера.

— Как удалось выйти на банду? — задал первый вопрос интервьюер.

— С первого же, ноябрьского случая двойного отравления началась активная работа по раскрытию преступления, — Мелешенко раздраженно отодвинул микрофон, который ему подсунули едва не в зубы. — Отрабатывалось несколько версий, одна из которых постепенно стала основной, — что преступления совершаются мобильной передвижной группой, заманивающей жертвы в салоны машин.

В кабинет вошел Резун, пожал руку Гулевскому, встал рядом перед экраном.

— А кто именно об этом догадался? Ведь первые-то жертвы были убиты без помощи автотранспорта, — репортер неловко чиркнул микрофоном по скуле следователя. Мелешенко привычной рукой загородился. Оправил очочки.

— Я думаю, авторство здесь второстепенно, — значительно произнес он. — Главное, что грамотно организованная оперативноследственная работа позволила относительно быстро выйти на след банды и предотвратить новые, дерзкие убийства. Уже сейчас арестованы семь человек. Не все случаи заканчивались смертельным исходом. Преступники не брезговали и ограблениями с помощью клофелина. Поэтому в газетах и в интернете размещены фото арестованных. (За спиной диктора «наплывом» появились фотографии). — Всякого, кто узнал кого-либо, просьба позвонить по указанным телефонам. Со своей стороны заверяю…

Гулевский выключил телевизор.

— Вот видишь, а ты, неблагодарный, на наше доблестное следствие грешил. Оказывается, неусыпно бдели, — Резун, бывший в курсе, как волокитилось дело по убийству, хмыкнул. — Ничего, пусть потрендит. Главное — что возмездие свершилось. Они ведь признали убийство Кости?

Гулевский утвердительно кивнул.

— Вот я и говорю: лучше ли, хуже работаем, а возмездие неотвратимо.

Пригляделся к мрачному Гулевскому.

— Хотя, конечно, что тебе с того…

Он вытащил из-под мышки черную, бархатистой кожи папку, расстегнул пуговку. — Я только что от министра. С первого марта, как ты знаешь, вступает в действие Закон о полиции. Министр предложил ученым Академии дать научную оценку реформе МВД и Закону. Так сказать, задать тон для общественного обсуждения.

— Дать-задать. Одобрям-с, что ли?

— Оценить, — аккуратно подправил Резун. — Текст в целом подготовлен. Твоя подпись первая. А потом уж моя. Сам министр предложил в таком порядке. Да и правильно. В науке я против тебя существо насекомое, все равно что плотник супротив столяра.

Резун натужно хохотнул. Протянул файл. Гулевский неохотно принял его, пробежал по косой.

— Что думаешь? — аккуратно полюбопытствовал Резун.

— Знаешь, — Гулевский отбросил файл, вновь отошел к окну. Начальник ХОЗУ и «дворники» исчезли как не бывало. Плац опять завьюжило. — У меня вчера Катя Потапенко по плану командировок ездила в ГУБЭП Москвы: просмотреть аналитику, последние разработки. Ей ничего не смогли показать. Все экономическое управление выведено за штат. При ней раздавались звонки, люди говорили о «живых» фактах хищений, вымогательств взяток. Дежурный записывал и отвечал, что выслать некого, — реформируемся, видите ли. Воруй — не хочу.

— Ну, это издержки.

— Да вся эта реформа — сплошные издержки!

Резун опустился на стул, снял папаху, принялся озабоченно отирать изнутри.

— И ведь до чего резво стартовали! — Гулевский залез в стол, выдернул листок с каракулями, потряс. — Это мне слушатели надиктовали. Расценки по должностям, кто сколько должен заплатить за переаттестацию мента в полицая. Каков уровень абсурдизма? Реформу для очищения МВД от коррупции осуществляют те самые коррумпанты, от кого надо очищаться! — он в сердцах прищелкнул беззащитный файлик. — Крепкие руководители будут в полиции.

Резун уныло вздохнул:

— Ты так горячишься, будто от переименования этого что-то изменится.

— Да если б тем ограничилось! Так вот дулюшки — не для того затевалось. На деле — то — непаханое поле для воровства. Сейчас начнутся переименования по всем структурам. Значит, новые вывески. Удостоверения менять. Деньги? А то! Дальше — пока не говорится вслух, но понятно же, что под полицию захотят новую форму, с чистого, так сказать, листа. Это уж не деньги — деньжищи. Распил! Да не ножовкой. Циркулярная пила потребуется.

Резун кашлянул.

— Но и это лишь вершина айсберга! — Гулевский, если его прорывало, быстро доводил себя до точки кипения. — Тебе известно, что ФСИН (прим. — Федеральная служба исполнения наказаний) тоже под реформу подсуетилась, — пробивается предложение заменить колонии тюрьмами. А чего? Обновляться так обновляться. Только почему-то забыли, что по России около миллиона человек сидят и еще миллион их охраняет! И чтоб в средней полосе колонии переделать в тюрьмы, на одного человека потребуется по 300 тысяч рубликов, а на Севере, скажем, в Архангельске, — аж по 2 миллиона. Я понимаю, что у тех, кто придумывал, слюна на бюджет текла, но кто-нибудь эти цифры перемножил?! А хочешь, по другим службам пройдем?!

Дверь приоткрылась и закрылась вновь. Это Арлетта. По просьбе самого Гулевского, она делала так, когда раскатистый его голос выплескивался в кафедральные коридоры.

— Выговорился? — Резун отер короткую шею. — Тебя послушать, ты один все понимаешь. Только что теперь обсуждать, если на контроле у президента?

— Во-во, — медвежья реформа, — Гулевский припомнил усмешку Машевича. — По-моему, нашего благонамеренного душку-президента умышленно подставили.

— Бог с ней, с реформой. Не первая и не последняя. По поводу закона о полиции хотя бы не возражаешь?

— Увы! И по поводу закона возражаю, о чем, кстати, еще осенью написал докладную в президентскую администрацию, — не отступился упрямый профессор. — Нет там никаких содержательных перемен. Весь пар в свисток ушел — в новое название. К тому же никому в голову не пришло, что полицейский на Западе — это особый статус, оговоренный в конвенциях. Совсем иные права и обязанности. И нашего полицая на международном уровне могут вовсе за такового не признать. И все подписанные соглашения о сотрудничестве дезавуируются. Хочешь по пунктам докажу?

— Только не сейчас, — уклонился Резун. Вернул файл в папку. — Хорошо, сделаем иначе. Раз есть сомнения, вынесем отдельным вопросом на международную конференцию, что ты проводишь в марте. Проговорим, дадим независимую оценку. А по итогам и подпишем, приложив протокол разногласий.

Гулевский усмехнулся.

— Чжоу Эньлая в конце двадцатого века попросили оценить итоги Великой французской революции. Знаешь, что ответил? — спросил он.

Резун заинтересованно встрепенулся. Умение Гулевского повернуть разговор в неожиданную плоскость, и с помощью этого выверта показать проблему совсем под иным углом, поражало его еще с адъюнктских времен.

— Ну-ну?

— Отказался оценить. Слишком мало, говорит, прошло времени. А мы норовим по закону, даже в действие не вступившему, в кальке, можно сказать, уже итоги подводить. Хотя если навскидку…

— Профанация? — без труда догадался Резун. — До чего ж с тобой бывает трудно, Илья Викторович. И слова-то всегда правильные. И логика безупречная. Не человек, а чревовещатель. Только есть еще человеческий фактор. Министру сейчас очень непросто. Попросил нашей поддержки. И чем ответим?.. Ладно, — вроде как решился он.

— Давай переставлю подписи по служебному ранжиру. Я первым, потом замы и далее — согласно штатному расписанию. Одним из тридцати-сорока подписать — на это хоть согласен?

— И на это не согласен! — через силу, но отказал Гулевский. — Подписывают вместе. Стыд имут порознь.

— А я уж за тебя поручился, — Резун поднялся, ссутуленный. Поколебался. — Сегодня мне предложена должность замминистра. Как думаешь, назначат, если я такое простенькое поручение не выполню? — он потряс папкой. — Я тебя, наконец, как друга прошу.

Гулевский с виноватым выражением опустился в кресло.

Дверь распахнулась от толчка. На пороге возник снежный человек — Евгений Стремянный. Раздосадованный Резун оглядел постороннего, обогнул, не поздоровавшись.

— В общем, прошу подумать, — сухо произнес он, уже из коридора.

— Похоже, не вовремя? — догадался Стремянный.

— Снег хотя бы мог отряхнуть?

Стремянный, ни мало не смутившись, выдавился в коридор, откуда раздалось энергичное похлопывание и следом — брань Арлетты, погнавшей его на лестницу. Впрочем, бранилась она больше для вида, — как и все сотрудницы кафедры, к Стремянному относилась с особой, женской снисходительностью.

Стремянный давно оставил попытки вовлечь в расследование Гулевского. Может, сам понял наконец, как тягостно отцу убитого лишнее напоминание о трагедии, а скорее — более тактичная жена подсказала. Но раз в неделю по вечерам заскакивал в Академию и делился новостями, — Гулевский оформил ему пропуск.

Сам Стремянный, забросив и без того худосочную адвокатскую практику, все силы отдавал разработке банды отравителей. Официально в состав оперативно-следственной группы, возглавил которую Батанов, оформить отставника было невозможно. Но по умолчанию участие его приветствовалось на всех уровнях. Начальник МУРа после первого же оперативного совещания, на котором Стремянный предложил детальный, структурированный план действий, рекомендовал Батанову опереться на опыт и знания прежнего сослуживца. Руководящее указание замотанный текучкой Батанов воспринял как подарок судьбы. А потому без затей установил в оперативной группе режим негласного подчинения отставному подполковнику. Очень быстро Стремянный превратился в начальника штаба: выдвигал версии, планировал задержания и обыски, контролировал работу в СИЗО, давал задания оперативникам. Первым проводил допросы задержанных.

Единственно, контакты со следствием переложил на Матусенка, — отношения с чванливым Мелешенко так и не задались.

Впрочем, и руководитель следствия, поначалу ультимативно потребовавший отстранить от раскрытия «постороннего штатского», вскорости сделал вид, что о существовании Стремянного ему неизвестно. Как ни надувай щеки перед микрофонами, но он-то отлично понимал, кто является истинным движителем процесса.

Видеть друга Гулевскому было в удовольствие. Стремянный сильно переменился. Погрузившись в привычную среду, востребованный, как прежде, он будто вернулся во времена собственной разудалой юности. Рассказывая, выпячивал грудь, слегка, но очень вкусно привирал. Сутулость исчезла, атлетические плечи раздвинулись, глаз глядел гордо и задиристо. А при виде привлекательных женщин делался рысьим. И по всему было видно, что для супруги, добродетельной Ольги Тимофеевны, вновь наступила пора тягостных сомнений.

Усевшись перед Гулевским, Стремянный в ожидании наводящего вопроса принялся ерзать и нетерпеливо сопеть.

— Есть свежие новости? — легко догадался хозяин кабинета.

— Понимаешь, какая штука, я сейчас по СИЗО работаю с Павлом Опенкиным, — Стремянный перехватил вопрошающий взгляд Гулевского, подтверждающе прикрыл глаза. — Тот самый.

— Так он подтвердил насчет Кости?

— А то. У нас и не подтвердит, — Стремянный самодовольно подвигал губами. — Поначалу порыпался. Но и мы не первый год замужем — нашел, чем припереть. Так что, считай, — это закрепили.

— Стало быть, можем, наконец отметить раскрытие? — Гулевский залез в шкаф, выудил коробку с подарочным коньяком.

— В общем да, — согласился Стремянный. Несколько неуверенно.

— Опять что-то смущает? — в голосе Гулевского проступило невольное раздражение. Ему давно хотелось, чтоб саднящее дело было поскорей закончено производством, рассмотрено в суде и, быть может, подзарасло в памяти.

— Да, многое смущает! — с вызовом подтвердил Стремянный. — Например, эпизод с убийством ребят совершенно не похож на все последующие. А главное, так и не установлен источник приобретения азалептина. Откуда Опенкин его брал, никто из подельников не знает. А сам он, как ни бьемся, молчит намертво. Внутрикамерную разработку проводили, лучших агентов подсовывали. Все впустую. И ладно бы шел в непризнанку. Так нет, по всем эпизодам отравлений все в цвет раскладывает. Даже собственных подручных на очных ставках сдает. А тут всякий раз будто на подводный риф натыкаемся.

— Может, рассчитывает попользоваться каналом после освобождения? — еще не закончив фразу, Гулевский сам отмахнулся, — какое «попользоваться», если членам банды светит пожизненное заключение. Протянул приятелю бокал. — В любом случае не забивай себе голову. Преступление благодаря тебе раскрыто. За что и позволь выразить, так сказать…

Стремянный упрямо поиграл губами:

— А меня, между прочим, мой первый наставник, следователь Гулевский, учил, что любой недопонятый эпизод может обернуться оправдательным приговором. А может, еще хлеще. Этих посадим. И тут же, как на посмешище, появится новая группа. Источник-то не выявлен. А может, там не просто поставщик, а — истинный организатор. И как мы будем выглядеть?

На дубовой поверхности стола гулко завибрировал мобильник.

— Да, — неохотно отвлекся Гулевский. Расслышав теплый голос Беаты, задохнулся. Все это время Гулевский искал повод позвонить ей. Не находил. Много раз набирал, даже нажимал на кнопку вызова. Но отключался прежде, чем на той стороне определится номер звонившего. Вел себя как истомившийся мальчишка. Вечерами расхаживал возле мобильника, словно заклинатель. В какой-то момент внушил себе, что блажь миновала. Но по тому, как заклокотало в горле, понял, как же ждал этого звонка.

— Неужто соскучилась? — неловко съязвил он.

— Илюша! Я хочу, чтоб ты подъехал ко мне.

— А уж как я хочу! — не удержался он.

— Ты не понял, Илья, — в голосе Беаты появилась озабоченная интонация. — В интернете вывешены фото отравителей. Ты слышишь?

— Слышу, — Гулевский разочарованно выдохнул, — он ждал от нее совсем других слов.

— Илюша! Моя Аришка опознала одного из них. Она видела этого человека у входа в Товарищество вместе с нашим жильцом… Мне кажется, это важно.

— Да конечно! Немедленно выезжаем, — опамятовал Гулевский. Жестом поднял попивающего коньяк Стремянного.

— Звонила управляющая из «Товарищества достойных». Появилась срочная информация. Кого-то опознали. Чем черт не шутит. Может, как раз последний узелок и развяжется.

— Я на всякий случай своего Симку туда же подтяну, — засуетился Стремянный.

Торопясь, выудил мобильник, нажал кнопку вызова.

— Серафим?.. Да какая еще Валерия?!.. Мало ли что просит позвонить. Не до баб! — рявкнул он, краем глаза скосившись на реакцию друга. — Все бросай, и — встречаемся у проходной Товарищества достойных.

— Распустил молодежь, — пожаловался он Гулевскому, притворно конфузясь. — Так и норовят ввергнуть в искушение… Но я в убеждениях тверд.

* * *

Едва Гулевский, Стремянный и Матусенок миновали проходную, как увидели Серебрянскую. Возле подсобного помещения, в распахнутой «венгерке», в полусапожках поверх джинсиков, позванивающим на морозце голоском она весело распекала столпившихся вокруг ширококостных женщин в сатиновых халатах под распахнутыми пальто. Подле стоял рослый мужчина с застывшей улыбкой на лице. Гулевский узнал главного инженера Вадима Аркадьевича.

Завидев Гулевского с друзьями, Беата сделала отпускающий жест. Женщины побрели, расходясь по подъездам.

— Наши лебедушки поплыли, — со снисходительной улыбкой показала она Гулевскому на мерно колышущиеся спины. — Уборщицы. Приспособились чаепития среди рабочего дня устраивать. Клуб по интересам организовали. Я тут прикинула, — больше чай пьют, чем убираются. А главный инженер ворон считает, — со строгостью оборотилась она к Вадиму Аркадьевичу. — Завтра же чайную эту закрыть под замок.

Беата вопросительно глянула на спутников Гулевского.

— Уголовный розыск, — лаконично представился Матусенок.

— А это Евгений Стремянный, мой старый товарищ, — представил Гулевский Женю.

— Старый — не в смысле возраста, — поспешил уточнить Стремянный. Галантно заиграл плечами. — Польщен знакомством. Выше всяких похвал… Вы, простите, не замужем? Может, персональная охрана требуется?…

Одним королевским кивком Серебрянская благосклонно приняла комплимент и отказалась от охраны.

Благосклонность Серебрянской расстроила главного инженера, он огорченно засопел.

— А вы что до сих пор здесь? — будто только что заметила Серебрянская. — Все указания получены. Выполняйте.

Угрюмо кивнув, Вадим Аркадьевич отошел.

— По-прежнему ревнует? — подметил Гулевский.

— Как бы опять увольняться не начал… О, засада-то! — Беата заметила у проходной группку людей, которым охранник издалека показывал в ее сторону. — Похоже, очередная комиссия. Ребята, делай как я, — она ловко завернула под арку. — Смываемся ко мне на квартиру! Тем более доча опять разболелась. Пришлось перевести на постельный режим.

Они шли по территории. Попадавшиеся навстречу жильцы издалека кивали Серебрянской или приветливо махали рукой. Многие специально останавливались, чтобы переброситься словом. Дворники при ее приближении принимались яростно скрести лопатами. Сидевший внутри одного из подъездов пожилой охранник, разглядев через застекленную дверь руководительницу, вскочил и с видимым удовольствием распахнул перед ней дверь. Поймав благосклонный взгляд Серебрянской, расцвел.

— Похоже, от нее загораются, как от аккумулятора, — подметил Стремянный.

Стометровая трехкомнатная квартира, по меркам «Товарищества достойных», считалась крохотулей. Но Стремянный, оказавшись в обширном полупустом холле, невольно приоткрыл рот.

— Сколько места пропадает. Это ж можно две-три семьи беженцев разместить, — прикинул он. — Каток не пробовали заливать?

— Ух, ты! — перебил его Симка.

Выходящие в холл двери были покрыты в верхней, застекленной части наборной мозаикой с изображением дельфинов, плещущихся в морской волне.

— Супер! — с искренним восхищением оценил Матусенок.

— Доча развлекается, — благодарно пояснила Серебрянская. — В свое время хотела поступать в Строгановское… Доча! Мы пришли!

— крикнула она вглубь квартиры, заглянула в одну из комнат. Отодвинулась, пропуская гостей:

— Прошу…Приболели мы.

Арина сидела в кровати, опершись на высокую подушку, с чашкой дымящегося молока в левой, прижатой к телу руке. Правой манипулировала на мониторе лежащего поверх одеяла ноутбука. Она без интереса кивнула Гулевскому и Стремянному. Но, завидев за ними озирающегося Матусенка, вспыхнула, непроизвольно оправила волосы и подтянула одеяло.

Отвечая на озабоченный взгляд матери, достала из-под мышки градусник, глянула и тут же стряхнула:

— Нормально.

Заметила, как нахмурилась мать:

— Ну, почти нормально.

По приглашению хозяек, гости придвинули стулья к кровати, поставили поверх распростертой на паркете шкуры белого медведя.

Стремянный выудил окаймленный металлическим ободочком блокнот, с важностью раскрыл.

При виде допотопного приспособления Арина сомневающеся глянула на мать:

— Может, все-таки не стоит, ма? Подставим человека.

— Аринушка! Ну что ж опять заново? — Беата укоризненно покачала головой. — Разве рассказать о том, что видела, — значит, кого-то подставить? Если там ничего нет, так ничего и не будет… У нас ведь элитный комплекс, — объяснилась она. — Вип на випе: вице-мэр; пара министров, несколько олигархов. Малейшая тень и…

— Даже не сомневайтесь, — успокоил мать и дочь Матусенок.

— Прежде чем вашу информацию пустить дальше, тщательно перепроверим. Так что ничье имя зря трепать не станут.

Он все не отводил глаз от лица Арины. Гулевский присмотрелся внимательней, — искорки в глазах девочки, что обнаружил он при первой встрече, ожили.

— Да мне-то, в общем… — Арина независимо поджала губки. — Видела я одного из этих ваших отравителей, — она чуть развернула ноутбук, ткнула в фото Опенкина. — Собиралась вечером к подруге, как раз подошла к проходной. Они стояли вдвоем метрах в пяти от входа, возле «Мерседеса». Это было как раз на другой день после убийства.

— Откуда такая точность? — тут же встрял Матусенок. — Я к тому, что об убийстве стало известно позже. Мало ли кто с кем разговаривает у входа. А тут! Чтоб даже дату запомнить!

— Не верите, могу вообще не рассказывать, — отчего-то вспылила больная. Под укоризненным взглядом матери смилостивилась.

— Если б только разговаривали, может, и не запомнила бы, — снисходительно объяснилась она. — Только они не разговаривали, они лаялись. И — руками махали! Даже подумала, не драка ли. Потому и отложилось. Ну, и потом больно не соответствовали друг другу. Опенкин этот, — она презрительно ткнула в сторону потухшего экрана, — чмо и есть чмо. В каком-то тулупишке задрипанном. А наш-то в костюмчике от Версаче из своего «Мерина» выскочил. Ясно, что тот его подкараулил.

Беата кивнула.

— Все это происходило на глазах охранников, — подтвердила она.

— Они даже повыскакивали из будки, чтоб вступиться за жильца. Но тот странно себя повел. Как увидел их, потом Аринку мою, переменился в лице, втиснул Опенкина этого в свою машину, развернулся и увез. Хотя перед этим собирался заехать на территорию. Там же, кстати, оказалась мой диспетчер Нелли. Она тоже эту сцену запомнила. Дату по журналу дежурств восстановили.

— Так кто именно? — Стремянный деловито щелкнул авторучкой.

Арина еще раз глянула на мать.

— Один из наших випов, — ответила за нее Беата. — Сын заместителя Главы президентской Администрации. Георгий Юрьевич Судин. Отец ему год назад у нас квартиру купил.

Выпавший блокнот звенькнул о стекло на журнальном столике.

Мать и дочь удивленно переглянулись, — оба старших гостя замерли с застывшими лицами.

— Вам это имя что-то говорит? — заметила Беата.

Гулевский заторможено кивнул.

— Может, совпадение, — уныло протянул он.

Стремянный послюнявил ладонь, огладил ежик на голове, будто опасался, что волосы встали дыбом.

— Теперь хотя бы понятно, почему они у черта на куличках оказались, — буркнул он. — В ресторане наверняка Егора Судина поджидали. И зачем к Товариществу поперлись, проясняется. К товарищу за подмогой добирались. Во всяком случае, выстраивается цепочка.

— Но почему?! — Гулевский только что не взмолился.

Стремянный удрученно повел плечом.

— Вот это и предстоит узнать, — он цедил слова, будто пазл на ходу складывал. — Если не забыл, и Котька, и Судин — это фармакологическая компания при Администрации. Чем Егор Судин не поставщик азалептина? М-да. С этой стороны очень любопытный пасьянс может состояться. Тут тебе не рядовые версии, а с золочеными нитками.

В нем вновь торжествовал сыщик.

— Хочешь расколоть Опенкина? — догадался Гулевский.

— Пренепременно, — Стремянный принялся нетерпеливо тыкать блокнот в узкий карман. — Как мыслишь, опер? — обратился он к Матусенку.

— Рупь за сто расколем, — косясь на Арину, с важностью подтвердил Симка. — Если азалептин и впрямь поставлял Егор Судин, то смысла покрывать его у Опенкина больше нет. Теперь-то понятно, почему упорно молчал: знал, кто папенька. И рассчитывал на помощь сверху за то, что не сдал. А раз мы сынка расшифровали, какая после этого помощь? После этого — спасайся кто может!

Беата осторожно вмешалась:

— Но вы хоть понимаете, что может начаться, если и впрямь подтвердится, что сын…

— Потому и тороплюсь, — Стремянный кивнул, откланиваясь. Жестом поднял Матусенка. Тот повернулся попрощаться с Ариной. Но девушка лежала с закрытыми глазами, разметавшись по подушке, и хрипло дышала.

Симка вопросительно посмотрел на Беату. Та провела тыльной стороной ладони по потному лбу дочери.

— Я ей снотворного дала, — объяснилась она.

— Надеюсь, не азалептинчику, — не удержался Стремянный.

По знаку Беаты, все вышли в коридор. Мужчины потянулись к одежде.

Из спальни донесся стон. Беата встревожилась.

— Как бы опять не пришлось Скорую вызывать… — пожаловалась она. Оборотилась к Гулевскому. — Ты не задержишься? Боюсь, может помощь понадобиться.

— Задержится, задержится, — ответил за Гулевского Стремянный. Он ухватил с вешалки куртку, одновременно принялся всовывать ступни в туфли, в спешке сминая задники. — У такой очаровательной хозяйки, и не задержаться. Это ж полным обалдуем надо быть. Я б и сам всей душой, если б не неотлога…

Он еще «отбивал» дежурные комплименты, но, судя по яростно поблескивающим глазам, мысли были уже не здесь. Через пару секунд тяжелые шаги Евгения Стремянного покатились вниз по лестнице, — терпения дождаться лифта не хватило. Матусенок едва поспевал следом.

— Прямо мальчишка, — Беата слабо улыбнулась.

— Опер, — подправил Гулевский.

Надсадный, искаженный вскрик заставил Беату, а за нею Гулевского вбежать в спальню. Тело Аришки, мелко сотрясаясь, неловко сползало на пол. Всклокоченная голова с выпученными глазами откинулась на подушке, Из искривленного рта густо текла слюна.

— Голову! Голову на бок! — Беата с криком метнулась к дочери. Гулевский опередил ее.

— Голову! Чтоб язык не запал, — вновь выкрикнула Беата. — И не выпускай. Иначе побьется.

Гулевский навалился сверху всем весом и все-таки с трудом удерживал содрогающееся под ним тело. Слюна изо рта лила потоком, обильно орошая подушку, простыню и рукав самого Гулевского. Мать беспорядочно металась рядом, пытаясь блокировать трепыхающиеся ноги. Спохватившись, кинулась к столику с лекарствами.

Наконец Гулевский ощутил, что конвульсии утихли, закаменелые мышцы потихоньку расслабились. Слюнотечение прекратилось. Арина надсадно задышала. Беата аккуратно влила дочери приготовленный раствор. Глаза больной закрылись. Хрипы стихли, дыхание очистилось, сделалось глубоким. Арина спала.

Гулевский поднялся. Рядом тяжело дышала Беата. Он достал из кармана носовой платок, отер с ее лба бисеринки пота. Кажется, даже не заметив этого, Беата подошла к бару, налила по рюмке коньяка, чокнула их меж собой. Одну нетвердой рукой передала гостю, вторую — давясь, выпила. Показала на глубокие кресла у журнального столика. Завибрировал ее мобильник, она не подняла. Спустя минуту затренькал дверной замок. На вопросительный кивок Гулевского лишь отмахнулась. Звонившие ушли. Она все молчала. Гулевский ждал.

— Это эпилепсия, — с тоской произнесла Беата. — Прежде доча была совсем другой, — веселая, как зайчик. Два года назад, на восьмом месяце беременности, ехала с мужем на дачу. Авария, муж за рулем погиб на месте, ее доставили в Первую градскую. Травма черепа. Пока мне сообщили, пока доехала, врачи ждали, — не решались на операцию. Дилемма стандартная — спасать мать или пытаться еще и спасти ребенка. Но тогда шансы на благоприятный исход для матери резко уменьшаются. Я выбрала дочь. А она мне этого так и не простила.

Она подняла кисть. Пальчики все еще потряхивало. Кивнула на бар. Гулевский дотянулся до бутылки коньяка, разлил. Беата не колеблясь выпила залпом.

Черепно-мозговая операция оказалась тяжеленной. Но еще труднее далось последующее заживление. Сами травмы и известия о смерти мужа и неродившегося ребенка совершенно подавили в молодой женщине волю к жизни. В какой-то момент узнала, что ребенок погиб по выбору ее матери. Ночью ее поймали над раковиной с надрезанным запястьем. Стала заговариваться. Начались эпилептические припадки. К лечению подключили психиатра. Из Первой градской перевели в Кащенко. Внешне Арина согласилась, что другого решения у матери не было. Согласилась, но принять не смогла. Если прежде мать была ее «обожаемой мамулечкой», к которой даже в двадцать с размаху кидалась на колени, то отныне превратилась в «мамахен». Из доверенного друга — в сожителя по квартире. Беата от холодности единственной дочери страдала необычайно. Мучилась и Аришка, осознавая собственную несправедливость по отношению к матери. Но пересилить внутреннее отторжение не могла. К тому же достичь стопроцентного излечения так и не удалось. То есть работа мозга восстановилась полностью. Но периодически случались нервные срывы, а изредка, как в этот раз, — эпилептические припадки.

— Знаю, она тебе не показалась, — произнесла вдруг Беата с горечью. Жестом пресекла возражение. — Это неудивительно. Дочу даже мои сотрудники считают задавакой. Она и впрямь неумеренно язвительна и высокомерна. Как сейчас говорят, — на понтах. Очки и то носить стесняется. Все пытается выглядеть супервумен. И только я знаю, что все это мимикрия. Чтоб спрятать комплекс неуверенности. Каждый раз, когда уезжает из дома, боюсь, как бы чего не случилось.

Беата поднялась, с болью вгляделась в разрумянившуюся со сна дочь, в углу рта которой трогательно вырос пузырь. Заботливо поправила одеяло. Вернулась в кресло.

— А что твой муж? — решился спросить Гулевский, понимая из рассказа, что никакого мужа рядом нет и быть не может. — Догадываюсь, что разошлись. Но — почему?

— Почему расходятся? По нелюбви, — Беата ответила усталым жестом. — В сущности сама виновата, что позволила уговорить себя замуж. Сама, опомнившись, и выгнала. Потом наступили девяностые. Денег катастрофически не хватало. На руках малолетняя, болезненная дочь. Надо было спасаться. Помнишь про лягушку, барахтавшуюся в сметане? Так это я. Или тонуть, или сбивать масло.

Гулевский затряс головой.

— Что ты? — заметила Беата.

— Силюсь понять и не могу. Как случилось, что я так легко отпустил тебя. Ведь осознавал же, что светлее, чем с тобой, ни с кем не будет. А вот как-то смахнул с судьбы и зашагал себе. И вспоминал-то вскользь. Что-то ажурное, нежное. То ли было, то ли привиделось. Как это происходит? Может, оттого, что сначала легко досталась, а после приняла разрыв, будто должное? А раз легко, стало быть, непрочно. Наверное, оба не поняли, что это судьба к нам ломилась.

Тень пробежала по лицу Беаты.

— Отчего же оба? Я как раз понимала, что такого у меня больше не будет. Как лоб в лоб столкнулись, так сразу все для себя поняла.

— Поняла? — переспросил пораженный Гулевский. — Но почему тогда так просто отступилась?

Она допила рюмку, отерла по краю след помады, перевернула завершающим жестом.

Усмехнулась обалделому выражению на его лице.

— А что ты хотел? Увидела, что испугался. И ушла.

— Но ведь можно же было объясниться, встряхнуть. Я ж дурак был!

— Ты и сейчас дурак.

Беата поднялась собрать посуду. Гулевский поймал ее запястье.

— А может, еще не поздно? — решился он. Рывком посадил на колени, потянулся к губам. Уловил ответное трепетное движение. Арина застонала во сне.

Беата ласково высвободилась:

— Спасибо за помощь, Илюша. Я скажу водителю, чтоб довез тебя до дому.

Гулевский поднялся с усилием.

— Опять так же просто? Найти друг друга и разбежаться?

— Ну, отчего же разбежаться? Есть телефоны.

— Я не о том! — требовательно произнес он. — Пусть дурак! Сам, после того как тебя встретил, лбом колочусь. Но оба видим, как ошиблись. Так что? Доживать с этим? Ведь живые!

— Полно тебе, Илья, — Беата нахмурилась. — Понимаю, все совпало.

Хочется одно заместить другим. Но по мне: любить — это на разрыв. А у меня сам видишь, как все намешалось, — она показала на дочь. — Ей без меня точно не обойтись. Да и потом я в самом деле остаюсь твоим другом. И если что-то нужно…

— Вас понял. Будем дружить семьями, — Гулевский приложил руку к несуществующему козырьку.

— Вот и умница, — Беата, привстав на цыпочки, по-приятельски поцеловала его в уголок рта.

Часть вторая

11

Расчет Стремянного оказался верным. Поскольку следствие вышло на младшего Судина, смысла покрывать его для Опенкина больше не было. Он быстро сообразил, какую выгоду можно извлечь от появления в деле нового, ключевого обвиняемого и, немного поупиравшись, прямо указал на Егора Судина как на заказчика первого преступления и поставщика азалептина, с помощью которого совершались все последующие.

Стремянный призадумался, что делать дальше. Протокол допроса обвиняемого с признательными показаниями не позже чем назавтра надлежало передать следователю. И тогда информация о причастности к преступлению сына высокопоставленного чиновника моментально растечется, будто из опрокинутого стакана. Нетрудно было представить, какое начнется давление на следствие. Особенно, если не будет добыто то, что со Сталинских времен почиталось царицей доказательств, — собственное признание.

Оставалось одно: допросить Егора Судина не откладывая. Стремянный набрал телефон Егора и попросил о срочной встрече, — якобы появилась возможность оформить социальное пособие на родителей погибших. Но нужна грамотная справка с места работы.

— Уж это-то обеспечу, не сомневайтесь! — пообещал Егор.

— Подъезжайте.

— Не люблю врать, — пожаловался Стремянный Матусенку, в присутствии которого договорился о встрече.

— Какое ж это вранье? Он — замаскированный враг. А значит, — нормальная военная хитрость, — успокоил его совесть Матусенок. После полученной от Опенкина информации о Егоре Судине на благодушной физиономии Матусенка установилось злобное выражение.

Припарковаться на улице Правды они не сумели. Узкий двухполосный проезд был забит машинами, так что разъезжаться встречному транспорту приходилось, пропуская по очереди друг друга. Кое-как, включив аварийный сигнал, Стремянный втиснулся. Набрал номер.

Егор Судин выскочил из проходной застекленного здания в светлом, отороченном норкой вельветовом пальто, накинутом поверх белого халата. Поддуваемые ветром полы развевались буркой.

— Прям Чапаев! — недобро оценил Симка.

Стремянный высунулся из окошка, призывно помахал. Егор шаркнул взглядом по кургузой «ДЭУ». Перескочив через слежалый сугроб, подбежал к дверце рядом с водителем. Но передняя оказалась заблокирована, и он ловко впрыгнул на заднее сидение, оказавшись рядом с незнакомым парнем. При виде Судина тот расплылся в радушной улыбке.

— Машину поменять бы, Евгений Геннадьевич! — не удержался Егор. — Вроде, не по ранжиру.

— Так мы ж не фармакологи, — Стремянный выключил аварийку и тронулся с места. Егор растерялся: — Я буквально на минуту выскочил. Видите, даже без шапки.

— Отъедем чуть в сторону. Надо информацией перекинуться. А здесь того и гляди в ДТП попадешь, — объяснился Стремянный.

Будто в подтверждение его слов, здоровенный, как шкаф-купе, внедорожник, за рулем которого едва угадывалась субтильная блондиночка, принялся настырно протискиваться между ДЭУ и припаркованной справа «Вольво». Похоже, у блондиночки были проблемы с пространственной ориентацией, — места для трех машин явно не хватало, и сидящим в ДЭУ оставалось, замерев, гадать, какую из двух машин протаранит джип. Им повезло, — заскрипела продавленная дверца «Вольво». Стремянный успел ловко протиснуться в образовавшееся узенькое отверстие, нажал на газ.

— Я б баб за руль не пускал, — доверительно сообщил Егору улыбчивый сосед. — Особенно тех, кому машина на халяву досталась. От какого-нибудь богатенького фармаколога. Не заработано — вот чувство опасности и атрофируется.

Егор скосился. От незнакомца исходила неясная угроза.

— Познакомьтесь, — не оборачиваясь, предложил Стремянный. — Оперуполномоченный уголовного розыска Серафим Матусенок.

— Очень приятно, — Егор кисловато кивнул.

— А уж мне-то как, — новый знакомый протянул правую руку, левую запустил в боковой карман, пригнулся, будто собрался приобнять. Щелкнуло. Потрясенный Егор Судин обнаружил на себе наручники.

— Это как это? — просипел он.

— Да не бери в голову. Это для удобства в разговоре, — объяснился довольный своей ловкостью Матусенок. — Какой же доверительный разговор без наручников?

Скулы Судина обострились:

— Как это понимать, Евгений Геннадьевич? Если шутка…

Стремянный вывернул на Ленинградку.

— Шутки кончились, Егор, — возле театра «Ромэн» он притерся к бордюру. Обернулся, подманил глаза в глаза. — Ты зачем же, поросенок, Костю убил?

Посеревший Егор отшатнулся.

— Да вы!..Соображайте немного. Мне Котька как брат был.

— Угу! И Вадик тоже, — кивнул Стремянный. — Вот я и спрашиваю: пошто ж ты, Святополк окаянный, братьев своих порешил?

Егор рванул к дверце. Скованными ладонями ухватился за ручку, намереваясь вывалиться наружу. Лапа Матусенка ухватила его за шиворот и оттянула вглубь салона.

— Вранье все! Вранье! Евгений Геннадьевич, мы ж вместе на похоронах!. Чтоб я своими руками… — беспорядочно выкрикивал Егор, отчаянно извиваясь в цепких объятиях оперативника.

— Утихни, дурашка! — Матусенок с силой перехватил Судина-младшего за горло. Тот захрипел, с лицом, повернутым к мучителю.

— Разве ж тебя кто упрекает, что сам? — Матусенок укоризненно поцокал, будто раскапризничавшемуся малышу. — Самому тебе воспитание не позволяет. Для этого Опенкин имеется!

— Какой еще?.. — неуверенно пробормотал Егор.

Стремянный, наблюдавший за барахтаньем на заднем сидении, тяжко вздохнул:

— Да тот самый! Которого ты нанял, чтоб друзей отравить. А он похитрей тебя оказался. Выследил и — принудил поставлять азалептин — для последующих убийств.

Отмахнулся от расширившихся недоуменно глаз:

— Будет тебе! А то сам не догадался, откуда пошли серийные азалептинщики.

Егор с усилием отвел взгляд:

— Не было ничего. Опенкина какого-то придумали!

— И никогда не видел, — насмешливо подсказал Матусенок.

— Не видел!.. Если только на фото.

— Ой ли? — неприятно удивился Стремянный. — А вот тебя с ним видели. Или забыл?

— Ништяк, Евгений Геннадьевич, — успокоил его Матусенок. — В тюрьму отвезем, Опенкин ему на очной ставке живо все напомнит.

Сочувственно подмигнул Егору.

— Он ведь, Опенкин-то этот, каков выдумщик оказался, на диктофон ваши встречи записывал, — на голубом глазу соврал он. — Так что — сидеть тебе, хитрован, не пересидеть.

Егор сжался, — это был конец. Все закружилось.

— Сейчас я от тебя хочу услышать только одно, — размеренный голос Стремянного вернул его к действительности. — Почему ты решил убить Костю?.. Ведь главной мишенью был он? Не Вадим? Ну?

Подбородок Егора едва заметно опустился.

— Хорошо! Так почему? — Стремянный жестом удержал Матусенка, собравшегося для убедительности тряхнуть подозреваемого.

— Детали — через кого разыскал Опенкина, как договаривались, как навел, — это потом, в протокол допроса. Сейчас меня интересует одно: по-че-му?! Говори, раз уж начал. Лучше со мной объясниться, пока не поздно.

— Куда как лучше, — плотоядно подтвердил Матусенок. — А то ведь у нас такие заплечных дел мастера имеются. Живо ласты за уши завернут. Ух! Сам боюсь!

Его будто перетряхнуло. Улыбка, сделавшаяся мертвенной, парализовала Егора. Он облизнул губы, решаясь.

— Итак? — поторопил Стремянный.

Мобильник в кармане Судина-младшего тренькнул совершенно не к месту. Заиграла мелодия «Надежды» — «Снова мы оторваны от дома».

Раздосадованный Матусенок бесцеремонно залез в чужой карман, глянул на высветившееся на дисплее «Фазер». Отключил.

— Так что, будем говорить? — потребовал он.

Увы, поздно! Звонок отца будто вывел Егора из гипнотического состояния, в которое его погрузили внезапное разоблачение и страх перед мертвенной улыбкой соседа. Отец! Конечно же, вот спасение. Он резко отпрянул:

— Все это ментовская провокация! Требую немедленно отвезти меня к следователю. Только на его вопросы стану отвечать. И только после того, как о задержании — если я задержан — будет сообщено отцу. А уж он пришлет адвоката. Без адвоката, который мне как подозреваемому положен, разговаривать не стану. Можете бить, — он опасливо скосился на соседа. — Но предупреждаю, вам это глумление над правами личности боком выйдет!

Губы его поджались, скулы обострились, — он сделал выбор. Стремянный разочарованно отвернулся. Не трудно было представить, как на ход следствия повлияет вмешательство заместителя Главы администрации. Расчет был на быстрое получение признательных показаний. Если же их не будет с самого начала… Не такие дела научились гробить. Прекрасно понимал это и Матусенок.

— Раз так, гоните по шоссе, Евгений Геннадьевич! — потребовал Симка. Черты лица его дышали отчаянной решимостью. — Гоните, говорю вам! — повторил он, махнув рукой вдоль Ленинградки.

Пожав плечом, Стремянный принялся разгоняться.

— Значит, без папеньки разговаривать не желаешь, — недобро уточнил Матусенок. Оглядел нахохлившегося задержанного. — А ведь не шутит, Евгений Геннадьевич. И впрямь не станет, — прикинул он. — И на кой он нам тогда живой нужен? Да пусть его черти в аду «колят»!

Егор похолодел, — разгорающиеся безумием глаза оперативника покатились из орбит.

— Да, пожалуй, так будет для всех лучше, — решился Матусенок.

Ухватив Судина за шиворот, подтащил его к дверце. Навалившись сверху, дотянулся до ручки. В салон ворвался шум скоростной магистрали. Вечер еще не наступил, и Ленинградский проспект был полупустым. ДЭУ неслась в правом крайнем ряду едва не впритирку с отбойником. Одно неловкое движение, и задержанный и впрямь вылетит из машины. А может, и не неловкое? Стремянный опасливо скосился на вышедшего из-под контроля напарника.

— Гоните, гоните, Евгений Геннадьевич! Выкину на ходу да спишем рапортом при попытке к бегству! — истошно орал Матусенок, подталкивая подозреваемого плечом к раскрытой двери, колотя по рукам, которыми тот цеплялся за всякий выступ. — Ну же, дурашка! Не препятствуй правосудию!

Егор, понявший, что его нешуточно убивают, упирался, извивался, выкрикивал угрозы, но осатаневший палач неотвратимо тянул его к бездне. Изловчившись, Егор сполз на пол, растопырил ноги. Тогда Матусенок, будто борец на ковре, ухватил его за шиворот и за брючный ремень и перевернул на живот. Так что голова Егора оказалась снаружи. Поток ветра заполнил легкие, хлестнул по ушам, в каком-то полуметре под собой увидел он шуршащий от скорости асфальт. Еще чуть вниз, и лицо сотрет до костей, будто наждаком. Отчаянным усилием Егор вздернул подбородок. Перед расширенными от ужаса глазами замелькал рваный металл отбойника, а над ухом тяжело сопел навалившийся убийца.

— Сначала мордой об асфальт. И — после затылком об отбойник! То-то мозги брызнут! — хрипел он, полный восторга.

Приноравливаясь толкнуть в последний раз, уперся в Судина-младшего ботинками. — Ну, привет Господу Богу! Уж что заслужил.

Мелкий камушек из-под капота бритвой резанул мочку уха.

— Не-ет! Скажу! Евгений Геннадьевич, все скажу! — завопил Егор.

Стремянный незаметно отер со лба испарину, кивнул Матусенку.

Тот неохотно сгреб подозреваемого за ворот, подтянул, сохраняя в неустойчивом положении.

— Ну! — поторопил он сквозь зубы.

— Томографы! — выкрикнул, задыхаясь, Судин. — Я продал два томографа с «наваром». Котька принимал дела, и все перепроверял. Он уже почти вышел на сделку. Только не знал, что это я. Не нарочно я, Евгений Геннадьевич! Вы ж не думаете, что я до смерти собирался? Хотел, чтоб на недельку-другую в больницу! Я б за это время все перетер с концами. Без умысла я. Это уж гадище Опенкин, чтоб меня на крючок посадить, засадил всю дозу. Неужто верите, чтоб на Котьку рука поднялась?

Егор расслышал, как клацнул над ухом злобный мент.

— Все подтвержу, подпишу, только, пожалуйста, уберите этого вашего!.. — вскрикнул он умоляюще.

— Ах ты, шкодник! — процедил Стремянный. Кивнул Матусенку. Тот рывком вернул мелко икающего подозреваемого в салон, брезгливо принюхался, швырнул ему на колени папку с прикрепленным чистым листом:

— Пиши, паскуда. В центре строки: Явка с повинной. — Злодейски сцыкнул: — А жаль! — То ли продолжая жестокую игру, то ли и впрямь жалея об упущенной возможности.

От Беаты Гулевский, несмотря на вечернее время, поехал в Академию.

Приближалась дата Международной научно-практической конференции, которую ежегодно проводила кафедра. Благодаря усилиям Гулевского, а до того — Машевича, конференция превратилась в форум для обсуждения глобальных проблем уголовной политики. Возможность сделать на ней пятиминутное сообщение считалась удачей для любого ученого. Предложение же выступить с научным докладом означало высочайшую степень признания и почиталось за честь. Присутствие на конференции представителей МВД, прокуратуры, Верховного Суда полагалось само собой разумеющимся.

Иногородние съезжались заблаговременно. Обустраивались и растекались по научно-правовым учреждениям, где у каждого были друзья и знакомые. Так что за два-три дня до начала конференции институты, университеты и академии Москвы превращались в дискуссионные площадки. Но еще за месяц до того кафедра, на которую ложились все организационные хлопоты, преобразовывалась в штабное подразделение и переходила на режим ненормированного рабочего дня. Естественно, стремился использовать всякую свободную минуту и сам Гулевский. К тому же возвращаться в пустую квартиру не хотелось, и он решил заночевать в кабинете, благо «аварийный» постельный комплект, заботливо упакованный Арлеттой, хранился на антресолях. Но ближе к двадцати одному часу из помещения следственного комитета позвонил Стремянный. Рассказал о признании Егора Судина.

— Высвистали из дома Цыпко. Сейчас оформляет протокол задержания. Завтра с утрева едет в суд за арестом, — сообщил он в завершение. — Вот теперь, Илья Викторович, пазл и впрямь собран накрепко. Конец.

В голосе его сквозила усталая гордость человека, завершившего тяжкий труд.

— Мрачный конец, — согласился Гулевский.

После этого думать о работе он уже не мог. Мысли неотвязно крутились вокруг Егора Судина. И всякий раз отступался не в силах поверить, что повод для убийства ближайшего товарища мог быть столь ничтожен. Узнав утром, что к гибели Кости причастен лучший друг его, Гулевский придумывал объяснения: ревность, ссора, состояние аффекта. Разгадка оказалась куда прозаичней, и оттого страшней. Понятно, что возможное разоблачение грозило начинающему корыстолюбцу серьезными неприятностями. Да и сурового отца с детства боялся. Но тот же отец оставался и надежнейшим его тылом. Стоило повиниться перед ним, и, хоть со скандалом, но проблема разрешилась бы.

Этот же вопрос: «Почему не побежал с повинной к отцу? Уж наверняка отмазал бы», — Егору задал Стремянный. Тот, хоть и напуганный смертельно, снисходительно усмехнулся:

— Еще б не отмазал! Только после бы зачмырил! Засунул в какую-нибудь лажовую дыру, из которой потом годами выбирайся. А я только-только коны наладил! Первое «бабло» пошло.

* * *

Опустела Академия. Прекратился непрерывный стук дверей, утихли голоса в коридоре. Пробежали через двор, кутаясь в шинели, слушатели, — засиделись в библиотеке ДСП перед экзаменом. Последними ушли продавщицы военторга. Эти ежемесячно, боясь недостачи, проводили внутреннюю инвентаризацию.

Гулевский застыл у окна. Во тьму погрузился центральный корпус. Лишь на первом этаже — бледный отсвет от дежурной части. Внезапно колодезная тишина нарушилась далеким, нарастающим, будто цунами, гулом. Гул начал расслаиваться на голоса, задробили каблуки по ступеням. Гулевский глянул на часы, отстучавшие полночь. Ночная депутация предвещала недоброе. Отчего-то подумалось, что так, затаившись за шторами, ждали сталинских арестов.

Многоголосье накатило на порог кафедры и — раскололось на отдельные, зализанные звуки.

— Ждать здесь! — послышалось повелительное. Дверь распахнулась, втиснулась округлая, коротко стриженая голова, внимательным взглядом отсканировала помещение, отпрянула, и в кабинет вошел Юрий Михайлович Судин.

«Будет дежа-вю», — Гулевскому припомнился далекий, девяносто восьмой год.

Судин и впрямь, как когда-то, захлопнул дверь. Провернул задвижку, дернул, убеждаясь, что запер, и, казалось, начал валиться на колени. Но — может, тоже вспомнил о первом визите или краем глаза уловил ожидание в глазах хозяина, — передумал и тяжко опустился на краешек стула.

— Подлец! Мир такого подлеца не встречал! — взрыднул он. Скорбно глянул на Гулевского. — Спроси, на чем упустил, когда переродился, сам себя спрашиваю и — не отвечу. Один раз в школе лобзик украл, — выпорол как сидорову козу. Казалось, на всю жизнь охоту отбил. А тут…Стыд-то какой!

Гулевский сидел пришитый к креслу, стараясь угадать, что будет дальше.

— Спрашиваю: зачем, подонок?.. Я только что из тюрьмы, — объяснился Судин. — Оказывается, на томографах решил наварить. Все они нынешние молодые таковы. Хочется в два горла жрать. Вот и не брезгуют ничем. Ладно, нашкодил по жлобству! Так приди ко мне, подонок, повинись! Ведь всему есть цена. Стоило ли оно того, чтоб друга?.. Я понимаю, если б что серьезное… Но убить не хотел, тут ему верю. На это другая смелость нужна. А этот… Дрожит, мерзавец, морда перекошена, сопли со слюной текут и только одно бормочет: «Папулечка, спаси». Здорово, кстати, костоломы ваши его застращали. Ну, да не в претензии. Может, и на пользу. Я уходить, а он обхватил колено: «Папочка, миленький! Не оставляй, родименький!» Как пацаном при порке. Был трусом, им и остался. Веришь: пистолет в руку и — на месте б положил, чтоб без позора!

Пытливо глянул на закаменевшего Гулевского. Выдохнул тяжко:

— Конечно, что тебе до моих оправданий? — Он вытащил из кармана бутылку коньяка, резким движением свернул пробку, вопрошающе приподнял, ослабил узел галстука и — припал к горлышку. Тщательно выбритый кадык поршнем забегал над белоснежным воротничком. Осушив треть, робко протянул Гулевскому.

— Выпей, — попросил он. — По сути оба сыновей потеряли.

Лицо Гулевского перекосило. Судин неохотно поставил бутылку на стол.

— Что ж? Так и слова не скажешь? — укоризненно произнес он. — Ведь специально через пол ночной Москвы крюка дал. Потому что хоть и сволочная ситуация, а выпутываться из нее придется. Я тебя понимаю. У самого все вот здесь… — Судин ткнул себя в грудь. Голос его булькнул. — Но не могу я позволить собственного сына, пусть подонка, но единственного, отдать на публичное поругание. Мать моя, бабка его, внучонком живущая; только после ишемического криза выходили. О жене, считай, молчу. Как думаешь, что с ней станет, если узнает? Котька твой мне самому всегда симпатичней моего стервеца был. Но Костя мертв. И это невосполнимо.

— Он не только моего сына убил, — напомнил Гулевский.

— Ну, с остальными-то я разберусь, — отмахнулся Судин. Выжидательно замолчал.

— Что вы от меня хотите? — Гулевский неприязненно прищурился.

— Да в том-то и дело, что ничего особенно не хочу. Приехал, потому что не мог за негодяя сына не повиниться. А порешать я и сам все порешаю.

Глубокие морщины на лбу Гулевского задвигались, будто волны в предгрозовую погоду.

— Что значит порешаю?

— Это значит, Илья Викторович, что сын ближайшего к президенту человека не может оказаться отравителем и бандитом, — снисходительно объяснился Судин. — Политически не может. Сбить кого-нибудь по неосторожности — бывает, превысить пределы необходимой обороны или даже в состоянии аффекта — еще куда ни шло. Но чтоб в банде. Тем более немыслимо, чтоб орудие преступления поставлялось по сути Управлением делами президента. Кто ж на такое согласится?.. Зато обещаю: я своему стервецу такую жизнь обеспечу, что тюрьма и колония в сладких мечтах сниться будут. Засуну в какую-нибудь дыру в Африке. Глядишь, еще и сгниет от малярии или гепатита. Но — сгниет-не сгниет, — ты о нем больше не услышишь.

— Ваш сын уличен в организации убийства и пособничестве банде серийных убийц, — холодно напомнил Гулевский. — Уличен в полном объеме совокупностью неопровержимых доказательств, закрепленных в уголовном деле. Теперь им займется закон!

— Закон — не проблема, — нетерпеливо рубанул Судин. — Зря, что ль, хренову тучу их нагромоздили?

— Даже так? — поразился Гулевский. — И как же вы думаете все это… провернуть?

— Я-то с чего над закорючками думать должен? Вон сколько вашего брата с этого кормится. Сами что надо подберут, разъяснят и применят.

— Мерзавцы! Да вы же — мерзавцы! — облокотившись локтями о стол, Гулевский подался вперед.

Чуткий Судин отскочил в сторону, напоминающе показал пальцем на дверь. Гулевский слегка опамятовал.

— Ничего, не в претензии, — успокоил Судин. — За родного сына и — смолчать? Так договорились?

— Не договорились и не договоримся, — прорычал Гулевский. — Я не только как отец, но как человек закона не позволю превращать его в фарс. Даже, — он скривился ернически, — ближайшему к президенту человеку.

— Этого и боялся, — Судин поднялся. — Еще раз искренне сожалею о случившемся. Многое могу. А вот смерть развернуть вспять — это пока неподвластно. Буду краток — очень, без дураков, уважаю. Потому прошу об одном — не становись на путях.

Прощаясь, он склонился в низком поклоне, — еще раз прося прощения за то, что совершено, и за то, что совершить предстоит.

12

После ночного визита заместителя Главы администрации Гулевским овладела тревога. Он не был вовсе наивным человеком и понимал значение слова «административный ресурс». В его случае оно означало, что не позже, чем с утра, на следствие, а после — на суд начнется сильнейшее давление.

Качество уголовных дел давно вызывало у судей оскомину. Даже председатель Верховного Суда при последней встрече в открытую признал, что каждое второе дело, переданное в суд следственными органами, если не закрывать глаза на ляпы, можно с полным основанием прекращать или возвращать на доследование. А уж по такому делу глаза закрывать никто не станет. Если в процессуальных документах обнаружится хоть малейший изъян, адвокаты немедленно заявят о недопустимости добытых доказательств. На основании этого потребуют исключить обвинение в пособничестве отравителям как недоказанное, да и по эпизоду отравления Кости и Вадима будут настаивать на отсутствии у Егора Судина умысла на умышленное убийство, а значит, на смягчении наказания.

Вновь и вновь прокручивал Гулевский в уме собранную доказательственную базу, выискивая в ней уязвимые места. Забылся только под утро тяжелым, клочковатым сном. Проснулся от запаха дымящегося кофе и деликатного мурлыкания Арлетты: «Утро начинается с рассвета».

Стрелки на будильнике сошлись на десяти утра.

— Почему не разбудила как обычно?! — взглянув на часы, огорчился Гулевский.

— Так жалко было, — простодушно объяснилась Арлетта. — Я даже дверь кафедры заперла, чтоб не шастали.

Торопливо приведя себя в порядок, Гулевский набрал номер Цыпко. И сразу события начали разворачиваться самым неожиданным образом.

— Как хотите, Илья Викторович, но я увольняюсь! — сообщил взвинченный женский голос на другом конце.

— Почему собственно я должен этого хотеть? — удивился Гулевский. Неприятная догадка пронзила его. — Скажите, Ирина, вы уже получили санкцию на арест Егора Судина?

На том конце засопели.

— Я спрашиваю, вы были у судьи?!

— Погодите, я выйду из кабинета… — придушенным голосом произнесла Цыпко. — Я в коридоре, — сообщила она через некоторое время. — Вы слушаете, Илья Викторович?.. Подозреваемый Судин освобожден из ИВС. А меня отстранили от дела.

— За что?

— За незаконное задержание!

— Почему незаконное? — опешил Гулевский. — Там же доказательств — немеренно. Вы опять что-нибудь напортачили?

На том конце взрыднули.

— Уволюсь, и все! — выкрикнула Цыпко сквозь слезы. — Дело принял к производству сам Мелешенко. И пусть себе. Зачем оно мне? Какие-то психопатки грозят настучать ноутбуком по голове, маньяки-отравители, того и гляди прямо в тюрьме зарежут. Жуть! И мне же вместо благодарности!..

— Когда и кем освобожден Судин? — перебил Гулевский.

— Утром. Как только Виталий Борисович вернулся из Следственного комитета России. Его с ночи вызывали. Он хотел, чтоб я освободила. Но я отказалась! И теперь он сам принял дело к производству, — с гордостью сообщила Цыпко. Вдруг испугалась. — Только это между нами! Я и так больше, чем можно… — на том конце зарыдали, телефон отключился.

Гулевский озадаченно огладил свежевыбритый подбородок. Все выходило куда плоше, чем мог он предположить: при таких железных доказательствах причастности к преступлению отпускать убийцу на свободу… Похоже, Мелешенко получил прямое указание.

Стремянный, телефон которого Гулевский набрал, сдавленно буркнул: «Уже в курсе. Перезвоню». Не дав ответить, отсоединился. Перезвонил он через какой-то десяток минут из телефона-автомата — в смятенном состоянии. В начале десятого к нему на квартиру подъехал начальник угро Батанов, вызвал на лестничную клетку и только там, оглядевшись, сообщил, что Матусенка прямо с рабочего места увезли в службу собственной безопасности МВД.

— Насчет допроса в машине? — догадался Стремянный. Батанов многозначительно смолчал, показал пальцем на телефонный кабель и попросил больше в расположении милиции не появляться, об участии в расследовании забыть и вообще — посоветовал на месячишко куда-нибудь исчезнуть. После чего поспешно распрощался.

— Понимаешь, куда гнут? — горячо пророкотал Стремянный.

— Хотят «расколоть» на незаконные методы и вроде как дезавуировать признание.

— А могут?

— Замучаются, — Стремянный сочно выругался. — Я над этой Цыпко сам как квочка сидел. Признание обложили со всех сторон, чтоб хода назад не было: опознание честь по чести, очная ставка, допрос под диктофон у следователя плюс добровольная выдача азалептина. Все при разных понятых. Да ту же историю с томографами подтвердить делать нечего. Изъять документацию — и вот он, мотив преступления, в хрустальной чистоте. Не, пусть хоть всех адвокатов и прокуроров в один консилиум соберут. Не выйдет у них младшенького отмазать.

Но полной уверенности в голосе друга Гулевский не почувствовал.

Потому переложил работу на подвернувшуюся Катю Потапенко и бросился в следственный комитет.

Мелешенко оказался в своем кабинете. Сбоку, на краешке стула, притулилась Цыпко.

При виде Гулевского руководитель следствия удивленно насупился, открыл верхний ящик стола и смахнул в него увесистую папку — уголовное дело. Папка гулко ухнула о фанерное днище.

— Как будто не договаривались о встрече? — он проницательно глянул на смутившуюся Цыпко.

— Ступай-ка вон! И это забери, чтоб не видел, — он протянул ей исписанный листок, как догадался Гулевский, — рапорт об увольнении.

— Я тебя не за это уволю! А по статье, — пригрозил он. — Так что даже в музыкальную школу твою, если возьмут, так только уборщицей!

— довольный шуткой, фыркнул. — Еще раз взбрыкнешь, посажу на венерические дела. Марш работать!

Испуганная женщина подскочила, отчего-то с укором взглянула на Гулевского и выпорхнула из кабинета.

— Курица! — вслед закрывшейся двери оценил Мелешенко.

— Зато вы, как погляжу, — орел! — напустился на него Гулевский. — На каком основании освобожден Егор Судин?

Показная приветливость сошла с лица Мелешенко. Как при первой встрече, он оглядел посетителя с хмурой неприязнью, словно силясь понять, что тот от него хочет.

— Я спросил, почему освобожден Егор Судин? — жестко повторил Гулевский.

— За нецелесообразностью.

— Убийцу и поставщика орудия для серийных убийств нецелесообразно арестовать? — Гулевский, будто не веря ушам, всмотрелся в начальника следствия.

— Отчего же убийцу и, как вы выражаетесь, поставщика? — в тон ему удивился Мелешенко. — Совершенно безвинно пострадавшего, абсолютно непричастного гражданина.

— Как это? — на сей раз Гулевский поразился неподдельно. — А его собственные признательные показания? Очная ставка с Опенкиным? Изъятые анаболики?

По лицу Мелешенко скользнула снисходительная усмешка. Ужасная догадка пронзила Гулевского:

— Вы что же?… Хотите сказать, что ничего этого в деле больше нет?

— И никогда не было, — подтвердил Мелешенко. — Догадываюсь, кто вам про это наговорил… Фантазерка истеричная. Чего только не привидится? Егора Судина я допросил лично, как только принял дело к производству. И выяснил, как его принуждали оговорить себя. Под угрозой гибели кто себя не оговорит?.. Эти фальсификаторы за свое ответят полной мерой, — страстно пообещал Мелешенко. — Потому что российское правосудие, карающее виновных, есть несокрушимая крепость, когда надо защитить невинных. И для меня как для следователя сие не только профессиональный долг, но и гражданская позиция. Да что я вам говорю? Вы ж сами нас всегда этому учили.

Полускрытые за золочеными очочками глаза смотрели на Гулевского с нескрываемой издевкой.

— Стало быть, Егор Судин Опенкину никаких анаболиков не передавал, убийство друзей не «заказывал»?

— Да они, как оказалось, даже не были знакомы! — радуясь его догадливости, закивал Мелешенко. — Сегодня утром Опенкина передопросили. И что же?

— Признался, что оговорил? — догадался Гулевский.

— Почему оговорил? Он вообще эту фамилию в первый раз от меня услышал.

— То есть?.. — Гулевский физически ощутил, что щеки сделались горячими от прилива крови. — А как же протокол очной ставки меж ними?…Тоже никогда не было?

Мелешенко подтверждающе закивал. Гулевский перевел дыхание.

— А азалептин с неба свалился? Или — что, Опенкин на себя взял?

— Он самый, голубчик! Оказывается, обокрал, стервец, аптечный склад. Да так ловко, что никто и не заметил. А ведь как скрывал. Потому что к обвиняемому подход нужен. Не грубо «колоть», а убеждать. Тогда и совесть взыграет.

Гулевский ощутил головокружение. Оперся для надежности о спинку стула.

— Я требую, чтобы мне как потерпевшему в соответствии со статьей 22 УПК предъявили материалы, касающиеся обвиняемого Егора Судина, — стараясь выглядеть сдержанным, отчеканил он.

— Так нет такого обвиняемого, — язвительно напомнил Мелешенко. — И материалов нет.

— Материалы в деле!

— И дела у меня сейчас нет. На экспертизу отправил.

— Дело здесь! — Гулевский ткнул в сторону ящика, куда перед тем убрал папку Мелешенко. — Уничтожить протоколы следственных действий вы наверняка не успели! Поэтому я настаиваю…

Гулевский потянулся к ящику.

— Но-но! Сказано вам, нет у меня никакого дела, — вид Гулевского испугал руководителя следствия. Он суетливо провернул ключик, возложил палец на кнопку вызова. — Одно движение и вызываю охрану, — предупредил он. — И вообще то, что вы потерпевший, не значит, будто у вас есть право врываться и дестабилизировать работу следствия. У нас правосудие одно для всех: и для работяги от станка, и для знаменитых профессоров. И это завоевание нашей молодой демократии.

— Что ж вы творите-то? — прохрипел Гулевский. — Ведь полно очевидцев. Да и без того… Фальсифицировать дело в угоду кому бы то ни было. Вы же следователь. Неужто вовсе возмездия не боитесь?

— Если только высшего суда, — Мелешенко воздел очи горе.

Руководитель следствия не лукавил. В эту минуту он действительно ничего не боялся. Те, кого он боялся, дали отмашку. А мнение остальных было ему откровенно безразлично. В глазах его даже проступила скука, будто пленка на остывшем бульоне.

— В каком же инкубаторе вас, поганцев, выращивают? — выдавил в бессильной ярости Гулевский. Поднялся, качнувшись. Уже выходя, краем зрения заметил, что ухмылка стекла с округлой физиономии руководителя следствия. Ему все-таки было не по себе. В коридоре Гулевский наткнулся на Цыпко. Сделав вид, что не заметила его, она попыталась улизнуть в дверь канцелярии.

— Ирина! — окликнул Гулевский. — Вы понимаете, что происходит? Мы с вами должны немедленно…

Цыпко растерянно обернулась. Сложила ручки-веточки на груди.

— Пожалуйста, Илья Викторович, не мучьте меня! — взмолилась она. — Я и так для вас все, что могла!.. Но вы ж сами слышали!

Ирине почудилось, что дверь кабинета Мелешенко приоткрылась. Ойкнув, она заскочила в канцелярию. Ждать подмоги с этой стороны Гулевскому не приходилось.

Из здания следственного комитета Гулевский вышел взбешенным и растерянным одновременно. После встречи с заместителем Главы Администрации был готов к попытке обелить Егора Судина, превратить его из главного виновника в жертву обстоятельств, по слабоволию запутавшуюся в сетях, расставленных коварными подстрекателями. Но в чем твердо был уверен доктор юридических наук Гулевский, что полностью выгородить Судина-младшего не дано никому, — слишком глубоко увяз. Вина его в причастности к убийствам, в той ли иной степени, но установлена доподлинно и необратимо.

И вдруг выяснилось, что все много проще. Следователь, не заморачиваясь вопросами виновности, доказуемости и прочими процессуальными глупостями, не мудрствуя лукаво, уничтожает целую кипу документов, уличающих Егора Судина как преступника. И все! Исчез Егор Судин из уголовного дела, будто его там и не было.

Многое повидал Гулевский за свою следственную и научную практику. Но со столь откровенной, нахрапистой фальсификацией столкнулся впервые в жизни. Ведь в следственных действиях в том или ином качестве были задействованы десятки людей: обвиняемых, свидетелей, понятых, — каждый из которых легко может разоблачить фальсификатора и самого отправить на скамью подсудимых. До какой же степени надо быть уверенным в собственной безнаказанности. И в безропотности всех остальных.

Впрочем, деятельная, бойцовская натура Гулевского быстро преодолела разочарование. Отступаться он не собирался. Речь шла уже не только о памяти сына. Попран важнейший законодательный постулат — принцип неотвратимости наказания. Либо перед ним все равны, либо «какая-то в державе датской гниль». И если заведшуюся гниль не извести, она распространится, заражая все живое и здоровое. Гулевский был готов к бою. И уже знал, на чью помощь следует опереться. Прокуратура — вот орган, для которого возможность изобличить следственный комитет в попрании законов, — что сладкая мозговая косточка для изголодавшегося пса.

— Илья Викторович! — окликнули Гулевского. Из затормозившей желтенькой легковушки выскочил Матусенок, подбежал.

— Уже были? — он ткнул на здание следственного отдела. — Вот беспредельщики! — не стесняясь, выругался Симка. — А я прямо из гестапо (сленговое — служба собственной безопасности МВД). Меня только что вывели из состава опергруппы и велели, чтоб думать забыл про Егорушку этого. А то, мол, уволят за превышение власти, да еще и посадят. Увольняльщики! — он выставил средний палец.

— Вы сначала докажите. Мало ли чего дристун наговорит. Не было ничего, и все! И Евгений Геннадьевич, если что… Как полагаете?

— Женька — кремень! — успокоил его Гулевский.

— Вот и я им говорю: он же подонок, убийца хуже тех, что яд подсыпали. Сами-то, спрашиваю, разве не видите?

— И что? — Гулевский подивился дерзости мальчишки, при первом знакомстве показавшегося ему совершенным пофигистом.

— Дали понять, что если заикнусь где, тогда уж по полной ввалят… Они б мне прямо сейчас с удовольствием прогонные выписали. Но тогда придется официально записать, что был допрос в машине, на котором сучонок этот во всем признался… Велено немедленно отбыть в Ярославль в длительную командировку. Вроде как в ссылку. А ведь хотел по правде, — уныло выдохнул он. — Я звонил Евгению Геннадьевичу. Но он вне зоны действия сети. Может, уехал куда?

Гулевский неопределенно повел плечом.

— Вы ему передайте при случае, просто чтоб знал, — мне с ним работать в кайф было.

* * *

Похоже, сегодня Гулевский всюду оказывался некстати. Заместитель Генерального прокурора Валерий Георгиевич Толстых визита его явно не ждал. Раздраженным движением двойного подбородка отослал оплошавшего помощника, вышел навстречу, протянул руку:

— Чего не предупредил, что подъедешь?

— Предупредил бы, не застал, — отшутился Гулевский. — Я с гостинцем.

Он выложил на стол заявление, что написал по дороге, в такси. Толстых вскользь глянул.

— Знаю, — не стал отпираться он. За плечи усадил на стул, сам уселся подле. — По линии уж прозвонили… По той самой, позвоночной.

Он усмехнулся через силу, прикусил губу.

— Нечего мне тебе сказать, Илья Викторович.

— Нечего?! — Гулевский набычился. — Я что, в контору утильсырья попал? Я пришел в Генеральную прокуратуру сообщить о вопиющем глумлении над законом. И не пустой. С фактами убийственными. За которыми в другое время месяцами охотиться будете, ан не найдете. Да здесь любой эпизод — готовое уголовное дело против фальсификаторов. Все живое, тепленькое. Само на сковородку просится. Ты ж плакался на своеволие Следственного комитета. Вот тебе и случай сам в руки идет. Посади Мелешенко. Так, чтоб на всю страну громыхнуло!

Нервный смешок заместителя Генерального оборвал возмущенный спич.

— Да что Мелешенко? — процедил Толстых. — Сволочь, конечно. Но как раз тут-то не он, так другой… исполнит. Я тебе, Илья Викторович, очень, поверь, сочувствую и боль твою ощущаю.

— Тогда включайся! Я ж не за голым сочувствием приехал. И не Христа ради. Не умоляю, требую: выполни то, для чего в это кресло посажен!

— Требует он. Вот такие умники, как ты, прокуратуру прав по надзору за следствием лишили. Кастрировали, можно сказать. А теперь к нам же за помощью.

— То, что лишили, — глупость несусветная, против чего возражал на всех уровнях. Но даже сейчас не вовсе вы беспомощны. Права требовать устранения нарушения закона в ходе следствия тебя никто не лишал.

Толстых прикрыл глаза, горько покачал головой.

— Умилительный ты человек, Илья Викторович. Закрылся от мира в своей скорлупе, обложился декларациями да кодексами и ничего вокруг не замечаешь. Вот хоть теперь… Ишь ты, — выполни ему. Да едва я первое подобное распоряжение отдам, к вечеру меня самого в этом кресле не будет. Неужто сам не понимаешь?

— Ты — прокурор! И кресло твое не грелка. Это плаха твоя! — Гулевский с чувством прихлопнул крышку стола. — И раз уж пошло на то, выполни. А там!.. Вспомни римское право. Пусть погибнет мир, но восторжествует закон.

— Ну, это ты в своих статьях прекраснодушных разовьешь, — Толстых устало поднялся. — А жизнь — у нее свои изгибы. И если ты наехал на столб, с этим уж ничего не поделаешь.

— Значит, есть мы, грешные, и есть столбы, что выше закона? — съязвил Гулевский.

— А когда было иначе? Остается смириться и жить. Иначе тебя самого разотрут.

— Да не смогу я так жить! — Гулевский надрывно дернул душивший ворот. — А коль верхушка гнилая, — так секатором ее, пока весь ствол не сгнил!

Толстых зябко зыркнул вдоль стен, подцепил заявление, вернулся в свое кресло.

— Если настаиваешь, заявление зарегистрирую. Спущу в прокуратуру Москвы для проверки и принятия мер прокурорского реагирования. Ответ будет сообщен официально. Это понятно?

Гулевский угрюмо отмахнулся.

— Илья Викторович! — нагнал его у двери голос Толстых. — Остановись, Бога ради, пока не поздно.

— До Страсбурга дойду! — прохрипел Гулевский.

Его качнуло. Что-то его с утра качает!

13

Спроси Гулевского, как оказался он в «Товариществе достойных», пожалуй, и не ответил бы. Очнулся, открыв кабинет Управляющей. Перед Серебрянской на кончике стула примостилась ссутулившаяся Нелли. При постороннем звуке она скосилась на дверь. Глаза ее были полны слез.

— Илюшка! — обрадовано выдохнула Беата. Спохватилась: — Очень вовремя объявился. Присаживайся, мы, собственно, закончили… Хорошо, Нелли. Я все поняла.

— Но, Беаточка Станисловна, — Нелли с чувством прижала руки к груди. — Сами посудите, что я могла? Если б еще не муж. А так…

— Да не сужу я вас! — прикрикнула Беата.

Но Нелли не унималась. Слезы и извинения продолжали литься потоком.

Гулевский, откинувшись на диване, не вникал в предмет разговора, — наверняка Нелли вновь проштрафилась. Он просто вслушивался в звонкий, как ручеек, Беатин голос и с наслаждением ловил на себе теплый, лучистый ее взгляд.

Выпроводив, наконец, рыдающую сотрудницу, Беата перепорхнула на диванчик рядом с ним. Взяла за руку:

— У тебя убитый вид. Опять неприятности?

Гулевский слабо улыбнулся:

— Как хорошо, что ты есть.

Он подхватил ее ладошку, прижал к щеке, потерся.

— Значит, и впрямь что-то новенькое, — утвердилась в догадке Беата. Вгляделась озабоченно. — Скверно выглядишь, Гулевский. Пойдем-ка погуляем по задворкам моего хозяйства.

По выскобленным брусчатым дорожкам они обогнули холеные здания Товарищества, закрытый пленкой теннисный корт и спустились с пригорка к сонному ручейку с вмерзшими в лед гнилыми листьями. Ни дворницкие лопаты, ни садовые ножницы сюда не добрались. Дикий кустарник у ручья топорщился космами черных, мокрых веток. Под ногами хрустели слежалые, будто хлебные корки, ломти снега.

Беата пригнула веточку чахлой березки, принюхалась.

— Надо же. Весной пахнет. Прямо как в день твоей свадьбы, — неожиданно произнесла она. — И тоже март.

Глаза Гулевского изумленно распахнулись.

— Но откуда?.. Ты ж к тому времени была в Калининграде?

— Была, — подтвердила Беата. — Но — написали. И так накатило, — назанимала у девчонок денег, прилетела. Свадьба ведь была в мотеле «Березовая роща»?

Гулевский обалдело сглотнул.

— Вот за такой березкой и стояла. Тебя в окнах выискивала. А после уж и сама замуж выскочила. Не для кого было больше беречься.

Гулевский рухнул на колени. Растроганный, обхватил ее ноги:

— Бэтушка! Простишь ли когда-нибудь?

Сверху, из-за пригорка, донесся хруст шагов.

— Встань немедленно, — со смехом потребовала Беата. — Увидят, решат, что ты у меня фитнес-клуб в льготную аренду выпрашиваешь.

Дождалась, пока он отряхнет испачканные колени, подхватила под ручку и потянула вдоль аллеи.

— Рассказывай, что опять стряслось, — потребовала она.

Гулевский принялся оживленно рассказывать. Но то и дело косился на свою спутницу. Слушая, Беата задумчиво наклонила голову к правому плечу. Гулевский любовался этим знакомым с юношества жестом. Правда, прежде, раздумывая, она еще и прикусывала язычок.

— Что бы ты посоветовала? — закончил он, ожидая не столько совета, сколько сочувствия.

— Неблагодарное дело — советы. Меряешь-то их по себе. А они, как костюм, — одному впору, а на другом трещат… Если б ты смог с этим жить, сказала бы: «Забудь. Живи как не было». Так ведь не сможешь? — она вопросительно посмотрела на него.

— Пообещал, что до Страсбурга дойду, — со смешной, пацаньей гордостью объявил он.

— Может, другого выхода тебе и не оставят, — согласилась Беата.

— Но, прежде всего, хочу восстановить доказательства вины младшего Судина. Для начала хорошо бы собрать твоих сотрудников, что видели Судина вместе с Опенкиным, Аринку твою. Составим заявление…

— Опоздал.

Гулевский удивленно вскинулся. Беата помялась.

— Два часа назад приходили охранники. Те самые! Их с утра вызывали в милицию.

— Заставляли отказаться от показаний?

— Уже заставили. Оба официально подтвердили, что обознались. Ты их не вини, Илюша. У людей свои заморочки. У одного очередь на квартиру с пять лет как зависла. А тут пообещали — разом решить. У другого — сын на наркоучете. Посадить при желании — раз плюнуть. А теперь вот и Нелли — сам видел. И что ей в самом деле скажешь? У мужа лейкемия. Цена лекарств зашкаливает. Выкарабкиваются за счет госдотации. Исключат из программы и — все… И как они все так быстро о каждом пронюхали?

— Они бы так же ловко преступления раскрывали! — неприязненно бросил Гулевский. Внезапно кольнула догадка:

— Что? Аринку тоже?..

Беата уныло кивнула:

— Об этом и собиралась сказать. Прямо в институт приходили. В кабинет декана вызвали и — уговаривали, что обозналась.

— И?..

— Взбрыкнула, что за свои слова привыкла отвечать… Мне страшно, Илья. Им ведь в самом деле через человека переступить ничего не стоит. Тем более может случиться, что она останется единственной, кто настаивает на своих показаниях.

Беата выжидательно замолчала. Но Гулевский ощутил, как подрагивает прижатый локоток.

— Что ж теперь? — неуверенно произнес он. — Пусть откажется. Тем более, ничего это, в сущности, не решает, раз уж остальные… Если хочешь, я сам уговорю.

— Она не откажется, — возразила, хоть и с благодарностью, Беата. — Слабенькая, но когда упрется… Да и по совести не могу я ее к этому склонять. Она рассказывала, как бойко всех отбрила, и — такая гордая сделалась! Глазенки как прежде заблестели. Понимаешь? Думала, в Краков к родственникам на время отправить, так ведь слушать не хочет, упрямица!

— Будто медведя, обкладывают, — процедил Гулевский. Вдохновенно прищурился. — Что ж, желаете, чтоб попер на рогатину? Будет вам — на рогатину!

Отыскал на мобильнике нужный номер, нажал на кнопку, дождался ответа.

— Здравствуйте. Это профессор Гулевский! — представился он.

В трубке взволнованно забулькало.

— Да, на этот раз я согласен. Даже на участие в реалти шоу. Даже с любым Жириновским, — подтвердил Гулевский невидимому собеседнику. — Но только одно непременное условие: прямой эфир. На этих условиях могу подъехать хоть завтра… Да, перезвоните.

Гулевский отключился.

— Помчался к директору канала докладывать о великой удаче.

— А если не захотят? — засомневалась Беата.

Гулевский самодовольно хмыкнул:

— Если б ты знала, сколько лет они меня наперебой обхаживают, заманивают на свои заболтай — говорилки, ты б не сомневалась. К тому же из телеведущих этот у них считается за самого отчаянного. Ради рейтинга — на черта рад. Час — от силы полтора и — согласуют дату… Но что ты?

Он заметил, что пухлые губки Беаты задрожали.

— Это же объявление войны, — выдохнула она.

— Другого не оставлено, — скулы Гулевского затвердели. — Только если публично, на всю страну. Чтоб нельзя было затихарить… В этом шанс! Только так, и не иначе! Что скажешь?

— Аринка сегодня перед экзаменом ночует у подруги.

— И…что? — пролепетал Гулевский. Во рту его разом пересохло.

Не отвечая, Беата подхватила его под локоть, повлекла к комплексу. Раскрасневшаяся, она шла по территории Товарищества, демонстративно прижавшись к мужскому плечу, сквозь удивленные, липкие взгляды.

— Ох, и перемоют тебе косточки! — подметил Гулевский.

— Когда есть чего бояться, этого не боишься, — Беата вызывающе подмигнула оторопевшему секьюрити в подъезде.

Гулевский обсчитался. Не прошло и двадцати минут, как перезвонили. Сконфуженный телеведущий сообщил, что сетка на ближайший месяц, оказывается, сверстана и утверждена. А связаться с руководителем канала, который сейчас на саммите за рубежом, увы, не удается. Вне зоны действия сети. Но как только, так сразу.

Гулевский отбросил телефон.

— Уже подсуетились, холуи! — он рубанул воздух и — угодил по запястью Беате. Испуганно подхватил ее руку, лизнул ушибленное место.

— Ничего, Илюша, — успокоила его Беата. — Прорвемся.

Ее теплое дыхание, лучащиеся глаза, кружащий голову аромат духов, — Гулевский ощутил, что утопает.

— Так простила?

— Пока до утра, — в глазах ее закосили знакомые чертики.

— А можно на всю оставшуюся жизнь? — взмолился Гулевский, подхватывая ее на руки.

14

Ежегодная Международная научно-практическая конференция в Академии МВД как всегда собрала цвет ученого правового сообщества. Профессура МГУ, ИГПАНа, Академии права и управления, ВНИИ Минюста сходилась в холле у регистрационных столиков, возле распахнутых дверей лекционного зала, внутри которого раскатывала кабели бригада телевизионщиков. Но сегодня за привычными объятиями и поцелуями в каждом проступало тревожное ожидание. Обтекаемая тема конференции «Уголовная политика России на современном этапе: состояние, тенденции, перспективы» предполагала обсуждение нового закона о полиции и очередных изменений в карательной практике.

Бессистемное латание блока репрессивных законов, шараханье от одной крайности к другой вызывали глухое, бессильное раздражение научного сообщества. Не в силах повлиять на решения властей — роптали в кулуарах.

Первым докладчиком, задающим тон остальным, должен был выступить Гулевский. Содокладчиком — вечный его оппонент, профессор Дальневосточного университета Израхович, громогласно именовавший себя последним представителем левой социологической школы в уголовном праве.

Когда холеный, язвительный Гулевский и задиристый, кругленький, усыпанный перхотью Израхович схлестывались меж собой, возникало зрелище. Сегодня от их сшибки ждали взрыва, что разметает благонамеренную повестку дня и выпустит скопившийся пар наружу.

Меж тем распространилась информация, что на сей раз участвовать в работе конференции главный ее организатор и движитель не будет.

История гибели сына Гулевского новостью давно не была. Шепотком обсуждалось, что погиб он по заказу Судинского сынка. Говорили, что шкодника этого, уже задержанного, выпустили на свободу. И в тот же день, по воле всесильного папеньки, переправили в Германию, — с глаз подальше. А Гулевского якобы просто отстранили от ведения конференции — дабы под горячую руку не ляпнул публично чего-нибудь лишнего.

Это вызвало всеобщее неудовольствие. Еще и потому, что не было, увы, и Машевича, — вот уж несколько месяцев старый профессор читал лекции в университетах Европы.

Заместитель начальника кафедры Екатерина Потапенко, которой поручили выступить с докладом вместо отсутствующего руководителя, ни по заслугам, ни по уровню заменить этих корифеев не могла. К тому же многие явились, чтобы лично выразить Гулевскому соболезнования.

Разочарование было столь велико, что кое-кто из приглашенных демонстративно потянулся к выходу, даже не зайдя в зал.

На самом деле причина отсутствия Гулевского была куда прозаичней. Вот уж какую неделю изо дня в день мотался он по инстанциям с заявлениями, жалобами, протестами. Но никто из высокопоставленных друзей ошибку прокурора Толстых не повторил.

Кому бы ни звонил Гулевский, абонент оказывался вне зоны действия сети. Куда бы ни приехал, выяснялось, что руководитель срочно вызван или проводит совершенно неотложное совещание. Ходатайства со стылой вежливостью принимались секретарями или канцелярией.

Остервеневший Гулевский решился пробиться на встречу с премьер-министром. И, кажется, усилия увенчались успехом. Накануне ему позвонили из аппарата правительства и предложили прибыть к десяти утра в приемную премьера.

Дабы утихомирить страсти и не сорвать статусное мероприятие, председательствующий — заместитель министра внутренних дел, поспешил известить гостей, что профессор Гулевский в настоящее время находится в Доме правительства по неотложному личному вопросу. Выступить вместо себя с докладом поручил своему заместителю.

Как и опасались, выступление Потапенко выдалось невнятным. Докладчица волновалась, сбивалась, но главное — пресным было содержание. Экивоки в сторону новых законов с умеренной, едва угадываемой критикой. Не ради этого собрались. В аудитории установился глухой ропот. Резун напоминающе стучал карандашиком, призывая к тишине. Но это не помогало.

Последняя надежда спасти конференцию отныне возлагалась на второго докладчика. Торопясь уступить место Израховичу, Потапенко, покрывшаяся пигментными пятнами, пролепетывала окончание доклада, уже плохо слыша сама себя.

Дверь раскрылась. Вошел Гулевский. Вопреки обыкновению, в строгом костюме с лауреатскими значками и прикрепленным орденом. С неулыбчивым, сведенным судорогой лицом. Ропот мгновенно стих. Потапенко озадаченно прервалась. Среди полного молчания Гулевский сделал движение в сторону президиума. Глянул вопросительно на Резуна. Но тот как-то внезапно наклонился поправить развязавшийся шнурок. Ближайший из адъюнктов вскочил, уступая место.

Гулевский опустился в освобожденное кресло, огляделся, машинально кивая окружающим. Но взгляд его был погружен в себя.

Он прождал в приемной до одиннадцати, прежде чем вышедший помощник объяснил, что премьер с утра срочно уехал, и встреча не состоится.

— А должна была состояться? — проницательно уточнил Гулевский. Под прищуренным его взглядом бывалый порученец смешался. Понявший все Гулевский поймал такси и с сорокаминутным опозданием примчался в Академию. Увидев смешавшегося Резуна и озадаченного замминистра, окончательно понял: его здесь не ждали.

— Продолжайте же, — напомнил Резун замолчавшей Катерине Потапенко.

— Да я собственно уже… — Потапенко растерянно собрала листочки. — Может, Илья Викторович выступит, раз уж вернулся?

Замминистра склонился к Резуну, требовательно зашептал. Резун поднялся.

— У нас, увы, утвержденный регламент, — напомнил он. — Первый доклад состоялся. И если нет вопросов к госпоже Потапенко, я приглашаю профессора Израховича…

Маленький Израхович подскочил подброшенным мячиком.

— Я охотно уступаю свое право на доклад Гулевскому! — выкрикнул он, брызжа вокруг слюной. — Давненько не слышал его завиральных идей.

Зал одобрительно загудел. Растерявшийся Резун глянул на поджавшего губы заместителя министра. Израхович вновь подскочил.

— А если каких-то буквоедов смущает регламент, так переголосуем! — пригрозил он, задиристо вперясь в президиум. Возразить было нечего. Каждого из этих людей можно было сломать поодиночке. Но, собравшись вместе, они становились силой.

— Но имеем ли мы право принуждать уважаемого мэтра? — нашелся Резун. — У человека сейчас столько личных проблем… Мне кажется, гуманней дать конференции идти своим чередом.

Гулевский заметил телекамеру.

— Я готов выступить, — объявил он.

Не дожидаясь приглашения, прошел за кафедру, по привычке поерзал локтями. Замминистра, не желая быть причастным к возможному скандалу, словно вспомнив что-то исключительно срочное, направился к выходу. Его проводили насмешливыми понимающими взглядами.

— Правда, не прихватил тезисы доклада, — произнес Гулевский. — Ну да, пожалуй, это и не доклад.

Он оглядел выжидательно затихшую аудиторию. Увидел тревожные, предостерегающие глазищи Маргариты. Удивительные существа женщины, — похоже, она все еще переживала за него. Неподалеку от Маргариты заметил незнакомую округлую женщину лет пятидесяти, с внимательным видом подавшуюся вперед. Мир науки тесен. И все, сколь-нибудь заметные, на виду. Эта женщина была не из их круга.

— Друзья мои! — начал он, еще не вполне зная, о чем станет говорить. — Прежде всего, нам следует поздравить друг друга. Мы живем в эпоху свершения самых смелых и радужных чаяний и надежд.

Аудитория озадаченно загудела, — славословий от Гулевского прежде не слышали. Лишь тонко чувствующий Резун напружился. Он-то как никто знал этого неуступчивого бойца. И ощущал, что лава, невидимая остальным, клокочет где-то совсем рядом с корой и в любую минуту может прорваться на поверхность. И тогда о подспудной, важнейшей для него цели — провести в решение конференции одобрение Закона о полиции — можно будет забыть.

Резун прикрыл рукой глаза и положился на Бога, в которого до этой секунды не верил.

— Здесь сидят многие научные светила, которые при советской власти начинали следователями, оперативниками, адвокатами, — продолжил Гулевский. — В те годы, сталкиваясь с попранием законов в уголовном судопроизводстве, мы, молодые и самоуверенные, точно знали, какие болезни и каким лекарством надо излечить, чтобы восторжествовал режим законности. Давайте вместе припомним.

Гулевский поднял ладонь.

— Это укрывательство преступлений и волокита при их раскрытии, — Гулевский принялся по одному загибать пальцы. — Выкорчевать этот порок, казалось нам, легче легкого, — узаконь независимую систему регистрации преступлений и выведи следствие из-под ведомственного давления.

Это незаконные аресты и обвинительный уклон прокуроров. Тоже, вроде, решение напрашивалось. Прокурор как обвинитель заранее убежден в виновности обвиняемого. Значит, решение об аресте должно принимать незаинтересованное лицо — судья.

Это штамповка судами обвинительных приговоров. Опять нет проблем. Сделай суды независимыми от партийного влияния — и получишь объективного арбитра в споре между защитой и обвинением.

Мы страдали от безграмотных законов, принимаемых таинственным анонимным законодателем. И были уверены, что стоит сделать принятие законов публичным, дабы, по Петру Первому, — «дурь всякого видна была», и ни один депутат не решится выставлять себя на посмешище.

Нам казалось, сотвори сие, и приидет царствие законности. Прошли годы, десятилетия. И юношеские мечтания, повторяюсь, сбылись.

Гулевский выдержал паузу. Взметнул сжатый кулак.

— Первой рухнула иллюзия о гласности как гарантии принятия качественных законов, — Гулевский принялся в обратном порядке разгибать пальцы. — Вот, — он приподнял забытый Потапенко уголовный кодекс, потряс им. — Девяносто седьмого года. За пятнадцать лет существования, кажется, ни одной нормы непереписанной не осталось. На 360 изначальных статей более 500 изменений и поправок! Большей частью малограмотных и не от большого ума принятых. В 2010 году изъята статья о лжепредпринимательстве, которую, по выражению президента, использовали для прессования бизнеса. А уже сегодня — года не прошло — тот же президент настаивает на введении уголовной ответственности за создание фирм-однодневок. А это то же самое незаконное предпринимательство, только вид сбоку. И новые возможности сажать направо и налево, не утруждая себя сбором доказательств. Спрашивается, есть у властей хоть какая-то концепция развития? Так вот, оказывается, все-таки есть. Вглядываясь в суматошные, вроде, шараханья, улавливаешь систему, направленную на защиту тех, кто укоренился во власти. Чего стоит исключение из числа уголовных наказаний конфискации имущества! Ну, не хочется людям, чтоб наворованное ими вот так запросто можно было отнять. Поименно, между прочим, проголосовали. И нас с вами не устыдились. Чик — и удалили. Зато всунули понятие «экстремизм», да в такой редакции, что при необходимости любого из здесь сидящих можно объявить экстремистом.

Далее, — разогнул он следующий палец. — В соответствии с новым уголовно-процессуальным кодексом, решение об арестах стали принимать судьи. И что же? Число необоснованных арестов, по которым люди годами безвинно сидят, возросло в разы. Суды сделали независимыми. В народе нарицательным стало «басманное правосудие». Как прежде — Шемякин суд.

Наконец, свершилось то, за что я всегда ратовал, — следствие выделено в самостоятельное ведомство, неподконтрольное органу дознания. Начальники милиции не могут, как прежде, принуждать следователя через колено укрывать преступления от учета.

В последние годы пошли еще дальше. Следствие, по сути, избавили и от прокурорского надзора. И чего добились? Следственный аппарат тотчас превратился в замкнутую, избавленную от постороннего глаза систему, внутри которой малограмотные, безнравственные люди безнаказанно творят беззаконие. Вам это не напоминает НКВД? Только дай команду, а жернова-то к работе давно приготовлены.

Он заметил, как победно закивал угловатым лысым черепом Израхович.

— Помню, помню, Лев Максимович. Вы всегда резко возражали против создания независимого следственного комитета.

— И буду возражать! — пообещал непримиримый Израхович.

Гулевский понимающе кивнул.

— Так вот, я сейчас выскажу крамолу. Даже если бы возобладала точка зрения профессора Израховича, и никакого самостоятельного следствия не появилось бы, и санкции на арест по-прежнему давали не суды, а прокуроры, — получилось бы то же самое. Кто бы из нас, страстных спорщиков, ни оказался прав, — мы оба не правы.

Движением указательного пальца он остановил шум.

— Так сложилось, что в последние месяцы у меня оказалось довольно поводов для раздумий. И все чаще задаюсь вопросом: что же за мир мы создали? Хорошие ли законы? Разные. Много, конечно, конъюнктурных. Но есть и грамотные, продуманные. Именно это и прискорбно. Оказывается, выстроенное правовое здание — не помеха для беззакония, если из общества вымыта нравственная опора. Идея равноправия хороша, когда под ней понимается общество равных возможностей. Но если над обществом, а значит, и над законом довлеет неподконтрольная сила, она заглатывает и перемалывает к своей выгоде любые благие намерения. Так что ты уж и сам не замечаешь, когда усилия твои обращаются во вред людям, которым намеревался служить. И никакие, самые идеальные законы в том не помеха. Мне как человеку, видевшему в правовой гармонии гарантию социальной справедливости, больно об этом говорить. Но не сказать, когда ты это понял, — безнравственно.

Аудитория дышала. Казалось, сказанное — лишь прелюдия к жестким разоблачениям, на которые решился докладчик. Но Гулевскому претило публично обсуждать обстоятельства личной трагедии.

— Знаете, в детстве я побывал в театре Образцова и увидел за кулисами кукол. Они валялись такими тряпочками или висели на жердочках. После на представлении все смеялись, а я, помню, страшно жалел безвольных марионеток.

Он облизнул пересохшие губы.

— Мне казалось, что наши с вами усилия хоть в малой степени, но не напрасны. Получается, только казалось… Посему не хочется, знаете ли, плясать насаженным на палец…

Он вновь поднял ладонь, энергично подвигал указательным пальцем, изобразил общий поклон, сошел с кафедры и при полном оторопелом молчании покинул аудиторию.

* * *

— Илья Викторович!

Гулевский неохотно обернулся. Его догоняла та самая незнакомая женщина.

— Ну, и шажищи у вас, — она перевела дыхание. Достала из сумочки удостоверение. — Я из «Новой газеты».

— У! — неопределенно промычал Гулевский.

— Готовила материал в связи с делом убийц-отравителей.

— «Новую» стала интересовать криминальная хроника? Никак — пожелтели? — съязвил Гулевский.

— Нас интересует криминальная власть, — жестко ответила журналистка. — Мы хорошо знаем о вашей ситуации.

— Откуда?

По лицу женщины пробежала тень улыбки.

— Хороши б мы были, если б не имели источников в вашей системе. Я специально приехала встретиться с вами. Подумала, что если у вас есть желание самому рассказать о случившемся, это прозвучало бы куда звонче, чем стандартный редакционный материал.

— Я не звонарь! — рявкнул издерганный Гулевский. — К тому же не разменная монета, чтоб меня использовать. Я, знаете ли, всегда чурался политики. С какой стороны ни коснись, обязательно замажешься.

Он кивнул, прощаясь. Но корреспондентка не отступилась.

— Да вы уже весь по уши!.. — с чувством напомнила она. — И выбор-то невелик: смолчать и умыться либо… Вот она я. И не боюсь, что меня используют.

Если б на ее месте стояла фифочка из числа тех, что каждый месяц наседали с просьбами об интервью для гламурных изданий, путающих криминологию с криминалистикой, Гулевский, не задумываясь, откланялся бы. Но в этой пожившей ровеснице с усталым понимающим лицом угадывалось неподдельное сострадание. Да и в самом деле, — замахнувшись, надо бить. А он только что замахнулся наотмашь.

— Пойдемте на кафедру, — предложил он.

* * *

Через неделю в «Новой газете» появилась статья заслуженного деятеля науки Гулевского «Что же мы создали?». В разделе «Я обвиняю» скрупулезно, со ссылками на законодательство, перечислялись фальсификации, совершенные следствием, с целью выгораживания заказчика убийства — сына заместителя Главы президентской администрации Егора Судина. В качестве комментария редакция опубликовала открытое письмо в адрес следственного комитета и прокуратуры России.

О дате публикации Гулевский, естественно, знал. Но саму статью увидел впервые в руках помощника начальника Академии подполковника Видного, с утра пораньше заявившегося на кафедру уголовной политики.

— Как же вы так-то? — произнес Видный вместо приветствия.

Выложил газету, открытую на статье Гулевского. Гулевский с интересом потянулся глянуть.

— Это было очень неосмотрительно, — Видный сокрушенно покачал залысой головой. — Пока внутри, меж своими, пусть даже на конференции, — это одно. А так — чтоб сор из избы. Некорпоративно это.

— Что вы уполномочены передать? — Гулевский отложил газету.

— Вы, Илья Викторович, знаете, с каким уважением к вам относится начальник Академии. Тем более он никак не ожидал, чтоб вот так, из-за угла. Уже звонил министр. Чрезвычайно раздраженный. И как не понять его? Душок, знаете ли.

Нетерпеливым жестом Гулевский поторопил речистого посыльного.

— Как угодно, — Видный насупился. — В Академии, как вам известно, начинаются переаттестации в связи с переименованием…

— Помню. Из ума еще не выжил, — раздражение Гулевского прорвалось наружу. — Участвовать в таких комиссиях не могу, поскольку они не правомочны. Да все это я уж обсуждал с Резуном… Или что-то иное? — догадался он. Уж больно скорбный вид напустил на себя порученец.

— Ваше участие больше не требуется. Состав комиссии сформирован — по согласованию с министерством, — проинформировал Видный. — Речь идет о переаттестации начальников кафедр. Вчера предварительно обсуждали кандидатуры. В свете последних событий вам будет чрезвычайно трудно пройти через фильтр товарищеского обсуждения.

Он подпустил в голос сладкой скорби.

— Хватит пустословить! — не сдержался Гулевский. — Извольте, наконец, говорить нормальным русским языком. Или что у вас там вместо него? Я уволен?

От обиды Видный посерел, — умение излагать острое округло он полагал своим достоинством. Благодушное сочувствие сошло с лица, будто стертое губкой.

— Начальник Академии, учитывая заслуги, предлагает вам самому определиться, дабы избежать… Но в создавшейся обстановке для вас было бы лучше…

— Хорошо, определюсь!

Заметив, что губы профессора сошлись в знакомую недобрую скобку, Видный попятился к двери.

— Впрочем, постойте, — остановил его Гулевский. — Чего тянуть?

Он вытащил из принтера лист бумаги, быстрым, энергичным почерком принялся писать в правом верхнем углу. Опытный Видный понял, что пишется рапорт, и, скорее всего, — об увольнении из органов. Предвкушающе засопел: безнадежное, казалось, поручение удалось выполнить неожиданно легко и неконфликтно.

Из коридора донеслись легкие шаги, скрип половицы. Боясь, что визитер невольно переменит намерения Гулевского, Видный зыркнул на открывшуюся дверь. Неприветливое выражение на лице его сменилось вымученной улыбкой, — вошла Маргарита Зудина, элегантная в капитанской форме, с газетой в руке.

Увидев помощника начальника Академии, Маргарита подалась назад, но Гулевский, продолжая писать, жестом предложил ей остаться. Размашисто подписал. Протянул рапорт Видному:

— Это то, что хотел Резун?

Видный смешался.

— Начальник Академии уверен, что с вашим авторитетом любой ВУЗ страны будет счастлив… Со своей стороны…

— У вас что, есть своя сторона? — удивился Гулевский. Нетерпеливым движением кисти выставил оскорбленного порученца из кабинета.

— Вот такие дела-делищи, — сообщил он Маргарите.

— Уходишь?

— Будто удивлена?

— Уже нет. Академия давно гудит. А теперь и вовсе… — она положила свой номер газеты поверх лежащего на столе — крест на крест.

Как прежде, изящно изогнувшись, бочком присела на ручку кресла, кажется, вовсе ее не отяжелив. «Все так же чудо как хороша», — подметил Гулевский. Но подметил и пугливую отчужденность.

— Ты с чем-то неприятным?

Маргарита смешалась.

— Меня вызывал начальник Академии. В связи с последними событиями предлагает стать моим научным руководителем.

Она отвела глаза.

— Твоя диссертация уже в Совете, назначен день защиты, — напомнил Гулевский. — Уровень превосходный. И будет, несомненно, утверждена, независимо от того, кто числится руководителем.

— Начальник Академии считает, что так больше шансов.

Гулевский припомнил похотливые взгляды Резуна, исподволь бросаемые им на красавицу Маргариту.

— И вообще, — насмешливо протянул он.

— И вообще тоже, — раскрасневшись, дерзко подтвердила она. Прищуренный его взгляд ей мешал. — Есть вариант после защиты получить место доцента. Потом я планирую сразу «застолбить» докторскую. Ты-то отряхиваешь прах со своих ног, а мне приходится жизнь заново выстраивать… Подпиши, пожалуйста.

Она выложила перед Гулевским приготовленный бланк.

— Это твое согласие на смену научного руководителя.

Гулевский подписал, протянул.

— А я, было, подумал, — акт приема-передачи, — не удержался он.

Маргарита соскочила с кресла, оправила юбку.

— Дала б тебе по морде! — выпалила она. — Да и без меня нынче полно охотников. Прощай.

— Удачи, Марго! — проводил ее Гулевский.

Взгляд его упал на приготовленный Арлеттой конверт с авиабилетами. Послезавтра Гулевский на два дня вылетал в Волгоградскую высшую школу на оппонирование докторской диссертации.

Улетать из Москвы не хотелось категорически. Гулевский на время перебрался в «Товарищество», — беспокоящаяся за дочь Беата хотела, чтоб он был рядом. В один из вечеров он застал Беату чрезвычайно встревоженной. Оказалось, Аринку после занятий встретили двое неизвестных и, лучась приветливостью, предложили отказаться от клеветы во избежание… Чего следовало избегать, договорить не успели, так как девушка громко позвала Серафима Матусенка. Доброхоты благоразумно испарились.

— Постой, откуда взялся Матусенок? — перебил Гулевский. — Он же в командировке. Да и вообще…

— Приезжает на выходные, — чуть смущенно сообщила Беата. — Сама сначала не знала. Они, оказывается, встречаются.

— Да он же обормот! — с чувством рубанул Гулевский. — Перекорежит девчонку хуже прежнего.

— Пока наоборот, Аринка рядом с ним заискрилась. А что выйдет дальше, то и выйдет. Ты в его возрасте тоже тем еще охламоном был.

Возразить на это оказалось нечего.

История получила неожиданное продолжение.

Вопреки надеждам шантажистов, упрямая свидетельница выложила в сети сообщение о том, как государственные органы покрывают «блатных» отравителей, принуждая очевидцев к лжесвидетельству.

В интернете закипели страсти. Беспокойство Беаты переросло в тревогу. Тревогу эту разделял Гулевский. Если до того показания Аринки следствие могло просто положить под сукно, то проигнорировать открытый вызов без ущерба для своего авторитета власть не должна была. Гулевский попытался уговорить Аринку на некоторое время воздержаться от посещения занятий. Лучше — просто посидеть дома. А еще лучше, вместе с матерью уехать на месячишко в ту же Польшу к родственникам отдохнуть. Но, увы, сама девушка воспринимала происходящее как азартное приключение, и даже бравировала своей отчаянностью.

— Да вы чо, люди? Эва как вас зачмырили! — снисходительно отвечала она на уговоры Гулевского. — Я что? В глухой деревне? Я ж все время в центре Москвы, среди кучи народа. И вообще — меня теперь попробуй тронь, — весь интернет подымется. Все-таки я нынче фигура медийная. Так что пейте парное молоко и не парьтесь!

Гордясь собой, убегала. Поразительно, но, оказавшись в центре внимания, она и впрямь ожила. Не охрану же приставлять к строптивой девице! Оставалось ждать и надеяться, что худшие опасения не подтвердятся.

Среди промозглого мартовского дня пахнуло весной. Еще утром небо спекшейся серой массой навалилось на Москву, вдавливая ее в покарябанный, залитый чавкающей жижей асфальт.

А к вечеру Аринка, поднимаясь из перехода метро «Лоськово», увидела на лицах встречных, обычно хмурых и озабоченных, улыбки. Она вышла из перехода и зажмурилась от расцветившего все вокруг солнца.

Даже две торговки у входа, забыв о разложенных соленьях, откинулись на поручень, полные блаженства. Арина глянула на часы. Через час из Ярославля должен позвонить Симка. Каждый вечер смешной болтунишка звонил ей «потрепаться». Делился новыми впечатлениями от мест, как выражался, не столь отдаленных. Себя гордо причислял к политическим ссыльным. В конце разговора обещал сбежать на выходные в «самоволку». Она отвечала с неизменной язвительностью. Делала вид, что приезды его ей безразличны. Но на самом деле, если звонок задерживался, становилась раздражительной и подгоняла глазами минутную стрелку.

Близоруко сощурясь, с томной улыбкой на бледненьком после зимы лице, едва не на ощупь Аринка побрела по асфальтовой дорожке в сторону автобусной остановки. Из приоткрытой сумочки выглядывало горлышко бутылки пива «Миллер», купленной домой. Там же, как обычно, лежали очки. Аринка стеснялась носить их и надевала лишь на лекции.

Оттого не заметила интереса, с каким оглядели ее стоящие сбоку двое мужчин. Один из них сверился с фото в руке, отыскал кого-то взглядом и повелительно кивнул.

— Дочка! — расслышала Аринка. Неохотно расшторила веки. Огляделась. Ее нагнала пьяненькая старушка в мохеровом платке и ботах. На запястье покачивался дешевый пакетик с двумя промасленными беляшами.

— Дочка, я немножко пива… с пенсии. И как-то так повело-о! — она стеснительно хихикнула. — Будь ласка. Посади на автобус. А то что-то меня так, пш-ш…

Старуха поводила рукой перед глазами и улыбнулась безмятежной щербатой улыбкой. Аринка улыбнулась в ответ, — ей стало жаль веселую пьянчужку, вынужденную выгадывать гроши меж нищенскими пенсиями.

— Держись крепче, бабуля, — Арина прихватила старушку под локоток. Та благодарно закивала. Качнулась и, чтобы не упасть, ухватилась за Аринкин рукав.

— Кружит, — конфузливо призналась она. — Давай лучше я за тебя. А то как бы…

Из-за угла вывернул автобус-гармошка, и Аринка прибавила шагу, волоча повисшую на ней старушку.

— Что ж ты так не рассчитала-то? — Аринка, несколько запыхавшаяся, оборотилась к старушке и вдруг заметила, что лицо ее, дотоле пьяно-расслабленное, сделалось напряженным и сосредоточенным. В то же мгновение она ощутила тяжесть в правом кармане пальто. Недобрая догадка овладела Аринкой. Резким движением она всунула руку в карман и поймала внутри цепкую ладошку. Нищенка оказалась воровкой.

Аринка вспыхнула от обиды.

— Как же тебе не стыдно-то? — выпалила она, не выпуская захвата.

— Я ей еще помогаю как порядочной. Зря старалась, ничего у меня в этом кармане нет. Сдать бы тебя, да жалко старости. Помирать ведь скоро, а все…

Она ослабила пальцы, старая пьяница вырвала руку и с неожиданной резвостью впрыгнула на подножку отходящего автобуса. Аринка удрученно покивала головой. Настроение оказалось безнадежно испорчено. Да и автобус ушел. В ожидании следующего она вернулась к переходу.

— Делиться надо, если работаешь на чужой территории, — услышала она над ухом. К Аринке притерлись двое недоброго вида мужчин. Обступили полукругом, отгораживая от прохожих. Особенно пугал худощавый, среднего росточка, со шрамом на заросшем подбородке и с нехорошей усмешечкой. Быстрым, липким взглядом он ощупал Аринку.

— Чего надо? — грозно рыкнула перепугавшаяся Аринка. — На пиво не рассчитывайте. Я подаю только по выходным.

— Думаешь, обворовала старуху и чики-поки? Никто не увидел? Ан — не обломилось тебе, — глумливо произнес небритый. — Сейчас в ментовку сдадим.

Аринка сообразила, что это местные воры, которые, кажется, на полном серьезе собрались ее шантажировать.

— Отстаньте-ка вы от меня по добру, пока сама милицию не позвала, — громко пригрозила она, стараясь не смотреть на небритого, чтоб не обнаружить страх. — Воровку они нашли, идиоты какие-то!

Выкриком она рассчитывала привлечь внимание окружающих и отпугнуть наглецов. Но парочка оказалась не из робких. Более того, небритый призывно замахал рукой.

Аринка, сощурившись, увидела, что из-за торговых палаток вышел рослый парень в черной кожаной куртке и русыми, колыхающимися на ветру волосами. В ощерившемся рту русоголового блеснула фикса.

— Эй ты! Ну-ка живо ко мне, — не боясь людей, русоголовый требовательно поманил Аринку пальцем. Кажется, они и впрямь чувствовали себя здесь хозяевами. Спасение оставалось одно — укрыться в метро. Там полно людей, там милиция. Там не посмеют.

Оттолкнув вымогателей, Аринка побежала по ступеням вниз. Увы! Сослепу, на высоких каблуках, она тут же споткнулась и едва не упала. Небритый с подручным в два прыжка опередили ее и перегородили дорогу.

— Не слышишь, разве, курва? — русоголовый спустился следом. — Эта? — громко обратился он к вымогателям. Оба дружно закивали китайскими болванчиками.

— Подтверждаем, — воровка! — наперебой заговорили они.

— Да пошли вы! — Аринка попыталась вырваться. Но русоголовый в куртке цепко ухватил ее за руку.

— Нет уж, теперь ты с нами пойдешь! А ну!

Рывком он потянул ее в сторону торговых палаток, за которыми виднелся пустырь. Аринка поняла: ее похищают. Прилюдно, нагло. Страх возобладал над стеснительностью.

— Помогите! — истошно закричала она. — На помощь. Позовите милицию!

Прохожие косились, притормаживали, но не подходили. Какие-то двое ребят, впрочем, сделали движение в их сторону.

— Пожалуйста! — обнадежено встрепенулась Аринка.

— А ну не останавливаться! — прикрикнул на них русоголовый. Похоже, он обладал таинственной властью над людьми: парни переглянулись, извиняющеся пожали плечами и заспешили дальше.

Русоголовый меж тем тянул и тянул ее в сторону пустыря. Еще чуть-чуть, и она окажется перед ними одна, беззащитная. Аринка рванула изо всех сил. Стремясь освободиться, выхватила из сумочки бутылку пива и попыталась стукнуть ею русоголового. Увы! Удар получился неловким. Бутылка пива, скользнув по куртке, выпала из руки и упала на бетонную ступень, разлетевшись на мелкие осколки.

— Та-ак! Это уже так! — удовлетворенно констатировал русоголовый. Он смахнул с куртки пивную пену, цепко ухватил Аринку за предплечье и, более не церемонясь, поволок в сторону палаток. Пособники, обступив с боков, обеспечивали отступление.

Аринка, которую похищали бандиты, кричала, брыкалась, даже попыталась подогнуть ноги. Но ее тут же подхватили с другой стороны и приподняли над асфальтом.

Спасения не было. Встречные, из тех, что останавливались, озадаченно смотрели на происходящее, не делая попыток вмешаться. Через десяток метров похитители с жертвой ловко нырнули меж двух палаток, за которыми оказалось угрюмое одноэтажное здание с выцветшей вывеской над единственным входом, повторявшей название метро, — «Лоськово».

Аринку, не выпуская запястий, затащили внутрь, в куце обставленное помещение с тремя письменными столами. За одним из столов двое пожилых, одинаково одетых мужчин лупили костяшками домино. При виде вошедших оба поспешно поднялись. Подслеповато сощурившись, Аринка разобрала на их одежде слово — «ЧОН». Собралась обратиться за помощью. Но тут русоголовый расстегнул куртку, и Аринка увидела то, что не увидела сослепу в полутьме перехода, но что различали другие. Под курткой у него оказалась милицейская форма.

Голова Аринки пошла кругом. Значит, это все-таки не похищение, а какое-то диковинное недоразумение.

— Зачем же вы меня, черт вас дери, схватили? — рыдая, напустилась она на милиционера, на погонах которого разобрала сержантские лычки. — Я ведь сама вас искала!

— Будете понятыми при обыске, — коротко бросил сержант ЧОНовцам. Подошел вплотную к Аринке. Сделал знак подручным выпустить ее руки.

— Выкладывай все из карманов и не вздумай брыкаться, — потребовал он. Аринка сглотнула слюну:

— Что значит из карманов?…По какому праву?

— Подтвердите при понятых, — сержант кивнул небритому. — Где и при каких обстоятельствах?

— На наших глазах! Двести пятьдесят вытащила и себе в боковой карман сунула. И так ловко! — затараторил небритый. — Старушка уехала и не заметила. Может, это у нее последнее от пенсии.

Сержант обозначил поторапливающий жест.

— Здесь! — небритый ткнул на боковой карман Аринкиного пальто.

— Эти граждане! — объяснил сержант ЧОНовцам, — утверждают, что на их глазах вот эта неизвестная карманница похитила у старушки деньги в сумме двести пятьдесят рублей… Двести пятьдесят?

— Сто, сто и пятьдесят. Я рядом стоял, — услужливо подтвердил второй, длиннополый. — И деньги сунула вот сюда. Без милиции решили не трогать.

— Вытаскивай, — без обиняков предложил сержант Аринке. Та покачивалась, потрясенная. Сержант сам залез в ее карман, порылся.

— Пусто, — констатировал он озадаченно. Неприветливо глянул на длиннополого.

— Может, пока сюда шли, успела скинуть? — предположил тот, смущенный. — Хотя все время на глазах. Специально следили.

Сержант отобрал у Аринки дамскую сумочку, вывернул содержимое на стол, запустил два толстых пальца в кошелек («выкину», — поняла брезгливая Аринка), вытащил тысячу и пятисотку, — единственные две купюры, не считая металлической мелочи на авто и маршрутку. Злобно зыркнул на опростоволосившихся наводчиков.

Аринка, более не стесняясь, выхватила из кучи очки, водрузила на нос. Мир преобразился. Она заметила, к примеру, мстительное выражение, проступившее на лицах стариков — ЧОНовцев, и сообразила, наконец, что происходит. Это ж у них отработанная вымогательская схема. Старушка — приманка. Ничего воровать она и не собиралась. А в карман залезла, чтоб втиснуть те самые двести пятьдесят рублей «разводных». После чего, сделав свое дело, должна была уехать. Пойманная за руку, она и уехала от греха подальше. А то, что провокация не удалась, подельники не увидели. Темное стало ясным. А милиционер здесь…

— Так ты их крышуешь, козел! — яростно выкрикнула Аринка. — Вместо того, чтоб сажать эту воровскую нечисть, ты с ними в доле. Думаешь, с рук сойдет?

Сержант побагровел. Неудавшаяся провокация и впрямь грозила неприятностями. Послышался звук тормозов, легкие шаги на ступенях. В помещение вошел невысокий ладный кавказец в форме подполковника милиции.

— Опять воровку задержали? — от порога определился он.

Растерянный сержант отрицательно мотнул головой.

— Да эти идиоты! Ничего доверить нельзя… — невнятно объяснился он.

Схвативший все с полуслова подполковник испытующе глянул на ЧОНовцев.

— Ничего при ней не нашли! Да и какая из нее карманница, — один из ЧОНовцев с вызовом показал на Аришкины украшения. — Выходит, в этот раз ошибочка вышла!

Разгневанная Аришка выступила вперед.

— Официально заявляю, что ваш подчиненный «крышует» вымогателей! — выпалила она. — И предупреждаю, что если вы не разберетесь, я этого так не спущу!

Подполковник нахмурился. Гневно оглядел опросоволосившегося сержанта. Принюхался:

— Пил, что ли? И в чем это у тебя брюки и куртка?

— Ни грамма, — сержант для убедительности выдохнул. — Эта оглашенная бутылкой меня огрела, когда задерживали. Разбилась и вот брызги…

— Бутылкой? Работника милиции при задержании?! — от возбуждения в безупречной речи подполковника пробился кавказский акцент.

— Так точно!

— По голове, конечно, попала?!

— Да вроде… — замешкался непонятливый сержант.

— Видели! Видели! Как раз по голове и целила, — нашелся более смекалистый небритый.

Аринка побагровела.

— Что ж ты врешь-то, козел?! — закричала она.

— Теперь все ясно! — решительно оборвал препирательства подполковник. — Значит, вы все трое со мной на инструктаж. А преступница пока пусть здесь!

Он повелительно кивнул ЧОНовцам и вслед за остальными вышел на крыльцо. Аринка осталась в комнате с двумя стариками. Умоляюще посмотрела.

— Отсюда не сбежишь, дочка. Заднего выхода нет, — сочувственно протянул один из них. — Может, есть кому помочь?

Он намекающе показал на мобильник. Аринка благодарно кивнула. Торопясь, разблокировала, нажала нужную кнопку. Перебирая от нетерпения сапожками, дождалась ответа.

— Мамочка! — закричала она всполошено. — Меня в ментовку забрали возле метро. Тут… — она вопросительно вскинула подбородок.

— Опорный пункт, — подсказал ЧОНовец.

— Опорный пункт с надписью «Лоськово»… Да козлы! Придумали, будто я…

Сбиваясь, рассказала о случившемся.

— Как добраться? Сейчас спрошу, — Аринка вопросительно вздернула подбородок.

— Сюда ей бесполезно. Тебя сейчас в отделение на Прохоровку повезут. Туда пусть мать и приезжает. Только, — ЧОНовец зашуршал пальцами, — скажи, чтоб деньжат побольше прихватила.

* * *

Полчаса ошалелая Беата пробивалась по пробкам на таинственную Прохоровку, непрестанно пытаясь связаться с кем-либо из знакомых. Но, видно, время выдалось неудачное, — Гулевский летел в самолете на Москву, а другие, на чью помощь она могла рассчитывать, оказывались либо за границей, либо вне зоны действия сети.

Уже когда парковалась поблизости от отделения милиции, объявился Гулевский. Только что приземлился в Домодедово. Выслушав Беату, коротко бросил: «Получаю багаж и выезжаю».

Звонок принес Беате облегчение. Она не одна. Илья мчится на выручку. Все-таки женщине, даже самой отважной, нужно надежное плечо.

В отделение Беату пропустили не сразу. Постовой долго уточнял, по чьему вызову она прибыла. Потом с кем-то связывался по внутренней связи. Наконец предложил подняться на второй этаж к начальнику отделения.

Проходя мимо дежурной части, Беата краем глаза увидела деревянную решетку, к которой изнутри прижалась лицом тучная армянка. Она что-то гортанно кричала, обращаясь к дежурному. А в глубине камеры, на скамье, угадывалась съежившаяся фигурка Аринки. При виде дочи, сжавшейся затравленным зверьком, сердце Беаты, и без того колотящееся, забилось исступленно.

Боясь пересечься с дочуркой глазами, она, рискуя сломать каблуки, устремилась вверх по лестнице. Добежала до кабинета «Начальник отделения», с силой рванула дверь.

За большим столом у окна стройный кавказец в погонах подполковника милиции что-то оживленно втолковывал притулившемуся сбоку мрачному пожилому армянину. Рядом, за крохотным столиком, русоголовый сержант милиции тяжко корпел над листом бумаги, покусывая крохотную авторучку.

Все трое вскинули головы.

— Я — мать Арины Серебрянской. Почему моя дочь в камере, да еще с какой-то преступницей?! — выпалила Беата.

— Кого это ты преступницей?! — вскинулся, было, армянин, но подполковник требовательно поднял ладонь.

— Почему врываетесь? Видите же — заняты! — недовольно произнес он. — Освободимся с этим — пригласим следующего. Идите пока.

Он сделал выпроваживающее движение кистью. Беата неохотно вышла. Принялась расхаживать по пустынному коридору. Минут через пятнадцать вывалился взмокший армянин.

— Совсем у людей совесть пропала, — пожаловался он Беате. — Сначала кражу придумали, а теперь говорят, — плати десять тысяч евро. И в карман смотрят, будто при себе ношу. Совсем от жадности сдурели, слушай!

— Так у вас тоже?! — вскинулась Беата. — Может, тогда вместе в прокуратуру?

Армянин шарахнулся в сторону.

— Э-э! Думай что говоришь, женщина!

Ухватившись за перила, грузным шагом принялся спускаться.

Решительно выдохнув, Беата вернулась в кабинет. На сей раз подполковник оглядел визитершу внимательным, цепким глазом. Оценил распахнутое, отороченное лисой, тонкой кожи зимнее пальто, крупное ожерелье на шее и увесистые, покачивающиеся в такт движениям серьги из того же гарнитура. С наслаждением ощутил тонкий аромат духов. С появившейся сочувственной улыбкой указал на освободившееся место.

— Повторяю, я — мать. Хочу знать, что здесь происходит! — Беата подсела к столу.

Подполковник погрустнел.

— Ваша дочь обвиняется в вооруженном нападении на сотрудника милиции, — печально сообщил он. — Ударила с размаху бутылкой по голове. Едва не изувечила.

Он ткнул в сержанта, который, закончив тяжкий писарский труд, поднялся с листом в руке.

Беата подошла к верзиле. Оглядела снизу.

— Это вас-то она ударила по голове? Да ей на табуретку встать пришлось бы, — усомнилась она. — И где, кстати, кровь?

Сержант смущенно отвел глаза. Подполковник выдернул у него рапорт.

— Кровь — это по-разному. Бывает, что и невидная, — невнятно объяснился он. — А динамика нападений вообще непредсказуемая. Скажем, наш изогнулся, а ваша как раз на цыпочки поднялась… Проведем экспертизу, и все подтвердится.

Кивком головы отпустил сержанта. Дождался, когда тот выйдет.

— Главное, свидетели есть. Зафиксировано, — показал он мимоходом рапорт.

— Со слов дочери, на вашем сотруднике была обычная гражданская куртка. И работником милиции он не представился, — аккуратно надавила Беата.

— Свидетели подтвердили, — был в форме, — подполковник похлопал по папке.

— Но вы-то понимаете, что это недоразумение, — Беата искательно заглянула ему в лицо. — У нее зрение минус пять. Был ваш сотрудник в форме, не был ли, но она-то формы не видела. И отбивалась от нападения преступников.

— Согласен. Глупая девочка сослепу не разобралась, — подполковник закивал, полный сострадания. — Но формально-то, — нападение!

— он потряс пальчиком. — И повернуться может куда угодно. Вот ведь что скверно. А сержант очень, очень оскорблен. Тут вплоть до немедленного ареста.

Беата окончательно уверилась: он все прекрасно понимал, — этот участливый вымогатель в погонах. И ничто здесь не делается без его ведома. В другое время она б с охотой пошла на публичный скандал. Но в камере потряхивалась от озноба дочура, которую в любую минуту может захлестнуть приступ.

Смирив гордыню, Беата интимно подхватила подполковника под локоть.

— Моя дочь пережила травму головы, — внушительным шепотом сообщила она. — Случившееся для нее — стресс, который может привести к тяжким последствиям. Для всех тяжким! Поверьте, у меня достаточно серьезных знакомых. И, дойди дело до настоящего разбирательства, вашему сотруднику придется объясниться, что за странные у него свидетели. И почему сначала мою дочь пытались уличить в несуществующей краже, а когда провокация провалилась, придумали нападение на сотрудника.

Она выжидательно скосилась. Увы! Похоже, подобное здесь выслушивалось не раз.

— Хорошо, — решилась Беата. — Я предлагаю не доводить до публичного скандала и уладить недоразумение. Допустим, что ваш сотрудник понес какой-то моральный урон, давайте возместим ему ущерб и покончим с этим.

Почувствовала, что локоток подполковника заинтересованно дернулся. Затрезвонила связь с дежурной частью. Подполковник дотянулся до трубки.

— Зачем беспокоишь?

Услышав ответ, вскочил:

— Да соединяй, конечно. Что глупость спрашиваешь?!

Он забежал за стол, не садясь, приложил трубку к уху.

— Здравия желаю!.. Так точно!.. Да, высылаю немедленно. А как с задержанной?.. Конечно.

Пасмурневший подполковник положил трубку, нажал кнопку селектора:

— Ефимова со свидетелями немедленно в машину и в следственный комитет.

— Езжайте домой. Все оказалось не так просто, — удрученно предложил он Беате.

— А доча? — Беата задохнулась.

— Теперь нельзя!

— Да что нельзя-то?! Послушайте, — она ухватила подполковника за рукав. — Ее нельзя оставить в камере, — вот что нельзя! Она больная! Может приступ случиться. Если что, вы же первый ответите! — голос ее сорвался. — Ну, пожалуйста! Разрешите хотя бы до завтра забрать. С утра вместе придем. Я вам ручаюсь. Хотите залог оставлю?!

Она потянулась к драгоценностям.

— Теперь нельзя, — мрачный начальник отделения вежливо вывел посетительницу из кабинета.

* * *

Оставалось ждать приезда Гулевского. Беата, совершенно потерянная, спустилась вниз, подошла к дежурной части. Аринка по-прежнему сидела, забившись в угол. Армянка, склонившись над ней, что-то говорила, — похоже, успокаивала. На полу громко храпел вновь доставленный. От него остро тянуло мочой.

— Доча, — тихо произнесла Беата. Аринка вскинула глаза на мать.

— Доченька, главное, не нервничай. Воспринимай как приключение. Все будет хорошо. Илья Викторович уже едет сюда и все обязательно уладит. Только потерпи.

Аринка лишь слабо улыбнулась. Кажется, она была близка к обмороку.

— Прекратить разговоры с задержанными! — из-за оружейного сейфа выскочил дежурный с пакетом кефира в руке и угрожающе двинулся к Беате.

Беата вышла на улицу. Забыв застегнуться, под колючим ветром принялась расхаживать взад-вперед по асфальту, бессмысленно подгоняя взглядом минутную стрелку на часах. Заслышав скрежет тормозов от дороги, встрепенулась, надеясь, что приехал Илья.

Но из темноты, разговаривая по мобильнику, появился знакомый армянин, зашел в отделение. Через десять минут вышел, ведя под руку полногрудую армянку, что сидела в камере вместе с Аринкой. «Выкупил», — краем сознания догадалась Беата. Гулевского все не было.

* * *

Прилетели сразу три рейса. Поэтому с выдачей багажа затянули. Так что до отделения милиции Гулевский добрался на такси ближе к двенадцати ночи. На первом этаже, закрыв уши руками, безысходно раскачивалась на стуле Беата.

— Что?! — кинулся к ней Гулевский.

В ответ она лишь кивнула на решетку в дежурной части, из-за которой доносились хриплые матерные выкрики и глухие всхлипы Аринки.

— Почему там?! — поразился Гулевский. — Начальник?!..

Беата ткнула пальцем на второй этаж. На большее сил у нее не осталось. Гулевский через две ступени взбежал на второй этаж, распахнул дверь. За столом, склонившись на руки, дремал подполковник милиции. На звук он вскинул голову. Гулевский обомлел. Перед ним был адъюнкт — заочник кафедры уголовной политики, кандидат в министры внутренних дел Кабардино-Балкарии Арсен Билялов. В свою очередь, Арсен при виде возникшего среди ночи профессора вскочил, будто застигнутый шкодник.

— Илья Викторович! Дорогой гость. Чему обязан? — всполошился он.

— Почему она до сих пор в обезьяннике? Почему вообще в обезьяннике?! — выкрикнул Гулевский. — Что здесь, черт возьми, происходит?

Билялов со сна проморгался.

— Так это ваша!.. Да что ж не сказали-то? Ая-яй! — запричитал он.

— Тебе известно, что все это провокация? — без обиняков спросил Гулевский. Билялов уныло кивнул.

— И наверняка с твоего ведома?

— Если б только знал, если б знал! — вновь заохал Билялов.

Гулевский неприязненно сощурился.

— У тебя, кажется, диссертация по захвату заложников? — припомнил он.

Билялов настороженно кивнул.

— Может, подредактируем тему? Как тебе, к примеру: «Захват заложников органами правопорядка с целью их последующего выкупа родственниками»? Думаю, с ее написанием у тебя проблем бы не возникло! И эмпирического материала, похоже, вдосталь. Поточное производство наладил. Невинных людей на деньги разводите!

Горячая кавказская кровь вспыхнула.

— Зачем такое говоришь, уважаемый Илья Викторович! — выкрикнул Билялов обиженно. — Я — порядочный человек. Да если б знал, что это ваши, какие там деньги…Свои отдам.

— Теперь знаешь!

Билялов безысходно опустился.

— Не моя это воля! — выдохнул он. Умоляюще сложил ладошки.

— Так это заказ? — догадался, смурнея, Гулевский.

Билялов энергично закивал. Ткнул в потолок.

— Приказали материалы немедленно передать в следственный комитет.

— К ночи?!

— Говорят, дежурного следователя вызвали. Сразу и дело возбудят по триста восемнадцатой. И что переполошились? Будто террористку захватили.

Гулевский, как был в дубленке, опустился на стул, в отчаянии вцепился длинными пальцами в волосы. Сердце сжало.

— Белый стал, слушай! — перепугался Билялов. — Воды, да?

— Давай сюда твоего сержанта-рэкетира! — Гулевский запустил руку под рубаху, принялся растирать грудь. — Прикажи, пусть письменно откажется от вранья.

— Так выеденного яйца бы не стоило. Только ничего не выйдет, — сокрушенно зацокал Билялов. — Увезли в следственный комитет вместе со свидетелями. Должно быть, уж и передопросили. Мне вон тоже велено быть на месте, чтоб по команде девочку, значит, доставить. Неужто всерьез арестовывать собрались? Попугать одно, а так… Не по совести это. Совсем не по совести!

Огорчение начальника отделения выглядело неподдельным. В самом деле, с таким трудом прошло одобрение диссертации на кафедре. И, когда забрезжил успех, оказывается, оскорбил самого нужного человека, от слова которого все зависит. Да еще деньги, считай, уплыли к следователю.

— Сержанта этого, паскуду, лично, как барана!.. — тихий Билялов по-волчьи клацнул зубами. — А девочку забирайте, — решился он.

— Если что, скажу, будто недопонял. Пусть уж после сами. Ах, как скверно все получилось!

Он вновь сокрушенно затоковал.

* * *

Из отделения втроем приехали в «Товарищество достойных». Растерзанную Аринку мать напичкала антидепрессантами, уложила в кровать. Но та, будто в детстве, ухватила ее за руку, умоляя не оставлять одну. Беата прилегла на минутку, да так и уснула, прижав к себе дочу.

Когда наутро Беата, как была, одетая, поднялась и вышла в гостиную, Гулевский за журнальным столиком быстро писал. Кофе «Суаре» в банке уменьшилось наполовину.

«Всю ночь просидел», — догадалась Беата. С тоской оглядела упрямо склоненный затылок.

— Илюша, — окликнула она.

Гулевский энергично обернулся.

— Вчерашним числом против Аринки возбуждено уголовное дело по триста восемнадцатой второй… Применение насилия в отношении представителя власти, — объявил он. — А значит, не сегодня-завтра они вызовут ее, чтоб предъявить обвинение и избрать меру пресечения. В связи с этим прошу вас с Ариной временно перебраться ко мне. Дабы избежать нежелательных визитеров. Наши действия далее…

— Илюша, послушай! — перебила Беата. — Ты только не обижайся. Но я как-то упоминала. В нашем комплексе есть несколько вип’ов — из самых приближенных. Ко мне очень по-доброму. Хочу попробовать переговорить.

Гулевский помрачнел. Он понял: вера в него в ней иссякла.

— Я перекрыжил законодательство, прошерстил материалы пленумов Верховного суда. Ни малейшего основания привлечь Аринку к уголовной ответственности у них нет, — отчеканил он.

— Зато есть желание, — с тоской в голосе напомнила Беата. — Я знаю, Илья, как важно для тебя добиться справедливости. Но — вчера, когда я увидела дочу в камере… Знаешь, что будет, если ее и впрямь?..

— Догадываюсь, — согласился Гулевский. — Что ж, давай еще раз поговорим с Ариной. Быть может, после вчерашнего она все-таки согласится отказаться от показаний?

— Да как ты не понимаешь?! — вскрикнула Беата. — Этого как раз нельзя делать. Ведь если заставить, она попросту сломается…

Гулевский обхватил отчаявшуюся женщину за лицо, успокоительно поцеловал в уголок подрагивающих губ.

— Если Арину вызовут, пойду я, — объявил он. — В зависимости от результата и примем решение.

— Как скажешь, — неохотно отступилась Беата. — Но помни: мне все равно как защитить ее. Станут двери ломать, в доме остался подарочный карабин…

В дверь позвонили. Оба переменились в лице. Беата задрожавшей рукой схватила пульт, нажала. На экране телевизора высветился коридор перед входной дверью и — одинокий высокий мужчина в нахлобученной на глаза вязаной шапочке и высоко поднятом воротнике. Беата сглотнула. Мужчина вдруг лихо сдвинул шапчонку на затылок, показал козу в глазок камеры. Гулевский и Беата облегченно выдохнули, — шалуном оказался Евгений Стремянный.

— Откуда? — встретил разрумянившегося с морозца друга Гулевский. — Вроде, отсиживался на даче?

— Хватит, отсиделся, — Стремянный галантно изогнулся над ручкой хозяйки. — Лучше реальная отсидка, чем под присмотром Ольги Тимофеевны… Супружница моя, — объяснил он Беате. — Неутомимая лекарша. Дня не проходит, чтоб какую-нибудь новую болячку во мне не обнаружила. Теперь ей сосуды мои не нравятся. Ломкие, говорит, стали. Наощупь, что ли, определила? Ладно б еще что-то венерическое, тьфу-тьфу.

По лицу Гулевского скользнула улыбка.

— Ага, — Стремянный, подметив интерес, воодушевился. — Тебе, говорит, нужен постельный режим. Может, и нужен, думаю, только не с тобой. А тут еще информацию насчет вчерашних событий от своих осведомителей получил, — с таинственностью сообщил он Беате. Стремянный как всегда важничал и напускал туману. — В общем, плюнул, да и дал деру. Звонить не стал. Наверняка прослушка. Вообще-то по уму драпануть бы вам с дочкой на пару от греха, пока аэропорты не перекрыли…

— Полагаете, все настолько серьезно? — Беата испуганно высвободила исцелованную кисть. — А Илья Викторович считает, что все выправится.

— Илья Викторович! — Стремянный хмыкнул, значительно подвигал губами. — Да с ним самим сейчас рядом находиться: гранату себе под ноги, и то безопасней.

— Довольно ерничать! — прикрикнул Гулевский. — Разве не видишь, что на ней лица нет? Говори, с чем примчался.

— Так подзаработать на чужом горе, — Стремянный все еще пребывал в глумливом настроении. — Если наймете в адвокаты, немедленно выдвигаюсь к метро Лоськово. Намереваюсь провести собственное, адвокатское расследование.

— Тогда приступай, — обрадовался Гулевский. — А я пока съезжу в нарсуд. Хочу предупредить попытку ареста.

Стремянный скептически крякнул. Беата, полная отчаяния, переводила взгляд с одного на другого.

— А я тебе говорю, еще есть честные судьи, для которых правосудие — не пустой звук! — запальчиво выкрикнул Гулевский. — Тем более, все это дело — убого сляпанная фальшивка!

— Наверняка фальшивка, — согласился Стремянный. — И мошенничество! Только когда мошенничает государство, чтоб вскрыть его, большие труды положить надобно… Ничего, ребята-демократы, — он успокоительно огладил подрагивающую Беату. — Им ведь, полагаю, как раз и надо, чтоб каждый сам за себя разбежался. А вместе, глядишь, прорвемся!

Гулевский увидел, что Стремянный мнется. Вопросительно вздернул подбородок.

— Тут еще такое дело. На меня вчера Валентина вышла… Бывшая невеста Кости, — пояснил Стремянный для Беаты. — Узнала из интернета насчет Егора Судина и… Помнишь, мы все с тобой в толк не могли взять, как из-за каких-то поганых томографов…

— Говори же, наконец! — поторопил Гулевский.

— Оказывается, Егор с Валентиной чуть не с детсада рядом. Потом уж в колледже появился Костя, и все переменилось. А Егор, похоже, прикипел намертво. Но — не выказывал. Она, конечно, знала. Ну, знала и знала. Как обычно: останемся друзьями. Если б не информация в интернете, ей бы и в голову не пришло. Так вот Егор, как она с Костей жить стала, не раз уговаривал уйти к нему. А как про свадьбу узнал, тут же приехал. Даже, говорит, на колени встал. Умолял. Угрожал, что жить не будет. Но — похоже, в результате решил по-другому.

Стремянный скорбно выдохнул. Озадаченно повел шеей:

— Ведь мерзавец законченный. И ревность — это ж по сравнению с корыстью для любого суда козырный смягчающий мотив. А вот постеснялся девчонку примазать… Хотя, скорей, и в этом расчет, — оспорил он сам себя. — Он же настаивал, что смертельного исхода не желал. А если цель — устранение соперника, тут уж умысел на убийство в хрустальной чистоте.

Гулевский стоял, отвернувшись к окну. Лицо его подрагивало.

* * *

Гулевский прочитал табличку «Председатель народного суда Судец Татьяна Игоревна», кончиками губ улыбнулся.

«Надо же, Татьяна Игоревна». Не увязывалась в его сознании очаровательная полногубая и полногрудая Танечка Вострикова, в восьмидесятых секретарь суда, за которой увивалась половина милицейского следствия, с этим официальным — «Татьяна Игоревна».

Обаятельная, смешливая Танечка охотно принимала ухаживания, в меру кокетничала. Но ухитрялась оставаться для всех равноудаленной. Пока не объявился невесть откуда лихой опер из колонии Оська Судец. Одним махом на зависть неудачникам он смял и закрутил недотрогу, и уже через пару месяцев одарил ее своей фамилией.

Танечка повторила судьбу многих судейских секретарш. Закончила юридический вуз. Была выбрана в судьи. Да так на всю жизнь в суде и осела.

С Оськой со временем разбежались. Бесшабашность и натиск хороши в ухажере. В муже ищешь взвешенности и надежности. А этого у Оськи не было. К тому же начал погуливать. Стерпеть гордячка Танечка не могла и осталась с двумя сыновьями на руках. Денег, само собой, хронически не хватало. И чем больше подрастали сыновья, тем меньше становилось денег.

Дважды открывалась вакансия на место председателя суда. Должность, что называется, шла в руки. Надо было лишь ответить взаимностью влюбленному в нее начальнику управления юстиции. Танечка не была ханжой. Но любовников меняла если не по любви (занозой засел Оська), то по симпатии. Начальник же управления — оплешивевший, потеющий от похоти — вызывал в ней брезгливость. Но когда вакансия открылась в третий и, возможно, последний раз, сдалась.

Через месяц стала председателем суда. Высокая должность не изменила Танечку. Она оставалась все той же приветливой и открытой, с друзьями — смешливой. Лишь раз в неделю настроение портилось. В этот день она встречалась с руководящим любовником на съемной квартире.

Обо всем этом Гулевский знал от самой Танечки — она охотно подтрунивала над собой. Должно быть, чтоб избежать насмешек от других. Впрочем вот уж пять лет, как ухажера ее перевели на Урал, да и остальные не больно досаждали. После смерти от передозировки старшего сына Танечка резко постарела.

Но при виде Гулевского растекалась ему навстречу прежней, открытой улыбкой. Виделись они обычно раз в год, на подведении итогов работы судебного корпуса. Руководство департамента юстиции Москвы неизменно просило Татьяну Судец уговорить ее знаменитого знакомого выступить с докладом или сообщением. Гулевский старался не отказывать, — знал, что его согласие добавляет Танечке авторитета в судейской среде.

Коротко постучав, Гулевский вошел в кабинет. При виде гостя на морщинистом Танечкином лице проступила вымученная улыбка. О своем приезде Гулевский предупредил ее звонком. И сейчас по неловкости, с какой та вышла из-за стола, увидел: она знает, с чем он приехал.

Гулевский разозлился, — в последнее время его неизменно встречали подобные сконфуженные лица.

— Да, именно с этим! — вызывающе подтвердил он от порога.

Танечка скроила непонимающее выражение лица. Смутилась:

— Садись, Илюша.

Подсела подле. Со страдающим видом огладила его ладонь:

— Бедненький! Аж щеки впали!

— Вот и вылечи, — Гулевский шутливо воздел руки кверху. — Фемида! Взыскую к справедливости!

Постарался выдержать непринужденный тон:

— Полагаю, в ближайшее время в суд обратятся из следственного комитета с ходатайством об аресте некой Арины Серебрянской.

Танечка прикрыла припухлые глаза.

— Дело это — сплошная фальсификация, — объявил Гулевский. В своей напористой, профессорской манере он принялся излагать обстоятельства. Сыпал цифрами нарушенных статей законов.

— Девочка невиновна! — закончил он защитительную речь.

— Наоборот, сажать надо фальсификаторов. И я, со своей стороны, все сделаю, чтоб их изобличить.

Танечка тяжко выдохнула.

— С утра вызывали в Мосгорсуд, — сообщила она. — Женщины всегда возраста боятся. А тут пожалела, что до пенсии не дотягиваю.

Гулевский требовательно ждал.

— Илюшенька, в другое время отказала бы в санкции с легким сердцем! Но не здесь. Слишком высоко.

— О чем ты?! — взъярился Гулевский. — Ты — независимый судья! Закон — вот твой единственный бог!

— Если бы! — Танечка уныло усмехнулась. — Помнишь, студенческий анекдот: кто такой зануда? Легче дать, чем объяснить, что не хочешь. У судей то же самое. Дать санкцию на арест — ерундовое дело. А вот объяснять, почему отказала, замучаешься.

— Но здесь-то! Ты, может, не поняла? Невинной девчонке ломают судьбу только за то, что от правды не отступается!

— Это ты не понимаешь! — с отчаянием выкрикнула Танечка. — Я уж по-всякому прикидывала. Попросить, к примеру, кого-то из судей. Положим, уговорю. Но ведь подставлю, — человек лишится мантии. А у каждого семьи. И потом, даже если сегодня откажет один, завтра постановление об аресте вынесет другой!

— Эва как ловко устроились. Друг за дружку попрятались. Прямо матрешки складные, — Гулевский поджал губы. С усилием поднялся, ухватился за край стола, — вдруг качнуло. — Так что ответишь, друг мой Танюша? Напоминаю, кстати, что никогда прежде ни о чем тебя не просил.

Танечка поднялась следом. Умоляюще, по-бабьи приложила руки к груди:

— Илюша, сделай так, чтоб в суд за санкцией не пришли.

Не попрощавшись, Гулевский направился к двери.

— Да что ж я могу, Илюшенька! — бессильно вскрикнула вслед Танечка, понимая, что, скорей всего, больше его не увидит.

* * *

Спустя два дня на квартиру Гулевскому позвонил Мелешенко.

— Мы пытаемся вызвать для допроса в качестве подозреваемой некую Арину Серебрянскую, — суховато произнес он. — К сожалению, дома ни ее, ни матери нет. Но, возможно, вы в курсе, где они находятся. Не хотелось бы, знаете, объявлять в розыск.

Ехидной интонацией Мелешенко дал понять, что прекрасно осведомлен о действительном местопребывании Арины.

— В общем, во избежание… и прочее попрошу вас обеспечить явку Серебрянской назавтра к десяти утра.

* * *

В следственный комитет отправились Гулевский и Стремянный. Эти два дня Женя трудился не за страх. Вдоль и поперек перелопатил зону у метро. Перезнакомился с владельцами палаток вокруг, вволю нашутился со старухами-торговками у перехода, «остограмился» с ЧОНовцами с рынка. Через прежние каналы «пробил» информационные учеты МВД. Пазл собрался презанятный. Во всяком случае, Стремянный не сомневался, что заставит следователя прекратить уголовное дело. И даже попросил Гулевского предоставить ему возможность самому вести переговоры с Мелешенко. Гулевский не возражал. Так и вошли они в кабинет. Впереди, поигрывая папочкой, Стремянный, следом — осунувшийся профессор.

Мелешенко недоуменно оглядел визитеров.

— Кажется, я приглашал подозреваемую Серебрянскую, — холодно напомнил он.

— Арина Серебрянская на больничном. Нервное истощение после ваших методов работы, — сообщил Гулевский, не удержавшись от язвительности.

— Я адвокат Серебрянской, — Стремянный открыл папочку, выложил ордер. Мелешенко отодвинул бланк, даже не прочитав.

— Все это вы предъявите, когда в вашем присутствии в отношении подозреваемой будет избрана мера пресечения, — объявил он. — А, судя по тому, как она уклоняется от явки и тем затрудняет работу следствия, мера может быть только одна… Кстати, как вам известно, в следственных изоляторах имеется медчасть. Найдутся и невропатологи.

Он намекающе поднялся.

— А мы как раз и пришли, чтоб не допустить до крайности!

— напористо заявил Стремянный. — Кстати, в ваших же интересах. Я располагаю существенной информацией по делу.

— Ходатайства вы вправе заявить во время официальных следственных действий. А сейчас, извините…

— Выслушаешь, как миленький! — рявкнул Стремянный.

Мелешенко поморщился. Но в позе Стремянного проступала такая самоуверенность, что разумней было уступить. Мелешенко вновь опустился на место и с видом человека, поражающегося собственному долготерпению, сделал приглашающий жест.

— Так вот! Перво-наперво, чтоб знал. Оба твои свидетеля: Фокин, Басалыга! — неоднократно судимые.

— Возможно, — Мелешенко даже не сделал вид, что удивлен. — Но в правах-то они не поражены. Такие же свидетели, как любой другой гражданин.

— Да не такие, а особые! — Стремянный постучал по папочке. — Но об этом чуть позже! Там, кстати, при задержании куча народу присутствовала, включая торговок. И — что удивительно — никто не допрошен. А надо бы допросить, потому что я-то с ними побеседовал. И все уверяют: девушка на их глазах отбивалась, звала на помощь милицию. Это железное подтверждение: она не осознавала, что перед ней милиционер. А значит, ни о каком нападении на работника милиции не может быть и речи! Нет умысла, нет состава преступления. Так, Илья Викторович? — риторически обратился он к Гулевскому, стараясь вовлечь того в разговор. Гулевский будто не услышал вопроса. По обыкновению прищурившись, он неотрывно вглядывался в следователя.

— Был умысел или нет — это подлежит уточнению, — отмахнулся Мелешенко, косясь на Гулевского, внимательный взгляд которого его сильно смущал. — Зато есть факт. Сержанту патрульно-постовой службы причинены телесные повреждения — с сотрясением мозга.

— И это у вас называется факт?! — Стремянный загоготал, приглашая Гулевского присоединиться. — Почему экспертизу провели только спустя сутки? Да еще в ведомственной поликлинике. Или милиция не знает, как положено проводить освидетельствования? Отвечаю. Да потому что ничего не было. Где следы побоев? Мать общалась с этим горе-пострадавшим. Ничегошеньки!

— Мать — не эксперт, — отреагировал Мелешенко.

— Зато потерпевший ваш, похоже, эксперт со стажем! Кстати, о птичках. На минуточку, — водитель-милиционер! Его место по службе находиться в отделении милиции, при машине. Зачем оказался у метро? Да еще в куртке без погон и без головного убора.

— Свидетели показали, что милиционер Ефимов в момент задержания был в полной форме.

— Ну, эти-то что угодно покажут! — Стремянный усмехнулся. — Вижу, пришла пора открыть вам глаза на лжесвидетелей. Так вот, по полученным мною сведениям, до Серебрянской в опорный пункт «Лоськово» по обвинению в кражах доставлялось не менее десятка граждан. И, прошу особого внимания: потерпевшая во всех случаях, по приметам, — та же самая старушенция. Хотите вместе догадаемся, почему не один из этих случаев не был зарегистрирован? Чур, я первый: доставленные откупались от шантажистов! И ни в жизнь не догадаетесь, кто свидетели!

Он ощерился:

— Да те же самые глазастые: Фокин да Басалыга!

— К нападению на милиционера это отношения не имеет, — сухо перебил Мелешенко.

— Будто бы. Да вы забыли! — огорчился Стремянный. — Наше-то с вами уголовное дело с того же начиналось. С провокации на кражу. И с вымогательства. Только в этот раз облом у шантажистов случился. И тогда переориентировались на другую статью.

— Не боитесь, что вас самого привлекут за клевету? — холодно предупредил Мелешенко.

— Так всегда готов! — Стремянный дурашливо вытянулся. Посерьезнел. — Заявляю: в округе сформировалась группа вымогателей, «крышуют» которую сотрудники патрульно-постовой службы. И я как адвокат настаиваю, чтобы вы немедленно провели расследование в этом направлении.

— Не считаю нужным, — Мелешенко поморщился. — Повторяю, к уголовному делу о нападении на работника милиции все это отношения не имеет. Да и что вы мне предлагаете? Сами же говорите: материалы незарегистрированы. Значит, их как бы и нет.

— Эва как! — восхитился Стремянный, уже плохо сдерживаясь.

— Тогда, может, к нашему уголовному делу имеет отношение кое-что другое? Например, схожие дела по нападениям на работников милиции. Я еще подумал, неужто все прежние безропотно платили? Может, кто-то попытался защититься? Может, тоже не первый случай? Дай-ка думаю, копну в архивах!

Мелешенко побледнел. Подметивший это Стремянный обошел стол и с угрожающим видом навис над следователем.

— Так вот, только за последний год прекращено три точно таких же уголовных дела, как дело Серебрянской! Все в районе метро «Лоськово». И по всем трем в свидетелях та же сладкая парочка: Фокин да Басалыга.

Отбросив ернический тон, склонился лицо в лицо.

— А следователя, который все их прекратил, тоже назвать?! Уж эти-то дела зарегистрированы честь по чести. И как ты думаешь, если поднять их из архива да спросить подозреваемых, что по ним проходили, во сколько им обошлось «отмазаться» и кому передавали деньги, что поведают?..

Мелешенко судорожным движением оттолкнулся от пола, отъехал в кресле к стене, ударившись затылком о портрет дуумвиров.

— Вижу, знает кошка… — Стремянный неприязненно поморщился. — Посадить бы тебя самого, шкурника. Да больно много вас развелось. Всех не пересажаешь. В общем, даю шанс разойтись по-хорошему. Ты немедленно прекращаешь свою «липу». А я забываю о твоих прежних грешках. По-моему, выгодная сделка… Притомился я за эти пару дней, за уликами бегаючи… — пожаловался он Гулевскому, гордый собой.

Лицо Гулевского оставалось напряженным. Стремянный обернулся. Руководитель следствия возвратился к столу, отер платком испарину, снял очочки, достал бархотку и методично принялся натирать стекла.

— Так договорились? — обеспокоенно уточнил Стремянный.

Мелешенко убедился на свет, что стекла очистились, вновь водрузил их на нос.

— Уголовное дело пойдет своим чередом, — негромко объявил он.

Торжество стекло с лица Стремянного.

— Ты что, не понял?! Заартачишься, сам в тюрьму за взятки сядешь!

Мелешенко, прикусив тонкую губу, напряженно смотрел перед собой. Обескураженный Стремянный посмотрел на товарища. Гулевский сидел, ссутулившись. Подобный результат он предвидел.

Конечно, улики, собранные дотошным адвокатом, грозили руководителю следствия серьезными неприятностями, — кому хочется признаваться начальству, что брал взятки за прекращение сфальсифицированных уголовных дел. Но за это пожурят да простят. А вот прекращение «заказного» уголовного дела, по которому получено указание арестовать подозреваемую, не простят точно. К тому же Стремянный поступил неразумно. Надо было прежде скопировать уличающие взяточника материалы. Теперь же с большой долей вероятности соответствующие уголовные дела из архива исчезнут.

Будто подтверждая догадку Гулевского, Мелешенко поднялся.

— Словом, так, господин адвокат, — объявил он. — На завтра прошу вас прибыть вместе с вашей подзащитной для проведения следственных действий. В случае неявки…

Он сделал свой выбор.

…Дверь распахнулась. Прямо в расстегнутом кожаном пальто и сдвинутой на затылок широкополой, потемневшей от дождя шляпе вошел Серафим Матусенок.

— Почему врываетесь без стука, да еще в верхней одежде? — протянул Мелешенко, теряясь от нахальной улыбки молодого оперативника.

Матусенок окинул взглядом присутствующих. Недобро повеселел.

— За верхнюю одежду — извиняйте… — он содрал шляпу, стряхнул, будто ненароком окатив Мелешенко брызгами. — Торопился с гостинчиком. То-то обрадуетесь!

Он вытащил из-за пазухи завернутый в целлофан брикетик, аккуратно положил перед руководителем следствия.

— Это еще что? — Мелешенко, разглядев содержимое, отпрянул от свертка, будто от свернувшейся змеи.

— Видеозапись, — услужливо подсказал Матусенок. — Дай, думаю, поищу, нет ли, откуда просматривается вход в метро. Облазил все прилегающие торговые точки и офисы, где ведется видеонаблюдение. И — нашел-таки! Прямо идеальный ракурс. Видимость — волшебная! Все как на ладони. И что сержант в куртке без погон, и что удара по голове не было. Не видеозапись — огурчик! — он поцеловал кончики собственных пальцев. — Зная ваше трепетное отношение к соблюдению законности, просто бегом бежал! Подумал, а вдруг кто другой обнаружит да выложит запись в интернете. Это ж позору не оберешься! — разглядывая голубющими глазами побагровевшего начальника следствия, сообщил он с неприкрытой издевкой. Ткнул на видеомагнитофон в тумбочке. — Включить?

— Не работает! Посмотрю в секретариате, — Мелешенко до хруста сжал кассету и быстрым шагом пошел из кабинета.

— Если по нечаянности зажуется, не огорчайтесь. Это копия! — выкрикнул вслед Матусенок.

— Побежал начальству об обломе докладывать, — презрительно сообщил он. — Да и пусть себе. Еще и взгреют сучонка за то, что сами не сообразили видеозаписи поизымать. Зато теперь фальшивка у них лопнет. Слова еще можно пришить — не пришить к делу. А против видео не попрешь.

— Ты ж, вроде, — в командировке? — припомнил Гулевский. — От Арины узнал?

Симка хмуро кивнул.

— Что ж ты, дурашка, сам-то полез изымать? — с нежностью произнес Стремянный. — Организовали бы комбинацию. Никто б и не догадался, что ты причастен. А теперь наверняка турнут.

— Да и пусть себе, — со злостью согласился Матусенок. — Мне самому все это уже в лом. Налажу собственное дело. Вон хоть с Жоркой напару замутим: гульбливых жен да мужей отслеживать. Ячейки общества, может, не залатаю. Зато много «бабла» и без всяких бла-бла.

От неожиданной шутки сам засмеялся.

— А я надеялся из него опера сделать! Вроде как свое продолжение, — шумно вздохнул Стремянный.

Глаза Гулевского потеплели. Похоже, Стремянный добился своего. Матусенок незаметно для себя подражал старшему товарищу, переняв даже манеру разговора.

Мелешенко вернулся через десять минут. Прошел за свой стол. Не присев, с официальным видом обратился к Стремянному.

— Полученные материалы подтверждают, что умысла напасть на работника милиции ваша подзащитная действительно не имела, — отчеканил он. — Рад, что предотвращена возможная следственная ошибка. Сегодня же уголовное дело по обвинению Арины Серебрянской будет прекращено.

— За отсутствием состава преступления! — потребовал Стремянный, гордо косясь на Гулевского.

— Безусловно! — подтвердил Мелешенко. Дождался, когда визитеры двинутся из кабинета.

— Илья Викторович! Задержитесь, — предложил он.

— Тогда вместе, — Стремянный развернулся.

— Это по уголовному делу о гибели сына Ильи Викторовича, — уточнил Мелешенко. — Так что адвокат нам не понадобится.

Гулевский согласно кивнул.

— Мы рядом! — закрывая за собой дверь, объявил Стремянный. То ли Гулевскому, то ли следователю.

Мелешенко пожевал губами.

— Ловко вы меня, — буркнул он.

— Что? Взбучку получил? Ничего. Может, хоть сейчас до тебя дойдет, что закон — все-таки не дышло.

— Может. Все может, — протянул Мелешенко. Он замялся. — Так вот, по вашему уголовному делу. Показания Арины Серебрянской полностью противоречат другим доказательствам, — объявил он. Гулевский почуял недоброе. — Она возводит напраслину на невиновного человека, — глядя мимо посетителя, продолжил следователь.

— К тому же, нарушая тайну следствия, делает это публично, вызывая нездоровый ажиотаж. Передать дело в суд, не устранив такое существенное противоречие, не имею права. Либо это умышленная клевета, либо — она добросовестно заблуждается. Начал досконально перепроверять, — вдруг, какая личная неприязнь, — и забавная штука вскрылась, — Мелешенко достал из ящика тоненький файлик.

— Так вот, оказывается, ваша ключевая свидетельница лечилась от психического заболевания и до сих пор состоит на учете в психдиспансере по поводу травмы головы.

— И — что с того? — Гулевский догадался, к чему клонится разговор, и разом взмок. — Если вы это обнаружили, то знаете, что лечение она проходила в связи с черепно-мозговой травмой, полученной в результате автоаварии. Там же потеряла мужа и неродившегося ребенка. Удивительно, что вообще выжила. Но ныне она полностью вменяема и способна отдавать отчет своим действиям и руководить ими. Можете побеседовать с лечащим врачом.

— Можем, конечно! — подтвердил Мелешенко. — Но надежней провести стационарную судебно-психиатрическую экспертизу.

Все-таки, — он заглянул в листик, на котором Гулевский разглядел шапку наркодиспансера, — диагноз больно серьезный.

— Надеюсь, любезный, вы шутите? — Гулевский предостерегающе прищурился.

Мелешенко с огорченным видом развел руки.

— Вы что же, всерьез собираетесь бросить свидетеля!! в психушку?! — Гулевский в гневе вскочил. — Это не семидесятые годы, и она не диссидент, с которыми боролась советская власть. У вас нет ни законодательного, ни морального права помещать в психбольницу безвинного человека! Слышите?!

Начальник следствия вскинул, наконец, голову. Гулевский разглядел под очочками упрямое выражение.

— Послушайте, Мелешенко, — стараясь выглядеть внушительно, произнес он. — Вы ж молодой человек. Только начинаете карьеру. Неужто сами не понимаете, что вам отвели роль пешки под сдачу? Дело это громкое, на слуху. Да и я не отступлюсь, пока не добьюсь справедливости. Ведь, исполняя чужую волю, вы рушите собственное будущее. Пусть не сию минуту. Но позже, когда политический климат переменится.

Аргумент оказался неудачным. Напряженное выражение на лице следователя разгладилось. Стало очевидно, в перемену политического климата он верил так же мало, как в январские подснежники. Потому что твердо знал, что подснежники появляются только весной, когда из-под сугробов «полезут» зимние трупы.

— Вы так накидываетесь, профессор, что можно подумать — все зависит от меня, — произнес он насмешливо.

— А от кого же?

— Да от вас! Вы сами ради собственных амбиций гоните девчонку на муки. Прекратите принуждать ее ко лжи, и — никакой экспертизы не понадобится.

— Если решишься на такое, я тебя так ославлю по миру, что собственные дети твоей фамилии стыдиться станут! — пригрозил Гулевский.

— Только не тяните. А то как бы поздно не оказалось, — как ни в чем ни бывало, напомнил следователь. — Почеловечней бы надо быть. Мне и то дуреху эту жалко.

Из следственного комитета Гулевский вышел словно обезвоженным. Прежде в нем теплилась надежда на то, что огласка, которую получило дело, заставит противную сторону отступиться. Отныне иллюзии оставили его. То, что он услышал, и есть позиция власти — ни за что ни под каким нажимом не выказывать и тени слабины. Для власти безопасней прослыть жестокой и неправедной, нежели смешной и малосильной.

Отступаться не собирался и он. И дело давно было не в личной обиде. Но в чем прав Мелешенко, — всему есть цена. Истина по делу — штука важнейшая. Но и она не стоит того, чтобы поломать судьбу двух доверившихся ему женщин.

Гулевский уже дважды получал Е-мэйлы из Германии от Машевича. В последнем письме Машевич написал, что обстоятельства его дела бурно обсуждаются правовым сообществом. Международная ассоциация юристов даже подготовила соответствующее заявление и воздержалась от опубликования только из боязни доставить неприятности самому Гулевскому. Но готова обеспечить содействие в Страсбургском суде. Поэтому его приезд на Запад был бы очень желателен. Гулевский и сам понимал, что возможности добиться справедливости внутри России для него исчерпаны. А значит, обстоятельства просто выталкивают за рубеж.

Но как же трудно признаться любимой женщине, что защитить ее ты оказался не в состоянии. И все, что способен предложить, — уехать вместе из страны. Из своей страны.

Гулевский с тяжелым сердцем открыл дверь квартиры, не зная, как сказать о полученном ультиматуме. Беата опередила его.

— Илюша, ты станешь сердиться, — выпалила она, едва он переступил порог. — Конечно, я виновата, что не согласовала с тобой. Но я все-таки вышла на ВИП’а, о котором говорила.

Беата умоляюще припала к нему.

— Фамилия его Томулис. Слышал, конечно? Сегодня сам перезвонил. Сказал, что хочет с тобой увидеться. Не согласился даже, а именно — захотел.

Лицо Гулевского свело судорогой.

— Ты что, его знаешь? — догадалась Беата.

* * *

Это было последнее дело следователя по особо важным делам Гулевского. Уже был готов приказ о зачислении его в адъюнктуру Академии МВД, а Гулевский все не мог закончить в суд многоэпизодное дело о групповых хищениях в Управлении рабочего снабжения Ленинградского речного пароходства. Давно были предъявлены все обвинения, арестованы основные фигуранты, начальство раздраженно напоминало: громкое дело заждались в суде. Но Гулевского не оставляло ощущение, что за сановными фигурами проворовавшихся руководителей скрывается незримый кукловод, эдакий подпольный Корейко, к которому и сходятся все нити.

Лишь когда начал подпирать республиканский срок по делу, Гулевский неохотно засел за обвинительное заключение. И тут при инвентаризации малюсенького поселкового магазинчика с торговым оборотом в две тысячи рублей обнаружились излишки дефицита аж на тридцать тысяч. Тогда-то и всплыла фамилия старшего товароведа Йонаса Томулиса.

При первом же допросе Томулис Гулевского поразил. Крупный, неспешный, со вкусом одетый прибалт не заискивал, не старался, как другие, понравиться следователю. Напротив, разглядывал Гулевского с насмешливым прищуром прозрачных глаз. Предложение чистосердечно покаяться его развеселило.

— Сколько? — коротко спросил он. Гулевский угрожающе переменился в лице. Движением пальца, обутого в богатый перстень, Томулис остановил его.

— Мальчик! Оно тебе надо? — произнес он тоном, каким говорят с заигравшимися детьми. — Ты герой, испек горяченькое дельце. А со мной у тебя один геморрой. Тебе кажется, будто я и есть главный тайный человек в пароходстве? Но никто подтвердить такого не сможет. Тогда из-за чего корячиться? Из-за мелочи, что нашел? Излишки и есть излишки. Бог его знает, откуда взялись. За них не посадишь. Станешь доказывать хищение, зубы обломаешь… Что ты мне тут своим законом мозги намыливаешь?.. Верю, что многих пересажал. При твоей-то ретивости. А ты мне лучше, если у нас на честность пошло, признайся, скольких тебе посадить не дали…

Вот то-то! Потому что закон твой — для тех, кто под ним. А кто на крыше, туда уж не дотягивается.

Он озабоченно глянул на золотой «Роллекс».

— Короче, двадцати тысяч хватит? Если нет, торг уместен. А то у меня еще встреча…

Гулевский пошел за продлением в союзную прокуратуру. И через два месяца, «загоняв» инвентаризаторов, ревизоров и экспертов, доказал, что Томулисом за счет пересортицы похищено и свезено в магазинчик для последующей перепродажи товара на восемь с половиной тысяч. Логично было предположить, что и остальной обнаруженный дефицит похищен таким же способом. Больше того, агентурные данные подтверждали, что Томулис действительно тот, кто разработал и отладил схему разворовывания пароходства. И, конечно, положил в свой карман многажды больше, чем жалкие по его масштабам тридцать тысяч. Просто доказать это официально никак не получается. Уж больно ловок оказался. И уже само начальство, войдя в раж от праведного гнева, требовало, чтобы Томулису было вменено хищение всех обнаруженных тридцати тысяч. Доказано-не доказано, — всех! А уж суд его, голубчика, от души приголубит. В этом-то Гулевский не сомневался. Но здесь лежал законодательный водораздел. Хищение свыше десяти тысяч рублей квалифицировалось как особо крупное и относилось к числу «расстрельных».

А доказать-то удалось лишь восемь с половиной. И хоть скрежетал зубами Гулевский, против закона не пошел. В результате всех исполнителей осудили по «расстрельной» статье. Главному же организатору было предъявлено обвинение лишь в «обыкновенном» хищении.

Уже в следственном изоляторе, подписав последний протокол, Томулис отодвинул дело от себя.

— Не понимаю таких людей, — заявил он, выцеливая из-под косматых бровей следователя. — От начальства наверняка за волокиту схлопотал. Кодлу всяких — разных спецов от дел отвлек. Сам два месяца не спал-не пил. И — для чего?! Хоть бы для ордена! А так… Что в голове у людей? Сам жить не буду, только б другому не дать. Тебе что, свербело меня посадить? Разве серийного убийцу поймал? Ведь, если глубже копнуть, сажать надо тех, кто ворует с убытку, а не с прибыли. Не было б меня, и воровать было б нечего. Вот бы о чем таким как ты задуматься. Фитюльку себе придумали из закона и пляшут вокруг, будто язычники!

На том и расстались.

До двухтысячных сведения о Томулисе поступали отрывочные. Быстро освободился, вернулся в Ленинград, в пароходство. В начале девяностых ловко приватизировал несколько крупных судов. О методах можно было догадаться по распространившейся кличке — Ян «Мочилово». При Собчаке стал близок к мэрии. В поле зрения появился уже в команде Путина. И хоть имя его не было на слуху, в кулуарах именно Томулиса завистливо величали «кошельком» премьера.

* * *

— Не думаю, чтоб из этой встречи что-то путное вышло, — покачал головой Гулевский. Но смотреть на поникшие плечи любимой было невозможно. Сам-то ничем утешить не мог.

— Ладно, попробуем, — согласился он.

— Он сейчас как раз в Товариществе, — оживилась Беата. — Так-то, считай, не живет. Купил для… не для себя, в общем. Просил, как приедем, позвонить. Ко мне в кабинет зайдет!

Гулевский безразлично кивнул. Он сомневался, что Томулис захочет помочь ему. Но зато был твердо уверен, что бывший подследственный не откажет себе в мстительном удовольствии потоптаться на поверженном гонителе. Что ж? Кажется, ему суждено до конца пройти путь унижений.

* * *

Томулис вразвалочку прошел к столу управляющей, уселся на стул подле Беаты, по-свойски чмокнув ее в локоток, и лишь после этого вскинул глаза на Гулевского, задержал взгляд, будто сверяя увиденное с тем, что помнил.

Сам Томулис, и прежде не худосочный, еще погрузнел. Но так же вальяжно-неспешен, крупные черты лица не расплылись, так же элегантен. Так же выцеливает из-под косматых бровей водянистыми своими прибалтийскими глазами. Разве что космы на бровях поседели и торчат пучками, будто серебристые стрелы из колчана.

Если б Гулевский не знал его раньше, решил, что вальяжность эта от ощущения безмерности собственной власти. Но Томулис оставался таким и в тюремной камере. Похоже, он был из редких людей, которых не меняют обстоятельства. Напротив, они сами приспосабливают обстоятельства к собственной выгоде.

— Что? Влип, следопут? — процедил он, не здороваясь. Ноздри Гулевского оскорбленно затрепетали. Губы свело в скобку. Хамства не спускал никогда и никому.

Но, прежде чем он взорвался, Томулис, как когда-то, вскинул палец с нанизанным крупным перстнем. Кажется, и перстень сохранился с тех времен.

— Считай, сейчас я за следователя, — примирительным жестом он подозвал Гулевского подсесть поближе.

— Я, пожалуй, кофе приготовлю, — Беата, непривычно суетливая, отошла к хозяйственному столику в углу. Гулевский вытащил из портфеля разбухший от подколотых бумаг скоросшиватель.

— Кляузная папка? — хмыкнул Томулис.

— Здесь по сути все, — объяснил, не реагируя на насмешку, Гулевский. — Процессуальные документы, переписка, жалобы, ответы из инстанций. Но только, — он задержал папку на весу, — может, вы не в курсе. Сердцевина всего здесь — господин Судин.

— Что ж с того? Не без суда и на Судина, — Томулис вытянул скоросшиватель из его руки, взвесил. — Ишь ты! Опять у нас с тобой, считай, уголовное дело.

Открыл первую страницу, погрузился в чтение.

Беата подала ему чашку дымящегося кофе с печеньем на блюде.

— Спасибо, хозяюшка, — Томулис поймал женскую руку, поцеловал запястье. Не отрываясь от чтения, принялся отхлебывать, будто чифир на зоне.

— Угу! Очень даже угу! — воодушевленно бормотал он. — А это — вовсе угу!

Беата и Гулевский переглянулись, обнадеженные. Последние страницы Томулис перелистал, не вчитываясь. Негодующим движением отодвинул папку.

— Но Юрка Судин — каков негодяй! Ужо получит! — он аж зажмурился.

— Правда ведь? — обрадовалась Беата.

— Конечно, негодяй, — подтвердил, думая о своем, Томулис. — Его ведь специально к Мелкому в администрацию для пригляда приставили. А он, сукин сын, обуркался и начал Мелкого на второй срок подбивать. Вроде как свою игру затеял — на раскол. Терпеть таких несистемщиков ненавижу!.. Очень твое дельце кстати подвернулось. В бараний рог скрутим!

Толстые пальцы его сами собой вытанцовывали на папочке. Наконец обратил внимание на глубокое разочарование во взгляде Гулевского.

— А! Вот ты о чем, — тонко догадался он. — Что ж тут обижаться? Свой интерес всегда на первом месте. Но раз уж совпало, и за тебя посчитаюсь.

— Имейте в виду, Егор Судин за границей и добровольно не вернется. Придется решать вопрос об экстрадиции, — напомнил Гулевский.

Томулис поморщился.

— Лишние хлопоты. Только чернила изводить, — равнодушно отмахнулся он. — Накажем по справедливости. И салажонка, и папашу его хитромудрого.

— По справедливости — это, по-вашему, по понятиям? — Гулевскому припомнилась мрачная кличка Томулиса.

Томулис, дотоле благодушный, будто поняв, о чем тот подумал, неприязненно скривился:

— А ты б как хотел? Рыбку съесть, но чтоб косточки другой отчистил?

Гулевский ощутил в изменившемся тоне угрозу, да и Беата за спиной Томулиса умоляюще прижала палец к губам.

— Я б хотел, чтоб все решилось по закону, — объявил он.

— По закону? — взгляд Томулиса сделался колючим. Доброжелательства как ни бывало. — По какому, интересно? По которому сажал меня в пароходстве? Или по которому после я это пароходство в карман себе положил? А в девяносто седьмом в Красноярске заводишко из-под губернатора увел. Тоже вроде тебя настырный оказался, — закон под меня подвел. Уж и камеру в тюрьме справил. Только адвокаты мои пошибчей оказались. Занесли в суд, и закон восторжествовал на моей стороне. Потому что закон против силы не годится. На силу должна другая сила найтись. Она и нашлась — на твою удачу. Помнишь, когда-то я тебе говорил, что закон твой — кувалда для тех, кто под ним. А кто выше махнул, — уже не дотягивается. И что теперь скажешь, кто из нас выше получился?

Он торжествующе выпятил нижнюю губу.

— Скажу, что вор — хоть внизу, хоть наверху, — вором и остается! — рубанул Гулевский.

Беата в углу безнадежно охватила руками щеки.

Томулис от неожиданности поперхнулся.

— Эва, каков ершистый крестник! — глумливо кивнул он Беате. Увидел, как вспыхнула она, испуганная. — Мы ведь с ним крестники. Сажал меня когда-то. Ладно, на первый раз спущу. Раз уж в долгу.

Гулевский непонимающе сощурился.

— Помню, поди, что ты меня из-под расстрельной статьи вывел.

— Сумел бы доказать всю сумму, не вывел.

— И это знаю. Уперт. Только не больно тебе твой закон в помощь. А я помогу. Своими методами. Если, конечно, не погнушаешься. А то, знаешь, палку и перегнуть недолго. Так что, вступиться или продолжишь бумажки подшивать? — он насмешливо отпихнул скоросшиватель, потянулся, разминая поясницу.

Беата в углу молитвенно сложила ладошки.

— Поступайте как угодно, — выдавил из себя Гулевский.

— То-то, — Томулис удовлетворенно прихлопнул крышку стола, тяжело поднялся.

— А как с… дочей? — не утерпела Беата. — Нас ведь на допрос…

— Думать забудь, хозяюшка, — снисходительно успокоил Томулис. Ловко поцеловал ее в локоток. — Пришла пора самих допросителей поспрошать.

— Мы ведь ее меж собой хозяюшкой зовем, — сообщил он Гулевскому. — И в обиду не дадим… Раз уж мужика рядом нет, чтоб защитить.

Гулевскому показалось, будто его хлестнули по щеке.

— Зачем ты так?! — вспыхнула Беата. — Это же несправедливо! Сорвавшееся «ты» смыло с Томулиса показное благодушие. Лицо пошло пятнами. Он с силой ухватил Беату за плечи.

— А променять меня на этого — справедливо?! — прорычал он. — Меня, который для тебя — только пальчиком поведи! И что взамен? Купилась на ля-ля о принципах да эмпириях. А коснулось, — так к реальному мужику прибежала. Видно, и впрямь все бабы дуры, — он безнадежно махнул рукой. Грузно пошел к выходу.

— Что обещано, выполню, — произнес он, не оборачиваясь.

Не дождавшись, пока затихнут увесистые шаги, Беата подбежала к Гулевскому:

— Илюша! Не слушай. Это все не так. Ты все, что мог, сделал!

— Меня будто помоями залили, — с трудом двигая сведенными скулами, признался Гулевский.

— Ну, что ты выдумываешь? Да и что ты мог против махины? Не кори же себя. Главное, все позади. И мы вместе. Ну, хочешь, если невмоготу, и впрямь уедем? — Беата попыталась обнять его. Гулевский отстранился.

— Пойду я, — пролепетал он.

— Как пойду? — Беата задохнулась. — Ты что надумал? Тем более теперь, когда все будет хорошо!

Она вновь кинулась к нему.

— Да не будет! — в отчаянии выкрикнул Гулевский, заставив испуганную Беату остановиться. — Как же не понимаешь, что не будет.

— Вот ты о чем, — будто только теперь догадалась Беата. — Но ведь это было до нашей встречи. Ты ж не думал, что все эти годы…

Гулевский поднял на нее больные глаза.

— Не думал, конечно. Но теперь-то думаю!

Помертвевшая Беата с оскорбленным видом отступила в сторону.

— Что ж, раз так, ступай!.. Совсем ступай, — холодно уточнила она.

Гулевский, понимая, что только что вновь искорежил собственную жизнь, бросился вон.

* * *

Все переменилось на диво быстро. Уголовное дело о таксистах-отравителях в порядке надзора затребовала прокуратура. И вскоре Генеральный прокурор доложил президенту о выявленных фактах вопиющих злоупотреблений и нарушений прав человека, допущенных при расследовании громкого, резонансного дела. Президент, дрожа от негодования под телекамеры, потребовал разобраться с фальсификаторами по всей строгости закона.

Последовали оргвыводы. Мелешенко отстранили от должности и вскоре арестовали. Уволили нескольких руководителей в следственном комитете и в милиции. В интернете вывесили сообщение, что на допрос в Главное следственное управление следственного комитета по Москве был вызван заместитель Главы президентской администрации Юрий Судин, дни которого у власти, судя по всему, сочтены.

В юридических кругах поползли слухи, что влияния Гулевского хватило, чтобы сбросить одного из первых людей государства. Телефон, дотоле молчаливый, раскалился от звонков. Абоненты, месяцами остававшиеся «вне зоны действия сети», дружно активизировались и возмущенно допытывались, куда это зазнавшийся профессор пропал на столь длительное время и почему в тяжелую минуту не обратился за помощью.

* * *

Гулевский откинулся в кресле, грустно оглядывая многолетний свой кабинет, который покидал навсегда. Из коридоров доносились позвякивание посуды, топот ног и возбужденные голоса, — сотрудники накрывали прощальный стол. В сущности, пора было выходить, — верная Арлетта уже дважды намекающе заглядывала.

Должен, правда, еще подъехать Стремянный. Гулевский передавал часть своей библиотеки в дар Академии. И Женя второй день перевозил книги из его квартиры и с дачи.

Гулевский уезжал. За рубежом ждал годичный контракт на чтение цикла лекций. Пока — годичный. Что будет дальше, старался не думать. Только вот непослушная душа ныла и, будто протестуя, не давала спать по ночам.

Что ж, пришла пора прощания! Он решительно прихлопнул себя по коленям. Даже начал подниматься. И тут среди затушеванного гула уловил вороватое цоканье подковок от порога кафедры в сторону его кабинета. Чужих подковок. Охваченный нехорошим предчувствием, Гулевский уставился на дверь.

Вошел низкорослый человек с нездоровым румянцем на отекших книзу щеках и болезненно красными, слезящимися глазами. Прежде чем закрыть за собой дверь, робко улыбнулся. Только тогда Гулевский окончательно уверился, что перед ним Юрий Михайлович Судин.

— Извиняюсь, что без звонка. На допрос опять вызывали, — сообщил Судин, неуверенно опускаясь на стул. — Меня ведь теперь кто хошь туда-сюда.

Он изобразил ладошкой движение маятника.

— Признавайся, говорят, что сын — преступник. А то хуже будет. И сами от собственной смелости аж обоссываются, — он хихикнул. Гулевский, наконец, разобрал, что Юрий Судин совершенно пьян. — А чего не признаться? Ему теперь все едино — преступник, нет ли.

— Почему вдруг все едино?

— Как то есть? — Судин озадаченно прервался. — А чего мертвецу?

— П-почему мертвецу? — Гулевский с усилием сглотнул.

— Так утонул мой Егорша позавчера на Красном море во время дайвинга. Десять лет по всем морям да океанам нырял. Дипломы на глубинное погружение имел. А тут вдруг в луже. Клапан какой-то отказал. Знаем мы этот клапан… Да будет из себя изображать! Будто не знаешь, — рассердился он.

— А почему собственно я должен знать? — недоумевающе переспросил Гулевский.

— Потому что потому, — Судин раздраженно обернулся на посторонний звук. В щель протиснулся носик Арлетты.

— Выйти вон, когда без разрешения!.. — выкрикнул он сорвавшимся голосом. Обвисшая кожица на истончившейся шейке гузкой мотнулась в такт движению. От неожиданности Арлетта захлопнула дверь, едва успев выдернуть собственную голову.

— Нервы стали, — извинился Судин. С особенной ухмылочкой оглядел Гулевского.

— Вы что? — холодея, догадался Гулевский. — Всерьез полагаете, что я имею отношение к гибели вашего сына?!

— Чего уж теперь хитрить, — Судин лукаво погрозил пальчиком. Выдохнул тяжко. — Моя беда, что недооценил тебя. Думал, и впрямь юродивый! А ты непрост оказался. Эва, как сумел коны разбросать. Прямо в масть!

Он уважительно поцокал.

— Но я не в обиде. Мой твоего замочил. Ты — моего. Баш на баш получается. Так что предлагаю ничью. Может, замолвишь перед Томулисом? Мне б только к папе пробиться. Я б объяснился. Ведь они все не так поняли!

— Убирайтесь-ка вон! — потребовал Гулевский. — Или желаете за шиворот?

Рык его разнесся по кафедральным коридорам. Все смолкло. Судин опасливо поежился.

— Значит, не сведешь, — резюмировал он. — Того и боялся. Да и вообще это я на всякий случай. Дай, думаю. Так-то понимаю: кто ж такое прощает? Тем более, когда сверху оказался. Тут уж — до упора!

Он ткнул кулачком к полу. Поднялся, качнувшись. Хотел что-то добавить на прощание, да передумал. Лишь выходя разудало махнул рукой.

Катя Потапенко давно уж выстроила членов кафедры в шутливом почетном карауле и нетерпеливо поджидала, чтоб убрался странный посетитель. Едва дождавшись, поспешила к кабинету, который с завтрашнего дня ей предстояло занять.

— Илья Викторович! Ау! — еще из коридора, бодреньким тоном заговорила она. — Разрешите доложить. Народ к разврату собрался! Заждались своего атамана! — улыбаясь, распахнула дверь. — Господи! Илья Викторович! Да как же это?!

Гулевский, мертвенно бледный, с искаженным лицом рвал на себе ворот.

* * *

Очнулся Гулевский в одноместной реабилитационной палате госпиталя МВД. Какая-то тень заслоняла от него льющееся через окно весеннее солнце. С усилием размежил веки и буквально воткнулся в тревожные, огромные, снизу, глаза Беаты.

— Наконец-то! — она заплакала.

Гулевский прислушался, — из коридора доносилось знакомое рокотание, сопровождающееся женским хихиканьем.

— Женька, кто ж еще?! — подтвердила Беата. — Хочу раскладушку в палату. А они уперлись. Вот он и обаяет.

Слабым движением Гулевский попросил ее пригнуться.

— Только не уходи, — прошептал он.

— Даже не надейся.

Должно быть, за время болезни сдерживающие центры совсем отказали, — глаза Гулевского наполнились влагой.

Отныне Гулевский просыпался, ища глазами Беату, и засыпал со сладостным чувством, что увидит ее по пробуждении. Странные коленца отбрасывает жизнь. Еще недавно, здоровый физически, но, искореженный, надломленный, втайне мечтал о забвении. Здесь же, на больничной койке, с трудом выкарабкиваясь из небытия, он чувствовал себя совершенно счастливым.

Посетителей пока не пускали. Тем неприятней скребанули Гулевского внезапно донесшиеся от лифта победительные голоса.

Дверь распахнулась. В палату, в накинутых белых халатах, вошли зам Генерального прокурора Толстых и следом — обремененный тяжелыми пакетами Резун.

— Огурец! Просто свеженький огурец! — с порога, еще не разглядев больного, заговорил Толстых. — А таких страхов наговорили!.. Ну, разве не огурец?

Он требовательно обернулся к Резуну.

— Так это ж Илья Викторович! Не человек — кремень… Гвозди бы делать из этих людей… Одно слово — Гулливер! — подтвердил тот, откровенно любуясь учителем.

Беата заметила, что по лбу больного забегали знакомые волны.

— Не долго, пожалуйста, — сухо напомнила она.

Резун понимающе закивал, передал ей подношения.

— Илья, дорогой! Знал бы как рад, — прочувствованно произнес Толстых. — Не от себя одного говорю. Многие рвались. Но мы отодвинули, — нечего гордость нации попусту тревожить. Решили, что хватит самых близких.

Усмешка больного смутила велеречивого прокурора.

— Тут слушок прошел, будто за границу собрался, — припомнил он. Выдержал паузу, дожидаясь ответа. Не дождался.

— Не верю! — с новой силой громыхнул Толстых. — Чтоб такая глыба… Мы не настолько богаты, чтоб Гулливерами разбрасываться. Так говорю? — потребовал он от Резуна.

— Академия ждет-не дождется возвращения мэтра, — подтвердил тот.

— Я, кажется, не прошел аттестацию, — напомнил ему Гулевский.

Резун конфузливо хихикнул.

— Вы за кого своего ученика держите? — возмутился он. — Я что, дурак, такими кадрами разбрасываться? Рапорт еще тогда под сукно положил. Знал, что Гулливера никто не повалит!.. А уж нынче-то!

Он намекающе скосился на слегка притухшего прокурора. Подтолкнул.

— Валерий Георгиевич! Илья Викторович еще слаб. Так что пора о главном.

— Да! — встряхнулся тот. — Дело твое, Илья Викторович, много шуму наделало. Даже за границей. И главное, как и все, с тобой связанное, мощным, я бы сказал, интеграционным толчком стало. Короче, — он торжественно подобрался. — Президент дал команду срочно подготовить полный блок антикоррупционных законов. По всем, понимаешь, направлениям и отраслям права. Как ты всегда добивался. Чтоб без лазеек. Утверждена очень полномочная межведомственная комиссия, — он потряс кулаком. — Собственно, мы с Резуном по ее поручению и прибыли. Кандидатура председателя, считай, не обсуждалась. Тут даже из следственного комитета единогласно проголосовали. Да и в самом деле — кто, если не ты? Твоя энергия, твоя прославленная принципиальность!..

Гулевскому послышалось тихое всхлипывание у окна. Он повернул голову. За ширмой, невидимая посетителям, мелко сотрясалась Беата. Встревоженный Гулевский приподнялся на подушке. И — разглядел. Прикрыв рукой рот, Беата заходилась от приступа неудержимого смеха. И в глазах искрились задорно «косящие» бесенята, те самые, что и во время первой их встречи. Теплая, нежная волна захлестнула Гулевского. Будто на иссохшую, умирающую почву хлынул живительный поток.

Как умереть легко

Часть 1. Фосфорные спички

1

Что такое супружество? Когда по учащенному дыханию жены ты безошибочно определяешь, о чем пойдет речь, и с какой целью заводится разговор. А по морщинке на переносице догадываешься, что она пытается от тебя скрыть.

Когда жена на кухне подняла зазвонившую трубку и не сразу ответила, Заманский напрягся от нехорошего предчувствия. Когда она сдавленным голосом произнесла: «Витя, возьми! Это из России», — он понял, что случилось несчастье. А когда прибавила: «Левушка звонит», — сердце Заманского сжалось. С Левушкиным отцом, Зиновием Иосифовичем Плескачом, он в последний раз общался по скайпу два месяца назад. За год до того внезапно умерла жена Зиновия, Лидушка, — во сне оторвался тромб. Смерть ее обрушилась на Зиновия, будто цунами на сонный пляж. Известный тульский антиквар, по-еврейски умудренный, устойчивый к ударам судьбы, впал в глубочайшую депрессию. Заманский на похороны не успевал и добрался до России лишь на сорок дней, — и то по настоянию Левушки, напуганного беспробудной скорбью, в которую погрузился отец. Заманский и сам не на шутку перепугался, когда в аэропорту вместо полнокровного пятидесятилетнего сибарита с неизменной ироничной складочкой возле губы встретил его поникший, осунувшийся подстарок. Натужная улыбочка на изможденном лице казалась наспех приклеенной. Зиновий привез друга в свой стилизованный под з а мок коттедж, стены и лестничные проемы которого оказались увешаны фотографиями и портретами покойной. Со скорбным видом провел Зиновий гостя по этажам. Заводил в гостиную, показывал на китайскую вазу: «Эту вещь Лидушка особенно ценила», — и по ложбинкам впалых щек стекали слезинки. Садились за стол, он оглядывал приготовленные приборы, возмущенно хватал вилку: «Как можно! Это ж ее любимая!» И спешил переложить в отдельное, потаенное место.

— Видишь, как оно перевернулось! — простонал он. Заманский увидел, — Зиновий Плескач превратил собственный дом в пантеон, в котором медленно угасал, вяло барахтаясь в сладкой патоке воспоминаний. — Значит, так, немедленно выбираемся из этой клейкой паутины, — рубанул наутро Заманский. — Хочешь — ко мне в Иерусалим. Антиквару там раздолье. Нет, двинь в кругосветное путешествие эдак на полгодика. Лучшего лекарства от хандры человечество не придумало. Плескач вяло соглашался. И продолжал соглашаться последующие месяцы, что общались они по скайпу. Но все усилия Заманского вывести друга из состояния апатии оставались тщетны. После смерти жены Зиновий разошелся с многолетним партнером по бизнесу, оставив ему общий магазин; в комплексе «ИнтерСити» купил под антикварный салон двухсотметровое помещение, расставил по стеллажам экспонаты и часами просиживал в разлапистом, времен Георга Второго, кресле. Разглядывал альбомы или переводил оцепенелый взгляд с бронзовых канделябров на торшеры в стиле Рококо, со столового серебра на голландскую акварель. Зачастую там же и ночевал. Особенно по будням, когда не ждал приезда сына. Левушка по окончании политехнического университета поступил в аспирантуру МГУ, осел в Москве, в квартире, купленной для него родителями. А в Тулу приезжал на выходные поддержать безутешного отца. К антикварному делу совершенно равнодушный, он грезил необыкновенными научными изысканиями — с Нобелевской премией на выходе. Отец, мечтавший о продолжателе династии, увлечение сына не понимал и не принимал категорически, оценивая едва ли не как предательство.

Как-то в разговоре с Заманским он обмолвился, что из-за Левушкиного отступничества жизнь окончательно оскудела, и он все чаще обращается к мыслям о смерти. — О чем ты? — возмутился Заманский. — Станет сын антикваром — не станет, но без тебя ему в жизни придется совсем худо. Сам же плакался, что в двадцать пять он все тот же неприспособленный домашний ребенок. Да если бросишь его одного на этом свете без опоры, как думаешь, какими звездюлями тебя Лидушка на небесах встретит? Заманский обратил разговор в шутку. Но страх за друга поселился в нем нешуточный. Он связался с Левушкой и принялся уламывать ради отца вернуться на время в Тулу и хотя бы попробовать вникнуть в антикварное дело. А там чем черт не шутит… Левушка полагал, что черт уже подшутил над их семьей, и подшутил жестоко. Но все-таки, сам ли или поддавшись на уговоры Заманского, перебрался в Тулу. Возвращение сына, и, главное, согласие его перенять отцовскую профессию, подействовало на Зиновия самым целительным образом. Он воспрял духом, заговорил о совместных семейных проектах, расхваливал смышленого, на лету схватывающего Левушку. Мечтал, как станет потихоньку передавать наследнику наработанные связи. Даже поведал, что поддался на уговоры сына поездить по миру, и на днях они вдвоем улетают в тур по Италии. «Особенно жду — не дождусь Флоренции. Представляешь, галерея Уффици — своими глазами?!» В надтреснутом голосе его Заманский расслышал хорошо знакомые по прежним временам нетерпеливые звонкие нотки. Казалось, кризис миновал. И вдруг — этот звонок. Заманский безысходно поднял трубку. — Отец? — бросил он в пустоту. — Да, — глухо ответил Левушка. — Сердце? Левушка замешкался. — Не понял? Сердце? Инсульт?! Ну!.. — Сам, — прошелестело издалека. — Покончил с собой. Отравился коллекционными спичками. Левушка подождал, выжидая реакции собеседника. Заманский молчал, подавленный. — Хотим похоронить как можно быстрее, желательно завтра. Папа сутки пролежал на жаре в салоне, — пояснил Левушка. — Впрочем, сейчас уточню…Да, следователь не возражает. Дядя Вить, может, хотя бы на девять дней успеете? В Тель-Авиве же проблем с билетами нет, — голос его просел. — Вылечу как только смогу, — пообещал Заманский, разъединяясь. Он так и не выбрался на помощь к живому. Оставалось воздать почести умершему.

— Что, господин следователь, помчишься дело расследовать? Застоялся за пять лет, — жена распахнула платяной шкаф и, полная сарказма, постучала по тремпелю, на котором побрякивал медальками парадный мундир полковника юстиции.

Намек был прозрачен: в прежние времена Заманский под видом оперативных дежурств и засад не раз и не два исчезал из дома на несколько суток.

— Да нет никакого дела! — буркнул он. — Зиновий сам… свел счеты с жизнью.

Сконфуженная жена задвинула мундир на место. — Значит, не смог-таки без нее, — завистливо рассудила она. В глазах читался упрек: ты-то, случись что со мной, небось, живо отхватишь бойкую бабенку, да и заживешь в свое удовольствие.

— Вешаться бы точно не стал, — подтвердил ее худшие опасения Заманский.

Не в силах снести такую обиду жена вспылила.

— Прям завтра и полетишь? Уж забыл, что обещал Аську свозить на Мертвое море. Она ткнула пальцем на комнату, в которой отсыпалась дочь. — Мертвое море может подождать! — огрызнулся Заманский. — Это мертвец может подождать! — Никто ждать не будет, — на пороге своей спаленки в пижаме потягивалась со сна дочь. Девчушка, которую пять лет назад ввезли они в Израиль шустрым пятнадцатилетним огоньком, вытянулась и обратилась в стройную, много выше приземистых родителей, рыжеволосую деву. Только-только отслужила она в Израильской армии. Впереди ожидали каникулы и — мамины кнедлики. Так полагал Заманский. Своенравная Аська рассудила иначе. — Я лечу с тобой в Тулу, — объявила она отцу. — Пора побывать на исторической родине. Заодно одноклассниц бывших повидаю. Ссылки на мрачный повод поездки действия на упрямую Аську не возымели. Да и жена тут же поддержала ее. Присутствие дочери было для нее гарантией, что, оказавшись за две с половиной тысячи километров от дома, блудливый муж будет, хоть под каким-то, но присмотром.

2

Долговязый следователь Лукинов, примостившись за ломберным, восемнадцатого века, столиком, корпел над протоколом осмотра места происшествия. Краем уха прислушивался к телефонному разговору, что вел сын покойного, двадцатипятилетний очкарик Лев Плескач. Длинный и нескладный, как пожарная кишка. Дождался, когда он разъединится.

— Не с Заманским, часом, разговаривал? — полюбопытствовал Лукинов. Левушка, несколько удивленный, кивнул. — Приезжает, стал быть? — Они с папой друзьями были. — Что ж? Имеет право. Граница пока не на замке, — непонятно констатировал Лукинов. В следующую секунду, ощутив приближение рвотных потуг, нашлепнул на нос влажный платок.

За прошедшие жаркие сутки тело самоубийцы подверглось стремительному разрушению. Несмотря на распахнутые окна, в антикварном салоне стоял сладковатый запах разлагающейся плоти.

Понятые — секретарши из соседнего офиса — жались к входной двери, поближе к коридору, где можно было глотнуть свежего воздуха. Казалось, от смрада страдал и сам покойник, утонувший в георгианском кресле. Редкие волосы слиплись на округлом черепе кружочками лука на промасленной сковороде. Правая рука вцепилась в львиную морду на поручне, свесившаяся левая уперлась в застекленный журнальный столик, на котором меж бокалом виски и блюдцем с салями и баклажанами валялась красочная старинная коробка с длиннющими, размером с карандаш, спичками. Судмедэксперт Брусничко, массивный, бородатый, потряхивая седыми патлами, увлеченно копался пинцетом в распахнутом, будто топка, рту покойного. В углу обширного салона пухлотелый эксперт-криминалист Родиченков водил кисточкой по подоконнику. Вроде бы в поисках отпечатков пальцев. Но на самом деле кисточкой махал совершенно механически, не глядя, — будто двор подметал. Затуманенный взгляд Родиченкова метался по стеллажам меж пузатыми надраенными самоварами, потрескавшимися иконами в тусклых окладах, старинными картинами в богатых, орехового дерева, рамах. Особенное внимание его привлекала расставленная на отдельном стеллаже экзотическая коллекция нэцке, изображавших сцены совокупления. На округлой физиономии криминалиста блуждала предвкушающая улыбка. Подметивший это Лукинов обеспокоенно нахмурился: тридцатилетний капитан полиции уже дважды попадался на мелких кражах с места происшествия. — Много пальчиков наснимал? — прикрикнул Лукинов, возвращая криминалиста к действительности. Родиченков неохотно отвлекся от созерцания чужого богатства. — Откуда здесь посторонним пальчикам взяться? Только реактивы изводить. Кто в эдакий бункер, кроме своих, проникнет? Он принялся закручивать и метать в пузатый портфель разбросанные по подоконнику баночки, ухитряясь не побить одну о другую. — Вот почему так по жизни? Одним все, а другие — склянки вонючие на себе таскают, — пожаловался Родиченков. — Да еще от такого богатства и — чтоб добровольно концы отдать! Уму непостижимо. — Уж ты бы нашел, как распорядиться, — не отрываясь от работы, уел его Брусничко. — Чего хитрого? — замечтавшийся Родиченков даже не заметил издевки. — Распродать на барахолке, и до конца жизни живи-припевай. — Кто б сомневался, — хмыкнул Лукинов. — Панорамный снимок не забудь сделать, — напомнил он. — Как раз собирался, — соврал Родиченков; с кряхтением извлек из баула фотоаппарат. В салон, перемигнувшись с симпатичными понятыми, вошел длинноногий опер из местного райотдела. Молча протянул следователю набросанную от руки справку. Не дожидаясь вопроса, отрицательно мотнул головой. Лукинов по косой проглядел справку. Опрошены соседи по этажу, уборщицы, ночные сторожа. Осмотрен журнал на вахте. Прокручена видеозапись на входе в подъезд. Все входившие и выходившие в вечернее время идентифицированы как сотрудники магазинов и офисов на нижних этажах. Никого, кто гипотетически мог бы оказаться посетителем антикварного салона, среди них не выявлено. Самого Плескача в последний раз видел вахтер четвертого подъезда. С его слов, Зиновий Плескач вместе с сыном вошел в здание восьмого июня, в районе десяти часов утра. В потоке людей прошли к лифту. Младший Плескач через час вышел из здания, сел на стоянке у подъезда в свой внедорожник и уехал. Старший до конца дежурства, а именно — до восьми утра девятого июня, не спускался. Вахтер совершенно этому не удивился, — все знали, что Плескач нередко ночует у себя наверху. Лукинов кивком отпустил опера. Для очевидного самоубийства работу тот проделал вполне качественную. Да и остальным пора сворачиваться, пока от трупного дурмана сами не окочурились. Он заставил себя вернуться к протоколу осмотра места происшествия, который из-за духоты давался с трудом. «Так, — забормотал Лукинов, перечитывая написанное. — Стало быть, прямоугольное помещение 200 квадратов; стальная дверь со сложной системой запоров без признаков внешних повреждений. Четыре окна размером…, витые решетки, запертые изнутри. Система сигнализации не нарушена. Видимых следов проникновения нет. Внешний порядок в салоне не нарушен. Со слов сына и компаньона покойного, все предметы антиквариата на месте». На лист бумаги плюхнулась и растеклась жирная капля пота. Лукинов досадливо отер лоб. — Подтверждаешь, стал быть, что из ценностей ничего не пропало? — уточнил он у Левушки. — Визуально как будто все на месте. Но у папы для меня был приготовлен подробный список. Вот! — Левушка, торопясь, извлек из секретера свернутую, стилизованную под свиток длинную опись антиквариата. — Все требовал, чтоб я его чуть не наизусть выучил. Получается, — готовился. Плескач-младший взрыднул. — Ну, будет, будет. Все равно не вернешь, — неловко утешил Лукинов. — Давай коротко пробежимся по твоим показаниям. Он извлек заполненный протокол допроса потерпевшего. — Стал быть, восьмого утром выехал в Белев в командировку. В течение дня и вечера отец не отвечал на звонки. — Был вне зоны действия сети, — подправил Левушка. Лукинов не возражая внес поправку. — Сам не звонил, — продолжил он скороговоркой. — К ночи обеспокоился, поскольку отец после смерти матери легко впадал в депрессию. Прервав дела, под утро девятого выехал в Тулу. — Перед этим среди ночи позвонил нашей уборщице, — напомнил Левушка. — Она ждет под дверью. — Да, да, — согласился Лукинов. — Едва въехав в Тулу, — сразу в салон. В восемь утра, открыв, обнаружил тело отца. Рядом коллекционную коробку с фосфорными спичками девятнадцатого века. Все так? Левушка подтверждающе кивнул. — Подписывай. Внизу. «С моих слов записано верно, мною прочитано». Поскольку самоубийство сомнений не вызывает и заявлений о пропаже ценностей не поступило, салон опечатывать не буду. После нашего ухода запрешь дверь, решетки, поставишь опять на сигнализацию. И можешь заниматься похоронами. А дня через два заедешь, подробно передопрошу…Что-то не так? — встревожился он. Левушкины губы задрожали. Зрачки от ужаса расширились. Следуя его взгляду, Лукинов увидел, что Брусничко, сопя, навалился на мертвое тело, вжал его коленом в кресло, и со скрипом и скрежетом орудует во рту покойника увесистым скальпелем. Ухватистые руки хирурга ходили рычагами.

— Отставить! — рявкнул следователь. Брусничко оглянулся недоуменно. Наткнулся на ошарашенное, готовое взорваться воплем лицо сына, на глазах которого глумились над телом отца. Левушка, обхватив пальцами виски, выбежал из комнаты.

— Палыч! Мозги иногда включать надо! — жестко выговорил медику Лукинов. — Да у него одного жевательного зуба нет. Туда спичка угодила, — без инструмента не вытащишь. — А в морге это сделать было нельзя? Ты б еще при сыне грудину ему пилить начал. — Увлекся, — скупо повинился суд — медэксперт. С площадки этажа донесся хрипловатый басок. Лукинов раздосадованно поморщился, — он надеялся закончить до появления начальства. В салон вошел руководитель следственного управления области Геннадий Иванович Куличенок. Человек без шеи. Лысый череп мыслителя казался вколоченным прямо в крутые плечи. — За лифтом еврейчонок рыдает. Сын, что ли? — обратился он к Лукинову. Тот хмуро кивнул. — Что ж? Его дело — рыдать, а наше дело — закрыть дело, — нехитро скаламбурил Куличенок. Прошелся вдоль стеллажей. Остановился перед коллекцией эротических нэцке. — Ишь каковы, — подивился он. — Совокупляются прилюдно. В прежние времена автора за порнуху бы посадили. А ныне: на тебе — искусство! На такое искусство мы сами большие искусствоведы. Куличенок, пребывавший в хорошем настроении, сально гоготнул. — Между прочим, больших денег стоит, — Лукинов в списке отчеркнул нужную строку, показал шефу. — Иди ты! — поразился Куличенок. — За что только люди готовы деньги платить. Не без усилия отвел взгляд от фривольных фигурок. — Ну что, Лукинов? Похоже, картина ясная? Самоубийство?

— В хрустальной чистоте, — подтвердил следователь. Из дальнего угла донеслось язвительное кхеканье Родиченкова. На него удивленно обернулись. — Говорят, Заманский прилетает, — Родиченков, добившийся всеобщего внимания, повел пухлым плечиком. — Как бы он это самоубийство наизнанку в убийство не перелицевал. Как все бездельники, Родиченков, вроде, не прислушиваясь, слышал все, что говорится другими. — Как Заманский? Почему?! Откуда? — Куличенок, дотоле благодушный, всполошился. — Ну, приезжает! Что с того? — Лукинов неприязненно зыркнул на болтуна. — Заманский — друг покойного. И приезжает на похороны. Только и всего. — Вот как, — Куличенок озабоченно поскреб лысину. — Так точно, что отравился фосфорными спичками? — по-иному, требовательно обратился он к Брусничко. — Вдруг напутали? Брусничко насупился. Патологоанатом с тридцатилетним стажем, он имел репутацию профессионала вдумчивого и глубокого. Больше того, история самоубийств была его страстью. Говорят, старый циник не засыпал, не почитав на ночь «Анализ соматической патологии при завершенных суицидах». Или хотя бы, — не полистав картинки. Но и своенравием славился непомерным. Попытка поставить под сомнение сделанное им заключение выводила Брусничко из себя. Особенно, если исходила от человека, по его мнению, мало смыслящего. Отложив пинцет, он демонстративно оглядел начальника следствия. — Я к тому, что больно способ чудной, — теряясь под насмешливым взглядом, объяснился Куличенок. — Это ж надо, — спички фосфорные раздобыл. Будто никаких других путей, чтоб в мир иной уйти, не существует. — Живут не как все. И даже в мир иной не по — людски уходят, — поддакнул Радиченков. — Ишь ты, — «не как все». Суетимся, собственного прошлого не ведая, — назидательно произнес Брусничко. — Вот и изумляемся всякий раз, когда с необычным сталкиваемся. А это необычное, к вашему сведению, в девятнадцатом веке, пока не появились серные спички, чуть ли не основным способом самоубийств слыло. Особенно среди молодежи, — на почве любовных психозов. Страшная штука была. Те, кто на их производстве работал, поголовно, говорят, от некроза челюстей умирали… Видали, какие звери? Разгрызи головку и — привет. Он вынул из коробки здоровенную спичку, продемонстрировал. — Одной такой за глаза бы хватило. А он аж три штуки для верности запихал. — Так, может, все-таки насильно? — вновь вскинулся Куличенок. Нижняя губа Брусничко оскорбленно наползла на верхнюю. — Будя воздух-то молотить, — не считаясь с начальственным авторитетом, рубанул он. — Сам подойди глянь, если чего понимаешь. Ты попробуй такую махину взрослому мужику меж зубов запихать, и чтоб бесследно? А тут ни пятнышка, ни ссадинки, ни гематоминки ни на шее, ни на теле, ни на запястьях. Конечно, в морге с лупой прошарю. Но и без того очевидно, что все сам проделал. Самоубийство как конфетка. Аж в оберточке…Несите в труповозку. Он разрешающе кивнул мнущимся санитарам с носилками. Потянул с рук перчатки, — свою работу он закончил. Куличенок успокоился, — хоть и сварлив по — стариковски патологоанатом, зато дотошен. Заключению его можно было смело довериться, — за тридцать лет ни одного прокола.

И все-таки весть о приезде бывшего «важняка» лишила начальника следственного управления равновесия. В дверях приостановился. Не повернув головы, погрозил толстым пальцем в сторону Лукинова. — Заманскому ни под каким предлогом, никакой информации! Приехал хоронить, вот пусть и хоронит! Он вышел. — Пять лет прошло, а до сих пор дрейфит, — ухмыльнулся Брусничко. — Станешь дрейфить, когда с такой сволотой, как Заманский, столкнешься, — неожиданно вступился за начальника следствия Радиченков. — Хоть меня возьми. Сколько из меня этот жидяра при осмотрах места происшествия крови попил! Чуть не так, начальству стучал. А не так, по-евонному, всякий раз выходило. Вроде, стараешься. А у него все претензии. И то, что в иудейство свое отбыл, так по мне и слава Богу. Был бы патриот, разве б слинял? А так: раз Родина по фигу, то и катись. Не велика потеря.

Лукинов и Брусничко недобро переглянулись. Медик разлапистой походкой подошел к криминалисту.

Ухватив за пухлое плечо, рывком развернул.

— В хлебальник хошь? — задушевно поинтересовался он. — С чего это? — Радиченков перетрусил. О могучей силе старого врача рассказывали притчи. — С того, что патриот. Нынче что ни бездельник, то обязательно патриот. Штучных профессионалов выживают, а раздолбаи вроде тебя тихой сапой до пенсии проваландаются. Не сдержавшись, тряхнул так, что Радиченков клацнул зубами. — Покалечишь, облом! — закричал он в страхе. — Гляди, а то могу и рапорт! Кое-как вывернулся, обернулся за подмогой к Лукинову. — Не видел и не слышал, — отрубил тот неприязненно. — И вообще, забирай вещдоки и чтоб к завтрему все следы были обработаны. А то я тебя похлеще Заманского отбуцкаю. Радиченков нащупал портфель, с оскорбленным видом ретировался к лифту. Дождался, когда раскроются створки. — Надо же. Вроде, не евреи. А как нерусские! — почувствовав себя в безопасности, выкрикнул он, уже через закрывающуюся дверь. Из опустевшего коридора донесся всхлип. Лукинов вышел. На табуреточке, под дверью, сидела, сгорбившись, ширококостная молодая женщина. Угрюмое выражение некрасивого лица и черный, накинутый на голову платок придавали ей скорбный, монашеский облик. — Ах, да! С тобой еще! — спохватился следователь. — Валентина Матюхина? Ничего нового не скажешь? — Он все для меня, для малыша моего… — не поднимая головы, выдохнула та. — И платил…Я на основной работе меньше получала. — Ладно. Запиши координаты и — свободна. Понадобишься — вызову, — Лукинов отпустил удрученную уборщицу. Вернувшись, увидел, что Брусничко извлек из баула трехсотграммовую флягу со спиртом, разлил спиртное по золоченым коллекционным стопкам. — Работу, можно сказать, закончили, — он протянул стопку следователю. — Осталось вскрыть, сактировать и — в архив. Тут даже Заманскому не над чем будет поурчать. За него? — За него, — охотно согласился Лукинов. Выпил, продышался. — Я, Палыч, мудрые слова недавно услышал: историю пишут победители. Брусничко недоуменно отер бороду. — Это я к тому делу скинхедов. Куличенок напортачил так, что поганой метлой гнать надо было, а его — в начальники подняли. А лучшего следака, который загубленное дело вытянул и раскрыл, из органов выдавили. И фамилию Заманского если и поминают, то ругательно. А случись наоборот, и окажись тогда наверху Заманский… — А мог оказаться наверху? — усмехнулся, наливая по второй, Брусничко. Лукинов сбился. Вопрос оказался в самую точку, будто игла в нерв угодила.

3

Самолет летел в ночи. Дремали укрытые пледами пассажиры. Кто-то храпел — с посвистом и бульканьем. О тгородившись от внешнего мира наушниками, безмятежно подмурлыкивала плейеру Аська. Потом и она, ткнувшись головой в отцовское плечо, засопела. А вот к Заманскому сон не шел.

Еще пять лет назад он совершенно не помышлял об увольнении из органов и уж тем более — об отъезде из России. Все произошло в одночасье.

В Привокзальном районе, в Нижней Китаевке, ночью, на стройке, ударом ножа был убит молодой узбек-гастарбайтер Хикмат Усманов. Страдающая бессонницей старушка видела, как в час ночи сосед по дому Бароничев в возбужденном состоянии выбежал из подъезда и пошел в сторону стройки, а полчаса спустя вернулся обратно. Была допрошена тридцатилетняя сожительница Бароничева, которая призналась, что состояла с Усмановым в интимной связи, о чем сожитель узнал и угрожал ей и любовнику расправой. Сам пятидесятилетний Иссак Бароничев подтвердил, что действительно после очередной ссоры с сожительницей вышел на улицу и минут сорок отсутствовал в квартире. Но ходил не на стройку, а в продуктовую палатку за ней, где можно было в ночное время купить выпивку. Причастность свою к убийству отрицал категорически. На молокозаводе, где Бароничев работал завпроизводством, его характеризовали, как спокойного, бесконфликтного человека. Изъятый в доме Бароничевых нож к раневому каналу убитого не подошел. Других доказательств вины не было. Тем не менее Бароничев был арестован. Областным судом признан виновным в убийстве и осужден к десяти годам лишения свободы. Следователь Куличенок за оперативное раскрытие неочевидного тяжкого преступления был поощрен и повышен в должности.

Два года спустя в производстве следователя по особо важным делам Заманского оказалось уголовное дело по осквернению могил на мусульманском кладбище. Группа скинхедов валила и разбивала ломами памятники. Зачинщики были арестованы. В ходе расследования двое из них среди прочего признались в убийстве Усманова — из националистических побуждений. Меж тем невиновный человек вот уж два года отбывал наказание за преступление, которого не совершал. Заманского пригласил к себе вице-губернатор, курирующий правоохранительные органы, посетовал на верхоглядство и разгильдяйство Куличенка, который за допущенный ляп будет строго наказан. Но, доверительно объяснил он, самому Заманскому необходимо понять, что случившееся бросает тень не только на халтурщика Куличенка, но на репутацию областных правоохранительных органов в целом. Потому к Заманскому есть приватная, пустяковая просьбишка: эпизод с убийством Усманова из обвинения скинхедов аккуратненько исключить. Им и без убийства мало не покажется. С Бароничевым же будет решен вопрос об условно-досрочном освобождении, после чего его втихую выпустят на свободу. Надеюсь, нет возражений? Заманский энергично потер подбородок, что делал в минуты чрезвычайного возбуждения, не попрощавшись, покинул здание администрации. После чего приложил все усилия, чтобы добиться оправдания Бароничева. Цели он достиг: приговор с шумным скандалом — через Москву — был отменен, невиновный освобожден. Но закончить дело скинхедов Заманскому не довелось. По указанию руководства, оно было передано Куличенку — должно быть, в качестве наказания. Заманский, к тому времени увлеченно работавший над раскрытием теракта на железной дороге, не слишком огорчился, тем более, что расследование по скинхедам было по сути закончено. Оставалось составить обвинительное заключение.

Через три месяца был оглашен приговор областного суда, — всем подсудимым, включая убийц Усманова, — по три года лишения свободы. Вот тут Заманского, что называется, зацепило. Он отправился к прокурору области, поддерживавшему обвинение в суде. Они были знакомы лет двадцать, приятельствовали, по молодости гуляли в общих компаниях и дотоле, казалось, оставались единомышленниками. Но в этот раз разговор вышел скомканным. На вопрос Заманского, почему по тяжкому, опаснейшему преступлению, за которое тихий обыватель был осужден к десяти годам, здесь, при групповом, на националистической почве, убийстве запрошен столь смехотворный срок, прокурор нахмурился, попытался отшутиться: больно, мол, родители убедительно просят. Увидел, что скользкая шутка не воспринята. Насупился. Наконец, у него раздраженно сорвалось с языка: «Да чего там? Ну, переборщили пацаны. Ты ж что хотел, то сделал. Своего отбил так, что всей области мало не показалось. Я не в обиде: понимаю и даже уважаю, — за единоплеменника встал. Здесь-то чего за этого снулого узбечонка хлопочешь? Не еврей же!» Сказано это было с простодушной доверительностью, как говорят меж своими. Заманский разом понял: в стране не просто сгустился воздух, о чем говорили все вокруг. Произошли тектонические сдвиги. Сместились пласты. И места среди них для себя Заманский больше не видел. Он подал в отставку и в тот же год с семьей выехал в Израиль.

4

Едва пересекли границу России, началась болтанка. Будто неприветливая Родина пыталась завернуть перебежчика. Но зато когда, покружив и дважды ухнув в воздушные ямы, все-таки приземлились, Шереметьево показалось Заманскому родней родного. Прилетели сразу два рейса. В зоне погранконтроля образовался с десяток очередей. Клубясь и извиваясь, они едва продвигались к окошечкам. Прошел слух, что четыре из шести пропускных пунктов закроют. Давление в котле тут же поднялось. Задние принялись поджимать передних. Наиболее ретивые поперли без очереди. Послышались раздраженные крики, детский плач, пьяные матюги. Как водится, зачалась драка. Но отгороженные стеклом невозмутимые погранцы все с той же неспешностью принимали паспорта и цепким взглядом изучали каждого. В родной отчизне ничто не менялось, — собственные граждане, стремящиеся вернуться на Родину, по-прежнему находились под подозрением.

Зато немногочисленные иностранцы беспрепятственно протекали через изолированный коридор к отдельному, гостеприимному окошку.

Ладная девчушка в сержантских погонах приняла от Заманских паспорта, ловко раскрыла их на нужной странице, впечатала сочные визы. Расплылась в радушной улыбке. — Рада приветствовать вас на территории России! — Слышал, папка? Нам снова рады. Ради одного этого стоило сменить гражданство, — прокомментировала ехидная Аська. В зал прилета отец с дочерью вышли, еще покачиваясь после болтанки. Заманский усомнился, распознает ли Аська среди встречающих Левушку. Когда-то школьницей Аська за ним хвостиком бегала. Все пыталась обратить на себя внимание. Но тот, на пять лет старше, только отмахивался от нескладного подростка. Аська, сощурившись, вглядывалась в лица встречающих. — Бери выше, — подсказал дочери Заманский. — Он за эти годы сантиметров на двадцать вымахал.

— Случаем, не тот птеродактиль? — глазастая Аська ткнула в толпу, над которой покачивалась аккуратно подстриженная, в очочках голова. — Ты только ему подобное не брякни. Это с виду фитиль. А на деле папин-мамин баловень. И сейчас, когда ни мамы, ни папы вдруг не стало, ему худо. — Ладно, не совсем дура. — Не совсем, — согласился отец. Аська фыркнула оскорбленно. Заманский поднял палец. Левушка выпрастал вверх руку и радостно замахал в ответ. Зажатая в ладони барсетка болталась над головами, будто яблоко на длиннющей, подсушенной ветке.

Едва Заманские выбрались на свободное место, Левушка подбежал и, изогнувшись, припал на плечо приземистого Заманского. Выглядел он потерянным . Д аже не сразу заметил поджидающую девушку. — Моя дочь Ася, — представил Заманский. — Не помните друг друга?

Левушка невнимательно кивнул. — Два дня как похоронил, — голос его булькнул. — Как он сам завещал, — с мамой в одной могиле.

Заманский потрепал склонившуюся стриженую голову. Стало заметно, как трудно дается сиротство этому двадцатипятилетнему дылде.

На автостоянке их поджидал могучий «Рэнд ровер». Заманский заметил, что большинство машин по соседству тоже относились к внедорожникам и кроссоверам. Кажется, все россияне из тех, что посостоятельней, стремились хотя бы на лишние сантиметры оторваться от родимой земли. Едва тронулись, Аську на заднем сидении сморило, — подложив под голову подушечку, забралась с ногами и затихла.

Заманского же сон по-прежнему не брал, — слишком велико оказалось возбуждение, да и о многом хотелось расспросить за два часа, что занимала дорога до Тулы. Левушка отвечал на расспросы охотно. Необходимость пересказывать обстоятельства происшедшей трагедии как будто облегчала его страдание.

Когда Левушка вернулся из Москвы в отчий дом, отец заметно взбодрился, принялся вовлекать сына в антикварное дело. Завалил книгами по искусству, потихоньку принялся сводить с клиентурой. Сам Зиновий начинал с «окучки» — скупки по деревням старинных самоваров, которые после, дома, разбирал до винтика, реставрировал и выставлял по московским салонам. Со временем стал считаться одним из первых «самоварщиков» России. И даже спустя два десятка лет именно самовары составляли цвет разросшейся его коллекции.

С этого же, по воле отца, начал и Левушка. Несколько раз съездил в район Белева. Останавливался в гостинице. Днем мотался по деревням, к вечеру возвращался в райцентр. Получалось удачно. Отец оставался доволен. Восьмого июня, в день трагедии, как раз отправился в очередную поездку. Отцу позвонил по приезде в Белев, но телефон оказался «вне зоны действия сети». Особенно не взволновался, так как означало это то же, что и прежде: когда сына не было в городе, Зиновий часто оставался ночевать в салоне, в кухонке, на узеньком канапе. Дозвониться туда было невозможно, — звукоизолирующие стены экранируют и поглощают сигнал. — А если отец сам хотел с тобой поговорить? — уточнил Заманский. — Выходил в коридор, к лифту. Там связь брала.

День прошел в хлопотах. Но к вечеру спохватился, что отец, вопреки обыкновению, ни разу не вышел на связь. Принялся названивать. Увы! Аппарат устойчиво оставался вне зоны действия сети. К полуночи попытался заснуть, но не смог, — заволновался всерьез. На всякий случай позвонил соседке по коттеджному поселку, надежной женщине, которая присматривала за их домом, в отсутствие хозяев. Та сходила, через десять минут подтвердила, что коттедж пуст. Позвонил Валентине, уборщице в салоне. Раз в неделю мыла и чистила полы, стены и мебель. Все, кроме экспонатов, за которыми ухаживал сам отец. Ключей от салона она не имела. Потому убиралась в присутствии либо Зиновия, либо Левушки. Всего ключей от салона было три комплекта. Третий, контрольный, хранился во вневедомственной охране, на пульте. — В общем, — продолжил Левушка. — Валентина должна была восьмого убираться в салоне, но приболел сынишка — он у нее под Узловой, у родителей, и она накануне, с папиного разрешения, укатила к ним в деревню. Туда ей и дозвонился. Хотя после моего звонка тоже обеспокоилась. Через час перезвонила сама. Сказала, что первой электричкой выезжает в Тулу. Рано утром вновь звонок от нее, уже из Тулы. Говорит, вместе с вахтером барабанят в дверь салона. Достучаться не могут. Папины телефоны по-прежнему не отвечают. Я перезвонил на пульт. Подтвердили, что объект с охраны снят.

Тут уж ждать было нечего. Вскочил в джип и — погнал по трассе. Хорошо, что раннее утро, — шоссе полупустое. Как идиот, набирал папин номер, все заклинал: «Ответь». Не ответил, конечно. Когда примчался, Валентина так и ждала под дверью, прикорнув на табурете. Как только отпер салон, в нос шибануло. Дальше — знаете. — Что-то необычное, как открыл дверь, показалось?

— Еще бы, — Левушка шумно задышал. — Папа мертвый. Что уж необычней.

С заднего сидения сочувственно хмыкнули, — Аська, оказывается, уже не спала и прислушивалась.

Заманский, в котором пробудился следователь, принялся расспрашивать в подробностях.

Левушка, хоть и через силу, но отвечал обстоятельно: про в и ски, про спички, про заветренный салями и баклажаны на тарелочке, тронутые плесенью. Что, где, положение рук, головы. Даже о том, как патологоанатом выковыривал спички.

— Ты раньше эти спички видел? — следователь внутри Заманского все не хотел утихомириться.

— Понимаете, папа для меня опись экспонатов приготовил. Хотел, чтоб изучил. Так вот спичек в том списке не было.

— Что это значит? Узенькое Левушкино плечо недоуменно поползло вверх. — Либо папа их уже кому-то пообещал, либо не рассматривал как антикварную ценность. Хотя спички эти, как выяснилось, редкость необычайная.

Вопросы Заманского иссякли. Все обстоятельства, подробно описанные Левушкой, с несомненностью свидетельствовали, — Зиновий Плескач в самом деле покончил с собой. — …Но почему?! — с неистовостью выкрикнул Заманский. Так что Левушка едва не выпустил на скорости руль. Машину «болтануло». Подскочила на заднем сидении перепуганная Аська.

— Так мама! — неуверенно напомнил Левушка.

— Год! — Заманский потряс пальцем. — Такие вещи делаются быстро или не делаются вовсе. Если б сразу после ее смерти или, допустим, на поминках, ну — срыв на эмоциях! Но ведь перетерпел. Да! Последний год общаться с твоим отцом даже по скайпу было удовольствием сомнительным. Будто с сомнамбулой. Все попытки расшевелить впустую! Но у него оставался ты. Как якорь, что удерживал на грунте. А после того как ты вернулся, да еще компаньоном, он и вовсе ожил. И — на тебе… Я ж его уломал съездить за границу! — припомнил он. — Он мне обещал!

— Ездили! — подтвердил Левушка. — Двухнедельный тур по Италии. Папа сам выбрал, чтоб Рим, Флоренция, Венеция. Автобусная экскурсия. — И что? — Да так, — Левушка замялся. — Сначала будто взбодрился. А вернулись домой, опять та же хандра. И вот… — Левушка тяжко вздохнул, скрывая смущение. За смущением этим Заманский угадал какую-то недосказанность.

— Стало быть, ты окончательно убедился, что вся коллекция в сохранности? — уточнил он.

Левушка кивнул.

— Когда звонил вам, еще не был уверен. А после прошелся по описи. Ну, разве какой-то мелочи тыщ на пятьдесят долларов не достает. Да и они скорее по магазинам расставлены… Нет, банкротом папа, если вы об этом, точно не был. Наоборот, можно сказать, процветал. Так что из-за денег покончить с собой не мог. Вот уж о чем Заманский совершенно не думал. Трепетного отношения к деньгам в Плескаче не было ни в далекой молодости, когда подрабатывал извозом, ни позже, когда погрузился в бизнес. На его глазах Зиновий трижды терял нажитое, и даже близкие друзья об этом не догадывались. Лишь разбогатев вновь, задним числом подшучивал над своей незадачливостью. Еврей, научившийся вставать после самого жестокого падения, отряхиваться и продолжать путь, не станет из-за денег сводить счеты с жизнью.

Но какая-то причина должна быть! — Кстати, ты ведь теперь у нас богатый наследник, — припомнил Заманский. — Какие планы насчет коллекции? Или все-таки почувствовал вкус к отцовской профессии?

— Папа очень, очень хотел, чтобы я перенял его дело. И, поверьте, я старался.

Левушка отчего-то зыркнул через плечо и понизил голос.

— Говорят, девять дней души бродят среди близких, а мне не хотелось бы огорчать папу.

Аська всхрюкнула. Левушка скосился с укоризной. — Ну, какой я антиквар? — умоляюще произнес он.

— Стало быть, будешь распродавать? Левушка мелко закивал, будто признаваясь в чем-то непристойном.

С шоссе на Косую Гору свернули на гравийную дорогу, ведущую к коттеджному поселку. Попетляв, уткнулись в высоченный кирпичный забор, за которым в кромешной тьме угадывался домина с башенками на макушке, — з а мок, о котором всю жизнь мечтал Зиновий Плескач. Строил под будущих внуков, под друзей, что станут собираться под его крышей. Кажется, совсем недавно сам Заманский дневал и ночевал здесь. Бывало, не один. И покрывали его не только хозяин, но и радушная жена его, Лидушка. И вот земля пару раз крутнулась вокруг солнца, и обоих уж нет. Левушка дважды нажал на пульт. Распахнулись ворота, заиграли веселые фонарики у бассейна, заискрились лампочки на серебристых елях, забликовали огромные, мозаичные окна. Открылся въезд в подземный гараж.

Коттедж ожил. Поднимались по парадной лестнице. Как и год назад, со всех пролетов и стен гостей встречали размноженные портреты и фотографии умершей Лидии. Подле, вдоль плинтусов, стояли наготове фото самого Зиновия. Семейный пантеон расширялся.

В гостевой комнате на верхнем, четвертом этаже, где Левушка приготовил ужин, не чокаясь, выпили по рюмке виски. — Как же я рад, дядя Вить, что вы приехали, — стесняясь, признался Левушка.

Заманский, дотянувшись, потрепал его по волосам.

Сейчас, забравшись с ногами в кресло, скрадывавшее рост, потерянный Левушка в этих гулких метражах казался ребенком, брошенным родителями и отчаянно пытающимся не выказать испуга. Даже ехидна Аська поглядывала на него с сочувствием.

5

На следующее утро Заманский, взяв ключи от машины Зиновия, отправился на кладбище. Левушка вызвался сопровождать. Но Заманский попросил его провезти по Туле Аську, чтоб помочь немного освоиться в городе, из которого та была увезена школьницей. А к обеду предложил встретиться у антикварного салона. Левушка неохотно согласился. Дождливым будничным утром на Смоленском кладбище было пусто. У центрального входа, обычно забитого посетителями, примостились на скамеечке бок о бок две укутанные в дождевики цветочницы да на крыльце ритуальной мастерской меж мраморных заготовок почесывался мужик в несвежей голубой майке. Задрав к небу острый небритый кадык, он с видимым удовольствием слизывал с губ дождевые капли. На автостоянке мокла одинокая старенькая «Шевроле» с московскими номерами.

Похороны жены не просто на престижном кладбище, а на центральной, «козырной» аллее, меж героями Чечни, цыганским бароном и застреленным вице-мэром, несомненно, обошлись Зиновию в увесистую копеечку. Но, как выяснилось, и здесь ловкий бизнесмен не переплатил. Теперь вот и сам упокоился подле своей Лидушки, уже на халяву. Заманский аж головой мотнул, отгоняя недобрые мысли. Оказывается, он всерьез злился на умершего без спросу товарища.

Безлюдной выглядела и территория кладбища. Может, оттого, едва Заманский прошел через ворота, глаза сами выхватили единственную фигуру, — навстречу неспешно, погруженная в свои мысли, шла холеная, лет под сорок женщина в легком кожаном пальто с длиннющим, перехваченным на шее шарфом.

Замшевые сапожки ее, несмотря на дождь, не были покрыты грязью. Значит, с центральной, асфальтированной аллеи она не сходила. Заманский окинул «центровые» захоронения, хорошо видимые от входа. На единственном холме, заваленном подвядшими охапками цветов, желтой заплаткой выделялся положенный сверху свежий букетик с неразмокшим целофаном. Незнакомка, несомненно, приезжала на могилу Плескача. Желая разглядеть ее получше, Заманский остановился, делая вид, что роется в карманах. Собрался заговорить. Но женщина ускорила шаг и, слегка отвернувшись, прошла мимо, обдав его терпким ароматом духов.

Завелся двигатель. «Шевроле» отъехал со стоянки. Заманский подошел к могиле. С увеличенной фотографии разглядывал его с укором Зиновий Плескач.

— Опоздал я, — повинился Заманский. — Не успел…Как же ты так, Зинка?! Ведь слабаком-то не был. Еще и Левушку своего ненаглядного на произвол судьбы бросил. Ответь одно, — почему?!

Не ответил ему друг. Только въедался взглядом и бередил душу.

Разыскивая на забитой парковке «ИнтерСити», куда бы ткнуться, Заманский заметил Левушкин внедорожник, который как раз заруливал на одно из огороженных мест — для своих.

Левушка махнул рукой и, сняв цепь, освободил место по соседству.

— Это папино! — объяснился он. — Асю я оставил на Гоголевской, сказала, что дальше сама доберется. В какую она у вас, однако, бедовую девку превратилась!

По его восхищенному тону Заманский угадал, что в списке Аськиных почитателей добавился еще один. Угадал и посочувствовал. Поклонники своенравной дочери легкой жизни не ведали. Четвертый подъезд, как и все многоэтажное здание Делового центра, будто улей сотами, было начинено бесчисленными магазинчиками и офисами.

На входе у вертушки подремывал вахтер из отставников. Людские ручейки беспрепятственно втекали и вытекали мимо.

Бездеятельность секьюрити компенсировалась наличием камер слежения.

Многие здесь знали друг друга. С Левушкой здоровались. Щебечущая у лифта девичья группка при виде его зашепталась. Кто-то скороговоркой пробормотал слова соболезнования. Остальные подпустили на румяные личики скорби.

Объемистый лифт трудился вовсю. Надсадно постанывая, останавливался на каждом этаже. Будто насос, выдыхал приехавших, и тут же засасывал следующую партию. На седьмом лифт опустел. На восьмом вышли последние пассажиры — Заманский с Левушкой. В пустынный коридор.

Заманский удивленно огляделся.

— Это этаж не для чужих, — объяснил Левушка. — Все площади выкуплены в собственность. В основном под склады… Папа же салон под широкую публику не планировал. А эксклюзивные заказчики, наоборот, уединенность ценили.

— И много их было, эксклюзивных?

— Папа говорил, что эксклюзива много не бывает. На то он и эксклюзив. Перед стальной дверью в начале длинного коридора Левушка принялся манипулировать засовами, по привычке закрывая замковые коды спиной.

Налег плечом. Тяжеленная сталь легко подалась.

Несмотря на распахнутые окна, внутри все еще ощущался кисло — сладкий трупный запах. Пока Левушка снимал помещение с сигнализации, Заманский прошелся вдоль стеллажей, заставленных экспонатами.

Приподнялся на цыпочки, заглянул на верхний стеллаж, выискивая следы снятых предметов. Но по стеклу уже прошлись влажной тряпкой. — Это я пыль протер, — объяснился Левушка. — Здесь стояла коллекция нэцке. Перед вашим приездом я ее как раз продал папиному бывшему партнеру Порехину. Изогнувшись, он покопался в ящике кряжистого, обтянутого бильярдным сукном стола, выудил скрепленные, испещренные галочками списки. Одну из ксерокопий передал Заманскому. — Это и есть папина опись. Все сошлось. Если хотите, можем еще раз вместе перепроверить. Но это на сутки работы.

Заманский отмахнулся, заглянул в бытовой закуток, где на шести метрах втиснули холодильник, электроплитку, шкаф для посуды и узенькое канапе. Холодильник оказался пустым и идеально чистым.

— Неужто продуктов вообще здесь не держали? — удивился он. — Были, конечно, — подтвердил Левушка. — Я их после папиной смерти сгреб. Следователя спросил. Он ответил: «Чего уж теперь? В дерьме жить?» Вот и выкинул. Дотошный визитер скрупулезно обшаривал салон. Сунул нос в кастрюльки, повертел сковороду.

Приподнял корзину для мусора, затянутую изнутри чистым пакетом.

Осмотрел роковое кресло, так и стоявшее посреди зала по соседству с журнальным столиком. Он поймал себя на том, что, несмотря на очевидность самоубийства, по привычке все перепроверять выискивает следы чужого присутствия. Их не было.

Зиновий покончил с собой. И это больше не обсуждается. Но вот почему?

Можно, конечно, переговорить с Лукиновым. Но на этот вопрос Лукинов ответа ему не даст. Лукинов — неплохой следователь. Даже очень неплохой. Но для него история закончилась, как только версия самоубийства, подтвержденная совокупностью доказательств, сложилась в пазл. Повод для самоубийства тоже выглядит достаточно очевидным, — депрессия после смерти жены. Но даже если толчком послужило что-то иное, для следователя это уже не принципиально. По той ли, иной причине, но человек добровольно ушел из жизни. Стало быть, состава преступления не усматривается, и можно смело прекращать уголовное дело. Что Лукинов, скорей всего, уже сделал. А вот его, Заманского, эта история не отпустит, пока не разберется, что именно подтолкнуло руку Зиновия к злополучным спичкам.

— Крепко отец на тебя напирал, чтоб в свою веру обратить? — поинтересовался Заманский у Левушки. — Я-то помню, что антикваром ты, можно сказать, против собственной воли стал, — чтоб отца из психологической ямы вытащить. Левушка замялся. — Вы ж знаете папу. Коли на чем зациклится, то будет сверлить, пока дырку не просверлит. Переубедить невозможно. Но у нас была изначальная договоренность. Если не втянусь, то он меня опять отпустит в аспирантуру. Он сам предложил, чтоб все по-честному!

— Восьмого с отцом именно об этом разговаривали?! — прозорливо догадался Заманский. Левушка нехотя кивнул. — Мне накануне научный руководитель позвонил. Появилась возможность под мою тему гранд пробить, с поездкой на годовую стажировку в Штаты. У них там такая аппаратура, что нам не снилось. И к тому же как раз полгода подошли, о которых мы с папой договаривались. — И все это ты вывалил отцу. И что он? Поднял шум? Левушка вздохнул подтверждающе: — Велел в Белеве поправить голову и больше с глупостями его не донимать. Сказал, что таких как я, будущих неудачников, в науке — не перечесть. А антиквары — интеллектуальная элита. В общем как обычно. — Выходит, перед твоим отъездом в Белев вы с отцом повздорили. Потому он и не звонил. Потому и ты не дергался. Знал, что отец сердится. Так? Левушка втянул голову в плечи.

— Так не мог он из-за этого?…Ты ведь из-под него главную мечту выбил. — Не-ет! — перебил Левушка с горячностью, подтвердившей: мысль эта не отпускает его самого. — Я ж окончательно не отказал. Только на обсуждение. Да и папа, мне кажется, про себя начал смиряться. Клянусь, дядя Вить, не из-за меня он! — Левушка приложил руки к груди.

— Ну нет, так нет, — отступился Заманский. Петляющий стиль его не изменился. Как прежде на допросах, он подбирался к главному, а потом вдруг, сбивая подследственного, на время переключался на другое. — Будем считать, с местом происшествия ознакомился. Напоследок еще раз цепким взглядом пробежал по салону, стараясь накрепко запомнить детали. У подъезда поинтересовался планами Левушки на остаток дня. Левушка смутился.

— Да вот, Асю обещал провести по достопримечательностям. Все-таки по законам гостеприимства… — он сбился. — Или не надо?

— Отчего же? Валяйте, — разрешил Заманский. — Хоть что-то по законам.

Расстались до вечера.

6

Заманский шел по центру Тулы, где прежде не мог пройти сотни метров, чтоб не наткнуться на знакомого. Ныне, неузнанный, прошелся по бульварам, пересек центр, оставив в стороне РОВД, в котором пять лет назад был завсегдатаем. Неподалеку, на Фрунзе, разместили после создания Следственный комитет по Тульской области. Поколебался, не завернуть ли к Лукинову. Но придется говорить о Зиновии, а обсуждать болезненную тему с людьми, безразличными к его смерти, не хотелось.

Мысленно он прокручивал последний разговор с Левушкой. Когда тот вскрикнул, что отец покончил с собой не из-за него, Заманский укрепился в предположении, что сын догадывается об истинной причине. Но отчего-то молчит.

Заманский очутился на улице Пирогова. Спроси, почему ноги понесли именно в эту сторону, он бы не ответил. Просто шел на автопилоте. Но, видно, автопилот, который у людей называется интуицией, способен подменять отключившийся разум, — через пару сотен метров Заманский обнаружил себя перед знакомой вывеской «Антиквариат».

На высоком крыльце перед распахнутой дверью в магазин скучающе налег на перила многолетний компаньон Зиновия Плескача рыжеволосый Петюня Порехин. Сорокапятилетний Петюня, кажется, не изменился. В неизменной клетчатой фланельке, с округлыми, налитыми румянцем щеками, он все еще выглядел на бойкие тридцать пять.

Петюня, в свою очередь, всмотрелся, оторвался от перил и с видом совершенного радушия раздвинул руки навстречу нежданному гостю. — Виктор Григорьевич! Смотрю и млею. Вы ли? Заманскому почудилось, что все повторится как много раз прежде . Он обменяется приветствиями с Петюней, войдет в прохладный магазинчик, из подсобки выскочит Зиновий. Они включат кофеварку, и Зиновий, в котором причудливо уживались мудрость и наивность, напустится на друга с очередной завиральной концепцией преобразования российской экономики. — На могилку Осича, поди, приехали? — догадался Петюня.

Заманский кивнул.

— Был, как же. Знатные похороны, — Петюня с чувством причмокнул. — Это любой себе пожелает. Такие похороны — помереть не жаль. Шутка ли — вице-губернатор почтил. И даже чего-то прочувственное выступил. Не, у Осича, как ни поверни, жизнь удалась. И распорядился ею, как захотел. Захотел свести счеты, свел влегкую. Конечно, лучше бы попозже. Но тут уж кому как подопрет. Не бывает, чтоб сплошная лафа.

Из магазина вышла аккуратная старушка с потертой хозяйственной сумкой, в которую она на ходу укладывала что-то завернутое в тряпицу.

— Не надумала? — неприветливо произнес Петюня — в своей манере тыкать всякому, кого не почитал за начальство или за нужного человека.

— Подожду, пожалуй, — старушка виновато улыбнулась. — Все — таки — мужнина память.

— Ну, и дура! После спохватишься, но такой цены уж не дам. Тут подметки рвать надо, а она старье жалеет.

— Подожду все-таки, — старушка поспешно, будто боясь поддаться соблазну, спустилась с крыльца и завернула за угол. — Шляется мелюзга. Только работать отвлекают, — не регулируя тембр, резанул Петюня. — Зайдите, Виктор Григорьевич. Посидите, как бывало, в подсобочке. Раньше все нас о следственных делах просвещали. А сейчас, может, про Израильское житье-бытье расскажете. Камилавку-то еще не купили? Петюня сочно хохотнул.

Заманский зашел в магазин и, пораженный, остановился. Из подсобки на звук шагов высунулся рыжий и конопатый Петюня. Тот же самый, только еще помолодевший. Заманский даже оглянулся через плечо.

— Савка! Сын, — представил Петюня. Савка изобразил подобие улыбки, зыркнул по пустому салону. Оборотился к отцу. — Чего? Отпустил?!

— Куда она денется? Пенсия кончится и — как миленькая… Пусть еще чуток подумает.

— А если денется?! И чего там думать? Уйдут часы. «Буре», между прочим. Ну? Батянь, разреши. Догоню — ошкурю!

— Ладно, валяй, — стесняясь Заманского, разрешил отец. — Только чтоб без экстремизма!

Последнее предупреждение кануло в пустоту. Нетерпеливый Савка уже перемахнул через прилавок, следом — через перила. И — был таков.

— Молодая поросль. На ходу подметки рвут, — сконфуженно прокомментировал Порехин-старший. Заманский сдержал улыбку, — именно так говаривал Зиновий Плескач о самом Петюне.

Удивительный это был симбиоз. Хамоватый Петюня Порехин, по виду, — прораб со стройплощадки, и ироничный, вдумчивый интеллектуал Зиновий Плескач. С момента открытия магазина странному союзу предрекали быстрый разрыв. Но проходили годы, а магазинчик «Антиквариат» все так же распахивал по утрам свои двери. На крыльце неизменно шебуршил нетерпеливый Петюня — паук, радушно приглашающий мошек заглянуть в паутинку.

А в глубине с чашечкой кофе и тонким разговором отборную клиентуру встречал Зиновий Плескач.

— А чего? Я об Осиче и сейчас жалею, — разгадал мысли Заманского Петюня. — По правде, всегда удивлялся, как вы столько лет вместе продержались.

— В смысле лаковая туфля да валенок? — Петюня необидчиво хохотнул. — Это меня так ловко валенком Циридис определил…Грек. Вице — президент Ассоциации антикваров, — пояснил он. — Да многие меня за прилипалу держали. А на самом деле мы классной командой были. Он по интеллигенции да по начальству специализировался. А я шелупонь подгребал. Локомотивом, понятно, Осич пер. Но и я со временем обуркался. Главное, чтоб обид не было, каждый свою роль понимать должен. А я понимал, что по сравнению с ним, — чмо болотное. Потому у нас и консенсус установился.

Осич, он любые объемы поднимал. Смотришь, приходит клиент с таким закидоном, что ни один из нас слыхом не слыхивал. Я, конечно, сразу в отказ. Мол, здесь тебе, дядя, не проханже. Гуляй по другому адресу. А Осич, у того чутье на завлекалово. Туда-сюда, баранки к чаю. Что думаете о падении Доу Джонса? А новый фаюмский портрет в Пушкинском музее успели повидать? Клиент аж медом истекает. А по вашему вопросу, кстати, телефончик или е-мэйл оставьте. Я, мол, пока пробью. Через неделю гляжу: Осич с ним лопочет так, будто всю жизнь из этой темы не вылезал. Отсюда и уровень. Аж из Москвы к нему барахлишко на оценку привозили. И оценка эта заместо экспертизы шла, — Плескач сказал! Это, я вам скажу, особое клеймо.

— Вы ж сразу после Лидиной смерти разбежались? — припомнил Заманский. — И это хреново. У него фишка появилась — чтоб сына в дело подтянуть. Под это он и салон в «ИнтерСити» откупил. И со мной из-за этого по бизнесу разошелся. Чтоб Левку, значит, взамен. А какой из Левки антиквар? Наше дело зубастое. А из него за версту ботаник прет. Я-то Осича отговаривал. Да и — чего врать? — страшно было. За ним-то куда как надежно. Еще б не надежно. Порехин все норовил словчить, из-за чего возникали конфликты то с налоговиками, то с экономической безопасностью. Нашкодив, Петюня прятался, а разруливать ситуацию предоставлял партнеру. Не раз приходилось выручать друга и Заманскому. Впрочем, когда жизнь заставила, Петюня и сам научился находить «коны» во власть. По информации Заманского, даже сошелся с начальником следственного комитета Куличенком. Якобы на почве увлечения нумизматикой. Хотя, сколько помнил Заманский, из всех денежных знаков Куличенок предпочитал те, что печатал центробанк. — После Лидиной смерти часто виделись? — спросил Заманский.

— А то. Приходил, сидел. Садился в «лапу», — кресло у нас стояло разлапистое, восемнадцатого века. Все никак не продавалось. После в салон свой перетащил. Вот в нем и сидел. Совсем переменился, — обмякнет и часами молчит. Распугивал клиентов унылым видом. Но — не гнать же. Тоже с понятием. Да и разошлись по-честному.

— Полностью?

— Ну, не сразу, — Петюня замялся. — Что-то на реализации, по запасникам. Не кусок баранины — пополам не разрубишь. Но потихоньку рассчитывались. Проблем не возникало. Да и Осич, надо признать, не шкурничал. А уж как жену похоронил, будто по фигу метель стало.

Заманский отвел глаза, чтоб не выдать плещущегося в глазах вопроса: сколько на этом разделе ухватил лишнего оборотистый Петюня.

— Да не больно наварил, — все-таки при внешней простоватости Петюня был тонким психологом. Без этого не стал бы успешным антикваром. — Кстати, после-то, как сына из Москвы заманул, Осич вроде как оправился. Даже коллекции подбирать начал. Я ж ему и спички эти треклятые под заказ уступил. — Как спички?! — ахнул Заманский.

— Так мои же. В Алексине у одной старухи отшкурил. Да и отшкурил-то так, на всякий случай. По иконам крутился. Руку за образа. И вдруг — нате! Гляжу — длиннющие, головка — как набалдашник. А картинка на коробке — мама дорогая! Может, сто лет там пролежали. Прихватил! Все искал, куда сплавить. И тут Осич, — мол, уступи: появился клиент в эту тему. Поломался для виду. Но не чужие. Если в этом навстречу не идти… Правда, и он, не скупясь, взамен пару своих фирменных самоваров выставил. Так что в накладе не остался.

— Может, догадываешься, кто клиент? — Заманский заволновался. — Мало ли? В разговоре упомянул?

— Чего клиент? — не сразу понял Петюня. — Да какое там? Сам он клиентом и оказался. Это я уж после по факту въехал, что под себя брал. Вместо самострела. А о клиенте наверняка для отвода глаз запустил. Хотя и настоящий заказчик появился. Осич пару раз вскользь проговорился. — Кто?!

Петюня осклабился.

— Кто ж скажет? Тут у каждого свои концы. И ты их от других прячешь. Ну, у Осича, понятно, клиентура не чета моей была. Если только Циридис подскажет — может, последний заказ Осич как раз с его подачи получил? Они ж меж собой вась-вась были. Говоря, Петюня достал из ящика пачку визиток, шустро, будто карточкую колоду, перетасовал. Отобрал нужную, с золотым тиснением, передал Заманскому. — От Осича осталось. На обороте личный мобильник Циридиса, — для самых близких. Хотя вряд ли захочет влезать, — Петюня раздумчиво причмокнул. — Если и знает что, смолчит. Больно мудер. — Сам же говоришь — «вась-вась». — Живого подпирал. А самоубийство, да еще хрен знает почему, — спокойней в сторонке отмолчаться. — Стало быть, тоже не веришь, что из-за жены помереть надумал? — Полагаю, все-таки из-за сына, — предположил Петюня с важностью. — Уж очень мечтал Левушке своему дело передать. Да, видно, дошло наконец, что тот по другой теме. Вот и захандрил заново.

Из-за угла вынырнул Савка с тряпицей подмышкой.

— А ты говорил? Еще на десяток баксов уронил, — торжествующе уел он отца и скрылся с добычей в подсобке. Заманский протянул руку для прощания. — Кстати, — Петюня придержал его ладонь. — Я тут до вашего приезда у Левки нэцке прикупил. Давно на них любовался, да Осич не отдавал. Так вот передайте Левке: если и дальше отцовскую коллекцию распродавать надумает, я бы поучаствовал.

7

Ужинали втроем в коттедже.

Аська вполне освоилась на новом месте и вовсю насмешничала над кротким хозяином. Заманский поразился, как многого достигла юная обольстительница за столь короткое время.

Левушка, при встрече в аэропорту безысходно мрачный, оттаял, млел под градом подначек и охотно улыбался остротам, на вкус Заманского, не слишком удачным. Увлеченный гостьей, Левушка не сразу расслышал, о чем спрашивает Заманский. А спрашивал тот, не собирал ли отец перед смертью коллекцию под заказ.

Левушка с усилием припомнил, что в последний месяц отец и впрямь несколько раз обмолвился о каком-то крупном заказе. Но подробностей в голове не отложилось.

Заманский положил перед ним опись антиквариата, рядом ручку. — Отметь предметы, что добавились за последнее время, — потребовал он. Левушка неуверенно поставил пару галочек. Но из кухонки донесся голос напевающей Аськи, притягивавший его как пение сирен Одиссея. С виноватой гримасой он отодвинул список. — Да не очень помню я, дядя Вить! Были и были. — Ну, а заказчиков хотя бы можешь вспомнить? — настаивал Заманский. — С кем-то отец тебя знакомил. — Хотел, да. Но как-то все не доходило. Он исподволь скосился в сторону кухни. О чем можно говорить с юнцом, в глазах которого плещется Эрос? Заманский отпустил страдальца. Прошел в кабинет Зиновия, повертел полученную от Порехина визитку Циридиса, набрал телефон для своих . Долго играла мелодия «Сиртаки», — видно, номер а , с которых могут звонить, были наперечет. И теперь владелец, глядя на дисплей, соображал, от кого может исходить непонятный звонок.

Наконец установилось соединение. И — выжидательное молчание. Следовало поторопиться.

— Прошу прощения за поздний звонок, господин Циридис. Моя фамилия — Заманский — вряд ли вам что-то скажет…

— Нэ скажет! — подтвердил настороженный мужской голос с теплым гортанным акцентом.

— Я — друг Зиновия Плескача. Мобильный этот, написанный от руки, как раз считал с его визитки.

— Да!? Огромная жалость, — скорбно произнес Циридис. — Плескач в нашем деле — фигура серьезная. А уж среди самоварщиков — из первых. Венок от Ассоциации направили.

— Бог с ней, с Ассоциацией. Мне важно, что Вы лично были дружны с Зиновием, — Заманский постарался сбить опасливого собеседника с официально-отстраненного тона. Упреждая вопрос, пояснил. — Узнал об этом от его бывшего компаньона. От него же, — что вы помогали Зиновию с клиентурой.

— Порехину-то почем знать? — раздраженно отреагировал Циридис. — Этому пустобреху крепко повезло, что Плескачу на хвост сел. Тот его на приличные деньги вытащил. И вообще — не понимаю цель разговора. — Я, видите ли, в прошлой жизни следователь. Пытаюсь для себя уяснить…

— Самоубийство вызывает сомнения? — Циридис насторожился. — Не само по себе. Его причина. Уверен, что подтолкнуть Зиновия к тому, чтоб отравиться, могло что-то чрезвычайное. Возможно, связанное с работой. Но сам я от вашего антикварного мира далек и без опытного лоцмана запутаюсь. Готов подъехать, куда скажете.

На той стороне установилось выжидательное молчание.

— Не представляю, чем смогу помочь, — Порехин оказался прав: опасливый грек попытался увильнуть от разговора. — К тому же у меня очень плотный график.

— У вас график, у меня, — с негодованием перебил Заманский. — Потому что живые. А вот Зиновию спешить больше некуда. Отстрадался.

— Отстрадался, — согласился Циридис с новой, заинтересованной интонацией. — Так о чем хотите говорить?

— О дружбе, — брякнул Заманский. — О той, что после смерти сохраняется. Циридис хмыкнул.

— Завтра улетаю в Лондон на Сотсби. Но с девяти до одиннадцати буду в офисе. Если успеваете, предупрежу секретаршу.

— До встречи, — не дал ему передумать Заманский.

В девять утра, бросив машину у метро на окраине Москвы, Заманский добрался до Пушкинской.

— Вы — из Тулы? — уточнила пожилая секретарша и, игнорируя прочих дожидающихся приема, приоткрыла перед ним дверь.

Навстречу Заманскому поднялся облысевший пятидесятилетний грек с лохматыми нависающими кустами бровей. По застывшей маске доброжелательности на мясистом горбоносом лице было заметно: хозяин кабинета уже сожалеет о том, что согласился на встречу. Потому Заманский с места в карьер приступил к главному.

— Оказывается, фосфорные спички Плескачу уступил как раз Порехин, — объявил он. — Тот ему сказал, будто собирает коллекцию под заказ. Правда, сам Порехин уверен, что насчет коллекции Зиновий придумал для отвода глаз. Но и в разговоре с сыном Зиновий упоминал о каком-то крупном заказе.

— Это что-то меняет? — бровяные кусты Циридиса сдвинулись в сплошной кустарник, выдав раздражение. — Или — самоубийство все-таки под сомнением?

Взгляд его выжидающе сверкнул.

— Да самоубийство, конечно, — неохотно признал Заманский. — Отравление белым фосфором без признаков насилия. Тут и обсуждать нечего. Но остается вопрос вопросов: почему? Одно дело человек заблаговременно готовится к уходу в мир иной. Совсем другое — если решение импульсивное. Разные мотивы. Я, правда, последний раз общался с Зиновием два месяца назад. Но даже тогда показалось, что он оживает. Видите, на заказ подрядился. И вдруг в одночасье все порушил. Сын у него после смерти жены и вовсе свет в окошке был. Так даже записки не оставил.

Циридис, как бы ненароком скользнул взглядом по напольным, в золоченом корпусе часам. — Положим, я и сам не верю в самоубийство из-за жены, — признался он. — Но раз Зиновий не оставил записки, значит, хотел, чтоб другие так думали. И не друзьям в этом ковыряться. Он протянул руку для прощального рукопожатия.

Но не для того Заманский отмахал под двести километров, чтоб покорно убраться восвояси. Он придержал руку, пригнулся голова к голове.

— Пойми ты! Мы с Зиновием дружбаны с детства, — произнес он проникновенно. — Это ж всегда был жизнелюбивый сибарит. Все прикидываю, как он сидит один в своем салоне, как пьет в и ски. Со спичками вприкусочку. И — не сходится! Только если решение внезапное. Но тогда к этому кто-то подтолкнул. Потому и важно разобраться, покупались ли спички для коллекции, а в порыве использовались как способ самоубийства, или изначально — чтоб свести счеты с жизнью.

— Нэ вижу разницы, — буркнул Циридис. — Разница пресущественная. Чтоб человека на тот свет отправить, не обязательно пистолет к виску приставлять. Можно каким-то страшным известием оглоушить. Может, сидит где-то сейчас стервец да посмеивается своей ловкости. Неужто спустим? Конечно, действуя в лоб, Заманский рисковал. Ведь сам Циридис мог оказаться той самой тайной причиной гибели Зиновия.

— Чем я-то могу?.. — Циридис с усилием выпрастал ладонь. — Не выходит из головы этот заказ. Левушка отцовских клиентов, кроме «самоварников», не знает. А вы в центре этого мира. Все про всех знаете. Вас уважают, считаются.

Циридис остался бесстрастным. Но какой южанин равнодушен к лести? Щеки его заалели. — Опись при вас? — он протянул руку, в которую Заманский вложил ксерокопию акта.

Они уселись в кресла у журнального столика.

Циридис, придавив двумя пальцами список, неспешно двинулся вниз по тексту. Затем раскрепил листы, разложил перед собой. Подключились другие пальцы на обеих руках, и он уже принялся перебирать ими, перебегая с листа на листок, будто наигрывающий гамму пианист. Темп все ускорялся. И по тому, как бегло перемещались пальцы с букинистических книг на бронзу, с картин на фарфор, с монет на иконы, с часов на царские ордена, Заманский увидел, что, во-первых, с салоном Плескача хозяин прекрасно знаком; во-вторых, перепрыгивая вроде бессистемно от одной номенклатуры к другой, нацеленно ищет подтверждение какой-то своей догадке.

Не долистав до конца, Циридис принялся озабоченно выбивать чечетку подушечками пальцев. Брови сдвинулись, лицо побагровело. Хитроумный грек нашел разгадку, — понял Заманский, — и разгадка эта его напугала. Теперь было важно, захочет ли ею поделиться. — Что-то неприятное?

Циридис задумчиво кивнул. Медленно пожевал сочными губами. — Если я прав, коллекцию Плескачу поручили собрать очень дорогую и очень…специфическую. Подобные коллекционеры — тоже надо понимать — люди закрытые. Заманский недоуменно вскинул подбородок — Высокопоставленные из новых, — в голосе Циридиса, дотоле благодушном, пробурилось внезапное ожесточение. — Халявные деньги обрушились как лавина. У людей головы посносило. Не знают, куда распихать, чтоб подороже. Многие в антиквариат вкладываются. Но так, чтоб об этом никто не знал. Порядок цен в десятках миллионов. А это, попади в руки недруга, — существенный компромат. Они ж там меж собой, как в серпентарии. Захочет ли такой человек выйти из тени? А контакт — это всегда опасность…. Так что неудачный вопрос дорого стоит. Бывает, и жизни. — Я не боюсь! — заверил Заманский. Циридис поморщился: — С вас-то что за спрос? В ответе кто свел. Страх его навел Заманского на новую мысль. — Полагаете, что-то могло не заладиться с заказом, и Зиновий из-за этого?.. — Нэ утверждаю. Но если что-то пошло не так? Или о заказе кто-то ненужный пронюхал и надо спрятать концы? — Вы прямо как о братках, — недоверчиво хмыкнул Заманский. — С братками как раз проще, — холодно объяснился Циридис. — А здесь, если что втемяшится: задолжал — отвечай всем имуществом и всем коленом. Может, Зиновий таким путем сына из-под удара выводил? Заманского перетряхнуло. — Это я так — с перебором, — оборвал себя Циридис. — Но прощупать попробую. В память Зиновия. Конечно, такие вещи быстро не делаются. Не меньше недели для согласования потребуется. Это еще, если сумею до Лондона связаться. Так что… номерок оставьте.

На границе Тульской области Заманского достал звонок. — Виктор Григорьевич! — послышался женский голос. — Господин Циридис просит вас срочно подъехать. Он перенес вылет и будет ждать вас в офисе до семнадцати часов.

Еще не разъединившись, Заманский пересек сплошную полосу и, развернувшись на Москву, резко нажал на акселератор. Времени, чтоб успеть, оставалось всего ничего.

Он опоздал на полчаса, но Циридис дождался. Знакомым жестом пригласил за тот же столик, на сей раз накрытый. Гостя дожидалась ваза с фруктами и бутылка армянского коньяка.

Циридис подрагивающей рукой разлил по рюмочкам. Выпил мелкими глоточками, как делают малопьющие люди в состоянии возбуждения. Выказывая расположение, самолично подложил на блюдо Заманского кисть пунцового винограда.

— Разговор состоялся, — объявил он, пытаясь за рублеными фразами скрыть волнение . — От контакта с Вами человек отказался. Но в остальном — встреча поразительная. Заказ, как и думал, серьезный, денежный. Спички — часть общей тематической коллекции… Не в том суть, — перебил он себя. — За неделю до смерти Зиновий подъезжал к нему на виллу отчитаться о том, что успел сделать. Так вот клиента встреча очень насторожила. Заманский понятливо закивал.

— Как раз наоборот! — воскликнул Циридис. Губы его, полные и сочные, как раскрытая устрица, подрагивали. — Во-первых, Плескач предъявил спички и предложил их забрать! Понимаете? Он не держался за них! Это клиент отказался. Заявил, что примет все целиком. А главное, выглядел Зиновий оживленным и! — Циридис торжественно поднял толстый, в массивном перстне, палец, — праздничным. Восторженно рассказывал о загранпоездке по Италии. Бурлил планами. Стихи читал.

Заманский вытаращился.

— Свои! — добил его Циридис. — Вы слышали, чтоб мудрый Зиновий читал стихи? Может, прежде пис а л?

Заманский лишь мотнул короткой шеей, — об одном ли и том же человеке они говорили?.

— Читал! А потом и вовсе проговорился, что в поездке влюбился в гидшу. Не другу! Просто деловому клиенту. То есть его распирало! Представляете? Сидит высокопоставленный чиновник, у которого день поминутно расписан, и выслушивает восторги пятидесятилетнего сбрендившего антиквара. Даже, говорит, закралось подозрение, не подсел ли тот на наркотики или транквилизаторы. Потому и на встречу со мной согласился, не откладывая. Он ведь даже не знал о смерти Плескача. Но что точно: менее всего Зиновий был похож на человека, надумавшего свести счеты с опостылевшей жизнью.

— Что это значит?

— Вот и мне интересно. Похоже, вы были правы, и что-то переменилось совершенно внезапно, — Циридис поднялся. — Во всяком случае, главное — заказчик к смерти Зиновия отношения не имеет! — повторил он с нескрываемым облегчением. — Так что — ищите в другом месте. Нагадаете что, поделитесь.

Заманский выхватил листочек, наскоро написал: «Шевроле», ниже номер, что запомнил на Смоленском кладбище; в нетерпении протянул хозяину кабинета: — Пробей!.. Установить владельца можешь? А скорее, — владелицы. Циридис потянулся к телефону.

Через десять минут в лифте, спеленутый набившимися людьми, Заманский в нетерпении теребил в кармане адрес владельца автомашины. Та оказалась зарегистрирована на ОАО «Мегаполис экспресс».

8

Туристическая компания «Мегаполис экспресс» располагалась на первом этаже высотного здания на Якиманке. Заманского проводили в отдел, занимающийся континентальной Европой. В кабинете на пять столов клиентов не было. Но было шумно. Демонстрировались обновки. Кудрявая девчушка, водрузив ногу на стул, критически разглядывала ажурные колготки.

На скрип двери все обернулись. Девчушка поспешно одернула юбочку. Правда, по наблюдению Заманского, юбчонка от этого длинней не стала.

— Девочки! Помогите, красавицы, — когда нужно, Заманский умел растечься обаянием. — Мне нужно увидеть гида, что в прошлом месяце возила группу по маршруту Рим — Венеция. Едва договорив, он разглядел ту, которую встретил на Смоленском кладбище. Среди молоденьких сослуживиц, скорее раздетых, чем одетых, она выделялась ладным на ней клетчатым костюмом.

Женщина тоже узнала его. — Пойдемте в комнату переговоров, — поспешно, под любопытствующими взглядами, она вывела Заманского в коридор, провела в остекленное помещеньице с круглым столом, заваленным рекламными проспектами.

— Вы, видимо, друг, что из Израиля? Мне Зиновий вас именно таким описал.

— Что ж тогда на кладбище не признали? — Не хотелось ни с кем общаться! Заговори Вы со мной, верите, убежала бы. Заманский поверил: и сейчас она говорила каким-то затертым, лишенным интонаций голосом, как говорят безмерно утомленные люди. Просто отсюда бежать некуда. — Судя по встрече на кладбище, мы оба опоздали на похороны, — посетовал Заманский.

— Почти так. Десятого пыталась дозвониться Зиновию. Потом набрала сына, Леву. От него и узнала. Может, и успела бы. Но Лева просил не приезжать. Настоятельно просил. Заманский не скрыл удивления.

Она присмотрелась к собеседнику.

— Зиновий вам вообще что-нибудь обо мне рассказывал? — произнесла она с внезапной догадкой. Увидела, что нет. Хмыкнула озадаченно.

— Тогда представляюсь. Зовут м еня Елена . — Елена Прекрасная. Овладевшая сердцем… — Елена, приносящая несчастье! — раздраженно оборвала она витиеватый комплимент. Извиняясь за резкий тон, примирительно приподняла руку. Сдвинула к центру стола кипу буклетов, освободив место для пепельницы. — А я ведь еще на кладбище поняла, что вы меня найдете. Зиновий говорил, вы — в прошлом следователь.

— Да, — подтвердил Заманский. — Но почему я должен был обязательно вас разыскивать? — Да потому что, если б не я, Зиновий был бы жив! Похоже, физиономия Заманского вытянулась. Елена горько усмехнулась. — Поразительно, — произнесла она. — И то, что случилось. И то, что все это уместилось в какие-то три недели. Она закурила, прикрыла припухлые веки.

В тот раз Елена повезла очередную группу по Италии. В сущности это была последняя поездка. Все больше времени отнимал фонд борьбы с детской онкологией, с которым после смерти ребенка активно сотрудничала.

Программа стандартная: Рим — Флоренция — Венеция. Забитый до отказа туристический автобус. На одном из задних кресел оказались Плескачи: отец с сыном. Поначалу больше внимания привлекал сын: длинный, несуразный, мягко улыбчивый, — такой ребенок-переросток. Старший же, напротив, производил впечатление тягостное. Сидел, ссутулившись. Погруженный в себя. Будто между ним и действительностью установилась пленка, через которую с трудом пробивались голоса.

Во время вводной экскурсии вдруг раздраженно пошутил. Потом еще раз перебил гида. Так что сыну пришлось успокаивать. Елена еще подумала, что с этим ершистым дедком натерпится. Узнав, что он владелец антикварного магазина, даже окрестила про себя менялой.

— Знала бы я, насколько и как именно натерплюсь от этого менялы, — хмыкнула она.

Разместились в Риме, в дорожном отеле. Поздно вечером Елена спустилась в ресторанчик. Рассчитывала, что измотанные туристы к этому времени завалятся спать и можно будет перекусить в одиночестве. Она почти угадала, — один все-таки не спал. У барной стойки сидел старший Плескач и угрюмо крутил на просвет бокал с плещущимся на дне коньяком. Хотела уйти, но передумала. Если назревает конфликт, лучше попытаться погасить его в зародыше. К тому же Плескач был трезв. Потому решилась подсесть.

Он махнул бармену принести еще коньяку.

— Только плачу сама, — предупредила Елена.

— Эва, как напугал, — Плескач мягко улыбнулся, сделавшись похожим на своего сына. — Не надо мне было ехать. Левушка настоял. Да и друзья достали. Поезжай, мол. Заграница лечит. Поразительно: все все за других знают. Послушался — поехал. Теперь вам ни за что ни про что досталось. Вы не обижайтесь на меня за сегодняшнее. Небось, всяких чудиков повидали. Так уж перетерпите. Хотя гид вы на самом деле замечательный.

— Вы хоть что-то слышали? — не поверила Елена.

Он кивнул:

— Да. В конце стал слушать. И даже увлекся. Вы, правда, умница. А насчет меня, — обещаю впредь не допекать. В крайнем случае, если уж вовсе станет невмоготу, сяду на самолет да улечу в свою берлогу. Лады?

В сущности разговор можно было закончить, — Елена поняла, что с этой стороны неприятностей больше не будет. Но — он поднял глаза. Такие больнющие! И она не удержалась — спросила:

— Что у вас случилось?

Елена прервала рассказ, загасила сигарету, тут же закурила следующую. В упор глянула на Заманского:

— У вас бывали чирии?

— Что? — оторопел тот.

— Чирии. Перезревшие. Набухшие. С головкой. Зудят непрестанно. Вдруг нажал — и брызнул гной.

— У Зиновия так и было? — догадался Заманский.

— Именно такая ассоциация мне и пришла в голову, когда он начал говорить. Не говорить — выплескиваться. Будто трубу под давлением прорвало.

Говорил о покойной жене. Какие-то мелочи, которые только для двоих, да и попробуй еще вспомнить. А тут все подпирало и требовало выхода. И о своей вине перед покойной. Вообще-то обычный разговор мужиков, что на старой беде пытаются закадрить новую пассию. Но здесь все было с такой натуральной экспрессией, болью. Потом так и оказалось, — год в себе копил. К тому же мне все это оказалось близко. Я ведь за пять лет до того малыша потеряла. Вот под минуту — утешить, что ли, захотелось или в свою очередь выплеснуться? — рассказала. Даже не заметила, что говорю уже я, а он как-то затих и неотрывно смотрит.

Спохватилась:

— Что-то не так?

— Какая вы, оказывается, — выдохнул он. Разошлись в два ночи.

На следующее утро, когда Елена зашла в автобус, семейство Плескачей сидело на ближайшем к гиду сидении (потом узнала, что семейной паре, с которой поменялся местами, Плескач-старший компенсировал стоимость поездки). И Зиновий так открыто, заговорщически улыбается, что все туристы вокруг нехорошо переглянулись. Дальше — хуже. На глазах у всех принялся ухаживать за гидом как ухаживают за своей девушкой.

Если при выходе из автобуса моросил дождь, бросался открыть над гидом зонтик. Во время обедов норовил подхватить поднос, сесть поближе. На экскурсиях не отходил ни на шаг. Поразительно, но пятидесятилетний мужчина повел себя как старшеклассник в состоянии первой влюбленности. По ночам писал восторженные стихи, а утром спешил подсунуть их под дверь номера возлюбленной.

Он был настолько распахнут в своей влюбленности, что остаться незамеченным такое не могло. В группе его прозвали крези антиквар. Но больше всего преображение Плескача потрясло его сына. Воспитанный в почтении к родителям, он не решался бросить отцу публичный упрек. Но от этого страдал еще сильнее. Во время поездки сидел, отвернувшись к окну, всем своим видом выказывая неодобрение происшедшей в отце перемене. Изредка, когда оживление отца зашкаливало, бросал недобрые взгляды на Елену, кажется, совершенно уверенный, что меж гидом и его отцом установилась интимная близость. Хотя вся близость стихами и ограничивалась.

Во Флоренции у Елены заболело горло. Зиновий вызвался подменить ее на экскурсии. И рассказывал так увлеченно, с таким знанием деталей, что не только туристы, — сама Елена боялась пропустить малейшее слово. Какой там антиквар-меняла? Искусствовед высочайшего уровня!

Так что, поначалу измотанная назойливым ухаживанием, к концу поездки Елена сама ощутила признаки влюбленности. Должно быть, поэтому в аэропорту на просьбу Зиновия о встрече отделалась обещанием как-нибудь увидеться.

Срок «как-нибудь» для влюбленного Плескача оказался вполне конкретным. Уже на следующее утро он появился в офисе компании, попросил ее спуститься вниз. У подъезда стоял новенький кроссовер. «Твоя!» — объявил с торжеством. Принялся совать ключи, документы. Увидев прикушенную губу ее, начал уверять, что от чистого сердца, безвозмездно. Что ничего за это не требует. Просто его подарок чудесному гиду.

— Какое же разочарование меня охватило! — Елена покачала головой . — За эти итальянские дни и впрямь уверилась, что в меня влюбился необыкновенный человек. А получилось, что сам он купчишка-меняла, и я для него та же проститутка. Только цена дороже. В общем выплеснулась от души. Сказала, что у нас в фонде десяток больных лейкемией детей в очереди на операцию. Их мамы молятся на какого-нибудь доброго дядю, что расщедрится и спасет их дитятко. А в это время безумные антиквары, которым некуда девать деньги, мечут их в дорогие машины, чтоб бабу в койку затащить… И тут глаза у него радостно расширились, будто внезапно решилась недающаяся задачка. «Сколько нужно?! — закричал он. — Миллиона долларов для начала хватит?»

— Верите, у меня испарина по лбу пошла. Ведь не шутит. «Пару недель можно подождать?» — «Господи! Годами ждем». — «Тогда я побежал, чтоб не терять времени! Машину-то заберите. Хотя бы для вашего фонда». Я отказалась. Уехал, огорченный. Признаться, не знала, что думать. Больно крутые перепады. Через два дня позвонил, встретились в ресторане. Сказал, что запустил процесс. И в течение двух недель деньги будут непременно. И все в деталях, заинтересованно. «Но я вам лично ничем не обязана», — подстраховалась я на всякий случай. Ответил он, по-моему, пронзительно. — Поймите, со смертью жены я перестал понимать, для чего жить. И тут встреча с Вами. Должно быть, душа за этот года истосковалась, и — все совпало, так что влюбился я в Вас и впрямь неистово. И, если смогу, добьюсь. Но деньги на больных детей — это совсем другое. Это как начать жить заново. Потому что всему, что делаешь, — иная цена.

За эти дни мы встречались еще трижды. Он очень красиво ухаживал. Стихи, само собой. Много своих. Слабенькие, на мой, да на любой, вкус. Но по содержанию такие необычные образы, мысли удивительные. Что-то вроде философских эссе. А главное, я поняла, что никакой это не псих. Просто ранимый, беззащитный человек, которого несчастье сбросило с наезженной колеи и лишило прежних стимулов. А после нашей встречи вновь возникла тяга к жизни. И все то, что обычно прячется внутри, устремилось наружу. Уверял, что я обязательно полюблю его, что его страсти нельзя не ответить, и будем счастливы. Я и сама стала подумывать, что, быть может, и впрямь появился мужчина, с которым смогу что-то выстроить. Знаете хорошо известное: женщина любит ушами. Так и есть. На третий день — а я знала, что, проводив меня, мчится по ночной трассе в свою Тулу, чтоб следующим вечером вернуться, — оставила его у себя. И двое суток были наши! Мне показалось, что во мне зарождается то, о чем уж не мечтала: новая судьба.

Она уныло выдохнула.

— А затем этот треклятый телефонный звонок! Он заговорил виновато, сбивчиво, что с деньгами затягивают, но он все порешает. Должно быть, вот это новоязовое «порешаю» и вывело меня из себя. Решила, что все обещания были враньем, чтоб затащить очередную дуру в койку. Что и удалось. Да еще, доверившись, я запустила на одну из пациенток больничный процесс, и девочку уже в Москву привезли. В общем в сердцах брякнула что-то о пустобрехах, бросила трубку. На следующий день опомнилась, позвонила. Но — телефон не отвечал. А потом вместо отца ответил Левушка. От него и узнала, что Зиновий отравился.

В горле у нее клокотнуло. Заманский потянулся к минералке на подоконнике, но Елена жестом остановила.

— Как же я не подумала, насколько в нем все шлюзы открыты! Что он без кожи живет. Только-только нарастать начала.

— Значит, полагаете, из-за вас? — уточнил Заманский.

Горькая усмешка Елены была ему ответом.

— Может, и ситуация с сыном усугубила, — предположила она. — Зиновий как-то пригласил в ресторан. Я пришла, а он с Левой. Он-то хотел нас сблизить. А получилось, — хуже некуда. Тот тоже не ожидал, — лицо перекосило.

— Как думаете, Лев знал о деньгах, что обещал вам отец?

— Наверняка, — она повела округлым плечом. — Зиновий всегда с гордостью упоминал его как своего компаньона и наследника, из которого вырастит настоящего антиквара. Полагаю, у них не было денежных тайн. К тому же за столом он напрямую заговорил, что собирает деньги для фонда.

— И как отреагировал сын?

— Смолчал. Но так, что лучше б высказался. Прошелся по мне взглядом, будто наждаком. Не думала, что домашний ребенок, каким он мне казался, так умеет. Да и в фонд он, как я поняла, ни в какой не поверил. Если б не для детишек, сама б отказалась.

— После смерти Зиновия не пытались сыну об этих деньгах напомнить?

— С чего бы? — Елена удивилась. — Во-первых, это была воля Зиновия, а не сына. Если б посчитал нужным, завещал бы исполнить. Зиновий согласно кивнул, — и сам об этом подумал.

Елена поднялась, подняв тем и собеседника. Собралась выйти, но не смогла, слишком клокотало внутри.

— Как же так бывает! — простонала она. — Пять лет не живешь — пребываешь в безысходности. Вдруг — вспышка, озарение, пров и дение новой жизни. И тут же опять исчезает. А ты остаешься в своей унылости. Потому что к тебе с распахнутым сердцем и содранной кожей… А ты, почитающая себя за утонченную натуру, на поверку оказалась дура из дур.

В горле ее заклокотало. С усилием перевела дыхание. Приостановилась в дверях. — Может, помните у Гете знаменитое? Что было сначала — «слово» или «дело»? Так вот слово и есть дело. Страшное по своим последствиям…Теперь с этим жить! Знаете, как Зиновий о себе острил? Дожитие мое! Вот и я отныне в дожитии.

Спохватившись, вытащила из сумочки визитку, положила на край стола. Коротко кивнув, вышла.

9

К коттеджу Плескачей Заманский подъехал к двум ночи.

Дом был темен. Лишь в холле верхнего, гостевого этажа угадывался приглушенный свет.

Зиновий был хорошим хозяином, — даже половицы под ногами не заскрипели. Потому на гостевой этаж Заманский поднялся незамеченным и неуслышанным. Ася и Левушка, забравшись с ногами в одно кресло и тесно прижавшись друг к другу, склонились над планшетником. На журнальном столике стояла початая бутылка «Кинзмараули». При виде внезапно возникшего отца Аська отпрянула в сторону, Левушка змеиным движением вспрыгнул на подлокотник. Щеки обоих алели. Аська первая взяла себя в руки.

— Ну, ты даешь, зеленый, — скрывая смущение, она постучала по часикам. — В твоем возрасте по ночам отсыпаться надо, а не по трассе гонять. — Иногда и проехаться небесполезно, — хмурый Заманский открыл бар, плеснул себе с полстакана в и ски, махнул залпом. Ася и Левушка озадаченно переглянулись. — Ты не ложилась, волнуясь за меня? Теперь можешь ложиться, — предложил он дочери. — Как скажете, — обиженная Аська вспорхнула из кресла. — Ужин, кстати, в гостиной. Два раза грела. Спрашивается, чего ради?

Начал подниматься Левушка. — А ты задержись, — остановил его Заманский. — Разговор предстоит…Только с ним! — поторопил он дочь. — Какие мы умеем прокурорские интонации подпускать, — Аська , презрительно пофыркивая, удалилась. Левушка проводил взглядом покачивающиеся бедра, сглотнул.

— Дядя Вить! Вы не подумайте насчет Аси чего плохого…

— Почему сам не рассказал?! — резко перебил Заманский.

Левушка, все понявший, съежился. — Значит, все-таки виделись с этой ?

Лицо его, обычно по-детски доверчивое, приобрело неприятное, озлобленное выражение. — Не знаю, что она вам наговорила. Но она стерва. Присосалась к папе из-за денег. — Почему знаешь, что из-за денег? — А из-за чего еще?! Холеная, вся из себя фифа. И — к старику! Просто так, что ли? — Кем-кем, но стариком твой отец не был! — возразил Заманский. — Так это каким вы его помните! А за последний год, — волосы пучками, щеки синюшные, обвисли, голос охрипший! И вдруг — здрасте, любовь! Ночью проснешься. А он не спит. Что-то бормочет возбужденно. Утром стихи мне читает. «Как думаешь, — ей понравится?» А мне? На мамины фото смотреть перестал. Будто и не было. Я папу сколько умолял. А он как зомбированный… Из-за нее наверняка и с собой покончил. Седьмого, накануне, из Москвы вернулся, белый весь.

— Почему не рассказал?! — упрямо повторил Заманский.

— Потому и не рассказал! — выкрикнул на нерве Левушка. Вспомнив об Аське, зажал рукой рот. Зашептал. — Не хотел, чтоб папино имя с грязью мешали. Так — умер и умер. Все знают, что тосковал по маме. Все сочувствуют. Вроде Тристана и Изольды. А если как на самом деле? Это ж позору на весь город. Втрескался в первую же подвернувшуюся сучку. Его и так в тургруппе знаете как называли? Крези антиквар. Это папу-то! Мудрейшего из мудрых. Думаете, не больно? Но там хоть замляков не было. А если здесь дознаются, как машины к ногам кидал, лишь бы дала. От такого позора — самому в петлю впору.

— Мне надо было рассказать! — отчеканил Заманский. — Что за деньги отец собирался передать в детский онкологический фонд?

Левушка смешался.

— Ты знаешь про это? — поднажал Заманский.

— С него могло статься.

— Но ты знаешь?!

— Папа говорил, — неохотно подтвердил он.

— Ты же уверял, что все вещи на месте.

— Так и есть!

Заманский поцокал насмешливо.

— Да я правду говорю! — взмолился Левушка. — Папа упомянул только, что у него должны появиться деньги. А я не уточнял. Если начистоту, мы после Италии не очень общались. Все больше стихи писал, — не удержался он. — До этого попросил у него пятьдесят тысяч долларов на дефицитный прибор. Я ж диссер не забрасывал. Не насовсем. В долг хотя бы! Нету, — отвечает. — Все в деле. И так сухо. Вроде, мое дело — не дело. А для этой аж лимон нашел! Мне потому и больно. Я, когда в Белев уезжал, он накричал. Так кричал! — Левушка зажмурился.

— Хотя бы после смерти не пытался уточнить, о каких деньгах речь? Ведь где бы ни были, — это часть твоего наследства. Левушка энергично замотал головой. Слишком энергично, на взгляд Заманского. — Лева! — решился он. — Ты ведь первым тогда в салон зашел, когда никого еще не было. Точно, что отец не оставил никакой записки? — подождал ответа, но не дождался. — Ладно, ступай спать. Скоро рассвет. А наутро у меня, похоже, много работы. Повернулся выйти.

— Дядя Витя, — остановил его голос Левушки. — Прошу вас. Не надо никому насчет папы и этой. Пусть все как есть.

— Спокойной ночи, — скупо пожелал Заманский.

Он уже знал, что сам до утра не заснет. Что-то в этой смерти не сходилось. Что-то брезжило совсем рядом. Вот-вот ухватишь. Только надо попробовать зайти с другой стороны. Перебрать заново факты, как перебирают в поисках причины поломки двигатель автомобиля. Заманский все лежал в темноте с закрытыми глазами, подложив руки под голову. Наконец задремал. В семь утра, будто по звонку, глаза его распахнулись. Сомнения сложились в версию. Он вскочил и заходил по комнате, в нетерпении подгоняя стрелку будильника.

10

Брусничко обедал на рабочем месте, в морге при горбольнице. Прямо в халате, в котором проводил вскрытие. Единственно, кинул на спинку стула резиновый фартук. Надо было бы добросить его до раковины, тем более что с краю подкапывало. Но вставать было лень. И Брусничко продолжал меланхолически поглядывать на разрастающееся бурое пятно на линолеуме.

Не привычная к мертвечинке молодежь в лице стажера и двух санитарок умчалась в больничную столовую. Он же, по обыкновению, подкатил к дивану каталку для трупов, накинул поверх клеенки заветную скатерку, расставил на ней принесенные из дома разогретые судки, с удовольствием обнюхал. Из увесистой, прикрытой резиновой пробкой колбы отлил в стакан спирта. Оттягивая сладкий миг возлияния, оглядел на просвет.

Задняя дверь морга, прикрытая на наброшенный изнутри крюк, от сильного толчка с лязгом распахнулась.

— Ничто не меняется. Так и не починили, — пробурчал знакомый голос, при звуках которого Брусничко начал подниматься. В предбанник через служебный вход вошел Заманский.

— Ах ты, дружище-раздружище! — массивный судмедэксперт облапил приземистого гостя, оглядел с высоты собственного роста. — Вижу, прежнего чутья не утратил. Точнехонько к стакашку спикировал. Присоединяйся! — широким гостеприимным жестом повел в сторону каталки.

На ощупь подлил спирту во второй стакан. Заманский заколебался, — стакан был в липких потеках.

— Избаловались, Ваше благородие! — подметил Брусничко. — Пей смело. Спирт все обеззаразит, — приподнял свой стакашек. — Ну-с, как в старые добрые времена.

Чокнулись. Выпили. Брусничко — с наслаждением, Заманский — через силу. Еще не поставив стакан, потянулся к алюминиевой кружке с водой.

Брусничко, не запивая, зачерпнул лапой квашеной капусты, бросил в запрокинутую щербатую пасть. Несколько капустин повисли на бороде.

— Соболезную, — прорычал он. — Сам едва не каждый год друзей на небеса провожаю. Сперва самолично полосую. После провожаю. И твоего полосовал.

Заманский перевернул кисть ладонью кверху.

— Брусничко, не вставая, дотянулся до стеллажа, из папки с копиями актов вскрытия безошибочно вытянул нужную, передал Заманскому.

— Вообще-то не положено, но для тебя заначил. Знал, что появишься. Приподнял склянку со спиртом: — Ну что, как обычно, — между первой и второй перерывчик небольшой? Но Заманский, нацепив на кончик носа очочки, уже углубился в чтение.

Брусничко налил себе, тяпнул. Обнаружив на бороде прилипшую капусту, ею же и закусил.

— Муха не подкопается, — благодушно заверил он. — Помня тебя как зануду, все перепроверил. Лично три спичечных головки из зубов выковырял… На самом деле он в себя лошадиную дозу вкачал. Видно, чтоб не передумать. Еще позавидовал, — красивое самоубийство. Принял ядку, выпил, закусил баклажанами с салями. Прям римский патриций.

— Обломки сохранил или Лукинову переправил? — Заманский снял очки, задумчиво потер переносицу.

— Ему-то зачем? У него полкоробка целых изъято. Себе на память оставил. Тоже, знаешь, коллекцию веду, вроде кунсткамеры. Не каждый день такие фордебобели обнаруживаются.

Заманский, будто что-то припомнив, вновь потянул к себе акт. Брусничко кольнуло нехорошее предчувствие.

— К чему насчет обломков спросил? — забеспокоился он. Уж очень не понравилась ему появившаяся складка на переносице гостя, — по прежним временам верный признак, что следователь по особо важным делам Заманский обнаружил что-то, что прошляпили другие.

Заманский поднял колбу, разлил остатки спирта.

— Не тяни, Христа ради! — взмолился Брусничко.

— Вот ты пишешь в заключении, что в желудке вместе с фосфором кашица…

— Баклажаны с маслом. По баклажанам я тоже на всякий случай перестраховался. То, что оставалось на блюде, отправил на экспертизу. Чисто. Без примесей. — То, что на блюде, — без примесей, — согласился Заманский. — А то, что в желудке, было изначально отравлено…Подменили, понимаешь? Отравили, а потом блюдце помыли да для нас с тобой чистеньких баклажанов положили. Брусничко насупился. — Ты говори, да не завирайся! Совсем старика Палыча за неумеху держишь. Я голову даю, — в желудке белый фосфор! От него и смерть наступила.

— Наверняка фосфор! — согласился Заманский. — Только не из спичек. Зачем Зиновию понадобилось спички в зубы всовывать? — А чтоб наверняка. У него снизу одного зуба не было. Вот туда и напихал. Одна сволочь глубоко засела.

— Глубоко засела, — задумчиво повторил Заманский. Вытащил из кармана коробок, протянул пару спичек эксперту. — На! Воткни себе поглубже.

— С какого рожна?… — отстранился Брусничко. — Вот и покойный мазохистом не был. Положим, решил покончить с собой. Но зачем же спички в собственные десна чуть не вколачивать? Облизал, погрыз ядку для верности. И — выше крыши.

— Ты хочешь сказать?… — от внезапной догадки Брусничко вспотел.

— Отправь спички на химию, Паша. Яда на них не обнаружат, — Заманский выдохнул, судорожными глотками допил. Забегал рукой по столу в поисках кружки с водой. Брусничко, вцепившись в подлокотники, подался вперед. — Я, Паша, и сам поначалу на этот трюк купился. А с утра, прежде чем к тебе ехать, два часа в медицинской библиотеке просидел. Оказывается, чтоб фосфор сохранил свои ядовитые свойства, спички эти надо было держать в банке со специальным раствором. А на воздухе, да еще за сто пятьдесят лет, — наши обычные серные и то опасней для здоровья.

— Но тогда!..

— Его отравили, Паша . Как раз белым фосфором. А фосфорные спички для прикрытия. Потому и напиханы меж зубов, чтоб патологоанатом, не дай Бог, по разгильдяйству не проглядел. — Блин! — медведем взревел Брусничко. — Да ведь баклажаны на масле — лучшее прикрытие для яда. Отбивают запах! — А зачем нужно отбивать запах, если ты этот яд добровольно принимаешь? — Как же я лажанулся! — запричитал Брусничко.

В сердцах смел несъеденные судки. С жалобным звоном железо задребезжало о стены.

— Теперь выметут на пенсион. Давно меня этот подсиживал! — он ткнул в сторону шляпы на вешалке. — Все по начальству суетился. Только зацепиться, кроме как за возраст, было не за что. Сам знаешь, никогда никаких проколов. Самые сложные экспертизы мои были. А тут! Как только откроется, что я лажанулся и убийство не разглядел, — приходи, кума, любоваться! Пинком под зад.

Заманский меж тем в третий раз с удрученным видом вчитался в заключение.

— А ты не открывай, — предложил он. — Как это? — Да так. Кроме нас с тобой, никто не знает. Вот и не сообщай. По крайней мере до моей отмашки. — Это ж вроде как убийство покрыть, — осторожно напомнил Брусничко.

— Но ведь для всех-то как было самоубийство, так и останется.

— Чего-то я тебя не пойму? Сам раскрываешь, и сам же вроде как покрываешь… — Брусничко пытливо вскинулся: — Ты на кого думаешь-то?

Вгляделся в пасмурного приятеля. Догадавшись, замотал ошарашенно головой.

— Ну, если на самом деле так, то это прям Шекспир какой-то, — пробормотал он. Поскреб бороду. — Стало быть, предлагаешь затихарить? А он там, на небесах, тебе ай-я-яй не скажет?

— О нем и думаю, — объяснился Заманский. — Так что?

— Ну, если тебе по фигу метель, так мне-то и вовсе… В конце концов все мы рождаемся, чтоб умереть. А тем ли, иным способом…Одним убийством больше, одним меньше, — тьфу по сравнению с вечностью.

Подведя такую немудрящую идеологическую базу под банальную фальсификацию, старый циник оттопырил средний палец и показал его шляпе.

Часть 2. Счет к оплате

11

Во второй половине дня Заманский позвонил Левушке и предложил срочно приехать в коттедж.

— Но у меня переговоры, — смешался тот.

— Встреча со мной для тебя важнее. Жду немедленно.

— Раз настаиваете, — услышал он неуверенное.

В коттедже Левушка появился в сопровождении Аськи. Должно быть, с нею и переговоры вел.

— Ты нам все планы обломал, — заявила с порога Аська. — Как раз уболтала Левку отвезти меня в Свято-Никольский женский монастырь. Мало ли, думаю, как жизнь сложится. Присмотрюсь заранее.

— Ступай собирайся, — приказал дочери Заманский. — Жизнь сложилась так, что мы отсюда уезжаем.

Ася переглянулась с растерявшимся хозяином.

— С чего вдруг? Мы ж на неделю планировали. И билеты еще не заказывали.

— Ступай к себе! — не терпящим возражения голосом потребовал Заманский. — А я пока с этим господином переговорю.

Левушка съежился.

— Пап! Ты чо вдруг? — поразилась Аська. — То весь из себя пушистый, а то какую-то жуткую нюню изображаешь?

Уловила умоляющий Левушкин взгляд.

— А вот не уйду! — дерзко возразила она. — Ты с ним вчера без меня так переговорил, что я его полдня отпаивала. А теперь — здрасте, опять сначала. Говори при мне. Чтоб без недомолвок.

В сущности дочерино упрямство могло оказаться кстати. Нельзя было не заметить, что Аське младший Плескач приглянулся. И даже к лучшему, что суровое объяснение произойдет при ней, — если что, не останется иллюзий и недомолвок.

— Что ж, поприсутствуй, — согласился Заманский. — Но, если встрянешь в разговор, выставлю прямо за холку.

Аська демонстративно пересела на ручку кресла, в котором сгорбился Левушка.

Заманский подступился с расспросами: как питались с отцом? Кто готовил?

Левушка, ждавший совсем другого, тем не менее, хоть и недоумевая, ответил обстоятельно. Отец после маминой смерти, бывало, забывал поесть. Потому, уезжая в Москву, Левушка всякий раз забивал холодильник. Когда возвращался, половина продуктов оставалась — стухшими.

— А когда вы стали вместе работать, и ты уезжал в командировку? — продолжал наседать Заманский.

— То же самое. — Готовил в коттедже или в салоне?

— Обычно в коттедже. Но в салоне обязательно что-то оставлял. Папа без меня чаще там ночевал, чем дома.

— Баклажаны, что в желудке отца обнаружены, тоже ты готовил?

— Ну да. Папа очень любил баклажаны. Еще со времен мамы. Она и меня их готовить научила, — подтвердил Левушка — с непроходящим удивлением.

— Еще раз спрашиваю: на кухне, кроме тебя и его, кто-то мог хозяйничать?

Левушка переглянулся с Аськой.

— Дядя Вить! — взмолился он. — К чему вы все это?

— К тому, что твой отец Зиновий Иосифович Плескач был убит! — впившись цепким взглядом в Левушку, отчеканил Заманский.

Левушка посерел. Аська вскрикнула.

— Отравлен белым фосфором, — уточнил Заманский.

— Так спички же! — напомнил Левушка.

— Спички — прикрытие. Они уж лет сто безвредны. Яд был подмешан в баклажаны… А ты не знал? — снасмешничал Заманский.

Левушка обмер. Машинально отер пот со лба.

— Дядя Вить, что вы так смотрите? Вы на меня, что ли?.. — выдохнул он.

Беспомощно глянул на Аську.

— Представляешь! Кажется, он решил…Будто я папу!

— Пап! Ты чо, сбрендил? Если прикол, то лажовый, — Аська, не стесняясь, постучала пальцем по виску.

Нетерпеливым жестом Заманский заставил дочь замолчать.

— Тогда оправдайся, — потребовал он. — Где ты находился с восьмого вечера до девятого утра?

— В Белеве, — нервно ответил Левушка.

— С какого времени и где именно?

— Пожалуйста! В четыре состоялась последняя встреча с поставщиком. Погулял и — в гостиницу.

— От Белева до Тулы сто пятнадцать километров. За семь-восемь часов можно обернуться. Потому повторяю вопрос! Кто в Белеве может подтвердить, что с вечера восьмого по утро девятое ты безвылазно был там?

Левушка скосился на впившуюся в него взглядом Асю. Отрицательно мотнул шеей.

— Я связался с Белевом. Там начальником мой бывший ученик, — сообщил Заманский. — Они опросили сотрудников гостиницы. Ключ от номера провисел до утра на доске. Со слов дежурной по этажу, находилась безотлучно на рабочем месте. Утром сдала пост. Категорически утверждает, что господин Плескач в ее смену на этаже не появлялся…Ну же! — потребовал он. — Опровергай! Может, хоть кто-то тебя видел?! Пусть не в гостинице.

Левушкины плечи обмякли.

— Стало быть, алиби нет, — констатировал — для дочери — Заманский. — Папа! — Аська все-таки вмешалась. — Но если бы Лева появился в это время в «ИнтерСити», его бы увидел охранник или камера сняла… Ведь так?! — обратилась она к Левушке. Но тот лишь сильнее сжался.

— Что отмалчиваешься, урод?! — выпалила она в сердцах. — Он же тебя в страшном заподозрил!

— Нечего ему сказать, — ответил за Левушку Заманский. — Меж подъездами сквозные проходы. Чтоб попасть в салон, вовсе не обязательно проходить именно через свой подъезд. К тому же у постоянных посетителей есть ключи от задних дверей, где камер вообще нет. Открывай любую и проходи, никем не замеченный. На этаже все офисы закрываются к семи вечера. Уборщицы приходят после семи утра. То есть с семи вечера до семи утра проходишь бесконтрольно. Времени уйма.

— Да что вы на меня танком наезжаете?! Итак тошно, — взрыднул Левушка. — Мало ли народу, из своих, в папином салоне бывало? И кто угодно мог зайти с бутылкой, подмешать что-то в эти баклажаны злосчастные.

— Зиновий был малопьющим и уж точно не хлестал с кем попало! — сурово напомнил Заманский.

— Так это прежде, при маме, было! — страдающе вскрикнул Левушка. — А последнее время не раз, возвращаясь, и бутылки пустые видел, и следы посиделок.

— Допустим, что так, — согласился Заманский. — Но ты должен понимать, что из всего мутного списка главным подозреваемым становишься ты сам. Отравить Зиновия мог либо тот, кому он открыл, — а пускал он только своих, — либо тот, у кого был ключ. И — в любом случае тот, кто знал о существовании спичек, и в ком достало фантазии, чтоб придумать экзотическое самоубийство. — Но я-то не знал!.. — Левушка, наткнувшись на прищуренный взгляд Заманского, осекся.

— Конечно, теоретически можно допустить, что не знал, забыть, что во время убийства отца сам ты таинственным образом дематериализовался, — отреагировал Заманский с той насмешливой интонацией, что всегда сбивала с толку самых упертых подозреваемых. — Все можно. Но — как говорят, — ищи мотив.

— Какой же нужен мотив, чтоб родного отца на тот свет отправить! — пылко вступилась Аська.

— Самый что ни на есть прямой! Наследство! Заманский только что не прожигал Плескача-младшего взглядом.

— И не в день отъезда вы поссорились. Все последние дни ссорились, и преизрядно. Потому что отец тебе ультиматум выдвинул: коллекцию, если откажешься продолжить его дело, передаст в Союз антикваров для реализации в пользу детского онкологического Фонда…

— Как же, — Фонда! — огрызнулся Левушка, внезапно сделавшись похожим на большую крыску. — Сказал бы сразу, что для этой!.. Да, угрожал! И я сразу ему ответил, чтоб делал со своей коллекцией, что хочет! Хоть под блузку этой… — он осекся. — А мою душу отпустил на покаяние.

— Ой ли! — не поверил Заманский. — Ты ведь у него деньги на свои опыты просил. А коллекция по ценности, на минуточку, многократно перевешивала и коттедж, и наличность. Тем паче из наличности, как выяснилось, миллион долларов отец тоже планировал отдать Фонду. Тут и босяком можно остаться. Вот и мотив!

— Как хотите, — устало возразил Левушка. — Другого сказать нечего.

— Я все-таки надеялся, что защитишься…Не хотел думать… — тяжко произнес Заманский. Аська вскинула на отца больные глаза. — Что ж, подведем итог. Дело свершилось злое и противоестественное. Но отец любил тебя пылко. В чем точно уверен, что даже сейчас, глядя на нас с высоты, не хотел бы видеть тебя в тюрьме. И быть посему. Об истинной причине смерти Зиновия знаем только я да патологоанатом. Патологоанатом, тот будет молчать. Мы с Асей, само собой, немедленно съедем. А ты…живи как сможешь! Левушка, будто заржавелый складной нож, разогнулся.

На неверных ногах принялся спускаться по лестнице.

— Левка! — окликнула Ася. Хотела побежать следом, но отец силой усадил ее на место.

— Чего уж теперь? Внизу хлопнула входная дверь, донесся звук гаражных запоров.

— Он же разобьется! — Аська зарыдала.

— Мне жаль, доча! Честное слово, — лучше б не приезжал. — Заманский огладил Асину копну волос.

Ася вырвалась.

— Этого не может быть! — выкрикнула она.

— Но ты ж сама слышала.

— Плевать! О ссорах с отцом он мне рассказывал. Не тебе — мне. Тот его достал этим антикварством. Они на полгода договорились попробовать, а когда увидел, что Левушка не готов, стал этим наследством шантажировать. Просто заколебал! Нельзя человека через колено.

— Доча! Хоть ты-то не трави душу! — простонал Заманский.

— Но он и другое вспоминал! — страстно выкрикнула Аська. — Как папа в детстве, чуть приступ астмы, хватал его в охапку в машину, и через город сквозь пробки пробивался к экстрасенсу, что приступы снимал. А после ночами у кроватки дежурил. И так до четырнадцати лет. Вот скажи как следователь: станет убийца обременять себя такими воспоминаниями? Наоборот ведь, постарается вывернуть все плохое наружу, чтоб самооправдаться. Неужто способен в такое поверить?!

— Способен — не способен, — страстная Аськина убежденность смутила Заманского. — Собирайся, доченька. Мне и самому тошно.

Аська еще долго рыдала. И со сборами закопалась. Может, дожидалась возвращения хозяина, чтоб объясниться? Заманский ее не подгонял. Спустя два часа отец с дочерью все еще не выехали из угрюмой обители.

— У тебя мобильник на нижнем этаже разрывается! — раздраженно крикнула ушастая Аська.

Заманский неспешно дошел до телефона, — в надежде, что умолкнет. Когда собирался в Россию, в нетерпении высчитывал дни до встречи со старыми друзьями. Но сначала было некогда, а после того, как вскрылась ужасающая правда об убийстве Зиновия собственным сыном, желание общаться с кем бы то ни было иссякло.

— Слушаю, — выдохнул он.

— Здравствуйте, бывший важный, а ныне хоть и бывший, но наиважнейший следователь Заманский, — донесся до него хрипловатый голос, — ернические интонации Лукинова он и спустя пять лет распознал безошибочно.

— Здравствуйте, бывший стажер, а ныне следователь по особо важным делам Лукинов, — ответил он в тон.

— Я всегда говорил, что с твоим отъездом в следственном комитете драйв пропал, — сообщил Лукинов. — Не вернись ты, так бы и затихарилось, что Зиновий Плескач убит.

Заманский непроизвольно икнул. Лукинов расхохотался.

— Не Брусничко, — ответил он на незаданный вопрос. — Этот старый лепило до второго пришествия бы не сознался, что лажанулся…Явился Лев Плескач. Он и рассказал об убийстве.

— Плескач арестован? — сдавленным голосом произнес Заманский.

Из своей светелки выскочила Аська и замерла с выпученными глазами.

— С чего бы? — деланно удивился Лукинов.

— Явился-то с повинной? — Окстись! У Плескача алиби.

— Как алиби? — поразился Заманский. — Я ж это алиби из него клещами вытягивал.

— То-то что клещами. Да еще в присутствии юной барышни, в которую малый, похоже, втюхался. Может, потому и говорить с тобой не захотел. Утратили вы, уважаемый бигбосс, прежнюю хватку. А с людьми нынче надо помягше. И на жизнь глядеть потоньше, — продолжал куражиться Лукинов. Поняв, что перебарщивает, посерьезнел. — Лев Плескач сутки с восьмого на девятое провел в Белеве в частном доме у разведенки, к которой ездит пару раз в месяц. Отец его в Туле так зажал контролем, что парню даже по бабам приходилось втихаря, за сто двадцать километров гонять. Информация перепроверена и подтверждена соседями. Пять человек видело. И даже есть которые слышали. Старуха-соседка. Стены-то бумажные. Готова, говорят, перечислить, сколько раз кончили.

— Где он? — перебил Заманский весельчака.

— Плескач, что ли? — вроде, не сразу понял Лукинов. — Допросил в качестве потерпевшего и собираюсь отпустить. А вот вам за «темноту» огромаднейшее спасибо. Я уж Куличенку доложил, что у нас «висяк» нежданно-негаданно образовался. Так тот, как узнал, кто нам его привез, так, веришь, пятнами пошел. — Верю, — не усомнился Заманский.

На самом деле Лукинов сделикатничал. Узнав, что факт убийства выявлен Заманским, начальник следственного комитета процедил сквозь зубы: «Все-таки иудейские корни — как их ни прячь — наружу прут. Не поленился из Тель-Авива приехать, чтоб следственным органам подлянку бросить».

— Подъехал бы, Григорьич. Заварил кашу, так, может, и расхлебать поможешь?

— Подъеду, — пообещал Заманский. — А пока подзови Плескача к телефону.

— Которого из двух? — не удержался-таки от ерничества Лукинов. Все это время Заманский стоял, загородившись локтем от огненного взгляда дочери.

— Вот ведь какая штука приключилась: Левушка сам к следователю явился, — произнес он. — И?!..

— Проверили. Оказалось, сутки с восьмого на девятое он в самом деле провел в Белеве.

— Т-ты!..Я ж убеждала, — Аська подскочила к отцу, в сердцах постучала сжатыми кулачками ему по груди. — Как же ты теперь ему в глаза?…

— Не знаю, доча, — Заманский опустился на стул, прикидывая, как будет извиняться. — Слушаю, — донесся Левушкин голос.

— Ты чего вытворяешь? Тут Аська с ума сходит, — буркнул Заманский.

— Вы ей не сказали? — настороженно уточнил Левушка.

— Нет, конечно. Передаю трубку.

Дочь жадно выхватила мобильник, убежала в соседнюю комнату. Вернулась счастливая.

— Я его здесь дождусь! — объявила она. Снисходительно оглядела отца. — Ну что, съел?! Жопа ты железная, папка!

— Похоже, на то, — согласился Заманский, ничуть не обидевшись. Он и сам не мог понять, как ему втемяшилось в голову возвести страшный поклеп на кроткого Левушку.

12

— Великому сенсею! Наше гип-гип! — Лукинов вскинул руку в пионерском приветствии. За столом напротив над листом бумаги склонился унылый Брусничко. При виде Заманского изобразил вялый жест, — то ли приветствия, то ли укоризны. Опершись на стол, с усилием поднялся.

— Оставайтесь на месте, гражданин Брусничко, — осадил его Лукинов. — Ты у меня отсюда не уйдешь, лепило, пока в подробностях свой прокол не опишешь.

— И как это вышло? — в сотый, должно быть, раз сокрушился старый эксперт.

— Вот посажу за ложное заключение, живо сообразишь, как портачить, — пригрозил следователь. — На себя погляди, Пинкертон хренов! — огрызнулся Брусничко. Выволочки, да еще прилюдной, не терпел. Размашисто подмахнул текст с показаниями и шаркающей походкой двинулся к двери. Крупная фигура его, едва вмещающаяся в дверной косяк, со спины выглядела неожиданно рыхлой. Изобразив общий разудалый привет, Брусничко удалился. — Переживает, — заметил Лукинов. — Стареет, — с горечью подправил Заманский. Лукинов согласно кивнул. — Зря я напустился на деда, — пожалел он. — По сути все мы в этом деле с ног до головы обделались. Больно гладкое самоубийство получалось, — объяснился он перед Заманским. — А ныне — ситуация аховая. Единственный идеальный подозреваемый, у которого сходятся и мотив, и возможность беспрепятственного проникновения в помещение, имеет безупречное алиби.

— Значит, у кого-то должен быть другой мотив!

— Какой?! — Лукинов подхватил файлик с описью коллекции, с чувством потряс в воздухе. — Кому нужно было это «мочилово», если ничего не похищено? Все до последней монетки и статуэтки на месте!? — Но подо что-то Зиновий брал две недели, чтоб собрать деньги, — напомнил Заманский. — Значит, все-таки откуда-то их ждал. Вот тебе и пазлик!

— Будет тебе, Григорьич! Нет никакого пазла! — Лукинов досадливо поморщился. — Левка мне про эту гидшу рассказал. Скорей всего, как он сам думает, так и было: понравилась баба, вот и хлестанулся, чтоб склеить в койку. Извиняемся, — обаять.

Заманский поморщился. Да и трепачом Зиновий не был. — Надо искать деньги, — повторил он. — Найдем деньги, найдем мотив. Найдем мотив, найдем убийцу.

От двери донеслось скептическое кхеканье. Вошедший незаметно Куличенок завистливо почмокал: — Счастливые вы, отставники, люди. Времени как грязи. Что нам лишние месяц — другой? О таком понятии как прокурорские сроки и думать забыл? — с натужной улыбкой он протянул Заманскому руку, которую тот без охоты пожал. — В бумажках копаться — это долгонький путь. А для меня, практика, ключевое здесь, что доступ в салон имели только близкие. Посему очерчиваем круг знакомых и компаньонов. Кто где и с кем был восьмого. Начнем с самых ближних и двинемся в глубь, пока не выйдем на подозреваемого. А как выйдем на того, что без алиби, — тогда и мотивчик выскочит. Тем паче Лукинов с помощью сына покойного предварительный список набросал. Так, Лукинов? Следователь скупо кивнул.

— Вот таким, стало быть, ходом и пойдем, — определился Куличенок. С язвительной улыбкой оборотился к Заманскому. — А ты отдыхай, гость заморский. Свое дело сделал, — работенку нам подбросил. Довольный собой, собрался удалиться. — Геннадий Иванович, — задержал его Лукинов. — Считаю, нам надо привлечь Виктора Григорьевича к расследованию. Куличенок насупился негодующе. — Погиб его друг, — напомнил Лукинов. — И, сколько помню, не в правилах Виктора Григорьевича отступаться, не закончив расследования. Глупо получится, если…

Лукинов намеренно не договорил, но сметливый Куличенок намек понял. Он уже получил выволочку от руководства и стал предметом насмешек в администрации, — пенсионер, прогуливаясь по скверам, походя обнаружил убийство, не замеченное огромным следственным аппаратом. И если он — в пику органам — еще и убийцу установит, так тут одним позором не отделаешься. Можно и кресло потерять. — Что ж, — буркнул он. — Раз сам не умеешь работать, давай, привлекай — под твою ответственность. Естественно, без официального оформления. На том и порешили: Лукинов работает «по людям», Заманский берет на себя поиск «мифического» миллиона долларов. Лукинов был следователем дотошным, напористым. К тому же уязвленный допущенной в начале расследования промашкой, в дело впился бульдожьей хваткой. Перерыл записные книжки, переписку в интернете, расшифровал распечатку телефонных переговоров и электронных контактов. В результате родился длинный список фигурантов, по которому он азартно двинулся, отбрасывая одну фамилию за другой. Но по мере того, как список сокращался, все пасмурней становился Лукинов.

Не слишком преуспел в поисках денег и Заманский. Он рьяно взялся за изучение найденных контрактов индивидуального предпринимателя Плескача. Перепроверил счета. Денежки на них подкапывали. Но долларового «лимона» близко не было. Оставался еще вариант, что платежи проводились через офшорные, недоступные фискальному аппарату счета. Привлеченный к розыску документов Левушка обнаружил в гараже, на отдельной полке, под ворохом бумаг папку Кипрской офшорной компании, бенефициарами которой значились Плескачи — старший и младший. По телефону связались с адвокатом — секретарем компании. Увы! Компания оказалась пустышкой. Вот уж три года на единственном активном счете значилась сумма в пределах двадцати тысяч евро, предназначенная для оплаты услуг аудита и секретаря. Стало очевидно то, что можно было предвидеть изначально, — как и все российские предприниматели, Плескач, таясь от алчности государства, основные расчеты проводил кэшем. Но откуда взяться крупной наличности, если вся антикварная номенклатура налицо? Увесистым пакетом котирующихся акций, который мог бы быть быстро реализован, Зиновий Плескач, как выяснилось, тоже не владел. Быть может, Зиновий выставил на продажу какую-то недвижимость, приобретенную без ведома близких? Выглядело это предположение достаточно надуманным. Приобрести что-то, скажем, за границей, Зиновий мог, — не его одного в этой стране свербила мысль о том, что с Родины с ее разгорающимся антисемитизмом однажды придется эвакуироваться. Но чтобы такой новостью он не поделился с женой и с сыном, — это уж было вовсе не похоже на Зиновия, несшего каждую веточку в семейное гнездышко.

Оставалась еще одна версия: в поисках «быстрых» денег Плескач мог попытаться получить банковский кредит. Заманский отправился в областной банк Регионального развития, где много лет обслуживался Зиновий Плескач. Сначала как совладелец ЗАО «Антиквар», затем — как индивидуальный предприниматель. Ему не пришлось даже предъявлять соответствующую доверенность. Возле поста охраны его встретил старый знакомый — вице-президент Константин Фетисов. Свою банковскую деятельность Фетисов начинал в инвестиционном управлении «Менатепа», и в середине двухтысячных прошлое едва не аукнулось ему. Как и многих сотрудников Ходорковского, Фетисова примеряли на хищения. Примеряли топорно. Словно двоечники, которым учитель подсказал решение, подгоняли доказательства под готовое обвинение. Просто брали зафиксированные в банковских приказах должностные полномочия каждого и, не мудрствуя лукаво, переписывали в текст обвинения как эпизоды хищения. Фетисову повезло больше, чем другим. Среди привлеченных в бригаду региональных следователей оказался Заманский, который уголовное преследование в отношении молодого инвестиционщика быстренько прекратил, а самому ему посоветовал затаиться где-нибудь в глубинке. Фетисов последовал совету и уехал в Тулу. Впрочем, треволнения даром для него не прошли. Вместо худого и смешливого мальчишки, каким Фетисова запомнил Заманский, встретил его сухопарый, неулыбчивый чиновник. Подхватив гостя под руку, Фетисов провел его в свой уставленный букетами кабинет и только здесь, один на один, принялся горячо трясти руку. — Вчера сорокалетие отметил, — кивнул он на цветы. — А ведь, если б не вы, Виктор Григорьевич, ныне на зоне бы отмечал. Так что — ваш вечный должник. Сменил тон на деловой: — Чем могу? О смерти Зиновия Плескача Фетисов, естественно, слышал, тем более, что и Плескач, и его бывший компаньон Порехин числились по разряду вип-клиентов, курировал которых как раз вице-президент. Хотя в привилегированном банковском списке оба оставались скорее в силу сложившихся личных отношений, — обороты по счетам были практически нулевыми.

— Мы с Зиновием Иосифовичем лет пять назад сдружились. Заводной человек, он и меня в коллекционирование вовлек, — признался Фетисов. — С его подачи, монеты собираю. Увлекательнейшее оказалось дело! Особенно если подбирать по годам чеканки. А коллекционеры, с которыми он меня свел! Поразительные, совсем иного калибра люди. В общем сам превратился в страстного нумизмата. Раньше голову на работе на разгибал. А ныне тороплю выходной, чтоб в Москву, на Таганку, к своим.

Фетисов сладко зажмурился. Вопрос, не обращался ли Плескач за крупным кредитом, вице-президента озадачил, — с чего бы? Антиквары свои проблемы без банков решают. Чтоб не светиться. Правда, припомнил он, не так давно неожиданно обратился за кредитом Порехин. Но это было уж после того, как Плескач вышел из его бизнеса.

— На какую сумму? — невнимательно поинтересовался Заманский.

Фетисов щелкнул по клавише, скосился на экран.

— Вообще-то это конфиденциальная информация, прямого отношения к счетам Плескача не имеющая, — вроде как заколебался он. — Но кредит все равно взят не был. Так что… — он склонился. — Да, точно: тридцать три миллиона рублей плюс-минус копейки.

От предчувствия удачи у Заманского заныли зубы, — по курсу получался как раз искомый миллион долларов.

— На что брался?

— На пополнение оборотных средств. Обычная формулировка, когда хотят замутить истинную цель. Но мы не вникали. Кредит планировался под залог недвижимости с двухсотпроцентным запасом, так что банковских рисков не было.

— Почему ж не выдали?! — Заманский едва удерживал волнение.

— Порехин сам отозвал заявку. Вроде как пропала необходимость.

— Когда это было? Когда?!

Фетисов наконец ощутил его нетерпение. — Черт! Всыпят мне за утечку информации, — посетовал он.

— Не всыпят! Сегодня же получите официальный запрос по уголовному делу, — успокоил Заманский.

— Что ж, другому бы отказал, — Фетисов в полоборота повернул экран монитора.

Заявка на кредит поступила в банк спустя неделю после возвращения Плескача из Италии. Кредитное дело было почти полностью оформлено, осуществлены необходимые проверки, осталось провести решение через кредитный комитет, что выглядело формальностью. Но одиннадцатого июня, через два дня после гибели Плескача, Порехин заявку внезапно отозвал.

Это уже было горячо. Заманский ощутил зуд, как всегда, когда вставал на след.

Прямо из кабинета Фетисова он позвонил Лукинову, потребовал бросать все дела и ехать в Региональный банк.

Разъединившись, зашагал по кабинету под удивленным взглядом Фетисова. — Понимаешь, какая штука, Костя, — объяснился Заманский. — Незадолго до смерти Плескач как раз ждал откуда-то миллион долларов. А тут… Или совпадение?!

— Тогда наверняка те самые, — с внезапной уверенностью подтвердил вице-президент. — Видимо, Порехин решил срочно рассчитаться с компаньоном.

— Так они ж год как разошлись, — напомнил Заманский.

— В антикварном деле, бывает, годами расходятся. А уж у них объем выставленного на продажу был немалый.

— Но чтоб на миллион? — усомнился Заманский.

— Что миллион? Наверняка много больше, — Фетисов, удивленный наивностью следователя, снисходительно улыбнулся. — Я едва не каждую неделю по московским комиссионкам да антикварным салонам мотаюсь. Так вот редкий салон, где до сих пор их общие вещи не расставлены. Проедьте — сами убедитесь. А поройтесь в интернете по сайтам крупных аукционов. Во многих обнаружите. А там любая вещица в сотнях тысяч пляшет.

— Но, если так, должны быть хоть какие-то следы?! Договор между ними! Или хотя бы плохонький акт! — воскликнул Заманский. — А мы все углы перерыли — ни-че-го! Не может же такая сумма — и чтоб нигде не зафиксирована! — Нигде не может! — хладнокровно согласился банкир. — А где-то обязательно! Он склонился над селектором: — Я спущусь в депозитарий. В кабинете мой личный гость. Принесите пока кофе и… да, да, весь набор! Вице-президент, довольный тем, что может отслужить человеку, которому был обязан, вышел с предвкушающей улыбкой. Следом появился дышащий нетерпением Лукинов. У самого Лукинова дела шли неважно. Монотонно, одну за другой, перебирал он кандидатуры из списка и — одну за другой отметал. Просвета не виделось. Находка Заманского обрадовала его необычайно, потому что, во-первых, забрезжила перспектива раскрытия «висяка», и, во-вторых, если восторжествует версия Заманского, то это будет такая пика нелюбимому начальнику… Лукинов аж сладко зажмурился.

Заманский едва успел пересказать Лукинову услышанное от вице-президента, как вернулся сам Фетисов с толстым журналом подмышкой. С видом триумфатора раскрыл его перед следователями. — Вот полюбуйтесь, как я и думал. Банковская ячейка, заложена в прошлом году. Условия вскрытия — совместно Порехин и Плескач. Ячейка узенькая. Деньги не уместятся, — он почти вплотную сблизил два пальца. — А вот ценный документ припрятать — лучше не бывает. Полагаю, это то, что вы ищете. — А один без другого может вынуть? — быстро среагировал Заманский. — Такая оговорка есть, — подтвердил Фетисов. — По истечении трех лет, если до того ни один не потребовал досрочного расторжения. Лукинов напрягся, соображая. — Это значит, — со скрытым торжеством разъяснил ему Заманский. — Что, поскольку Плескач умер, через пару лет Порехин вынет втихаря документы, уничтожит и концов не останется. Будто и не было долга. Лукинов жадной рукой потянулся к журналу. Фетисов, дотоле доброжелательный, построжел. — Сначала — прошу предъявить официальное постановление по уголовному делу, — напомнил он.

Заманский согласно кивнул, придержал горящего нетерпением приятеля: — Ну, что? Вернемся в прокуратуру? Оформишь честь по чести, изымем содержимое ячейки и назавтра вызовем Порехина? — Еще чего? Время терять, — с негодованием отмел предложение Лукинов. Он только что не перебирал каблуками. — Прямо в магазине тепленьким возьмем, чтоб не успел очухаться. А бумаги от нас и так не уйдут.

13

За час до закрытия магазина Петюня Порехин в вечной фланельке, облокотившись на перила крыльца, выглядывал переулок. Только привычного хищнического азарта ни в позе, ни во взгляде Заманский не заметил. Напротив, малиновый румянец полинял, да и сами наливные щечки одрябли, будто прихваченные внезапным морозцем. Глубокая, как ров, морщина прорезала гладкий, безмятежный лоб. Всего за несколько дней моложавый Петюня резко сдал. Тяжкая дума грызла изнутри преуспевающего антиквара.

— А, господа следователи, — вяло поприветствовал он подошедших. — Наслышан, Виктор Григорьевич, как вы измышленное самоубийство вскрыли. Это вы ловкий молодец.

— Надо поговорить, — З аманский, безразличный к лести, жестом предложил зайти в магазин. Не спрашивая, прикрыл дверь, перевернул табличку надписью «закрыто» наружу, заглянул в подсобку, убеждаясь, что пуста. Лукинов с той же целью прошелся по торговому залу. Порехин, примостившись на поручне плетеного кресла-каталки, безучастно наблюдал за суетящимися следователями. — Вы уж лучше прямо говорите, с чем пришли. Может, и так подскажу, — предложил он.

— Мы из банка…Оказывается, меж вами и Плескачом большие деньги оставались, — Заманский решил сократить дистанцию допроса.

Порехин прикрыл глаза.

— И документы по депозитарию тоже видели! — напористо добил его Лукинов.

— Вскрыли, что ли?

— Пока нет. Но вскроем.

— Что ж тогда воду в ступе толочь? — Петюня усмехнулся. — У нас с Осичем, когда разбегались, порядка семи миллионов баксов общака оставалось. За год на миллион распродали. Я свою долю в офшор забрасывал, Осич — в новье вкладывался. Оставалось на круг где-то по три «лимона». После Италии Осич предложил отдать ему разом «лимон», а остальное тогда — мое. Дураком надо быть, чтоб не согласиться. Под это и кредит оформлял.

— Но не оформил.

— Так Осич к верхним людям ушел. «Лимон» после этого стал ни к чему.

— Но ты и про остальные деньги не обмолвился . Решил «заиграть»?! — рубанул Лукинов.

Похоже, угодил в точку, — Петюня запунцовел.

— Скажу, что нет, — кто поверит? — процедил он. — Получается, хотел. — Почему ж сам Зиновий никому об этих деньгах не рассказывал? — спросил Заманский.

— А с какого перепугу? Меньше болтаешь, меньше внимания привлечешь. Товар, считай, — неучтенка.

— Кто-то, кроме вас двоих, об этой договоренности знал? — поднажал Заманский.

— Н-нет! — Заманскому почудилось, что Петюня споткнулся. Но в следующее мгновение голос Порехина окреп. — Кто ж о таких вещах говорит! Это между двумя. Потому и акт составили в одном экземпляре и — в ячейку. С одной стороны, — чтоб без обмана. Ну, и третий не доберется.

— И еще удобство, — ехидно продолжил за него Лукинов. — Если один вдруг в мертвых окажется, другому все достанется! — Вот вы с какого боку подбираетесь, — не слишком удивился Порехин. — Так сразу и понял. Только тут вы промазали. Я всю неделю на выставке антиквариата в Доме художников на Крымском валу от и до провел. У нас там стенд был. С утра до вечера на глазах. Да и по вечерам, считай, до ночи на людях. В Тулу вернулся к похоронам. Так что заворачивайте свой подкоп в другое место…Да впрочем, чего вам на слово? Сейчас визиток насобираю, — захотите, поспрашайте. Он вышел в подсобку. Заманский обескураженно закрутил лобастой головой, — надежная, казалось, ниточка оборвалась. Лукинов, сам огорченный, сочувствующе потрепал его по плечу. — Что ж, Григорьич, ты все, что наметил, сделал. Даже деньги, в которые никто не верил, нашел. А то, что денежки эти оказались с убийством не связанные, так на то и версии, чтоб не все верные были, — как умел, утешил он. — Будем считать, что эту тему до донышка вычерпали.

С пачкой визиток вернулся Порехин, передал их Заманскому. Сокрушенно скривился:

— Мне, Виктор Григорьевич, без убийства позору хватит. На всю Тулу ославлюсь. Да что Тула? Вся антикварная Россия не спустит. В нашем деле многое на добром слове держится. А я, выходит, жлобом обернулся. Резко затрезвонил мобильник в кармане Лукинова.

— Куличенок звонит! — определился следователь. — Как чувствует, если где прокол… Слушаю, Геннадий Иванович. Через десяток секунд выражение досады на его лице сменилось нетерпением и азартом. — Понял, понял. Буду немедленно… — Лукинов отсоединился. Зачем-то показал отключенный мобильник Заманскому. — Вот ведь какое дело. Пришла установка на Валентину Матюхину — ту, что уборщицей в салоне. Уборщица-то эта, оказывается, с высшим образованием. И самое интересное: знаешь, какое у нее основное место работы? — он выдержал интригующую паузу. — Лаборанткой в химлаборатории политеха!..Если фосфор не оттуда, можете меня самого травануть. Из груди Порехина вырвался тоскливый, звериный стон.

— Говори! — мгновенно насел Заманский. — Что так напугало? Порехин слегка пришел в себя.

— Левка, похоже, доигрался! — объяснился он. — Он же за нее хлопотал, чтоб взять в магазин на подработку. Вот и схлопотал. Если и впрямь она Осича траванула, получается, Левка собственному отцу подсуропил. — А могла? — впился в него Лукинов. Но Порехин уже окончательно оправился.

— Могла-не могла, не знаю. Напраслину возводить не стану, — хмуро отрезал он. — Только я сразу был против, чтоб ее брать. Чернавку эту гребаную — любой подтвердит — на дух не переносил! Вроде, не урод девка. Но вечно смурная, будто монашка. Не люблю угрюмых. Смешливые, они всегда понятней. Даже если подлец с веселинкой, так и то лучше. Хоть сразу виден. А эта! Зайдет в магазин и — брр делается… — он передернул плечами. — Когда Зиновий ее с собой забрал, — такое облегчение испытал!

Он намекающе подошел к входной двери. Дождался, пока следом поднимутся визитеры.

— Кстати, насчет Левки, чтоб знали. Деньги эти, отцову долю, — верну по-честному. До копья! — с силой заверил он на прощанье.

Вечером Заманский подробно, не раскрывая причины интереса, порасспрашивал у Левушки о Валентине Матюхиной. Откуда взялась? С чего решил похлопотать за нее?

Оказалось, Матюхина бывшая Левушкина однокурсница. — Амур, поди? Левушка так искренне удивился, что необходимость копать в этом направлении отпала. — Какой там амур? Несчастная, в сущности, девчонка, — объяснился он. — Из тех, что рождены для материнства, но чаще остаются незамужними. И не сказать, чтоб с изъяном. Лицо-то, хоть мужиковатое, но правильное. Только вот неулыбчивая, нелюдимая. Однокурсников сторонилась. Ну, и ее, правда сказать, обходили. И вдруг на втором курсе забеременела, родила. Весь курс отпал. Но от кого, так и не дознались. Молчунья. Задалась целью ВУЗ закончить, а с ребенком на руках куда? Отвезла его к родителям, под Узловую. А сама заметалась в поисках заработка. Каждую заработанную денежку в клювик и — малышу. Понятно, все старались ей пособить с халтурой. Папа с дядей Петей, тогдашним компаньоном, как раз подбирали уборщицу в магазин. Я попросил за нее. Подошла. Аккуратная, честная, не нытик. Платили прилично. Прижилась. Когда папа с дядей Петей разошлись по бизнесу, папа взял ее к себе. Больше, чтоб не бросать. В салоне и так всегда вылизано было.

— А где у нее основное место работы? — как бы невзначай спросил Заманский.

— Н-не помню, — Левушка напрягся. — Где-то, говорили, в политехе. А вот где? Если хотите, позвоню нашим. Может, кто в курсе? — Могла она отца отравить? Левушка аж язык прикусил. — Как это?.. Да и зачем? Ей же папа, считай, ни за что по пятьсот баксов платил. Это вроде как сук под собой рубить. Заманский озадаченно закивал: в самом деле — зачем?

14

На следующее утро сразу две опергруппы параллельно выехали на тульскую квартиру, неподалеку от Политехнического университета, где Валентина Матюхина снимала комнату, и в деревню Высокуши под Узловой, по адресу ее родителей. На съемной квартире в Туле Матюхину не застали. Не оказалось ее и на работе. Как выяснилось, сразу после похорон Плескача Матюхина взяла отпуск за свой счет и уехала. Более удачливой оказалась группа, выехавшая в район Узловой. Самой Валентины в деревне Высокуши, где проживали родители и сынишка, не оказалось, — с утра уехала на станцию, в аптеку, за лекарством.

Мать Валентины утверждала, что в ночь с восьмого на девятое июня дочка гостила у них, спала в комнате вместе с ребенком. И только под утро, после внезапного ночного звонка на мобильный телефон, сказала: «Там что-то случилось», — и выехала на первой электричке в Тулу. Водитель рейсового автобуса на Узловую, проезжающего через Высокуши, подтвердил, что Валентина Матюхина действительно изредка ездила на его автобусе до станции. Но никогда этого не было на первом, пятичасовом рейсе.

Следовательно, если Матюхина, как утверждала мать, в самом деле выехала в Тулу рано утром, то должна была воспользоваться услугами кого-то из деревенских шоферов. Чаще всего подвозил ее Иван Бакушев, бывший одноклассник по сельской школе. Он и впрямь, как оказалось, подвез старую приятельницу до станции. Но было это не девятого утром, а накануне, восьмого, в четыре вечера.

Самое же главное, — мать, не посвященная в планы Валентины, упорно настаивала на показаниях, о которых, похоже, с дочерью сговорились заранее. Зато, стремясь уверить полицейских в полной своей откровенности, в подробностях рассказывала о вещах, как ей казалось, для дочери благоприятных. О болезненном внуке, которому нужны деньги на дорогостоящие лекарства. О том, какая чудная мать ее дочь, всякую копейку несшая родителям для внука. Даже обновку на себя не купит, чтоб не тратиться. Старье донашивает. Она охотно показала одежду и вещи, что дочь держала у родителей. На обшлаге рукава махеровой кофты и на подкладке дамской сумки обнаружили следы белого фосфора.

Через полчаса участковый остановил рейсовый автобус, в котором возвращалась со станции Валентина Матюхина, и, пересадив в полицейскую машину, повез в Тулу, в следственный комитет.

За это время Лукинов успел побывать в лаборатории. Сослуживцы относительно происхождения обнаруженного у Матюхиной фосфора ничего существенного не пояснили. На официальные вопросы отвечали уклончиво. Но в разговорах «не под запись» намекнули, что в сущности лаборант при известной ловкости имеет доступ к любому из реактивов. Даже к тому, с которым не работает. Когда Лукинов вернулся в следственный комитет, доставленная Матюхина уже дожидалась его в коридоре. В состоянии озлобленном.

Валентину ввели в кабинет. — Вы что вытворяете?! — закричала она с порога низким голосом. — Я ж неделю назад с вами вместе в салоне виделась. Чего тогда не допросили? А теперь нате — втемяшилось. Аж машину за сто километров сгонять не пожалели. У меня сын больной. Мне денно и нощно думать надо, как на ноги его поднять! Даже лекарства завезти не дали. Сейчас, наверное, бегает, — куда мамка подевалась.

— Присаживайся, Мать-Тереза, — любезно перебил ее следователь. — Да я у вас уж два часа в машине просидела и час под дверью сижу, — огрызнулась Матюхина.

— Пока не сидишь. Но сядешь! И — накрепко! — пообщал Лукинов. — И чем дальше будешь завираться, тем глубже!.. Так что не будем терять времени, — кайся, — разрешил он милостиво.

Матюхина возмутилась: — Гляньте, какой поп выискался! Не в чем мне перед вами каяться. — А вот и проверим, — из папки с уголовным делом Лукинов вытянул верхний лист. Пробежал глазами. — В комнате, где живешь у родителей, на обшлаге твоей кофты обнаружен белый фосфор. Откуда? В лице Валентины промелькнуло тревожное выражение. Но впрочем она достаточно уверенно объяснилась: следы, несомненно, из лаборатории. Реактивы хранятся в запертых спецшкафах. Хотя сама с белым фосфором не работает, но могло случайно попасть при общении с коллегами. Неужто не понятно?

— Как не понять? — закивал следователь. — Пришла на работу. Надела халат и пошла по лаборатории гулять. А там порошок горстями рассыпают. Бывает.

Матюхина, распознав насмешку, набычилась.

— Могу вовсе не говорить. — Могла бы, — кротко согласился Лукинов. — А вот про другое сказать придется. Каким образом тот же фосфор оказался у тебя на подкладке дамской сумки. Или с сумой по лаборатории пошла?!

— Какой сумки? — сбилась подозреваемая.

— Той самой, что в шкафу на третьей полке! — Лукинов обежал стол, уселся с другой стороны вплотную к подозреваемой. От благодушия его не осталось и следа. — Ты ведь с ней ездила восьмого июня в Тулу!

— Это… после звонка Левушки?

— Не после. А на самом деле — накануне. Так с ней?..Твоя мать подтвердила, что с ней, — сообщил он, не давая заново завраться.

— Ну, может…

— А на чем, кстати, ехала?

— Я уж говорила, — утром на рейсовом, — неуверенно произнесла Матюхина.

— Это как же ты так ловко обернулась, если Ванька Бакушев тебя накануне, восьмого, в четыре вечера на станцию отвозил? А назад ни он, ни рейсовый не забирал… Или врут, стервецы?

Матюхина смотрела на следователя расширенными глазами, провела языком по губам, слизнув остатки помады.

— На самом деле, когда Лев Плескач тебе звонил, ты уже была в Туле, — участливо подсказал следователь. — Так? Нет? Матюхина заколебалась. — Так — не так. Вам-то какая разница? — буркнула она. — И чего вам этот фосфор дался? Ну, допустим, взяла немного. Признаю. Что с того? Нате-судите. Она сорвалась на крик. Лукинов не обрывал. Матюхина бурлила, негодовала, он благосклонно кивал головой. Давая подозреваемой выплеснуться. Раскрыл уголовное дело и углубился в него. Через пятнадцать минут выкрики сделались беспорядочными.

Умудренный следователь понял, что подозреваемая выдохлась.

— Ну так как, готова покаяться? — напомнил он.

— Вы вообще хоть что-то слушали?! — обиделась Валентина. — Я уж вам призналась, что взяла на работе немножко порошка. Для чего? Хотела фейерверк ребенку смастерить. Устраивает?

— Буде Ваньку валять! — Лукинов, дотоле благодушный, пристукнул по столу. — От белого фосфора погиб Зиновий Плескач. — Так спичками отравился! — напомнила Матюхина. — Не спичками, а порошком из твоей лаборатории! И не отравился, а был отравлен. Как говорится, — почувствуйте разницу… А то ты не знала! Жестом пастыря с амвона Лукинов ткнул в пол, будто огненным перстом прожигал грешнице дорогу в преисподнюю. Матюхина помертвела. — Может, ошиблись? — прохрипела она. Лукинов хмыкнул: — Понимаем-с. Была уверена, что не догадаемся. Ан догадались. Потому на все, что ты тут наговорила, — наплевать и забыть. Рассказывай, как отравила своего работодателя. Матюхина обхватила голову руками, всхлипнула тихонько, и, будто первая капля вызвала ливень, зарыдала в голос — басом. — Достоверно играешь, — уважительно подметил Лукинов. Дождался, когда всхлипы сделались глуше. — А теперь давай облегчимся по пунктам: когда на самом деле приехала в Тулу, под каким предлогом пришла в салон, как подмешала, как отравила. — Господи! Да зачем же мне его травить-то было?! — А вот это ты и расскажи. Чтоб и я, и все остальные поняли. — Додумались, в чем обвинить. Только и дел у меня — людей травить, — сорвалась Матюхина. — Не на кого свалить, так нашли побеззащитней. Думаете, прокуроров на вас нет? Следователь расхохотался. Слезы на лице подозреваемой высохли. Глаза потухли, отчего лицо сделалось угрюмым. — Не стану я вам ничего говорить, — объявила она. — Вообще не стану. Думайте что хотите. Она сгорбилась, уткнулась взглядом в пол. Как ни бился Лукинов, как ни подступался с неопровержимыми уликами, упрямая женщина так и не произнесла больше ни слова, и просидела в той же безысходной позе, не реагируя ни на угрозы, ни на уговоры. В конце дня Матюхина была арестована.

15

На следующий день в следственном изоляторе подозреваемую передопросил сам Куличенок. И к вечеру вернулся с признанием. Показания подозреваемой состояли из трех предложений: признаю, что отравила. Сделала это из личных неприязненных побуждений. Как мать малолетнего ребенка прошу о снисхождении. Заманский, просмотрев куцый протокол, пренебрежительно откинул его в сторону: — Узнаю лаконичный стиль товарища Куличенка.

— Да. Не густо, — согласился Лукинов. — Но не все сразу, — раскрутим потихоньку. Хотя она и без признания вся в уликах. Не понятно, правда, почему убила. Отправим, конечно, на психиатрическую экспертизу, но… ищи то, что хотят скрыть. Насчет ребенка, что поднимает изо всех сил, — правда. Пацан слабенький. Я побывал в поликлинике. У мальчишки открылся туберкулез. Нужны витамины, лекарства, прочая дорогостоящая бодяга. А кардинально — надо срочно на полгодика везти в горный санаторий. Это вообще запредельный для них порядок цифр. А мать она оглашенная. Фанатичка. Такая, если заинтересовать, на все пойдет.

Лукинов не договорил, но Заманский услышал. Если в действиях Матюхиной не обнаружится прямой мотив, то основной становится версия заказного убийства. А стало быть, вновь на первый план выходит Левушка Плескач. Уже в качестве заказчика. Потому что для Лукинова и любого другого на его месте именно Плескач-младший выглядел идеальным организатором преступления.

— Куличенок настаивает на прежней версии, — об убийстве Плескача сыном, — подтвердил худшие его опасения Лукинов. — Только теперь чужими руками.

— О Левушке думать забудь! — энергично отмел предположение Заманский.

Лукинов смолчал, — позой напоминая, кто первым заподозрил младшего Плескача.

— Потому и не хочу больше лажануться! И тебе не дам, — страстно, но неубедительно объяснился Заманский.

— Вера в человека — это хорошо. Это звонко, — оценил горячность товарища Лукинов. — Мне и самому парнишка показался симпатичен. Но мы следаки. И если отвлечься от симпатий и допустить, что Плескач — младший — не робкий Левушка, каким хочет казаться, а тайный волчара, то все сходится. Исполнитель — бывшая однокурсница из химлаборатории, которую когда-то сам внедрил и которая явно нуждается…Да и повод налицо.

— Что еще за повод?! Куличенок чего-нибудь нафантазировал? — огрызнулся Заманский, больше всего опасаясь, как бы дотошный Лукинов не прознал про ссору отца и сына. И — будто накаркал.

Оказалось, энергичный Лукинов заново передопросил всех арендаторов с восьмого этажа. И — кто ищет, тот обрящет — обнаружил ранее не опрошенного соседа, вернувшегося из отпуска. — Так вот, — Лукинов со значением побарабанил пальчиками по обложке уголовного дела. — Восьмого утром человечек этот проходил по коридору мимо салона Плескачей. Дверь у них сейфовая — сам видел. Обычно наглухо заперта, а тут кто-то не додавил и — осталась приоткрытой. — Ну?! — Он слышал возбужденные голоса отца и сына. С его слов, Зиновий истошно кричал, как человек, выведенный из себя. Грозил, что лишит наследства. — А что сын? — Это он не разобрал. Огрызался глухо. Но главное-то он расслышал! — Мало ли какой отец сыну в сердцах не грозит! — вяло возразил Заманский. — Может, и так. Только Лев Плескач об этой ссоре не упомянул. А разговор-то все переворачивает. Тут не просто мотив — чистый огурчик! В общем, Куличенок настаивает на аресте Льва Плескача как организатора убийства. Он убежден, что в СИЗО додавит его очными ставками и расколет обоих — и убийцу, и заказчика. — Этот, да. Этот расколет, — неприязненно процедил Заманский. — Этот, если надо, кролика расколет, что тот по пьянке медведя удавил. А ты сам?! Неужто поверил? — Знаешь, Григорьич, — Лукинов виновато вздохнул, — похоже, в этот раз Куличенок прав. Все на младшем Плескаче сходится. Это Заманский и сам видел. — К тому же, если я не выполню указание начальника следствия, Куличенок заберет дело к своему производству и арестует сам. Честно говоря, только и ищет повод лавры на себя перетянуть. Тем более, когда осталось, считай, дырку для ордена просверлить. Не каждый раз такое звонкое убийство раскрыть удается. Представляешь, какой общественный резонанс? Еврей-сын коварно убивает еврея-отца из-за мошны. По нынешним временам, — в самый цвет. Он зло сцыкнул.

Заманскому сделалось скверно. Зная цепкость Лукинова, можно было не сомневаться, что дело вскоре обрастет множеством косвенных улик против младшего Плескача. И если даже сомнение поселится в Лукинове, то это чувство неведомо его начальнику. Лукинов прав: шанс раскрутить резонансное дело Куличенок не упустит, а значит, из этой паутины Левушке выбраться не удастся. И все это случилось усилиями самого Заманского. Мало того, что он не оказался рядом с другом, нуждавшимся в его помощи, и друг погиб. Так после его гибели прилетел за тысячи километров, не пожалев времени и денег, — и для чего? Получается, чтоб безвинно засадить в тюрьму его любимого сына. Вот уж удружил, так удружил. — Дай мне пару дней, — попросил Заманский.

Лукинов нахмурился.

— Ты моей интуиции еще веришь? Так вот, Левушка к убийству отца не причастен! На лице Лукинова появилась кислая мина. — Хотя бы день!.. Лукинов безнадежно вздохнул. — Что ж, — нехотя согласился он. — Впереди выходные. Смоюсь втихаря на фазенду. Хотя, конечно, после наполучаю полной мерой…. Если что, вот мой резервный телефон. На твой звонок отвечу. Заманский неловко улыбнулся. Улыбка эта Лукинову решительно не понравилась. — Имей в виду, если подозреваемый сбежит, меня уволят, — скупо напомнил он. Заманский, подхватив барсетку, заспешил к выходу. — Я на Узловую, — бросил он на ходу. Его нагнал унылый голос Лукинова. — Когда меня вызвездят с работы, приеду к тебе в Израиль, — трудоустроишь евреем.

Заманский с притворной бодростью взметнул кулак.

…Он едва успел отпрыгнуть в сторону. Дверь распахнулась от сильного толчка снаружи. В проеме, тяжело дыша, опиралась на деревянную клюку костистая женщина лет пятидесяти с морщинистым скуластым лицом. Мокрая косынка сползла с головы и едва держалась на плече старенького пальто. Но женщина этого не замечала.

— Кто здесь?… Мне к следователю надо, — низким прерывающимся голосом объявила она. Блуждающим взглядом оглядела обоих мужчин. Определила в Лукинове, сидящем за столом, главного. — Валька, она что, впрямь?..Позвонили, будто в тюрьме…

Следователи переглянулись: нетрудно было догадаться, что перед ними стояла мать Валентины Матюхиной.

— Надо же. А я как раз к вам собирался, — обрадованный Заманский подхватил стул, усадил на него потрясенную женщину.

Та неловко, опираясь на клюку, сползла на сидение: — Так за что?!

Лукинов заглянул в бамаги. — Вы Анна Геннадьевна Матюхина? — уточнил он. — Давай уж: Нюра, — поправила визитерша. — Всю жизнь в Нюрах прожила, обвыклась. — Ваша дочь арестована за убийство антиквара Зиновия Плескача.

— Как это за убийство?.. — губастый Нюрин рот в поисках глотка воздуха широко раскрылся, глаза налились кровью. — Вы что ж это: если власть, так все можно? Управы уж нет? У девки дите больное в доме, без мамки не засыпает, а вы ее, безвинную… Списать, что ль, больше не на кого?! Да я по всем прокурорам пройду!..

— Ваша дочь сама призналась в убийстве, — Лукинов положил на стол протокол допроса подозреваемого. Перевернув, отчеркнул пальцем строчки признания.

Нюра непонимающе посмотрела на следователя, прищурившись, склонилась над текстом. Тяжко разогнулась. — Без очков я…Ой, дурища девка! Ой, дурища! — запричитала она. — Головой в омут!.. Или, може, пытали?

Лукинов хладнокровно заверил, что ни пыток, ни насилия не было.

— Тогда чего ж на себя наговорила? Нюра посребла голову. — Валька не убивала, — объявила она решительно. — Это все наша карельская порода. Можете мне поверить. Лукинов усмехнулся. — Какая ж вам вера, если вы, чтоб дочь выгородить, соврали, будто она ночевала у вас, когда на самом деле она была в Туле? — Так я разе про убийство соврала? Кто ж тогда такое мог подумать?..Это все из-за пачкуна.

Следователи выжидательно подсели поближе. Нюра заколебалась:

— Вкрутит мне после Валька, что без разрешения…Ну, да не о том нынче страх. Пачкун — это ейный городской хахель. Она еще раз прервалась. Задумчиво огладила распухшее колено правой, выставленной вперед ноги. Наконец решилась. Через год после поступления в политехнический университет Валентина забеременела. Как ни настаивала мать, как ни грозила отходить дрыном, имени отца ребенка дочь не назвала. Объявила только, что тот ни в чем не виноват, вроде, как сама напросилась, и даже забеременела помимо его воли. Поэтому, мол, никаких претензий. Так и родила матерью-одиночкой. А после растила у родителей недоношенного, болезненного сына. При этом денег вечно не хватало, дочь в поисках заработка сбивалась с ног. А таинственный отец — которого Нюра иначе как пачкун не величала, — мало что ни разу не удосужился приехать глянуть на дите, так и материально не помогал. При этом и с дочерью не порвал. Как у них ныне говорят, — дружат. И, видать, что прилипла к нему накрепко: тот свистнет по телефону — эта все бросает и бежит. Изредка то с той, то с другой стороны Нюра подступалась к дочери с разговорами об алиментах. Но всякий раз дело оборачивалось криком. Де — не твоего ума, сама все знаю! Лучше его в мире нет. Будешь лезть, заберу ребенка, уйду из дома. Отступалась, конечно. Видела, что дочь полностью под влиянием пачкуна. Сначала думала, что такой же бедный студент, как и дочь. Но потом, когда туберкулез обнаружили и без денег совсем зарез стало, — взяла грех на душу, порылась в тайне от дочери в ее записях, нашла бывших подружек по общежитию, повидалась. Они-то пачкуна и обнаружили. Действительно, оказался ихний бывший однокурсник. Только никакой не бедный, а, наоборот, из богатеев. Отец — антиквар.

Заманский помертвел.

— Лев Плескач? — подсказал Лукинов.

Нюра сбилась.

— Отчего Плескач? Плескач — это ж который покойник. Порехин егонная фамилия. Савелий. Они его все Савкой зовут.

— Не путаешь? — Лукинов нахмурился.

— Чай, не поленом ушибленная, — обиделась Нюра.

— Почему на него думаешь? — А тут и думать нечего. Я ж с ним виделась. Пачкун завилял, что вроде как женатый. Но я пригрозила, что если на дите не поможет, так на весь свет ославлю. Он тут же на попятный, что вроде вот-вот появятся деньги и тогда заплатит. Валька после сильно на меня истерила, — де-как посмела. Но вскоре и впрямь позвонил ей, вызвал в город. Сказал, будто раздобыл деньги на пацана.

— Значит, считаешь, что дочь отравила Плескача по указке Савелия? — подсказал Лукинов.

— С чего это?! — Нюра возмутилась. — Ты как себе это представляешь? Валька, конечно, оглашенная, не без того, — такая уж наша карельская порода. Поленом в сердцах зашибить может. Но чтоб вот так втихую… Говорю же, наговаривает на себя, пачкуна прикрывает. Может, оттого, что денег на ребенка обещал, а может, из жалости. Присохла к нему, дурища, уж так присохла! А я с дитем, получается, страдай!

Она подобрала губы, требовательно посмотрела на Лукинова.

— Вот что, везите меня к ней. Вам, може, по упрямству не скажет. А я ее, профуру, так отхожу, что враз поумнеет.

Она погрозила клюкой. Следователи переглянулись, и, не сговариваясь, согласно кивнули.

16

Но выйти из здания следственного комитета тотчас не удалось.

В вестибюле, у застекленной входной двери, столпилось несколько чинов в полицейской и прокурорской форме. Они явно что-то пережидали. Нетерпеливый Заманский сначала решил, что на улице хлещет дождь. Но, когда протолкался вперед, остановился, пораженный. По Фрунзе, разлившись во всю уличную ширину, шествовала молодежная группа в пять-шесть десятков человек. День выдался ветреный и дождливый. Но большинство шли, по пояс обнаженные, с майками, завязанными на бедрах, крепко впечатывая в мокрый асфальт микропоры высоких шнурованных ботинок. Впереди шествовало двое накачанных бритоголовых молодцев лет по двадцать пять в кожаных, инкрустированных металлом безрукавках — с татуированными бицепсами. То и дело один из них взметал к небу сжатый кулак, и шедшее следом пятнадцати-семнадцатилетнее пацанье восторженно, надрывая глотки, стремясь перекричать друг друга, скандировали: «Спа-ар — так — это Я! Спартак — это МЫ! Спартак — это лучшие люди страны!» Вновь взлетал вверх кулак — на этот раз в кожаной перчатке, и те же глотки исступленно орали: «Россия — для русских!» Упоенные собственной молодой безнаказанной удалью, они с вызовом поглядывали на здание следственного комитета. Многие, различив силуэты в форме, с гоготом поднимали вверх оттопыренный средний палец. Один-двое, подзадоривая друг друга, подбежали к ограде в поисках камней для метания. Но тут из двора напротив вышли трое таджиков в строительных комбинезонах. — Братва! Азики! — раздался захлебывающийся мальчишеский голос. Посеревшие таджики, развернувшись, бросились в глубь двора. За ними с охотничьим улюлюканьем припустило человек десять. Остальные, по знаку лидеров, продолжили шествие и через минуту скрылись на Тверском проспекте, откуда еще долго доносились азартные выкрики. Лишь после этого полковники и подполковники спустились с крыльца и, неловко отводя взгляды друг от друга, разошлись по своим делам. — Ишь как! — озадаченная Нюра поскребла затылок. — Похоже, вас самих в оборотку взяли. Заманский усмехнулся, — мудрая женщина точно угадала подоплеку. Снисходительная прокуратура и впрямь приложила руку к появлению дикого воинства. Вожак в кожаных перчатках был скинхедом, убившим Хикмата Усманова.

В следственный изолятор поехали на машине Заманского. По дороге Заманский при Лукинове позвонил Левушке. Включив внешнюю связь, спросил, как давно он знаком с Савелием Порехиным и что может о нем рассказать. — Савка, что ли? — удивился вопросу Левушка. Но, привыкнув к неожиданным вопросам Заманского, ответить постарался обстоятельно. Учились на одном факультете, но через полтора года Савелий Порехин неожиданно перевелся в другой ВУЗ. Поговаривали, — что-то связанное с женитьбой. Признаться, о нем не жалели, — редчайший паскудник и жлобина. В устах воспитанного Левушки «паскудник» и «жлобина» звучали трехэтажным матом. — Жлобина — это не перебор? — нарочито — для Лукинова — поднажал Заманский. — Может, преувеличиваешь? — Если только преуменьшаю, — буркнул Левушка. — Вы-то его отца знаете. Савке ни в чем отказа не было. А вот скидываемся в общаге на какую-нибудь посиделку, старается увильнуть, чтоб на халяву. Напомнишь, похихикает и — вроде как шутка. В теннис играть начали. Собираемся на корте, Савка приходит без мячей. Стоит ждет, когда другие вынут. А сам только с Доминиканы прилетел. Это ж поездка от пяти тысяч долларов по минимуму. И на стапятидесятирублевых мячах экономит. Где что плохо лежит, он тут же подсуетится. Он даже девчонок отбирал поплоше, чтоб без претензий и не тратиться… Знаете, дядя Вить, — спохватившись, оборвал себя Левушка. — Похоже, я в сердцах перегнул. Неловко наговаривать на общего знакомого, да еще за спиной. А хорошего о нем не скажу. Так что, если хотите подробней, однокурсников наших порасспрашивайте, — телефоны я вам дам. Заманский скосился на Лукинова, — тот внимательно слушал. — А тебе известно, — произнес Заманский, стараясь говорить отчетливо, — что Савелий — отец ребенка Валентины Матюхиной? На том конце установилось озадаченное молчание. — Не шутите? — выдавил наконец из себя Левушка. Понял, что нет. — Такого даже я представить не мог. Она ж на его глазах металась в поисках денег на ребенка. На его же ребенка!.. У Левушки сбилось дыхание. — И как ты это объясняешь? — нажал Заманский. — Это пусть психиатры объясняют! Понимаете, дядя Вить, есть такая порода, — сто миллионов имеют. И все равно за один удавятся. Так вот это Савка! Последняя фраза получилась снайперски точной. Именно миллион оказался ценой жизни Зиновия Плескача. — А я вам чего говорила, — пачкун и есть, — прокомментировала с заднего сидения Нюра.

В той части СИЗО, где находились следственные кабинеты, стояла тихая прохлада. До конца месяца, когда следователи штурмуют сроки и сутками допрашивают подследственных, оставалась еще неделя. Да и рабочий день далеко перевалил через экватор. Кто и был с утра, разбежались. Так что кабинеты пустовали.

Пока оформлялись, пока один за другим перед ними отпирали и следом запирали тюремные засовы, Нюра зябко ежилась, опасливо косилась на строгих прапорщиков за стеклом, вздрагивала от щелкающих звуков за спиной.

— Будто корову кнутом, — прокомментировала она. В отведенной для допроса комнате Нюра огладила решетку на окне, сокрушенно лизнула ржавый след на пальце:

— Вон где, стало быть, довелось побывать. Страшно-то как.

Из коридора донеслись гулкие шаги. Шаги замерли у двери. Нюра, переменившись в лице, начала непроизвольно приподниматься.

— Лицом к стене! — раздалась команда. В кабинет заглянул полнокровный прапорщик. — Арестованная Матюхина для допроса доставлена! — доложил он. Лукинов кивнул. Прапорщик шагнул в сторону. В кабинет вошла сгорбившаяся Валентина. За сутки, проведенные в заключении, задиристость сошла с нее, как облезает непрочный загар под первым нажимом пемзы.

— Мама! — вскрикнула она при виде Нюры. Та покачалась, придерживаясь за стол, оттолкнулась и без клюки, приволакивая ногу, шагнула к дочери. Обхватила ее широкими, как лопаты, руками.

— Бедная ты моя! — вскрикнула она. — Мама! Рыжик, он как? — А как думаешь, без мамки?

Обе, обнявшись, зарыдали в голос.

Из протокола допроса Валентины Матюхиной:

Савелий Порехин — мой первый и единственный любовник и отец моего ребенка, с которым до последнего времени продолжала поддерживать интимные отношения. По требованию Савелия, который, как оказалось, женат, наши отношения мы скрывали. Ребенка я родила вопреки желанию Савелия, поэтому претензий по усыновлению и уходу за дитем к нему не имела, хотя сильно его любила. Денег на содержание сына от него никогда не получала, и сам он не предлагал. В мае у сына обнаружилась начальная стадия туберкулеза. Ребенка необходимо было на полгода отправить в горный детский санаторий, на что требовались деньги, для нашей семьи огромные. Моя мать, Анна Геннадьевна, без моего ведома разыскала Савелия и потребовала у него тридцать тысяч долларов (это цена лечения, нам объявленная). Савелий очень рассердился, но пообещал деньги найти. В начале июня Савелий попросил у меня достать из лаборатории белого фосфора. Я испугалась, так как белый фосфор очень ядовит. Но Савелий объяснил, что фосфор нужен его знакомому для опытов: якобы, хочет сделать елочную хлопушку наподобие гранаты. Этот человек, со слов Савелия, обещал дать ему денег, часть которых он передаст на сына. Привыкнув во всем доверять Савелию, переспрашивать не стала. При удобном случае я похитила фосфор и отвезла его в сумочке в Лихославль.

Восьмого июня, с обеда, я собиралась в Тулу, так как по графику должна была вечером убираться у Плескачей. Ключей не имела, но знала, что, раз Лева уехал в Белев, его отец наверняка в салоне.

В Туле, на вокзале, меня встретил Савелий, которому я передала фосфор. Мне пора было ехать в салон, Савелий вызвался поехать вместе со мной. Сказал, что ему надо повидаться с Зиновием Иосифовичем.

До того я Савелия в салоне у Плескачей ни разу не видела.

В «ИнтерСити» мы, по настоянию Савелия, вошли незамеченными через служебный вход, ключ от которого у меня был. Зиновий Иосифович открыл мне дверь. Увидев Савелия, удивился. Но тот объяснил, что пришел по поручению отца, который просил передать, что через два дня деньги будут. Плескач очень обрадовался. Савелий сказал, что такой повод положено отметить. Тем более сам он хочет сосредоточиться на скупке самоваров и нуждается в советах знатока. После чего достал бутылку коньяка, разлил. Я собралась начать уборку, но Савелий отозвал меня и попросил уйти, чтоб они могли поговорить вдвоем. Сказал, что приедет ко мне следом и останется на ночь. После этого я, с разрешения Зиновия Иосифовича, уехала к себе и стала ждать Савелия.

Через три часа приехал Савелий, крайне взволнованный. Он сказал, что произошло несчастье. Плескач, выпив, впал в депрессию, заплакал, начал вспоминать покойную жену, заявил, что жизнь без нее утратила смысл. Послал еще за коньяком, а так как был уже пьян, даже отдал ключи от всех дверей. Поиски хорошего коньяка затянулись. А когда вернулся в салон, увидел, что Плескач мертв. Во рту его были обломки коллекционных фосфорных спичек.

Савелий потребовал, чтоб я немедленно возвращалась в деревню и никому не рассказывала, что была в салоне, иначе нас обоих могут заподозрить, потому что спички Плескачу продал отец Савелия. Но ехать я не могла, так как меня всю трясло. Савелий остался со мной до утра.

Когда позвонил Левушка Плескач, я на самом деле была не в Высокушах, а в Тульской квартире.

Вопрос следователя: Неужели вы не догадались, что Плескач был отравлен тем фосфором, что вы передали Савелию Порехину?

Ответ: Сначала именно этого я и испугалась. Но Савелий убедил меня, что это совпадение. А потом в салоне, в моем присутствии, врач при осмотре тела определил, что смерть наступила от фосфорных спичек. Все с ним согласились, и я успокоилась.

Лукинов вслух перечитал написанное, посмотрел на арестованную. Та утвердительно кивнула, потянулась подписать. — Зачем же вы в прошлый раз признались в убийстве? — спросил он строго. Валентина смутилась. — Так ваш этот…Подпиши, говорит, пока. Мы тебя до суда к ребенку отпустим. А там, мол, потихоньку разберемся. А я так по Рыжику соскучилась! Следователи недобро переглянулись. — С Савелием Порехиным после этого виделись? — уточнил Заманский. — Нет. Правда, как-то позвонил и подтвердил, что вскоре найдет деньги, что мне обещал. Но не тридцать тысяч — это непомерно много — а пятнадцать.

— От прохиндей! — не удержался Заманский. Неожиданная догадка мелькнула у него, — вспомнился ужас Петюни, когда тот услышал, что отравительницей может быть Валентина Матюхина. — Скажите, отец Савелия знал о ваших с ним отношениях? — Да, — выдохнула Валентина. — Он нас как-то застал в магазине. Пришел неожиданно…Уж так он меня по-всякому! — А о том, что у вас сын от Савелия, вы ему говорили? Валентина отрицательно мотнула шеей. — Если только сам Савелий отцу признался. Она нашла взглядом мать, которая, с разрешения следователя, сидела тут же и во время рассказа дочери без устали причитала.

— Говори до конца! — потребовала Нюра.

— Позавчера он приезжал, прямо в Высокуши, — неохотно сообщила Валентина.

— Машина пребольшущая, прям — сарай, — вмешалась Нюра. — А вышел, — гляжу, лица на мужике нет. Думала, не из больницы ли.

Лукинов нетерпеливым движением осек ее, вновь обернулся к дочери:

— Рассказывай.

— Сначала сына моего захотел посмотреть. Все вертел и так и эдак. Потом отвел меня в сторону. Потребовал рассказать, что на самом деле было. Я ему как вам: что было, то и рассказала. Правда, тогда еще не знала, что Зиновий Иосифович…ну, не сам отравился. Но тот, по-моему, и без меня все понял. Потому что сперва зубами заскрипел, процедил, что породил гаденыша. А после тут же, где стоял, на скамейку по бревнам осел. Голова откинулась, лицо налилось, белки красные. Мы перепугались, мама за фельдшером побежала. Думали — скорую придется. А когда она еще с Узловой-то…Но — отошел, слава Богу.

Валентина неуверенно скосилась на мать.

— Все, доча, до исподнего! — потребовала та.

— В общем, когда оправился, велел мне вместе с мамой собираться с ребенком на полгода в санаторий. Он сам его нашел, оплатил, и там как будто нас ждут. Только… — Валя поколебалась. — Потребовал, чтоб завтра же с утра уезжали.

— А мы вот прособирались, клуши, — посетовала Нюра. — На огороде то-се. А то б сейчас уж… Она с беспокойством заметила, что следователь нажал на кнопку вызова. — Вы ее — то, Вальку, рази не прямо сейчас отпустите? Дите-то ждет.

— Не все сразу, вот разберемся малек, — хмуро пообещал Лукинов. Заманский, избегая молящего Валиного взгляда, отвел глаза.

17

Из следственного изолятора Лукинов с Заманским только что не выбежали и быстрым шагом устремились к внедорожнику, — торопились до конца рабочего дня перехватить Савелия Порехина в магазине, — было чрезвычайно важно закрепить показания Матюхиной. Увы! Окна магазина оказались задраены жалюзи. На запертой двери наспех было приторочено скотчем рукописное объявление — «Продается». Мобильные телефоны обоих Порехиных оказались отключенными.

Установили по адресному местожительство. Оказалось, отец и сын проживали по одному адресу: в коттеджном поселке близ вокзала.

Домчались — уже в сумерках. Коттедж был погружен во мглу. От соседей узнали, что Порехины всем семейством еще позавчера отъехали куда-то за границу. Впрочем, старший Порехин как будто задержался в городе. Но где именно находится и приедет ли ночевать, не знал никто.

— Деру, стал быть, решил дать Савушка! — констатировал Лукинов, уже в машине, — Заманский взялся подвезти его до работы. — За границей думает отсидеться. Ну, и хрен с ним!

Он широко, от души зевнул.

— Никуда не денется. Объявим в международный розыск. И папашу его хутромудрого разыщем. Может, еще и самого за укрывательство отбуцкаем.

Машина прижалась к ограде. Впереди стоял припаркованный огромный Hummer Петюни Порехина.

— О! На ловца и зверь, — обрадовался Лукинов. Он полез из машины. Но Заманский, придержав, показал ему на крыльцо Следственного комитета: из здания как раз выходил Петр Порехин — под руку с Куличенком. Лукинов посерел. — А вот это уже поворотец. Похоже, Порехин за подмогой прискакал, — процедил он озадаченно. — Ты погляди на них: прям шерочка с машерочкой. Не зря, видать, говорили, что Порехин Куличенка на прокорм взял. Поджав губы, он полез из машины. Петюня, увидев спешащего к ним Лукинова, переменился в лице.

Но Куличенок коротким кивком отпустил его, а сам шагнул к следователю и, подхватив под локоть, повлек в здание прокуратуры, на ходу что-то настойчиво выговаривая.

Заманский распахнул дверцу, прижав ее к ограде, так что спешивший к Хаммеру Порехин поневоле остановился. Разглядел за рулем Заманского.

— Вы, Григорьич? — выдохнул он. Заманский поразился, как сильно сдал Порехин даже по сравнению с последней их встречей.

Щеки обвисли брылями, воспаленные глаза слезились, голова непроизвольно подергивалась. Даже вечная фланелька обвисла, будто надетая с чужого плеча. Перед Заманским стоял тяжело больной человек. За какую-то неделю цветущий Порехин превратился в собственные руины.

— А мы тебя как раз искали, чтобы допросить, — объяснился Заманский.

— Уже допрошен, — Порехин кивнул на окна кабинета Куличенка. — Сына за границей, конечно, спрятал? — Заманский прищурился. — Бесполезные это хлопоты. Его завтра же в международный розыск объявят. — А может, и не объявят, — Петюня мрачно усмехнулся. Со стоном выдохнул. — Хотите, Григорьич, как на духу? Официально не скажу, а так, чтоб вы один знали: я б этого паскудника сам сдал, к чертовой матери. Потому что мало — свою! он мою жизнь в сортир спустил! Это ж он меня подбил, чтоб долю Зиновия после его смерти затихарить. Мол, Левка лох, а другие знать не знают. Я и повелся. А оказалось, целую партию разыграл, на три хода вперед. Сам же убил, зная, что отец-скряга наживку заглотит. Но из-за чего все?! Еще бы понял, если хотя б из-за десятки, а из-за гребаного «лимона»!..

Петюня быстро, коротко задышал, — похоже, его начала мучить одышка. Заманский про себя подметил: в страстном, обличительном этом монологе прозвучало многое: сожаление о собственной корысти, досада на сына — убийцу. Не нашлось разве что места сочувствию убиенному компаньону.

— Сдал бы! — Петюня отдышался. — Но…Жена моя только сыночком и дышит. А она едва после криза выходилась. О бабке его, моей матери, если узнает, вообще разговора нет, — та уж лет пять на честном слове доживает. Да и внукам каково расти при отце-убийце? Так что — прощайте, Григорьич. — У тебя еще внук есть, — напомнил Заманский. — Обо всех позабочусь, — прохрипел Петюня. Протиснулся мимо распахнутой дверцы. Заманский, озадаченный путаной этой исповедью, смотрел ему вслед, пока могучий Хаммер не вырулил на дорогу.

На другой день, когда Заманский как раз рассказывал Левушке об обстоятельствах убийства его отца, в коттедж Плескачей ввалился угрюмый Лукинов.

Произошло то, чего Лукинов опасался: уголовное дело по факту убийства Зиновия Плескача начальник следственного управления у Лукинова изъял и принял к своему производству. Лукинов открытым текстом пригрозил, что не позволит покрыть настоящего убийцу и напишет рапорт с требованием объявить подозреваемого Савелия Плескача в розыск. Но в то же утро Куличенок в следственном изоляторе провел очную ставку между Валентиной Матюхиной и Плескачом — старшим. Как именно проходила очная ставка, неизвестно: посторонних при этом не было. Но в ходе ее Матюхина вновь изменила показания, признавшись в отравлении Зиновия Плескача. Причем, в отличие от первого протокола допроса, в деталях описала механизм преступления. Целью отравления Матюхина назвала желание похитить коллекционные монеты и нэцке, чтобы потом их продать и выручить деньги на лечение сына. Не украла, так как после убийства ей послышались шаги на лестнице. Испугавшись, убежала через черный ход. Что же касается Савелия Порехина, то последнего она оговорила, так как, будучи отцом ее ребенка, Савелий отказывался давать деньги на его содержание и лечение.

— Складный сочинитель господин Куличенок, — Заманский брезгливо поморщился. — И рассчитано безупречно. Ни одной прямой улики против Савелия Порехина нет, ни одного свидетеля, кто хотя бы видел его в эти часы… — Один есть, — ехидно подправил его Лукинов. — Петр Порехин подтвердил, что как раз в эти часы сын заезжал к нему в Москву на выставку. — А поскольку подозрение основывалось на показаниях Матюхиной, которая от них отказалась… — протянул Заманский… — Уголовное преследование против Савелия Порехина будет немедленно прекращено, — закончил за него Лукинов. — И никаких шансов до него дотянуться, — Заманский скрежетнул зубами. Кровожадно насупился. — Разве что самого фосфором накормить. — И без того изнутри сгниет, — мрачно предрек Лукинов. Левушка, дотоле слушавший, будто окаменелый, недоуменно вмешался:

— Но, позвольте, зачем же Валентине-то на себя наговаривать? Ведь это ж — тюрьма!

— Догадаться не трудно, — едва не в унисон ответили оба следователя. Заманский жестом предоставил право ответа Лукинову. — Наверняка Петр Порехин принял на себя содержание внука, — разъяснил тот.

Запутавшийся Левушка недоуменно замотал головой.

— Так, может, в самом деле убийца — Валентина? Не станет же следователь заведомо невиновного сажать.

Лукинов с Заманским переглянулись с тонкой язвительностью.

Ответы на все вопросы были получены позже, когда объединенное семейство Заманских-Плескачей уже обустроилось по соседству в пригороде Иерусалима.

Сначала пришел е-мэйл от адвоката, представлявшего Левушкины интересы в уголовном процессе:

Тульским областным судом Валентина Матюхина признана виновной в убийстве Зиновия Иосифовича Плескача. В судебном заседании подсудимая вину признала полностью. С учетом смягчающих обстоятельств: наличие малолетнего ребенка, установленные судебно-психиатрической экспертизой отклонения в психике, — Матюхина осуждена к шести годам лишения свободы.

Спустя короткое время с Заманским по скайпу связался вице-президент Регионального банка Фетисов, конфиденциально сообщивший, что в банке на имя Валентины Матюхиной открыт счет, на который положены триста тысяч евро. Доверенность на пользование счетом выдана ее матери, Анне Геннадьевне.

Ответ на последний вопрос был получен спустя еще полгода. Вице-президент Ассоциации антикваров Василис Циридис, распродававший, по просьбе Левушки, Плескачовскую коллекцию, вместе с очередным отчетом прислал информацию с сайта одного из аукционов. Самая высокая цена была предложена за уникальную коллекцию эротического нэцке, выставленную на продажу малоизвестным тульским собирателем Геннадием Куличенком.

Content

Семен Данилюк
Законник

Законник

Часть первая

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

Часть вторая

11

12

13

14

Как умереть легко

Часть 1. Фосфорные спички

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

Часть 2. Счет к оплате

11

12

13

14

15

16

17