Александр Никонов

Доктор, который научился лечить все: беседы о сверхновой медицине

Пара слов без протокола от любезного автора (Вместо аннотации)

Я давно слежу за интереснейшим явлением — рождением совершенно новой, принципиально иной медицины, давшей юные побеги на почве медицины современной — умирающей и зашедшей в глубокий фармакологический тупик. Эти мощные свежие ростки я наблюдал в разных местах, но наиболее ярким и мощным представителем «сверхновой» медицины стал герой данной книги — врач, который научился лечить практически всё. Потому что у него совершенно иной подход к человеку и к миру, в котором тот обитает.

Признаюсь, испытываю большое желание, но не могу из этических соображений перечислить всех тех широко известных в мире спортсменов, артистов, крупных бизнесменов и политиков, которых он поставил в строй, вернул к жизни: медицинская тайна! Зато могу сказать, кого он не лечил, ибо тут нет медицинской тайны. Януковича не лечил, бывшего президента Украины. Не успел: Майдан снёс режим. Впрочем, «лечил» — не очень точное слово. Мой герой, будучи по образованию врачом, не носит и никогда не носил белый халат, размежевавшись таким символическим образом с медициной. Потому что он не лечит. Он оздоравливает. То есть закачивает в телесный бассейн через одну трубу светлое золотистое марево здоровья, а из другой трубы в том же темпе, булькая, вытекают вытесняемые темные и мутные шлаки болезней.

Зарядка перед чтением

Эта книга — рассказ про то, как новый Кастанеда к современному дону Хуану ходил.

Эта книга — путеводитель по вашему телу и миру, в котором оно живет.

Эта книга про чудеса, в которые трудно поверить, но которым я был свидетелем.

Эта книга — о том, что можно стать богатым, но здоровым.

Делай раз…

Счастье — категория сложносоставная, если уж на то пошло. Оно как домик, стены и крыша которого стоят на прочном фундаменте. Что в доме важнее — фундамент, крыша или стены? Да всё, в общем-то! Без любой составляющей нет дома. Так и со счастьем: нет денег — нет счастья, нет здоровья — нет счастья. И вещи эти взаимосвязанные, правда? Не будет здоровья — нечем будет деньги зарабатывать, и это каждому ясно, ведь здоровье — базис, фундамент, основа любой деятельности. А вот деньги, как считается, вторичны. Даже поговорка такая есть — «здоровье за деньги не купишь».

Но это неверная поговорка.

Как химические реакции обратимы, так обратима и указанная связь. Вы же помните со школьной скамьи, что бывают реакции экзотермические, они идут с выделением энергии. А бывают эндотермические — с поглощением энергии. Можно сжечь водород, получив воду и кучу энергии на выходе. А можно воду разложить обратно на составляющие, но для этого придется энергию уже затратить — закачать её в систему извне.

Да, можно здоровье обменять на деньги, это делают практически все люди, гробя себя в процессе зарабатывания денег. Но если денег много, а здоровья уже мало, есть способы произвести обратную конвертацию. И это не я придумал. Это придумал дон Хуан наших дней. И обкатал…

Делай два…

Обычная история, ей-богу, — один говорит, второй слушает и записывает. Тут важны личности. Если они друг друга усиливают, получается синергетический эффект.

Почему так мощно выстрелили книги Кастанеды о доне Хуане? И автор молодец, и источник славный. Плюс третий важный фактор наложился — время. Первая книга Кастанеды вышла в 1968 году. Вам, конечно, знаком этот год, потрясший всю планету молодежными и психоделическими революциями. Книга легла на запрос, общество тогда грезило поиском иных измерений и вовсю расширяло сознание.

Сегодня запрос иной, поспокойнее, поциничнее. Комфорт. Здоровье. Достаток. Удовлетворенность тем, что делаешь, которая зачастую даже важнее денег. То есть интерес превыше роскоши и понтов, потому что понты и пыль в глаза — для других, а жить нужно для себя. Мне это делать интересно, рассуждает современный яппи, а что люди там обо мне подумают — да насрать!

Кстати, я тоже живу именно так. И от Кастанеды выгодно отличаюсь: Кастанеду прославили его книги о доне Хуане — старом индейце из племени яки и его пути воина. А меня прославила не та книга, которую вы держите в руках, а пара десятков других, написанных ранее. То есть я уже, будем говорить, достиг того уровня, когда сам могу выбирать себе донов хуанов, и для этой книги выбрал лучшего. Правда, должен признать, что выбор был невелик.

Мало в мире донов хуанов, могущих что-то интересное поведать о мире! С одним из них мне и повезло повстречаться. И я точно так же, как Карлос Кастанеда в аризонскую пустыню, ездил в далекую Испанию и пытался смотреть на мир глазами умудрённого. А взгляды его весьма необычны. Да и сам дон Хуан постмодерна сильно отличается от того нищего старика, коего явил миру Кастанеда.

Изменился нынче дон Хуан! Родом он из почившей в бозе красной империи, родился в предгорьях Алтая, нынче живет в Испании, и точно так же, как его кастанедовский предшественник, не любит рассказывать о своем прошлом.

Неподалеку от его дома искрится на солнце Гибралтар, через который в ясный день видно Африку. Но солнце в этих краях садится быстро. Южные ночи темны. И научной мистикой наполнено всё вокруг.

Делай три…

А что такое крыша?..

Ну, я имею в виду свою аналогию счастливого человеческого существования с выстроенным домом. Здоровье — это фундамент, основа бытия. Стены — способность противостоять общественным ветрам, то есть положение в социальном пространстве, в том числе финансовое.

А что есть крыша?

Крыша в этой придуманной мною аналогии — семья. Она доукомплектовывает всю картину, делая существование цельным и наполненным.

Герой моего рассказа имеет семью. И целых три поколения детей. Первому поколению далеко за сорок, третьему — еще нет десяти. У него внуки старше детей, и потому его двадцатилетний внук, встречая его шестилетнего сына, говорит: «Ну, здравствуй, дядя!»

У него хороший дом. И большая практика. Он принимает людей и переделывает их внешне и внутренне, обрабатывая, как болванки, снимая стружку болезней и неудач и выпуская новенькими в свет.

Каждый день он делает людей — здоровыми и функциональными. Он их в самом буквальном смысле собирает заново. Человеческие развалюхи перестраивает. Да он и сам такой — сделанный. А привела его к столь гармоничной жизни удивительная система, поняв которую и вы можете стать домом.

Стать цельным.

Поехали…

Глава 1. Точка сборки

— Все неизлечимые болезни — лечатся…

— Если деньги вам достаются с большим трудом, значит, вы занимаетесь не своим делом…

— Поставить мир с головы на ноги очень просто — для этого нужно лишь перевернуться самому…

Эти нехитрые максимы вы можете не разделять или, наоборот, принять на вооружение, в зависимости от того, хотите прожить полнокровную, наполненную жизнь или отказываетесь от этого в пользу лени и глупости. Вы также можете заменить их одной универсальной мыслью-отмычкой: «всё зависит от меня!» В конце концов, идеи — лишь инструменты, научитесь ими пользоваться и пользуйтесь на здоровье.

Кстати, о здоровье… Начинать-то нужно именно с него: когда оно есть, плясать в направлении хорошей жизни проще. А если нет?

А ведь его почти ни у кого нет! Растрачено. В том смысле, что люди «практически здоровые», как их величает медицина — это всего лишь недообследованные. Если же хорошо покопаться… О-о! Там можно лечить и лечить на радость врачам! Мы же в обычной бытовой жизни полагаем себя здоровыми не тогда, когда функционал организма высок, а когда у нас просто ничего не болит.

А если болит?

А если неизлечимо?

Люди привыкли к тому, что медицина очень многое не лечит. Я не имею в виду так пугающий всех рак. Есть десятки других болезней, отравляющих существование (назвать это жизнью сложно), которые медицина с большим усердием лечит, но не излечивает. Все вот эти вот артриты, панкреатиты, диабеты, подагры, аллергии, остеохондрозы, сколиозы, холицеститы и другие постоянно возникающие хронические воспаления в разных частях. Только забомбил лошадиными дозам антибиотиков простатит, глядишь, а он снова тут как тут!

Но упорно ищущий находит. И я встречал в своей жизни людей, в конце концов нашедших своего целителя. И избавившихся от неизлечимого. Иногда даже смертельно неизлечимого.

Бывает, после этого жизнь их ломается кардинально: семья, профессия, страна, вкусы, увлечения, мышление — всё из этого может поменяться. Потому что болезнь — следствие всего предыдущего образа жизни, куда входит всё перечисленное плюс формат самого тела. Так сказать, форм-фактор тела. Не поменяешь жизнь, не перестроишь себя внутри и снаружи — болезнь вернется.

В общем, встречи с такими «избавленцами» у меня были, они и привели меня к герою книги, коего я выше сравнил с легендарным доном Хуаном. Только в отличие от сухого, как вино, индейца, мой герой роста гренадерского и ручищи у него как сковородки. Или немного побольше. Этими ручищами он и лечит, точнее, пересобирает людей, меняя им жизнь. Ручищами и инструментами.

Хотя, «лечит» — неправильное слово. Он меняет конфигурацию организма, а болезни уходят сами. Поэтому точнее будет сказать «оздоравливает». Нормализует телесное пространство, что вызывает следом закономерное оздоровление и стиля мышления, и внешних обстоятельств жизни. Жизнь меняется!

Парадоксальная фраза, которую я от него когда-то услышал, казалась мне странной только в первое время нашего знакомства. Но впоследствии я понял, насколько она верна и глубока. А тогда на мой вопрос, как и чем он исцеляет, ответил просто:

— Руками. Больше у меня ничего нет, — и показал две пятипалые сковородки.

Истинность высказывания, как уже отмечено, я осознал и принял позже. Действительно, таблетка не лечит, она или снимает симптомы, или травит паразитов, ведь ваш артрит, рак или колит возникли не оттого, что в организме не хватает вещества, содержащегося в таблетке. Поэтому у настоящего врача, если он не хирург, в арсенале должны быть только слово и руки. Много вы видели в жизни настоящих врачей?

А хирургия — это для войны. Недаром великий военный хирург Пирогов считал хирургию позором медицины. Надо восстанавливать, а не отрезать! Хирург калечит тело. Нож — последнее средство, когда всё запущено настолько, что целиком ты выжить уже не сможешь.

Если вы вдруг решили, что мой герой — врач, то сильно ошиблись. Да, действительно, одно из его образований — медицинское. Но он не врач. И не экономист, хотя второе его образование экономическое. Он стоит над экономикой. И над медициной. Или сбоку от медицины, если мы хотим отдать дань скромности. У него другой взгляд на мир. Может, поэтому он не лечит, а продает здоровье?

Есть на карте Испании точка, куда тянутся люди со всего света. Они собираются в этой точке на карте планеты, чтобы изменить свою жизнь — и не только в плане здоровья. Дело в том, что, как я уже говорил, изменения телесные ведут за собой изменения мыслительные, а их совокупность целиком меняет мир вокруг человека. Так реализуется старинная восточная мудрость: хочешь изменить мир, начни с себя. А может, это и не восточная мудрость, может, это я придумал? Или мой герой?.. Да и важно ли авторство, если мысль все равно принадлежит тому, кто её разделяет? Поэтому не стесняйтесь присваивать мысли! Мы с доном Хуаном-2.0 насыплем их вам тут вагон и маленькую тележку. Увезёте?

В общем, скажу так: если жизнь человека потеряла смысл и подвелась чертой болезни, у него есть только два выхода — или поверить в переселение душ и готовиться ко второй попытке там, или начать новую жизнь с новыми целями здесь. Поэтому у моего героя три поколения детей — он прожил три разных жизни. А, может, и больше. В одной из них — самой первой — болезненный юноша боролся с тяжелыми недугами и победил. Победил и себя, и мир: теперь у него вагон здоровья, куча детей, внуков, молодая жена и дом с бассейном, стоящий на горе, откуда видно море.

Вы хотите жить так? Тогда начните с фундамента.

Кстати, фундаментом здоровья, с которого начинается перестройка тела и жизни, мой герой считает попу. Таз, говоря по-научному. Никогда не ищите на него приключений! Ибо таз — это основа, та точка сборки человеческой личности, с которой начинается переделка, формовка нового человека. На опоре таза стоит наш метаболический котел — живот со всеми потрохами. Правильно расположить таз относительно земли, «по гравитации», как говорит мой герой (или же «заземлить», как говорит одна моя знакомая ведьма), — значит сделать первый шаг к началу новой жизни. А дальше потянется все остальное — выпрямление тела, грудной клетки, черепа, если надо, и так далее…

Вообще, по мнению моего героя, именно внешнее влияет на внутреннее — форм-фактор тела влияет на правильное функционирование метаболического котла и, соответственно, на образ мыслей (а уж изменение последнего, меняет потом всю жизнь вокруг человека). Иными словами, с философской точки зрения, все сводится к вопросу, что важнее — форма или содержание.

Многим почему-то кажется, что форма вторична, что главное — суть, а уж форму приделаем любую. Захотим — сделаем зажигалку в виде патрона, захотим — в виде маленького пистолета, или фотоаппарата, или слитка золота. А суть-то у нее все равно одна — чтобы огонь давала… Или возьмем дельфина и акулу — форма у них одинаково обтекаемая, диктуемая средой, а вот суть, то есть внутреннее содержание совершенно разное: одно — животное, а другое — рыба.

Но бывает и обратное — когда форма диктует содержание. И тогда внешним влиянием, воздействуя на форму, можно изменить содержание — и тела, и всей жизни.

Хотите пример? Рассмотрим онтогенез. Как формируется человек? Как он обретает форму и внутреннее содержание в утробе матери? Многие ответят: да элементарно, есть программа, записанная в генах, она и строит организм — содержание (запись) творит форму (тело).

Но всё не так просто!

Как и почему возникает форма — огромный вопрос эмбриологии. Величайшая загадка, которой практически никто не занимается, увлекшись расшифровкой генома, то есть простой последовательностью аминокислот. Людям почему-то кажется, что форма тела и органов прописана в генах и только в генах. Но увы, природа полна тайн. Например, проводился такой опыт — брали кусочек ткани с того места, где у зародыша должна вырасти правая лапа, и пересаживали на место левой лапы и наоборот (лапы, как вы понимаете, не тождественны, они зеркальны). Результат: конечности все равно вырастали как положено! То есть вовсе не генетика конкретных клеток дирижирует оркестром растущего организма. Информация о его общей форме содержится, если можно так сказать, «над генотипом».

Вот наилучшее сравнение: клетки с заложенным в них генотипом — это разносортные кирпичи, из которых построен организм. Но форма здания зависит не от кирпичей, она зависит от архитектора. Видя перед собой только кирпич, вы никогда не скажете, какое здание из него будет построено, пока вам не покажут общий проект. Современные биологи прекрасно приноровились «обжигать кирпич». Они отличные специалисты по генам, но никто из них никогда не видел «проекта» и до конца не понимает, как именно строится здание и где лежат чертежи.

Между тем, редкие специалисты, которые все-таки задумываются о формообразовании, утверждают, что именно форма борозд и извилин мозга зародыша (а первой всегда формируется нервная система) распределяет во времени и пространстве региональную экспрессию генов. То есть форма напрямую управляет содержанием.

Не верите?

Тогда представьте себе, что все запланировано только генами, как многие сейчас думают. Итак, начав с первой оплодотворенной яйцеклетки, клетки делятся, делятся, делятся… и вот их уже, скажем, 50 тысяч. И если все происходит только по законам генетики, то внутри каждой клетки содержится проект всего организма и каждая клетка знает, что ей делать в каждую минуту. Клетки действуют как солдаты в общем строю, иначе строй разрушится! У каждой есть своё четкое место и изменить свою функцию клетка не может. Каждый «солдат» сверяется с часами и со своим планом: так, прошло 146 часов 48 минут 35 секунд после первого деления, начинаем выращивать печень или ноги, творя таким образом общую форму!

Так вы себе это представляете?

Но что будет, если при такой генетической детерминации взять и убить часть клеток?.. Ясно что! Должны лавинообразно пойти какие-то дефекты. Потому что клетки размножаются, а если мы одну клетку убили, то убили по сути все её поколения! Убив дедушку, мы убиваем тысячи его потомков! Так и целая печень потом может не вырасти! Ведь в пределе весь человек получается всего из одной клетки. Если мы её убьем, не будет всего человека. А если на каком-то этапе деления уничтожить часть клеток, получится гнусный урод. Не так ли?

Не так!

Проводились эксперименты: если из упомянутых выше 50 тысяч клеток зародыша уничтожить 60 %, ничего страшного не случится — клетки размножатся, заполнят места убитых и будут действовать по планам убитых. А не по своим, которые у них якобы были…

Как такое может быть? Один мой знакомый московский эмбриолог рассуждает об этом следующим образом:

— Неужели у 50 тысяч клеток есть 50 тысяч индивидуальных телефонных номеров, по которым они перезваниваются: «А у тебя там не сдох ли сосед? Не нужно ли тебе подумать о том, чтобы поменять свои планы? А то ведь если ты поменяешь, и мне по цепочке вносить коррективы придется». Как клетки узнают о своих планах?.. Но главное, нарисованная картина перезванивающихся клеток иллюзорна, поскольку геном в этот момент молчит! Он не начал работу, потому что организм ещё не сформирован. Все клетки нервной пластинки, которую мы рассматриваем, совершенно однородны, они просто делятся… Итак, геном молчит. Клетки мы убили острой иголочкой и тем не менее все соседи погибших знают, что им делать в этом случае — компенсируют потери, меняют свои планы с учетом вновь открывшихся обстоятельств.

Утроба знает, что делает! Она дирижирует! Форма творит содержание…

К чему я вам это рассказал? А к тому, что, по мнению главного героя этой книги, анатомическая форма тела влияет на все процессы, в нем происходящие. Включая мышление! А мышление влияет на окружение, то есть взаимодействие с людьми, принятие решений и вообще простраивание общего профиля жизни.

Поэтому, изменив форму тела, его биомеханику, наш герой меняет всё. Он достаёт людей из комы, поднимает с каталок паралитиков и возвращает в строй тех, кого тут уже списали, а на небесах заждались. И они идут по жизни дальше от успеха к успеху.

Кстати, не пора ли с нашим героем познакомиться?

Глава 2. Встань и иди!

Его зовут Евгений.

Банально, правда? Такое же банальное для нас имя, как Хуан для мира испаноязычного. Зато фамилия не подкачала — Блюм!

И за этим звонким, как удар молота по наковальне, словом — целая философия. Целая концепция отношения к миру и к себе в этом мире…. Нет, не верно. Наоборот: отношение к себе и миру вокруг себя… А еще точнее было бы так: отношение к себе и к выстраиваемому вокруг себя миру. Вот теперь точно расположили слова!..

Он сидит передо мной на террасе, нас обдувает теплый ветер с моря, который шевелит волосы и листву вокруг, а мы говорим о сознании.

Почему о сознании? Потому что меня этот вопрос всегда интересовал. И потому что однажды Блюм рассказал: когда вытаскиваешь из небытия коматозника, очень важно выдернуть его обратно в его прежнее сознание — в то, которое у него было. Достать именно из той дырки, в которую он провалился. Это меня поразило:

— А разве может быть иначе?

— Да. Запросто может измениться личность, если сработать неаккуратно.

Кстати, по поводу вытаскивания людей из комы у него даже термин есть особый — «заводить». Он их заводит, как машины. Руками. Только что заводную рукоятку в пупок не засовывает, как в полуторку. Поработал полчаса, покрутил голову, где-то помял, повращал — и человек, лежавший в коме, вдруг начинает первично реагировать — розовеет, приоткрываются глаза, меняется дыхание. И еще один характерный термин у Блюма есть — «сделал». Сделал больного — значит вылечил, избавил от проблемы. Характерно, правда? Но об этом позже, а сейчас вернемся к сознанию и личности…

Я считаю, что сознание идеально. Меня так учила в советской школе марксистско-ленинская философия. Но у Блюма свой взгляд.

— Сознание — физический феномен, раз оно базируется на материальном носителе и раз оно энергозатратно, — возражает моему марксистскому прошлому обдуваемый теплым ветром собеседник.

— А вот философия с вами не согласна, — возражаю обдуваемый ветром я, ощущая запах моря, хвои и шевеление волос на голове.

— Да и шла бы она на хер, — легко парирует Блюм.

И я соглашаюсь: пускай идёт! Что хорошего мы видели в жизни от философии?

— Философы, далекие от практических знаний, вообще не представляют, как работает сознание и насколько оно завязано на тело, — продолжает дон Блюм. — Где находится сознание? Только в мозге? Или в коре мозга? Мы привыкли отождествлять сознание с корой головного мозга. Но сознание более общий феномен. Оно телесно! Сознание представлено в каждой клетке, в каждом органе, оно поднимается от микроуровня, интегрируясь в макроуровень. Оно, как листва дерева, растет «от корневых нитей» — от клеток тела. Потому что все органы, все мышцы тела представлены в мозгу. Сигналы внутренние и сигналы внешние (от органов чувств) стекаются, как ручейки и реки, в океан сознания, и уже там океанскими течениями и водоворотами мысли проявляют себя.

Считается, что внешние сигналы, то есть поступающие от внешнего мира, важнее. Они важны, да. Но не они обеспечивают сознание. Разве может быть ветер, колышущий листву, для дерева важнее корней, эту листву питающих? Я работаю с корнями. Укрепляю их. Чтобы дерево внешними ветрами не вырвало. А уж листва мыслей отрастёт, она будет здоровая и крепкая.

Сознание может быть равно нулю, когда человек в коме. Вокруг дуют внешние ветры, подают сигналы, а листва сознания не колышется. Нулевое сознание. А у нормального человека — лампа сознания горит ясно. Значит, сознание может иметь множество уровней, может плавно разгораться, может чуть-чуть тлеть, может совсем гаснуть, а может давать полную развёртку. Или даже форсаж! Смиряясь с нездоровьем тела, вы даже не замечаете, что теряете в сознании. В его качестве. Здоровое тело и мыслит по-другому — быстро, светло и радостно. Гаснет тело — и незаметно для человека гаснет его сознание, вы прикручиваете фитилёк. Гаснет мир.

То есть сознание — это не только функция мозга. Сознание — это функция всего тела. Хотя бы потому, что мозг, как орган тела, зависит от других органов, обеспечивающих его и представленных в нем.

— Так. — Я побарабанил пальцами по столешнице, шевеля умственной листвой. — И какой же философский вывод тут напрашивается?

— Я его повторю: функция сознания есть на каждом интегративном уровне. Вода не только в океане. Она в любом ручье. Просто каждый уровень «осознает» себя по-разному. И один уровень не может «понять» другой, как муравей не может осознать человеческих проблем. А клетка Александра Петровича не может понять забот Александра Петровича.

— И?

— И каждый интегративный уровень способен стремиться к самостоятельному выживанию. В «биосфере» вашего организма существуют конкурентные условия. Вашей левой руке, по большому счету, по барабану, что происходит с правой рукой. Абсолютно похеру! Она живет своей жизнью. А вы, как единое целое, вдруг в какой-то момент понимаете, что эта рука сохнет. И вам, как целому, не все равно, какая именно ветка убьет ствол. А вот руке наплевать на целое, у неё свои приоритеты.

— Что значит «убьет ствол»? Ствол — это я!

— Да. В результате «дворцовых разборок» двух рук или разных органов может пасть «страна»… Был у меня клиент. После тяжелой травмы у него стала сохнуть левая рука. Соответственно, всю нагрузку взяла на себя правая, ускоряя тем самым процесс усыхания левой. Правая убивает левую, отбирая у нее ресурсы. А может в такой ситуации убить и весь организм — через подсознание, через бессознательное. Он, сухорукий, поехал в горы кататься, упал, чуть не убился, сломал ногу. Говорит: «И меня отпустило!»

— Что отпустило? — не понял я.

— А его из-за этой сохнущей руки постоянно тянуло на суицид. Недоубился — и отпустило.

— Насколько мне и медицине известно, сохнущую конечность восстановить нельзя…

— Мне известно другое — можно, если хорошо заплатят. Просто работать с человеком надо. Правильно работать. И не только по тактике излечения. Но и по стратегии. Допустим, у здорового правши левая рука имеет силу в 80 % от правой, поскольку не доминирующая. И вот по какой-то причине она начала сохнуть. И осталось в ней 5 % былой силы. А правая, компенсаторная, которая взяла на себя функции левой, развилась до 140, допустим. И теперь для того, чтобы восстановить ему левую руку, насколько мы её должны раскачать? Если мы ее раскачаем до прежних 80 условных единиц, рука не займёт в организме важное место. Потому что раньше соотношение силы рук было 5:4, а стало 7:4. И левая рука, раскачанная до прежнего состояния, востребована все равно не будет. Поэтому надо раскачать её до 100, а лучше 120 условных единиц. В противном случае права рука её убьет, оттягивая ресурсы.

И в процессе того, как ты делаешь ему руку, видишь, как меняется всё в нем — меняется личность… Приходит одним человеком, ты его начинаешь восстанавливать — он становится другим человеком. У него меняется мировосприятие, отношение ко многим вещам, отношение к людям вокруг. Каждый из нас имеет какой-то социальный портрет личности, как отражение личности в глазах других. А тут социальный портрет меняется. Люди вдруг разводятся, их на что-то другое начинает тянуть, у них меняются вкусы, пристрастия. Меняется отношение к детям. Меняются привычки. Меняется отношение к профессии, к обществу. Меняется окружение — люди вокруг нового человека становятся новыми. Сознание меняется, личность. А без изменения сознания не будет и выздоровления, потому что человек представляет собой единство тела и сознания, и болезнь — отражение в том числе образа мыслей, вкусов, привычек, реакций, окружения.

Смотришь и каждый раз поражаешься таким метаморфозам. Это же был устоявшийся человек 35 или 50 лет — и вдруг такой переворот! Старая личность сброшена клочками, как кожа змеи, и человек перед тобой уже в новой блестящей личности. Трудно привыкнуть к такому. Трудно даже оценить такое! Поэтому просто наблюдаю, как, меняя человеку организм и убирая болезнь — какая малость! — сталкиваю лавину, сносящую всю его старую жизнь.

— А как, например, меняется отношение к детям? — заинтересовался я. Почему-то мне показалось это самым значимым и важным.

— По-разному. Ну вот из недавнего… Выползая из болезни, человек задвинул детей. Двойняшки, два мальчика лет пятнадцати. На старте всё время говорил о детях, рассказывал о них, звонил практически каждый день. Потом всё меньше и меньше. А затем дети и вовсе как-то отпали.

— Это я могу объяснить, — осенило меня. — Человек помолодел, а у молодых какие могут быть дети!.. Свои интересы появились. Вообще, я заметил, что чем здоровее и полнокровнее человек, чем ближе он к жизни и дальше от смерти, тем больше заряжен здоровым животным эгоизмом, тем больше думает о себе. Ему хочется радостей тела, а не души. А вот когда болезни напоминают о скором конце, человек смещает интерес — начинает думать не о своем будущем, а о своем наследстве, о детях… Но мне здесь вот что интересно — ведь человек сам для себя центр мира и точка отсчета. Эти реновированные люди замечают в себе перемены, что их личность изменилась? Как они сами объясняют их?

— А я не спрашиваю о таких вещах, могу только наблюдать. Я не имею права лезть в личную жизнь. Напротив, когда они начинают откровенничать, я это всячески прерываю. Потому что знаю: от любви до ненависти один шаг. Поэтому не надо лезть в мое личное пространство со своей любовью и откровениями. Я никогда не приближаю пришедших, часто даже выставляю между ними и собой какие-то кордоны… Он пришел ко мне с проблемой — болезнью. Этим я и занимаюсь. Принципиально не касаясь его социальной жизни. Для этого у него есть родные и близкие. Если бы он не заболел и не попал ко мне, я бы его вообще не знал, на фиг он мне нужен? Я никогда с ними не строю никаких отношений. Нельзя сближаться! А больные, наоборот, активно стараются перетащить на свою сторону. Начинают рассказывать о своих проблемах, в том числе материальных.

— Зачем?

— Чтобы сделать тебя сопричастным, превратить в близкого. А мне лишние близкие не нужны, у меня своих полно. Плати исправно, соблюдай дистанцию, и я тебя сделаю. Выпущу новеньким. И звонить не буду. И сам звонков не жду с рассказами о новой жизни и благодарностями. Я не из тех докторов, которые лечат всю жизнь, высасывая деньги. Сделаю — и гуляй. Если опять заболеешь — приходи. А в промежутке звонить и поздравлять меня не надо — зачем? Делать мне больше нечего, что ли, как бесплатные поздравления выслушивать?

Он интересный, Блюм. Он странный. Не от мира сего. Как о нем рассказать, чтобы бытовыми деталями не приземлить образ?

Наилучшим образом человека представляет его дело. Дело жизни Блюма — исправление содержания через форму, воздействие на внутреннее через внешнее. Работа с тем самым форм-фактором, в котором помещаются мысли, желания, представления о жизни, справедливости и целях, болезни, здоровье и желудочный сок. Все эти идеальные и материальные параметры после работы Блюма меняются, поскольку являются функцией того координатного пространства, в коем размещаются.

Непонятно?

Ничего. С течением времени и букв постепенно тучи непонимания развеются, и солнце ясности рассеет туман ваших представлений лучами озарения. Седлайте коня разума и скачите за мной, не оборачиваясь, ибо прошлой жизни у вас уже не будет, она кончилась, когда вы взяли в руки эту книгу!..

Как меняется физический форм-фактор тела в руках мастера, могут рассказать разные люди, в том числе совершенно посторонние и потому не заинтересованные ни в чем, кроме здоровья. Начну с переустройства мелких деталей организма, грозящих, однако, крупными неприятностями…

Вот вам первая история — мамочка больного ребенка постфактум протоколирует былое и думы (стилистика оригинала сохранена, прошу прощения):

«У нас было сильное внутричерепное давление. Ребенок либо спал, либо плакал. Сбавляли в основном диакарбом. Но пробовали и травами, и БАДами. До определенного уровня сбросили, а дальше — ни-ни. Изначально боковые желудочки были 12 мм (при норме 2 мм). Сбросили до 8,5 мм. Нам еще поставили тогда диагноз «субкомпенсированная гидроцефалия». Все остальные показатели нейросонографии (а в дальнейшем и Эхо-ЭГ) тоже зашкаливали. Я прочитала гору литературы и поняла, что у нас давление такое высокое из-за того, что отток ликворной жидкости недостаточный, поэтому она скапливается и образует повышенное внутричерепное давление. Соответственно, жидкость давит на мозг, и мозг не может развиваться. Для чего это я так подробно пишу?

Спустя месяца полтора после наших занятий у Блюма Блюм к нам подошел, посмотрел голову сына, шею, а потом взял его на руки, зажал голову локтем и стал делать такие манипуляции, как будто хочет оторвать голову. Я была в ужасе. Ребенок орал как резаный. Буквально пару секунд этих манипуляций — и отпустил. Сын сразу успокоился.

Через две недели мы пошли делать НСГ. Наши желудочки стали 4,5 мм! Половина остальных показателей стали нормой.

Недели через две после того случая Блюм опять произвел те же самые манипуляции. И еще через месяц мы сделали еще раз НСГ. Вы не поверите: 2,5 мм!!! Это уже считается нормой. Все остальные показатели — норма.

То есть что произошло. Блюм восстановил венозный отток, который у нас был нарушен. Правда третий желудочек, который как раз отвечает за отток ликворной жидкости, у нас на 0,5 мм все-таки увеличен. Но все остальное — НОРМА. И главное, прошло с тех пор уже 1,5 года. Раз в полгода мы делаем Эхо-ЭГ. Результат все тот же, т. е. давление не увеличивается!!! Конечно, я Блюму благодарна».

Вот так. А не покрутил бы доктор ему башку, так и вырос бы ребенок с недоразвитым мозгом. И, соответственно, с недоразвитым миром.

Ещё одна история про мелкие детали…

Наш общий с Блюмом знакомый по имени Алексей подошел ко мне в тренажёрном зале испанской Марбельи (об этом тренажерном зале я подробнее расскажу позже, как и об Алексее), достал смартфон, поелозил пальцем по экрану, нашел нужную картинку и повернул экран ко мне. Это был рентгеновский снимок правой ступни.

— Затемнение видите?

Затемнение я видел. Ступня принадлежала его 18-летнему сыну. Сын профессионально занимался теннисом, его карьера успешно перла в гору — до тех пор, пока в один прекрасный момент внезапно не прервалась. Сын больше не мог играть в теннис. Он даже ходить не мог: каждый шаг причинял острую боль в ноге. Это продолжалось девять месяцев. Девять месяцев боли, хромоты, невозможности просто пройтись.

За эти девять месяцев парня возили по разным странам, по лучшим специалистам — Германия, Израиль, Испания… Вердикт был один: «Некроз костной ткани неизвестной этиологии. Нужно оперировать». Светила медицинской науки предлагали вскрыть стопу, выскрести гниющий участок кости, вскрыть бедро, отколупнуть немного бедренной кости (она большая, чай, не убудет) и подсадить вместо удаленного участка на большом пальце.

На вопрос, вернется ли парень в теннис, твердого ответа никто не давал: ходить бы начал!

Поэтому, когда измотанные родители добрались наконец до Блюма, на его вопрос «чего вы хотите?» отец, прошедший все круги официальной медицины, сказал:

— Чуда!

Чудо произошло через пятнадцать минут, в течение которых Блюм жёстко и очень больно по-всякому крутил молодому спортсмену ногу. После этой странной экзекуции, даже отдаленно не рождавшей никаких ассоциаций с медициной, парень встал и, прихрамывая, пошел. А еще через несколько дней и столь же странных процедур начал бегать.

Как выяснилось, из-за напряженных занятий и скаканий по корту, волнений и стрессов образовался мышечный спазм где-то в районе колена, который частично пережал кровоток, и в ступне к конкретному участку костной ткани кровь практически перестала поступать. Начался некроз. И никакая операция по вычистки гнили с последующей подсадкой живой костной ткани не помогла бы — потому что в теле образовалась натуральная «черная дыра» без кровоснабжения, и костная ткань там попросту не прижилась бы.

Вот к чему могут приводить микроспазмы и перекосы, коими напичканы мы с вами все без исключения. А вы думаете, откуда у нас все наши болезни, тканевые дистрофии, хронические воспаления, суставные недомогания и прочее?.. У каждого рисунок поджатостей мышечных волокон и пережатостей сосудистых русел в разных частях тела свой, как отпечаток пальца, и является следом всей прошлой жизни — обид, переживаний, стрессов, болезней, мыслей, привычных поз, профессии… И приводит он в конечном счете (из-за недостатка кровоснабжения) к разного рода патологиям — не обязательно к некрозам, а к чему угодно, включая опухоли.

Когда орган по кровяному руслу снабжается кислородом и всем прочим (питанием, защищающими фагоцитами и лимфоцитами) на все штатные сто процентов, когда венозный отток и лимфатический отток не нарушены, тогда орган и работает стопроцентно, у него полная иммунная защита. А если мы сосуды чуток пережали, функция органа соответствующе упала. Если мы пережали кровяное русло (спазмом, холестерином) ещё больше, снизив обеспечение органа до уровня просто выживания тканей — потеряли функцию органа: на нее просто не хватит энергии. Ещё больше пережали — началась уже тканевая деградация. Или перерождение. Вы ведь помните, что раковые клетки живут в бескислородной среде, а кислород доставляется к тканям кровью?..

Это понятно. Непонятно другое — каким образом, воздействуя на тело извне, меняя его форму за счет выправления перекосов и наращивания каких-то мышечных групп, можно избавиться от системных патологий? От аллергии, например.

Выглядит это, конечно, очень странно — когда аллергию, близорукость или почечную недостаточность Блюм начинает убирать, деформируя тело или голову пациента с помощью собственных рук, рычагов, похожих на корабельный румпель, или десятков хитрых станков, смахивающих на дыбу.

Свою жену от 30-летней аллергии он вылечил, поменяв ей форму черепа и плечевого пояса. Разве не удивительно?.. Мне понятно, когда гражданина долго и больно курочат, выпрямляя ему, например, сколиоз или решая проблемы опорно-двигательного аппарата: за долгий срок позвоночник можно постепенно выправить. Но если речь идет о болезнях внутренних органов, о каких-то системных сбоях, то мы привыкли, что настоящее лечение — это таблетки, уколы, клизмы… в общем, введение внутрь организма разных веществ, меняющих его изнутри. Но у профессора Блюма другая позиция: именно неправильная форма тела приводит к проблемам с содержанием. Ну, если у вас, конечно, не глисты.

Мы привыкли с вами к чудесам психотерапии — когда психотерапевт, воздействуя словами через сознание на подсознание клиента, порой меняет ему физическое тело, избавляя последнее от каких-то психосоматических болезней. У человека при этом порой даже осанка меняется. Блюм идет к той же цели с другой стороны — он меняет физическое тело внешне, что внутри избавляет человека от болезней и переформатирует у него стиль мышления, образ мыслей, сознание. То есть с какой стороны ни зайди, упрешься в болезнь как следствие образа жизни, привычек, способа мышления и общей формы тела. Человек един, его форма и содержание — две стороны одной медали.

А что, кстати, легче для страждущего — воздействовать на болезнь через мозги или через тело?

Отвечу — следуя инструкциям психотерапевта, научиться управлять мыслями сложнее, потому что мысли — это и есть мы. А с собой справиться — это надо ещё найти внутри какую-то точку опоры, отличную от привычного мира мыслей! А где ее взять? Поэтому так трудно вылечить органику словами. Если же тебя суют в станок и начинают давить рычагами, тут уж поневоле начнешь сопротивляться. Само тело начнет — теми самыми глубокими мышцами, о которых разговор будет чуть ниже и которые лежат в основе нашей конструкции и нашего здоровья. Когда делают тебя, это всегда легче, чем когда ты корячишься над собою сам.

Как лечит людей Блюм? Я уже говорил: он их переформатирует с помощью своих рычагов и тренажеров, выпрямляя невидимые простым людям асимметрии и перекосы, устраняя мышечные зажимы. И эта кажущаяся простота, в которую я долго не мог до конца поверить, приносит фантастические результаты…

Только, услышав слово «тренажеры», не подумайте плохого — будто Блюм лечит спортом! Нет! Отличия тут принципиальные, и они уже обозначены — на обычных фитнес-тренажерах люди занимаются сами, а на станках Блюма над клиентами работают специально обученные специалисты, не забирая у граждан энергию, а буквально вкачивая в них свою. К спорту же у Блюма отношение сложное:

— Спорт никого не оздоравливает. В спорте есть травматизм, есть профессиональный вред и масса всего остального. Нельзя прийти в спорт со сколиозом и уйти из спорта без сколиоза. А вот увеличить сколиоз можно. Теннисный локоть наработать можно. Поэтому я всегда говорю: хочешь заниматься спортом — сначала поправь здоровье, а то совсем его лишишься. Много вы знаете спортсменов-долгожителей? В спорт нужно идти без язвы желудка, без гастрита, без бронхиальной астмы, без артроза, без артрита, без грыж в позвоночнике. Поэтому не спорт для оздоровления, а, наоборот, оздоровление для спорта. Поэтому многие известные спортсмены приходят ко мне поправлять здоровье, которого они лишились, обменяв на круглый счет в банке. Я произвожу обратную конвертацию.

— Допустим, — киваю я. — Но как, воздействуя на костно-мышечный аппарат рычагами, ликвидировать системные поражения. Диабет? Астму? Какая тут связь?

— Есть очень четкое понятие: хабитус астматика. Астматик — это человек с уплощённой диафрагмой, высоко поднятой. С задранной кверху широкой грудной клеткой. У него будет вот такая апертура грудной клетки. С буквально выпирающими легкими в надключичных областях. Думаете, случайно это? Кстати, у астматиков в средостении, как правило, еще и диафрагмальная грыжа пищеводного отверстия, с которой связаны гастриты, отрыжки — тоже результат строения тела.

То есть налицо некие анатомические особенности, помогающие в развитии астмы. А спусковым крючком является стресс. У нас у всех нереализованная энергия стресса — в обществе запрет на отрицательные эмоции: нельзя материться, нельзя драться, нельзя хлопать дверью, нельзя даже багроветь и краснеть. Всё надо держать в себе. И когда человеку с вышеуказанными физическими особенностями надо вдохнуть, ему уже некуда — там анатомический предел. Потому и спазмы начинаются, что ему дыхалки не хватает, вдоха нет и выдоха нет… Был такой гениальный мужик — Бутейко. Он учил астматиков дышать через трубочки. Тренировал выдох. Почему? У него своё было объяснение, я дам другое. Когда мышцы выдоха накачиваются, грудная клетка начинает опускаться, ход её увеличиваться, и астматические феномены ослабевают. Вот вам пример воздействия через мышцы на загадочную астму… А гормональное лечение астмы — это просто убивание глубоких мышц — мышц трахеи, мышц, регулирующих дыхание. Препараты, конечно, снимают мышечный спазм, но как? Убивая мышцы! Выключая их. Но ведь надо понимать, что спазм — это защитная функция… Кстати, когда-то астма считалась признаком долголетия. В начале прошлого века. Никто от астмы не умирал. Умирать от астмы начали, когда её стали лечить.

— Ладно. Допустим. С астмой разобрались, что там ещё с потрохами бывает? Какая связь между ними и формой туловища?

— Вот мы взяли сумку, а в сумке — разные предметы. И если теперь мы сумку вот так скрутили внешне, то всё, что там внутри лежит, будет съехавшим со своих мест, зажатым, деформированным. Предметы — это наши внутренние органы, а сумка — тело, где они размещаются. В перекошенном теле — перекошенные органы.

Когда орган съехал, у него соприкосновение с другими органами поменялось. Орган должен находиться на своем анатомическом, топографическом месте. Если он съехал, значит, он наехал на другой, тот на третий и так далее. Значит, когда он съехал, сосуды перетянулись, протоки перекрылись. Омывающая жидкость перестала циркулировать. Органы склеились, начался спаечный процесс. Нарушения кровотока и иннервации привели к тому, что там образовалось болото в этом органе. Застойное явление. А любые застойные явления приводят к зашлаковыванию и закислению тканей. Фигурально выражаясь, в данном месте реки образуется тихая заводь. Где будут собираться мухи, комары и прочий гнус. А в застойном органе будут скапливаться микробы и идти вялотекущие воспалительные процессы. Для того чтобы теперь как-то восстановить всё это, мы должны подровнять тело — первым кругом. Вторым кругом — убрать фиксирующие орган спайки. Третьим кругом — улучшить локальное кровообращение и отток межтканевых жидкостей. И если мы отрегулировали ситуацию, то включатся процессы самовосстановления и организм застойные процессы ликвидирует.

Представьте себе, что нам прислали большой ящик с тремя разобранными на части людьми. Нам их нужно собрать. Все одного роста и пола, но один человек был прямой, другой с небольшим перекосом позвоночника влево, третий — правый сколиотик. Все запчасти перепутались и теперь лежат в куче. Сможем собрать как было?

Конечно, соберем! Начнем с позвоночника, с таза, с крестца и увидим по самой форме кости, какой позвонок к какому подходит — кривой к прямому не подойдёт. То же самое будет и со всеми внутренними органами — какой-то печени в каком-то теле места не хватит, потому что каждое тело по-своему слегка перекошено. И так будет со всеми сосудиками, нервами, органами, костями. У каждого своя форма перекосов, и, соответственно, эти системные перекосы захватывают каждый элемент тела. И формируют свои болезни.

Ядром всей системы являются таз и позвоночник. Это фундамент, от которого нужно плясать, выравнивая человека. Именно здесь располагается метаболический котел, от которого зависит судьба всего организма. Крестец и позвоночник — основа. А руки-ноги — это ветки. Однако весь спорт и фитнес тренирует именно ветки, не затрагивая основы. Поэтому по большому счету он бесполезен.

— Но в зале тренируют и спину, и пресс, а не только конечности!

— Все равно это поверхностные мышцы. Это не мышцы позвоночника… Тут ещё очень интересный момент. За что платят спортсмену? За то, что он выше прыгнул. За то, что он дальше прыгнул. За то, что он больше поднял, быстрее пробежал… То есть ему платят за механизмы разгона.

А за процессы торможения ему никто не платит. Никто не тренирует механизмы торможения, а механизмы торможения — это мышцы стабилизации тела в пространстве, мышцы выравнивания. Это очень глубокие мышцы. Они включаются бессознательно и сознательному контролю не поддаются. Вы поскользнулись, ничего ещё сообразить не успели, а тело вас само поймало. Это бессознательно сработали те самые глубокие мышцы — основа вашего здоровья. В качалке, как бицепцы, их тренировать невозможно, они коре неподвластны. А нужно тренировать именно их! Вот для этого и служит специальное оборудование. Оно позволяет зафиксировать тело и включить только нужные группы мышц при нужных усилиях, скоростях и амплитудах.

И это совсем другая работа! Принципиально иная. В зале ты качаешь поверхностными мышцами железо сам. Тратишь энергию. У меня пациента качают другие люди. Они вкачивают в него свою энергию, а он только сопротивляется. Первый способ энергозатратный. Второй — энергодотационный. Мы еще поговорим об этом.

А знаете, как я к этому пришел, когда впервые обратил внимание на чудеса энергодотации? Когда в молодости занимался борьбой и работал «мешком». То есть на мне отрабатывали приёмы, а я только сопротивлялся. Прекрасно было! Мало того, что деньги мне платили, так ещё все уползали с тренировки измотанные, а я шел свежий, словно энергией накачанный. Они работали, швыряя меня, а я только сопротивлялся и при этом словно забирал у них потраченную ими энергию. Это было удивительно. И это был первый шаг к пониманию некоторых важных вещей…

— Допустим, — сделал я у себя в голове пометочку с целью в дальнейшем вернуться к этому любопытному моменту и заодно хотя бы частично пробиться в прошлое Блюма, о котором он не любит рассказывать. Пробиться, чтобы понять, откуда вообще возникла его система, из каких ручейков наполнился океан. — Ладно. Допустим. Ну, а диабет? Например, диабет первого типа, детский. Какое отношение он имеет к форме тела? Считается, что это наследственная болезнь.

Блюм как-то странно посмотрел на меня, и я уловил легкое шевеление тайны, которая, словно бутон, дрогнула, чтобы раскрыться и отдать свой аромат в пространство.

— Поджелудочная железа анатомически находится в проекции 12-го грудного позвонка, — начал Блюм. — Точнее, 12-го грудного и 1-го поясничного. Как лампа Алладина, знаете ли, очень похоже выглядит… Так вот, малейшая деформация позвоночника приведет к тому, что эту железу глубокими мышцами будет слегка подблокировать или её сколиозом подкрутит. При втором типе диабета, если человека ещё не посадили на инсулин (а гормонозаместительная терапия часто необратима), порой достаточно нескольких манипуляций, чтобы открыть кровоток и восстановить функцию органа. А что касается первого типа диабета, который вы упомянули, то с его наследственной предрасположенностью тоже не всё так просто и ясно!

Во-первых, предрасположенность — ещё не болезнь… «Ах, доктор, у меня есть семейная предрасположенность, распишите мне систему профилактических мероприятий, чтобы мои дети никогда не заболели диабетом!» — «Пожалуйста! Для этого мы должны постоянно поддерживать ситуацию, когда поджелудочная железа будет находиться в свободном анатомическом пространстве, то есть нормально кровоснабжаться и чувствовать себя комфортно».

Во-вторых, что вообще такое эта самая наследственность? Только ли гены? У нас сейчас такое уникальное явление появилось, как суррогатное материнство. На его примере можно было бы отследить, где влияют гены, а где форм-фактор утробы, только никто не проводит таких экспериментов…

— Я думаю, гены главнее. А суррогатная мать — это же просто инкубатор!

— Уверены? Возьмем врожденный сколиоз. У бабушки он был, у мамы, у дочки. Сколько я таких насмотрелся! Только у бабушки сколиоз был минимальный, у мамы побольше, а у детей вообще кошмар. Почему? Объясняю: ребенок вынашивается и формируется в утробе матери. И потому сколиоз, как следствие перекоса среды обитания ребенка, передается именно по маминой линии. Рожала бы суррогатная — не было бы сколиоза. Он, кстати, и у бабки мог быть не «наследственным», а благоприобретенным на колхозных полях родины. Понимаете? Сами ткани зародыша могут быть генетически заданными, а вот сборка плода будет от той женщины, которая выносила. Запчасти могут быть одни, но один автомобиль немецкой сборки, а другой — российской. Какой лучше?

Я встал и прошелся туда-сюда по открытой террасе. Посмотрел на далёкую Африку на горизонте:

— Странно. Никогда не думал об этом.

— Странно, что об этом никто не думает! А ведь тот факт, что положение плода в утробе крайне важно, общеизвестен науке: неправильное положение ребенка в животе матери приводит к родовым травмам, массе всяких патологий — акушерские параличи, ДЦП… Это мы всё хорошо знаем и понимаем, но почему-то только на уровне грубых патологий. А если патология не грубая? Современная наука не знает, что в нас от чистой генетики, а что от формы сосуда, в котором нас вынашивали, поэтому всё непонятное сейчас идет под маркой «наследственности».

— Понял! То есть наследственная склонность к диабету первого типа, по Блюму, может сводиться всего-навсего к наследственной склонности к перекосу или перекручиванию поджелудочной железы.

— Умница. Поэтому вместо того, чтобы лечить отдельный орган, пичкая его какой-то химией, я сначала правлю человека целиком — у меня для этого есть сотни разных конструкций, — а потом оказывается, что уже и лечить ничего не надо: правильный организм не содержит болезней. А если они возникают, восстановительные системы организма справляются с ними сами. Нужно лишь поправить анатомическую вселенную человеческого тела!

Глава 3. Анатомическая вселенная тела в социальном пространстве

Новое пробивает путь в наши головы с трудом. И это понятно: мышление — процесс энергозатратный. Один из самых энергозатратных процессов в организме. Мозг во время интенсивной работы может потреблять до 25 % всей энергии организма, при этом его вес составляет всего 2 % от массы тела. Никогда не ощущали, как буквально греется ваш бортовой процессор во время интенсивной мозговой нагрузки? Хоть в уши кулер вставляй!.. Ощущения раздутой перегретой головы не испытывали? Счастливчик! А мне иногда приходится думать…

Так вот, трудиться организм не любит, и это нормальное следствие общефизических законов сохранения. Организм любит полежать, подремать. И с умственной работой то же самое — для облегчения мозговых усилий и экономии энергии человек нарабатывает себе какие-то стереотипы восприятия — готовые умственные конструкции, устойчивые клише, которыми можно пользоваться, как ключами во всех ситуациях, не открывая каждый раз америк и не изобретая велосипедов. Накинул стереотип на гайку действительности и всё сразу понял, сориентировался.

Но иногда действительность не подлезает под привычный шаблон. Тем хуже для действительности! Так часто бывает и в жизни, и в науке. Человеку проще или вовсе отринуть неизвестное, непривычное, не укладывающееся в устойчивые алгоритмы восприятия или сбить ключом шаблона грани с гайки действительности, объяснив её для себя ошибочным образом. На этом эффекте умственной лени, кстати, паразитирует пропаганда, у которой всегда готова куча ярлыков для удобства развешивания, чтобы одним простым словом пометить сложную действительность, поворачивая эмоции масс в нужную сторону — «фашисты», «бандеровцы», «ватники», «хунта», «враг народа», «аннексия», «воссоединение»…

Привыкнув к чему-то, трудно отказаться от привычного способа объяснения. Но развитие и разработка окостеневшего мышления в том и заключается, чтобы отринуть привычное — скажем, т. н. «святое» — и взглянуть на него под другим углом зрения. С точки зрения юмора, например. Тренировка ума — штука полезная, если вы хотите чего-то добиться в жизни.

Кто-то из целителей — я таких встречал в жизни — преодолел великий стереотип Лекарства и потому добился впечатляющих успехов. А остальные ищут фармакологическую панацею, всерьез полагая, будто артрит, диабет или хронический простатит можно вылечить, накидав в организм какой-то химии. С чего бы? Однако, приходя в поликлинику, народная масса требует Таблетку. И проигрывает.

Со стороны это выглядит странно, если вдуматься. Наверняка ведь все слышали о вреде гиподинамии, о пользе движения, о том, что организм имеет системы самовосстановления. И, наверное, каждый согласится с известной мудростью: «движение может заменить сотни таблеток, но ни одна таблетка не заменит движения». Однако, заболев, все почему-то начинают двигаться к Таблетке.

Просиживают часами в поликлиниках.

Предаются горестным размышлениям: «Ну, почему я?..»

А те немногие целители, преодолевшие Главный Фармакологический Стереотип медицины, буквально всё лечат движением. Лечат успешно. А им не верят! Смеются: ну, как можно вылечить диабет приседаниями?!

И я понимаю, почему не верят. Я вон тоже допытывался у гуру Блюма над сверкающим Гибралтаром: какая связь между формой и содержанием? Почему, меняя тело — выправляя осанку, вытягивая позвоночник, выкручивая кости, надувая мышцы в некоторых местах, — мы меняем и внутреннее функционирование метаболического котла? Кстати, выражение «метаболический котел» — любимое выражение Блюма. Теперь и моё…

А ларчик открывается просто.

Вам странно, что работа над опорно-двигательным аппаратом может привести к благотворным переменам в работе потрохов? Но ещё страннее было бы, когда бы это было не так.

Зачем нужны потроха? Ну, так — если вдуматься?

Потроха нужны для обеспечения мышц. И мозг, как орган, нужен не для того, чтобы теоремы доказывать и в подкидного играть, а для обеспечения мышц.

Почему?

Потому что мы фауна, а не флора. Флора сидит себе на одном месте, питаясь соками земли, и ей не нужны ни мышцы, ни кости…. Не нужен дереву опорно-двигательный аппарат. Он возник эволюционно для движения. Фауна выделилась из флоры принципиально важным свойством — умением перемещаться в пространстве, чтобы не торчать на одном месте, а активно двигаться в поисках свободной энергии.

Вот для обеспечения этого движения и служат мышцы, кости, печень, почки, сердце, легкие и мозги. Больше ни для чего. Все перечисленное обеспечивает движение. Любовь к свободе и наказание в виде лишения свободы — тоже всего лишь следствие того, что мы фауна, а не флора, сидящая на одном месте.

А чтобы двигаться, нужен, ясный пень, опорно-двигательный аппарат — мышцы, кости, связки, сухожилия. Для обеспечения движителя энергией нужны пасть с зубами, желудочно-кишечный тракт с выделительной системой. Нужны фильтры, система доставки, система регулирования, нужны разного рода датчики для того, чтобы ориентироваться в пространстве, искать энергию и полового партнера. Нужны меха для закачки окислителя в топку, где горит протоплазма. Нужен координирующий движение компьютер, где хранятся программы.

Ливер влияет на мышцы, обеспечивая их энергией и потому теснейшим образом с мышцами и с мозгом взаимосвязан. Посредством этих нервных и сосудистых взаимосвязей и можно воздействовать на потроха — либо через мозг словом, либо через мышцы их правильным сокращением.

Вы — фауна! Поэтому двигайтесь! Пользуйтесь своим преимуществом. Кстати, больных, которых уже практически невозможно восстановить в силу запущенности ситуации, Блюм так и называет — «дрова». Дерево. Флора. Не будьте деревом! А о том, как именно двигаться, чтобы не стать «дровами», мы с Блюмом еще дадим вам пару добреньких советов.

И помните: человек — единая взаимосвязанная система, созданная для одной цели — движения, как любое другое животное. И потому глупо лечить отдельно пятку, печень, ухо, горло или нос. Система все равно будет откликаться целиком. И если у вас забит нос, возможно, проблемы в печени. Медицина же лечит симптомы. У вас образовались камни в почках, и вам будут лечить почки, хотя проблема, возможно, в позвоночнике.

Поэтому лечить ничего не надо. Организм сам все вылечит и исправит через системы самовосстановления — он один мудрее всей медицины. Нужно только привести его к штатной форме, потому как указанным системам самовосстановления ведь что-то же не дает исправить проблему, отсюда и болезнь! А не даёт-то что? Отчего болезнь не уходит?

Ну, например, поступление в организм токсичных веществ, если вы живете в зоне с дурной экологией и перманентно подтравливаетесь… Или, напротив, непоступление нужных для ремонта элементов (неполноценное питание) — скажем, недостаток цинка в организме запросто может привести к диабету и другим патологиям… Ну, и третья причина, нам уже известная — перекос конструкции.

Почему автомобиль тащит вправо? Деформирован кузов. И глупо лечить симптомы, всё время придерживая руль вручную. На стапель надо!.. Автомобиль жует покрышки с одной стороны. Что будете лечить? Шины? Нет! Надо просто выставить штатный сход-развал, то есть восстановить форму.

Штатного схода и развала у современного горожанина, проводящего половину жизни, сидя на заднице, быть не может. А к какой именно патологии приведут его личные перекосы — к камням в почках или простатиту, — зависит от индивидуальных особенностей человека. Различие между автомобилем и человеком только в том, что человек свои жёваные «шины» может восстановить в силу сложности собственного устройства, которое предполагает механизмы саморемонта.

Блюм ничего не лечит, и потому отказался от гордого звания врача:

— Я не лечу, я оздоравливаю.

Лечат орган. Оздоравливают человека. Вот это и есть настоящая медицина. Быть может, медицина завтрашнего дня. Она основана на совершенно иных принципах и представлениях.

— У вас постоянно проскакивает слово «энергия» в разных вариациях — «энергобаланс», «энергодотационный режим», «энергосберегающий», — возвращаю я читателя к прерванному разговору.

Блюм некоторое время в раздумчивости барабанит по столешнице пальцами.

— Так удобнее рассуждать. Картина яснее. Помните, я говорил о тканевой деградации? Вот у нас есть некий орган, который тратит 100 условных единиц энергии. При этом на свое собственное жизнеобеспечение, то есть на поддержание жизнедеятельности клеток, он тратит 40 единиц, а остальное — на внешнюю функцию, то есть на работу для организма. И если теперь по каким-то причинам, например, из-за спазмированности или перекрученности, то есть потери формы, энергообеспечение органа начинает падать и валится до 60 единиц, то теперь на внешнюю функцию остается всего 20. А 40 уходит на поддержание жизни клеток этого органа. Клетки чувствуют себя нормально, но организм в целом потерял.

А если энергопоток сжался до 40 единиц? Ткань еще жива, но функции у органа уже нет. Парализованная рука живая, в ней идут обменные процессы, но она не работает. Нейродинамические команды не проходят. Человек не может поднять вес собственной руки. Но рука живая, она не гниет.

Что делать?

А давайте попробуем помочь организму поднять вес руки, раз он сам не справляется, может, там какие-то остаточные движения и усилия ещё остались? Может, если бы рука не была такая тяжелая, а была бы как пушинка, он её поднял бы? В этом и заключается основа метода — внешний привод. Энергодотация. Я за больного работаю. А он пытается стараться.

Теперь вернемся к нашему условному примеру. И предположим, что энергопоток к органу пережат до 30 единиц. Теперь уже самой ткани на выживание не хватает! А она хочет жить! И для выживания у неё есть два девиантных варианта — она может деградировать в соединительную ткань или изменить тип энергообеспечения и переродиться в опухоль. Опухоль — те же клетки, только перестроившиеся. Если энергоресурс упадет до 35 условных единиц, это будет зрелая опухоль. А если энергопоток сократится до 20, скажем, единиц, это будет опухоль незрелая, агрессивная. Вот так и появляется первичный рак.

Теперь, что такое метастазирование? Считается, что есть два пути распространения метастаз — лимфогенный и гематогенный, то есть по лимфатическому руслу и по кровяному якобы разносятся раковые клетки. Но давайте посмотрим на кровяное русло — это же система труб с множественными разветвлениями. Если мы поставим задвижку на главное русло и будем её придавливать, то первым делом кровоснабжение исчезнет на дальнем конце — в самые тонкие трубочки просто не дотечёт. Ещё придавим — кровоснабжение исчезнет уже вот здесь, поближе к задвижке, потом ещё ближе… Это и есть метастазирование. Сначала опухоль возникла в месте номер один — самом дальнем конце, потом в месте номер два — поближе, потом в месте номер три — ещё ближе к «задвижке». Вот и весь механизм метастазирования, и ничего другого тут нет. Незачем голову ломать, метастаз из печени в легкое улетел или наоборот. Метастазы возникают против кровотока.

Онкологи удивляются, когда я им говорю, что метастаз должен быть вот тут и тут: «Откуда ты знаешь? Как ты это предсказываешь?» А я просто матчасть знаю, как идет раздача гемодинамических ресурсов. Я могу потрогать тело и определить, где поджало. Там и причина рака.

— Одним касанием?

— Сейчас да. Когда-то на расшифровку и постановку диагноза у меня уходили часы раздумий. Но за десятилетия так навострился, что теперь мне достаточно просто руку человеку на плечо положить — ощутить тонус мышц, и я все пойму про него… Или просто придержу дверь перед ним как бы невзначай и посмотрю, как он будет двигаться, чтобы в образовавшуюся щель пролезть. Мне порой достаточно посмотреть на то, как человек садится в кресло и встает, на цвет и выражение лица… У человека десятки разных отпечатков, которые наложила на него болезнь. И которые никто не видит, не считывает, потому что все уткнулись в анализы, и за ними не видят человека в целом.

— А этому можно научить? Жалко, если такой багаж уйдет вместе с вами.

— Научить этому? Я не могу за пять минут вложить в голову человека сорок лет своей практики. И за сто часов не смогу. Ведь за этим не только опыт, не только знания. Но еще и медитативные упражнения, как процессы образного представления. Вы не можете анатомию усвоить в том варианте, в котором она представлена в книге. По книге её можно только выучить. Но для того, чтобы в этом во всем ориентироваться, она у вас должна ожить. Морфология должна ожить! Вы должны внутрь анатомии погрузиться так, чтобы понять смысл каждой бороздки, каждой дырочки, каждого сочленения, и как это всё внутри живет, течет, перетекает и между собой взаимодействует. И это единственная тема, которая стоит медитации! Потому что вообще-то я к медитациям настороженно отношусь. Зачем люди ими занимаются?

Вот, скажем, известная поза — шавасана, — поза трупа. Что мы должны представлять, лежа в ней? Как легли в гроб и течет вода весенняя? Вас похоронили, вы умерли, вас закопали, вы разлагаетесь. На то она и есть поза трупа. Хотите помедитировать на эту тему? Нет? Тогда завязываем с медитацией… Или, может, хотите повспоминать прошлые жизни? Зачем? У вас нет настоящего и будущего?.. Медитация должна решать практические задачи, а не просто так выполняться по принципу «чтобы было». Я с её помощью решал практические задачи — ощутить тело человека, ощутить живую анатомию.

Рассказываю простую технику медитации для примера. Вот взяли представили стакан. Попробуйте ощутить этот стакан изнутри. В нем горячая вода налита, он определенной формы. Представили? Ощутили?.. Теперь бросили в эту горячую воду бумажку. Бумажка начнет намокать. И вы этот процесс должны научиться ощущать — что будет чувствовать кружка. Что чувствует другой человек, когда вы положили ему на плечо руку и стали одним целым. Ваши тела соединились… Это тренинг. Наложенный на знание матчасти. Диагностика через прикосновение. И теперь, когда я кладу руку вам на плечо, я за счет малейших ответных откликов вашего тела начинаю вас ощущать — вот там зажато, вот там смещение, вот там то, а там это. Ну и как этому научить?

— То есть анализы и снимки, в которые утыкаются другие врачи, вам не нужны?

— Нет, я же не врач. Когда был врачом, нужны были. А теперь без надобности, — говорит Блюм, и я не понимаю шутка это или великая мудрость… — Ну, представьте себе картину. Один врач говорит другому: «Вась, мы с тобой в этой больнице работаем не первый год, мы с тобой друзья. Слушай, найди мне невесту! Хочу жениться». Тот отвечает: «Не вопрос! Подберу тебе девок!» И на следующий день выкладывает на стол три рентгеновских снимка: «Вот, выбирай! Одна другой краше. Вот снимки таза, вот снимки хребтов!» И рядом кладет еще три анализа мочи: «Глянь! Не девки — загляденье! На какой будешь жениться?..» Тот ошалел: разве можно на анализе мочи жениться? Мне бы посмотреть, потрогать вживую.

И он прав. Есть живой человек, а есть тень от него — рентгеновский снимок. Что лучше? Что полнее характеризует Васю — его тень или сам Вася? Если Васи нет, давайте снимок. Но если есть Вася — снимок не нужен. Целый человек-то всегда лучше своего следа! При наличии живого больного, зачем вам его анализы и снимки? Что за бред!

Конечно, если врач матчасть знает, он и по снимкам разберется. Я когда-то консультировал в английской королевской клинике. И однажды под настроение местные врачи принесли мне снимки с томографа — 253 среза мозга. Ну, я все 253 и описал. Врачи обычно пишут немного, глядя на снимки, у меня же на их описание ушло более 100 страниц.

— Но вы ведь мозгом не занимаетесь, — удивился я. — Морфология мозга — очень сложная штука. У всех разные мозги.

— Да я много чем официально не занимаюсь. Попробуйте только сказать: я лечу онкологических больных. Всё, конец — клеймо городского сумасшедшего. Но это же интересная проблема! И почему бы в ней тоже не разобраться — с моей колокольни?

А так я формально занимаюсь биомеханикой. Которой врачи по большей части не понимают. И уж совсем никто из них не знает медицинской топологии. Потому что я её изобрел. Топология — это, скажем так, наука о вложенных полостях. Весь организм состоит из таких вот полостей. Это очень интересно. И это принципиальный момент! Вот представьте себе стаканчик или коробочку. Она заполнена жидкостью, а внутри — змеевичок из мягкой трубки, по которому течет другая жидкость. И то, как она будет протекать, зависит от давления жидкости внутри ёмкости. Но эта ёмкость и сама, в свою очередь, вложена в другую, большую ёмкость. В которой тоже есть какое-то давление жидкости. Вот так всё в организме и работает. А меняя давления, то есть прикладывая внешнее усилие к «главной ёмкости» с помощью рычагов в нужных местах, я меняю давление и течение жидкостей во внутренних структурах и сосудах. Это понятно?

Мне это было понятно. Я видел сам, как это происходило: лежит на банкетке человек, а на него сверху давят огромным рычагом через упругие прокладки. На миг эта картинка встала передо моим внутренним взором, и я едва не потерял нить беседы. Но вовремя ухватился за едва не ускользнувший кончик.

— И вот мы подходим к ответу на ваш вопрос — вы спрашивали, можно ли этому научить, есть ли у меня ученики, — сказал Блюм.

— Да! Мне это интересно из соображений общечеловеческой жадности — не хочется терять такой опыт. Хочется передать его людям или как-то овеществить.

— Овеществим. Об этом как-нибудь в другой раз… Но вообще мне часто подобные претензии мои бывшие коллеги по цеху выдвигают: почему ты не учишь? Почему забросил науку?.. Надоела, и забросил! А по поводу обучения рисую ситуацию, чтобы вы хорошо меня поняли. Пришел студент медвуза и начал учиться. Первые 4 курса — базовые дисциплины. Закончил. Дальше два года некоего обобщения, начало специализации. Седьмой год — интернатура. Затем пару лет ординатура и годик самостоятельной практики. Итого, десять лет прошло, и у нас получился законченный молодой специалист. Его возьмут в любую клинику, в любую больницу, он может сдать и на вторую и первую категорию, прекрасно!.. И вот этот молодой специалист приходит ко мне: ой, как здорово, мне нравится то, что вы делаете, научите меня, дайте немножко знаний.

Не вопрос! Держи немножко знаний по биомеханике! И вот, получив их, он жалуется: что вы со мной сделали, вы мне снесли крышу, мне теперь нужно всю картину мира, всё прежнее знание этой вашей механикой доукомплектовывать — неврология и биомеханика, ортопедия и биомеханика, генетика и биомеханика и так далее. На это у него уйдет, скажем, пять лет, чтобы пристыковать.

«Еще чего-нибудь хочешь?» — «Энергобаланс!»

Хорошо. Дал я ему, допустим, энергобаланс. И он пошел интегрировать энергобаланс со всем остальным, включая биомеханику. На это у него уйдет тоже лет пять-шесть, потому что надо со всеми теми дисциплинами это свести, которые он годами изучал.

Отлично. Топологию хочешь? На тебе и топологию медицинскую — науку о вложенностях, полостях, движениях жидких сред. Взял, понёс и несколько лет это с прежними знаниями сопрягал. И на всё про всё ушло у него четверть века. «Ну, что, — спрашиваю. — пойдешь теперь врачебный народ учить?»

«Нет, — отвечает, — не пойду. Не затем столько лет учился, полжизни активной потратил! С такими знаниями я теперь пойду настоящие деньги зарабатывать!»

Так вот, я этот путь проделал. Только меня никто не учил. Я сам его прошёл, без поводыря, я его сорок лет проходил. Да, было дело, занимался наукой, должности занимал — но только для того, чтобы под этим зонтиком решать свои вопросы. И вот теперь, пройдя этот путь, доукомплектовав гинекологию биомеханикой, гинекологию энергобалансом, гинекологию топологией… и остальные дисциплины доукомплектовав тоже, я имею на всё своё мнение. Только я держу его при себе: кто по-настоящему лечит, тот не учит.

— Отчего?

— А время терять не хочу! Я ведь, помимо моих больных и всего человечества, ещё и сам себе нужен!.. Знаете, как я расшифровываю знаменитый гамлетовский вопрос «быть или не быть?»? Нужен ты сам себе или нет — вот что он означает. Многие ведь люди сами себе не нужны. Всё для других стараются. Кто-то согласен в один конец на Марс лететь. Кто-то альпинизмом страдает, на вершину лезет. Залез. И что? Радуется: я стою на вершине мира! А я говорю: нет, ты стоишь на краю пропасти! Человек, который нашел себя, который сам себе нужен, впустую рисковать жизнью не будет. У него семья, у него дело, у него он сам… Приезжаю, помню, в Новосибирск, и мне знакомый говорит: а хочешь в шахту спуститься? Там интересно! Нет, говорю, что я там забыл, а вдруг завалит? И в подводную лодку не хочу. И на лыжах в горах не катаюсь — упасть можно. Когда ещё в институтские времена мы сидели в кабаках, я всегда уходил за полчаса до драки. Хотите драться — деритесь, а я тут при чем? У меня другие желания.

Меня спрашивают: ты что — трус? Да, я биологический трус. У меня инстинкт самосохранения доминирует. И если мне предстоит попасть во всякие рискованные ситуации, я сто раз просчитаю и подумаю, а надо ли мне это. Я готов положить жизнь за своих детей, но не собираюсь бороться за восстановление экологии, которую я никогда не засирал. Я никогда не пойду добровольцем отмывать какую-нибудь подводную лодку или реактор от радиоактивности. Мне это на фиг не нужно. И никакими патриотическими речами вы меня не возьмете. Я знаю им цену. Вода в смеси с почвой дает грязь, а если воду смешать с кровью, получится патриотизм. Пачкайтесь сами!

И если мне скажут: на войну отечественную пойдешь? мы все идём!.. Отвечу: а это смотря кем я буду на той войне. Вы сами себя кем там видите? Если безвестным павшим героем, то мне это не интересно. Если после войны в параде победы участвовать, то это опять-таки зависит от того, где и кем я буду на том параде — среди тысяч одинаковых фигурок в колонне шагать или на трибуне стоять парад принимать. Это ведь разные позиции! И разная картина мира.

Я рисую себе картину мира в виде театра или баталии. Есть те, кто на сцене, а есть зрители. Есть те, кто воюет, а есть те, кто командует, посылает их на смерть. Всегда нужно точно позиционировать себя в этом театре жизни. Где я там? На сцене кривляюсь? На балконе сижу? В партере? В амфитеатре? Из-за кулис подглядываю?

А где вы хотите быть на батальном полотне жизни? Среди погибших героев, которым возложат цветы? Или среди тех, кто эти цветы возлагает? Вы хотите совершать подвиги или восстанавливать народное хозяйство? Хирург в больнице совершает ежедневный подвиг во имя жизни. А мне это не надо — я восстанавливаю «народное хозяйство». Я трус. Именно мы, трусы, сложим песни о погибших героях, воспитаем детей погибших героев, восстановим страну из пепла.

У нас в советские годы, да и сейчас еще порой, людей, бросивших родину, называют предателями. Смешно даже… Тут в Испании, где я живу, работают тысячи украинцев, русских — садовниками, строителями. Оттого, что человек сюда приехал, ничего в его жизни не поменялось. Как был каменщиком, так и остался. Только зарплата выросла в десять раз. И живет себе спокойно — без стрельбы, без патриотического угара, в спокойном районе, среди людей, не поражённых комплексом имперского величия, дети в школу ходят. Новая родина! Которая в сто раз комфортнее, чем старая. А всё, что он сделал для этого, — пересёк границу! С этой точки зрения границы — пустая условность.

Помню, развал Союза застал меня в Молдавии, где я о ту пору работал — а я где только не работал — и в Израиле, и в Англии, и в Болгарии, и в Турции, и в Америке… так вот, когда Союз развалился, я оказался в государстве Молдавия. И мне начальник паспортного стола Кишинева говорит: тебе надо написать заявление, что ты хочешь принять молдавское гражданство. Я отвечаю: Леня, я никуда не выходил из дома. Так с какого хера я должен что-то писать? Я же ничего не делал. Это страна развалилась, а я на месте… У меня зять присягал Советскому Союзу, а оказался тоже в Молдавии. Я ему объяснил: Вова, ты присягал несуществующему ныне государству. И отныне свободен. Должен ты присягать Молдавии? Наверное, нет. Что это за воин, который сегодня одному присягнул, завтра другому? Будь свободен. Поживи для себя!

Я так и живу. Свободно. Делаю что хочу. Политикой не интересуюсь, хобби не имею. Когда кто-то пытается стихами тост за столом сказать, мне становится дурно — не знаю, плакать или смеяться. И музыку не особенно люблю. При мне музыку даже в машине не включают, потому что она выдергивает меня из моего внутреннего мира, в котором мне комфортно и хорошо… Для того, чтобы успеть в жизни сделать то, что ты хотел бы сделать, нужно ставить барьеры, фильтры и отсекать лишнее. А ведь надо ещё оставить время на семью. Потому что, по большому счету, остаемся жить мы только в детях.

— Теория эгоистичного гена мне известна, — радуюсь я потоку красноречия. И тут же возвращаюсь к прежнему. — Но всё-таки накопленное за жизнь не хотелось бы потерять. У вас же совершенно другая система взглядов на человека! Жалко потерять!

— Жалко. И кое-что я оставлю человечеству…

Глава 4. Вверх по плоскости, ведущей вниз

Всё познаётся в сравнении! И на примерах. Наверное, никто не будет с этим спорить. Лично меня в системе Блюма больше всего поражает вытекающая из неё философия — о влиянии формы на содержание. Поэтому периодически я возвращаюсь к этому вопросу. И постигаю его на конкретных примерах. Тем более что конкретный пример всегда ходит где-то неподалеку — это жена доктора Елена. Та самая, которая рассказала мне как-то между делом, что Доктор (именно так она называет своего мужа в разговорах с третьими лицами, причем в интонации отчетливо слышится большая буква «д») избавил ее от аллергии. Каковая аллергия жила в её теле с самого детства. Для этого Доктор аккуратно, но сильно придавливал ей огромным рычагом череп в районе лба и висков. Через мягкие тканевые прокладки, конечно.

Странно.

Аллергия — это какой-то системный сбой. Программа, если хотите, которая образовалась в организме и запускает защитную реакцию при попадании в него вполне нейтральных веществ, на которые другие люди и не думают реагировать. Эти программы и исправляются программными же методами. Мой давний хороший приятель, занимавшийся НЛП, избавил себя от аллергии на куриный белок с помощью нейро-лингвистического программирования. Мой знакомый психотерапевт и родоначальник нового направления в психологии под названием сенсомоторный психосинтез избавляет клиентов от аллергии с помощью гипноза — внушает им под гипнозом, чтоб человек, когда проснётся, полностью забыл про свою аллергию, и аллергия чудесным образом исчезает. По сути, он ставит в мозг утилиту, обходную программку, которая позволяет обойти баги, образовавшиеся в мозгу и запускающие аллергическую реакцию. И это понятное современному человеку объяснение, потому что нас окружают компьютеры, а мозг — тоже компьютер, и он управляет телом.

Но как тело управляет мозгом?

Мы уже говорили об этом с Блюмом, но к странному всегда хочется вернуться ещё и ещё раз, чтобы привыкнуть, ибо привычка заменяет понимание. А может, и является им. Поэтому в один из бесконечных солнечных дней я целенаправленно завёл с Доктором разговор об этом:

— Лена мне рассказала, как вы ей аллергию убрали, придавливая череп здоровенным румпелем… Я понимаю, у вас всё упирается в анатомическое строение — симметричное или несимметричное. Но всё равно ж поразительно! Аллергия рождается в мозгу и проявляет себя, например, в текущих соплях при попадании в нос пыльцы. При чем тут форма черепа? Как вообще такое может прийти в голову — что аллергию, сенную лихорадку можно лечить огромной палкой, плюща ею голову клиенту?

— А что такое аллергия? — Блюм поставил кружку с чаем на стол, поднял на меня суровые глаза с горчинкой. — Существуют пять признаков воспаления — покраснение, отёк, боль, температура, утрата функции. При аллергии есть отёк, покраснение, но нет боли…

— Стоп! Бывает боль! — возразил я. — У меня аллергия на мёд, поем мёду — начинает болеть желудок.

— Ну, или есть боль. Но в любом случае, нет всех пяти признаков. То есть мы имеем некую незавершенную форму воспалительного процесса. Аллергия — это абортивная форма воспаления. А у воспаления всегда есть причина — незаметное смещение, приводящее к локальному застою, нарушению оттока, притока, микроциркуляции. И если мы усилим микроциркуляторные процессы, это начавшееся легкое воспаление уйдет.

Начинаем смотреть анатомию головы. Вот, скажем, у Лены… И видим — ага! — две пазухи, причем состояние одной из них похуже. Смещение перегородки… Небольшой сдвиг и потому напряжение в костях черепа… Смотрим бассейны оттока и притока. Ага — тут не хватает оттока и вот здесь проблемы с оттоком… Чтобы это увидеть, надо очень хорошо знать матчасть в мелочах. Далее, наметив план, я подбираю плессиметры (подкладки под рычаги) подбираю упругость, плотность ткани. Пробую сам, корректирую и показываю инструкторам, как и что делать, а дальше работают уже они — давят с нужным усилием, нужное число раз, в нужной позиции с нужным ускорением, с нужными задержками. Обучил, показал, убедился, что получается, и дальше только, проходя мимо, могу сказать: «Немножко голову поверните, вот так».

Конечно, посторонний гражданин ничего не поймет, только в ужас придет, что человеку башку дубиной придавливают раз за разом. Да и врач не всякий увидит, что происходит. Кстати, Лена моя — врач. Пульмонолог. Но и для неё это непонятно. Что она вам рассказала? Что голову ей давили. Но она не рассказала, что до этого я выправил ей перегородку. Прежде, чем положить её под давилку, ей выправили нос, который был слегка свернут — незаметно для постороннего глаза. Ей раскачали кости черепа, увеличив подвижность, потому что там, где должен был быть подвижный мост, они срослись — сорвали, сдвинули, раскачали. Поправили глаз в глазнице. Ей подправили диафрагму головы, все сочленения в основании черепа. В общем, сначала ей всё это выправили, а потом послали на давилку. А ей запомнилась только огромная давилка, вот она про неё и рассказывает.

С ней много было работы, это же хроническое заболевание, десятилетиями накапливалось, ткани изменились. И методики были разные. Проходя мимо, я мог сказать: надо соленой водой носоглотку промывать, чтобы усилить дренаж. Сказал — и забыл, дальше она это сама уже делает.

И я до сих пор её отслеживаю — как она встает, как она чихает, как она сопливится. Я это все постоянно мониторю. Иногда, проходя мимо, говорю: Лена, иди сюда, дай голову подверну маленько. Или сам подойду: потерпи, я кое-что подделаю. Это мимоходом всё происходит, незаметно. А когда вы человека прямо спрашиваете, что ему конкретно делали, он вам ответит: здоровенным бревном мне давили на голову! Ну, да — и такое бывает. Кому-то качают голову, кому-то не качают. Кому-то в одной позе, кому-то в другой, кому-то на одной давилке, кому-то на другой — в зависимости от индивидуальных особенностей.

И вот тут властной рукой мастера я прерву рассказ Блюма и силою мысли перенесусь на сотню метров ближе к Гибралтару и на сутки ранее — в зал, где стоят похожие на дыбы странные «тренажеры» блюмовой конструкции. Их тут десятки. И здесь днём ранее я говорил с человеком, которому Блюм достал с того света отца.

Простая история — неизлечимая (современной медициной) болезнь Альцгеймера. Ужасная наклонная плоскость, по которой человек скользит и исчезает. Вот оттуда Блюм и достал дедушку. Говорю же, обычная история! Неизлечимых болезней не бывает — если живешь в пространстве, придуманном Блюмом…

— Отцу моему 90 лет, — рассказывал мой собеседник, олигарх из российской провинции, сидя на одном из блюмовых тренажеров. — Вот как раз отпраздновали старику юбилей — 90 лет в январе отметили, артистов пригласили, после этого всё и случилось. Он у меня ветеран, войну прошел, любит праздник 9 мая и очень ждал его, но не дождался — в конце апреля у него исчезла память. Потом он и вовсе перестал ходить, узнавать родных. Соответственно, исчезло желание мыться, следить за собой. Он начал ходить под себя, я извиняюсь…

А я на майские как раз приехал в Испанию по своим проблемам. Рассказал Евгению Иванычу про всё это. Не надеялся, что он поедет в С. Но он поехал и «завёл» отца… Знаете, когда мы вошли в комнату, папа сидел на стульчике с совершенно детским взглядом. Спрашиваю: «Папа, ты меня узнаешь?» Никакой реакции, смотрит, улыбается бессмысленной такой улыбкой. Блюм начал как-то так странно мять его, мял час. И через этот час я снова спрашиваю: «Ты меня узнаешь?» Он отвечает: «Да». Хриплым таким голосом. Спрашиваю: «Кто я?» Отвечает: «Сын».

Прошёл ещё час. Спрашиваю: «Пап, как меня зовут?» — «Сергей».

Прошёл еще час: «Пап, я тебе доктора из Испании привёз». Папа спрашивает: «А почему же он по-русски говорит?»

То есть понимаете, что произошло? Через три часа работы он «запустился», память полностью вернулась!.. Сейчас уже три года прошло с той поры.

— И как сейчас ваш отец?

— После того, как его завели, он сюда, в Испанию, прилетал два раза. Проводил здесь по два-три месяца. Здесь с ним занимаются, поддерживают в форме. Он тут гуляет, песни поёт, истории рассказывает…

Этого деда и Блюм помнит:

— Целую команду собрали для его запуска! С ним ведь постоянно надо было заниматься по три часа в день. Это же эпопея! Сколько крови из них дед выпил, когда в себя пришел, строить всех начал. Из него же сразу агрессия попёрла.

— Почему?

— Всегда так бывает. Ведь он же ушел в себя. А его вытащили наружу. И первая встречная защитная реакция — агрессия, недовольство. Плюс зашлакованность организма, надо было очищать. Сначала, когда его сюда впервые привезли, его два человека под руки держали, чтобы не рухнул. А сейчас километры наматывает…

— Слушайте, — говорю я, стараясь всё воспринимать как есть, не оглядываясь на устоявшийся застывший мир вокруг, в котором болезнь Альцгеймера неизлечима и в котором любое упоминание о вытаскивании из неё вызовет защитную реакцию со стороны медицинского сообщества — в виде агрессии. Всё человечество, вся наука не знают, как с этим альцгеймером быть. Люди просто уходят. Соскальзывают в черноту по наклонной плоскости, постепенно теряя личность. Но я сейчас нахожусь вне этого официально заледенелого мира. Я в каком-то отдельном его тёплом микропузырьке, где всё возможно. — Слушайте. Ну, скажите мне, что же всё-таки вы с ним делали? Ведь если бы я этого деда начал тискать, или любой массажист, или другой доктор, у нас бы ничего не получилось. Как же вы за два часа его «завели»? Что вы с ним делали?

— Я из себя ресурс в деда загонял, вот что я делал!.. Понимаете, если я вас несу на себе — я выполняю функцию ваших ног. Если я «качаю» деда, я выполняю функцию тех механизмов, которые должны в норме доставлять кровь в дедову голову.

— Можете на моей башке показать?

— Нет, это лучше на анатомическом атласе показывать. Там сразу видно будет, как и через какие бассейны всё это открывается и запускается. Для начала вы должны восстановить венозный отток. Потому как если нет оттока, не будет и притока. Это что касается кровеносного русла… А есть ещё спинномозговая жидкость, заполняющая желудочки, оболочки головного мозга. Необходимо восстановить в этом застоявшемся болоте дренаж и омывание тканей мозга. Затем убрать спайки в мозговых оболочках — там есть оболочка паутинная, есть твердая, мягкая… Далее нужно, поскольку человек залежавшийся, восстановить ему шею — мышечно-суставные взаимоотношения сегментов позвоночника… То есть одна задача следует за другой, и все нужно решить. Нужно активировать диафрагму, причем так запустить, чтобы когда я ушел, у него всё само продолжало работать… Ему нужно изгнать шлаки — опорожнить кишечник, потому что его пичкали едой и таблетками… Это я вам сейчас составляю буквально схему того, что нужно было делать с дедом, который лежал калачиком и никого уже не узнавал. И делать именно в такой последовательности. Можно этому научить обычного врача? Да никогда в жизни!

— Почему? Если уж инструкторов вы учите без образования…

— Да потому что инструктора учишь под данного человека. Просто показываешь, что надо делать, и всё. А врача превратить в инструктора — это надо чтобы он забыл всю пургу, которой его учили в медвузе, и сначала научился просто исполнительскому мастерству. Нужно, чтобы он думать перестал! Он ведь сразу тебе начнет: а для чего мы это делаем? а почему мы это делаем? Он иначе не сможет. И я его на хрен пошлю сразу. Умный? Пошел вон!

— К чему такая суровость? — развеселился я, хотя уже догадался, каков будет ответ.

— Потому что он у меня и у себя крадет время своими дурацкими вопросами!

— Так объясните ему!

— Не надо. Для начала просто делай. Потом сам поймешь, почувствуешь. Инструктора мои медицины не знают и просто делают, как я говорю. А потом самые талантливые из них сами начинают чувствовать и понимать кое-что. В этом и состоит восточная школа мастерства — просто делай, что сказано, и вопросов не задавай. Понимание потом само родится.

— Ладно. Допустим. Тем более что некоторые вещи объяснить или трудно, или невозможно, надо просто показывать… Но вот что конкретно вы делали с дедовой головой, чтобы он вынырнул из пустоты, чтобы машинка его мозга заработала?

— А почему именно с головой? — откинулся в кресле Блюм, бросив ручку, которой что-то малевал на клетчатом тетрадном листке. — Это сын его помнит только про голову. А массу всего остального он не помнит, не видел, не заметил. Для него это прошло неакцентированно — как моей жене запомнилось только, что ей голову рычагом давили. Для людей болезнь Альцгеймера — это проблема с головой, и они видят только, когда я с головой что-то делаю. Не замечая, что я в какой-то момент шею подвернул, грудную клетку раскачал, — это для них ни о чем. И то, что деда во время этого три раза в туалет по-большому водили, в памяти как-то не отложилось. Голову трогаешь — о, альцгеймера лечит! А как я коммуникации к голове провожу, никто не замечает.

Ещё нужно понимать, что я работаю не один, поэтому мои методы не для всех — ну кто в обычной медицине будет спецкоманду создавать для одного больного? Не для разовой операции, подчеркну, а для того, чтобы его вести — заниматься только с ним целыми днями в течение многих месяцев. Это могут позволить себе только очень богатые люди.

Сказанное Блюмом мне показалось странным и обидным. Понять что-то важное, имеющее практическое значение, помогающее людям избавляться от неизлечимого — и унести это с собой. Он ведь, хоть и гений, но тоже не вечный, Блюм-то. Поэтому, бродя вдоль моря, я думал о том, как отнять это у вечности и оставить людям. Я тогда ещё не знал, во-первых, что старшее поколение детей Блюма — уже взрослые люди, врачи и стараются по мере сил откусить от этой скалы постигаемые кусочки, о чём я ещё расскажу (вот только сомневаюсь, что им удастся усвоить весь массив целиком). А во-вторых, спросив о своих сомнениях Блюма, я узнал, что и сам он задумывался об этом:

— Огромный пласт практического знания! Всего никто не проглотит. Но можно упростить задачу, ведь учу же я инструкторов относительно простым движениям… Да, я занимаюсь странными делами, беру нетипичные случаи, лечу нестандартных людей — все большие бизнесмены необычны по своим человеческим качествам, иначе они были бы как все, а не ворочали миллионами. А у нетипичных людей и типичные болезни могут проходить нетипично. Но народ-то живет стереотипно, питаются из одного магазина, косые все на одну сторону, потому что основная масса акушеров праворукие, они голову новорожденным подвихивают в правую сторону, поэтому у всех почти ратнеровское смещение. Все сидят по шесть уроков за стандартной партой. Проживают стандартные жизни в стандартных квартирах, смотрят одни и те же передачи. Их проблемы стандартны и стандартно решаемы. Но публику интересует «тяжелая артиллерия» — рассеянный склероз, рак, боковой амиотрофический склероз, СПИД, нейропатия. Хотя, по большому счету, эти случаи — один на десять тысяч. А типичными простатитами-гастритами-остеохондрозами с переменным успехом занимается большая медицина. Но, в принципе, можно мои методы, опростив, формализовать и расширить на миллионы людей, чтобы не только богатые покупали здоровье, а все могли избавляться от своих проблем, с которыми таблеточная медицина справиться не может.

И вы знаете, дорогие мои читатели, должен вам доложить, что кое-какие действия при помощи некоторых людей Блюм в этом направлении сделал. Это опять-таки заняло годы. Указанным людям удалось достать из Блюма формализуемые куски и вложить их в железо. В программы. В тренажеры. Нет, не в те странные конструкции, которые стоят в блюмовском центре переделки человека и среди которых я говорил с провинциальным олигархом — эти сооружения я бы тренажерами не назвал, скорее, станками. А вот то, что получилось после формализации — вполне уже похоже на тренажеры. На них человек занимается сам, а вместо инструктора — электромоторы и программное обеспечение. В стандартных случаях это всегда помогает. А мы с вами на 99 % болеем стандартными болезнями.

Впрочем, об этих машинах я расскажу позже, пока же сообщу только, что главным человеком, решившимся воплотить в софт и хард тот кусочек Блюма, который вообще поддается формализации, был Алексей. Именно его сыну-теннисисту Блюм сотворил чудо исцеления, если помните. Будучи человеком технически точным, Алексей тогда задумался: а нельзя ли это чудо как-то формализовать? И удалось! Так что мы с вами действительно стоим на пороге новой эры в медицине. Или даже не в медицине, поскольку слово «медицина» у нас напрочь склеилось со словом «фарминдустрия», а в оздоровлении, как способе реконструкции человека, меняющем его внешний контур во имя внутреннего.

А о том, насколько далеко ушла современная медицина от оздоровления в сторону химии, говорит следующий факт, рассказанный Блюмом:

— Врачи, доктора наук смотрят на то, что я делаю — и не видят, не понимают, что вообще происходит. Я слишком далеко ушел от них и от их медицины. Меня уже не видно. То, что я делаю, для них шаманство. Что-то такое на массаж издалека похожее вроде. Они смотрят на меня, как глухие на пианиста — тот руками водит, педали жмёт, а зачем?.. Хотя я давно намекал коллегам: смотрите, вот у медицины есть два таких привычных и потому незамечаемых метода — искусственное дыхание и непрямой массаж сердца.

Мощные методы! С их помощью людей с того света вытаскивают! Голыми руками! Значит, можно голыми руками! В руках пожарника, в руках полицейского, в руках санинструктора метод непрямого массажа сердца или искусственного дыхания срабатывает. И теперь вопрос: а почему такие уникальные методы не окультурены, не исследованы, не изучены, почему не понята глубинная суть этого метода?

Давайте облагородим эти методы и будем использовать не только в таких критических ситуациях. Они непременно будут работать, если уж в критических ситуациях работают — с того света людей с их помощью достают! Значит, по-разному воздействуя на организм руками, можно не только смерть отгонять, но и более легкие проблемы устранять — болезни. Не воспринимают! Не замечают в этих методах главного — их сути. А она проста — внешний привод! Механотрансдукция. Закачка внешней механической энергии и перевод её в биологическую форму — биохимическую, электрическую, — в энергию жизни… Не слышат!

А вы, читатель, уверены, что услышали? И хотя бы в общих чертах поняли блюмову систему? Я не уверен. Я и сам её не до конца понимаю. Но слушаю всегда с интересом…

— Моя система интегративна. Я делю организм на кубики. Это условные кубики в функциональном пространстве. Каждый сустав — это кубик. Каждый орган — кубик. Каждый отдел позвоночника — кубик. В каждом кубике шесть граней, как известно. Первая грань — это форма, то есть анатомия и биомеханика. Вторая грань — структура, морфология объекта. Третья грань — функция на биохимическом, клеточном уровне. Форма, структура и функция неразделимы, нельзя изменить одно, не изменив другого. Я по форме могу сказать, какая у «кубика» структура и функция. Потом могу перепровериться по анализам. У меня избыточные данные! Я не могу ошибиться в диагнозе, поскольку ничего потерять не могу.

— Погодите, а остальные грани кубика?

— Четвертая грань — кровообращение: приток, отток, микроциркуляция. Пятая грань — иннервация, она своя у каждого анатомического кубика. Шестая грань — энергообеспечение. Через этот кубик я всегда могу войти из внешнего пространства человека во внутреннее.

— Непонятно, но интересно. Однако у меня такой вопрос: многое в нас задаётся генами. То есть фенотип зависит от генотипа. Значит, все мои асимметрии заданы изначально. Они — часть моей индивидуальности. Внутреннее (гены) задаёт внешность (мои персональные асимметрии). Как это можно изменить?

— Это вполне реально изменить! Иначе никакое лечение было бы вообще невозможно! Я как раз и меняю, и называю это методом минимальных неприводимых представлений. Разбиваю организм на кубики. Делю, делю… Сузился, сузился, сузился. Ищу худшее место. Слабое место. Потому что пробивает всегда по слабому звену… Боткин когда-то сказал: дай бог, чтобы я половину диагнозов в жизни поставил правильно. А я в диагнозе просто не могу ошибиться — матрица не позволяет!

Я беру все эти кубики разных органов и отделов и поворачиваю к себе одной гранью — формой. Потому что я работаю с формой, с анатомией, с телом вообще. Я меняю человека формально, тем самым приводя к изменениям в его существе… На каком примере разберем?

— Онкология.

— Мы об этом уже говорили. Онкология начинается с нарушения в кровообращении. Вообще, есть три процесса в тканях. Первый — дегенеративно-дистрофические процессы. Это потеря гидрофильности, увядание, старение. Второй — недоразвитие, незавершенный онтогенез, когда ткань не прошла все фазы развития.

— Так это только у детей!

— И у взрослых бывает. Бройлерная курица она же взрослая. Так и бройлерный ребенок вырастает в бройлерного взрослого. Что такое бройлер? Это цыпленок или ребенок, выращенный в условиях гиподинамии, в искусственном климате и на искусственном комбикорме, на антибиотиках. Как все наши дети. Все наши дети — бройлерные. У них низкоструктурированные ткани. Такими же бройлерными являются все породистые собаки, которые заканчивают жизнь, как правило, онкологией. Их пичкают в течение жизни препаратами, делают прививки, кормят антибиотиками. Их все время нужно подконсервировывать заживо, чтобы они не окочурились. И дети наши бройлерные, такие же синевато-бледноватые, просиживающие детство за компьютерами, напичканные антибиотиками и рафинированной пищей, рыхлые, слабые, бесформенные, цепляют всю заразу на себя. Это все — следствие незавершенного онтогенеза, люди получаются некачественные по своей морфологии, кривоватые, сколиозные.

— Цивилизация — это сплошное рафинирование… Ну, а третий процесс в тканях какой, а то мы отвлеклись от онкологии?

— Третий как раз онкология, перерождение тканей. Помните, мы говорили об энергодефицитности тканей? Которая оборачивается тканевым перерождением? Помните, что при этом происходит?

— Перерождение или деградация ткани, дистрофия.

— Напомню. Если энергоснабжение падает ниже предельной нормы выживаемости ткани, то в здоровой, зрелой ткани начинается дистрофия. А в ткани незрелой — перерождение. Недозрелая ткань — путь в онкологию, а не в дистрофию. Оттого и участился детский рак. Дистрофия — это равномерный обвал. Ткань не может, но если очень надо, она сделает. Так фермер перемахиват двухметровый забор, убегая от быка, а во время бомбежки старая бабка вытаскивает огромную бочку с салом, которую потом даже сдвинуть не может. Потом ей будет херово, но она это сделала. Дистрофия возникает от невостребованности функций. Вы мышцу не качаете, начинается дистрофия.

А незрелая ткань перерождается в опухолевую. Первой всегда выпадает периферия, где самые тонкие сосуды — там и возникает онкология. Капилляропатия — первый шаг к онкологии. Да и к любой другой болезни.

А за первым следует второй шаг. К чему приводит всякая болезнь и всякая травма? К гиподинамии и асимметрии. Вот что нас губит. Кроме гиподинамии и асимметрии там ничего больше нет! Старость — один из естественных видов гиподинамии. Естественный отбор вышибает гиподинамичных. И асимметричных, то есть уродливых. Я работаю по обоим этим направлениям — даю нагрузку и выправляю асимметрию.

По сути, Блюм вкачивает в клиента энергию. Как это происходит? Это происходит в эксцентрическом режиме работы мышечного аппарата. В режиме сопротивления разгибанию, а не в привычном нам режиме сгибания. Когда вы тренируете бицепс, поднимая раз за разом гантель, — это обычный режим работы мышцы. А вот когда ваш бицепс сопротивляется разгибанию — это то, что надо!

Плюс работа с глубинными мышцами, которые не поддаются сознательному контролю. И которыми обычный человек в обычной жизни не работает. Эти коротенькие маленькие мышцы составляют первый слой, оплетающий и соединяющий позвонки друг с другом. Эти мышцы у современного горожанина существуют в режиме дистрофии, слабеют, после чего не стоит удивляться выползшим межпозвоночным дискам, протрузиям, грыжам и болям.

Блюм фиксирует человека в станке, выключая ему большие поверхностные мышцы и, прилагая внешнюю нагрузку, заставляет работать в режиме эксцентрики глубинные мышечные слои, управляемые подсознательно. В них и заключается наше здоровье.

Я сейчас научу вас без блюмовских станков и инструкторов включать некоторые глубокие мышцы, дабы вы хотя бы почувствовали, что это такое. Итак, возьмите большой ковер и плотно завернитесь в него — можете с чьей-то помощью, можете без оной. Лучше, если у вас руки будут при этом вдоль тела. И вот теперь начинайте, извиваясь всем телом, выползать из кокона ковра. Вы пропотеете. Это тяжело! И ужасно благотворно для позвоночника, если повторять сию процедуру регулярно.

Будем считать это первым упражнением от Блюма. Продолжение в виде простых и эффективных упражнений, которые позволят вам сохранить или даже восстановить здоровье, последует. А пока возвращаемся к нашим баранам.

Еще одним краеугольным камнем блюмовой телесной парадигмы (помимо эксцентрической работы мышц и ориентации на самые глубинные мышечные слои) является принцип слабого звена. У нас ведь в организме разные системы и подсистемы стареют и изнашиваются неравномерно. И пробивает всегда по слабому звену. Помер человек от инсульта или инфаркта, а печень, суставы и, скажем, почки у него в прекрасном состоянии — хоть продавай! Жил бы с ними и жил еще сто лет, но вот сосудик один малюсенький в мозгу лопнул, и такие хорошие органы приходится списывать, хорошо, если на запчасти пойдут.

Это самое слабое звено и надо укреплять — а вовсе не внешние мышцы качать в спортзале. Атлетические бугры вас не спасут, как не спасли они силовика-атлета и рекордсмена Книги рекордов Гиннесса Турчинского, умершего в 42 года с прекрасным мышечным рельефом. С господином Турчинским я имел счастье встречаться, он был жизнерадостен, полон сил, планов, радовался жизни и совершенно не собирался столь скоропостижно заканчивать свой земной путь. Но было в его организме слабое звено, о котором он не знал. Вот его и надо было развивать, вместо того, чтобы тягать вагоны и грузовики.

Блюм находит в человеке слабые звенья и именно им уделяет главное внимание:

— Организм можно поделить на функциональные макроблоки — типа цехов на большом заводе. У нас есть отдел сбыта, отдел энергообеспечения, производственно-технический отдел, транспортный цех… Есть метаболический макроблок — жизнеобеспечивающая система. Есть опорно-двигательный аппарат, который выполняет локомоторную функцию. Есть информационно-интегративный макроблок, работающий в режиме он-лайн, — это нервная система. Есть психика, которая работает в режиме офф-лайн — отстает или забегает вперед, в будущее. И вот в этом производственном цикле всегда существует узкое место, по которому выстраивается вся система: караван идет со скоростью самого медленного верблюда.

Если рассмотреть опорно-двигательную систему, взяв таз как систему отсчета, мы увидим, что позвоночник относительно него — периферия первого порядка. Грудная клетка — периферия второго порядка. На грудной клетке две лопатки — периферия третьего порядка. Руки — периферия четвертого. И тяжесть проблем зависит от отдаленности. Что понятно: одно дело руку сломать, другое позвоночник. Одно дело перекос таза — значит, все тело перекосило и проблемы будут везде. Другое — стопа загнулась. Но исправлять всегда надо от фундамента. Это как если рука отмороженная, нельзя сразу тереть пальцы — кровоснабжение надо подавать от центра к периферии, от плеча, постепенно отвоевывая конечность, а отмороженные пальцы не растирать, а, напротив, снегом обложить. Иначе придется пальчики потом отнять.

— Это понятно. А что — любую проблему можно решить с таким вот взглядом на природу человека? И как быстро можно поставить в строй паралитика или клиента на коляске?

— Ох, и тяжелый вопрос! Особенно если он звучит из уст клиента. А клиент бывает капризен. Представьте себе: человек не ходит 20 лет. Спрашивает: «Доктор, когда я пойду?» И хочет, чтобы я ему ответил. Я объясняю…

Блюм хватает ручку и начинает на листке рисовать график: по оси абсцисс время, по оси ординат — функциональные возможности организма. Они падают со временем.

— Вот по этой наклонной человек катится. Валится вниз. Сколько ему осталось до нуля, то есть до смерти? Ну, допустим, десять лет. Я могу замедлить процесс падения, то есть угол наклона, и тем самым продлить ему жизнь на 5, 10 лет. Это результат? Результат! Но непроверяемый, и при этом качество его жизни не улучшится: он по-прежнему будет в коляске. Но человеку хочется вылечиться, то есть ходить. А когда, спрашиваю, ты последний раз ходил? Говорит: сейчас мне 50, в 30 я еще ходил. Хреновенько, но ходил. То есть я ему не только должен за какое-то время остановить процесс деградации, но и развернуть его вспять. Двадцать лет он не ходил, значит, те же двадцать лет я должен ему историю функциональных возможностей назад отматывать, он ведь должен проделать обратный путь, не так ли? Или он хочет быстрее? Да, он хочет быстро! Чтобы двадцать лет не ходил, а через год побежал! Так не бывает.

То, что я сдерживаю процесс его угасания, — уже прогресс, уже спасибо скажите. А если маленько назад отматывать начну — вообще отлично! Кстати, на чьём энергоресурсе мы это делать будем? На моём? На инструкторском? На чьём здоровье вытаскивать будем? У тебя денег хватит человека оплачивать?.. Если хватит, прекрасно. Смотри, раньше ты в коляске сидел, тебя в ванну перетаскивали, а теперь тебя только придерживают, и ты уже сам перешагиваешь. Блеск в глазах появился, какие-то интересы. Ты, конечно, ещё не гуляешь по улицам, но уже многое можешь. Встать и постоять, например.

Но он хочет быстрее. Он забыл, что двадцать лет деградировал, двадцать лет спускался вниз — и теперь предстоит такой же путь наверх. А ему не терпится: «Но я же вам плачу!» Да можешь не платить! Ты мне платишь за процесс. Процесс идет. Найдешь того, кто сделает быстрее — плати ему… Но никто не сделает. Я и так делаю невозможное.

Бродя после бесед с Блюмом по бесконечной испанской набережной, я думал: а можно ли этому вообще научить? С одной стороны, существует принцип, который внушают НЛП-ишники на тренингах: то, что сделал один человек, может сделать и другой. Но попробуйте сыграть, как Паганини!.. Вот по себе сужу — я, талантливый писатель и превосходный стилист (чего уж скромничать!), неоднократно задумывался: если бы меня пригласили читать лекции в Литинститут или на журфак, о чем бы я стал слушателям говорить? И понимаю, что говорить-то мне, в общем, не о чем! Я не знаю, как нужно хорошо писать, я просто это делаю. Какие-то вещи невозможно вербализовать, они вшиты в конструкцию и неотделимы от неё. Невозможно научить человека талантливо писать. Можно сделать из него ремесленника. А паганини, пушкинами и никоновыми рождаются. Если родился без таланта, чужого не вложишь.

Есть люди с определенным даром. А есть бездари. И бездари всегда будут прыгать ниже, чем Бубка, сочинять музыку хуже, чем Моцарт, писать тексты плоше, чем мы с Пушкиным. Таланту невозможно научить. Дар не имплантируется, он — часть конструкции, заданной набором генов.

Поэтому чувствовать тело так, как его чувствует Блюм, вряд ли у кого-то получится. Но мы точно знаем: если попросить Паганини и хорошо заплатить, он научит любого лоботряса худо-бедно играть на скрипке. Можно ли что-то вытащить из Блюма и сохранить? Ну, хоть чуть-чуть? Хоть что-то? Чтобы не пропало втуне? Пусть научит!..

Конечно, можно. И, как я уже говорил, это было сделано, о чём далее будет рассказано. То есть у вас есть шанс, даже если нет денег!..

А пока надо понять, что Блюм слишком далеко отошел от медицинского мейнстрима. Настолько далеко, что медицинский истеблишмент перестал его понимать. Помните его сравнение — про то, что врачи смотрят на его работу с пациентом, как глядит от рождения глухой на пианиста: зачем он колотит по клавишам, глаза закатывает? чего изображает? не шарлатан ли?.. Современные врачи не понимают физической переделки человека и влияния биомеханики на внутреннее пространство. Они понимают только таблетку и нож.

Лучшей иллюстрацией к сказанному является мой разговор с Блюмом о рассеянном склерозе.

— Заболевание это системное, непонятное, — поднял я указательный палец вверх, чтобы акцентировать внимание Блюма на том, что хотел произнести дальше. — Известно только, что по неизвестным причинам иммунная система вдруг начинает разбирать изоляцию нервных «проводов» — миелиновые оболочки нервов. В результате сигнал с провода слетает, «искра уходит на массу», как говорят автомобилисты. Управление мышцами перестает осуществляться, человек сначала теряет способность ходить, потом дышать и в результате умирает. И что вы с ним сделаете?

— Вы правы в том, что современной медицине болезнь эта действительно непонятна. Вон у меня лежит монография по рассеянному склерозу, я иногда объясняю по ней кое-что кое-кому… Но если мы возьмем три такие монографии, они все будут противоречить друг другу!

— Они могут противоречить в каких-то частностях, в причинах, например, по-разному оценивать, почему или как это происходит, но сам факт разборки миелина никто не оспаривает.

— Специалисты по РС не могут даже толком объяснить, почему склеротические бляшки образуются! Я их начинаю спрашивать: а вы венозный отток по позвоночнику смотрели? Они говорят: а мы не умеем это смотреть. Я говорю: а признаки остеохондроза вы смотрели, дегенеративно-дистрофические изменения в позвоночнике, ведь сосуды заходят в спинной мозг через позвоночник, вы это смотрите? Они говорят: а мы это не умеем смотреть. Я говорю: а отток по оболочкам мозга вы смотрите? Они говорят: нет. А ведь у всех оболочек — и спинного, и головного мозга — есть свои каналы оттока… Ладно, это не смотрят. А что смотрите, биохимию? Они говорят: да, маркёры смотрим! — «А что вы ещё видите?» — «Мы разбираем биохимический анализ. Ищем препарат, чтобы замедлить болезнь и оттянуть умирание». — «Какие молодцы! А физические упражнения даёте?» — «А физические упражнения больным противопоказаны. Они на первом этапе дают кратковременное улучшение, а потом следует резкий обвал».

То есть конкретно по сегментам, по отделам, по бассейнам сосудов они не смотрят. У них есть схема «лечения» — дают препараты. Массаж назначают периферический, потому что от него вроде бы нет вреда… Приезжают они ко мне, эти специалисты по рассеянному склерозу с известными фамилиями, авторы книжек, дятлы редкие. Говорить с ними бесполезно. Я выходил тут, в Испании, на общество рассеянного склероза и бокового амиотрофического склероза. Предлагал им свои клинические разработки, они отвечают: ну и делай себе что хочешь, а мы ездим на конференции, осваиваем гранты, у нас разные направления — мы разрабатываем препараты, а вы — физические методы, что вы от нас хотите?.. Действительно, чего я от них хочу?

— Ладно, не томите. В чем причина разборки организмом миелиновых оболочек?

— Причина в нарушении венозного оттока от позвоночника… Знаете, у меня огромная библиотека медицинская. И есть там один учебник Шевкуненко середины прошлого века. В те далёкие времена — прошлый и позапрошлый век — люди немножко по-другому на всё смотрели. У них была не центральная нервная система главная, а периферическая, не артериальный приток, а венозный отток — они на этом акцентировались. И вот в этих странных старых книжках многие вещи отлично прорисованы и объяснены. Объяснены немного по-другому, нежели сейчас. Но сегодня при написании научной работы вы не можете сослаться на такую старину, вы не имеете права приводить литературные данные больше чем 10-летней давности. У вас в диссертации должны быть ссылки последних 10 лет. Вы заложник: когда вы начинаете цитировать первоисточники середины XX века, вам тут же говорят: подождите, где вы эту хрень нашли?.. Но на самом-то деле в тех учебниках совершенно другой описательный язык, более правильный. А сегодня всё заточено под фарминдустрию, и вы никогда не пробьетесь сквозь это. Вы никогда не поставите вопрос о том, что неплохо было бы восстановить свой собственный тазобедренный сустав. Вам возразят: а зачем, если его можно поменять на эндопротез? Ну, отвечаешь, как же, ведь свой-то лучше! Нет, возражают, эндопротез служит 15–20 лет и сразу не болит! Люди после замены уже через неделю начинают ходить! Так на хрена же париться и долго и кропотливо восстанавливать родной сустав?

Это целая индустрия! Как я один могу подорвать индустрию? Понимаете, мы с современной индустриальной медициной на разных берегах… И, возможно, это правильно, потому что упорной работой захочет восстановить собственный сустав только один человек из ста. Остальные согласны быстро поменять, лишь бы не болело. Ему же завтра надо на работу, у него есть куча проблем, у него интересы…

— Мы отвлеклись. Допустим, причина рассеянного склероза — нарушение венозного оттока, как вы сказали, в позвоночнике…

— Зачем вам это знать? — внимательно посмотрел на меня Блюм.

— Просто любопытно. Почему из-за этого иммунная система вдруг начинает разбирать изоляцию?

— Правильно делает. Это — пострадавшая, разрушенная ткань. Ее организм начинает как негодную, как разрушенную, как сломанную, как больную полудохлую ткань разрушать. Чтобы что-то заменить и новое построить, нужно старое сломать и мусор выкинуть. Но на разборку организму энергии хватает, атрофические процессы ещё идут, а на регенеративные сил уже нет! Вот и вся причина рассеянного склероза. Дайте в систему энергоресурс, и пойдет процесс выздоровления. Бояться аутоиммунного процесса не нужно и останавливать его тоже, это нормально, поскольку вот это дерьмо всё равно придется разрушить — слабое, негодное, отжившее, — разобрать и вынести на свалку. Вопрос лишь, как потом запустить регенерацию.

— И как же запустить регенерацию?

— А вот здесь вы должны перераспределить кровоток, чтобы туда, куда надо, он пошёл в первую очередь.

— И как же это сделать?

— Для этого у меня есть парк оборудования. И я это делаю.

Перед моими глазами встал блюмов парк оборудования — десятки железных рам, рычагов, площадок, валов и валиков. Я покачал головой:

— Парк оборудования — это огромные, грубые, здоровенные железки. А мы сейчас говорим о тонкой оболочке нервной ткани.

Блюм даже не улыбнулся:

— А вы бы хотели туда тонкий нейростимулятор какой-нибудь вставить и им орудовать?.. Нет. Нерв не живет изолированно. Он же встроен куда-то, он окружен тканями. И чтобы до него добраться и на него воздействовать, вы должны работать с насосами, вы должны работать с другими тканями. Нерв — это информационно-интегративная система. Если вы условия создадите, он будет прорастать сквозь ткани.

Я кивнул: тут мы выруливали из тёмного леса на уже знакомые тропки.

— А условия создать — это начать качать человека внешним приводом?

— Только качать. Только внешним. Вам придётся это делать, иначе никак!.. Я бы и Шумахера завёл, но мне его не дали, дураки…

Глава 5. Пророк в своем отечестве

То, что сотворил Блюм, трудно описать словами. Глыба сия огромна и трудно осознаваема. От неё откусывают кусочками, обгладывая, словно рыбки гуппи, то, что можно откусить и переварить — те, кто рядом.

А кто рядом, если не берёт Блюм никаких учеников? Дети. То первое старшее поколение, которое уже успело стать взрослым и выучиться на врачей. Я и с ним пообщался, чтобы поиметь круговой обзор той скалы, которая возвышается на равнине медицины. Чужими, так сказать, глазами. Но при этом глазами профессионалов.

С Юлей я встретился в холодной мрачной Москве, радующей жителей огнями и не радующей выхлопным своим воздухом, медленно подтравливающим столичных обитателей. Огромный город навис над маленькими нами, и мы, спрятавшись под бетонной кровлей от его сырой стылости, разговаривали о лете, о Блюме, о детстве.

Начала дочь Блюма с признаний, о коих я не могу не упомянуть, ибо тщеславен, бесстыден и нагл:

— У папы в доме не было и нет художественных книг. А из немедицинских — только ваши. А поскольку для меня папа всегда был авторитетом, я старалась прочесть всё, что читал он. Так и попала на ваши книги. Было мне тогда, наверное, лет двадцать, и именно ваши книги во многом сформировали моё мировоззрение, мироощущение, отношение ко многим вещам. Они попали в такой возраст, правильный, и заложили те кирпичики, которые потом…

Ну, что тебе сказать, дорогой читатель? Какой все-таки хороший человек эта Юля! Сколь развитым вкусом она обладает! Просто поразительно… Я и сам, бывает, люблю себя перечитывать промозглыми московскими вечерами, получая от этого истинное удовольствие и уйму знаний!..

— Ладно, Юля. Это всё прекрасно. Но отвлекаясь от высокой литературы, спустимся на грешную землю. Вы ведь врач, насколько я вижу по вашему белому халату…

— Я врач. Кандидат медицинских наук. У меня несколько специальностей. Классическое российское медицинское образование. И его получение сопровождалось, конечно же, определенной настройкой фильтров от папы…

— «Настройка фильтров от папы» — что имеется в виду?

— Определенный подход к потреблению знаний. И мой папа, и я, и мой брат всегда учились не ради оценок, а ради знаний. Поэтому учебу использовали как инструмент, который нам помогает решать какие-то наши собственные задачи. И главной задачей было сделать из меня не классического врача, а мультидисциплинарного специалиста, который мог бы стать продолжателем в папином нелегком деле.

— Ну вот. А говорят, нет пророка в своем отечестве и близкие люди — не авторитет.

— Верно говорят. Если честно, авторитетом он стал для меня позже — когда я поработала в больнице, попала в нашу систему здравоохранения, то поняла уже с более высокой позиции, чем он занимается и какое место занимает в мире. До этого слово «первооткрыватель» для меня не значило ничего. Мне нечем было понять и охватить. Только поработав годы в оздоровлении и реабилитации, я смогла оценить, чем он занимается!

Смысл обретения профессии врача в том, чтобы не лечить, а вылечивать, выдавать какой-то результат. Потому что лечат все, а вылечивают немногие. Я хотела обретения профессии и искала инструменты. Совалась в разные стороны. В то время стала модной механотерапия — это лечение через движение. И поскольку такой дисциплины, как физиотерапевт, в нашей стране практически нет, а на западе это самостоятельное пятилетнее образование, основным источником знаний были гастролирующие специалисты из стран, в которых эти дисциплины присутствуют — Норвегия, Америка, Германия. Я посещала все курсы, которые могла, для того чтобы стать продвинутым специалистом, чтобы в моих руках были самые современные инструменты, чтобы я могла выдавать самые охрененные результаты. И в итоге поняла, что круче папы никто ничего не придумал. Честно признаюсь: на тот момент это была глубокая печаль, потому что надо было снять шляпу, поджать хвостик, прийти и сказать: да, теперь я готова учиться. Но…

— Что «но»?

— Ну, вы же его знаете. Он такой: ну давай. А учение — путь тернистый…

— И сколько же оно заняло?

— В какой-то момент я поняла, что оно никогда и не прекращалось. И началось оно с детства, с хозяйственной сумки. Так получилось в нашей семье, что меня воспитывал папа, это были 90-е годы, как раз была волна эмиграции, и моя мама уехала в Канаду с моей сестрой, а меня взять не могла. То есть родители нас поделили. Я была тогда совсем маленькая, и папа носил меня везде в хозяйственной сумке. Помните, были такие большие клеёнчатые сумки в клеточку, в которых челноки товары возили?.. Я в ней спала. Он приносил меня на работу и всегда комментировал все события и действия. Мне было тогда лет пять или шесть… Так что медицина у меня, так сказать, от истоков, она начала заливаться в меня ещё до школы…

Глаза моей собеседницы туманились воспоминаниями, а я вдруг тоже провалился в детство. В кабинет физиотерапии в поликлинике, где мне делали то ли прогревания, то ли какую-то ингаляцию, во время которой я засовывал в рот некий жестяной конус и через него дышал чем-то весьма пользительным.

— Ну вот же! — достал я из прошлого цветную картинку детства. — А вы говорите у нас нет физиотерапевтов. Десятилетия назад были и есть кабинеты физиотерапии в каждой поликлинике!

— Да что вы! — махнула рукой Дочь Гения. — Физиотерапевт в российской классификации — это человек, который владеет аппаратом. Он умеет делать УВЧ, аппликации, парафинотерапию, электрофорез, но это ничего не имеет общего с двигательной терапией. Это не специалист по механотерапии, кинезиотерапии. Это не специалист по движению. А многие серьезные вещи, такие как, например, параличи и парезы, случившиеся после инсульта, можно исправить только движением. Припарки тут не помогут. Вроде бы движением должен заниматься врач ЛФК. Но в результате реабилитация разбросана по нескольким специалистам, а когда клиентом занимаются несколько специалистов, ни у кого конкретно нет целостного понимания и нет задачи вылечить. Есть задача отпустить процедуру. А это принципиально разные вещи. В общем, есть в России немножко мануальной терапии, есть физиотерапия, есть немножко ЛФК, которая тоже в руках либо реабилитологов, либо людей, имеющих спортивное образование, и есть массаж у массажистов… Как у Райкина — костюм шьют все, к пуговицам претензий нет, общий результат ужасный. Нет одного специалиста, который всё сводит и отвечает за результат.

Вот смотрите, чтобы вы понимали масштаб… Моя кандидатская диссертация звучала так «Восстановление мышечного баланса опорно-двигательного аппарата у спортсменов сложных координационных видов спорта». Она была посвящена восстановлению мышечного баланса спортсменов. Для этого я взяла один маленький тренажер из сотен запатентованных папой. Он мне его выдал, и на его базе я смогла защититься. Маленький такой кусочек…

— Ну, ладно. — Я покрутил в воздухе пальцами, словно пытаясь ощутить нечто неосязаемое или слепить из воздуха невидимый пельмень. — И вот, будучи теперь представителем официальной науки, откусившей и освоившей крошечку от таинственной глыбы, как бы вы смогли сформулировать основную фишку блюмовского метода?

— Их много. Мы с моим братом Леонидом даже пытались все их отформализовать… Мой брат откусил от папиной глыбы с другой стороны — он реабилитолог, занимается детским церебральным параличом. На сегодня у него 8 школ обучения родителей работе с детьми ДЦП по этому методу — в Монреале, в Сингапуре, в Бельгии, в Лондоне, в Мадриде… Он приезжает, этакий гуру, читает лекции, проводит ассестменты, разбирает детей, разные случаи, даёт рекомендации, и дальше группа специалистов обучает родителей работе с этими детьми. Он, собственно, в самолете живет… И вот два года назад мы с братом провели большое-большое семейное собрание. Они у нас периодически случаются, раз в несколько лет, когда мы в общую копилку вытряхиваем, кто что насобирал, делимся опытом. Шумно всё это обсуждается, систематизируется, обобщается, превращается в какие-то инструменты. И было выделено 28, если мне память не изменяет пунктов, по которым папа произвел свой волшебный переворот в медицине. По справедливости ему за все эти 28 пунктов должны что-то вроде Нобелевской премии дать. Или памятник поставить. Потому как это действительно полная смена парадигмы в медицине — в неврологии, в анатомии — вообще во всех срезах медицины, которые он укомплектовал своей биомеханикой. Но увы! К сожалению, папа слишком сильно опережает время — даже терминов нужных в его области не придумали для донесения информации специалистам — врачам, тренерам и уж тем более обычному потребителю.

На сегодняшний день этот разрыв стал уже меньше, поскольку появился класс людей — механотерапевты, кинезиотренеры, — которые идут в том же направлении, но все они всё равно доморощенные самоучки, и пока не появится в университетах курс биомеханики и прикладной кинезиотерапии, всё, что папа придумал, не будет понято и потому востребовано.

…Виртуальный пельмень в моих пальцах и мозгу внезапно слепился и воскликнул:

— Не поверите, но у меня целая книга есть о том, что медицина сейчас переживает живительный кризис и стоит на пороге кардинальных изменений и переосмысления человека. И если представить это как порог на реке, то Блюм здесь — один из самых огромных камней. То, что он наинтуичил, науке ещё расхлёбывать и расхлёбывать. И мне интуитивно понятен ваш посыл, что даже терминология ещё не придумана. Но не могли вы этот тезис расписать подробнее? Разве у современной биологии и медицины, столь продвинутых и поднаторелых, не хватает своих терминов для описания того, что происходит с человеком внутри человека?

— Не хватает! Потому что для описания того, что папа делает, для описания способов воздействия, техник, устройств и приспособлений, которыми он это осуществляет, а главное — для описания принципов, физиологических феноменов и прочих компонентов процесса, нужна совершенно другая терминология. Сейчас мы используем чужую терминологию, мой брат притаскивает её из математики, кибернетики, из гидродинамики, из геологии, из физики.

Например, тиксотропический градиент. У нас есть межклеточная жидкость. Которая обладает вязкостью. И эта вязкость, а также перепад вязкости зависят от механического воздействия. Но объяснить врачу, что такое тиксотропический градиент, сложно.

Человек вообще весьма интересная субстанция. В организме наполненные жидкостями ткани и органы при воздействии на них, в зависимости от ускорения и условий, при которых происходит воздействие, могут реагировать когда-то как жидкость, а когда-то — как твердое тело. Это тоже можно использовать для воздействия. Давилку видели?

— Это которая на корабельный румпель похожа?

— Ну да, только их много разных видов. Есть давилка, которая дает диагональное смещение тканей, есть которая дает линейное смещение, нелинейное смещение… По разным векторам, короче говоря. Так вот, разные рычаги позволяют давать разное угловое ускорение. В зависимости от того, как именно и с каким ускорением воздействуешь на ткань, решаешь разные задачи — либо оживить что-то мертвое, непроводимое, например, парализованную часть тела, либо расслабить что-то спазмированное, контрактированное.

И еще один важный момент… До сих пор редкие специалисты в области биомеханики полагают, что человек сделан «под гравитацию» и его нужно под гравитацию выставлять. На самом деле человек собран «от земли», и это не одно и то же. Человека формирует реакция опоры — вы делаете шаг, и в вас входит ударная волна. В зависимости от того, как вы ставите ногу, от вашей осанки, походки и так далее эта ударная волна от пола, от опоры входит в вас под разными углами. И именно она формирует вас, именно под неё выстраиваются все ваши ткани, включая основную каркасную ткань организма — соединительную, которой современная медицина много внимания не уделяет. А между тем соединительная ткань для организма — всё равно что для дома бетонные стены и арматура. И эта телесная «арматура» будет иметь такое направление формирования, такой рисунок, такой каркас, каким его сформирует ударная шаговая волна. Всю биомеханику человека создаёт эта самая ударная волна и реакция опоры — пола.

Далее. Сам человек представляет собой сплошные оси вращения и маятники, которые тоже участвуют в формировании — здесь что-то тормозится, тут вращается, там стабилизируется… Это общее понимание и есть тот ключ, который даёт путь к восстановлению человека. Но всё это бесконечно довольно далеко от полной формализации. Это даже объяснить не всегда удаётся.

— Как же вы доносите свой метод до потребителя, если есть только внутреннее понимание врача, но нет пока даже понятийного аппарата? Ведь потребителю надо как-то объяснить ваше чувствование. Как вы это делаете?

— Косим под то, что есть на рынке. Я, во всяком случае, кошу. Папа-то нет. Ему харизма позволяет быть таким, какой он есть. Хорошо хоть сейчас появилось что-то похожее и близкостоящее — механотерапия, кинезиотерапия. А 20 лет назад он был со своей методикой как некий городской сумасшедший. Однако результаты, которые он давал, позволяли ему работать, а народной реке течь к нему безостановочно. У меня папиной харизмы нет, и мне на сегодняшний день, чтобы продвинуть тот маленький кусочек, который я отпилила, доступный для понимания, нужно украсить его гарниром из того, к чему люди привыкли — послеоперационная реабилитация, предоперационная подготовка, восстановление, бла-бла-бла. Заметили? Это процессная терминология, а не результатная.

— То есть?

— А вот знаете, что интересно? Люди настолько привыкли к тому, что медицина — это лотерея, что если им пообещать результат, они пугаются. Как только даешь что-то процессное — «мы занимаемся реабилитацией, мы занимаемся механотерапией, восстановлением, оздоровлением», — это звучит нормально. А когда мы говорили: «у нас есть реабилитационные решения» и вообще что-то пытались заявлять про результат, то распугали всех почти.

— Удивительно.

— Но факт. На рынке сложились определенные стереотипы. И чтобы их обойти, приходится обещать меньше. А дальше, как только человек попадает в процесс, начинаем изменять его сознание. Сначала посвящаю человека в его проблемы на доступном для понимания уровне. Объясняю, как воздействуют те или иные инструменты, из чего складывается их эффективность или неэффективность, и дальше, когда ты ему все это рассказал, уже получается, что ему наши услуги сравнивать просто не с чем. Даже если на входе у человека было недостаточно доверия и он в какой-то момент срывается, уходит от нас — а это значит, что он не получил достаточно опыта лечения на рынке, — то через несколько месяцев или лет, получив этот опыт, он точно вернется, потому как всё остальное после нашего метода — полная фигня.

— То есть, несмотря на то что вы отрезали от Блюма маленький кусочек, он оказался столь действенным…

— Я сейчас еще поменьше отрежу, чтобы на примере какого-то кусочка выстроить нормальную коммерческую модель.

— Так, а что именно вы отрезали? Что конкретно вы лечите с гарантированным результатом? С какими диагнозами приходят?

— Я занимаюсь восстановлением опорно-двигательного аппарата. Ну и спортивной подготовкой. За основу я взяла тридцатку болезней, но у меня есть 10 основных, ударных, так сказать, паровозных патологий, которые на сегодняшний день на рынке востребованы больше всего. Это все дегенеративно-дистрофические изменения — грыжи, полумифический остеохондроз, который ныне причислен к несуществующим диагнозам, но ещё используется старыми врачами и привыкшими к этому слову пациентами, поэтому я тоже иногда использую это слово…

— А как теперь кличут бывший остеохондроз?

— Сейчас это называется дегенеративно-дистрофическими изменениями — обычное старение тканей и, вследствие этого, грыжи, протрузии, остеофиты, изменения гидрофильности. А за этим идут ущемления, разная неврология и куча другого. У этого всего есть понятные известные названия, которые пишут в заключении неврологи, ортопеды, травматологи. Но мы внутри нашего метода делим патологии по совсем другим категориям, не по тем, что приняты на современном рынке медицинских услуг. Мы лечим стареющие ткани, чтобы запустить в них обратный процесс — процесс обновления. Омолаживания. И потому избавляем людей от всего того, что медицина описывает в терминах артрозов, грыж, протрузий, хондрозов. Мы восстанавливаем анатомию и морфологию, структуру и функции. Для этого нужно восстановить артериальный приток и венозный отток, межклеточную жидкость, через которую проходит обмен внутритканевой. Нужно произвести дренаж и очистительные работы в самой ткани, восстановить гидрофильность ткани, восстановить исходные анатомические условия, например, физиологичный изгиб поясничного отдела. Восстанавливаешь анатомию, физиологию — изменяются ткани, и жизнь и человека налаживается. Вслед за этим уходят симптомы один за другим, и приходит здоровье.

И я вам скажу, если бы всё это можно было делать не папиными методами, я бы делала: я всегда ищу, что у кого-нибудь можно взять интересного и действенного. Но нету! Потому что папины методы, и только они, на сегодняшний день позволяют эффективно на самом глубоком уровне решать все задачи тела.

Знаете, я иногда даже маскирую этот метод немножко чем-то традиционно принятым. Например, сообщаю человеку что у нас будут мази, инъекции, будет профессиональный ортопед, травматолог и физкультура, массаж. А потом уже предлагаю: слушайте, может, возьмем метод поэффективней? И человек потихоньку втягивается, потому что видит результат.

— Вот не удержусь и снова задам тот же вопрос, не столько для себя, сколько для читателя: почему именно этот метод, черт побери, единственный и работает? В чем его волшебство? Чем он принципиально отличается от других методов?

— Способом воздействия. Здесь заложен принцип механотрансдукции, то есть преобразование механической энергии во внутреннюю энергию клеток. По этому же принципу работает непрямой массаж сердца, так заводят движок с толкача. Весь метод, вся его суть — тот самый внешний привод. В общем, когда в организм подаешь внешнюю механическую энергию, она там не пропадает по всем законам сохранения, а переходит в другие формы — в тепловую, электрическую, биохимическую.

Ну, и плюс всякие другие хитрости и принципы — введение внешней оси, например, когда фиксация конечности и замена оси её качания позволяет включить именно те мышцы, которые нужно. И отсюда вытекает следующий принцип — работа на слабой стороне. Вообще, сам принцип работы не на сильной стороне, а на слабой — инновационный. Врачи ведь чем обычно занимаются? Там, где присутствует мышечно-суставной дисбаланс, например, у инвалида, есть мощная, сильная укороченная группа и есть слабая мышечная группа. Сейчас вся медицина ориентирована на то, чтобы сильную группу выключить, растянуть или ослабить, чтобы каким-то образом подравнять баланс. То есть воздействие идёт на сильную мышечную группу. Мой папа — первый человек, который сказал: а давайте мы вообще сильную группу трогать не будем, а будем работать на слабой стороне. Но чтобы включить механизм работы на слабой стороне, нужно эту слабую растянутую сторону еще сильнее растянуть. А растяжение, с точки зрения классического терапевта, это ещё большее ослабление! Они не понимают: как можно работать, еще больше ослабляя и так ослабленную структуру?

Я вздохнул:

— Я тоже не очень понимаю, что вы имеете в виду под растяжением?

Дочь Гения взяла мою руку и подогнула кисть:

— Вот. Ваша рука вот так вот завернулась. ДЦП-шник обыкновенный. Здесь сильная сторона, сухожилия укоротились, мышцы спазмированы. Здесь — слабая сторона, мышцы перерастянуты, тонкие как ниточка, даже можно сказать, анатомически не представлены. Что делает классический терапевт? Он спазмированную сторону массирует, массажирует, растягивает. Что предложил папа?

Он предложил в этой мышечной группе антагонистов воздействовать не на сильную, а на слабую сторону — для того, чтобы перерастянуть и так перерастянутую мышечную группу; для того, чтобы вызвать там мышечный отклик и востребовать эти мышечные группы. Но внутри слабой мышечной группы этого сделать нельзя: она и так перерастянута. Зато это можно сделать, если ты вводишь внешнюю ось вращения и воздействуешь через неё. Тогда ты можешь увеличить диапазон воздействия на слабую сторону. Это была крутейшая идея! Как она ему в те годы пришла в голову, вообще непонятно! Вся неврология была против такого воздействия!

Я посмотрел на свою скрюченную мнимым параличом руку с поджатой кистью. И на всякий случай уточнил:

— Иными словами, Блюм задает такое движение руке с помощью внешнего привода, которое формирует в организме запрос на работу ослабленных и практически атрофированных групп мышц?

— Да, — кивнула Дочь Гения. — Но это в теории. А на практике, чтобы там начался отклик, чтобы стали пробуждаться те мышцы, которые потом разогнут эту скрюченную руку, нужно подобрать правильное ускорение. Там работает — сейчас я использую терминологию моего брата — смарт-технология. Пример такой технологии — ремень безопасности. При низком ускорении ты ремень просто вытягиваешь, но если ускорение подходит к какому-то пороговому значению, то возникает контракция. Зажимает ремень! В мышцах тот же самый механизм заложен. Существует ускорение, при котором даже слабая, парализованная, выключенная, никогда не работавшая, даже анатомически не выраженная мышечная группа вдруг начинает включаться. И появляется искорка жизни, которую ты дальше начинаешь раздувать, раскачивать и заводить.

— Получается, надо дергать порезче, грубо говоря?

— Нет, надо индивидуально дергать. Пользуясь своими ощущениями, подбирать ту скорость, которая в данных условиях будет этот механизм включать. Поэтому реабилитация — всегда очень индивидуальная работа. И в наших тренерах, инструкторах папа развивает именно эту сенсорную способность ловить то самое ускорение, при котором возникает хороший, нужный, правильный отклик. Это можно научиться чувствовать. Никакой механический прибор этого не воспроизведет и не почувствует. Поэтому, как говорит папа, самый лучший тренажер для человека — это человек. Человек с развитыми навыками. Поняв это, он стал себя развивать как чувствительную машину для извлечения разных откликов из чужого тела.

— И убил на это годы.

— Десятилетия. Я помню, в те далекие годы, когда не было вообще никакой терминологии, не было никаких тренеров, тренажеров, мы тогда жили в Барнауле, на втором этаже, и к нему очередь стояла прямо на лестнице, выползая огромной загогулиной на улицу. Как в блокадном Ленинграде за хлебом. Он принимал тогда по 2–3 минуты. И многие люди за эти две-три минуты должны ему по гроб жизни. Про него шёл слух, что он чудо-мастер. А он тогда только набивал руку.

— И что несли ему? Какие болезни, как драгоценность, приносили ему люди?

— Всё! Различные деформации грудной клетки, конечностей, сколиозы, разную длину ног, вывихи, мигрени, сердечные заболевания. В общем, к нему тянулись все те бедные и несчастные, кому медицина тех времен помочь не могла. Основа воздействия была та же — вводится новая ось вращения конечности (не сустав), подбирается ускорение… Если человек посторонний увидит все это, решит, что наблюдает работу мануального терапевта. Но это только внешнее сходство, а разница — кардинальная. Через папины руки прошли, наверное, тысячи младенцев, и ни одному он шею не свернул при том, что выглядит это… без мата не скажешь!

— Страшно?

— Просто обосраться, как это выглядит! Мой муж, когда впервые увидел, как папа крутил нашего… У нас папа вообще в роли повитухи выступает — каждый раз мчится на все мои роды и принимает малышей. И все наши знакомые, которые могут себе это позволить, тоже несут к нему младенца в первые дни или недели. И он собирает: кому-то шею акушеры немного свернули, у кого-то гипертонус… И вот он этих малышей ровняет — курочит и крутит так, что просто страшно. Но никого он ни разу ещё не травмировал, ничего не оторвал. И хотя про врачей не зря говорят, что у каждого из них — своё кладбище, у папы, несмотря на гигантскую статистику — ни одной могилы! Настолько всё чётко, что я своих детей ему доверяю полностью, и больше вам скажу: он единственный, кому я несу своих детей, просто потому что по семейным обстоятельствам весь инсайд знаю. Если бы там проскочило хоть что-то, хоть когда-то, хоть один прокол, хоть капля бы закралась недоверия, я бы пела папе дифирамбы, но детей к нему не понесла. Но я несу. Он ни разу в жизни, как врач, не обосрался.

…Должен пояснить читателю, что на момент этой беседы, я ещё не видел, как Блюм работает с младенчиками, не довелось. Потом увидел, уже в Испании. Он производил формовку собственного внука. И как бы это вам помягче сказать?.. Выглядело и вправду впечатляюще! Положил крохотное тельце на банкетку и руками, каждая из которых размером почти с младенчика, начал младенчика туда-сюда выколбашивать. Младенчик кряхтел и орал. Я удивлялся и страшился. Блюм был молчалив и неизменно прекрасен…

— Ладно, — занырнув из этого момента будущего обратно в прошлое, говорю я Дочери Гения, стараясь обнять необъятное и постичь эту новую медицину со всех сторон, облетев её гигантскую гору на вертолёте внимания. — А вот вы сказали, что сердечники к нему приходили. Но Блюм же не хирург. И таблеток не прописывает…

— Вот это тоже зрелище — как, например, руками он прошибает стеноз! Стеноз — это сужение в сосудах. Через воздействие на тело руками, манипулируя давлением, ускорением, он расширяет просвет в сосуде, как если бы вы пробивали засор в канализационной трубе. Механическим зондом туда ведь не залезешь. Поэтому папа использует внешние параметры — давление, скорость, повышение температуры.

— Повышение температуры? Еще одна новость!

— Ну, да — спокойно кивнула моя собеседница, — если ты хочешь запустить процесс восстановления ткани, тебе нужно использовать механизм повышения температуры.

— Как же он ее повышает?

— Усиливая кровообращение и вызывая местное воспаление. Через воспаление происходят процессы деградации — умирания ткани. А также через воспаление происходят и все процессы восстановления. Если, скажем, на коже есть какая-то рубцовая ткань и ты хочешь восстановить нормальный эпидермис, то есть эту рубцовую ткань потеснить, процесс можно запустить только через воспаление. Воспаление — это помощник доктора. В общем, через воспаление проходят все восстановительные процессы.

— Это я понял. И даже согласен: воспаление — это всегда приток крови, ускорение биохимических реакций за счёт роста температуры… Но как он воспаление запускает? Ведь его надо вызвать локально — в нужном месте.

— От глубины зависит. Если это кожа, то используются какие-то щетки, скребки, ногти. Если необходимо более глубокое воздействие, то надо использовать внешние рычаги и приводы, разного рода коврики, прокладки, плессиметры, мячики, которые позволяют забраться более глубоко. Организм представляет собой систему вложенных друг в друга полостей. И с помощью придавливания, смещения, натяжения тканей я могу расклеивать межмышечные пространства, убирать спайки, спазмы, менять ликвородинамику. Это такая механическая работа по переделке человека, по сдвигу его мышечных слоёв, пластов, листков. Кстати, поскольку эти пласты сдвигаются друг относительно друга и имеют разные вязкостные и плотностные характеристики, мой брат, описывая смещение тканей, любит использовать геологическую терминологию из области тектоники плит. Мы даже между собой используем её как одну из диагностических характеристик, но пациенту вслух ее не озвучиваем, конечно. Прежде нужно сделать наш понятийный аппарат общепринятым — сначала на уровне профессионалов, потом — на уровне любителей. Папе-то это не особо и надо, он давно оторвался от профессионального сообщества, уйдя далеко вперед. И, поскольку он больше ориентирован на потребителя, доносит ему нужную информацию через образы, минуя профессиональную терминологию. А вот мой брат, обладающий совершенно другим складом ума и характера, ориентирован как раз на то, чтобы донести это до профессионального сообщества.

Моя же задача — отделить свой кусочек и как-то окультурить. А это непросто: штука, которую придумал папа, настолько огромная и неподъемная, что порой даже не знаешь, с какой стороны подойти, чтобы откусить. Я вроде уже нащупала ту дорожку, по которой можно отделять от этого кусочки, переводить на понятный, доступный язык. Так сказать, завернуть и продать по принципу «один приём — один навык». Ведь человеку, который придет чему-то учиться, нужна очевидная польза: он должен на этом заработать денег. Соответственно, ему нужен лексикон, как некий инструмент убеждения, нужны технические разные решения — что и как конкретно надо делать, чтобы получить результат, то есть нужны какие-то протоколы. Формализация.

— Когда я слышу слово «протоколы» применительно к медицине, моя рука тянется к пистолету. Потому что пахнет Минздравом и фармакологией.

— Я использую минздравскую терминологию, но всё это вовсе не про Минздрав! Оздоровление и реабилитация никогда не попадут в систему Минздрава. Потому что это не спасение жизни, это уже относится к сверхуслугам, это уже предмет роскоши.

Дорогой мой читатель! Она права, эта Дочь Гения! Здоровье — роскошь. А вот если просто ничего не болит — это у нас по части медицины. Здоровьем занимаются тренеры, реабилитологи. А чего-нибудь отрезать или бахнуть болеутоляющего — это по ведомству министерства медицины. Но признавать такое с ходу не хотелось, и я попытался посопротивляться во имя человечества:

— На мой вкус, именно оздоровление нужно поставить во главу медицины!

— На это просто не хватит бюджета, — отрицательно покачала головой моя собеседница. — Оздоровление — штука не потоковая, оно всегда индивидуально, потому что индивидуальна биомеханика, соответственно, его нельзя сделать унифицированным. Это очень сложный способ, очень дорогостоящий, он имеет высокие требования к обучению специалиста, протяженный по временным воздействиям, да ещё и требует нескольких специалистов на одного больного.

Вот смотрите, что у меня получилось из отгрызенного у папы кусочка: нас работает трое — я, ортопед-травматолог и тренер. Три человека работают над одним клиентом. Вся работа занимает полтора-два часа, при этом зарплата такого обученного специалиста-врача достаточно высокая на рынке труда. Для государства это экономически невыгодно, и никогда оно на себя такое не возьмет.

— Сие грустно. Но закономерно. Заставить человека быть здоровым можно, только отняв у него кучу денег. Или такую же кучу заплатив. А просто так человек работать над собой не станет. Ленивая скотина!

— Да, вот так и получается. На самом деле, чтобы стать потребителем таких услуг, нужно иметь определенный склад ума, я бы его назвала инвестиционным, потому что это требует столько времени, столько усилий! И людям часто просто непонятно, зачем нужен результат такой ценой. Им нужно организоваться, приехать и заниматься несколько часов да ещё и платить за это. А результат заметен не сразу, а через месяцы или даже годы, в зависимости от тяжести случая. И в моей работе, когда я первый раз принимаю пациента, главное — не просмотреть человека, который уже смирился со своим положением и встроился в новый мир инвалидов.

— Как можно смириться с инвалидной коляской?

— Когда человек только-только сел на инвалидное кресло, он еще боец. Но через два года он уже привык к этому креслу. И к своему статусу инвалида. К новому образу жизни привык, весь его круг общения к этому моменту сменился. Зачем ему вставать с кресла? Чтобы опять всё сломать?.. Если он вдруг поймёт, что его ситуация излечима, он начинает очень страдать. Потому что он начинает понимать, сколько в здоровье нужно вложить денег, сил, времени, нужно всю свою жизнь подчинить борьбе на ближайшие годы. А он уже свыкся! Он уже смирился! Это катастрофа.

— А если это смертельно неизлечимая болезнь? Если рак?

— С раком я не работаю, у меня двигательный профиль. Вот папа работает, как он выражается, на отходах медицины. Подбирает то, от чего отказалась медицина. Он это любит, у него это хорошо получается. Я же никогда не возьму никакого онкобольного, глубокого инвалида и так далее. Потому что мои жизненные планы — это образовательная платформа для продвижения метода, а с таким больным нужно будет буквально сидеть рядом и весь процесс его восстановления полностью курировать. Вплоть до того, что периодически с ним рядом спать, потому что в периоды метаболических кризисов и перестроек, он может у тебя отъехать. Я видела, как это делает папа, он просто спит рядом со своими пациентами — рядом, на соседней кушетке. Но и его одного порой мало. Потому что иногда внимание пациенту нужно уделять каждые полчаса. Вы видели Сеню, маленького папиного сына из третьего поколения детей?..

Сеню я видел. Прикольный маленький мальчик. И удивительную историю про него мне рассказала не только Юля — Дочь Гения, но и Лена — Жена Гения. Лена как раз и является матерью этого прикольного Сени, которому упала на палец тяжеленная железяка. И размозжила палец. Вдрызг. Палец под ампутацию. Причем ампутацию срочную, иначе — гангрена.

Но Блюм же — творец чудес и гений в чистом виде! Мог ли обожатель семейных ценностей допустить, чтобы у его сына не было пальца, пусть даже вся медицина настаивала бы на немедленной ампутации, чтобы спасти жизнь всему организму? Не мог и не допустил.

Раздавленный палец кое-как собрали и зафиксировали бинтом. А дальше началась эпопея. Потому что вопрос, умрёт палец или нет, вставал каждые полчаса. Иными словами, приходилось его тревожить, не давая умирать, каждые тридцать минут. Принцип тот же: внешний привод, то есть шевеление, раскачивание пальца с целью создания искусственного кровоснабжения, дабы шли обменные процессы. Каждые полчаса — днем и ночью. Круглосуточно. Вся семья, которую проинструктировал Блюм, включилась в это дело — папа, мама, няня… Через две недели пальчик откачали. А когда окончательно сняли бинты, ещё какое-то время на пальце оставались свищи, через которые выходили мелкие осколки кости. Сейчас палец чувствует себя хорошо и даже гнется, как ему и положено, во всех своих сочленениях.

Это не значит, что Блюм принимает с травмами. Это просто иллюстрация возможностей метода. А также того факта, что в самых исключительных случаях Блюму приходилось ночевать с клиентами и буквально откачивать, вытаскивать, выталкивать их с того света, когда те начинали уходить, вручную запуская и разгоняя их метаболические котлы. Обычно этим занимаются в реанимации, вгоняя в клиента дозы лекарств, искусственно вентилируя ему легкие или шарахая электричеством по сердцу, чтобы его запустить. Беда только в том, что в реанимации клиент лежит практически неподвижно, и это его медленно убивает. Трогать своего клиента реаниматологи не дают, хотя прекрасно знают, что за две недели неподвижности он отечет, «зацветёт», его начнут одолевать бактерии, борясь с которыми врачи начнут пичкать тело антибиотиками. И через пару месяцев такого спасения из реанимации вывезут овощ со спастикой и глубокой дистрофией, с которым потом намучаются врачи ЛФК. А почему бы не пустить в реанимацию «врачей-шевелителей»? Но не положено. Так устроена система.

Кстати, была в жизни Блюма и такая история, когда всё-таки вывезли ему из реанимации человека на каталке прямо с системой жизнеобеспечения под крики врачей: «ой-ой, что же вы делаете!» Но об этой истории в другой раз…

Глава 6. Эпоха Блюма

Человек — резиновая груша с достаточно вязкой жидкостью, внутрь которой вложена другая резиновая груша с жидкостью, а в той — ещё одна и ещё одна. А рядом с той вложенной грушей есть и другие груши разного размера, и вся эта странная «матрёшка» с гроздью вложенных и смежных полостей пронизана жестким и полужестким каркасом, а также системой трубок, подающих жидкость. Причем часть трубок оснащена клапанами, то есть имеет одностороннюю проводимость. Вот как можно представить себе каждого гражданина. Довольно непростая топология, согласитесь. И чтобы добраться до нужного места в глубине, надо снаружи в правильные места нажимать и нужные слои смещать, транслируя воздействие через полужидкие упругие среды, при этом тонко чувствуя ответ. Для передачи воздействия используются руки, рычаги, грузы, давилки, подкладки, прокладки, внешние нагрузки, нетипичные оси вращения конечностей (не совпадающие с суставами). В общем, без поллитра не разберешься. Можно ли этому научить?.. Да смотря кого! Если вы Паганини, сыграете на отличненько. А если тракторист бесчувственный, сломаете тонкую скрипку пролетарскими мозолистыми пальцами. Кстати, пальцы, как я уже говорил, у Блюма вполне пролетарские. Лапищи! Зато душа нежная. Ранимая и трогательная. Порой закрывающаяся от грубого неблагодарного мира идеальным отражателем здорового цинизма.

Блюм — Паганини от медицины, а кругом — одни трактористы. В огромном количестве этих «трактористов» от медицины я наблюдал в отечественных поликлиниках, каковые не зря называют кладбищами для врачей… Но ведь и юному Паганини нужно было сначала научиться играть на скрипке, не так ли? Как учился играть на организмах Блюм? Как пришел к этому? Как Блюм стал Блюмом? И что есть Блюм как явление?

Говорить о прошлом он не любит, а меня как раз оно и интересовало: откуда, из каких крупиц сложилась его система, из каких закромов он достал понимание процессов — столь далекое от понимания привычной медицины?

Оказалось, как это обычно и бывает у потомственных костоправов, дело тут в наследственности. Это не блюмово мнение. Это я так считаю. Современная наука под названием генетика учит: все наши признаки имеют генетическую подоплёку — и физические, и психологические. Цвет глаз, длина ног, доброта, музыкальный слух, умение высоко прыгать, любознательность, рисковость, склонность к той или иной политической ориентации, заточенность на крепкую семью или, напротив, ветреность, вероятность раннего рождения потомства или, напротив, рождение оного в более зрелом возрасте, интеллект и другие признаки задаются нашей конструкцией и шлифуются воспитанием. Склонность чувствовать другого, понимать язык человеческого тела — свойство из того же ряда. И так же передается по наследству, как и другие свойства и признаки.

Ну, вот и в роду Блюмов этот талант присутствовал как по папиной линии, так и по маминой. Само провидение заставило его стать врачом, хотя Блюм был с небесами поначалу не согласен. Он готовился к поступлению в Политех. Но автобус проехал одну остановку, остановившись прямо перед входом в медицинский, и юный Евгений с новеньким аттестатом поднялся по его ступеням и сдал аусвайс в мед. Хотя ехал, повторюсь, в Политех.

И знаете, каждый раз, когда я спрашивал его, почему так случилось, он мне что-то отвечал. И каждый раз этот ответ на отмазку не тянул. Настолько, что я даже запомнить все варианты не мог. Потому как это была чистой воды рационализация — попытка словами объяснить то, что словесному объяснению не поддается, поскольку идет из таких глубин океана психического, что мне даже на батискафе нырять туда страшно.

Ну, в самом деле, не засчитывать же за рациональный ответ тот простой факт, что «автобус проехал одну лишнюю остановку и поэтому я сдал документы в медицинский…» Тем паче, что к экзаменам в медицинский юный Блюм не готовился. Склад его ума совершенно технический, отсюда и Политех. Но то, что крылось внутри его и потом вылилось в слова «медицина — это дело жизни», заставило юного болезненного мальчика тогда подняться по ступенькам меда и сдать туда новенький аттестат зрелости… Кстати, вам никогда не резало слух это название — «аттестат зрелости», полученный в столь юном возрасте? Откуда взяться зрелости в 17 лет? Только импульсивные поступки, идущие изнутри, без толкового объяснения причин.

Нет, конечно, и юноши задумываются о жизни в меру своих знаний и опыта. Задумывался и школьник Евгений из далекого Барнаула. И маячил ему впереди Политех, как он полагал по здравому размышлению. Всё было за Политех — и аналитический склад ума, и способности к точным наукам. В Политех ему нужно было сдавать всего один экзамен — такая льгота полагалась победителям олимпиад по точным наукам. Женя и на подготовительные курсы по математике ходил именно в Политех, хотел поступать на модное тогда направление — ВТ, вычислительная техника. Ну, не на котлостроение же! О ту пору только-только начинала брезжить заря компьютерной эры, вот в неё-то Блюм и норовил занырнуть. Но этой эре не повезло… Ну и наконец, в качестве морковки и последней заманухи — особо успевающих студентов из Барнаульского Политеха брали в Москву, в МИФИ. Понимаете? В саму Москву, из сраного Барнаула! И не куда-нибудь, а в МИФИ…

Ну, всё было за Политех!

Прямо стальной желоб был проложен для этого мальчика-шарика в сторону указанного здания. Но автобус по какой-то странной причине остановку со зданием Политеха проехал, развернулся и остановился только на следующей, открыв двери перед ступеньками Медицинского института.

— Сломался он, что ли, не знаю. А может, сама судьба?.. — пожимает сейчас плечами Блюм.

А тогда 17-летний юноша вышел с папкой из автобуса и почему-то поднялся по ступенькам. Это были первые ступеньки к сияющим вершинам медицины. Тем вершинам, на которые через многие десятки лет он поднимется совершенно один, оставив всех где-то далеко внизу. И, оглянувшись, никого вокруг не обнаружит. И потому будет всю жизнь глубоко одинок. Но тогда мальчик об этом ещё не знал. Он просто совершил необъяснимый и совершенно опрометчивый поступок. Чтобы не сказать, глупый.

Разумеется, чисто теоретическая мысль — а не закончить ли «мед»? — приходила в детскую голову школьника. Но если Политех был у него практически в кармане, то «мед» — иное дело, не поступишь — в армию заберут. Ну и зачем он нужен, такой риск? Логически рассуждая, низачем не нужен.

Однако перед Политехом чёртова дверь автобуса почему-то не открылась — автобус просто не остановился. Его дверь, шипя, отверзлась перед медицинским, выдавив месиво пассажиров. Юноша вышел из жестяной коробки на колесах вместе с другими людьми. Граждане разошлись в разные стороны, а перед нашим героем оказался медицинский институт. А в руках у нашего героя — папка с документами на поступление. И ноги внесли его по ступеням в будущую жизнь.

Но тогда ему так вовсе не казалось.

— Зашел туда и, знаете, как добровольцем записался, — вспоминал Блюм. — Без особого желания.

Сдал документы он на педиатрический: уж слишком прекрасно расписали сей факультет юному абитуриенту. Сдал и в некоторой внутренней растерянности пошел домой. А когда пришел и сказал матери, куда подал документы, она воскликнула: «Ты ненормальный!» В точку попала! Был конец июля. И до экзаменов, к которым Блюм не готовился, оставалось всего четыре дня. Но мама не подвела — когда из рук уставшего Евгения выпадала книга, она читала ему вслух. Так и прошли эти четыре почти бессонных дня — то он читал учебники, то ему.

Поступил.

И оказалось, что педиатрический факультет — это реальная каторга. У «лечебников» занятия заканчивались к обеду, а у «педиатров» часам к пяти вечера, после двух дополнительных пар, ибо педиатр — специалист по детям, а ребёнок устроен сложнее человека. Кстати, потом и все дети Блюма, выросшие и поступившие в медвуз, прошли этой тернистой дорогой — через педфак.

Надо ещё, наверное, пару слов сказать, что представлял собой в те годы Алтайский медицинский институт, располагавшийся в далеком, пыльном, экологически неблагополучном промышленном Барнауле. Преподавали в нем ссыльные врачебные светила из Москвы и Ленинграда, проходившие по затеянному параноиком Сталиным так называемому «делу врачей» и чудом избежавшие расстрелов. Это были, по выражению Блюма, «уникальные деды», из которых кому-то было уже за 70 и даже за 80 и за плечами которых стояла целая эпоха в истории медицины. И если бы не «дело врачей», эти титаны, конечно же, никогда бы не оказались в нелепом Барнауле. Но они оказались и умудрились на излёте жизни основать здесь сильную врачебную школу, выпускников которой можно во множестве обнаружить в столице нашей родины на заметных позициях.

В общем, герою нашей поэмы повезло — он попал в место трудное, но благодатное. Его тело само сделало выбор, оказавшись перед ступенями медицинского института. А его мозг не сразу этот выбор осознал. Да и потом, после получения диплома, открою вам секрет, дорога к сияющим высотам сделала неожиданный поворот: был момент, когда Блюм из медицины ушел.

Вот взял и ушёл. Как казалось ему тогда, насовсем. Бросил медицину.

Дело в том, что небо наградило моего героя большим чувством собственного достоинства и пониманием самоценности. А медики в советские времена жили совсем нерадостно. Нищо, я бы сказал, жили. За такие деньги работать — себя не уважать. Надо было или смириться или что-то придумать. Блюм придумал для себя институт кооперации. Он туда поступил и закончил его быстро и легко.

— Потому что по сравнению с медицинским это была сущая ерунда…

Но это была красивая ерунда! Почти что несоветская, ну, то есть с несоветским таким, я бы сказал, душком: одна только дегустация вин чего стоит, куда водили студентов! Абсолютно антикоммунистическое мероприятие!.. В общем, тяга к хорошей жизни привела нашего героя в советскую торговлю и прочую райцпотребкооперацию со всеми её ужасами и прелестями. Там было хорошо и относительно денежно. А потом в стране грянула перестройка, оковы тяжкие пали, жизни десятков миллионов людей начали ломаться вместе с историей страны, и для Блюма вновь настала эпоха медицины. Он вынес на улицу пуды экономических книг и сжег их, как Цезарь корабли. Советская эпоха трещала и корчилась в огне, знаменуя собой переход в новую эру. Эру Блюма. Это был красивый и символический жест.

— Призвание победило! — можете воскликнуть вы. — Человек любит лечить людей, и он пошел лечить.

И хорошо, что доктор Блюм вас не слышал! Потому что у него на этот счет своё мнение. Резкое и неполиткорректное, как весь Блюм. И как вся его жизнь.

Иисус Христос — был такой мужичок, если помните, — любил рассказывать бородатой нищей голытьбе разные притчи. Блюм тоже любит рассказывать притчи. Только они у него более живые, чем у вышеуказанного персонажа. И вот я сейчас устами Блюма расскажу вам притчу, утрированно иллюстрирующую и современную медицину, и разные типажи врачей.

Рассказал мне её Доктор прекрасным весенним вечером, когда наше общее солнце, ласковое к одним и неласковое к другим, беззаботно заваливалось куда-то за Атлантический океан, наверное, в Америку, а зажигающиеся вокруг нас испанские фонари остро подчеркивали темноту быстро наступающей южной ночи.

— Вот сижу я, — начал Блюм, — допустим, на приеме в какой-нибудь российский медицинский институт. И спрашиваю приходящих мальчиков: мальчик-мальчик, а почему ты в медицинский поступаешь?.. Я почему спрашиваю этого таинственного мальчика, поясню. В Америке одна из пяти самых высокооплачиваемых профессий — это врач. У них зарплаты от 200 до 500 тысяч долларов в год. И так не только в США, но и в Австралии, и в Новой Зеландии, и в Канаде. Поэтому кто идет в медицину в Америке? Только самые умные. И конкурсы там дай бог какие! А у нас кто идет в «пед» и в «мед»? Тот, кто не поступил в МГИМО, в финакадемию, в Плехановский, кого не взяли в школу МВД, ФСБ и так далее. Если бы он мог поступить даже на захолустный экономфак, он бы уже в «мед» не пошел. То есть это либо обсевки, либо шибанутые на всю голову. Вот последние — самые интересные. Поэтому и спрашиваю таких: почему ты, мальчик, в медицинский идешь? Нищую жизнь любишь?

Он отвечает: дядя, я больных люблю. Я очень люблю больных. У меня дома будут больные кошки, больные собаки, у меня вообще вся семья больная. Я сам больной…

И вот мне интересно: при такой любви к больным, будут ли у него люди выздоравливать? Не будут! Этот мальчик станет всю жизнь бороться, чтобы они не страдали. А если они, не дай бог, выздоровеют и покинут мальчика, который столько для них сделал, и забудут его, ему будет больно.

Ну что ж, говорю, хороший ты мальчик, сочувствующий и сердечный, иди, учись на пятерки. Хороший доктор из тебя получится: тебя будут и больные любить, и ты будешь больной, и у вас будет общество единомышленников. Больные к тебе будут ходить на день рождения, вы будете тосты за здоровье пить. А если больной спросит: «А сами-то вы, доктор, таблетки, которые мне прописали, принимаете?» — такой доктор скажет: «Конечно, и мне очень помогает! Не без побочек, конечно, но…»

Другого мальчика спрашиваю: а ты зачем врачом стать хочешь? А, говорит, лечить люблю!.. Он любит лечить, как собака лаять! Станет хирургом, будет оперировать, оперировать, оперировать. Утром будет вставать и бегом на работу! Хороший мальчик. Трудолюбивый. Но что случится, если однажды ты придешь, а оперировать некого? Выздоровели все! Или не заболели… Нет, говорит, дядя, я на такое даже не рассчитываю. Даст бог, не случится никогда такого кошмара. Я же хирург, я должен резать! Найдите мне — хоть бомжей приведите!.. Вот какой хороший мальчик. Прирожденный хирург!

Ладно, третьего мальчика спрашиваю: а ты, третий мальчик, зачем в мединститут пошел? Он говорит: «Я больных не люблю, я здоровых люблю. Я сам больной, мне это не нравится, и я хочу сам вылечиться и научиться так лечить, чтобы люди выздоравливали». Этот случай как раз про меня. Я сапожник в сапогах — я и сам себя от болезней избавил, и других делаю и отпускаю, чтобы не возвращались. Не дружу с ними, не жду поздравлений к праздникам и дню рождения. Сухой? Черствый?.. Да, некоторые обижаются. А по мне, хороший врач хорошим человеком быть не может. А плохой врач — плохим человеком быть не может. Почему так? Да потому что, если он хороший врач, количество людей, которые хотят у него полечиться, намного больше, чем временные и физические лимиты, которыми он располагает. Поэтому хороший врач вынужден часто отказывать в лечении. А отказ — это всегда грубо. Может быть, даже жестоко.

А плохой врач, который лечит, но не вылечивает, может жить за счет того, что он очень хороший человек — добрый, мягкий, приятный и душевный, всегда выслушает, утешит, выпишет обезболивающее, посочувствует. Он дружит с больными, и им неудобно отказать ему в желании их полечить.

Кстати, на то же самое можно посмотреть и со стороны лечебных методов, которыми пользуются врачи. Они ведь тоже бывают хорошие и плохие. Что имеется в виду? Что такое хорошие лечебные методы? Это методы, которые не имеют побочных действий. А плохие методы — у которых есть побочные действия. Так вот, хороший врач тот, который плохими методами может причинить минимум вреда. А плохой врач — который даже хорошими методами умудряется накосячить.

Если бы мне нужно было лечиться, я бы пошел к плохому угрюмому врачу — он неприятен в общении, он берет дорого, штаны последние снимет — но он вылечит. А бесплатная государственная медицина, даже если встретит меня как сочувствующий и дружелюбный доктор, пусть идет лесом: я себе дорог, я себе нужен.

Отсюда возникает вопрос мотивации — что первично в выборе профессии: мальчик хочет стать врачом, потому что нравится лечить, или он хочет деньги большие зарабатывать, как в Америке, где врачи — одно из самых зажиточных сословий?

Деньги — это одно. Любовь к профессии — другое. Если ты так любишь процесс, что для тебя деньги не очень важны, их тебе никто платить и не будет. А зачем, если тебе сама работа в радость?

Если же человек сделал выбор профессии из-за денег, он выберет ту медицинскую специальность, где деньги заработать легче. И ту страну, где за то же самое больше платят…

Я не во всём и не всегда соглашаюсь с Блюмом. У меня на какие-то вопросы своя точка зрения, у него… А у него нет точки зрения! Вместо неё у Блюма философская конструкция, которая похожа на счетверённый пулемет и выглядит так:

— Когда человек рождается, перед ним открыт мир. Потом этот мир сворачивается до кругозора, кругозор до угла зрения, а угол зрения постепенно вырождается в точку. Точку зрения. Поэтому если вы спросите меня: «А какая твоя точка зрения?» — я честно отвечу: «Да никакая!»

Из этой штуковины Блюм расстреляет любого, кто приблизится к нему на расстояние выстрела. У Блюма и правду нет точки и угла зрения. Вместо угла зрения у него сектор обстрела. И точка открытия огня.

Прекрасная позиция! Отличная установка! Я, пожалуй, себе такую же куплю…

Но возвращаясь к теме, скажу: в одном я с Блюмом твёрдо согласен — когда он говорит о необходимости замены Родины с большой буквы на место жительства. И в особенности это касается врачей. И в особенности — врачей хороших.

Медицина интернациональна. Это общечеловеческая ценность. Она вне политики и вне государственных границ. Недаром даже во время войны во врачей стрелять запрещено международными конвенциями. А раз так, требовать от врача какого-то местечкового внутриграничного патриотизма глупо. Тем более от Блюма. Такие орлы в неволе вообще не размножаются. А не будь он орлом, разве воспарил бы так высоко?

Собственно говоря, Блюм с этим и не спорит:

— У меня профессия мирная. Я даже голосовать не хожу. Зачем врачу голосовать? Ты мне другое скажи — остаемся или уезжаем? Я уехал, теперь живу в Испании. И бесконечно рад, что в свое время в Барнауле проехал случайно одну остановку и поступил вместо политеха в мед.

Тогда он сделал это совершенно неосознанно, благодаря странному случаю. А теперь выбор между точной наукой и медициной — наукой неточной (да и наукой ли вообще?) объясняет так:

— Я считаю, что медицина должна когда-нибудь стать точной наукой. А пока это схоластика. Медикаментозная медицина. Где лечит не врач, а таблетка. Врачу нужно только знать, что прописать по протоколу…

А вот Блюм лечит вне протокола. И как верно заметила его дочь, работает на «отходах медицины», подбирая самых состоятельных клиентов, потому что, имея уникальное предложение, имеет смысл работать только в самом верхнем сегменте рынка — среди наиболее платежеспособных клиентов: всё равно одного Блюма на всех не хватит. Значит, надо отсекать лишнюю аудиторию финансовыми барьерами. И делать эти барьеры ровно такой вышины, чтобы времени хватило на всё — и на просочившихся сквозь барьеры клиентов, и на семью. Когда-то в королевской клинике Англии он пахал по 12 часов. Прошли те времена. Наступила эпоха углубления в себя.

— Сейчас для меня главное — процесс самосовершенствования, самопознания, самоудовлетворения.

— А семья при этом на первом или на втором месте?

— Семья внутри. В самолёте когда летишь, там тебе говорят: маску одеваешь сначала себе, потом ребенку. Это правильно. Если не спасешь себя, не спасешь и других. Поэтому сначала я забочусь о себе, потом о близких, а до остальных — когда очередь дойдет.

Я обещал рассказать читателю и даже начал с этого главу, как Блюм дошел до жизни такой, как он стал Блюмом, про его истоки и корни, но слегка отвлекся, уйдя в притчи и взгляды Блюма на медицину. Однако расстраиваться не нужно! До глубин прошлого я ещё доберусь, и торопить меня не стоит, это чревато: перепрыгивая через ступеньки, можно поломать то, чем прыгаешь. Поэтому я сейчас осторожно иду против реки времени и, преодолевая её плавное течение, остановился неподалеку от того момента, когда Блюм принял для себя судьбоносное решение — в каком направлении двигаться в медицинском поле.

— Перед многими врачами встает этот вопрос — куда идти дальше? Ну, закончил ты институт, это первая ступень. Прошел интернатуру, получил доступ к телу. А дальше что бы будешь делать с этим телом? Чего ты вообще хочешь от жизни? После получения дипломов все мои сокурсники с низкого старта побежали вверх по карьерной лестнице. Бегом рванули. Куда? А кто куда! Тут надо представить себе цель. Если эта цель — стать ученым, мировым светилом, ты должен четко представлять, сколько ступенек должен пройти, прежде чем попасть на ту, откуда тебя будут слушать.

И лучше, конечно, пройти самым коротким путем. У хирурга таких ступеней — охренеешь! У терапевта их ещё больше, до шестидесяти лет будешь по этой лестнице лазать, и тебе доброго слова никто не скажет. А есть направления, где сплошь белые пятна и черные дыры. Они всегда находятся на стыках наук и дисциплин. Там совсем мало ступеней, там непаханое поле. Начинаешь анализировать и вдруг видишь — на стыке медицины и спорта ничего нет! Врачи не знают спорта, спортсмены не рубят в медицине. Второй подобный стык — медицины с точными науками. Ещё один — стык медицины с биологией, мы же все животные.

Я свой выбор сделал. Я работаю руками. Нормальный врач никогда не выйдет из-за стола и не станет работать руками. Поэтому меня многие спрашивают: ты же профессор, как ты можешь опуститься до рукоделия, массажистом ведь может работать человек со средним образованием. Они путают массаж с тем, что делаю я. Это как с шахматами. Спроси начинающего: ты, мальчик, в шахматы играть умеешь? Умею, дядя!.. Спроси гроссмейстера, и он скажет: умею!.. Но это разные уровни игры, хотя и тот, и другой фигурки двигают вроде бы одинаково. Но у меня — не массаж! Совсем не массаж! Я при внематочной беременности, когда яйцеклетка имплантировалась в трубе, ударом могу ее оторвать. Потом смотрим на УЗИ, а она в просвете матки. Я её отслоил! И это на обычный удар не похоже. Потому что руки от тела я не отрываю. Бью всем телом. Под определенным углом. Фокусируя удар куда нужно. Я сначала разработал этот удар в голове, потому что хорошо знаю матчасть. Потом начал тренироваться. Семь месяцев тренировался. На седьмом начало получаться. И то с правой руки могу, а с левой не получается. Хотя у меня обе руки ведущие — молоток держу в правой, в теннис играю левой и бреюсь левой.

Но для того, чтобы творить такое, мне самому через очень многое пришлось пройти, например, разобраться с онтогенезом — нужно же было понять истоки вертикализации, как человек пришел к прямохождению, зачем возник четвертый изгиб позвоночника и как это отразилось на внутреннем метаболическом котле…

Медицина — та область, о которой Блюм думает постоянно:

— У врача всегда есть выбор — пойти работать в государственную контору, где платят меньше, но гарантий больше. У государственной карьеры очень много плюсов — самому думать не надо, за тебя все решат: как тебе одеваться, как вести себя с пациентом, что ему прописывать, согласно протоколам. Если он помер, ты не виноват: лечил по протоколу! Не ты этот протокол придумал, не тебе и отвечать! Твоё дело маленькое — посмотреть анализ, прописать таблетку. Как их принимать, в инструкции тоже написано. Поток! Конвейер!.. А я — кустарь-одиночка. Это мой выбор. Самому возглавить институт — жизни не хватит, локтей не хватит. Поэтому я ушёл туда, где меньше толкотни и короче путь наверх — в частную медицину, в частную науку и в белое пятно. В те болезни, которые не может излечить государственная медицина.

Медицина официальная — это пассивные методы, с клиентом там обращаются как с куклой: его лечат, а он лечится. Методы стандартизованные, и пациенты там все на одно лицо, стандартизованные, только по весу различаются.

Медицина официальная жизнь спасает. А я занимаюсь восстановлением здоровья. Жизнь — бесценна. Поэтому медицина бесплатна. А здоровье — роскошь. Поэтому я беру деньги. Ну, а то, что у меня люди попутно от болезней избавляются, так это побочный эффект. Моя формальная адресация — к процессам физиологического восстановления. Могу я начать парализованного оздоравливать? А кто мне запретит? Ну, а то, что он потом встал и побежал — это извините, позитивный, но побочный эффект.

Если речь идет о жизни и смерти — тогда вам на стол к хирургу. Он вам с удовольствием чего-нибудь отрежет. И вот мы уже имеем минус ткань, минус кусок организма. Теперь организму нужно эту дыру заделать. А если химиотерапия? Да это же войсковая операция с применением химического оружия на своей территории! Ну и что бедному организму после всего этого остаётся делать? Жизнь ему сохранили. Качество жизни — нет. А я как раз и занимаюсь качеством жизни. Заряжаю человека, как батарейку. А это возможно только активными методами. Движением! Так устроен человек, что заряжается он только при движении. Недаром утренняя гимнастика называется зарядкой. Но для того, чтобы лечиться активными методами, у человека должно быть много времени. Время — это ресурс. А у бедного времени нет. Он вынужден работать.

— У бизнесмена тоже времени не особо много — бегают они всегда все в мыле.

— Но бизнесмен, в отличие от бедного, может поменять приоритеты. А бедный нет, он вынужден работать. Знаете, я по эту сторону баррикад давно, многое видел. И скажу вам, что человек, который приходит восстанавливать здоровье, и тот, кто идёт на стол к хирургу — это разные люди. В медицину человек побежал, потому что боится сдохнуть. А здоровье восстанавливать человек должен для чего-то и для кого-то. На что-то опереться ему нужно, чтобы совершить этот подвиг работы над собой. Это самое здоровье должно быть кому-то нужно — ему самому или его близким. Но человек говорит: мне здоровье, в принципе, не помешает, но делать я для этого ничего не хочу! И тогда я ищу — а кому его здоровье, кроме него, ещё нужно. Кому он, кроме себя нужен? И вижу, что на жену я опереться не могу, на детей не могу — они только и ждут, когда он сдохнет и наследство оставит. А нужен он только своей собаке, но на собаку я тоже опереться не в силах: я с ней поговорить не могу.

Еще раз: здоровье — роскошь, без него жить можно. Ну, а раз здоровье роскошь, оно продается и покупается. И человека ещё надо подвигнуть на приобретение этой роскоши. Он должен понимать своё плачевное состояние. Поясню. Вот смотрите, у ребенка с ДЦП ничего не болит. А как должно быть, он не знает. И потому не тяготится своим уродством. Но он здоровым нужен родителям. И они его начинают принуждать работать над собой. Потом он втянется, почувствует вектор и будет сам стараться, но сначала ему нужно внешнее принуждение. Родительское. Или неродительское — бывает, что нянькам это больше надо, чем родителям!..

А бизнесмен — это человек, который мыслит определенным способом: такая цена логичная, а такая нет. И поскольку здоровье продается и покупается, он может оценивать стоимость моего предложения. Вот столько на лечение жены дам, а столько не дам — за такие бабки я лучше новую найду. И я начинаю искать границу между «буду» и «не буду» с точностью до тысячи. Мне просто интересно. Ищу точку перелома. Мне его психология интересна. Я этим приемом хочу вытащить его из его мира бизнеса туда, где деньги не главное.

Их же заносит порой от денег! Он приходит, пинком дверь открывает. Это надо увидеть хоть раз… Я таких сразу спрашиваю: вы ко мне как к последней инстанции пришли? И он сразу понимает, к чему я веду: если я для него — последняя инстанция, придется дорого заплатить. Нет, говорит, не как к последней. «Тогда уходи! Потому что я занимаюсь только теми патологиями, с которыми никто сделать ничего не может. Я один такой во всем мире». И тогда у него в голове проясняется. И гонору сразу становится меньше…

Необычен Блюм, сидящий в облаках на тех высотах, на которые обычный врач не залетает: ему становится дурно много ниже. Поэтому и подходить к Блюму с привычными мерками нельзя. К нему потому и обычные критерии медицины не подходят, например, процент выздоровевших. В медицине обычно это стандартный показатель. Вот так лечим — вот столько при этом выздоравливают.

К Блюму сей критерий не применим. Потому что у него выздоравливают все — кого он берет. Если взял — сделает. Не стал брать — извините. А берет он, ориентируясь не только на платежеспобность. Но и на личностные особенности.

— Вижу, что человек работоспособный и будет всё выполнять, — беру. Не нравится человек — не беру. А ещё я смотрю на объем своих личных трудозатрат. Сейчас все, что требует моего личного большого участия, я не беру. Мне проще взять десять простых по тыще, чем одного сложного за десять тысяч: деньги те же, а труд разный. Я не работаю в государственной медицине и потому в этом отношении человек свободный. Это казённые врачи не имеют права не брать, они обязаны лечить всех. У них и методы стандартные, одинаковые для всех. А я лечу нестандартно и создаю методику каждый раз под человека из прежних наработок. Я — вольная птица, мне приказать невозможно, я ни от кого не завишу. Можно даже сказать, что я и не врач. Я продавец. И я не лечу. Я продаю здоровье.

— А ещё какие-нибудь есть критерии — брать или не брать человека?

— Тех, с кем может справиться казённая медицина, я не беру. Я всегда смотрю три вещи — историю жизни, историю болезни, историю лечения в деталях. Вместе получается история судьбы.

— Получается, вы ему судьбу исправляете параллельно с лечением, точнее, с накачкой здоровьем?

— Скажем так, меняю вектор. Но при этом всегда должно присутствовать «зачем». Спрашиваю: а зачем тебе быть здоровым? И как ты себе это представляешь, ведь у тебя и сейчас ничего не болит. Но тебе этого мало, ты пришел за роскошью. Ну, так как ты себе эту роскошь представляешь?

— Он ответит как путный: куча эндорфинов в крови и постоянная радость от жизни.

— О-кей. Тогда озвучьте лимит времени и деньги, которые вы на это выделяете. А я вам скажу, возможно или нет. Вы когда-нибудь ремонт делали? Тогда должны знать, что строители считают стоимость своей работы от стоимости материалов. И я тоже. Чем дороже материал, который ко мне попадает, тем дороже работа. Дороговизна определяется статусом. Богатый клиент заплатит больше: он стоит дороже.

«Как!?» — этот вопрос часто вставал у меня во время бесед с гуру, когда в мою голову приходила какая-нибудь очередная болезнь, которую, на мой взгляд, ну никак нельзя было исправить, вылечить, ликвидировать с помощью изменения форм-фактора. А Блюм это делал!

Однажды он, рассказывая о жизни, поведал, что одно время занимался врачебным калымом. «Ездил калымить» — это его слова. То есть брался, как кочующий строитель, за единичные заказы. За штучную работу. Хенд мэйд. И один из этих «заказов» он мне описал: мальчик 15-ти лет — врожденный вывих ноги, укорочение ноги на 7 см, деформация голеностопного сустава, порок сердца… По условиям контракта мальчик считался «сделанным», когда огромный Блюм на нём сможет сидеть верхом, а сам мальчик сможет бегать по 10 километров. Сделал!

И вот в момент, когда Блюм перечислял мне букет диагнозов, только один из них колокольчиком динькнул в моей голове, возбудив вопрос — «как?» Только один. Уже зная Блюма, я мог себе представить работу над внешним контуром — ногу вытянуть, вывих врожденный выломать обратно, голеностоп исправить… Но, блин, порок сердца!

Врожденный порок сердца-то как можно исправить всей этой блюмовой ортопедией? Какая связь?

Но она нашлась. Как ранее нашлась с диабетом, астмой, внематочной беременностью…

— Представьте себе, что у ребенка в сердце клапана не до конца закрываются, просвет остается. Это и есть порок сердца. Почему такое произошло? Да просто сердце разъехалось в разные стороны, клапана растащило — вот вам и порок. А если мы сердце возьмем и вот так вот соберем «в кучку» — клапана будут перекрываться. И нет больше порока сердца.

— Но как можно изменить форму сердца?

— За счет изменения внутреннего пространства внутри тела, за счет изменения формы грудной клетки. Ребра, позвоночник. А еще бывают спайки сердца с перикардом, спайки с легкими, измененное положение. Если вы все это повыправите, поразрываете, проблема уйдет. Сердце как ходики: криво висят — плохо идут.

— И сколько времени на это нужно?

— 7–8 месяцев целенаправленной индивидуальной работы. Теперь вы понимаете, что это не для всех?

Понимаю. Я понял это уже давно. В поликлинике сто пациентов на одного врача, который отстреливается от них таблетками, медсестра не успевает снаряженные ленты подносить. А здесь — один врач почти год целыми днями неотрывно привязан к пациенту. Уникальный эксклюзив! Роскошь для сверхбогатых. Но, забегая вперед, могу сказать — кое-что из блюм-системы всё-таки может быть доступно ширнармассам. Даже упражнения кое-какие дам чутка, как обещал. Но попозже. Не отвлекайте меня!

Я же вот начал рассказывать историю возникновения новой медицины, как говорили римляне ab ovo — от яйца, в смысле от самых истоков, идя против течения хронологической реки, дошел до института, намекнул даже на предков и родовые склонности. Но всё время отвлекаюсь, отвлекаюсь… Теперь хотелось бы на этом остановиться подробнее.

Как-то, сидя на огромной террасе испанского дома, парящего над Гибралтаром, как Блюм над медициной, я спросил хозяина, что заставило его вернуться в медицину после того, как он из неё ушел.

На самом деле два вопроса одинаково сильно волновали меня. Первый — почему он пришел в медицину, подчинившись диктату бессловесного автобуса. Второй — почему, уйдя из медицины, он в неё вернулся, едва прозвенел колокольчик перемен. Ведь тогда, в момент краха красной империи, открылись сразу тысячи дверей — банки, биржи, торговля, недвижимость. Но Блюм вошел в ту, из которой когда-то вышел.

Почему?

Вот тогда и прозвучали впервые слова «медицина — дело жизни». Когда-то заниматься им гордому орлу было невозможно — в тесной клетке советской системы он не смог бы даже расправить крылья. Так, клевал себе чего-то из кормушки. А потом, когда прутья исчезли, дело жизни властно поманило пальчиком и велело: «Расправляй!»

Он и расправил. Помахав на прощанье огромными крыльями райпотребсоюзам, которым отдал семь или восемь лет жизни.

А когда я спросил, не забылась ли за эти годы медицина, не сложно ли было возвращаться в профессию, Блюм просто ответил:

— Нет. Я ведь всегда занимался тем, чем занимаюсь сегодня. Я занимался этим с доинститутских времен.

И это для меня стало настоящим открытием. С каких еще, блин, доинститутских времен? И как медициной можно заниматься, работая в торговле?

И оказалось…

— Медицина — это не только работа в больнице. Это не печать в трудовой книжке. Это процесс познания, который тебе никто запретить не может. У тебя есть ты, у тебя есть родственники, у тебя есть друзья. У тебя есть две руки. Если ты идёшь по своему пути, у тебя ограничений нет. Тебе должность-то официальная не нужна. Если ты работаешь хирургом на должности, то ты, конечно, работаешь хирургом. А если ты занимаешься самопознанием и разработкой своих каких-то авторских приспособлений, методик, оздоровительных решений, то знания отдельно, а трудовая книжка отдельно. Деньги ты можешь зарабатывать где угодно, например, в торговле, но у тебя есть свободное время, ты можешь посвятить его чему угодно.

— Так что вы делали конкретно в медицине, работая в торговле?

— Тогда это называлось костоправство, потом это стало называться мануальной терапией.

— Этому в медицинских институтах не учат.

— А для этого не надо учиться, для этого надо иметь нужный склад ума и способностей. Я просто вырос в этой среде. У нас дома все этим занимались — бабушка, дедушка…

— Они были костоправами?

— Не в обычном представлении. В нашем понятии костоправство — это очередь страждущих, стол и бабка, которые хреначат народ из очереди на этом столе беря за это рубли. У нас было не так.

— А у вас, стало быть, это было эпизодически и не поставлено на поток? — спросил я. И не угадал…

— Это ни в коей мере не было эпизодически. Но это ни в коей мере не было поставлено и на поток. Это было решением каких-то внутриклановых проблем — на уровне семьи, на уровне внуков…

— А их кто учил — деда с бабкой?

— Я не знаю. Понимаете, тогда этот вопрос вообще не стоял. В те времена мною это воспринималось совершенно естественно. Тем более бабушка всю войну проработала медсестрой в военном госпитале. Могла оттуда набраться. А у деда свои представления обо всем этом были. Насколько глубокие? Ну, настолько, что нам никогда не дали ни одной таблетки в детстве.

Понимаете, это сейчас, на фоне огромной фарм-индастриал-медицины, такое смотрится странно, потому что другие привычки уже выработались у народа. А тогда, в послевоенные годы, в далекой провинции, где в ссылке перемешались народы… Вот сегодня в Индии где-нибудь подверните ногу или пораньтесь — и вам любой человек с улицы поможет или скажет, какую траву приложить, что сделать. У нас это тоже редуцированно осталось в виде совета приложить подорожник к ранке. Потому что во времена, когда нет вокруг современной медицины, вправление вывихов, смещений, извлечение инородных тел, вызывание поноса и рвоты, снятие судорог, знание о каких-то растираниях после ударов — это всё было естественным знанием, растворенным внутри самого народа. Тебе бабка лучше вывих вправит или заговорит от фурункулов, чем врач. Она же и роды примет. Не было врачей, не было его величества Таблетки. А выживать было надо… У ребенка припадки. Что-нибудь пошепчут, голову подкрутят. И это все воспринималось естественно.

— Так. С бабкой вашей ясно, она хоть какое-то отношение к медицине имела — работала медсестрой в военном госпитале. А дед? Он кем работал?

…Дед Блюма был начальником кузнечно-прессового цеха. И это обрамление выглядит совершенно прелестно, учитывая одну историю, которую рассказал мне Блюм. В этой истории его кузнечно-прессовый дед посрамил всю советскую медицину, сделав со своим внуком то, чем потом будет заниматься всю жизнь сам Блюм — сработал на отходах производства. То есть спас внука тогда, когда его не могла спасти целая медицина.

Было так. Лет в пятнадцать Блюм сломал руку. Оскольчатый перелом. Полтора месяца рука провела в гипсе. А когда гипс сняли, выяснилось, что рука полностью не разгибается. И началось! Согревающие компрессы из озокерита и парафина, лечебная гимнастика и прочее всякое, что в народе получило название «мертвому припарки». Раскачают вроде руку, потом она болит, сустав пухнет, а толку нет — рука прибавит чуть-чуть в разгибании градусов десять, а затем их теряет. Год ездил мальчик на эти бессмысленные процедуры. Год смотрел дед на его страдания, после чего заявил:

— Что-то не то они тебе с рукой делают. Собирайся, поехали!

И вывез парня на озеро. Там разложил складную дюралевую лодку, вывез на ней внука на середину озера и велел: «Греби от себя!» А сам прыгнул в воду и уплыл.

И юный герой нашего рассказа часов шесть по этому озеру греб от себя, разгибая руки, то есть плыл в ту же сторону, в какую смотрел. И весь следующий день от себя греб, преодолевая мягкое сопротивление воды. И за эти два дня рука заработала, как прежде. Так дед сделал за два дня то, с чем год не могла справиться вся медицина.

Это был великий урок. Урок эксцентрики, то есть работы мышц на преодоление сопротивления. Урок движения, которое заведомо лучше всяких лекарств и припарок.

С остальными своими проблемами мальчик дальше уже справлялся сам. А их было немало. И они были серьезными. Эти проблемы были, возможно, ещё одним стимулом для того, чтобы преодолеть те самые нелогичные и никак не вытекающие из прошлой жизни ступени медицинского института.

Ревматоидный полиартрит, например, Блюм у себя вылечил. Атопический дерматит. Это всё неизлечимые вещи. Медицина их с большим энтузиазмом лечит. Но не излечивает. Не может потому что. Неясная, пишет, этиология.

А студент медицинского института Евгений Блюм смог. И вылечил.

— С ревматоидным полиартритом у себя я разобрался ещё курсе на втором…

И атопический дерматит победил примерно тогда же. Для медиков и людей, которые всю жизнь этим мучаются, — сие, звучит, наверное, фантастически. Но это же Блюм. Он всё знает! Точнее, у него на всё свой взгляд есть. Вам, как традиционному врачу, данный взгляд может не нравиться. У вас, быть может, свой есть взгляд на проблему атопического дерматита, в сто раз лучше, умнее и правильнее. Только вот Блюм лечит атопический дерматит, а вы просто бесплатно имеете свою точку зрения. Ну и имейте, ваш с ней секс все равно бесплоден!

А я лучше Блюма послушаю:

— Это многоступенчатая задача. Любые кожные заболевания — сложный комплекс из проблем печени, желудка, желчного пузыря и кишечника. Что-то мешает правильно работать вашим потрохам! И начинать нужно с них. Первая ступень — сначала — выровняться и выставить внутренние органы, восстановить кровоснабжение и дренаж, иннервацию, убрать спайки, где они есть. Но когда вы уберете первопричину — решите эти топографические и дренажные проблемы потрохов, наступает второй этап — чистка самого организма. Нужно отрегулировать питание, отголодать своё. Я на черном хлебе голодал, тогда хлеб ещё был нормальный. Килограмм пятнадцать скинул, а то и двадцать… И только после этого надо приступать к третьему этапу — восстанавливать кожу. Это отдельная песня. Вы должны будете разрушить и убрать всю патологическую ткань, усилить и ускорить процессы обновления, восстановить нормальную трофику кожи. И знаете, когда человек начинает скребком вскрывать весь этот дерматит, до живого места, до крови, до живой ткани, смотрится это не особо пристойно. Но зато потом это начинает заживать. У меня до сих пор на сгибах рубцы остались. Но лучше рубцы, чем бесконечный дерматит…

А ещё интересно, как он с желудком разобрался. Блюм вообще был чертовски болезненный мальчик. И не очень счастливый. 22 перелома за жизнь перенёс — нарочно не придумаешь!.. Но тут ключевое слово «был».

Короче, желудок его давно донимал. И в какой-то момент жизни до того дошло, что практически перестал у Блюма желудок принимать пищу. Только белый хлеб с молоком мог кушать с грехом пополам. Остальное — как входило, так и выходило.

Беда!

И расправился Блюм с этой бедой одним движением. Всего одним движением. Но чтобы совершить это движение, он сначала построил себе приспособление, некую конструкцию — упор для спины, на котором расположился и сам себя дёрнул.

Проблема была в том, что сфинктер, разделяющий пищевод и желудок, провалился в отверстие диафрагмы и занял неподобающее ему место — за диафрагмой. Выдернув сфинктеральный узел обратно, Блюм раз и навсегда избавился от проблем с желудком. И потом таким же образом — одним рывком — помогал морякам, у многих из которых из-за морской болезни и постоянной рвоты начинаются подобные проблемы с желудком. Здесь Блюм уже обходился без всякой конструкции — коленом в спину упирался и дёргал.

Это только выглядит просто: один рывок — и проблема решена. Фактически же, как говорит Блюм, «тут много связанных взаимопроцессов».

— Сначала, прежде, чем продёргивать мышечный узел сфинктера через диафрагму, вы должны маленько подрасправить узлы позвоночника и решить ещё кое-какие проблемы. Это сложная процедура. И это вещи, которым нельзя просто взять и научить по типу «показал — научил». Как нельзя научить виртуозности. Попробуйте попадать все время в десятку, бросая ножик или топор. Если вы этого достигли и делаете с полной безошибочностью, то вы принципиально будете отличаться от всех остальных людей! Потому что остальным будет как минимум страшно, если яблоко-мишень поставить на голову живому человеку. А врач как раз и имеет дело с живым человеком.

— Но вы ведь тоже когда-то начинали! И научились. Значит, можно научиться!

— Ну, вот, мы с вами невзначай снова вернулись к вопросу, который вы мне постоянно задаете, Александр Петрович, — можно ли этому научить, чтобы не пропало… И вы уже знаете ответ. Многие умеют на пианино играть? Да миллионы! Но гастролирующих виртуозов, типа Рихтера — по пальцам руки можно пересчитать. А если спросить этого Рихтера, как же так ты играешь здорово, ответит: я лишь вовремя нажимаю нужные клавиши. Просто ведь, правда? Один рывок — и нет проблемы… А вот дальше в ответах хода нет. Потому что следующий вопрос: а как? а как ты это делаешь?.. Да просто делаю! Божий дар, как говорится. Вот есть такой великий кардиохируг Мешалкин. Он во время операций пальцем нужное отверстие в сердечной ткани прорывал. Пальцем! Никто так не мог, а он мог. Так и я — мне это сверху дано. При этом возникает порой ощущение, будто тебя по жизни ведут. Вот с какого бы хрена автобус проехал не туда? И полно в моей жизни было таких случаев, различных удивительных стечений обстоятельств, совпадений направляющих и подталкивающих. И это тот случай, когда, если не будешь подчиняться законам судьбы, она потащит тебя за волосы. Она же меня вытащила из потребкооперации, для чего ей целую страну развалить пришлось.

— Знаете, Доктор, мы находимся с вами не на берегах Гибралтара. Это иллюзия — всё, что нас окружает — этот запах, этот ветерок, пальмы, Африка за сверкающим морем. На самом деле мы находимся внутри книги. Мы сделаны не из клеток, а из букв. И там, выше по тексту, в молитве к нашему Господу, читателю я уже разъяснял данный вопрос — нельзя научить писать, как Никонов или какой-нибудь там, прости господи, Пушкин. Но моё стремление понять систему и сохранить в ней то, что возможно сохранить, разделив искусство и ремесло, заставляет меня задаваться этим вопросом снова и снова. Вот есть человек, который научился лечить все болезни. И что — эти знания уйдут вместе с ним? Не могу смириться! Можно ли научить хоть кого-то хоть чему-то?

— Именно поэтому и возник вопрос технологии — вложить мои знания в конструкции, потому что обучить этому я не могу. Начинаешь учить, а человек не понимает. Потому что не чувствует. Что такое вообще понимание? Это или привычка, или непосредственное чувствование. Физики привыкли к понятию электрона, и им кажется, они понимают этот объект. Хотя ни увидеть, ни пощупать его мы не можем. Об твёрдое ударился — шишку набил. И потому мир твёрдых вещей, которые нас окружают, мы прекрасно понимаем, потому что ощущаем его непосредственно. Хотя физики могут возразить, что никаких «твёрдых столкновений» в нашем квантовом мире не бывает, все тела взаимодействуют только на уровне обмена квантами между электронами. Вот и моя система мною ощущается непосредственно, и потому я её понимаю. А вот с объяснениями может быть напряжёнка: пока люди не привыкнут к тому, чего не ощущают, не поймут. Или пока не начнут ощущать. А для этого нужно повторять, а не спрашивать. Поэтому перед нами сейчас стоит задача — не объяснять никому биомеханику, а вообще миновать этап объяснений — вогнать всё в железо и в программы, сделав такие системы, которые сами будут работать с человеком. Домохозяйка не обязана разбираться в электротехнике. Она просто втыкает вилку в розетку и знает: прибор заработает. А что у него внутри — не её дело. Вот что мы должны сделать. Вот о чём надо говорить. А не об эксклюзивных вещах, типа продергивания сфинктера через диафрагму, прошибания стеноза или отслаивания яйцеклетки одним ударом…

Именно поэтому рассказывать про такие случаи Блюм не любит. А мне, как автору, именно они очень нравятся. Красиво же! Эффектно! Один раз поддел, дёрнул человека — и тот навсегда избавился от проблемы, мучавшей годы. Но эти случаи, хоть и производят магическое впечатление, редки, нехарактерны и, по словам Блюма, «всего лишь демонстрируют возможности метода при некоторых обстоятельствах». Но основная масса проблем всё-таки требует долгой работы да и выглядит не так ярко. К тому же Блюм на планете один, на всех его не хватит. Это минус. А плюс в том, что решение большинства неизлечимых проблем, которые мучают большинство населения, можно переложить на автоматику, о чём ещё будет разговор…

Глава 7. Трансерфинг реальности

Есть такая теория — чего ярко замыслишь себе в жизни, что намечтаешь, то и сбудется непременно. Только плотно работать надо со своими мечтами, и тогда они воплотятся в материю. «Не стоит прогибаться под изменчивый мир, пусть этот мир прогнётся под нас» — это ведь целая философия! И действительно, раз мир изменчив и гибок, отчего бы не согнуть его так, как хочется, по своим лекалам? Буквально в бараний рог?

Жила-была одна девочка в горах Кавказа. И очень ей нравились горы. Горы и вправду красивые! А ещё девочке нравилось море, её родители часто возили на Чёрное море, километров за пятьдесят. Очень яркие были впечатления у девочки и от гор, и от моря. Так запечатлилось в ней всё это, что девочка даже замечталась однажды: а вот бы жить так, чтобы и горы были видны из дома, и море.

И теперь она так живёт. Вот ровно так, как мечтала. Позади её дома — горы. Впереди — сверкает на солнце Средиземное море. А кругом персики, пальмы и прочая такая лабуда… Людям, которые готовы к переменам, жизнь позволяет себя менять. И здесь я ещё раз повторю то, что пытаюсь донести до читателя с самого начала книги. Внимайте…

Мы живем в мире воспринимаемом. А наше восприятие мира зависит от образа мыслей, стиля мышления — наработанных программ, привычек, способов реагирования. А стиль мышления, в свою очередь, является функцией тела. Потому что мозг — просто один из органов тела и его функционирование зависит от того, как тело работает. Работа метаболического котла зависит от экологии, от того, что мы едим, чем дышим, как спим, как и сколько двигаемся. А также от форм-фактора нашего тела. Экологию можно поменять, уехав из своего промышленного города в места более благоприятные. Социальную экологию можно поменять, поменяв страну. Тело поменять труднее.

Но если всё же поменять форм-фактор тела, изменится работа всех его органов, включая такой орган, как мозг. Появится другой взгляд на жизнь, другое восприятие, другое реагирование. А это значит, что воспринимаемый мир вокруг изменится. Мир вокруг нас состоит, по преимуществу, из других людей, они начнут по-другому к вам относиться, откроются новые возможности и перспективы, появятся новые люди.

Форм-фактор тела есть не что иное, как линия судьбы.

Есть у меня в Москве знакомый психотелесный терапевт, дама. Работая с психикой и телом клиентов, она меняет им жизнь. Много лет пребывавшие в одиночестве женщины вдруг находят пару. Жених, который раньше жмотился даже босоножки подарить, вдруг берет за руку и ведет в автосалон покупать машину. Бесплодные рожают. Мир преображается!.. Люди меняют страну, окружение, переформатируют вокруг себя финансовые потоки в свою пользу.

Пока ты жив — перемены возможны! Вот и девочка, о которой я начал рассказывать в начале этой главы, постепенно пришла к своей мечте. И теперь живет в ней. Налево голову повернула — гора. Вниз посмотрела — трое детей бегают. Направо взор обратила — Гибралтар сверкает.

Звать девочку — Лена. И говорим мы, как вы, наверное, уже догадались, о жене Блюма.

Она к своей мечте шла долго. Лет ей, когда они встретились, было уже достаточно за тридцать — в диковатые советские времена таких называли старородящими, а она ещё даже никого и не родила. Работала врачом, детским пульмонологом. Прописывала детишкам с легочными проблемами гормональные препараты, как положено, — все же прописывают! А потом познакомилась с Блюмом, которому на тот момент было уже хорошо за полтинник. И который тогда ещё крутился в кругах медицинского официоза и даже должности разные занимал, что позволило ему и профессором стать, и докторскую защитить.

Они случайно познакомились. Весь мир состоит из случайностей. Только некоторые умеют ими воспользоваться, а другие профукивают… Короче, познакомилась Лена со странным доктором и была поражена: от тех болезней, которые современная медицина считает неизлечимыми, оказывается, можно избавлять! И вот человек, который это делает! Голыми руками!

Ну, и как же ей было дальше жить и работать после этого? Как, зная, что ребенка можно спасти, продолжать ему прописывать полагающиеся по протоколу, но по сути бессмысленные препараты? Это было своего рода профессиональным кризисом.

— Снимать бронхоспазмы лекарствами, после адаптации к ним организма увеличивать дозу, потом переходить на гормоны? И это в то время, как существуют, оказывается, методы избавления от болезни, а не от симптомов! Можно, оказывается, как этот удивительный доктор, просто расправить ребенку легкие. И это так логично! Видишь, что он делает, сразу вспоминаешь курс анатомии и понимаешь — блин, проблема в форме грудной клетки, при чем тут спазмолитики?

И сразу же у Лены возник шкурно-закономерный вопрос: а если свои дети вдруг появятся и заболеют?

— Если у меня будут дети, то, случись что, можно их будет к вам привести? — спросила Лена своего вновь приобретенного знакомого.

— Конечно, — вежливо кивнул Блюм. — Ведь это же будут мои дети!

Так и случилось…

И вот сижу я сейчас внутри мечты, которая стала реальностью, разговариваю с героем мечты пульмонологом Леной, и её докторскими глазами пытаюсь посмотреть на скалу по имени Блюм. На недосягаемые пики, теряющиеся в звенящей медицинской высоте.

Мне интересно: как она сама, став свидетелем необыкновенного, оценивает феномен Блюма?

И первое, что я от неё, как врача, услышал, было:

— Слушайте, Блюм — не колдун. Не шаман. Это надо понять. Никаких чудес. Блюм просто разработал метод. Вылечивают не его таланты и способности — они всего лишь позволили ему разработать метод, — а вылечивает сам метод. То есть, будучи разработанным в каких-то своих принципиальных основах, он уже может частично тиражироваться. Понятно, что Блюм, с его многодесятилетним опытом, сделает лучше, чем кто-то нахватавшийся. Но в мире есть люди, которые, поняв принципы и поучившись у него, отщипнули от глыбы по маленькому кусочку, эти кусочки старательно окучивают и используют, зарабатывая себе на хлеб с маслом и специализируясь на какой-то узкой области.

Я кивнул. Никаких возражений это у меня не вызвало. В конце концов, теорию относительности тоже разработал и придумал один гениальный человек по фамилии Эйнштейн. А теперь ею пользуются физики и инженеры в своих практических целях. Что же до Блюма…

— Есть вещи, которые он делает прекрасно. Например, если стоит задача восстановить тазобедренные суставы, которые хотели менять на железные. Бывает, пациенту говорят, что нужно менять оба сустава, он приходит к нам подготовиться к операции — чуть-чуть кровоток усилить в местах будущего вмешательства. А потом приходит делать обязательное УЗИ перед операцией, а ему говорят, что уже и не нужна никакая операция.

…Вот что такое, любезные мои читатели, усиление кровотока. Организм — система самовосстанавливающаяся. И единственное, что может помешать саморемонту — затык в транспортной системе. В нашем организме есть только одна транспортная система, которая может доставить к месту починки строительные материалы и «рабочих» — кровеносная. Наладьте её и забудьте о проблемах — дальше организм сам справится, вы и знать ничего не будете. А без налаженной транспортной системы таблетки принимать бесполезно — даже их якобы целебное вещество нечем будет доставить… Налаживание нормального притока и оттока — залог здоровья. Иными словами, главная проблема почти всех болезней носит транспортный характер…

Ладно, не буду больше отвлекать вас от прелестного пульмонолога, вам ведь любопытно, что она скажет. Мне и самому был интересен её взгляд врача на мужа. Вот говорят же, что нет пророков в своем отечестве, что большое видится на расстоянии. И тот, кто для всех — великий Пушкин и солнце русской поэзии, для уставшей жены просто неряшливый Саша.

Наш случай — счастливое исключение. Сама будучи доктором по опыту и образованию, Лена имела в руках багаж знаний и опыта, с помощью которого могла оценить масштаб того, что наворотил в медицине её муж, — и удивиться.

Его умения по переформатированию тела и вправду поражают. Он, например, может перевернуть неправильно лежащего младенца в утробе матери. Конечно, сегодня при неправильном предлежании плода — скажем, когда ребенок лежит ножками вниз — роженицу спасут: сделают кесарево, то есть вспорют ножом брюхо, вытащат младенца, а живот обратно зашьют суровой ниткой. Но это даже звучит страшно, и уж точно от этой процедуры пользы мало! Лучше рожать в штатном режиме.

— Потому как если проанализировать биомеханическую ситуацию, то кесарево сечение бесследно для ребенка не проходит, как любой аварийный режим. Для желудочков мозга новорожденного будет куча негативных вещей, обусловленных перепадом давления, и прочие разные неприятности. Но сама она не родит. Поэтому во все века повитухи пытались развернуть младенца. Они крутили младенца внутри утробы, наминая беременной живот. А что делает Доктор? Он крутит маму вокруг младенца — фиксирует живот, а мама в это время передвигается так, как он говорит. Это не за один раз делается, а аккуратно, потихоньку. Если задать импульс и направление, то ребенок сам начинает передвигаться.

В чём вообще основной принцип Блюма? Он включает в организме то, что не включилось по разным причинам, если говорить упрощенно. И это невозможно прописать ни в каком договоре, сформулировать как медицинский документ. Но можно назвать общим словом «оздоровление». И те люди, которые знают, что есть такой человек и такой метод, к нам приходят и детей приносят. Потому что главное в медицине — доверие к доктору. Я сама безоговорочно доверяю ему наших детей. И отца своего доверила, когда у него развился третий инфаркт. Кстати, весьма показательная была история!

Папа мой перенес два инфаркта, операцию на легком, а потом кто-то ему посоветовал, что хорошо бы посмотреть, как там работают сосуды в сердце — сделать коронарографию[1]. Я ему объяснила, что такое исследование делается с помощью специального средства — жидкости, которая вводится в коронарные сосуды. И эта жидкость загущает кровь, то есть сама по себе может спровоцировать какие-то проблемы. Обычно её делают людям, у которых и так всё работает не очень, а тут сгущается кровь ещё больше, что приводит к дополнительной нагрузке на сердце… В общем, не рекомендовала. Папа мне не поверил: кто я такая — дочь всего лишь, а тут ему целый участковый кардиолог насоветовал! И он пошел делать. Мы тогда в Москве жили…

И вот мне звонят в 10 часов вечера и сообщают: прямо на процедуре у вашего папы острый инфаркт развился, ему надо срочно делать операцию на открытом сердце. Оказалось, когда они ему вкачали эту жидкость для коронарографии, то увидели, что девяносто процентов сосудов сужены настолько, что практически не функционируют, а 10 % оставшихся не вытянули сгущенной крови — пока они всё это смотрели, снимали, записывали на диск, у него острые боли начались. Инфаркт! В такой ситуации уже нельзя делать стентирование, то есть при помощи зонда вводить через бедренную вену стенты для расширения сосудов, а значит, надо идти на шунтирование. То есть распилить ребра, потом открыть грудную клетку и обводить суженные сосуды байпасами — обводными трубками, пластиковыми дублерами. Но это же надо сделать так, чтобы не отскочило, потому что во многих случаях байпасы отскакивают, когда подают нормальное давление (во время операции человеку снижают давление и пульс, чтобы сердце поддерживало только мозги). Но если 8 часов человек должен быть в отключке в таком вот медленном режиме, то неизвестно, как он придет в себя и придет ли, — тем более человек с двумя инфарктами и без куска легкого. Проснётся ли он после наркоза? И кто будет оперировать, скажите? Не придет же сюда мировое светило в 11 часов вечера оперировать? Значит, будет какой-то практикант сейчас на моем отце тренироваться.

Это я им всё высказала. Они мне отвечают: а что, у вас есть какой-то выход?.. И вот я не как врач, а просто как дочка этого человека говорю: извините, выход всегда есть, но пусть уж лучше он тогда спокойно лежит, и не надо его мучить, уж если так. А сама включила голову, хожу и думаю: наверное, если его раскачать по методу Доктора, то можно быстрее, во-первых, вывести это густое лекарство оттуда, а, во-вторых, помочь сердцу внешним приводом. У нас есть методы влияния на грудную клетку, при которых, меняя внешнее давление, можно оптимизировать условия работы любого органа, в том числе и сердца.

Звоню Доктору, говорю, что, если я сейчас папу привезу с этим инфарктом? Он говорит: обещать ничего не могу, это будет твоё решение. И, вы знаете, этот момент я хочу особо прокомментировать, потому что человек — очень сложная система, это вам не компьютер: нажал — заработало. Поэтому человек должен сам всегда решать и отвечать за своё решение. И вот я пишу заявление в Первой градской, что я отца забираю. Они на меня смотрят, как на сумасшедшую, с учетом того, что я на 8-м месяце беременности, у меня вот такой живот, на дворе ночь. Спрашивают: наверное, вы не в себе, у вас энцефалопатия, куда вы его заберете? На что я отвечаю: знаете, если он тут пролежит еще часик-другой, то везти уже будет некого, а оперировать его я вам все равно не дам.

По пути в Первую градскую я ещё остановилась у аптеки на Ленинском, взяла адреналина, гормонов и всего прочего, на случай если отцу совсем плохо станет. Хорошо, что я и сестра, и врач, и вообще, много чего умею, в частности, уколы ставить… Короче, приехала и написала отказ. У отца стояла подключичная — чтобы, если что, можно было вливать адреналин сразу в вену, и я его прямо с этой подключичной забираю, осторожно вывожу. Они спрашивают: вы что, на реанимобиле что ли? Нет, говорю, на своей… Конечно, в Европе мне бы, наверное, его не отдали. А тут мы с ним прошли метров сто, сели в машину. Я банку с физраствором, которая с подключички, привязываю в машине, и мы едем по Ленинскому домой. К полуночи были дома. К этому времени вернулся и Доктор. И он начинает отцу, лежащему прямо с этой подключичкой, тихонечко раскачивать грудную клетку очень мягким валиком. Раскачивает час, потом тот полчаса отдыхает и снова час раскачивает и так далее. К четырем утра смотрю, отец поменялся — порозовел. Он-то спал в перерывах по полчаса, а мы не спали, качали его до 12 часов дня. А в полдень отец встал и сказал: «У меня уже ничего не болит, я пойду пройдусь».

Вот вам замена открытой операции на сердце.

Когда я эту историю рассказывала коллегам-врачам, они отвечали: ты что, сумасшедшая, никому больше не рассказывай!.. А ведь у нас были и другие случаи, которые классическая медицина даже понимать отказывалась. Эти случаи — лучшая демонстрация силы метода. И принципа своевременности, если говорить о моём папе: на следующий день было бы уже поздно. А так папа у нас за неделю оклемался спокойненько, внуков на плечах таскал на третий этаж. Мы потом сделали кардиограмму — никаких признаков инфаркта.

И ведь, казалось бы, так элементарно решается такая сложнейшая проблема! Просто мягкий валик, легкие нажатия, качания, туда-сюда, туда-сюда. И это вместо сложнейшей операции со вскрытием грудной клетки и распилом ребер! Просто надо знать, как качать, с какой силой, скоростью…

Теперь о детях. Блюм к ним неровно дышит, как вы уже поняли. Он и сам педиатрический закончил, и вообще нарожал кучу народу, поскольку видит своё продолжение в детях, любит возиться с внуками, правит их, крутит по-всякому. При этом у него очень здоровое и правильное отношение к данному материалу: дети должны быть качественными. К сожалению, в нашем политкорректном, слабом и глупеющем мире забыто главное правило, коему я всегда учу своих читателей: есть вещи поважнее жизни!

— А что может быть важнее жизни? — спрашивают глупые люди.

А важнее жизни — качество жизни, отвечаю я. Потому что жизнь вполне может иметь столь отрицательное качество, что смерть благом покажется. До сих пор не могу забыть одну из ТВ-программ, где обсуждалась ситуация, приключившаяся в Англии. Там врачи решили отключить от аппаратов искусственной вентиляции легких неизлечимо больного нежизнеспособного младенца — в связи с бесперспективностью любых мероприятий по его спасению. Родители и леволиберальная общественность сильно протестовали, крича, что всякая жизнь священна и её надо сохранять. При этом у младенца не было мозга!.. Вот эти розовые сопли гуманитариев нереально бесят!.. По счастью, английские врачи — люди практичные и аппарат искусственной вентиляции легких от бессмысленного овоща освободили: он понадобится для тех, кого ещё можно спасти.

Это, конечно, крайний случай, ярко иллюстрирующий человеческий идиотизм. Но есть и промежуточные ситуации, когда слепая родительская любовь оборачивается своей полной противоположностью — родители машут рукой на болезни ребенка: и такой сойдёт! Лишь бы потешить свои животные родительские инстинкты, а как этому ребенку потом по жизни идти, их мало волнует.

— Мамочки бывают разные, — продолжала Лена. — Кто-то замечает малейшие неполадки и начинает водить ребенка по врачам, чтобы нашли причину неясной маминой тревоги и устранили. Ей нужен качественный ребенок! Чтобы здоровье у него с детства было крепкое, чтобы он каких-то успехов в жизни добился, а для этого надо, чтобы голова хорошо работала, то есть кровоток был приличный. А другие согласны иметь ребенка на троечку. Ей говоришь: смотри, у твоего ребенка сколиоз, у него одно плечо почти на 10 сантиметров выше другого. А она не видит проблемы. Она говорит: да мы все такие, у нас вся семья такая, для нас это норма. Начинаешь объяснять: с тобой-то ладно, тебе вон сколько лет. А ребенку все-таки всю жизнь ещё жить, а он уже сейчас такой кривой, как ты. Но ты таким стал в 50, а ему 15, и он уже такой… Но родитель рукой машет: ничего, и так сойдет.

И это целое отношение к себе и жизни. Они не только к детям своим так относятся, но и к себе: ну, ладно, не могу бегать — буду ходить, уменьшу свои потребности, подровняю под возможности. А поскольку жизненных успехов человек добивается через себя, на ресурсе своего здоровья, у него и успехов не будет, а будет серая безрадостная жизнь. Им просто лень! Лень заниматься собой, детьми.

А другой человек говорит: я хочу в 50 лет быть таким, каким был в 40. И это можно сделать. Нужно только вложить в себя труд, деньги…

Что же касается детей, то наблюдается магистральная линия по ухудшению качества населения. Посмотрите, беременности у нас начинают сохранять чуть ли не с четвертой недели. Зачем?

…А действительно, задумываюсь я, зачем?..

У Блюма отношение к этому сугубо практичное и весьма здравое: если зародыш в 4 недели пытается вывалиться — к чему его обратно заталкивать? Кого вы хотите таким образом вырастить? Вы же полностью такой политикой исключаете естественный отбор. А точнее, включаете неестественный отбор, то есть отбор на худших. Да, эта дохленькая женщина хочет испытать счастье материнства. Но если её организму не хватает ресурсов даже для того, чтобы зачать ребенка, и ей приходится делать ЭКО, то уж выносить чадо ресурсов у неё тем более не хватит, она будет все время лежать на сохранении. Ну и кого она родит? Такого же задохлика, как сама.

Её эгоистические животные чувства понятны — самка по природе должна родить и нянькаться, иначе жизнь самки с точки зрения природы потрачена зря. Конечно, мнение какой-нибудь феминистической или чайлд-фри самки может с мнением природы не совпадать, но подсознательно самочья нереализованность будет женщине мстить, пробивая по линии телесного здоровья или психического. Так что желание стать матерью для любой самки естественно, природно. Но ведь и голову надо включать иногда, а не только чувства! Ведь этому ребенку, с которым самке человека охота понянькаться, ещё и жить потом! Да, ей своего зародыша жалко, даже если он совершенно никудышный. И социум руками медиков ей в этом её желании помогает — начинает усиленно выхаживать совершенно нежизнеспособную особь. Отсюда столько инвалидов среди детей. Звериный материнский инстинкт обрёк их на несчастную, некачественную жизнь. Кстати, «качество жизни» — медицинский термин. И трагичный парадокс состоит в том, что именно медицина зачастую обеспечить качество как раз и не может. Зато в критических ситуациях может спасти от смерти. Даже тогда, когда это совершенно не нужно.

— И очень правильно, что в Европе, например, до 12 недель вообще не ставят диагноз, что это беременность, и не пытаются сохранить, — продолжает Лена. — Психологически так проще, да и по сути это так. До 12-й недели — это не беременность, так что, женщина, расслабьтесь, вывалится — так вывалится. Относитесь к этому как к задержке. Цикл сбился. Это же вопрос формулировки! Ведь порой без слёз не взглянешь на то, что происходит. До 6 месяцев она его выносит кое-как, лежа на сохранении ногами кверху, потому что если она нормально встанет, то зародыш этот выпадает, как из банки. Она будет лежать, в 6 месяцев родит килограммового, на которого смотреть страшно. Потом его положат в ящик с кислородом, на спину. У врачей задача какая? Они не могут его на руки выдать, если он весит меньше 2500 г. И поэтому будут пичкать его лекарствами, гормонами, чтобы он вырос. А что за ткани вырастают на гормонах? Посмотрите на куриц-бройлеров. Вот и ребенок такой же вырастает на этих гормонах — пластилиновый. Потом они дают его матери: на. И та начнёт мудохаться с ним.

И когда меня спрашивает приятельница на сроке в 4 недели, сохранять или нет, я говорю: там сохранять ещё нечего. И никто, кроме меня, сказать ей этого не может. Неполиткорректно! Приходится мне, как врачу, объяснять: понимаешь, у тебя срок всего 4 недели, а ты уже видишь, как он бегает, какой он нарядный, какой он хороший мальчик или девочка. Но одно из другого — здоровый ребенок из факта залёта — не следует совершенно. Ребенка, чтобы он бегал, надо ещё выносить, потом родить нормально. И это процесс, для которого нужна очень большая мощность. А у твоего четырехнедельного зародыша нет мощи даже своё тело размером с горошину в матке удержать. Ты на себя посмотри — у тебя здорового ни одного органа нету, кого ты родишь? — «А я хочу!» Но ведь, помимо твоих хотелок, существуют и другие обстоятельства. О ребенке своём подумай — на какую жизнь ты человека обрекаешь? Сама трухлявая, всю жизнь на таблетках, и кого ты хочешь родить? Инвалида? Укроти свой звериный эгоизм!

А они в ответ плачут и говорят: ой, какой доктор жёсткий. А кто тебе ещё это скажет, если не жёсткий доктор? Родственники не могут, они тоже на доктора переваливают: объясните вы ей, дуре, мы не можем, она на нас обидится. Тут неверна сама последовательность действий — прежде чем бежать делать ЭКО, засовывать туда что-то, потом пытаться на гормонах прилепить, потом зашить всё вообще, чтобы он не вывалился, а потом, родив, нести к доктору: лечите его теперь до смерти! — нужно было сначала поправить свою утробу, своё здоровье, а потом уже ребенка делать. Любая иная последовательность действий принципиально ошибочна.

— Не согласиться трудно. У меня перед глазами истории несчастных родителей, которые, родив «неведому зверушку», мучаются потом всю жизнь со своим кривым и слабоумным, понимая, что, когда умрут они, вместе с ними закончится и его жизнь, потому как, кроме них, никому этот глубокий инвалид не нужен. Слышал, бывают случаи, когда престарелые родители убивают своего уже взрослого ребенка-инвалида, понимая безвыходность ситуации. Поэтому действительно лучше восстановить сначала своё здоровье, а через него здоровье своего будущего ребенка. Но это уже и не медицина, честно говоря. Потому что инструмент медицины — это скальпель и таблетка, а ни то ни другое здоровья не прибавляет и прибавить не может. И в этом смысле Блюм, который заявляет, что он не лечит, а продаёт здоровье, был совершенно прав, когда озвучил именно такой подход. Здоровье — товар для сознательных и ответственных граждан.

— Да, — согласно кивнула моя собеседница. — Когда-то медициной было то, что описывал Леонардо да Винчи, рисовавший биомеханику красивого человеческого тела. А сегодня медицина — это реанимация, операция, химиотерапия. Поэтому Доктор и отказывается от гордого звания медика, он и белый халат никогда не носил, будучи доктором медицинских наук. И медицинский институт он закончил не для того, чтобы стать врачом. А для того, чтобы получить знания для себя лично и для своей семьи.

У людей, которые видят, что он делает, постоянно возникает вопрос: а чем же он занимается, как это назвать? Это же не массаж. Это не экстрасенсорика никакая. Не мануальная терапия… И Блюм когда-то нашел хорошую формулировку: я не лечу, я тренирую. То, что он делает, — это тренировки. Он специалист по индивидуальным тренировочным программам, которые составляются для каждого отдельного человека с учетом его способностей — на специальных тренажерах, которые даже на тренажеры не похожи.

— Я вас удивлю, наверное, но слово «тренировки» придумал не Блюм. И вообще это плохое слово, — поморщился я. — От него веет фитнесом.

— Тем не менее, это, наверное, самое близкое слово, — не согласилась со мной Лена. — Да, слово «тренировки» действительно придумал не Блюм. Много кто тренирует. Вопрос в том, что именно ты тренируешь, какие сегменты, в каком режиме. Человек имеет 12 слоев мышц. Он из них сплетён. Если посмотреть хороший медицинский атлас, то можно увидеть, как на скелет эти мышцы наворачиваются слой за слоем. Сначала маленькие и коротенькие, связывающие друг с другом позвонки, потом побольше, ещё побольше и так до самых больших. В медицинских вузах обычно изучают верхних четыре слоя — это те самые поверхностные слои, которыми мы ходим, разговариваем, делаем различные осознанные движения. И которые можем накачать в спортзале. Но есть еще восемь слоёв, о которых я узнала только после того, как познакомилась с Блюмом. А я, между прочим, с красным дипломом университет закончила!

Почему же этот материал, в принципе, известный науке, не дают студентам-медикам? Видимо, считают, что не нужно, раз сознательному контролю эти мышцы все равно не поддаются. Но эти мышцы — жизнесохраняющие. От них зависит наше самочувствие. А Доктор придумал, как эти мышцы тренировать — с помощью специальных тренажеров он ставит тело в такие условия, когда эта глубинная мышца начинает отвечать. Иногда мы называем эти тренировки режимом внешнего привода, иногда режимом сопротивления внешней силе, иногда эксцентричным режимом — эти термины известны, но в восстановительной медицине они несут немного другой смысл и употребляются нами только в силу отсутствия своей терминологии. Но мы, говоря это, всегда имеем в виду именно включение самых глубоких мышечных слоёв. Причём систему тренировок этих слоёв Доктор каждый раз разрабатывает для каждого индивидуально.

Многодесятилетний опыт позволяет ему буквально с одного взгляда определить все перекосы, найти слабое звено. Он может идти по улице и, посмотрев на прохожего, всё о нём рассказать: перекошен таз, нога короче на три сантиметра, шея перекошена и часто болит голова, вероятно, у него был микроинсульт… Многим это кажется каким-то чудом, а сам Блюм видится экстрасенсом, человеком со сверхспособностями какими-то. Но это просто опыт. Ну и талант, конечно. А ещё — ежедневная работа.

— Слушайте, а почему эти мелкие глубинные мышцы отражаются на работе внутренних органов и их болезнях?

— Очень просто. Если мы представим скелет человека как вешалку, то все органы прикреплены к этой вешалке с помощью связок. Посмотрим на поджелудочную железу. У неё есть собственная связка, которая прикрепляет поджелудочную вот здесь, в поясничном отделе, фиксируя на своём месте. В этом положении поджелудочная железа функционирует правильно, в ней образуются все нужные ферменты, происходит их правильный отток. Теперь представьте, что у человека сколиоз и его перекосило. Поджелудочная железа слегка поменяла свое положение. А когда он сидит, его дополнительно скрючило, и теперь та часть поджелудочной, которая занята продукцией ферментов, находится в невыгодном положении, ее подзажало, кровоток уменьшился, продукция ферментов меньше, а их выход по тем же причинам затрудён. И для того, чтобы все эти ферменты вышли, надо приложить дополнительное усилие — в виде таблеток каких-то, например. А если не помочь организму, будет застой, воспаление, панкреатит.

Вот такое у нас видение проблемы. Поэтому Доктор панкреатит не лечит. Он просто восстанавливает нижний грудной отдел позвоночника так, чтобы поджелудочная железа приняла своё штатное положение, в котором ей свободно. И дело сделано — все зажимы сняты, железа начинает нормально работать. Человек доволен, говорит: мне Блюм вылечил панкреатит! А что говорит гастроэнтеролог? «Какой такой Блюм, и как он мог вылечить твой панкреатит, заставляя делать какие-то упражнения на тренажере? Бред и шарлатанство!..»

А Блюм просто восстановил симметрию тела. Он всегда делает одно и то же — восстанавливает симметрию через воздействие на глубинные мышцы. А дальше организм сам всё воспалённое и попорченное приводит в норму, потому что у него теперь все органы развешаны так, что им ничего не мешает работать и самовосстанавливаться, никакие перекосы и зажимы.

— Вот это я и называю работой с форм-фактором.

— Да, он восстанавливает архитектуру тела. Он не лечит крышу. Он лечит фундамент.

— Кстати, о крыше… Как-то Блюм рассказал мне об одном английском мальчике из хорошей семьи. Гиперактивный был юноша — хулиган, каких мало! Недоросток, отстающий от сверстников, но при этом стоящий в полиции на учёте как опасный хакер. Его не брали ни в одну школу. Этот нервный мальчик кидался предметами в проезжающие машины, бесновался всячески, и никакого сладу с ним не было. Полностью неадекватное поведение, выходящее за границы психической нормы! И всё это, повторюсь, происходило в хорошей аристократической семье. Позор-то какой!..А Блюм проблему решил… Переформатнул, как говорят компьютерщики, ребёнка.

— Помню. Его уже и к психиатру водили, этого мальчика. Ни секунды не мог посидеть, погромы устраивал. А знаете, в чём была причина этой гипермобильности? Гипермобильность связок, их недоразвитость!.. Знаете, бывают люди, которые могут буквально сложиться, ногу за голову закинуть в любом возрасте. Это яркий пример гипермобильности связок… Но надо при этом понимать, что те же самые связки держат и внутренние органы, и позвоночник скрепляют, и голову крепят на позвоночнике. Тот мальчик был разболтанным во всех смыслах. Он выглядел как машина, у которой винтики недокрутили. Таких детей сейчас много, кстати. На уроках они усидеть не могут, у них дефицит внимания. Идешь по улице, встречаешь маму с двумя такими угорелыми и думаешь: как она ещё не повесилась? Ну, неадекват полный!.. А они просто недособранные. Разболтанные. Подсобрать надо. Тогда и с головой наладится. Будут внимать и слушать.

Все мамы знают: для того, чтобы ребёнок был умненький, ему надо развивать мелкую моторику рук. А у таких гиперактивных детей мелкую моторику развивать бесполезно — у них и крупная плохо развита, то есть нет базы, основы, на которой мелкую моторику строить. Но стоит только пойти «от основания», стоит их только «свинтить», докрутить им «болтики», то есть закачать глубинные мышечные слои, как ребенок меняется на глазах! Его отпускает, он расслабляется, успокаивается. А ведь сколько проблем такие разболтыши доставляют, как родители с ними страдают! У нас были соседи с двумя такими детьми — они просто на головах ходили, ломали мебель, и им ничего не возможно было объяснить.

А вот тот мальчик из Англии, которого делал Доктор, был не просто гипермобильный, его поведение уже превосходило все мыслимые и немыслимые границы. При этом у пацана прорезался компенсаторно (за счёт того, что всё остальное в теле работало плохо) необыкновенный компьютерный талант — он взламывал и скачивал какие-то полицейские файлы. А родился он таким недоделанным, недосформированным, потому что беременной маме доктор посоветовал родить на месяц раньше. Ну, да, положено 9 месяцев вынашивать, но вам же в отпуск ехать — давайте ускорим, родите на месяц раньше, какая разница! И она согласилась на предложение этого сумасшедшего доктора. Вот и родился такой недозрелый.

Чтобы его сделать, Блюм поставил оборудование, нанял инструктора, написал программу и за полгода докрутил мальчику связки. За эти полгода мальчик вырос на 17 сантиметров, набрал 20 кг массы догнал сверстников, стал спокойным. При этом компьютерный талант остался при нём, просто окультурился. Те, кто его видел, не могли поверить, что такие изменения возможны за столь короткий срок. Но для этого с ним работали по 8 часов в день, научили делать сальто вперед, сальто назад, ему поставили технику кикбоксинга, ему поставили кучу всего остального. Перепрошили тело и личность полностью.

— Но это же поразительно, что связки и мышцы влияют на мысли и поведение!

— Ничего удивительного. Человек мыслит телом, это же единая система. Существует нейродинамическая цепь: мозг — нервные волокна — мышцы. Мышца выполнила команду — по нервному волокну вернулся об этом сигнал в мозг — мозг послал следующий сигнал — мышцы ответили… и так далее. А что делать, если в голове нет сегмента, который правильно анализирует выполненное? Нужно увеличить количество сигналов с периферии! Поэтому упражнения на тренажерах Блюма повторяются 100, 200, 1000 раз. И в конце концов эта афферентная импульсация воздействует на мозг, которым мы думаем. Неврологи пытаются идти от головы — сигналами от мозга воздействовать на мышцы. А Блюм идёт навстречу — от мышц к мозгу. Он же всегда всё делает наоборот!

Глава 8. Тяжелые брызги бытия

Во дворе… даже не знаю, как назвать — поместья? дома? клиники?.. Ничего не подходит! Ближе всего слово «дом», наверное, но дом Блюма находится на той же территории, точнее, в том же логистическом комплексе, что и его рабочее место. «Клиника»? Официально, да. Но у меня язык не поворачивается назвать клиникой ряд залов, забитых тренажерами, между которыми ходят инструкторы. Клиника — это койки, скальпели, шприцы, запах спирта, пищеблока и безысходности… Поместье? Слишком помпезно, да и площадь для поместья маловата. Ну, назову домом.

Во дворе дома, где обитает со своим семейством Доктор Всех Времен и Народов, а по-нашему, по-простому говоря, Блюм, стоит сосна. Или не сосна, не знаю, я не ботаник. Высоченное хвойное дерево. Если вам нужно уточнение, езжайте сами да посмотрите. Заодно подлечитесь… Короче, однажды из Африки прилетел сюда, перемахнув Гибралтар, гриф. И сел на эту сосну. Пару дней он сидел на самой вершине, недоумённо озирая Европу.

Вот так и высоко сидящий одинокий Блюм озирает широченные просторы современной медицины далеко внизу. Нравится ему! Всем хороша современная медицина — и порежет, и протравит, и процедуру отпустит! Одно в ней плохо — здоровья она не добавляет. От смерти спасти попавшего в аварию, пол человеку поменять с мужского на женский и наоборот, увеличить грудь, глистов потравить — да, она может, на экстремальные дела медицина горазда. А вот справиться с тем, что ежедневно мучает миллионы, она горазда не очень. Люди как мучились, так и мучаются хроническими простатитами и прочими воспалениями, у них болят спины, их мучают диабеты и аритмии, эрозии и аллергии, разбивают инсульты и инфаркты. Про смертельные болезни я уж и не говорю.

Слаб человек!

А Блюм силён. Может быть, он и не сильнее сказочного Ильи Муромца, но сильнее всей современной медицины точно. Потому как может справиться с тем, перед чем медицина пасует. И говорить с Блюмом поэтому интересно. Его мышление необычно. Нестандартно. Сам ход его мысли парадоксален:

— Сколиоз неизлечим. А я его убираю. Почему? Я моделирую виртуальный опыт. Это не врачебное мышление, но помогает понять многие вещи, хотя некоторые мне возражают: «Ваши виртуальные эксперименты выглядят неэтично». Я вижу мальчика со сколиозом или девочку с ДЦП. И у меня встаёт вопрос: а мог бы я из совершенно здорового ребёночка сделать такого вот сколиотика? А если бы мне дали пять ровненьких детей, с заданием сделать из одного левостороннего сколиотика, из другого — правостороннего, а из остальных — разного рода паралитиков. Понятно, что это виртуальный опыт, никто никого не делает инвалидами. Но для того, чтобы починить скрюченного ребенка, пройти этот процесс пошагово, я должен понимать, как это было сломано. Потому что восстановление — обратный процесс. Поэтому я думаю: а как бы я мог так искорежить здорового ребенка, чтобы прийти к тому результату, который вижу перед собой. Он сейчас кривой на одну сторону. Как же мне его перекачать, чтобы его обратно перекосило? Вот такая вот у меня в голове виртуальная наука.

А врачи современные — это же сапожники без сапог! Хотя, по идее, самыми здоровыми людьми должны были быть врачи, потому что они профессионалы в этом деле, и богатые, так как у них много денег. Но фактически богатые, как и обычные люди, умирают от инфарктов и ранних инсультов, а врачи по статистике живут на 20 лет меньше, чем их пациенты, которых они якобы лечат. Отсюда вывод: никакого отношения к здоровью медицина не имеет. Она до сих пор носит пожарный, военно-полевой характер.

— А к вам врачи лечиться приходят?

— Конечно. А к кому им ещё приходить, скажите? Урологи, онкологи и прочие… Со своими проблемами приезжают и детей привозят. Проблемы привозят самые разные и здесь их оставляют. Детей привозят отстающих в развитии — с аутизмом, дефицитом внимания, с гиперактивностью. Сколиозы привозят, подвывихи бедра, дерматиты и аллергии, нарушения осанки, которые в будущем непременно приведут к проблемам. Хронические обструктивные бронхиты. Бронхиальные астмы. Неясные, недиагностируемые состояния. ДЦП… Через мои руки кто только не прошёл! Наркоманы, суицидальники, ошпаренные.

— Какие?

— Ошпаренные. Был такой метод лечения онкологии и некоторых психиатрических болезней — гипертермия. Кладут клиента в горячую ванну и прогревают тело до 44 градусов, выжигая таким образом болезни. При этом вся кровь выгнала из депо в центральный кровоток… Такой вот метод. Но иногда случаются сбои — перегревается мозг горячей кровью, страдают какие-то его участки, возникает атаксия — потеря координация мышечных движений. Таких бедолаг тоже восстанавливали — послойно.

— И с каких слоёв вы этот «пирог» перепечённый делать начинали?

— Восстановление любого организма от любой болезни всегда начинается со ствола, от таза и позвоночника — с самых глубоких мышечных слоёв, с коротеньких оплетающих кости мышц. С них начинается выздоровление. И с них начинается здоровое мышление.

— В каком смысле?

— У человека три мозга в одном мозге — рептильный мозг, лимбический и неокортекс. Это всё напоминает айсберг: новая кора, в которой, как считается, располагается наше сознание, наше Я — это всего 5 %. А всё остальное скрыто в неведомых глубинах бессознательного: рептильный мозг — 80 %, лимбический — 15 %. Там и находится основное управление телом. Развивая самые короткие мышцы, мы обратной сигнальной связью воздействуем на рептильный мозг. И эти изменения в его глубинах не могут не затрагивать те самые 5 % нашего Я. Если стоит задача поменять сознание, мировосприятие — например, убрать депрессию, — все равно это надо делать через тело. Именно на теле расположены все «кнопки», через которые к сознанию можно достучаться. Тело — посредник между нами, нашим Я и окружающим миром…

Поэтому мир в лице Блюма, если надо достучаться до сознания, может действовать только через тело и его датчики. Существует так называемая психотелесная терапия. Её представители воздействуют на клиента больше через психо, а Блюм — больше через сому:

— Завершая ответ на ваш вопрос о связи мышления и мелких глубоких мышц, закончу примером: обколола дурная баба лоб ботоксом, и всё — часть эмоций у неё пропала. Потому что эмоциональная сфера напрямую завязана на мимические мышцы. И на поверхностные мышцы третьего порядка. Мышцы — напрямую участвуют в умственной деятельности.

Вы уже знаете, что эти самые глубинные мышцы в мастерской здоровья Блюма прокачивают покупателям здоровья на специальных «тренажерах». Вот не удержался и всё-таки взял это слово в кавычки! Меня всё время тянет взять данное слово в кавычки просто потому, что другого нет, а это не совсем подходит — в блюмовой форм-факторной медицине не только для теории тезаурус ещё не подобран, но и для практики. Поэтому станки для правки тела пусть будут «тренажерами». Пока. Потом переназовём, даст бог. А он даст! Мы его за бороду теперь держим!

Выглядят эти сооружения настолько странно, что, впервые попав в дремучий лес этих конструкций, моя жена зависла там в полном недоумении:

— Совершенно непонятно, что это, для чего это и как это использовать! Ума не приложу!

Действительно трудно сообразить, поскольку к каждой конструкции нужно в уме пристроить живого человека, который будет клиента внутри этой конструкции прокачивать. А это нетривиальное решение!

Я ранее писал, что Блюм лечит руками. И это правда в том смысле, что никаких тебе шприцев, таблеток, скальпелей и прочих привычных атрибутов медицины в его арсенале нет. Кроме того, когда-то Блюм и лечил одними ручищами, благо они у него огромные, да и сам он не мал. Однако за четыре десятка лет накопился и некоторый инструментарий, как продолжение и усиление рук — те самые «тренажеры».

Теперь без них — как без рук. Именно эти огромные сооружения, внутри которых помещается человечек, позволяют оператору добраться до тех глубин, слоёв и органов, к которым стоит задача добраться. Прицельно! Пушка тоже большая. Но бьёт точно.

— И хорошо бы, наверное, одними руками лечить, как экстрасенсу, — задумывается Блюм. — Помахал руками — и всё. Но мы живем в физическом мире, весомом, грубом, зримом. Здесь нужно усилия прикладывать. Инструмент облегчает работу. Мы даже еду норовим закинуть себе в рот с помощью инструмента — ложки и вилки. А человеческое тело ремонтировать и подавно с инструментом сподручнее! Не такое уж это простое дело. Мне ведь нужно выйти на определенные мышечные спирали, пучки и группы, мне нужно зайти вглубь. А как я зайду туда только с руками? Поэтому первое, с чего я начинаю, — создаю конструкцию, которая бы мне позволила это сделать. У меня больше 1000 конструкций только нарисованных. И больше 700 сделанных в металле.

Инструмент позволяет оптимизировать стоимость процесса. Мы же прекрасно понимаем: одно дело человека тащить на горбу — это героический подвиг!.. Другое дело все-таки на носилках. Третье дело — на каталке везти. Последнее легче всего. Если рычаг облегчает работу, надо использовать рычаг. Это еще Архимед знал. Чтобы не шить вручную, придумали швейную машинку. Конечно, если передо мной младенчик 3-килограммовый, его проще вручную слепить. А когда дядя весит 150 килограммов, да еще с многочисленными повторениями, тут без тяжелого оборудования никак.

К тому же оборудование позволяет повысить пропускную способность. Своими руками я все делаю один, а за рычаги тренажера могу поставить инструктора, показав ему что и сколько раз надо делать.

Принцип воздействия прост, Александр Петрович. Но вы его не поймете. Чтобы залезть внутрь человека и адресно прокачать ему тот участок, который нужно прокачать при данной проблеме у данного конкретного гражданина, я этому гражданину должен зафиксировать в трех точках статическую часть и в трех точках динамическую его часть — ту, которая двигается. Три точки — это плоскость, как вы знаете. Пересечение двух плоскостей — линия. Эта линия в данном случае есть линия входа извне вовнутрь. Далее фиксируем ограничители верхней и нижней амплитуды движения. Саму траекторию движения обеспечивает конструкция. И тогда мне остаётся только научить инструктора определенной плавности хода — ускорениям движения. Ну, и сказать, сколько раз нужно прокачивать. Ограничители амплитуды обеспечивают безопасность, инструкторам остается только попасть в мышечный ритм. Всего разных мышечных режимов — разгона, торможения, блокировки — 128. Мои инструкторы могут работать в 16-ти. Остальное уже — высший пилотаж. Но и этих 16-ти режимов работы мышечного аппарата в адресной области хватает для решения большинства проблем.

— Действительно, звучит красиво, но непонятно.

— Естественно. Нужно биомеханику человека знать. А ее редкий врач знает.

«Блин!» — воскликнул я мысленно в тот момент разговора, осенённый резким воспоминанием. Доктору я это воспоминание не рассказал. А тебе, любезный читатель, расскажу. Вот какая история…

У меня есть один уральский знакомый — вообще не врач, инженер, — у дочери которого было тяжелейшее плоскостопие или что-то в этом духе, которое не давало ей нормально ходить. Ортопеды прописывали девочке какую-то специальную обувь, в которой она кое-как ковыляла. И никаких улучшений. Говорили, неизлечимо. Но мужик очень любил свою дочь. В результате человек сам разобрался с биомеханикой походки и с помощью каких-то приспособ и специальной обуви, которую лично сконструировал и все время регулировал, как подкручивают брекеты во рту (инженер все-таки!) свою дочь от неизлечимого вылечил. Она стала нормальной, без перекосов. Но на этом парень не остановился. Он пришел к докторице-ортопеду, которая его дочь лечила, и начал рассказывать, как надо исправлять таких людей, показывал ей углы какие-то, говорил о биомеханике. Кончилось тем, что тетя-доктор заявила: «Слушайте, я врач, я ничего не понимаю в этой вашей механике! Меня этому не учили». И баста.

В общем, вместо этой поучительной истории из эпохи Фарминдастриал я воспользовался своим служебным положением в личных целях и попросил Блюма поставить мне диагноз: а то шею чего-то стало подзажимать.

Доктор на какое-то мгновение глянул на меня чуть внимательнее и начал излагать:

— У вас проблема с шейно-грудным переходом. Под основанием черепа у вас болтаются позвонки, затем зона гипермобильности на уровне 3–4 позвонка, ниже всё «закоксовалось» из-за сидячего образа жизни. В результате шейно-грудной переход превратился в один большой конгломерат, все зоны надплечий, плюс плечи и все остальное превратилось в один фиксированный блок. Малоподвижный. В результате поджатыми мышцами пережимает сосуды, пережимает нервы, пережимает сосуды, подходящие к нервам. Из-за этого нет полной амплитуды движения в мышцах, соответственно, нет динамики жидких сред в межтканевых пространствах. В принципе, всё это можно восстановить. Далее — вопрос нарушения соосности, то есть стыковки суставов, конгруэнтности поверхностей. На этом этапе я уже что-то манипулирую, подцентровываю. Но в принципе без этих манипуляционных техник можно обойтись, организм сам всё отцентрует за счет мышечного баланса, просто это будет дольше. А я сжимаю время, экономлю чужие деньги и могу сделать это на уровне манипуляции.

Знаете, я попробовал. Собственно, даже не один раз. Каждый мой приезд к Блюму ознаменовывался препровождением меня в «тренажерный» зал, где из меня выделывали другого человека. А старого выдавливали. В силу эпизодичности старый черт из меня так и не вылез, а новый ангел влезть не успел. Но должен отметить, что все приезжающие в гости к Блюму друзья-родственники в обязательном порядке прогоняются через чистилище.

Больше всего мне запомнилась большая давилка, в которой три моих точки — две ноги и задница фиксировались, а на загривок оказывалось давление при помощи большого мягкого вала. И нужно было этому давлению сопротивляться. А ещё — качались ягодицы в каком-то полувисячем положении, и это очень здорово, ибо ягодичные мышцы — штука для организма чрезвычайно важная. Про жопу-то я сейчас рассказывать не буду, хотя и очень её люблю, а вот давилку огромным барабаном Блюм прокомментировал так в духе нашей беседы, приведенной выше:

— Смотрите. Здесь я вам зафиксировал таз. За счет двух своих ног у вас нет хода назад на этом стульчике. Я вас прибил в трех точках. А сверху поджал барабаном. И у вас получилась жесткая конструкция, у которой осталась единственная степень свободы — наклон вперед. Причем в определенном отделе позвоночника. Вы сопротивляетесь давлению грудным отделом. Плюс стоят умягчители, здесь и здесь. Плюс форма самого плессиметра или интерфейса подкладки, у нее есть своя жесткость, которая близка по жесткости к вашим тканям. Это даёт вход в ваше тело как раз за счет такой эластики. Это ведь не случайно, что она вот такая! Я делаю подбор материалов подкладок для разных тренажеров. Потому что у глаза, например, своя плотность, у руки — своя, у связки — своя. Кстати, прокладки могут меняться, потому что есть люди разного тургора, то есть разной плотности ткани. Это моя поляна, я на ней играю. Это моя скрипка Страдивари…

Чтобы виртуозно попадать в ноты, нужно понимать, как играет оркестр человеческого организма, состоящий из сотен и тысяч инструментов, каждый из которых ведёт свою партию. А еще можно сравнить организм с византийским двором, где каждый придворный интригует в свою пользу. В начале книги мы рассказывали, как одна рука может конкурировать за ресурсы с другой, теперь — продолжение той же саги.

— Разбил человека инсульт. Почему? Врачи вам объяснят — тромб закупорил сосудик. Я же говорю: причина в спазме. Сначала где-то возникает спазм, нарушающий кровоток, и это приводит к нарушению кровоснабжения на периферии — в мозгу. При этом главная задача организма — сохранение жизни. А если в результате нарастания асимметрии у вас всё больше и больше начинает работать правая, скажем, рука и всё меньше левая, в момент какого-то стресса человеку вдруг отрубает правую руку инсультом. Происходит левосторонний ишемический инсульт, то есть катастрофа в левом полушарии, поскольку управление перекрёстное — поражение левого полушария мозга отрубает правую, и наоборот.

Отчего такое произошло? Оттого, что организм уже достала асимметрия. Одна половина мозга (отвечающая за сильную правую руку) у него лучше снабжалась, а вторая пребывала в запустении. Организм эту ситуацию пытается таким образом исправить.

Но самое интересное — когда мы кидаемся эту ситуацию исправлять наоборот и начинаем срочно восстанавливать отрубленную и повисшую плетью правую руку, резко возрастает угроза второго инсульта.

— Почему?

— Потому что организм её разок отрубил, организм её отрубит и во второй раз. Вы сначала уберите причины, уберите перекос и тот самый спазм, а потом уже восстанавливайте руку. Но делают-то иначе! Руку начинают активно восстанавливать, дают упражнения на тонкую моторику, чтобы пальчиками шевелил и так далее. Организм руку отключил, врачи стараются подключить, организм снова шарахает вторым инсультом… Ошибка в том, что восстанавливать нужно не с периферии, а от центра — сначала восстановить весь позвоночник, потом присоединить лопатку, затем подключить плечо и так далее. А кисть — в последнюю очередь, потому что кисть — это конец сигнальной цепи. Начинать-то надо с восстановления симметрии на уровне тазобедренных суставов. Из глубины идти наружу, а не снаружи вглубь. А как это делается на практике, вы уже знаете и даже на себе успели почувствовать, Александр Петрович…

Блюм имел в виду установку, в просторечии именуемую «барабаном», я её уже описывал ранее — когда в горбину тебе упирается полужесткий огромный барабан, сгибает тебя усилиями инструктора, а твой позвоночник сопротивляется.

— В этом режиме и включаются мелкие глубокие мышцы. Когда мы начнем сегменты между собой сближать, собирать позвоночник, они начнут включаться, потому что это та же ситуация, как будто вы поскользнулись. Когда вас начинают заваливать в сторону, они тоже будут включаться. Хитрость только в том, чтобы так зафиксировать тело, чтобы эти мышцы начали тренироваться изолированно. И как только мы восстановили опорную и двигательную функцию позвоночника, мы можем начать восстанавливать опорную и двигательную функцию грудной клетки, потому что она одета на позвоночник. Это второй уровень. После этого мы можем начать к грудной клетке приделывать лопатку. Потом к лопатке приделывать плечо, далее кисть. Это и есть восстановление после инсульта. И никак иначе.

Понятно, что если речь идет об инсульте или о чем-то ином столь же очевидно-бесспорном и нуждающемся в лечении, тут вопросов не возникает. Но если у человека ничего не болит или болит терпимо или изредка? Если просто нет радости от жизни? Что может тогда заставить человека покупать здоровье? Профилактировать грядущие болезни?.. И ещё интересный момент — помогает ли ему в этом вся окружающая действительность?

В ответах на эти вопросы Блюм категоричен:

— Не помогает, мешает! У человека в жизни три основных приоритета — здоровье, деньги и личная жизнь. Теперь стоит вопрос, что из перечисленного — главное? Каждый человек отвечает на этот вопрос по-разному. Если у него здоровье более-менее, то главное для него — деньги. Если с деньгами и здоровьем всё более-менее нормально, а личная жизнь отсутствует как класс, значит, человек выставит её в приоритет.

А теперь давайте проведём нехитрую формализацию. Главному приоритету отдадим 51 % из условных 100 единиц. Большую часть, раз это у нас главный приоритет. Из оставшихся 49 % больше половины отдадим второму по значимости приоритету — 25 %. Приоритет номер три получит у нас из оставшихся 24 % также чуть больше половины — 13 %. И у нас осталось 11 % всех наших наличных ресурсов, которые мы можем направить на достижение каких-либо целей.

Если у вас деньги слабое звено, вы поставите в приоритет их добывание и будете 51 % своего времени и усилий на это тратить. А на последнее по приоритетности место вы поставите своё сильное звено — например, здоровье, и будете ему уделять 13 % своего потенциала.

Обычно на первое место люди ставят деньги, то есть все те радости жизни и развлечения, которые на них можно купить. Ради этого человек и горбатится, обеспечивая свою семью, находящуюся на втором месте по приоритету. Ну, а на третьем месте, как правило, оказывается здоровье. Остаток же ресурсов в виде бесхозных 11 % у вас всё равно вычтет государство в виде налогов. И это самый щадящий и редкий вариант. Обычно у вас отнимают больше. То есть часть своего времени и усилий вы обязаны отдать молоху государства. Скажем, 25 %. А это значит, что на здоровье у вас останется меньше! Его практически вычеркнули.

А в некоторых странах налоги достигают 50 %. То есть и приоритет номер два у вас отняли — нету на него больше у вас ресурсов! И осталась у вас только одна радость в жизни — работа. Нет ресурса на семью? Ничего, заведёте собачку вместо детей. А если заболеете, система отправит вас к казённому врачу — для этого и снимают с вас такие налоги. Трудоголикам в такой системе — кайф, они тут как рыба в воде. Героизм! За родину! Вперёд! — все дела… А нормальным людям как-то неловко жить в такой системе.

Нормальным людям нужна нормальная жизнь — семья, дети, время на семью. Нормальному человеку половину или четверть жизни на дядю горбатиться не светит. Час в день, то есть немногим более десяти процентов, — ещё нормальная цена за социальную инфраструктуру, приличные дороги и школы. А на большее я, например, не согласен. И не надо меня на подвиги звать, у меня семья. Я не буду радостно прыгать, как бобик, в сторону начальственного замаха — за любую идею. Но многие люди — что постсоветские, что леволиберальные западные, с сильным стадным инстинктом — готовы к коллективизму. Таким и оздоровление не нужно, поскольку это вещь индивидуальная в принципе. Это ведь надо очень высоко свою ценность понимать, чтобы о себе заботиться. А у стада мышление дотационное, дотационный склад ума, как я это называю. Мы об этом уже немного говорили.

— Говорили, герр доктор! Но ценностные вещи требуют неизменных повторений. Тем паче, что сам термин надо расшифровать — дотационное мышление.

— Дотационное мышление — патерналистское прежде всего. Такие люди думают, что им все обязаны — государство, партия… Они всю жизнь на государство горбатились, пятилетки выполняли, на комсомольских стройках ударно корячились, голодающим африканцам помогали, инвалидам на операции скидывались, в госпиталях волонтёрили, и теперь государство на старости обязано выдать им именные костыли. Но есть и другой склад ума, не дотационный, а инвестиционный. Людей с таким складом ума мало. Они сами несут за себя ответственность. Сами принимают за себя решения. Такие люди не будут платить 50 % налога незнамо на что. Они говорят: вот вам 10 % на общак, ребята. Это терпимо. А если вы с меня попробуете 50 % взять, я не буду работать, буду сидеть на пособии — раз налоги такие, значит, и пособия прекрасные. Или уеду в другую страну, где нет таких пособий и таких налогов. И они уезжают, покидая европейскую богадельню, отказываясь от гражданства США и отправляясь в те страны, где налоговый режим более гуманный к людям работающим. Такие люди ценят себя и свое здоровье.

И я себя ценю. Поэтому и беру дорого. И всегда, когда меня звали на какой-нибудь субботник, я отвечал: «Нет ребята, я слишком дорого стою. Найдите кого-нибудь подешевле». И такое отношение у меня к любым субботникам, они ведь не только в Совке бывают. И на западе общественная работа массу времени у тамошних «комсомольцев» отнимает. Я никогда не буду бороться за чистоту планеты. Я не гадил, зачем вы меня чистить зовёте? — Но ты же хочешь, чтобы город был чистым? — Хочу. И если вы его не вычистите, я из него уеду. Я найду для работы и жизни город, где не гадят.

Помню, приехал в Афины. И так же быстро уехал. Ужасный город! Все стены исписаны, изрисованы, мусор какой-то… В таком городе — неважно на какой должности и за какую зарплату — я жить не могу. Я хорошо делаю своё дело, а мусорщики пусть хорошо делают своё. Моя благотворительность по отношению к людям — в другом: я своё хорошее дело хочу распространить теперь на массы, если вы не против, Александр Петрович.

— Да как же я могу быть против, когда я всегда и целиком «за»! И неоднократно вопрошал вас, нельзя ли хоть что-то из наработанного нового знания оставить людям в виде некоей формализации. Хотя, конечно, массы этого не заслуживают. Я не люблю народ. Но мне нравятся отдельные люди.

— Народ пребывает в запустении, — согласился со мной Блюм. — С печалью я гляжу на наше поколенье. Представьте себе, в середине семидесятых была медицинская норма — в армию не брали с плоскостопием, со сколиозом, очкариков… В пушечное мясо не брали! Прошло тридцать лет, и вот мы в 2005 году, обследовав полторы тысячи призывников по лужковскому гранту, нашли только пять призывников, подходящих под стандарты 75-го года. Лично я испытал культурный шок. Прошло всего каких-то тридцать лет, а народ уже совершенно другой! Вот я и подумал: оздоровление нации на сегодня — высшая цель.

— И даже не конкретной нации. У всего человечества сегодня такая ситуация. Кроме совсем уж диких стран, где ещё идет, быть может, естественный отбор.

— Поэтому и родилась идея — выделить из всего массива моего искусства воспроизводимое ремесло. Есть масса уникальных людей, умеющих делать нечто такое, научить которому невозможно. Начинаешь учить, а человек тупо не понимает. Даже врач… Поэтому и хочу выделить простое, базовое, фундаментальное. Такое простое, чтобы воткнул в розетку — работает. И вопросов лишних потребитель не задает, неважно ему, какая теория там вложена и согласна ли с ней современная медицина. Я всегда занимался тем, что мне интересно. Мне было интересно сделать то, с чем не может справиться медицина. И я сделал это. Причем по всем направлениям — гастроэнтерология, пульмонология, гепатология, неврология, аллергология и так далее, сами можете, что хотите, перечислить, не ошибетесь. Но я понимаю, что на этот уровень больше никто никогда не запрыгнет.

Ну, вот пример… Я такие примеры не люблю, но вы любите, и я вас потешу. Известный теннисист Михаил Ю. Сложный разрыв связок голеностопного сустава. Представляете, что это такое? А ему выступать! Сколько нужно на восстановление после такой травмы? Многие месяцы. Я его сделал за три недели. Через месяц он уже скакал на корте — разгонялся, тормозил, делал массу резких движений. На снимках теперь даже следа разрыва не видно! Но для этого понадобился Блюм с его программой восстановления и 3–4 часа ежедневной работы. Вы же понимаете, что это — абсолютный эксклюзив и дорогая работа на заказ? И досюда, повторю, никто и никогда не допрыгнет. Но отделить мастерство и отцедить из метода общие алгоритмы, которые помогут 90 % людей в схожих ситуациях, пусть и не в такие рекордные сроки, можно.

Смотрите, медсестра — специалист со средним образованием — может вколоть нужное вещество в вену, не имея никакого представления о биохимии. И моя задача — сделать так, чтобы обученный за пять дней оператор мог работать на модернизированных тренажерах, быстро вводя в курс дела клиента. Тогда клиника сольется со спортзалом. Методика будет овеществлена в железе и программном обеспечении. И нужны будут опять-таки новые слова, чтобы назвать и эту клинику-спортзал (потому что это и не клиника, и не спортзал), и эти тренажеры, которые не совсем тренажеры, а лечебно-восстановительное оборудование. Понятно?

Я согласно кивнул. И душою ничуть не покривил.

Глава 9. Сын за отца не отвечает

Так, во всяком случае, товарищ Сталин сказал. Но это когда не спрашивают, тогда не отвечает. А если спросить? Что, нету ответов? А если найду?..

В своём стремлении если и не обозреть целиком, то хотя бы понять масштабы того, что сделал и понял Блюм, я пытался найти собеседников, которые бы и стояли от Блюма недалеко, то есть имели представление, о чём вообще речь, и одновременно при этом разбирались в медицине. И оказалось (вполне ожидаемо), что это самые его близкие люди (дети, жена), имеющие медицинское образование. Кружась вокруг, они воочию и с самой близи наблюдают этот утёс, уходящий в небеса, и при этом могут оценить увиденное профессионально, поскольку имеют представление, что в медицине возможно, а что невозможно. И видят: Блюм делает невозможное! То есть то, чего не смогла сделать вся современная промышленная медицина со всеми своими магнито-резонансными штуковинами, красивыми блестящими пилами для отпиливания ног и тонкой химической промышленностью.

Поэтому сейчас я сижу с Леонидом — не царём спартанским, а киприотским сыном блюмовым, — тем самым, который живёт на указанном средиземноморском острове, откуда дёргает паутину раскинутой им сети. Вспомнили? Ездит по миру и консультирует специалистов по детскому ДЦП. Тоже, как и дочь, откусил кусочек от блюмовой скалы, и ему хватило на жизнь и окормление целых коллективов. Именно Леонид от лица семьи и медицины придумывает для всего этого направления понятийный аппарат и теорию. Его основная идея или научная догадка состоит в том, что, в попытке объяснить, почему система Блюма столь эффективно работает, Леонид предложил перевести внимание от мышечной системы на сухожильную. Непонятно? Сейчас поясним. Но для начала — небольшая предыстрия о том, как Леонид вообще столкнулся с системой Блюма.

У Блюма-старшего необычная биография, о которой он не любит распространяться. А я люблю и распространяюсь… Так сложилась жизнь, что Блюм познакомился со своим сыном Леонидом, когда тому было уже 20 лет. Это был сын из первого поколения детей, от первой по счету жены. И, в общем-то, до встречи с отцом ни о какой медицине Леня даже не помышлял. Он изучал кибернетику в Новосибирском университете, а интереса к лечению людей никакого не имел. Технарь, короче, весь в папу.

— Но когда я увидел его в работе, всё изменилось!..

Так всё совпало и сложилось в их жизни и в жизни страны, что примерно в те годы рушилась империя, и на обломках, ускоряя развал, выстреливали зеленые побеги нового — в литературе, в политике, в медицине. Тогда вышла из подполья мануальная медицина, возникла возможность реализовать ту клиническую практику, которая в СССР жила в подполье. Уж не знаю, почему партия и правительство полагали, будто костоправство не совместимо с марксизмом-ленинизмом. Жаль, что Карл Маркс не был костоправом!.. Но факт остаётся фактом — только крушение коммунистической империи позволило вылезти из подполья народной медицине. Тогда же вылез из своего затворничества самый великий доктор нашего времени. Словно сама История разломала стоявшие на его пути преграды, освободив дорогу рождению новой медицины. Оглядевшись и увидев, что красных барьеров с надписью «Слава КПСС!» уже нет, а вокруг простирается до самого горизонта вольная воля, Блюм-старший вздохнул и, не оглядываясь, шагнул в бесконечность. И под его ботинками хрустнули обломки старого мира.

Когда талант ничто не ограничивает, он может достигнуть любых высот. Он может опередить своё время на десятки или сотни лет.

Юный математик XIX века Эварист Галуа, убитый на дуэли в 20-летнем возрасте, начал изучать математику в 16 лет. И за четыре года наворотил в ней столько, что многие математики-современники просто не понимали его языка, а заложенные мальчиком математические принципы сегодня используются в кристаллографии и физике элементарных частиц.

Молодой Наполеон за считаные годы создал величайшую империю и заложил основы современной Европы, границы и установления которой местами до сих пор отражают наполеоновскую эпоху.

Блюм тоже взлетел столь высоко, что современные врачи просто не могут понять, что он делает. Он, без преувеличения, создал другую медицину. Надмедицину. Сверхмедицину. Или вообще уже не медицину. Он лечит практически всё практически без всего — без таблеток, без позитронной томографии. Просто руками. Ну, и рычагами, усиливающими действие рук. Прокачивает человека. Переформатирует его. И в новом формате тела болезни уже нет места.

Это удивительно.

И не только мне. Будущий несостоявшийся кибернетик и по совместительству сын Блюма Леонид, посмотрев, как работает отец, настолько удивился, что со свойственным его возрасту пылким энтузиазмом решил разобраться с тем феноменом, который увидел своими глазами и услышал собственными ушами (в объяснениях отца). Железный занавес к тому времени уже пал, границы открылись, стало можно ездить, смотреть, посещать любые страны и библиотеки.

— И мне тогда, — рассказывал Блюм-младший, — ужасно хотелось узнать, мой отец столь крут локально или глобально — в масштабах планеты. Я просидел недели в библиотеке, изучил темы биомеханики, структурных деформаций, дегенеративно-дистрофических процессов и изменений, которые возникают с возрастом и считаются необратимыми, но которые отец мог поворачивать вспять… И понял: он крут глобально! Это меня, помню, тогда сильно поразило. Ничего похожего в мире не было, нет и более того — то, что он делает, считается принципиально невозможным. Не существует в мире ни описания, ни теоретической базы для подобного. Отец ведь создал массовые прецеденты обратимости необратимых процессов старения, возникающих со временем в организме.

Я стал дальше копаться в медицинской литературе, и чем больше её читал, тем больше приходил в ужас оттого, что я вообще этим людям — врачам — когда-то доверял собственное здоровье! Я, как технарь и вообще разумный человек, просто поверить не мог в то, как странно вообще устроены мозги у медиков, не мог поверить, что так вообще можно думать, как они мыслят!

— Например? — живо заинтересовался я и навострил внимание. Я вообще люблю любые разоблачения, они щекочут моё нравственное чувство.

— Например, — кивнул Леонид, — когда я открыл книжку про менеджмент спастики и увидел, что в главе 13 говорится об инъекциях фенола в нижние отделы спинного мозга, чтобы произвести химическую ампутацию конечностей. И там на полном серьезе обсуждается, какие плюсы человеку несет химическая ампутация конечности: ему будет удобнее менять памперсы, потому что у него не будет больше спонтанных пинков и дрыганий, он не травмирует себя и медсестру… А вопрос о том, что если вы ему эти ноги химически ампутировали, то наверняка закрыли все пути к обратимости процесса болезни… этот вопрос как таковой вообще не поднимается!

— Смешно. Точнее, это было бы смешно, если бы не было так грустно… А при каких болезнях или травмах врачи рекомендуют химически ампутировать не гнилые и гангренозные, а вполне себе целые ноги? Что здесь вообще имеется в виду в данном случае под спастикой?

— Вот имеется, допустим, человек, у которого травма головного мозга или спинного мозга где-нибудь на уровне нижнего шейного отдела. В результате у него спастика, то есть отсутствие контроля ускоренного движения. В данном случае это означает, что при определенном уровне ускорения мышцы входят в так называемый спазм. Представьте себе, в зубчатом колесе выкинули, допустим, 5 зубцов. И оно проскакивает на эти 5 зубцов. Получается, что в данном секторе вы движение не контролируете никак. То есть вы хотели сделать маленькое движение, а оно выстрелило на полную амплитуду. Соответственно, вы пнули косяк и сломали себе палец ноги или, регулярно таким образом пиная, набили себе язву на передней поверхности голени — это все реалии спастической жизни. И что мы с этим будем делать? Как ему помочь? И вот с точки зрения классического медицинского менеджмента на полном серьезе рассматриваются варианты а-ля: частично обрезать нервы, то есть дать ему частичный паралич, чтобы частичным параличом компенсировать эту неконтролируемость, или лучше дать ему полный паралич, допустим, химическим методом, чтобы вообще ни о чем не беспокоиться? Ну это же дикость! Нога работает, хоть и плохо, а они вовсе хотят её выключить! И даже не задумываются о теме обратимости, о том, как это всё можно вылечить, найти путь в другую сторону!

Гениальность отца состояла в совершенно беспрецедентном и, казалось бы, алогичном ходе — он предложил работать не на сильной, а на слабой стороне.

— Да, его дочь из второго поколения детей мне об этом рассказывала.

— Правильно. Напомню: вот у нас есть скрюченная спастическая рука — с одной стороны мышцы в гипертонусе, с другой перерастянуты, ослаблены и практически атрофировались. Классический подход состоит в том, чтобы работать на расслабление и растягивание спазмированных мышц. Казалось бы, естественно: раз рука имеет тенденцию заворачиваться, давайте ее разгибать! Но это ни черта не работает! Или, точнее, работает не всегда. Ну, скажем, проносили вы гипс месяц, рука была скрюченная и забыла, как двигаться. В этом случае физиотерапия состоит в том, что вам эту руку раскачают. И в 95 % случаев это сработает. Руку вам постепенно разработают. Встаёт вопрос, почему это не срабатывает у ДЦП-шников, например, то есть у тех, у кого есть неврологические компоненты. Вроде мы всё делаем правильно, но мозг мешает нам справиться.

Гениальный подход отца заключался в том, что он, во-первых, вспомнил о реципрокности, то есть взаимосвязанности, мышц-антагонистов (сгибателей и разгибателей), которые обслуживаются вместе, парой, в комплексе. А во-вторых, когда врачи пытались эти мышцы стимулировать, заставляя электродами или с помощью грузов спазмированную мышцу распрямиться, а растянутую сократиться, становилось только хуже, и отец сказал: а давайте пойдем от обратного! Поведём мышцу в обратном направлении, если она растянута, ещё больше её растянем! Это не просто парадокс. Это на первый взгляд настоящее преступление. Она и так ослаблена, а вы хотите её ещё больше ослабить, чтобы мышечный дисбаланс ещё ухудшился!

И, наконец, в-третьих, что предложил отец — сместить ось вращения конечности подальше от сустава, чтобы момент растягивающей силы увеличить. Всё это не укладывается ни в какую логику. Тем более что идея эта родилась в 90-е годы, а тогда наука рассматривала соединительную ткань — сухожилия, связки, фасции — как пассивный элемент, как мягкий скелет, верёвочки, на которых висят органы и которые не несут более никаких функций. Мысль о том, что это живой и трансформирующийся элемент, в голову не приходила. И, в общем-то, понятно, почему не приходила — по сравнению с сухожилиями мышцы гораздо более иннервированы и метаболически богаты, электрическая активность мышцы в десятки раз больше. Ну, а раз так, значит, мышцы важнее! А метаболически бедная соединительная ткань никого не интересовала. Так же как мало кого интересовала межклеточная жидкость в сравнении с богато организованной интересной кровью. Иерархия важности строилась на сложности, на метаболической насыщенности и иннервационной нагруженности.

А ведь более бедные ткани являются более стабильными! И именно их нужно ставить во главу угла, потому что под них подстраиваются богатые ткани. Это сейчас соединительными тканями стало заниматься чуть больше народу, хотя и сейчас это весьма далеко он мейнстрима. Есть горстка энтузиастов, которые копают что-то на эту тему, ищут, даже собирают пресс-конференции в приличных местах, но на них собираются, скажем, тысячу человек, а это ничто в сравнении с какой-нибудь фармакологической конференцией, на которую можно собрать до 10 тысяч человек и миллион подписчиков.

— Стоп! Я что-то потерял нить. А при чем тут сухожилия?

И тут я должен разъяснить читателю одну штуку. Дело в том, что однажды эта оригинальная идея — сместить центр внимания с мышц, органов и крови на никому не интересные соединительные ткани — пришла в голову Леониду, когда он мучительно обдумывал, как же лечит Блюм, в чём суть его системы, почему она вообще работает. Потому как те объяснения, которые давал своим успехам сам Блюм, педантичного Леонида категорически не устраивали:

— Когда отец описывает то, что делает, в классических анатомических терминах, ты не можешь уловить, в чем здесь разница между тем, что говорит он и кто-то другой: Блюм тренирует, и другие тренируют. Блюм говорит о важности глубоких мышц, и другие есть люди, которые на них внимание обращают. Отец — человек образа. У него в голове есть общее понимание, цельная картинка, и для него слова, которые он использует для её описания, — дело десятое. Он может одними и теми же словами описывать 10 разных образов. И в этом плане я, человек семантически дотошный, от него строгих объяснений не получал. Потому что он зашёл в такие глубины и залетел в такие высоты, где наукой понятийный аппарат ещё не создан, а имеющийся не описывает происходящее со всей научной строгостью.

Я понимаю, читатель, что хоть ты и напряг все свои вычислительные мощности, но до конца смысл «сухожильной идеи» пока не уловил. И это не твоя вина: мы пока до смысла её не добрались, а только ещё на подступах. Данная глава вообще будет самой трудной для понимания — даже несмотря на то что я максимально её облегчил, повыкинув разных заумностей целую тонну.

В общем, Блюм сочинил и сыграл великую музыку. А его сын пытается подобрать к ней ноты, чтобы и другой мог сыграть нечто подобное. Он много лет наблюдал то, что делает отец, и читал литературу. Подбирал разные объяснения, приходил к отцу и предлагал их. Тот либо соглашался, либо отвергал. А сам никаких объяснений в научных терминах не давал, а рисовал картины широкими мазками. Так же, как художник не говорит, что вот в данную точку холста нужно положить 132 миллиграмма зеленой краски, а в соседнюю — 54 миллиграмма зеленой в смеси с желтой, и получится шедевр. Нет, художник просто берёт и рисует. А критики пусть объясняют и вымеряют.

Так и Блюм — он просто рисует. А чтобы не приставали с претензиями и ненужными вопросами, на которые нет ответов, огородился барьером диссертаций и отсылает любителей поспрашивать «учить матчасть».

Ну, а теперь вернёмся к сухожилиям и соединительной ткани, которая является мягким скелетом организма, сеткой, на которой развешаны органы.

Леонид, как бывший кибернетик, считает соединительную ткань аналоговым преобразователем организма — ни больше, ни меньше.

Сейчас поясню.

Сухожилие крепит мышцу к кости. И является сигнализатором мышечного натяжения, имеющим три регуляторных положения, которые посылают в мозг три типа сигналов. Это нечто вроде месдозы в прокатном стане. Месдоза, если вдруг кто забыл, — это динамометр, то есть измеритель усилия прокатки, стоящий между подушкой валков и станиной. Станина в этой аналогии — кость, а крутящиеся валки — мышцы. Между ними располагается сухожилие месдозы, посылающее в управляющий центр сигнал о величине нагрузки. Тензометрия!

Сделано сухожилие из молекул коллагена, напоминающих пружинки. Представьте себе кучерявый волосик на голове вашего приятеля, который (волосик) вы начинаете растягивать. Пока распрямляются кучерявинки (назовём это фазой волнистости), никакой нагрузки практически нет, и ваш приятель распрямления волосика не чувствует. Точно так же и сухожилие не посылает в мозг сигнала, когда распрямляются коллагеновые пружинки. Или, если хотите, посылает в мозг нулевой сигнал.

Затем волосик выпрямился, вы перевели его из фазы извитости в линейную фазу. И человек сразу почувствовал: его какая-то гнида тянет за волосик! То же самое происходит и с сухожилием — при переходе к линейной фазе и растяжении его от 1 до 3 % «динамометр» выдает в мозг первый сигнал. При растяжении от 3 до 7 % меняется уровень сигнала, потому что мы вступаем в область микротравмы. А после 7-процентного растяжения — область травмы. Ну, травма — это уже катастрофа, а предельным штатным сигналом, сигналом отмены, является фаза микротравмы. Вот в неё-то нам и надо попасть, когда мы заводим, например, конечность ДЦП-шника.

В чем проблема его скрюченной руки? В том, что коллаген её сухожилий никогда не выходит в линейную фазу, соответственно, в мозг не поступают сигналы. Сухожилие существует, но мозг об этом не знает. И не нужно думать, что если у нас перерастянуты и почти атрофированы мышцы с одной стороны руки, то перерастянуты и сухожилия. Ошибка! Сухожилия — чистый коллаген, он довольно жесткий, а перерастянут эластин в мышцах. Эта перерастянутость эластина мозгом не индексируется, сухожильный же «динамометр» находится в свободном состоянии, в витом, а не линейном.

И вот нам нужно так воздействовать на руку, чтобы попасть в 1–3 % растяжения сухожилия и послать мозгу сигнал: «Я существую!» Нужно поймать это растяжение, чтобы «зацепилось» и «завелось» по терминологии Блюма. Но это всё происходит на уровне ощущений, как вы понимаете. Не представляю, как сделать такую машину, которая бы так тонко чувствовала человека, как его может почувствовать другой человек. Блюм по этому поводу говорит, что человека, как самую сложную в мире конструкцию, может скорректировать и подстроиться к ней только другая машина такого же класса сложности, то есть другой человек.

— И он прав, — кивнул я по зрелому размышлению, — миллионы лет эволюции настраивали нас, как стадный вид, понимать и ощущать друг друга. Кто-то делает это лучше, кто-то хуже (как и всё прочее). А ещё этому можно обучить (как и всему прочему).

— Можно. Техническая проблема состоит только в том, что после вытягивания витой фазы вы очень быстро проскакиваете нужный диапазон в 1–3 % и попадаете в фазу травмы, то есть мозгу срочно нужно включать тормоза. И это, кстати, и есть то, что происходит при спастическом действии: сначала ничего-ничего, а потом бам — резко выстреливает — спастическая мышца способна генерировать силовой отклик, который в 2–4 раза превышает отклик сравнимой по объему здоровой мышцы.

Ну а если вам повезло и вы попали в нужный диапазон и мозг нашел потерянное, он уже включит найденное в схему тела и начнёт с этим работать. Задача врача — за счет подбора осей, профиля дуги и угловых скоростей поймать сухожильный отклик, который при обычных движениях не ловится.

— Понял, — кивнул я. — Но ведь эта самая новая медицина Блюма позволяет работать не только с ортопедическими проблемами, с проблемами опорно-двигательного аппарата, но и с обычными болезнями потрохов — все эти поджелудочные, надпочечники, почки-печёнки… И при чем тут ваша сухожильная теория?

— А что такое сухожилие? Это подсистема соединительной ткани. Разные соединительные ткани содержат тот же самый витой коллаген, просто в разных пропорциях. Соответственно, то же самое объяснение переносится и на всё остальное. Соединительная ткань является интерфейсом всего организма, потому что все органы подвешены на связках. Почки висят на связках, почечная лоханка — тоже соединительная ткань. Все в организме пронизано, как сетью, этой тканью. И на этот «сетевой ресурс» в последние 10–15 лет наука стала обращать внимание — если в нулевые годы были единицы статей на эту тему, то сейчас их сотни. И я полагаю, что паутина соединительной ткани является незамечаемой нами сигнальной структурой. Только если в мышцах длина хода от витой фазы до линейной измеряется сантиметрами, то у связочного аппарата внутренних органов другие масштабы — миллиметры.

И вот такое видение мне нравится больше, чем те объяснения, которые даёт отец. Он скажет: так, вот у нас желчный пузырь, например, смотрите, как он легко идет, его просто перекрутить. И нам нужно развернуть его и открыть дренаж.

— Прекрасное объяснение! Очень понятно.

— А мне оно в силу своей избыточной механистичности никогда не нравилось. Потому что, когда вы начинаете уходить в сугубо механические термины: вот здесь компрессия, а сейчас мы возьмем, раздвинем, и оно потечёт… на самом деле при близком рассмотрении у скептического человека возникает сразу много вопросов: а насколько вы будете раскручивать? а как вы осуществите крутящее движение? а чем вы зафиксируете результат?.. И внятных ответов на такие заходы нет.

— Ну, да. Это надо показывать предметно, а не отвечать, теоретизируя на кафедре. Формализовать такое трудно. Даже невозможно, потому что все пациенты разные и всем по-разному надо крутить.

— Именно. Это вам не биохимический протез в виде таблетки, которую можно взвесить и указать формулу вещества. Это почти искусство. Есть люди, у которых так называемый хаптический интерфейс, то есть эмпатический интерфейс подстройки под другого человека настолько высококачественный, что человек просто берёт и делает. Но обязательно понимая, что именно он делает. Он просто чувствует, что так надо, что так другому человеку становится лучше.

— Хаптический интерфейс? Вот что такое настоящая наука! Стоит только выдумать какой-нибудь непонятный термин, как сразу возникает иллюзия понимания!

— Haptic interface. Сенсорный интерфейс. Это термин из лексикона компьютерных игр. Ещё десять лет назад его не было. Он характеризует связь между человеком и компьютером — отзывчивость экрана на прикосновение, чувствительность гироскопа в игре, быстрота отклика… Так вот, то, что сделал отец, выходит за рамки объяснений, которые дают все эти остеопаты и прочие мануальщики. Он их терминологию использует, потому что другой нет. Но когда ты объясняешь нечто клиенту, главное, чтобы звучало убедительно, тем более что человеку-то, по большому счету, всё равно, что ты говоришь, главное, что ему это помогает. А так — образ какой-то объяснительный сложился, и слава богу. Взаимодействуем с клиентом на уровне этого образа. Но вот когда ты входишь в академическую среду, тут уже возникают проблемы. Потому что у профессионалов возникают вопросы, на которые нет строгих ответов. Оттого я и разрабатываю сухожильно-информационную теорию, в которой сухожилия играют роль аналоговых преобразователей в организме.

И это на самом деле в чем-то почти философский вопрос: мы ведь с вами взаимодействуем с миром, то есть с глубоко нелинейной средой. Мы со своей математикой сами-то с трудом решаем системы нелинейных уравнений. А как это делает организм? Как он справляется с накапливающейся хаотической ошибкой, как, находясь в многофакторной внешней среде, которая железно нелинейная, ухитряется её линеаризовать?

— Ну, и как?

— Вот как раз через сухожильный аналоговый преобразователь. Витая фаза растяжения — нет сигнала. Линейная — есть сигнал. Если посмотреть на соответствующие анатомические картинки, например, на брыжейку, можно увидеть, что на натянутых ниточках и связочках соединительной ткани, которая пронизывает собой всю брюшину, крепятся все внутренние органы. Это и есть великий интерфейс, информационный компонент организма.

— Но это пока всего лишь гипотеза.

— И это уже здорово! Потому что она позволяет ввести в научный обиход новые термины: индексирование, линейная фаза, бинарность и так далее. Уже прогресс! А 20 лет назад люди ещё обсуждали, коллаген — это вообще живая ткань или нет? Вот клетка точно живая, а вся эта ерундень, это же просто волокна! Да, это органика, но чем эти волокна отличаются от неживой материи?.. Так что слава богу, что начал появляться хотя бы лексикон и возникла идея. Поскольку всё, что у нас есть сегодня, — классика анатомических и физиологических описаний из предыдущих эпох, которая описывает только метаболически и неврологически богатые элементы.

В чем плюс нового лексикона? В уходе от примитивного структурализма — я вот сейчас это переверну, тут ослаблю, подвину, переставлю… — с помощью которого обычному человеку можно ещё что-то объяснить, а медик спросит: «Стоп! Если ты внутри организма что-то переставил, значит, нанёс микротравму. А какого она размера, с каким воспалительным процессом связана, а рубцевание как будет идти?..» И пошло-поехало!.. А придуманная мною теория позволяет мне не только объяснять процесс, но и обучить другого специалиста.

— Но это пока еще не теория! Гипотеза. Как доказывать собираетесь?

— Не знаю. Тем более что у нас в медицине понятие доказательства очень условно. Методология доказательств хорошо работает только на большой статистике, то есть для фарминдустрии — рандомизация, двойные слепые исследования, одинаковое вещество, контрольная группа… Но как только дело доходит до единичных воздействий, всё расползается. А ведь то, о чем мы говорим, это индивидуальный подход к каждому клиенту!

Я вам расскажу одну историю. Это было в 2005 году в Монреале, где я присутствовал на конференции, там выступал представитель Минздрава США, который курировал как раз альтернативную и нетрадиционную медицину. И он рассказал, как они попытались провести по науке исследование тактильного воздействия человека на человека, а попросту говоря, проверить эффективность массажа. Снимает он хотя бы боль в спине или нет? Выделили 3,5 миллиона долларов и… никуда не продвинулись.

Потому что как оценить боль? Как найти одинаково болящих? Допустим, по опросникам подобрали людей, которые оценивают свою боль на 5 условных баллов. А при этом клинически у них у всех разная картина, разные МРТ. Подбирать с одинаковым МРТ — а у них разная боль!

Как набрать контрольную группу, точнее, как сделать людям из контрольной группы «псевдомассаж», массаж-плацебо?

Как нивелировать разницу между операторами? Ведь все массажисты — разные! У них сила разная, они руки по-разному ставят, один говорит: надо 10 сеансов, другой: нет, надо 12 и вообще ваш массаж неправильный!.. Короче, к моменту доклада исследование длилось уже пару лет, и конца-края ему не было видно.

А Блюм-то делает вообще не массаж! Он не мышцы мнёт, у него всё на порядки сложнее! И подстроено под каждого конкретного человека. То есть никакой даже статистики набрать нельзя. Это совершенно эксклюзивная медицина.

— А нельзя из неё вырвать какой-то всеобщий кусочек и подарить, так сказать, этому грёбаному человечеству? Чтобы не только миллионеры могли попользоваться благами прогресса и дарами гения?

— Сейчас отец как раз этим и занят… А что касается мягкого скелета человека, то приведу вам такой пример. Вот случился не так давно в фасциальной теме такой торжественный момент. Есть лаборатория в университете Ульма, Германия. И мы там доказали наличие сократительной способности в торако-люмбальной фасции, то есть в пояснично-грудной. Есть миобласты — это мышцы, есть фибробласты — это соединительная ткань, а есть миофибробласт, это такой промежуточный зверь… Ну, хорошо, доказали, что он может сокращаться. И что получается? Что мы отвоевали территорию в 2, может быть, в 3 %. Потому что сократительная способность в миофибробластах все равно ничтожна по сравнению с поверхностной мускулатурой поясничного отдела и с теми силами, которые она генерирует. Откуда и проистекает скептицизм классической медицины. Она нам снисходительно говорит: друзья, вы тут громко кричите, ломаете копья, ну, хорошо, мы вам раньше давали 0 %, теперь дадим 2! Хватит вам? Вот и заткнитесь. Хотите ковыряться в своих фасциях, ковыряйтесь, всё равно ничего у вас там не получится. Потому что смотрите, вот мышца поверхностная, она сокращается так сокращается! Вот нерв, по нему сигналище так сигналище идёт, а там у вас что? Какая-то периферическая нервная система, малюсенькая иннервация, сокращения еле-еле детектируются, и что вы там хотите найти? Что вы с этой лабудой ковыряетесь?

— Но ведь это же принцип реле, которое малыми незаметными токами запускает огромные токи! Иными словами, вы предполагаете существование в организме еще одной сигнальной подсистемы, которую раньше не видели — в виде мягкого скелета организма!

— Да, в моём видении мягкий скелет — система аналоговых преобразователей внешней нелинейности.

— Кстати, любопытная аналогия. Есть такой дядя — Пенроуз, физик, он обращает внимание на информационную сущность клеточного скелета в мозгу человека. В нейронах есть особые белковые трубочки, и Пенроуз полагает, что именно они ответственны за то, что наш мозг работает, как квантовый компьютер. Это я к тому, что информационная сущность скелета и у Пенроуза на уровне клеток возникает, и у вас на уровне целого организма.

— Я в курсе. Кстати, на уровне клеточном как раз в последнее время появилось много работ о механо-информационном переходе. Например, выяснилось, что механические воздействия влияют на проницаемость клеточной мембраны, и в этом играют особую роль интегрины — молекулы межклеточной адгезии, играющие роль посредников между внеклеточным матриксом и внутриклеточным цитоскелетом.

На этом я, пожалуй, закончу дозволенные речи, я и без того, наверное, озадачил читателя необычной идеей об информационно-аналоговой роли связочной матрицы человека. Дам лишь напоследок краткую справку, которая усилит ваше внимание к тому, на что люди вообще мало обращают внимания — на сухожильно-связочный аппарат.

В человеческом организме существует 4 основных вида тканей, одним из которых и является соединительная. Она, в свою очередь, делится на 30 типов. Обратив внимание на соединительную ткань и приведя ее в норму, можно избавиться от целого сонма заболеваний. Вот и давайте обратим!

Соединительная ткань, как мы уже знаем, это в первую очередь коллаген. Его также существует несколько типов. Например, фиброхрящи, которые являются основой всех хрящей в суставах, межпозвоночных дисках. Кстати, склонность к образованию грыж и фиброзов — прямое свидетельство недостаточности соединительной ткани.

Коллаген также входит в состав кожи, артериальных стенок, глазной роговицы и хрусталика, ушного аппарата, он является «арматурой» кишечника.

У вас катаракта? Атопический дерматит? Опущение матки?.. Проблема в соединительной ткани! Восстановите и напитайте её!

Коллаген представляет собой целый комплекс аминоклислот и минералов, причем львиная доля этих аминокислот — глицин, остальное валин, аланин и пролин. Помимо перечисленных аминокислот ваш коллаген нуждается в микроэлементах — цинке, магнии, меди, сере, кремнии. При нехватке любого из перечисленного будут проблемы — с глазами, суставами, позвоночником…

Следите, чтобы в пище всего этого добра было в достатке. Что же нужно есть, чтобы поддержать свой мягкий информационный скелет в нормальном состоянии? Ответ на этот вопрос прост — холодец, хрящи, бульон на костях и хрящах. Папортник, крапива, бамбук, коричневый рис. Редька, фасоль, кукуруза, чечевица, горошек. Морепродукты.

А ещё — витамины С, В^6, А, Е, фолиевую кислоту.

Но сожрать мало. Нужно ещё доставить до места назначения. Для чего необходим кровоток. А для обеспечения последнего — движение.

Глава 10. Обеспечение движением

То, что движение может заменить тысячи лекарств, но ни одно лекарство не может заменить движения, мы уже знаем. Это все знают. И из этой книги, и вообще. Тут нет никакого секрета.

Секрет в другом — как двигаться?

Как двигаться, чтобы не нанести себе вреда? Вы много вообще знаете спортсменов-долгожителей? Вот так, чтобы человек профессионально занимался спортом — и не потерял на этом здоровье? Такого практически не бывает. Атлет Турчинский — здоровенный малый, который грузовики таскал зубами, умер в сорок с небольшим. Теннисисты нарабатывают себе так называемый «теннисный локоть». Бегуны и футболисты лишаются коленей. У штангистов осыпается в трусы позвоночник. Одна моя знакомая марафонка на почве занятия бегом так подорвала здоровье, что влетела в тяжелое иммунодефицитное состояние, и врачи, беспомощно разводя руками, были бессильны ей помочь. Спас её такой же самородок, как Блюм, промышляющий на практически безлюдном стыке спорта и медицины. Он вывел даму из синдрома приобретенного иммунодефицита и восстановил ей здоровье. Причем вывел тем же, чем она себя туда вогнала — спортом, движением. Этот герой, имени которого я здесь не называю, единственный известный мне человек из спорта, который овладел опасным драконом спорта настолько, что совершенно приручил его. И теперь на нём катается для своей пользы. И дракон его не кусает. А всех остальных по-прежнему грызёт и палит огнём из ротика.

Вы знаете, как начать бегать и не убить колени? Не свалиться с инфарктом? Вы знаете, как именно, в каком темпе, когда, в каких сочетаниях нужно делать движения (упражнения), чтобы если и не оздоровиться, то хотя бы дальше не угробиться? Ведь как и любое другое сильное средство, движение — особенно движение интенсивное — может быть опасным. И чем ближе ваши движения к спорту высоких достижений, тем они опаснее. Хотите ставить мировые рекорды — попрощайтесь со здоровьем, а в близкой перспективе и с жизнью. За любое насилие над организмом, будь то насилие движением или насилие обездвиженностью и обжорством, вы дорого заплатите.

Золотая середина, говорите вы?.. Правильно. Но где она? Ведь даже безграмотные движения невысокой интенсивности в среднем темпе могут навредить — особенно если в вашей конструкции заложены нештатные перекосы. Это, кстати, очень хорошо понимает не только Блюм, стоящий на вершине воздвигнутого им здания новой медицины, как на пьедестале, и подобно Ленину показывает бронзовой рукою путь в светлое безтаблеточное будущее, но понимают и те, кому посчастливилось пожить в одной из комнаток этого здания. Той же дочери блюмовой, которая очень внимательно отслеживает биомеханику клиента, выправляя его перекосы. Для этого существует специальное оборудование, ведущее съемку обвешанного датчиками клиента, который вышагивает по движущейся дорожке. Съёмка, раскадровка, анализ, выделение двух сотен «элементов движения», то есть объективизация биомеханики с возможностью отслеживать процесс «ремонта»… Я, кстати, на эту дорожку напросился, по ней пошагал и был «обрадован» найденными перекосами. Да! У меня они тоже нашлись, к моему удивлению, хоть я и гений.

Все люди разные. И как отпечатки пальцев у всех людей разные, так разный у всех рисунок зажимов, перекосов, асимметрий. У кого-то при ходьбе голеностоп проваливается, у кого-то колено прокручивается, у кого-то провисает тазобедренный сустав. И то, что показано одному, не показано другому.

Чем вообще механика принципиально отличается от биомеханики? Тем, что неживые механизмы при движении изнашиваются, а живые системы устроены настолько сложно, что для них можно подобрать такой режим движения, при котором они будут не изнашиваться, а улучшаться! Самовосстанавливаться. Это общее положение. А дальше начинаются неприятные частности из серии «что немцу смерть — русскому повидло».

Например, известно, что снижение площади контакта в трущихся суставах в два раза повышает нагрузку на суставы в 14 раз. Если у человека Х-образные ножки, например, неполное смыкание колена и идёт нагрузка на отдельный мениск, то человек ходит, перегружая отдельный контактный пятачок, не перераспределяя вес на все контактные поверхности сустава — и потому годам к тридцати его коленям придёт конец. А другой человек до 90 лет проблем с суставами не испытывает, потому что у него нет подобной асимметрии.

Соответственно, одному гражданину показаны одни движения, а другому — совсем другие. И прежде, чем кривоногого запускать на полный ход ноги, его нужно отремонтировать и убрать все перекосы — чтобы спасти его колени.

В зависимости от того, под какими углами происходит нагрузка на конечности, формируются силовые линии мышечных волокон и соединительно-тканных, а от них потом начинают расти внутренние болезни. Это можно сравнить (и Блюм, кстати, часто сравнивает) с ядром, повешенным каторжнику на ногу — похромаешь с таким ядром несколько месяцев, ногу приволакивая, и потом всю жизнь от перекоса не избавишься, даже если ядро снимут, потому как перекос уже прорастёт в физику, то есть в соответствующее строение тела.

Если у человека, скажем, не участвует в движении ягодичная мышца, её, конечно, можно подкачать, но как только человек вылез из «жопного» тренажера и пошёл — ягодица всё равно не будет работать, её функции на себя по-прежнему будут компенсационно брать другие мышцы. Так что не всё так просто. Поэтому и нужны не обычные тренажеры в фитнес-залах, а необычные — с внешним приводом и рычагом, который с нужным углом, амплитудой и ускорением постепенно «подошьёт» ранее выключенную мышцу, а ныне подкачанную к общему оркестру.

Кстати говоря, перекос таза есть почти у всех нас, за счёт чего у людей получается разной длина ног. Еще раз: у нас разная длина ног не потому, что одна нога короче другой, а потому что таз чуть-чуть перекошен, совершенно незаметно для его хозяина. Соответственно, организм компенсирует получившуюся мнимую разницу в длине ног за счёт мышечно-суставного баланса: где-то мышцы становятся потолще-посильнее-подзажатее, а с другой стороны — наоборот.

Казалось бы, ну и что? Если все мы чуть-чуть, на какие-то миллиметры-сантиметры перекошенные, то что в этом страшного?

А то, что любая несимметрия, любой перекос и дисбаланс — это неравномерное кровоснабжение, неравномерная иннервация, неравномерная скорость обмена веществ, обменных процессов. И она делит организм на сильную и слабую стороны.

Слабая сторона, то есть сторона с меньшим кровоснабжением, открывает предпосылки для травм, инфекций, опухолей. Как заметила верная ученица Блюма и по совместительству его дочь:

— На карте телесных перекосов сразу видны места повышенного износа, перегруза, и потому можно, выступая в роли оракула и удивляя пациента, предсказывать ему места его будущих проблем, предвосхищать болезни. Скажу сразу: это клиента пробирает…

Перекос таза, таким образом, может не только убить суставы, но и привести к другим заболеваниям. А от чего случается сам перекос таза? Причин много. И в их числе такие жизненные мелочи, как, например, несимметричные нагрузки. За партой мальчик сидит скособенившись, пишет правой рукой десять лет в школе и пять лет в институте. На третий этаж своей хрущевки заходит, наступая по привычке на первую ступеньку правой (или левой) ногой, а ступенек — нечетное число. И поэтому каждый день приходя домой из школы или с гуляния, ребенок делает правой ногой чуть больше усилий — на одну ступеньку. Каждый день. По нескольку раз. Год за годом.

Попробуйте каждый день тренировать одну ногу, скажем, правую, вставая ею на диван или на ступеньку. А левую не тренируйте. Через месяц-другой вас так перекосит, что мама не горюй!.. То же самое за несколько лет сделает одна лишняя ступенька в день, приходящаяся на одну ногу. Понятно, что если ребенок занимается в какой-нибудь секции, то 10 % несимметричной нагрузки на фоне 100 % дневной нагрузки «съестся». Но если он приходит домой и садится за компьютер, то и одна лишняя ступенька в день может сработать.

Или, допустим, ребенок гуляет час времени каждый день и весь этот час катается на самокате. Одной ногой отталкивается. Конечно, его перекосит! Квартирные дети ортопедическим заболеваниям вообще подвержены очень сильно. Двигаются они мало, ткани у них недоразвитые, при этом в высшие анализаторы сенсорных сигналов поступает очень много — все эти яркие компьютерные игры, звуки, плотный информационный поток… А на нижние сенсорные регистры — на кожу — воздействия почти нет, потому что его тело спокойно сидит в кресле, а под одеждой и в квартире комфортный микроклимат. В результате меняется порог включения поверхностной мускулатуры, запускается механизм повышенного старения и износа тканей. Поэтому сейчас к врачам приходят 18–30-летние люди с такими же заболеваниями, снимками и деформациями, с которыми раньше приходили 50–70-летние. Хреново это…

А веду я к тому, что, проведя длительные индивидуальные исследования, можно дать человеку обширные рекомендации по движению, то есть сказать, что ему делать можно, а какие упражнения и тренажеры во вред пойдут. Потому что разные отклонения на уровне таза, на уровне пояснично-грудного отдела приведут к разным рекомендациям. И спасать, например, колено придется, начав совсем не с колена.

И это принципиальный момент!

Что делает классическая медицина, разобравшая человека по частям и пытающаяся лечить не человека, а его части. Придете к урологу — будут лечить простату, хотя причина ее аденомы лежит совсем в другом месте. Придёте с коленями — будут лечить колени, хотя проблема может лежать в области крестца.

— Человека в движении можно представить как систему шестерёнок: шейный отдел, грудной, поясничный, таз, бедро, голень, стопа. Во время ходьбы они двигаются с разной угловой скоростью. И мы смотрим, где эти шестерёнки заедают. Часто у человека есть очень мощная мышца — сгибатель. Если он много сидит, то эта мышца становится настолько мощной, что буквально схватывает и сковывает три «шестерёнки» в одну — они начинают двигаться с одинаковой угловой скоростью, и не происходит сегментирования, поэтому избыточная нагрузка попадает на грудопоясничный переход и колено. Поэтому первый путь к терапии в данном случае — не лечить это конкретное колено, а восстанавливать подвижность в других сочленениях, раздать нагрузку…

Чем хороша медицина Блюма? Она работает с форм-фактором. То есть по определению вынуждена рассматривать человека интегрально, целостно. Иначе его вылечить просто не получится, поскольку все подсистемы в организме настолько взаимосвязаны, что воздействовать на что-то одно, не затрагивая другого, практически невозможно. А биомеханика тела является той лупой, через которую отлично видно, где именно коренится проблема.

Часто бывает, что человеку лечат колено, а у него неприметная патология стопы, сбрасывающая нагрузку в колено, и видна эта патология только функционально, то есть в движении: человек стоит — стопа в норме, а как только пошел, видно, что она провисает, проворачивается внутрь, ведет себя совершенно нефункционально. А бывает наоборот: когда человек стоит, у него диагностируют плоскостопие. Но когда он пошёл и в него входит ударная волна от опоры, стопа мобилизуется — и плоскостопие исчезает. С каждым случаем нужно разбираться отдельно. Нужно смотреть, как человек живёт и движется.

Вот так, друзья. Беда только в том, что сложное оборудование, могущее снимать биомеханику человека в динамике, стоит очень дорого и работать на нем врачи не умеют. А Блюм, которому никакое оборудование вообще не нужно, потому что он видит человека насквозь без всякого оборудования почти буквально, вообще на целом свете один и потому стоит безумно дорого.

Что же делать? Куда бедному крестьянину податься? Идти наобум в фитнес-зал, чтобы, тягая железо на разных тренажерах, попытаться поддержать уползающее здоровье?

Не выйдет. Угробитесь. И свидетельством сказанному — американская статистика: каждый год в США 20 миллионов человек попадают в больницу в результате… спортивно-оздоровительной деятельности. Вот так вот оздоровились! А у вас были другие ожидания? Вы думали, если начнёте наконец с понедельника ходить в ненавистный фитнес-зал, у вас через полгодика прибавится здоровья? С таким же успехом может и убавиться — ведь вы же не знаете своей биомеханики, в динамике её не снимали, личных асимметрий не изучали и, соответственно, не знаете, какие тренажеры и движения вам показаны, а какие противопоказаны и будут вас медленно убивать, усиливая незаметные асимметрии и подготавливая плацдармы для будущих болезней.

Причем речь сейчас не идёт о профессиональном спорте — футболе, хоккее и прочем, — об этом мы уже всё сказали: любой профессии сопутствуют профессиональные болезни. Речь у нас сейчас о чисто оздоровительном (как представляется публике) фитнесе. Он стал настолько популярен в наше время, что сетевые спортзалы множатся как грибы после дождя. Люди, которым сказали, что это полезно, бегают там на дорожках, качают железки, прыгают и сигают. Как результат — в 300-миллионной Америке в залы ходят около 60 миллионов человек. И вот из этих 60 миллионов 20 обращается к врачам по поводу тех или иных проблем, полученных в спортзалах. Треть!

А 454 тысячи из этих 20 миллионов не могут дойти сами до врача и попадают в неотложку. Это американская статистика за 2015 год. Иными словами, американская индустрия оздоровления рекордными темпами гробит людей, поставляя врачам клиентов.

Если бы в мире какое-то заболевание приводило на больничные койки по 20 миллионов человек ежегодно, собрался бы международный консилиум врачей, и лучшие медицинские умы мира решали бы, какие срочные меры принять для разрешения этой чудовищной эпидемии. Но речь идет не о болезни, а об оздоровлении, и поэтому медицина в политкорректной растерянности молчит. Но некоторые эксперты уже оценивают оздоровительную индустрию как фактор, негативно влияющий на здоровье — потому что если бы эти 20 миллионов граждан не ходили в спортзалы, а сидели бы дома, ничего бы с ними и не случилось.

Странная штука произошла в мире: людям объяснили, что любая физическая активность положительно влияет на их здоровье. И они поверили! Но если бы это было так, то оздоровительной можно было бы сделать действительно любую активность — например, погрузочно-разгрузочные работы. Много грузчиков за годы работы оздоровилось?

Нет. Потому что организму нужна физиологическая нагрузка. А таскание грузов таковой не является. Если перед вами стоит задача разгрузить вагон или накачать мышцы для красоты — это одно, и это не имеет никакого отношения к оздоровлению. Так же, как не оздоровит бейсбольного игрока натренированная способность кидать мяч со скоростью 200 км/ч. Скорее, даже наоборот.

А что же имеет отношение к здоровью? И можно ли придумать такие тренажеры, которые реально оздоравливают тело?

Такие тренажеры придуманы. У того же Блюма более тысячи таких вот оздоравливающих станков в чертежах и около семисот в железе. Они специально построены для разных случаев, разных болезней. Они фиксируют человека с целью выключения одних групп мышц и включения других. С их помощью можно включать в работу самые глубокие мышечные слои, разрывать спайки, ликвидировать зажимы. Но беда в том, что самому заниматься на них нельзя. Эти энергодотационные машины в ваш страдающий от энергодефицита организм закачивают внешнюю энергию — с вами работает инструктор, в буквальном смысле заливая вас механической энергией и творя чудо трансдукции, переводящее эту механическую энергию в биологическую (электрическую, биохимическую) энергию ваших клеток.

На этих тренажерах человек работает в эксцентрическом режиме, то есть в режиме сопротивления. Прекрасный режим, после работы в котором чувствуется подъем! Но…

Но тренажеры эти и обученные инструкторы есть только у Блюма, пропускная способность которого ограничена. А у вас, читатель, с вероятностью 99 % количество денег ограничено, так что в элитную клинику, где лечатся олигархи и президенты, вы наверняка не попадёте.

Поэтому несколько лет назад возникла мысль, к которой и я годами подталкивал Блюма: а нельзя ли настрогать от огромного массива Блюма что-то такое, что можно было бы сделать массовым направлением? То есть дать здоровье всем — как квас из уличной бочки.

Понятно, что к каждому гражданину работающего по индивидуальной программе инструктора не приставишь. Но ведь и редких болезней, требующих эксклюзивной направленности, не так уж много, а массовые недомогания часто допускают более или менее стандартизованные решения с относительно небольшой подстройкой под личность. К тому же профилактика лучше лечения, и если взяться за себя не тогда, когда приспичило, а на дальних подступах и поддерживать себя, то…

То можно ли что-нибудь в этом смысле сварганить? Жалко же, если всё сделанное и придуманное Блюмом уйдет вместе с Блюмом!

Теперь не жалко. Потому что это было сделано!

Я видел эти экспериментальные лечебные машины — маятниковые и энергосберегающие. Я их даже опробовал. На них можно заниматься самостоятельно. Внешне — это нечто среднее между энергодотационными оздоровительными станками Блюма и обычными тренажерами в фитнес-залах. Только, в отличие от спортивных тренажеров, эти машины интеллектуальные: десятки датчиков в них снимают до сотни показаний в секунду, считывая движения клиента — скорость, амплитуду, плавность — и по ходу внося коррективы в программу оздоровления, чтобы усиливать слабые звенья.

Задача этих лечебно-оздоравливающих машин — выровнять дисбалансы, убрать асимметрии, укрепить глубокие мышцы, отвечающие за нормальное функционирование метаболического котла. И всё это проделать в режиме мышечной и суставной безопасности, абсолютно исключая травмы, столь характерные для обычного фитнеса. Выравнивание человека после курса приводит к его оздоровлению, то есть ликвидации хронических болезней, нормализации давления, омоложению организма.

Из нескольких сотен специализированных блюмовых машин, выделили, автоматизировали и реконструировали под самостоятельные занятия дюжину тренажеров, покрывающих базовые движения тела — ходьба, бег, приседания, наклоны, движения корпуса и рук. Из этих нескольких нот в правильном их исполнении и пишется симфония здоровья. А правильного исполнения «нот» добиваются лечебные машины, настраивая тело на нужный лад, как настройщик пианино.

Блюм и его помощники дали своим машинам собственное название «пендексы», но кажется мне, слово это станет нарицательным, как стали нарицательными слова «наган», «джип» и «ксерокс».

Как выглядит процесс лечения-оздоровления в этой новой медицине будущего, которая стартует сегодня?

Сначала пациент проходит небольшой тест, отвечая на вопросы — род занятий, двигательная активность, где болит, как сильно и так далее. Важны также рост и вес, потому что пендексы автоматически подстраиваются при помощи электромоторов под каждого клиента. Далее идёт настроечный прогон — пациент проходит через каждую лечебную машину и делает серию движений. Система всё внимательно отслеживает, ежесекундно снимая биометрию и определяя состояние человека и его основные перекосы и асимметрии. После чего составляет ему лечебно-тренировочную программу.

Далее покупатель здоровья ходит в лечебный зал и эту свою индивидуальную программу без страха травмироваться выполняет. Каждый пендекс снабжен монитором, показывающим нужный размах движения, частоту и ускорение. Следя за курсором, человек, зафиксированный в установке, сам ускоряется или замедляется, стараясь, чтобы отметка фактического движения на экране не отставала и не опережала заданную.

Вот так всё просто, почти элементарно излечивается неизлечимое — например, многолетние боли в спине, шее, пояснице, которыми страдает практически всё человечество в той или иной степени.

Внутренняя перестройка в организме начинает чувствоваться почти сразу после начала занятий. У некоторых меняются даже вкусовые пристрастия — человек перестает любить то, что ел раньше.

Это, наверное, самая высокотехнологичная тренажерно-восстановительная система в мире на сегодня, что неудивительно, учитывая сотни показателей в секунду, снимаемых лечащей установкой. И это — конец каменного века физических упражнений и начало «железного века» — века конвергенции медицины и спорта. Железный Блюм, конечно, не так хорош, как мясной, зато он для всех, кому на себя не наплевать.

Система лечебных машин через некоторое время перестроит ваше тело, изменив его форм-фактор и вытеснив за его пределы основные болезни — как настоящие, так и будущие, которые только закладывались в вашем перекошенном организме.

Знания, вшитые в железо и программы, — вот что такое лечебные машины пендексы. Научить кого-то тому, что постигал Блюм на протяжении пяти десятков лет — на это нужно, наверное, те же пять десятков лет, и это невозможно. Зато оказалось возможным редуцировать эти знания, отшелушив от ненужных объяснений, до электронно-механического конструктива. У которого ничего не нужно спрашивать про теорию аналитической и прикладной биомеханики, он всё равно не ответит, просто суй вилку в розетку и пользуйся на здоровье. Вам ведь не нужно знать, что такое электричество и как работает телевизор? Вам нужно просто нажать кнопку и начать пользоваться.

«Диагноз» ставит сама конструкция. В этом смысл. И это не диагноз в медицинском смысле — «холецистит» или «артрит». Данный «диагноз» ставится на совсем другом языке — это просто индивидуальная характеристика двигательных возможностей тела, отражающая все его зажимы и перекосы, которые и привели (приведут) к вашему холециститу или артриту. И потому в современно-медицинском смысле этого слова конструкции не «лечат» (я называю их лечебными машинами условно), они оздоравливают выпрямляя. А лечит себя уже сам организм, которому мы помогаем. И речь, конечно, не идет о тяжелых стадиях болезней, до которых просто не нужно доводить. А значит, мы говорим о 80 % людей, у которых ещё не болит или болит терпимо, но которые не хотят стареть и получать неизбежное сопровождение старости болями и недугами.

Оказывается, достаточно выровнять свое тело, изменить его форм-фактор, чтобы не иметь проблем. Пендексы не для фанатов спорта. Они для тех, кто спорт не любит, но хочет высокого качества жизни. Причем прогресс при занятиях на пендексах заметен самому занимающемуся, и он объективен, поскольку выражается в цифрах — функциональные возможности тела замеряются, и видно, как они растут.

Но самое интересное, все пендексы объединены в единую сеть, через которую происходит обмен данными. Она построена по принципу нейросети, то есть самообучаема и на основе данных, собираемых с тысяч людей, в будущем сама начнёт подстраивать и оптимизировать программы под схожие случаи. Индивидуальную программу для каждого клиента выдает не каждый пендекс в отдельности — пендексы есть всего лишь сложные исполнительные механизмы, напичканные датчиками — и даже не центральный компьютер зала, с которым связаны все пендексы. Решение выдается из Облака, с центральных серверов, поскольку для обработки огромного массива данных, снятых с каждого клиента, нужны огромные вычислительные мощности. Вот этот Облачный Рай и будет руководить каждым клиентом каждого зала в каждой точке мира.

Блюм знает и опробовал на практике, как фиксировать тело, чтобы прокачивать нужные группы глубоких мышц. Теперь это знают и машины. Блюм знает, о чем говорит невозможность человека по полной амплитуде и с нужными ускорениями выполнить определенные характеристические движения, почему это происходит, чем это грозит и как избавиться от будущих проблем в этих случаях. Теперь это знают и пендексы, которые раскачивают человека, расширяя пределы его внешней двигательной активности, тем самым расширяя и внутренние метаболические возможности организма.

Ещё пару-тройку лет назад создать такие машины было бы невозможно — не было нужных датчиков для снятия необходимых характеристик. Но прогресс в области военной техники и систем наведения позволил такие датчики получить в гражданском обороте. И сегодня системы digital motion processer используются в первых опытно-промышленных образцах пендексов. Они измеряют не только ускорения и угловые скорости конечностей, но и векторные величины, то есть уклонения от основной траектории движения, что очень важно и как раз говорит об индивидуальных перекосах. Которые нужно выправлять: если левая нога, например, слабее правой на 20 %, значит, исправительно-трудовая машина должна создать такой антиперекос в вашем теле, чтобы на левую ногу пришлась большая нагрузка с целью мышечного выравнивания слабой стороны.

Блюм — один. А над тем, чтобы овеществить его знания в железе, работала команда из примерно полусотни человек. Одной математики там пуда два, наверное. Зато теперь каждый человек может быть сам себе тренером, не осознавая этого. Как мультиварка готовит сама, по вшитым рецептам, взятым у лучших поваров, так и «железные блюмы» сами приготовят из вас нужное порционное блюдо.

По себе скажу: заниматься на пендексах не обременительно, а ощущения после них — как будто ты от сети подзарядился, сплошная бодрость и желание подпрыгивать. А главное — можно встать на эту лестницу оздоровления и начать двигаться по ней вверх, вверх и вверх. Отбрасывая проблему за проблемой.

В отличие от обычных тренажеров в фитнес-залах, пендексы не наращивают внешнюю силу. Они начинают с координации. Многие граждане, стремящиеся оздоровиться, отправляются в зал и начинают качать железо, при этом не обладая нужной тонкой мышечной координацией. А наращивание мышечных бугров без восстановления координации приведет только к наращиванию тупой силы и дальнейшей раскоординации. А значит, в частности, повышает вероятность травматизма. Меж тем, координация — это способность управлять своим телом на базовом уровне. И тот факт, что вы ходите и не качаетесь, вовсе не свидетельствует о достаточной скоординированности вашей личности в вашем теле, которая необходима для дальнейшего накопления здоровья. Скорее, в результате раскоординированности, вызванной ростом некоординированной мышечной силы, вы от здоровья только отдалитесь.

Второе важнейшее после координации свойство — баланс. Между правым и левым. Левая и правая стороны должны быть одинаково сильными, чего у правшей и левшей никогда не наблюдается, а, напротив, наблюдаются болезни кривого форм-фактора. Среди кошечек, собачек, скаковых лошадей нет левшей и правшей, они равномерны. Симметрия — признак хорошей породы и здоровья.

Третье — собственно симметрия. Симметрия не мышечной силы, как пунктом выше, а амплитудности движений. Если в одну сторону вы можете развернуть движение больше, чем в другую, значит, вы перекошенный-перекрученный.

Ну, а характерные для спорта силовые и скоростные характеристики вашего тела — это уже следующий этап развития. Если вы, конечно, захотите пойти в спорт. Но никакой нужды в этом уже не будет: имея базовое здоровье, развивать с его помощью, тратя на это уйму времени, чисто внешние украшательства нет никакого смысла.

Пока, напомню, удалось сделать 12 базовых тренажеров. А у Блюма их сотни. И быть может, я еще доживу до времени, когда лечебно-оздоровительные залы вытеснят львиную долю современной медицины, заменив её величество Таблетку железными Генераторами Здоровья. И я буду рассказывать внукам, что стоял у истоков этой новой медицины. И видел своими глазами первый зал с первыми пендексами, открытый эксперимента ради в испанской Марбелье.

Кстати, не каждый человек за одно занятие… или лучше сказать за одну лечебно-тренировочную процедуру?.. в общем, не каждый человек за одно посещение исправительно-трудового учреждения делает подход ко всем двенадцати машинам. Это зависит от его индивидуальной программы, которую разработал для него Железный Блюм в Облачном Рае. Но есть форм-тренажеры и, соответственно, мышцы, которые качают все клиенты без исключения. Такими мышцами, например, являются ягодичные мышцы — которые у всех современных людей позорно недоразвиты и прибиты многочисленными уколами, но которые являются держателями спины и таза. Попу надо развивать!

Может возникнуть вопрос: а не страшно ли отдавать своё здоровье в руки машины, пусть даже такой, в которую вкачаны формализованные знания и умения самого Блюма?.. А на автопилоте взлетать, лететь и садиться не страшно? Или вы просто не знаете о том, что в условиях недостаточной видимости самолет сажает автоматика? Которая, вообще говоря, справляется со своими обязанностями лучше человека — автомат не ошибается, а абсолютное большинство авиакатастроф происходит по причинам человеческого фактора, то есть ошибок пилота. А врачи? Они никогда не ошибаются в постановке диагноза?.. Думаю, учитывая самообучаемую нейросеть, доверить своё здоровье облачному автопилоту будет более разумным решением, чем утомленному доктору в поликлинике, который за бумагой не видит человека. Тем более что программа и не будет ставить диагнозы, как я уже говорил выше — она будет объективно фиксировать асимметрии и просто выправлять их, заставляя вас двигаться в «полуподвешенном» состоянии в таком режиме, чтобы перекачивать ваши слабые стороны.

И это в тысячу раз более разумно, чем доверять своё здоровье современному фитнес-инструктору, не имеющему высшего медицинского, а скорее всего и вообще никакого высшего образования. У него за плечами трехмесячные курсы, а на другой чаше весов — ваше здоровье. Доверите? Да, он знает, как вам накачать большую красивую мышцу — так же, как парикмахер знает, как вас постричь, чтобы было красиво. Но какое отношение это имеет к вашему здоровью?

А некоторые люди вообще ходят в фитнес-залы наобум, вообще не пользуясь советами инструкторов. Сами как-то качаются, переползая от тренажера к тренажеру. И это все равно что ехать по совершенно незнакомому городу без навигатора, наугад. Только гораздо опаснее. Но изучать этот «город» у современного человека совершенно нет времени: он работает, и нескольких лишних лет на познание анатомии, биологии и биомеханики у него просто нет. Ему даже на семью времени толком не хватает! Сейчас все на аутсорсинге. Дети на аутсорсинге в детском саду и школе, аутсорсинг здоровья передоверен поликлинике и инструктору спортзала. Но инструктор ничего не понимает в здоровье, а врач в спорте, хотя выздоровление без движения невозможно.

Современный человек в собственном автомобиле разбирается больше, чем в себе. Мужчина о моторах и машинах может рассуждать часами, а про себя он знает только несколько основных характеристик — возраст, рост, штатную температуру, вес и, быть может, давление, если есть приборчик. А пришествие в зал поправки здоровья с пендексами сразу открывает перед ним необъятные горизонты. Все сотни снимаемых датчиками параметров ему, конечно, не нужны, но некоторые интегральные, сводные параметры, характеризующие плавность, скоординированность, размах движений, он усвоит и будет отслеживать их в дальнейшем, наблюдая прогресс.

А главное — это то чувство эйфории и бурлящей внутри энергии, которое образуется внутри после работы на пендексах с глубокими мышцами и в том самом энергосберегающем режиме, о котором говорил Блюм.

Добро пожаловать в будущее!

Приложение. Короткое, но животворящее

А сейчас в порядке бонуса я вам дам пару бесплатных советов от величайшего доктора всех времен и народов (ничего, что я уже несколько раз на протяжении книги так его называл? правда глаз не колет?) Считайте, что это подарок. Вообще-то Блюм не очень любит бесплатный труд — даже в виде рекомендаций. По этому поводу у него есть своё уникальное мнение, что, впрочем, неудивительно — у всякого незаурядного человека всегда есть пара слов в запасе:

— Бывают советы платные и бесплатные. Чем они отличаются, представляете? Бесплатные советы — это то, чего не надо делать. Не убий, не укради, не объедайся… А платные советы — то, что надо делать. Понятно, какие ценнее? Тем не менее, в виде исключения дам пару бесплатных советов о том, что делать для поддержания здоровья.

Самый идеальный тренажер совершенно бесплатен и находится в вашем доме, если, конечно, вы не живете в хрущовке. Это лифт и лестница. Нам нужен эксцентрический режим работы мышц, то есть в режиме торможения. Поэтому поднимаетесь на верхний этаж на лифте и спускаетесь вниз пешком. Раза три-четыре. Ваша задача — за день спуститься с 50-го (в сумме) этажа. В гору — на лифте. С горы — пешком. Это лучший и совершенно бесплатный тренажер. У вас при спуске не будет избыточной нагрузки на сердечно-сосудистую систему, как если бы вы корячились в гору, зато будет необходимая нагрузка на связочно-капсульный аппарат. Кроме того, когда вы поднимаетесь вверх, вы лезете туда весь сгорбленный. А при спуске вниз вы даже ссутулиться не сможете, а невольно будете держать спину прямо, как положено. Вас вертикализирует.

Это просто шикарное по своей простоте и эффективности движение, которое спасает от остеохондроза, артрита, артроза, атеросклероза, застоя в нижних конечностях. Эффект почувствуете уже через неделю, если каждый день будете спускаться с 50-го в общей сложности этажа.

Ещё одно упражнение — как раз для развития тех самых глубоких и коротких мышц позвоночника. Заворачивание в ковёр, лучше шерстяной. Плотненько завернулись, руки вдоль туловища. И, извиваясь ужом, начинаете вылезать из этого тугого кокона. В первый раз непередаваемые ощущения гарантирую…

Примечания

1

Коронарография — инвазивный рентгеноконтрастный метод исследования сосудов сердца.

Content

Александр Никонов
Доктор, который научился лечить все: беседы о сверхновой медицине

Пара слов без протокола от любезного автора (Вместо аннотации)

Зарядка перед чтением

Глава 1. Точка сборки

Глава 2. Встань и иди!

Глава 3. Анатомическая вселенная тела в социальном пространстве

Глава 4. Вверх по плоскости, ведущей вниз

Глава 5. Пророк в своем отечестве

Глава 6. Эпоха Блюма

Глава 7. Трансерфинг реальности

Глава 8. Тяжелые брызги бытия

Глава 9. Сын за отца не отвечает

Глава 10. Обеспечение движением

Приложение. Короткое, но животворящее

Примечания