Д. А. Алексеев, П. А. Новокшонов

По следам «таинственных путешествий»

Редакционно-творческая группа по общим проблемам географии

Рецензенты к. г. н. В. С. Корякин, к. г. н. А. В. Шумилов

Художник А. В. Кузнецов

От авторов

В прошлом историко-географическим сочинениям давали проигранные, витиеватые и высокопарные названия. Так принято было привлекать внимание читателей. Если бы нам пришлось следовать этой старомодной, но не лишенной привлекательности традиции, то настоящую книгу, наверное, можно было назвать так: «По следам таинственных путешествий, которые разыгрались на суше, на море и в воздухе в давние времена и в разных местах земного шара, с подробным описанием захватывающих приключений и удивительных судеб их участников».

Книга составлена из очерков, которые рассказывают о забытых географических открытиях и многолетних исторических ошибках, о сверхдальних перелетах и бесследно затерявшихся экспедициях, об исчезновении самолетов и дирижаблей — словом, о таких, казалось бы, несхожих и совершенно не связанных между собой таинственных путешествиях. Истории некоторых из них уже известны советскому читателю по прошлым публикациям. Но за последнее время мы узнали об этих путешествиях гораздо больше. А вот о мифическом полете «подьячего Крякутного», трагическом исчезновении дирижабля «Диксмюде», первом полете на самолете к Северному полюсу и последнем походе известного норвежского исследователя Руаля Амундсена рассказывается впервые.

Пройтись по следам исследователей и путешественников, летчиков и аэронавтов, моряков и полярников очень интересно и познавательно, но не просто. Не будем забывать, что следы иногда могут прерываться, но никогда не теряются совсем...

Почему мы собрали вместе все эти таинственные истории со столь драматическими сюжетами?

Да, в выбранных нами пеших походах, плаваниях и воздушных полетах нет сколько-нибудь похожих событий или даже аналогичных обстоятельств. И принадлежат они разным историческим эпохам, разделенным десятилетиями и столетиями. И тем не менее объединяет их воедино следующее: каждое путешествие хранит нерешенные загадки, в каждой истории много «белых пятен». Проходят годы, и к прежним загадкам добавляются другие. На смену старым сомнениям приходят новые...

И у нас возникла мысль — не только рассказать об этих загадках и сомнениях, но и попытаться, насколько это возможно, дать на них аргументированные ответы. Нам захотелось попробовать дописать истинную историю каждого путешествия, как бы сложно и трудно это ни было. Поэтому в книге много новых версий давно минувших событий, внимательно и скрупулезно рассмотрены старые и новые, существенные и незначительные на первый взгляд факты, использованы сделанные за последние годы находки и открытия. Насколько подтвердятся наши выводы и предположения — покажет будущее.

Работая над очерками, мы широко использовали материалы и документы, хранящиеся в архивах Москвы и Ленинграда, а также ранее опубликованные, но малоизвестные статьи и книги. Разумеется, мы обращались за помощью и консультациями к специалистам и ученым, которым выражаем большую признательность.

Если наши поиски не только привлекут внимание читателей, но и пробудят у них желание самим пройтись по неведомым пока еще следам других таинственных путешествий, то авторы будут считать свою скромную задачу выполненной.

«И увидели остров весьма немал…»

Еще в XVII и XVIII столетиях русские совершали самые далекие путешествия на санях и нанесли на карты сибирские берега от границ Европы до Берингова пролива. Да и ездили они не только вдоль берегов, но и переходили по плавучему морскому льду до Новосибирских островов и даже еще севернее. Едва ли где-либо приходилось путешественникам претерпевать столько лишений и выказывать такую выносливость, как во время этих поездок.

Фритьоф Нансен

История эта началась поздней осенью 1760 года, когда подполковник Якутского полка Федор Христианович Плениснер не без трепета вошел в кабинет всесильного губернатора Сибири Федора Ивановича Соймонова...[1]

За огромным столом, освещаемом дрожащим пламенем свечей, сидел пожилой человек, жизнь которого была удивительной и необычайной.

В бурной судьбе губернатора как в зеркале отразился весь калейдоскоп царствований первой половины XVIII века. Карьеру начал он при Петре I, составляя карты Каспийского моря; в сорок с небольшим, в царствование Анны Ивановны, он уже обер-прокурор сената, участвует в организации Великой Северной и Второй Камчатской экспедиции Беринга; в мрачные времена бироновщины (за участие в деле А. П. Волынского) сменяет блестящий мундир вице-президента Адмиралтейств-коллегии на рубище каторжника в Охотске, а вот теперь, с воцарением Елизаветы Петровны, извлечен из забвения, пожалован в тайные советники и назначен правителем огромного края.

В нынешней должности бывший навигатор и гидрограф — надо отдать ему должное — мало походил на традиционного царского сатрапа. Улучшил управление вверенными его попечению территориями, во многом искоренил лихоимство и злоупотребления чиновников. Являясь к тому же и руководителем «Секретной и о заграничных обращениях комиссии», наметил несколько важных морских и сухопутных экспедиций, которые решил поручить своему протеже Плениснеру.

Плениснер считался способным офицером. Тридцать лет назад он приехал в Петербург попытать счастья. «За живописца капрал» (нечто вроде корабельного чертежника. — Примеч. авт.) отправился во Вторую Камчатскую экспедицию Беринга и ходил с командором к берегам Америки на пакетботе «Святой Петр». После крушения судна пережил тяжелую зимовку на острове и остался служить в Сибири. И вот близка к осуществлению его честолюбивая мечта: стать командиром Анадырского острога, а значит, и хозяином всего северо-востока Азии.

— Федор Христианович, сенат утвердил ваше назначение. — От этих губернаторских слов у Плениснера даже перехватило дыхание. — Я распорядился, чтобы вы немедленно получили все необходимое и с ротой солдат из Селенгинска и Тобольска без промедления выступили. В канцелярии вам вручат инструкцию, коей надлежит в дальнейшем руководствоваться...

...Долог путь до Анадырской крепости-острога. Из Тобольска по весенней распутице не один месяц, и времени для размышлений у Плениснера было предостаточно.

Интерес к изысканиям новых земель на северо-восточной окраине России все еще большой. Особенно там, в Петербурге. Говорят, сама императрица внимательно читает рапорты и донесения экспедиций.

Об островах, которые тянутся вдоль всего северного берега Азии, слухи ходят уже давно. Про «остров-пояс» сообщал еще в 1645 году казак Михайло Стадухин — основатель Нижнеколымского острога. «Некоторая женка» сказывала ему, что «есть на Ледовитом море большой остров, который простирается против рек Яны и Колымы и с матерой земли виден». В 1702 году казак Михайло Наседкин «присмотрел в море остров против Колымского устья до Индигирки». А его спутник, мореход Данило Монастырский, сказывал, что «тот остров и земля одна с тою, которая видна с Камчатки...».

Разноречивые сведения непрерывно поступают и от других землепроходцев, оседают в архивах сибирских канцелярий. Во всем этом предстояло разобраться, «учинить» описание новых земель, положить их точно на карту и тем самым присовокупить к территории Российской империи.

Прибыв в Анадырский острог, Плениснер развил бурную деятельность. Чукчу Николая Дауркина направил для «проведывания неизвестных островов, около Чукотского носу лежащих, и о положении Америки», а сам с небольшой командой солдат отправился в Нижнеколымский острог. Потребовал рапорты и «скаски» промышленников и казаков.

Местные власти услужливо представили ему казака Федора Татаринова и юкагира Ефима Коновалова, и те показали «по самой справедливости и присяжной должности», что в 1756 году охотились на островах «супротив устья Ковымы-реки» (Колымы. — Примеч. авт.)[2]. Видели там много медвежьих следов и «заведенную незнаемыми людьми» крепость. А к северу от островов якобы имеется еще и «большая земля, на которой и стоячего всякого рода лесу весьма довольно и жилые пустые юрты наподобие якутских имеются». Важные сведения требовали тщательной проверки: многое хитрые охотники могли просто присочинить. Уж очень им хотелось вернуться в места, где они весьма успешно промышляли голубых и белых песцов.

Знающих геодезистов в этой глухомани, естественно, не оказалось. С казаками надо послать надежного человека, решил Плениснер. В его команде как раз есть такой — сержант не из дворян Степан Андреев.

— Дело это государственной важности. — Подполковник плотно прикрыл дверь и повернулся к сержанту: — С казаков взять подписку, чтобы оную секретную поездку содержали в тайне. За ними следить неусыпно, я им не доверяю. И запомни: будущность твоя зависит от твоего усердия.

В то далекое время географические открытия делались в основном людьми неучеными, но смелыми и предприимчивыми. Появлялись они так же внезапно, как и исчезали, сделав небольшое, но нужное дело. Одним из таких землепроходцев и был Степан Андреев. Не сохранилось даже его биографии. Где он родился и умер, из каких мест попал на Чукотку — об этом архивы умалчивают. Был грамотен, но не умел пользоваться компасом, копировал карты, но так и не освоил геодезической премудрости. Вот почти и все, что о нем известно.

Приказ есть приказ, и в марте 1763 года Андреев отправился в «секретный вояж» на указанные казаками острова, которые позже Плениснер назвал Медвежьими. «Прибыв на пятый видимый остров апреля 26 числа, которой осмотри весь, со обстоятельством описав как и первые острова по сущей справедливости» и «взошед на верх горы», увидел он «влево накосо севера в южную сторону или по здешнему назвать к полуношнику» на горизонте «...синь синеет или какая чернь чернеет». Но что это было — «земля или полое место моря» — определить не смог[3].

В мае Андреев уже был в Нижнеколымском остроге. Немного оправился от похода, засел за донесение Плениснеру. «И за долговремянным осмотром островов и за одержимыми в море пурга-ми весьма сделалась собачьими кормами скудность, — писал он, тщательно расставляя каждую букву, — однакож... усердно и ревнительно желал и принуждал команду ехать далее в море, токмо команда единогласно стали говорить, что далее следовать в море оставить...»

Рапорт сержанта привел Плениснера в ярость. На островах тог побывал и даже описал их, но «по незнанию наук, какое положение они имеют на карте изъяснить не мог». Нерешенным остался и главный вопрос — о загадочной «сини». Победная реляция в Петербург откладывалась на неопределенное время. Посему Андрееву строжайше было предписано «...следовать вторично к видимой им большой земле».

В апреле следующего года он с казаками вновь очутился на том пятом Четырехстолбовом острове. Назван он был так потому, что стояли там кекуры — высокие природные каменные столбы. В ясный солнечный день узрели прошлогоднюю «синь» и «дались на усмотренное место».

Бежали на собаках по льду с небольшими перерывами пять суток. Ночевали у «великих» торосов. А на шестые сутки, рано утром, увидели... «остров весьма немал. Гор и стоячего лесу на нем не видно, низменной, одним концом на восток, а другим — на запад, а в длину так, например, быть имеет верст восемьдесят». Направились к «западной изголовье» острова, но, наехав «на незнаемых людей свежие следы», пришли в «некоторый страх». К тому же и «юкагирь Ефим Коновалов одержим стался болезнью». Поэтому Андреев, «не доезжая до острова например как верст з дватцать», приказал повернуть в обратный путь...

Карта северо-востока Сибири сержанта С. Андреева

Свои интересы Плениснер умел блюсти с немецкой тщательностью. Разослал копии путевого журнала Андреева сразу в несколько адресов: новому губернатору Чичерину, в Академию наук историку Г. Миллеру и в личный Кабинет императрицы Екатерины II. Не позабыл приложить и собственный рапорт — образец мудрого руководства, усердия и распорядительности. Долгожданная награда — чин полковника — не заставила себя ждать. Не обошли и Андреева: «за понесенные двугодичные труды» того произвели в подпоручики.

Новые земли Плениснер непременно хотел видеть на «своих» картах. И вот уже умчался в Петербург фельдъегерь с кипой чертежей Чукотской земли, «сочиненных» — именно так выразился сам полковник — из туманных рассказов чукчей, «скасок» промышленников и рапортов Андреева и Дауркина. На удивительных картах с непонятным масштабом впервые появились Медвежьи острова, остров Андреева, невероятные очертания «Американской матерой со стоячим лесом земли» и таинственной земли Китеген, да которой жили «оленные люди хрохай».

В столице карты произвели должное впечатление. Новоиспеченному полковнику предложили срочно снарядить большую экспедицию под командованием теперь уже подпоручика Андреева для установления контактов с «оленными людьми» и непременно включить в оную опытных геодезистов.

Прошло пять лет, прежде чем прапорщики-геодезисты Леонтьев, Лысов и Пушкарев отправились в далекий путь. Отправились одни, без Андреева. После своего похода он служил в Охотске, составлял и копировал карты. С этого момента он вообще больше не упоминается в рапортах и донесениях.

Однако авторы, работая в Центральном государственном архиве древних актов, выяснили ранее совершенно неизвестный этап биографии сержанта Степана Андреева. Оказалось, что в 1766 году он был назначен командиром небольшой Тигильской крепости на Камчатке. В этой должности, командуя 78 солдатами, он пробыл пять лет и в 1771 году был сменен прапорщиком Петром Инкингриным[4]. Затем следы Андреева теряются. И на этот раз, кажется, навсегда.

Карьера полковника Плениснера завершилась плачевно, хотя в 1764 году и получил он повышение — назначен был главным командиром в Охотск. Человек он был деятельный, гордый, строгий с подчиненными, чрезвычайно подозрительный и боялся доносов. Полковник задерживал все конверты, которые шли через Охотск сибирскому губернатору и в столицу. И за это горько поплатился: его отправили в отставку и отдали под суд.

...Три года в недоумении бродили геодезисты с картами Плениснера по торосам Ледовитого океана для «отыску показанного подпоручиком Андреевым шестова острова, или матерой Американской земли». Но кругом были только бескрайние ледяные поля и бесконечные полыньи. Картографические недоразумения, помноженные на неудачи трех геодезистов, дали результат на первый взгляд неожиданный, но закономерный: спустя двадцать лет андреевский остров уже основательно путали с легендарной землей Китеген, которая перекочевала в другие карты, пополнив антологию географических заблуждений.

Поручение «разведать о всех обстоятельствах сей земли, как-то: остров ли оная или твердая протягаящаяся от Америки земля» было дано в 1785 году русской полярной экспедиции Биллингса. Спустя двадцать пять лет ее разыскивал известный исследователь Новосибирских островов Матвей Геденштром, а в 1821 —1823 годах — лейтенант Фердинанд Врангель и лицейский друг А. С. Пушкина мичман Федор Матюшкин[5]. Предпринимались такие поиски и в дальнейшем...

За все неудачи этих экспедиций в трудах и выводах будущих историков расплачиваться пришлось исключительно Степану Андрееву. Двести с лишним лет он являлся весьма удобной мишенью для всевозможных нападок и обвинений, большей частью несправедливых и голословных.

Первый камень бросили в него прапорщики-геодезисты. Когда им изрядно наскучили ледовые путешествия, они с «пристрастием» допросили Татаринова и Коновалова, и те показали, что «де мы вышеупомянутый шестой остров, так и незнаемых людей следов не видели» и что говорить неправду их принудил Андреев, дабы «получить монаршую милость».

Лейтенант Врангель — одна из многочисленных жертв картографической иллюзии, раздраженный бесплодными поездками по льдам, первый печатно заявил, что «андреевского открытия не существует и потому оно не заслуживает ни места на картах, ни вообще упоминания...». Но, несмотря на все уничтожающие и «окончательные» приговоры, проблема «земли» Андреева осталась и пополнила все разрастающийся список других загадочных земель Арктики.

Так, еще в 1707 году голландский капитан Джиллес заметил к северо-востоку от Шпицбергена обрывистые берега неизвестной земли. Он зарисовал ее и нанес на карту. «Земля» Джиллеса — это теперешний Белый остров. Впоследствии по ошибке реальный остров переместили на полтораста километров севернее и назвали «землей» Джиллиса — небольшое изменение имени породило мифического двойника капитана. Остров-призрак просуществовал на многих картах до тридцатых годов нашего столетия вопреки недоумению многочисленных исследователей, тщетно пытавшихся его обнаружить.

Со второй половины XIX века в Арктику хлынул поток путешественников. За каких-нибудь десять лет здесь побывало сорок экспедиций. Были открыты новые острова-призраки. Американцы Роберт Пири и Фредерик Кук — непримиримые конкуренты в битве за достижение Северного полюса — единодушно утверждали, что видели в высоких широтах «землю» Крокера и «землю» Бредли. В море Бофорта эскимос Так-Пук из канадской экспедиции Вильялмура Стефансона нашел в 1911 году остров, на который даже высаживался. Некоторое время просуществовала «земля» Полярников острова Генриетты. Ее заметил в 1937 году начальник полярной станции Л. Ф. Муханов в Восточно-Сибирском море. Поиски «земли» Санникова стоили жизни русскому полярному исследователю Эдуарду Толлю и трем его спутникам.

Эти земли, разбросанные по всей территории Арктики, объединяла странная особенность: обнаружить их вторично, как правило, не удавалось. Причина же всех неудач крылась вовсе не в игре человеческого воображения или оптических обманов. О землях рассказывали и писали в дневниках авторитетные полярники, подозревать которых в недобросовестности или склонности к преувеличениям оснований нет. Вывод напрашивался один: загадочные острова какое-то время существовали, но затем ускользали от взоров полярных мореплавателей и путешественников в силу каких-то закономерных причин.

Загадочные земли Арктики

С начала нашего столетия началось методическое научное освоение Арктики. На смену полярным рекордсменам вроде Роберта Пири пришли гидрографы, гидрологи, гляциологи. Возродился интерес и к загадочным землям, но теперь уже на новом, фактологическом уровне.

«Земли» Андреева и Санникова существовали, заявил на II Всесоюзном географическом съезде в 1947 году советский ученый В. Степанов. Существовали и исчезли в недалеком прошлом.

Парадоксальная на первый взгляд гипотеза основывалась на четких положениях: земли, замеченные сержантом Андреевым в 1764 году и промышленником Яковом Санниковым в 1811 году, состояли из ископаемых льдов. Затем они растаяли, а основания островов ныне лежат на небольшой глубине мелководного Восточно-Сибирского моря. Из таких ископаемых льдов в основном сложены Новосибирские острова. Быстрота их разрушения — лучшее подтверждение «неуловимости» многих исторических таинственных земель. Так, остров Семеновский — классический пример острова-призрака. В 1823 году, когда его засняла экспедиция Петра Анжу, он был длиной 15 километров, а ныне исчез с поверхности моря. Другую, не менее интересную версию происхождения загадочных земель подсказали полярные авиаторы.

В пятидесятых годах советские летчики Виктор Михайлович Перов и Илья Павлович Мазурук, совершая полеты над центральной частью Арктического бассейна, нанесли на карты десятки ледяных островов, которые с трудом можно было отличить от настоящих. Площадь некоторых достигала почти 1000 квадратных километров. В дальнейшем выяснилось, что эти острова, получившие название дрейфующих, движутся годами по определенным, иногда замкнутым маршрутам и, подобно «Летучему голландцу», могут повстречаться в самых отдаленных уголках Арктики. Таинственные «земли» Крокера, Бредли, Так-Пука и Полярников острова Генриетты, по-видимому, из семейства таких арктических «бродяг», образовавшихся, как полагают, где-то в районе Канадского архипелага.

Высказывались предположения, что и «земля» Андреева была ледяной. Но дрейфующие острова имеют большую «осадку», и им не так-то просто попасть в мелководное Восточно-Сибирское море. По той же самой причине и торосистые льды часто садятся здесь «на мель» и с годами создаются мощные образования, которые промышленники во времена Андреева называли «древним» льдом или «адамовщиной»[6]. Как утверждают летчики, на такие ледяные острова охотно садятся птицы и сверху эти острова трудно отличить от тундры. В 1940 году И. П. Фильков, сотрудник полярной станции на острове Четырехстолбовом (отсюда отправлялся в свой поход сержант Андреев), наблюдал на северо-востоке далекую землю. К ней тянулись косяки перелетных птиц.

Рассказ о загадочных землях Арктики мы начали со злоключений «земли» Джиллеса. На открытие голландского капитана в течение ста пятидесяти лет никто не обращал внимания, и остров перестали изображать на картах. В XIX веке даже видные географы и картографы уже не могли договориться относительно «истинного» его положения. В 1872 году английское Адмиралтейство выпустило карту с участием немецкого знатока полярных стран Августа Петермана, на которой впервые оказалось сразу две «земли» Джиллеса.

Нечто подобное произошло и с островом Андреева. С той только разницей, что он-то попал на карту Плениснера. Сомнения в ее достоверности выражали уже проницательные современники полковника. Астроном Румовский считал невероятным, «чтобы земля, за Америку почитаемая, протянулась на запад даже до реки Ковыма, и в сем месте так близка была к Медвежьим островам». Пять Медвежьих островов были нанесены с ошибкой в... 400 верст по «скаске» Татаринова и Коновалова. И это после того, как прапорщики-геодезисты сообщили полковнику точное их положение и размеры. Подобные мелочи полковника нисколько не смущали. Однако коррективы в свою карту, опубликованную в «Месяцеслове Историческом и Географическом» на 1780 год, он все же внес: изъял... остров Андреева.

Об острове Андреева вновь заговорили только в пятидесятых годах, когда известный полярник Константин Бадигин обнаружил в архиве Кабинета Екатерины II копии путевого журнала последнего путешествия сержанта. Лишь теперь стало понятным недоумение прапорщиков-геодезистов: сам маршрут Андреева представлял такую же загадку, как и его остров.

Исследователи столкнулись с уникальной в истории полярных путешествий задачей: как расшифровать — другого слова просто невозможно подобрать — те записи в путевом журнале Андреева, в которых указывались направления суточных переходов. По неизвестным причинам он не воспользовался компасом. Почему-то больше доверял солнцу и опыту своих спутников — казаков. Для описания направлений употреблял понятные только ему термины, составленные из поморских и простонародных выражений. Так, «синь» с Четырехстолбового острова Андреев увидел «в полуношник в леву руку». Путь по льдам держал сначала, «поворотя влево под самой север», а потом «под западной полуношник». Возвращался, «смотря по сонцу и держась правой руки на полдень». На одной из стоянок во льдах заметил «в полуденной стороне вправе близь встоку» далекое азиатское побережье.

Какой смысл вкладывал Андреев, например, в выражение «под западный полуношник»? Известно, что «полуношник» — слово поморское и означает «северо-восточный ветер». Но тогда фраза «под западный полуношник» заставляла теряться в догадках, тем более что рядом с «полуношником» в журнале соседствовало направление «меж встоком и севером».

В 1953 году вышла в свет книга «Разгадка тайны Земли Андреева». Ее авторы — доктор географических наук Н. Зубов и К. Бадигин — утверждали, что многолетняя тайна наконец разрешена, и притом разрешена совершенно неожиданно. Андреев, оказывается, отправился во время второго своего похода на северо-запад и увидел... остров Новая Сибирь! Открытый, как известно, только в 1806 году.

Сенсационная версия двух ученых вызвала оживленную полемику среди исследователей[7]. Одни из них считали, что столь странный маршрут Андреева обосновывался хотя и остроумными, но не вполне убедительными положениями, что «влево» и «вправо» в журнале сержанта всегда означало «к западу», «полуношник» — направление на северо-запад, а выражение «смотря по сонцу и держась правой руки на полдень бежали» — юго-восточное направление. Другие полагали, что Андрееву вряд ли удалось бы заметить за 90 верст Новую Сибирь, высота которой не превышает 50 метров. Остались непонятными и причины, побудившие Андреева отправиться к Новой Сибири с самого... восточного из Медвежьих островов.

Доктор Леонид Старокадомский, участник экспедиции на ледокольных пароходах «Вайгач» и «Таймыр» в 1909—1915 годах, был убежден, что Андреев видел остров Врангеля на восемьдесят пять лет ранее английского капитана Келлета[8]. Конечно, нельзя утверждать, что Андреев заметил остров Врангеля с вершины Четырехстолбового острова. Но он мог знать о его существовании.

В прошлом, возможно в XVIII веке, остров Врангеля был обитаем. Еще капитан Тимофей Шмалев рассказывал Гавриилу Сарычеву, участнику экспедиции Биллингса (1785—1794), что он слышал «...от чукоч о матерой земле, лежащей к северу, не в дальнем расстоянии от Шалагского Носа, что она обитаема и что шалагские чукчи зимнею порою в одни сутки переезжают туда по льду на оленях». Лейтенанту Врангелю, который путешествовал в этих местах спустя всего шестьдесят лет после сержанта Андреева, чукчи рассказывали о народе онкилонов. Спасаясь от преследования кочевников-оленеводов, те вместе со своим вождем Крехаем удалились в «незнаемую землю, в ясные дни видную с мыса Якан». «Незнаемая земля» — остров Врангеля. Эту же легенду, несомненно, слышали Андреев, Дауркин и Плениснер: на своей карте полковник изобразил землю «Китеген» и заселил ее «хрохаями» — потомками вождя Крехая.

Остров Врангеля лежит на северо-востоке от острова Четырехстолбового. Определенные места путевого журнала Андреева, не допускающие противоречивых толкований, подтверждают, что шел он именно в этом направлении[9]. Пройдемся еще раз по его страницам.

16 апреля. «...В ясны день отправились с пятого острова в море, усмотря в полуношник в леву руку синь или чернь, и дались прямо на усмотренное место. И в проезде находились день весь и дошед до великих торосов, где и начевали. А расстояние так будет например верст 80...»

Что именно разумел Андреев под «полуношником в леву руку»? Открываем его журнал 1763 года и читаем: «...да на сем же острове всходили на верх оной горы и смотрели во все стороны: в полуденную сторону видеть голоменит камень, который по рассуждению нашему тот ковымский камень, а влево, к восточной стороне, едва чють видеть синь синеет, или назвать какая чернь...» Итак, стоял Андреев лицом на юго-восток, справа от него было побережье Сибири, а «в леву руку», то есть в восточно-северо-восточном направлении, узрел он ту самую «синь».

17 апреля. «И с того места в ясны день дались в море, которой черни и не видали... И за ненайдением блиско тороса ехали целые сутки. И прибыли... в ранни обед остановились и стали осматривать по положению земли и по сонцу: в правую руку к востоку оказалось черни обширностию немалой, и которую чернь признавали от нашей стороны земли, и надобно быть тут Шелагскому мысу или далее ево. И переначевав тут. А разстоянием от первого тороса например как будет сто пятьдесят верст».

В журнале Андреева появляется очень важный ориентир — мыс Шелагский. Но на каком расстоянии находились от него наши путники после двух с лишним суток пути и могли ли они вообще его заметить? Хорошо известно, что некоторые возвышенности на берегу в районе мыса достигают почти километровой высоты. Вот что свидетельствует Врангель, который оказался в этой части Ледовитого океана 22 апреля 1822 года: «...когда ветер несколько рассеял туман, на южной части горизонта ясно очертились черные острые скалы Шелагинского мыса... от нас 87 версты». Значит, Андреев и его товарищи на третьи сутки похода оказались приблизительно в 100 километрах от мыса. Если теперь очертить окружность этим радиусом с центром на мысе Шелаг-ском, то точка ее пересечения с линией, проведенной в восточно-северо-восточном направлении от Четырехстолбового острова, как раз укажет положение отряда Андреева в полдень 18 апреля — приблизительно 240 километров от Медвежьих островов. И эта цифра хорошо согласуется с расчетами в его дневнике.

Утром 19 апреля отряд Андреева поехал «...поворотя влево под самой север, и бежали по морю день весь до самой ночи до половины». Встретил большую полынью — «морская щель немалая... через которую едва могли переправитца на двадесятое число».

На следующий день путешественники вновь изменили свой маршрут — отправились «под западный полуношник». За два дня они преодолели еще 140 верст трудного ледового пути. Но в каком направлении отложить на карте это расстояние? Под «полуношником», как мы уже выяснили, понимали в те времена северо-восток. А юго-восточное направление поморы называли «обед-ником». Но этого слова Андреев не знал. И придумал свое выражение — «под западной полуношник», разумея под этим ветер, дующий не с северо-востока, как у поморов, а с северо-запада. Вот под этот-то ветер, на юго-восток, и отправились Андреев и его спутники.

Весь день 21 апреля Андреев и его спутники едут уже иным путем: «...бежали по морю, поворотя в север», и, проехав 50 верст, заночевали. «Встав поутру, и увидели остров весьма немал...» Это и был загадочный, шестой «остров Андреева».

Между островами Врангеля и Четырехстолбовым около 600 километров. В сутки проезжал Андреев в среднем по 80 километров. Если положить на карту гипотетический маршрут его похода, то утром 22 апреля, на шестые сутки пути, он мог оказаться примерно в 170 километрах от северо-западной оконечности острова Врангеля. С такого расстояния увидеть остров вполне возможно, если учесть при этом, что на нем есть вершины высотой более 1000 метров и в ясные дни его видно с побережья почти за 160 километров. А из истории полярных путешествий известны случаи, когда земли более низменные, чем остров Врангеля, наблюдались с расстояний куда больших.

Матвей Геденштром, например, во время путешествия в марте 1809 года от устья Индигирки на север увидел знаменитые Деревянные горы высотой не более 50 метров на острове Новая Сибирь за 120 верст. В своей статье «Отрывки о Сибири» он писал, что на Ледовитом океане «весною вообще все предметы чрезвычайно далеко видны. Гора Муксуковка, не имеющая еще 500 сажень отвесной высоты, видна бывает за 250 верст и более...».

Если сравнить позднейшие описания острова Врангеля с «параметрами» шестого острова в журнале сержанта, то между ними обнаруживается определенное сходство. Протяженность острова Врангеля с запада на восток около 120 километров. «Для рассмотрения означенного острова» отряд Андреева направился к его «западной изголовье». Эта запись лишний раз подтверждает, что сержант приближался к острову с северо-запада или юго-запада и поэтому не мог оценить его ширины.

Некоторых исследователей озадачивали скорости передвижения отряда Андреева на собачьих упряжках. Обратный путь к Четырехстолбовому острову занял у него всего трое суток. Но эта цифра не представляется столь уж фантастической, если ее сопоставить со скоростью передвижения экспедиций Врангеля и прапорщиков-геодезистов.

«По старому следу собаки бегут охотнее», — отмечал Врангель. Его собаки на участках ровного льда, таща груженые нарты, пробегали 80 верст за восемь часов. А однажды трудились тринадцать дней подряд без дневок для отдыха. «Хорошо выдержанные собаки, — утверждал Геденштром, — в случае надобности пробегают в сутки 200 верст». Отряд Врангеля в иные дни передвигался по ровным льдам со скоростью до 70 верст в сутки в тех местах, где мог проходить и путь Андреева, и это никого не удивляло.

Не нужно забывать, что сержант не тратил время на астрономические и прочие измерения, его группа была очень небольшой, мобильной и не имела иных целей, кроме движения вперед. Кроме того, Андреев и его спутники были местными жителями, в совершенстве владели ездой на собаках, в том числе и по морскому льду.

У читателя может вызвать недоумение и странный на первый взгляд зигзагообразный маршрут отряда Андреева. Но определялся он вовсе не какими-то тайными соображениями, а состоянием льдов. Ровный припайный лед по мере удаления от побережья сменялся местами труднопроходимым всторошенным льдом с многочисленными полыньями. С такими ледовыми условиями Андреев столкнулся 19 апреля, когда был вынужден изменить направление своего движения. В аналогичные ситуации попадали позже и экспедиции Врангеля, Геденштрома, прапорщиков-геодезистов, которым пришлось путешествовать в этих местах.

Остается снять с сержанта последнее обвинение: его частенько упрекали в том, что он завышал пройденные расстояния и вообще был не в ладах с цифрами. Большие ошибки в определении Медвежьих островов якобы на его совести. А посему нельзя верить ни единому его слову. Кропотливых измерений Медвежьих островов Андреев не проводил, да и не мог провести, по очень простой причине: не было у него необходимых знаний и инструментов, подобных хотя бы простой мерной цепи, которой пользовались три пра-порщика-геодезиста. Поэтому Андреев переписал размеры Медвежьих островов в свой журнал из «скаски» Татаринова и Коновалова, поверив им на слово.

Тайна «земли» Андреева все еще далека от своего окончательного разрешения. Однозначного ответа не дает и новая версия событий похода сержанта в 1764 году. Но гораздо важнее не забывать, пожалуй, о самом главном аспекте этой многолетней загадочной истории: по следам скромного первопроходца Степана Андреева прошли многие экспедиции, которые помогли нам лучше узнать Арктику.

Рукопись, найденная в архиве

Не способно устоять лишь то, что не основано на истине; тому же, что на истину опирается, не страшна и самая придирчивая проверка — оно само, по долгу чести, обязано требовать такой проверки.

Вальтер Скотт

Утром 20 июня 1803 года жители Санкт-Петербурга стали стекаться к саду Кадетского корпуса. На лужайке солдаты удерживали за канаты рвущийся вверх, огромный, разрисованный воздушный шар, под которым был разведен огонь. Вокруг разместился весь цвет императорского двора. Александр I милостиво беседовал с известным воздухоплавателем Жаком Гарнереном и его очаровательной женой, которые прибыли из Франции с рекомендацией самого министра Талейрана и сейчас предпримут с «высочайшего» разрешения первое в России воздушное путешествие. В молодости будущий император, отдавая дань моде, увлекался запуском игрушечных аэростатов, но его бабка, Екатерина II, «аэромании» своих подданных не одобряла, не позволила знаменитому воздухоплавателю Жану Бланшару показать свое искусство и даже издала указ, запрещающий во избежание «пожарных случаев или несчастных приключений» изготовление и пуски воздушных шаров[10]. Но все это — в прошлом.

Среди зрителей, которые смогли заплатить за право присутствовать при сем историческом событии два серебряных рубля — деньги немалые по тем временам, был и чиновник Александр Иванович Сулакадзев. Рядом с ним оказался женевский пастор Дюмон, любезно пояснивший ему устройство чудесного аппарата. Накануне любознательный служитель церкви побывал в маскарадной зале господина Фенвета напротив Зимнего дворца и имел счастье рассмотреть вблизи выставленный там на всеобщее обозрение тафтяной шар Гарнерена. Внимание Александра Ивановича привлекли и восемь японцев в экзотических одеждах. Их спросили, видели ли они у себя на родине людей, поднимающихся в воздух.

— О да! Нескольких, — сказали японцы, — но не таким способом.

Эти слова были поняты окружающими как намек на колдовство.

В полдень воздушный шар с бесстрашной четой благополучно взлетел, сопровождаемый восхищенным гулом присутствующих, и вскоре превратился в едва заметную точку[11]. Публика стала потихоньку расходиться, на все лады обсуждая невиданное доселе зрелище. Вместе со всеми побрел домой и Александр Иванович. О чем размышлял он, мы можем только догадываться. Однако спустя некоторое время завел небольшую тетрадочку, которую озаглавил «О воздушном летании в России с 906 лета по Р. Х.», и стал при случае заносить в нее разные любопытные сведения из прочитанных книг и рукописей...

Надо сказать, что Александр Иванович был человеком незнатным и несановитым, но его, как теперь принято говорить, «хобби» — собирание древних редкостей — принесло ему большую известность среди антикваров. О коллекционере Сулакадзеве знали даже императоры Павел I и Александр I. На скромные средства статский советник собрал огромную библиотеку, насчитывавшую по его каталогу свыше 2000 редчайших книг и рукописей.

В начале XIX века стало чрезвычайно модным собирать древние рукописи по истории Руси. Именитые вельможи тратили на коллекционирование огромные средства. Всеобщее восхищение и зависть вызывал граф А. И. Мусин-Пушкин, который опубликовал «Слово о полку Игореве». Особенно значительной на этом поприще была деятельность графа Н. П. Румянцева. Он не только приобретал рукописи, но и направлял экспедиции по монастырям. Впоследствии его богатейшее собрание легло в основу знаменитого «Румянцевского музеума», который ныне хранится в Государственной библиотеке СССР имени В. И. Ленина.

Немало уникальных литературных памятников языческого прошлого славян I — V веков нашей эры хранилось и в библиотеке Сулакадзева. И среди них — «Боянов гимн», «Произречения новгородских жрецов» и «Оповедь», писанные «славяно-русскими руническими письменами» (до появления кириллицы!) на пергаменте, кожах, буковых досках и берестяных листах. Были в коллекции и иностранные рукописи. Например, «Таинственное учение из Ал-Корана на древнейшем арабском языке», составленное, как утверждал Александр Иванович, в 601 году, то есть за тридцать лет до смерти Мухаммеда — основателя ислама!

Александр Иванович свои рукописные сокровища ни от кого не таил, охотно показывал сослуживцам-чиновникам и аристократам-коллекционерам. Проницательные современники, однако, не торопились разделять восхищение его многочисленных посетителей. «Подделки, впрочем, весьма неискусные в большей части рукописей и теперь еще мне памятны», — отмечал археограф П. М. Строев. «Сулакадзев, которого я знал лично, — вспоминал выдающийся филолог академик А. X. Востоков, — имел страсть собирать рукописи и вместе с тем портить их своими приписками и подделками, чтобы придать им большую древность; так называемая им «Оповедь» есть такого же роду собственное его сочинение, исполненное небывалых слов, непонятных сокращений, бессмыслицы...»

Однажды Сулакадзева посетили президент Академии художеств А. Н. Оленин, президент Российской Академии наук адмирал А. С. Шишков и поэт Г. Р. Державин, премного наслышавшиеся о «великом антикварии».

«...Что же вы думаете, я нашел у этого человека? — рассказывал потом Оленин своим друзьям. — Целый угол наваленных черепков и битых бутылок, которые выдавал он за посуду татарских ханов; обломок камня, на котором, по его уверению, отдыхал Дмитрий Донской после Куликовской битвы; престрашную кипу старых бумаг из какого-нибудь уничтоженного богемского архива, называемых им новгородскими рунами; но главное сокровище состояло в толстой, уродливой палке, вроде дубинки, употребляемой кавказскими пастухами для защиты от волков; эту палку выдавал он за костыль Ивана Грозного, а когда я сказал ему, что на все его вещи нужны исторические доказательства, он с негодованием возразил мне: «Помилуйте, я честный человек и не стану вас обманывать». В числе этих древностей я заметил две алебастровые статуйки Вольтера и Руссо и в шутку спросил: «А это что у вас за антики?» — «Это не антики, — отвечал он, — но точные оригинальные изображения двух величайших поэтов наших, Ломоносова и Державина»»[12].

Стоит ли удивляться после этих слов Оленина, что уже при жизни Сулакадзев попал в «Справочник исторический о бывших в России писателях...» Евгения Болховитинова, где его «Боянов гимн» и «Произречения новгородских жрецов» назывались мнимыми.

Что же побуждало Сулакадзева подделывать рукописи? Корысть, тщеславие или нечто иное? Известный историк литературы прошлого века А. Н. Пыпин первым попытался постигнуть загадочную натуру «неистового антиквария» и дать ответы на эти вопросы. И пришел к выводу: это был человек, который обманывал самого себя. Фантазер, который гнался прежде всего за собственной мечтой восстановить памятники, безвозвратно утраченные в глубине веков[13].

«Созидательная» деятельность Сулакадзева оказалась настолько разносторонней и плодовитой, что он по праву занял место в кунсткамере мировых литературных мистификаторов и фальсификаторов рядом с французом Врэн-Люком и англичанином Аэрандом.

Врэн-Люк, подобно Сулакадзеву, не был ни ученым, ни литератором, а просто ловким человеком и не без таланта воспроизводил автографы различных замечательных людей прошлого. Так, он состряпал письма Пифагора, Александра Македонского, Аристотеля, Клеопатры, Рабле, Паскаля и многих других в количестве... 27 320 штук! В своих обманах Врэн-Люк был так нахален, что все великие люди древности писали у него на старинном французском языке. Особый успех имели два письма Паскаля, в которых великий мыслитель доказывал, что он, а не Ньютон открыл законы тяготения. Даже после разоблачения Врэн-Люка Парижская академия из чувства патриотизма долго не желала верить в их подложность.

Произведения Сулакадзева выглядели на первый взгляд вполне невинно, почти как литературные мистификации в духе Томаса Чаттертона и Аэранда. Последний, например, принес в 1795 году своему отцу, известному книгопродавцу и поклоннику Шекспира, два письма «божественного Вилли» к своей жене Анне Гатавей, две драмы, новую версию «Короля Лира» и один акт «Гамлета». Старик с восторгом поверил находкам и не только напечатал все, но и всячески способствовал успеху обеих драм на сцене. Но когда мистификация открылась и весь Лондон стал потешаться над ним, он пришел в отчаяние и умер.

Пыпинский «фантазер» не торговал рукописями, сам не пытался их обнародовать и не «шутил» столь жестоко, как Аэранд. Но охотно разрешал снимать с них копии, публиковать выдержки, которые иногда снабжал собственноручными «переводами». Когда старинному Валаамскому монастырю понадобились сведения об истории заселения островов Ладожского озера, Сулакадзев предложил настоятелю свою «Оповедь». В ней, в частности, утверждалось, что на Валааме еще в первых веках нашей эры существовало государство наподобие Новгородского, связанное ни мало ни много как с самим... римским императором Каракаллой! Державину он разрешил скопировать несколько стихов из своего «Боянова гимна», и стареющий пиит поместил их в «Рассуждении о лирической поэзии», несмотря на предостережения своих друзей[14].

В 1830 году статский советник Сулакадзев умер. Вдова тщетно пыталась продать его «бесценную» коллекцию. В конце концов всю библиотеку приобрел по дешевке купец Шапкин и распродал на вес в лавочки Апраксина двора.

Но не все рукописи погибли в печках и каминах. Кое-какие книги Сулакадзева приобрели петербургские библиофилы. Некоторые бумаги осели в собраниях любителей древностей, где мирно покрывались архивной пылью и терпеливо ждали своего «звездного часа».

Повезло и маленькой тетрадочке «О воздушном летании», с которой мы начали рассказ. Купил ее библиофил Яков Березин-Ширяев. Много лет спустя на рукопись обратил внимание служащий страхового общества Александр Родных, составлявший после смерти Березина-Ширяева каталог его библиотеки. И поспешил опубликовать ее, сопроводив восторженными комментариями, в иллюстрированном журнале «Россия» за 1901 год.

Но время рукописи еще не пришло. До официального «рождения» авиации было целых два года. Но пройдет каких-нибудь шесть-семь лет, и самолет стремительно влетит в XX век. Десятки дирижаблей будут бороздить небо. Слово «первый» отныне не сходит с заголовков газет и журналов. Первый полет через Ла-Манш! Первый полет аэроплана с пассажиром! Первая в мире «мертвая петля»!

Вот теперь-то мир захотел узнать все об истории воздухоплавания с древнейших времен вплоть до полетов братьев Монгольфье. Ведь во все времена люди мечтали летать подобно птицам. Не раз пытались порвать путы земного притяжения. Как легендарные Икар и Дедал. И ученые, журналисты тщательно ищут в старинных рукописях, трудах древних историков и писателей любые свидетельства о попытках человека подняться в воздух.

Еще греческий ученый и полководец Архит Тарентский, современник и друг Платона, описывал за 360 лет до нашей эры «летающего голубя». Этот «голубь», как можно судить по его изображениям на греческих вазах, был похож на змея. В одном немецком сочинении, изданном в 1405 году, есть описание подобного змея. «Голова из пергамента, тело из полотна, хвост из легкого шелка». В открытой пасти — светильная ракета, чтобы поддерживать внутри змея теплый воздух.

Такие змеи издавна применялись для подачи яркого сигнала на далекое расстояние или в военных целях, чтобы напугать неприятеля. Так, например, в Византии, в царствование Иоанна Цимисхия, греки нередко пускали в лагерь неприятеля змея с привязанной к нему корзиной, наполненной горючими веществами, дабы устроить в его лагере пожар и вызвать замешательство.

Переход от змея к шару, который по своей величине мог бы поднять человека, был естествен и неизбежен. Уже в 1306 году во время коронационных празднеств китайского императора Фо-Киена состоялся подъем небольшого воздушного шара. Но это событие, если оно действительно произошло, в те далекие времена рассматривалось как курьезный случай. Успехи промышленности и науки в XVIII веке позволили энтузиастам воздухоплавания начать практическую разработку своих аппаратов.

В 1709 году в Лиссабоне доктор канонического права Бартоломмео Де Гусмао произвел сенсационный опыт подъема воздушного шара. В своем прошении португальскому королю Иоанну V Гусмао утверждал, что он «изобрел машину, с помощью которой можно путешествовать по воздуху гораздо быстрее, чем по земле или морю». Король обещал изобретателю в случае осуществления проекта назначить его «профессором математических наук в Коимброском университете» и «даровать исключительное право эксплуатировать свое открытие».

«Гусмао произвел свой опыт, — рассказывает его современник Ферейра, — 8-го августа в присутствии его величества и многочисленного и именитого собрания». Аппарат состоял из ивовых прутьев, обтянутых бумагой, имел 7—8 футов в диаметре. Он поднялся до уровня Лиссабонской башни и медленно опустился. «Он был поднят силою каких-то материалов, которые были зажжены самим изобретателем».

Своих опытов предшественник братьев Монгольфье больше не повторял: его обвинили в колдовстве. Он уничтожил свой воздушный шар и, преследуемый трибуналом инквизиции, вскоре тайно покинул Португалию и умер в Испании в полной нищете.

Вот в эти-то первые бурные годы эры авиации рукопись Сулакадзева и пришлась как нельзя более кстати. Настоящая энциклопедия воздухоплавания! Изложенная в хронологическом порядке. С точной датировкой каждого события. И с указанием источников.

Оказалось, что еще в 906 году князь Олег, осадив Царьград, «сотвориша кони и люди бумажны, воружены и позлащены», пускал их на город для устрашения греков. В 992 году на бумажных крыльях злодействовал Тугарин Змеевич «вышиною 3-х сажен». А в 1228 году к княгине Муромской Февронии «...летал змий, неприязненный в образе мужа ее».

Особенный интерес вызывали сведения о воздухоплавательных опытах в первой половине XVIII века. Примечательно, что все они были совершены вблизи Рязани.

Так, в 1724 году в селе Пехлеце «...прикащик Перемышлева фабрики Островков вздумал летать по воздуху. Зделал крылья из бычачьих пузырей, но не полетел; опосле зделал как теремки... и ио сильному ветру подняло его выше человека, и кинуло на вершину дерева...».

На следующий год в селе Ключи, неподалеку от Ряжска, кузнец Черпак-Гроза «...зделал крылья из проволоки, надевал их как рукава; на вострых концах надеты были перья самые мяхкие как пух из ястребков и рыболовов, и по приличию на ноги тоже как хвост, а на голову как шапка с длинными мяхкими перьями; летал так, мало дело ни высоко ни низко, устал и спустился на кровлю церкви, но поп крылья сжог, а его едва не проклял».

А в самой Рязани случилось в 1731 году нечто вовсе удивительное: «...подьячий Нерехтец Крякутной фурвин зделал как мяч большой, надул дымом поганым и вонючим, от него зделал петлю, сел на нее, и нечистая сила подняла его выше березы, и после ударила о колокольню, но он уцепился за веревку чем звонят, и остался тако жив. Его выгнали из города, он ушол в Москву и хотели закопать живого в землю или сжечь»[15].

Пилатр де Розье и маркиз де Арланд, как свидетельствует история, поднялись в воздух на тепловом аэростате братьев Жозефа и Этьенна Монгольфье 21 ноября 1783 года. А таинственный «фурвин» вознес подьячего вверх на пятьдесят с лишним лет раньше! Новая веха в истории всемирного воздухоплавания! Фотоснимок рукописи Сулакадзева Родных отправляет в Мюнхенский музей изобретений и открытий. Там текст с описанием полета Крякутного переводят на немецкий и помещают в экспозицию на почетное место.

С этого времени подьячий Крякутный, чуть было не сожженный за свой богопротивный полет, начал многолетние триумфальные странствия по страницам книг и журналов. Попал даже в некоторые энциклопедии. И это стало апогеем посмертной славы Сулакадзева.

...Рукопись «О воздушном летании...» выглядела весьма солидно. Выписки Александр Иванович сопровождал ссылками на источники. Правда, исследователей смущало одно обстоятельство: никак не удавалось найти «Дела воеводы Воейкова 1730 года» и «Записок Боголепова». А из них-то и почерпнул Сулакадзев описание полетов кузнеца Черпак-Грозы и подьячего Крякутного. Утешало следующее предположение: со временем недостающие источники непременно будут обнаружены в архивах.

Так это вскоре и оказалось. Уже в 1911 году подтверждение полета Крякутного пришло из... Германии! Родных немедленно поделился этой радостью с читателями журнала «Вестник воздухоплавания». «...Из тех данных, которые закреплены рукописью Сулакадзева, — писал он в статье «Заслуга по истории воздухоплавания библиофила Сулакадзева», — недавно, по сообщению «Нового времени» от 30 сентября прошлого года, в Мюнхене была найдена в музее открытий и изобретений (курсив наш. — Авт.) Ракеевым в старом списке запись на русском языке и переводом ее на немецкий, в которой сообщается о подъеме в г. Рязани в 1731 году подьячего Крякутного на изобретенном им воздушном шаре...» Комментарии здесь, как говорится, излишни. Остается только поверить, что в этой истории А. Родных заблуждался вполне искренне и над ним в этот момент не витал дух-искуситель в образе... Александра Ивановича.

Так уж получилось, что в течение почти пятидесяти лет рукопись Сулакадзева всесторонне и критически не анализировалась. Не говоря уже о том, что никто почему-то не обращал внимания на грубые исправления в ее тексте. Правда, в рецензии на книгу А. Родных «История воздухоплавания и летания в России» журнал «Современник» в 1912 году упрекнул автора за «...неизвестно для чего приведенные им и совершенно не нужные в научном труде сведения о различных, знакомых каждому, верованиях в летающие существа, Змея Горыныча и т. п. ...».

В 1958 году сотрудница отдела древнерусской литературы Пушкинского дома В. Ф. Покровская решила восстановить в рукописи Сулакадзева первоначальный текст, скрытый под позднейшими правками. По ее просьбе сотрудник лаборатории консервации и реставрации документов АН СССР Д. П. Эрастов сфотографировал эти места в инфракрасных лучах. Результаты оказались поразительными и вместе с тем закономерными. Так, в эпизоде, помеченном 1745 годом, на воздушных змеях поднимался не «карачевец» (то есть житель Карачевского уезда. — Примеч. авт.), а, как оказалось, какой-то «кавказец». А под словами «Нерехтец Крякутной фурвин» скрывался... «немец крщеной Фурцель»[16]!

Внимательно пройдемся еще раз по рукописи «О воздушном летании...». Открывается она цитатой летописного характера о применении бумажных змеев князем Олегом. Историк Н. М. Карамзин, приведя этот текст в первом томе своей фундаментальной «Истории государства Российского», сопроводил его ироническим примечанием — «...в некоторых русских летописях прибавлено следующее забавное обстоятельство», справедливо полагая, что «бумажные змеи» были вставлены безвестными, но любознательными грамотеями-переписчиками XVII — XVIII веков. Сулакадзев по понятным причинам не привел в рукописи примечание Карамзина, а источник, на который он ссылался, относится к началу XVIII века и, естественно, не может считаться древним историческим документом. Добавим, что сомнения маститого русского историка были вполне обоснованны: бумага появилась на Руси только в XIV веке—спустя пять веков после смерти князя Олега — и даже тогда являлась большой редкостью[17].

Воздушный шар — первый летательный аппарат, изобретенный человечеством. Братья Монгольфье, как известно, затратили огромные средства и преодолели немало технических трудностей, прежде чем их тепловой аэростат — «монгольфьер», как принято теперь его называть, смог подняться в воздух с людьми на борту. Государство, между прочим, не выделило братьям на их опыты ни франка, но, к счастью для истории воздухоплавания, они были людьми богатыми — владельцами бумажной фабрики и смогли довести свое детище до практического применения. И еще одна любопытная подробность: на первых порах Монгольфье совершенно не понимали физической сути своего открытия. Они считали, что подъемная сила их шаров возникает не из-за уменьшения плотности воздуха при нагревании, а благодаря свойству заряженного электричеством воздуха отталкиваться от земли. Именно поэтому они жгли под отверстием шара сырую солому и шерсть, полагая, что дым от сгорания этих веществ наделен отталкивающим свойством в наибольшей степени.

В первой половине XVIII века Российскому государству было не до воздухоплавательных опытов, перед ним стояли куда более насущные проблемы. Но даже если на секунду предположить, что «подьячий Крякутный» или «немец крщеной Фурцель» и совершили на средства неизвестного мецената полет, то это событие обязательно нашло бы отражение в документах тех лет. Официальных. Не только в частных «Записках Боголепова». Увы! Полет не оставил ни малейшего следа в делах канцелярии рязанского воеводы за 1731 год. Не упоминается он и в работах Рязанской ученой архивной комиссии, созданной во второй половине XIX века для разбора исторических бумаг. Хранят молчание и бумаги синода, который якобы должен был рассматривать дело о предании великому отлучению от церкви «еретика» Крякутного.

А не летал ли Крякутный на воздушном шаре, наполненном не дымом горящих сырой соломы и шерсти, а... водородом? Одно время высказывалось и такое «предположение». С точки зрения его авторов, сделать это было проще простого. Достаточно было взять газонепроницаемую материю, немного железа и серной кислоты. И смело лететь...

А теперь еще раз перенесемся в прошлое. В 1610 году алхимик Ян Гельмонт установил существование газов, а в 1766 году английский химик Генри Кавендиш открыл и исследовал водород. Но практические опыты с водородом уже для целей воздухоплавания впервые провел в 1781 году физик Тиберио Кавалло; ему, однако, не удалось найти материи, через которую не просачивался бы этот легкий газ. «Пузыри, — читаем мы в его записке, поданной в Лондонское Королевское общество, — даже такие тонкие, как рыбьи, оказались тяжелее воздуха и поэтому непригодны. Мне так и не удалось сделать легкий и прочный пузырь, хотя я пробовал вдувать горючий газ и в густой раствор резины, и в густой лак, и в масляную краску. Переходя от одной попытки к другой, чтобы добиться успеха в своем опыте, я употребил, наконец, лучшую китайскую бумагу. Но и тут меня ждало разочарование: оболочка не наполнялась, газ проходил через поры бумаги, подобно тому, как вода проходит через решето...» Трудности, с которыми столкнулся Кавалло, испытали на себе и братья Монгольфье. Это и навело их на мысль использовать вместо водорода горячий воздух.

Аэростат французского профессора Шарля, наполненный водородом, поднялся в воздух девять дней спустя после полета Розье и Арланда на монгольфьере. Но перед этим профессору физики пришлось изрядно помучиться над решением все той же труднейшей проблемы: как удержать легкий газ в оболочке? Первые опыты были просто плачевны. Для заполнения шара, который с трудом поднимал всего 8 килограммов, Шарлю пришлось израсходовать 500 килограммов железа и 250 килограммов серной кислоты! В конце концов не обошлось без помощи братьев Робер: после длительных экспериментов они все же разработали газонепроницаемую материю. И только после этого водородные аэростаты-«шарльеры» завоевали себе «место под солнцем» и вскоре уверенно потеснили «монгольфьеры».

Какой же вывод можно сделать из истории братьев Монгольфье и профессора Шарля? Во-первых, создание воздушных шаров оказалось чрезвычайно дорогостоящим предприятием. Явилось результатом творческих усилий многих людей. А во-вторых, скрыть от внимательных взоров современников подготовительные работы, многочисленные опыты практически невозможно. А тем более невозможно сделать аэростат в одиночку.

Но как же все-таки быть с таинственными «Записками Боголепова»? Может быть, продолжать искать в архивах? Ведь из них-то Сулакадзев почерпнул и еще один случай «воздухолетания»: в 1745 году «...из Москвы шел какой-то карачевец и делал змеи бумажные на шестиках, и прикрепил к петле. Под нею зделал седалку и поднялся, но его стало кружить, и он упал, ушиб ногу и более не подымался...». А что известно о самом С. Боголепове?

Боголепов, по словам Сулакадзева, якобы приходился ему дедом со стороны матери. В молодости он служил в канцелярии рязанского воеводы, а в 1756—1761 годах был полицмейстером в Рязани. В конце жизни сочинил «...записки, кое весьма драгоценны о царствованиях и происшествиях». В имении Боголепова Пехлеце и родился в 1771 году Сулакадзев.

Все эти родословные сведения приведены в «Летописце Рязанском», составленном... самим же Сулакадзевым по выпискам из известных книг и рукописей[18]. «Летописец» не представляет никакой научной ценности, но прекрасно характеризует вкусы и интересы самого Александра Ивановича.

Так, больше всего Сулакадзева интересовали разные пикантные подробности из жизни «сильных мира сего» и «еретические», запрещенные церковью книги. Но среди этих «тайн» почему-то не нашлось места в «Летописце Рязанском» для удивительных полетов «прикащика Островкова», «кузнеца Черпак-Грозы» и «подьячего Крякутного».

А что сообщают нам о Боголепове официальные документы? Как-никак полицмейстер был в городе фигурой заметной. Авторы запросили Государственный архив Рязанской области. И что же выяснилось? В бумагах Рязанской воеводской канцелярии за 1705—1781 годы нет ни единого упоминания о «полицмейстере» Боголепове. Вот почему многолетние поиски его «Записок» оказались, как и следовало ожидать, совершенно бесплодными. Потому что придуманы были все тем же Сулакадзевым...

Над разгадкой подделок Сулакадзева трудился не только А. Н. Пыпин, но и такие крупные советские ученые, как М. Н. Сперанский и И. П. Смирнов[19]. Еще не все его рукописи обнаружены и исследованы. Но сегодня уже ясен творческий «почерк» Александра Ивановича, что дает возможности приподнять завесу над тайной его произведений.

Для описания заведомо отсутствовавших исторических событий Сулакадзев старался посмотреть на них глазами современников, как бы со стороны. Придумав, например, «Записки Боголепова», он тем самым пытался утаить свою причастность к выдуманным воздушным полетам. Рукописи свои он по возможности датировал. Это действовало подкупающе на доверчивых коллекционеров, однако показывало его одностороннее и примитивное представление о хронологии.

Для своих «древних» рукописей и «памятников» славянского прошлого Сулакадзев создал алфавит, с трудом поддающийся расшифровке. По сути дела он представлял собой переиначенное славянское письмо. Но в этом случае его покупатели просто переставали что-либо понимать. Однако сам же Александр Иванович и приходил к ним на помощь, собственноручно переводя свои же произведения. А для того чтобы самому не запутаться в различных алфавитах, составил к ним переводную табличку — ключ к «шифровкам». Эту табличку потом и нашли в его бумагах.

Изобретя особый алфавит, Сулакадзев создал и свою лексику в виде набора испорченных церковнославянских и русских слов, ставивших в тупик исследователей. Так, фамилию Фурцель переделал он в таинственное слово «фурвин», и над его расшифровкой поломало голову немало популяризаторов воздухоплавания.

Одни, например, считали, что «фурвин» — это большой мешок, другие видели в нем отзвук голландских морских терминов.

Чутко реагировал Александр Иванович и на все изменения общественных веяний. Вначале решил он запустить на воздушном шаре крещеного немца Фурцеля. Недалекому Александру Ивановичу казалось, что так будет правдоподобнее. После войны 1812 года, когда в русском обществе усилились патриотические настроения, заменил Фурцеля на «Нерехтеца Крякутного». И даже не потрудился аккуратно внести исправления в текст рукописи.

Сулакадзева, как и многих других фальсификаторов, всегда влекло к любому тайному знанию. Недоступному для простых смертных. На своей квартире в Семеновском полку он устраивал собрания типа масонских лож. Охотился за разными сведениями из специальных журналов, пользовался городскими слухами, которые, по его мнению, не были известны другим. И все тщательно записывал в отдельные тетрадочки, некоторые из которых сохранились. Одержимый этой страстью, Александр Иванович не мог удержаться и нередко переходил к вымыслам.

Сулакадзев не уничтожал, как Герострат, рукописи. Он их создавал. Но ложь «во благо» тоже становится подчас мощной разрушительной силой. Однако в этом повинен уже не один только Александр Иванович. Семена, которые он щедро разбрасывал, находили благодатную почву среди многих его доверчивых знакомых и вовсе не знакомых исследователей. Все они не избежали обаяния его творческой и кипучей личности, хотя и принадлежали к разным историческим эпохам. Эта доверчивость и создала ту поразительную живучесть произведений Сулакадзева.

Время, как мы убедились, расставило в конце концов все точки над «i» в загадочных историях Александра Ивановича Сулакадзева. Герои его путешествий — подьячий Крякутный, приказчик Островков и кузнец Черпак-Гроза — заняли свое место среди персонажей былин и сказок: Тугарина Змеевича, ковра-самолета и неприязненного змия в образе мужа княгини Февронии. А в рукописи «О воздушном летании...» единственным подлинным фактом остался лишь полет генерала Львова, который он совершил вместе с Гарнереном в далеком 1803 году...

Загадка экспедиции Андре

В истории духовное значение подвига никогда не определяется его практической пользой. Лишь тот обогащает человечество, кто помогает ему познать себя, кто углубляет его творческое самосознание.

Стефан Цвейг

День 6 августа 1930 года выдался ясным и теплым. Солнечный свет заливал ледник, и остров казался прозрачным. Глубочайшая тишина царила вокруг. Море было спокойным, и неподвижные айсберги, окружившие остров, казались уснувшими.

В то утро матросы норвежской промысловой шхуны «Братвог» вместе со шкипером Элиассеном направились к берегу бить моржей. Белый остров — самый восточный в архипелаге Шпицберген. Остров невелик и весь покрыт мощным ледяным колпаком. Лишь в двух местах- в юго-западной и северо-восточной его оконечностях — проглядывают небольшие полоски пологой каменистой земли.

Днем, когда охота была в самом разгаре, шкипер неожиданно вернулся на судно.

— Господин Хорн, — обратился он к руководителю экспедиции, — мне сдается, что мои парни нашли чей-то лагерь. Взгляните-ка на это. — И Элиассен протянул какую-то тетрадь, мокрую и тяжелую. На первой странице можно было разобрать несколько слов: «...санное путешествие 1897 года».

В поисках пресной воды два матроса — Карл Тусвик и Олаф Сален наткнулись случайно в каменистой тундре на проступающую из-под снега брезентовую лодку, доверху нагруженную вещами. Рядом в беспорядке валялись ящики и жестянки с продовольствием, шведский флаг, пустые сани — всего 115 различных предметов снаряжения, каждый из которых Хорн педантично внес в опись. Сомнений у него не было: они напали на следы шведской полярной экспедиции, которая в июле 1897 года вылетела на воздушном шаре в направлении Северного полюса и пропала без вести. После кропотливых раскопок возле невысокой каменистой гряды нашли труп, наполовину вмерзший в лед. На куртке сохранилась монограмма в виде буквы «А». Это были останки Соломона Андре — руководителя экспедиции[20]. На груди у него лежал дневник, хорошо сохранившийся, несмотря на разрушительное действие влаги. Рядом стояли примус, наполовину заполненный керосином, и кастрюлька с остатками пищи. Неподалеку рыбаки заметили в расщелине скалы холм из камней, под которым оказались останки еще одного человека. По инициалам на одежде они выяснили, что это Нильс Стриндберг — самый молодой из аэронавтов[21]. Но что случилось с третьим членом экипажа аэростата?

Когда сенсационная весть о судьбе загадочно исчезнувшей 33 года назад экспедиции стремительно облетела весь мир, норвежское рыболовное судно «Белый медведь» высадило на Белом Петрове фоторепортера Кнута Стуббендорфа, который имел задание консорциума скандинавских газет сфотографировать лагерь Андре. Стуббендорф и не подозревал, какое открытие предстоит сделать ему самому. Несмотря на приход осени, лед на острове все еще таял, и репортер обнаружил то, что не удалось найти команде «Братвога», — тело Кнута Френкеля[22]. Были и другие ценные находки — бортовые журналы аэронавтов и несколько катушек с фотопленкой. Их проявили и получили двадцать вполне отчетливых снимков.

...План Андре «появился на свет» 16 марта 1894 года. Многие шведы уже знали Андре. Несколько лет назад он покорил соотечественников своими смелыми полетами на шаре «Свеа» в одиночку. Сорокалетний инженер патентного бюро поделился с известным полярным исследователем Адольфом Эриком Норденшельдом своей заветной мечтой — отправиться к Северному полюсу на воздушном шаре.

— Доложите об этом на заседании Академии наук. Я поддержу вас, — посоветовал Норденшельд.

В своем выступлении Андре указал на безрезультатность многих санных и морских экспедиций в глубь белого безмолвия. На долгие годы исчезли они во льдах, терпели крушения, теряли корабли, нередко голодали, переносили невероятные лишения и иногда погибали от цинги. «Есть средство, словно специально созданное для достижения Северного полюса, — сказал Андре. — Это воздушный шар. На таком шаре может быть совершен полет через ледяные пустыни...»[23].

Эта идея была высказана еще более полувека назад, и энтузиасты воздухоплавания искренне полагали, что полярные условия совершенно идеальны для полетов. За прошедшие годы появилось много подобных проектов, но все они по разным причинам (в основном за недостатком средств) так и остались на бумаге.

Полярный исследователь командор Чейн хотел отправиться к полюсу на связке из трех больших шаров. Известный французский воздухоплаватель Сивель в 1872 году разработал проект аэростата объемом 18 000 кубических метров и диаметром 34 метра, который должен был поднимать 10 человек с продовольствием и снаряжением. Поскольку в полярных путешествиях необходимо экономно расходовать каждый кубический метр водорода, то для удержания аэростата на определенной высоте и уменьшения потери газа Сивель изобрел специальный компенсатор, который представлял собой герметическое кольцо, наполненное воздухом. При изменении высоты объем воздуха в компенсаторе оставался неизменным и выполнял роль автоматического балластного устройства.

Интересный проект предложили в 1890 году французы Безансон и Эрмит. Аэростат объемом 16 000 кубических метров, названный ими «Сивель», должен был транспортировать целый полярный домик, изготовленный из ивовых прутьев. В нем было достаточно места для пяти человек, восьми ездовых собак и продовольствия на 80 дней. Домик был снабжен полозьями и легко превращался в передвижной[24].

В Географическом обществе план Андре не встретил серьезных возражений и его одобрили. Разногласия возникли только по вопросу о возможном направлении ветров в околополюсном районе. В те годы сведения о погоде в Арктике были крайне скудными. Больше было догадок и предположений. Андре надеялся на благоприятный ветер и хотел за шесть суток долететь от Шпицбергена через полюс до Сибири или Берингова пролива, где предполагал встретить китобойные суда. Кроме того, он решил оснастить аэростат системой из трех парусов, испытанных еще на «Свеа», позволяющей шару выдерживать заданный курс независимо от направления ветра.

Нужные средства были собраны за несколько месяцев. Большие суммы пожертвовали «динамитный король» Альфред Нобель и известный полярный меценат барон Оскар Диксон. Аэростат объемом около 5000 кубических метров сделал французский фабрикант Анри Лашамбр — видный специалист в области воздухоплавания. Шар поднимал трех человек со снаряжением и мог продержаться в воздухе свыше 30 суток. Верхнюю часть оболочки сделали из трех слоев пролакированного шелка. В гондоле, сплетенной из испанского камыша, известного своими исключительно упругими свойствами, находилось спальное отделение и фотокомната. Андре собирался заняться фотографическим картографированием и прямо в полете проявлять собранный материал. Большую часть времени аэронавты намеревались проводить на крыше гондолы, защищенной от ветра брезентовыми полотнищами. Запасы продовольствия и снаряжения хранились в несущем кольце. Три каната-гайдропа разной длины должны были автоматически удерживать шар на высоте в 150—200 метров; если он снижался, канаты ложились на землю, облегчая таким образом его вес. Сообщения на Большую землю Андре намеревался передавать с помощью почтовых голубей, помеченных специальными клеймами, и сбрасывать пробковые буи с записками. Оригинально решалась проблема приготовления пищи в полете. Кухонный аппарат подвешивался на несколько метров ниже гондолы и дистанционно приводился в действие. Горение контролировалось с помощью зеркала...[25]

Летом 1896 года экспедиция отправилась к Датскому острову, расположенному на северо-востоке Шпицбергена, примерно в 1100 километрах от полюса. Там был построен ангар для аэростата. Многие хотели лететь вместе с Андре. В спутники он выбрал двадцатилетнего Стриндберга — прекрасного фотографа и физика и метеоролога Нильса Экхольма.

Но полет в том году так и не состоялся. Не дождавшись попутного ветра, Андре вернулся в Швецию. На обратном пути он встретился с Фритьофом Нансеном, только что вернувшимся из легендарного дрейфа на «Фраме». Нансен заявил, что достаточно изучил воздушные течения в Арктике, чтобы «смело усомниться в успехе воздушной экспедиции на полюс». Осенью из состава экспедиции вышел Экхольм. Он пришел к выводу, что шар не отвечает необходимым требованиям безопасности и полет заведомо обречен.

Но неудачи не сломили Андре. Его убежденность и настойчивость обезоруживали самых больших скептиков. Он помнил о 7 миллионах соотечественников, которые верили в его успех. Следующим летом Андре вновь отправился на Шпицберген. Место Экхольма занял двадцатисемилетний инженер Кнут Френкель.

В конце июня шар, который назвали «Орел», был собран и наполнен водородом. «...Он теряет каждый день около 45 килограммов своей подъемной силы, — сообщал Стриндберг в письме к своей невесте Анне Шасльер, с которой обручился незадолго до отправления экспедиции,— но мы сможем проплавать более месяца. Когда мы достигнем самой северной точки, то будет совершенно безразлично, куда нас понесет ветер. Если и придется покинуть шар, мы не будем считать себя погибшими. У нас есть ружья, сани и провизия на четыре месяца. Подобное путешествие не пугает меня. Самое худшее будет, если мы будем дурно себя чувствовать во время зимовки».

11 июля задул наконец долгожданный сильный южный ветер. Посоветовавшись со своими спутниками, Андре распорядился подготовиться к полету. В последний раз он тщательно осматривает аэростат. Подвешивает корзины с голубями. Передает последние телеграммы. Короткое прощание. Пожелание счастливого пути. Матросы перерезают канаты, удерживающие шар. «Орел» взмывает вверх, но несколько секунд спустя после взлета его неудержимо тащит ветром прямо в бурлящие воды залива. Гондола едва не касается поверхности моря, затем шар наконец поднимается и вскоре превращается в едва заметную точку...

15 июля шкипер норвежского судна «Алкен» подстрелил почтового голубя. Записка Андре, датированная 13 июля, не вызывала серьезного беспокойства. Правда, за два дня шар продвинулся к северу всего на 250 километров и летел на юго-восток. Но в запасе у аэронавтов был еще целый месяц.

...Миновал год, а от шведов все не было никаких известий. Через несколько лет к берегам Исландии и Норвегии прибило пять буйков, но ни в одном из них не было информации, которая могла бы раскрыть тайну исчезновения экспедиции. Только в двух из них оказались краткие сообщения с координатами шара через несколько часов после вылета. На Земле Короля Карла, около Шпицбергена, был найден самый большой «полюсный» буек, Андре мечтал сбросить его над вершиной планеты. Но и он оказался пустым. Эта дало основание предполагать, что буйки сбрасывались вместе с балластом и как балласт. Зачем это делалось, никто не знал.

В прессе время от времени появлялись самые невероятные предположения о местонахождении воздушного шара и судьбе трех аэронавтов. Экипаж судна «Сальмик» видел в августе 1897 года у берегов Гренландии воздушный шар, который пролетел на высоте 200 метров и быстро удалился на запад. В 1910 году канадскому миссионеру Тюркоттилю эскимосы пролива Ланкастера поведали странную историю о «белом доме», перетянутом веревками, который якобы упал на их глазах с неба. В этом «доме» находились трое людей, которые пытались разузнать путь к жилым местам, а потом умерли. Эскимосы еще рассказали, что долгое время пользовались веревками с шара. На вопрос миссионера о месте погребения трех европейцев эскимосы ответили уклончиво, но «белый дом», по их словам, упал на расстоянии шести дней пути от форта Черчилл, на берегу Гудзонова пролива[26].

Все эти сообщения не подтвердились. Оказался мистификацией и... дневник Андре, «найденный» в Олонецкой губернии и опубликованный в 1897 году петербургским издателем Л. В. Колотиловым. К 1930 году экспедицию уже основательно забыли. Три первых арктических аэронавта, казалось, навсегда затерялись в белом безмолвии.

...Свой дневник Андре хранил особенно тщательно. Перед смертью завернул его в шерстяной свитер и спрятал под курткой. Карандашные записи прекрасно сохранились и поведали, какие жестокие испытания выпали на долю этой мужественной тройки.

Сразу же после старта события стали разворачиваться вовсе не так, как мечтал Андре. Сначала были утеряны гайдропы, а позднее напрочь вышел из строя нехитрый механизм управления из канатов и парусов, и «Орел» превратился в свободно парящий воздушный шар. Но Андре и его друзья, несмотря на первые неудачи, не собирались так просто сложить оружие.

Сбросив часть драгоценного балласта, «Орел» вновь поднялся примерно на 600 метров. Стриндберг принялся фотографировать дрейфующие льдины, на которые они чуть не сели. Потом сбросил над островом Фогельзанге деревянный ящик с прощальным письмом к своей невесте. Экспедиция решила продолжать полет.

«Орел» пробыл в воздухе немногим более 60 часов, и все это время капризные полярные ветры носили его взад-вперед над Северным Ледовитым океаном. Утром 14 июля аэронавты выпустили газ из оболочки и спустились на льдину. До Северного полюса оставалось не менее 800 километров. Но несколько последних часов, проведенных в воздухе, были кошмаром для экипажа. Шар терял высоту, и, чтобы уменьшить его вес, с него сбрасывали не только балласт, но и вещи, в том числе те самые буйки, которые нашли через несколько лет.

Сотни раз аэростат ударялся о лед, гондола неистово трещала от ударов, на поверхности оболочки наросла белая шуба из инея.

Маршрут экспедиции С. Андре, составленный по его дневнику

Это явление, серьезные последствия которого недооценил Андре, было хорошо знакомо арктическим мореплавателям, чьи корабли зачастую опрокидывались под огромной тяжестью ледяных наростов на мачтах и снастях. Весь балласт на «Орле» был уже сброшен, и у экипажа не было никакой надежды прорваться сквозь плотные низкие облака к солнцу, лучи которого могли растопить ледяной панцирь, нагреть газ и увеличить подъемную силу.

И вот пришло время высаживаться на лед. Но ситуация не казалась безнадежной. Аэронавты хорошо подготовились к возможному санному путешествию. Они выгрузили из гондолы сани, меховую обувь, небольшую брезентовую лодку, продовольствие. Неделя прошла в мучительных раздумьях. Потом тройка покинула аэростат и взяла курс на юго-восток, к мысу Флора на Земле

Франца-Иосифа, где заранее было подготовлено аварийное хранилище провианта на случай непредвиденной посадки экспедиции[27].

В Арктике разгар лета. Полыньи и разводья чередуются со всторошенными ледяными полями. Передвигаться по такой местности с тяжелым грузом мучительно трудно. И экипаж «Орла» принимает решение разгрузить сани, избавившись от лишних припасов. По этому случаю был устроен настоящий пир, и друзья постарались наесться впрок. С этого времени они решили пополнять запасы еды свежей тюлениной и медвежатиной.

Теперь тащить сани было легче, но местность становилась все более труднопроходимой. Дневник Андре пестрит жалобами на тяжелую дорогу. Приближаясь к краю дрейфующих льдов, члены экспедиции чаще натыкались на огромные, в несколько метров ширины трещины.

Вновь и вновь приходилось доставать складную лодку и перевозить в ней по очереди трое саней через узкие «проливы» во льду. Время от времени то один, то другой участник экспедиции проваливался в воду на предательски тонком льду. Утомительное однообразие переходов несколько скрасила охота на медведей, которых Андре в шутку называл «передвижным мясным магазином» и «лучшими друзьями полярных исследователей».

День 4 августа выдался чудесным. Но погода не радовала путешественников. Подтвердились худшие опасения. Дрейфующие льды, по которым они с трудом пробирались на юго-восток, к Земле Франца-Иосифа, все это время относило к западу. Они прошли по льду уже 160 километров, но лишь на 48 километров приблизились к конечной цели своего путешествия.

Андре записал в дневнике, что отряд единогласно решил взять курс на Семь островов, севернее Шпицбергена. Они прикинули, что за пять или шесть недель смогут добраться до суши. Но по иронии судьбы теперь, когда они изменили направление и пошли на юго-запад, льды стало относить на юго-восток, потом на север и, наконец, на северо-запад. Физические силы аэронавтов были на исходе. У Френкеля и Стриндберга хронический насморк, болят ноги, и они все чаще вспоминают тихие радости, ожидающие их дома. Стриндберг давно уже забросил письма к невесте и теперь ограничивается короткими замечаниями в записной книжке. Каждый молча тащит сани с грузом в сто с лишним килограммов — непосильная ноша для сорокатрехлетнего Андре, долгие годы просидевшего за письменным столом.

К несчастью, начала ухудшаться погода. Кончилось короткое арктическое лето. Уменьшились дни, темные ночи стали холоднее. Целых трое суток, с 15 по 17 сентября, аэронавты не могли выйти из палатки из-за свирепой метели. До Семи островов оставалось еще 160 километров. Но самое ужасное — путешественники поняли, что их неудержимо несет налог, между Шпицбергеном и Землей Франца-Иосифа. И они в который раз снова пересмотрели свои планы. «Мы признали необходимость примириться с зимовкой во льдах», — записывает Андре в дневнике.

Несколько дней члены экспедиции потратили на охоту, чтобы запасти достаточно пищи на зиму. Потом принялись строить ледяной дом, в котором им предстояло провести ближайшие полгода. К этому времени Белый остров был уже недалеко, но Андре вовсе не горел желанием высаживаться на негостеприимной пустынной земле, усыпанной голыми камнями. Две недели подряд аэронавты вырубали ледяные блоки для постройки своего дома. Но работе не суждено было завершиться: 2 октября льдина раскалывается прямо у стены их жилища. Стало ясно, что лед не представляет собой безопасное зимнее убежище. Тогда они собрали вещи и вновь двинулись к Белому острову. 5 октября отряд высаживается на юго-западной оконечности, которая теперь называется мыс Андре, и разбивает свой последний лагерь.

Второй дневник Андре начал вести уже на твердой земле, но заполнил всего пять страниц, а 7 октября записи неожиданно обрываются...

Первым загадочно умирает Стриндберг. Кое-какие его личные вещи были найдены потом в карманах одежды у Андре и Френкеля. Они высвобождают из-под груза сани, перевозят тело товарища к расщелине и заваливают камнями. И вот что странно: Андре, отмечавший в своем дневнике самые незначительные события, ни единым словом не упоминает о его смерти! Может быть, он потрясен случившимся или... не решается доверить дневнику свои мысли? А сколько дней еще прожили Андре и Френкель? Андре не возобновляет записи, и нам остается предположить, что их не менее загадочная смерть произошла вскоре после смерти Стриндберга.

...Поздней осенью 1930 года останки аэронавтов на канонерке «Свенскунд» — той самой, что 33 года назад доставила их на Датский остров, — отправили в Швецию и торжественно захоронили. Этим как бы подводилась черта под еще одной полярной трагедией...

Официальная версия гибели аэронавтов — «смерть от холода во время сна», несмотря на кажущуюся на первый взгляд очевидность, явно находилась в противоречии с известными фактами. На это сразу же обратили внимание многие полярные исследователи. Все, что было найдено на Белом острове, считали они, свидетельствует: два главных врага многих полярных экспедиций — холод и голод — не были непосредственной причиной гибели аэронавтов. И вот почему. Тела Андре и Френкеля обнаружили не в спальном мешке. В октябре температура воздуха на острове не опускалась ниже — 10°С, примус, когда его нашел Хорн, был в полной исправности. Имелся в изобилии плавник и сто коробков со спичками. В лагере Стуббендорф обнаружил медвежьи шкуры, и у аэронавтов было достаточное количество теплой одежды. Конечно, качество ее оставляло желать лучшего, однако, например,

Нансен и Иогансен во время своей зимовки на Земле Франца-Иосифа находились в гораздо худших условиях. Среди вещей — нетронутые жестянки с продовольствием. Винтовки в полной исправности, масса патронов. А сам Андре в дневнике отмечал, что после удачной охоты экспедиция обеспечена свежим мясом до поздней весны. При вскрытии трупов членов экспедиции не обнаружилось следов насильственной смерти или костных переломов, так что о нападении на них хищных животных говорить не приходится. И тем не менее — гибель...

Об этой экспедиции в свое время говорилось и писалось много. И конечно, основной темой разговоров было одно — почему при столь, казалось бы, довольно-таки сносной ситуации аэронавты не смогли выжить?

Выдвигалось много предположений и догадок, порой самых нелепых и фантастических. Утверждали, что три исследователя стали жертвами «полярной болезни» — невыносимого психологического состояния, которое возникает у не подготовленных для пребывания в Арктике людей, что привело к самоубийству.

В книге «Нерешенные загадки Арктики» известный полярный исследователь Вильялмур Стефансон подробно разобрал все выдвинутые версии и гипотезы.

Как погиб Стриндберг? По мнению Паллина, автора книги «Загадки Арктики», он, возможно, утонул во время преследования по льду медведя. «Безусловно, — отмечает Стефансон, — это было наиболее опасное время года, когда можно было легко провалиться под воду. Толстый покров нового снега скрывал молодой лед, покрывающий полыньи, делая их неотличимыми от остального льда». Сам он еще в 1930 году высказал мысль, что Андре и Френкель умерли в результате отравления окисью углерода, выделявшейся при работе примуса. Хорошо известно, что при неполном сгорании керосина образуется угарный газ. В условиях плохой вентиляции или ограниченного пространства это может привести к смертельному исходу. Опасность усугубляется тем, что окись углерода не имеет запаха. Признаки отравления появляются внезапно, и, чтобы избежать опасных осложнений или смерти, необходимо действовать очень быстро. А в Арктике даже кратковременная потеря сознания может привести к замерзанию.

Можно насчитать немало косвенных свидетельств, говорящих в пользу этой гипотезы. Примус на Белом острове нашли с закрытым воздушным клапаном. Кроме того, он часто отказывал в работе. Палатка аэронавтов, изготовленная из оболочки шара, была полностью газонепроницаемой. Судя по последним записям в дневнике Андре, на острове 7 и 8 октября бушевала метель, и путешественники вынуждены были все время находиться в плотно закрытой палатке, то есть именно в тех условиях, которые способствуют скоплению газа, опасному для жизни. По мнению начальника медико-химического отдела НИИ судебной медицины А. Ф. Рубцова, к которому авторы обратились с просьбой проанализировать версию Стефансона, могло иметь место и хроническое отравление аэронавтов окисью углерода в течение пешего похода по льдам. Целый ряд болезненных симптомов, отмеченных в дневнике Андре, в том числе судороги в икроножных мышцах и слабость, характерны именно для подобного типа отравлений.

Как свидетельствует история полярных путешествий, никто из полярных исследователей не застрахован от отравления угарным газом. Стефансон приводит подобный случай из своего полярного опыта. Едва избежал смерти и Руаль Амундсен, когда работал в палатке, обогреваемой примусом, он долгие годы не мог оправиться от последствий отравления. Случай хронического отравления окисью углерода отмечал и У. Херберт — руководитель британской трансарктической экспедиции 1968 года. Однако только непосредственный анализ крови погибших аэронавтов на содержание окиси углерода в гемоглобине позволил бы полностью подтвердить или опровергнуть гипотезу Стефансона...

Холод мог погубить Андре и его товарищей, если они были больны и поэтому сильно ослабели. Хотя аэронавты находились за Северным полярным кругом, все же они не были застрахованы от тех болезней, которые подстерегают человека в «цивилизованном» мире. Например, от обычного пищевого отравления. Три путешественника были достаточно осторожны, чтобы не потреблять в пищу медвежью печень, богатую витамином А, но не смогли избежать другой опасности...

В 1952 году датский врач Эрнест Адам Трайд опубликовал книгу «Они умерли на Белом острове», в который доказывал, что смерть аэронавтов последовала в результате заболевания трихинеллезом. Внимательно изучая дневник, он обратил внимание на симптомы загадочного заболевания: приступы рвоты, расстройство желудка, постоянный насморк, нарывы на теле, причем не только на плечах, натертых веревками от саней, но и под мышками, на бедрах и на ступнях. Потом сопоставил записи о самочувствии путешественников с клиническими признаками трихинеллеза и обнаружил поразительное совпадение. Это заставило Трайда отправиться в Стокгольм, в Музей Андре. Среди экспонатов ему удалось найти кости белого медведя с незначительными засохшими остатками мяса и при микробиологическом исследовании обнаружить возбудителей трихинеллеза...

Изучением трихинеллеза ученые занялись лишь после второй мировой войны. Было выяснено, что эта болезнь спорадически возникает среди морских млекопитающих, эскимосских собак и полярных медведей. Большая эпидемия трихинеллеза разразилась в 1947 году среди населения Западной Гренландии. Приблизительно 300 гренландцев заразилось, и 33 умерло.

Возбудителями этой болезни являются небольшие личинки, которые можно увидеть без микроскопа, натренированным взглядом. Они могут попасть в организм человека, если он съест плохо приготовленное мясо. Личинки размножаются, разносятся потоком крови по всему телу, внедряются в мышцы, в том числе и сердечную, и в тяжелых случаях приводят к внезапным инфарктам. Известно, что аэронавты убили тридцать медведей. По меньшей мере половина из них, как считает Трайд, была заражена.

По просьбе авторов научный сотрудник Института медицинской паразитологии и тропической медицины доктор медицинских наук Н. Н. Озерецковская проанализировала «историю болезни» аэронавтов по дневнику Андре. Да, все они действительно страдали от трихинеллеза. Но могло ли это привести к их одновременной гибели, определенно утверждать невозможно. Клиническая практика свидетельствует, что люди по-разному переносят эту болезнь, причем процесс развивается более активно в молодых организмах[28].

Следствием трихинеллеза часто бывает сильная слабость. Если это обстоятельство имело место, то аэронавты могли замерзнуть. Вот как Трайд пытается описать их последние дни. Стриндберг внезапно упал и умер от разрыва сердца, которое было изъедено личинками. Вероятно, это случилось после 7 октября. Перед этим аэронавты много поработали, переезжая на остров. Андре и Френкель настолько ослабли, что не смогли вырыть могилу. Тело положили в расщелину, завалили камнями и могилу ничем не пометили. Ни имени, ни даты... Смерть Стриндберга произвела на них тяжелое впечатление. Они не знали, что произошло с их товарищем, не могли понять, чем больны они сами и почему силы покидают их. Лежали в палатке и ждали смерти. Андре, чувствуя ее приближение, позаботился о дневнике. А когда умер Френкель, то у него уже не было сил вынести его труп из палатки...

Можем ли мы считать, что Трайд окончательно установил причину смерти Андре и его спутников? Объясняет ли его версия всю совокупность имеющихся фактов? Судя по всему, нет. Крупная эпидемия трихинеллеза среди белых медведей этого района Арктики, несомненно, была бы замечена другими полярными экспедициями. Их было несколько: Джексона, зимовавшего на Земле Франца-Иосифа в 1894—1897 годах, Нансена, американца Вальтера Уэльмана — в 1898/99 году и герцога Абруццкого — в 1899—1900 годах. Участники этих экспедиций активно потребляли медвежье мясо, но ничего похожего на трихинеллез у них не наблюдалось. Любопытная деталь: на Белом острове среди экспедиционного снаряжения был обнаружен ящик с геологическими образцами. Вряд ли тяжелобольные люди стали бы заниматься научными исследованиями...

Долгое время существовала и еще одна версия внезапной смерти Андре и Френкеля в палатке, последовавшей якобы в результате схода лавины с ледника Белого острова. Но когда обнаружили лагерь экспедиции, ледниковая кромка отстояла от него на целый километр. За 33 года, прошедшие со времени исчезновения аэронавтов, кромка ледника, как показывают исследования гляциологов, не могла переместиться на такое большое расстояние. Ведь потепление Арктики, наблюдаемое с начала нашего века, и связанное с ним повсеместное отступление ледников на Земле Франца-Иосифа, Шпицбергене и Новой Земле почти не коснулись Белого острова!

Правда, лавина могла сойти и со склонов ледника. Однако известный специалист в этой области профессор МГУ Г. К. Тушинский, сделавший лавинный прогноз для Белого острова, утверждает, что для ледника Белого острова с его невысоким куполом и ровными пологими склонами сход лавины на расстояние около километра невозможен...

Вопрос о причинах гибели экспедиции Андре остается открытым. Сегодня нельзя с полной определенностью отдать предпочтение какой-либо из рассмотренных гипотез. Аэронавты могли погибнуть и от отравления окисью углерода, как считает Стефансон, от трихинеллеза, как думает Трайд, от холода или — от всех трех причин одновременно. Жаль, что у нас нет окончания второго дневника Андре: это прояснило бы дело. А может быть, он не хотел поведать миру свои сомнения, отчаяние, когда понял, что его страстная мечта — достигнуть Северного полюса — не осуществилась. «Скоро ли появятся у нас последователи? — записал Андре в дневнике, когда «Орел» парил над бескрайними просторами Ледовитого океана. — Сочтут ли нас сумасшедшими или последуют нашему примеру? Мы испытываем горделивое чувство. Мы считаем, что спокойно можем принять смерть, сделав то, что мы сделали...»

Затерянные в белом безмолвии

У природы много способов убедить человека в его смертности: непрерывное чередование приливов и отливов, ярость бури, ужасы землетрясения... Но всего сильнее, всего сокрушительнее — Белое Безмолвие в его бесстрастности. Ничто не шелохнется, небо ярко, как отполированная медь, малейший шепот кажется святотатством, и человек пугается собственного голоса.

Джек Лондон

По традиции у Николаевского моста бросали якоря сверкающие надраенной медью иллюминаторов, отделанные красным деревом яхты привилегированной петербургской знати. Поэтому пришедшая из Англии весной 1912 года паровая шхуна «Святая Анна» так выделялась своей суровой простотой. И не только этим. Среди гуляющей по набережной Невы публики, конечно, были и моряки. Они-то в первую очередь отметили крепкий стоячий такелаж, способный нести большие паруса, бочку на грот-мачте (из такой еще со времен Колумба матрос-наблюдатель кричал: «Земля!», а ныне зверобои в полярных водах высматривают добычу), прочный «ледовый» корпус, гарпунные пушки на носу. Китобойное судно... Наверное, в Арктику пойдет...

Командир «Святой Анны» лейтенант Георгий Львович Брусилов, когда оказывался на берегу, охотно отвечал на все вопросы репортеров. Предстоящему плаванию нужна была известность.

«...Шхуна производит весьма благоприятное впечатление в смысле основательности всех деталей корпуса. Материал первоклассный. Обшивка тройная, дубовая. Подводная часть обтянута листовой медью», — писал журнал «Русское судоходство».

«...Корабль прекрасно приспособлен для сопротивления давлению льдов и в случае последней крайности может быть выброшен на поверхность льда», — информировала газета «Новое Время».

А какая у судна история! Событием в географических исследованиях прошлого века было исчезновение и поиски полярной экспедиции Джона Франклина. Шхуну построили в 1867 году именно для поисков пропавшего англичанина[29]. Она уже бывала не раз в полярных водах, и годы не очень ее состарили.

Газеты дружно сходились на том, что основная цель экспедиции — пройти вдоль сибирских берегов из Атлантики в Тихий океан. По пути эта экспедиция, которую финансируют несколько акционеров, будет изучать арктические и дальневосточные воды в промысловом отношении. Охота на моржей, тюленей, медведей оправдает часть затрат...

Пока все складывалось благополучно для двадцативосьмилетнего командира[30]. За плечами служба на миноносце. Русско-японская война; из нее вышел без единой царапины.

Как жизненную удачу рассматривал Брусилов плавание в составе гидрографической полярной экспедиции генерал-майора

Сергеева, в 1911 году составившей карты Чукотского моря. Этот опыт и подсказал вариант северного перехода — вокруг мыса Челюскина. Нет, рекорды ему не нужны. К полюсу он не стремится. Да и промысел китов и морского зверя, пожалуй, не самоцель. Не перспектива быстрого обогащения манит офицера — выходца из аристократической семьи. Скорее жажда приключений, возможность самостоятельного плавания в малоисследованных водах.

Наконец, 10 августа 1912 года шхуна торжественно снимается с якоря. Теперь скорее на север. В Александровске[31] команда доукомплектовывается промысловиками-охотниками, а 10 сентября шхуна уже скользит по волнам Баренцева моря. До горизонта чистая вода. Курс к проливам в Карское море.

Ерминия Александровна Жданко, хозяйка кают-компании, хлебосольствует, разливает чай. За столом не прекращаются шутки. Даже отсутствие первого штурмана Андреева, доктора и гидролога, не прибывших в Александровск, никого не тревожит. Со штурманскими обязанностями прекрасно справляется Валериан Иванович Альбанов, а медицинскую помощь здоровой как на подбор команде обеспечит Ерминия Александровна, закончившая «курсы милосердия». Команда тоже весела. Провизии вдоволь, скоро шхуна станет на зимовку где-нибудь у берега. Командир в ожидании прибытия на Югорский Шар — последний пункт, откуда можно будет отправить домой почту, пишет письма.

«Дорогая мамочка. Все пока слава Богу. Если бы ты увидела нас теперь, ты бы нас не узнала. Вся палуба загружена досками, бревнами и бочонками... Надеюсь, что ты будешь спокойна за меня, так как плавать осталось всего две недели, а зима — это очень спокойное время, не грозящее никакими опасностями...»

Но ни через две недели, ни через месяц шхуна на востоке не появилась. И если бы спустя два года возвращавшийся из плавания в высокие широты «Святой Фока» экспедиции Георгия Седова не подобрал на Земле Франца-Иосифа двух измученных людей, последними сведениями о судьбе «Святой Анны» и были бы эти письма Брусилова с Югорского Шара.

История брусиловской экспедиции таила немало загадок. Как на борту «Святой Анны» появилась Ерминия Жданко? Почему изменился первоначальный замысел отправиться на двух судах? Какие трагические события разыгрались на шхуне во время дрейфа? Где искать, наконец, следы пропавшей экспедиции?

Поиск привел в... Москву, в Староконюшенный переулок. По этому адресу живут Лев Борисович Доливо-Добровольский, племянник Брусилова, и сводная сестра Ерминии Жданко — Ирина Александровна.

— Как Ерминия попала в полярную экспедицию? Сначала как пассажирка. Впрочем, вот ее письма. И письма Георгия Львовича Брусилова, и разные документы.

Старая, пожелтевшая от времени бумага. Непривычное «ять», богатейший пласт новых, неизвестных фактов, меняющих сложившиеся представления о плавании «Святой Анны».

...Скорый из Кисловодска прибывал под вечер. Петербург, нагретый летним солнцем, яркий, надвигался шумной толпой встречающих, выкриками носильщиков, цоканьем конских копыт.

Едва Ерминия вышла из вагона, как подскочил бравый носильщик.

— Барышня, к вашим услугам-с. Куда прикажете чемодан?

— На извозчика.

— Извольте, мигом-с.

И вот уже катится пролетка по непривычно шумному городу, и Ерминия во все глаза разглядывает столицу.

— Приехали. «Северная», — обернулся извозчик.

Получив плату, лихач извозчик умчался в сторону Невского, а чемодан подхватил швейцар в ливрее с позументами.

В номере прохладно, тихо. Гостиница, правда, дороговатая, но зато — комфорт. Можно отдохнуть после дороги, собраться с мыслями.

И как ее угораздило опоздать на свой поезд! Прибыла бы утром. Сразу бы проехала к родственникам.

Родственники. Их много и по линии папы, и со стороны покойной мамы. Надо навестить. Собственно говоря, ее поездка не имеет определенной цели. Просто после болезни доктор посоветовал сменить обстановку, развеяться, подышать морем.

Надо съездить и в Псков. Там в имении дяди хорошая перепелиная охота. А ведь она дочь генерала, умеет неплохо стрелять. Сколько с папой колесили по разным гарнизонам! Даже на войну собиралась, кончила курсы сестер милосердия.

Итак, с завтрашнего дня отдых, магазины, покупки. Новые впечатления. Музеи. Картинные галереи. Театры. А сейчас — спать!

С утра звонки знакомым. Приглашения на чай. Приятное известие — из Петергофа приехала Ксения Брусилова. Старшие Жданко и Брусиловы знакомы домами. Дружны и дочери.

Вечером непременно к Ксении. Надо встретиться обязательно.

А там ее брат Юра, то есть Георгий Львович[32]. Личность романтическая. Морской офицер. Плавал и в Тихом океане и в Ледовитом.

Юра — душа общества. Рассказывает увлеченно. Вот и его новая экспедиция. Будет охотиться на белых медведей, моржей и тюленей.

— А вы не хотите составить нам компанию, — вдруг спрашивает Георгий Львович. — Мы берем пассажиров до Архангельска. Есть свободные каюты.

Ерминия Александровна растерялась, а Брусилов продолжал:

— Заходы в европейские порты, плавание вокруг Скандинавии. Соглашайтесь, сударыня. Для вас бесплатно.

— Но я должна посоветоваться с папой.

— Превосходно. Время еще есть. Завтра же отправляйте письмо.

«...Он устраивает экспедицию в Архангельск и приглашает пассажиров. Было даже объявлено в газетах. Займет это недели 2—3, а от Архангельска я бы вернулась по железной дороге: Тебе это, конечно, сразу покажется очень дико, но ты подумай, отчего бы в самом деле упустить такой случай, который, может быть, больше никогда не представится. Теперь лето, значит, холодно не будет, здоровье мое значительно лучше... Затем они попробуют пройти во Владивосток, но это уже меня не касается. Ты поставь себя на мое место и скажи, неужели ты бы сам не проделал бы это с удовольствием?

Дорогой мой папочка. Целую тебя крепко, крепко.

Твоя Мимка»[33].

Задала задачу дочь старому генералу. Ах Ерминия, Ерминия! Родиться бы ей мальчиком. Чем не гусар сорвиголова. На коне скачет, что твой казак. И теперь вот, паруса...

Что же, Брусиловы — фамилия известная. Знавал покойного контр-адмирала Льва Алексеевича. Дружили. Да и, по отзывам, сын — офицер серьезный. Ну господь милостив, пусть едет.

А пока письмо из Петербурга шло на юг, да ответ с юга обратно, Ерминия съездила в Псков к тете Жанне, воспитавшей ее после смерти матери, тоже Ерминии. У них в роду так уже повелось. И бабушка была Ерминия.

...Хлопот у Георгия Львовича — просто не вздохнуть. Сухари. Полярная одежда. Винтовки. Сахар. Мука. Сушеные овощи. Шерстяное белье. Керосин. Солонина. Галеты. Рис. Уголь. Рукавицы. Патроны... И все добывается с трудностями. А шуму наделали на всю Россию. Экспедиция считается богатой, дворянской. Не то что у Георгия Седова. И поставщики в полной уверенности, что блестящий офицер с деньгами считаться не будет, цены заламывают баснословные. А никто не знает, с каким скрипом дядя Борис Алексеевич дает финансы[34]. И уж, конечно, никому не ведомо, что за спиной дяди есть еще одна фигура, предпочитающая оставаться в тени. Дядя лишь для вывески.

Каждая копейка на счету. Даже вот эту сдачу кают «для спортсменов» до Архангельска не от хорошей жизни придумали. Да не очень-то откликнулись желающие на газетные объявления. Две молодые скучающие барышни. Впрочем, три. Звонила Ерминия Жданко. Папа дал «добро». Чем-то отличается от обычных барышень из высокопоставленных семей.

— Ваше благородие, Георгий Львович, там на шлюпке репортеры причалили.

Это докладывает вахтенный.

— Прости. Но, братец, мне некогда. Пусть принимает Николай Святославович.

И пока репортеры взбираются по штормтрапу с левого борта, от правого отходит шлюпка с Брусиловым. Начальник экспедиции спешит в Гидрографическое управление. Нужны новые карты полярных широт, отложенные для него специально астрономические ежегодники, пара секстантов. Договориться надо и с девиатором и навигационной камере. Перед отплытием в полярные воды надо уточнить девиацию.

Пристань встречает голосами разносчиков газет: «Премьер-министр Франции Пуанкаре — на пути в Россию! Шхуна лейтенантов Брусилова и Андреева поплывет вокруг Скандинавии! Готовится экспедиция к Северному полюсу лейтенанта Седова! «Святой Фока» в ближайшие дни покидает Архангельск!»

Знает Георгий Львович из рассказов моряков лейтенанта с твердым характером. Почти одновременно они работали в Чукотском море. Седов — известный гидрограф, и тоже бредит Севером. Да кого, хоть раз там побывавшего, оставляют эти властные чары? По расчетам, могли бы встретиться с Седовым в Архангельске. Если, конечно, не будет задержки здесь, в Петербурге.

При этой мысли Брусилов нахмурился. Тысяча причин тормозила отход. И теперь вот — с этим пошлинным обложением. Поощряя отечественное судостроение, правительство накладывало высокие пошлины на суда, купленные за границей. Двенадцать рублей за каждую тонну водоизмещения! Впрочем, ее бы можно было заплатить, эту пошлину, да дядюшка и здесь выжимает копейку. Надо унижаться, просить о льготе.

Николай Святославович Андреев, грузноватый, с мешками под глазами, встретил репортеров галантно и сразу их покорил. Газетчики восторженно рассматривали шхуну. Вопросы о снаряжении, о цели экспедиции, о команде. Андреев отвечает уверенно, со знанием дела, обрисовывает перспективы, острит. Газетчики скрипят перьями. Переспрашивают.

Посещение заканчивается в кают-компании. Стюард подает виски с содовой, сигары. Бережно поддерживая отяжелевших гостей, матросы помогают им спуститься в шлюпку. Репортер «Нового Времени» восторженно подбрасывает шляпу и кричит «Виват!».

По первоначальному замыслу учреждалось нечто вроде акционерного общества по добыче пушнины и морского зверя в полярных водах и прилегающих землях. Основными компаньонами должны были стать лейтенанты флота Георгий Брусилов и Николай Андреев. У Брусилова собственных капиталов не было. Его отец — начальник Морского генерального штаба — умер три года назад, и семья находилась в стесненных материальных условиях.

Но в последний момент дядя Борис Алексеевич поставил условие — никаких компаньонов! Истинные мотивы этого требования долгое время оставались неясными — и вот обнаруженные неизвестные письма Брусилова поставили все на свои места. Дядя выступил в роли исполнителя воли подлинного держателя контрольного пакета акций всего предприятия — своей жены, богатой помещицы, хозяйки семейных капиталов Анны Николаевны Брусиловой, урожденной Паризо де Ла-Валетт.

С баронессой в июле 1912 года был заключен официальный договор, ставивший Георгия Львовича в условия поистине кабальные. Вот лишь некоторые пункты: «...настоящим договором я, Георгий Брусилов, принимаю на себя заведование промыслом и торговлею, с полною моею ответственностью перед нею, Брусиловою, и перед Правительственными властями, с обязанностью давать ей по ее требованию отчет о ходе предприятия и торговли и о приходно-расходных суммах; не предпринимать никаких операций по управлению промыслом и торговлею без предварительной сметы сих операций, одобренных и подписанных Анною Николаевной Брусиловой, и в случае ее возражений по такой смете... обязуюсь таковым указаниям подчиняться, а генеральный баланс представить ей в конце года точный и самый подробный, подтверждаемый книгами и наличными документами...»

Самому Брусилову полагалась только четвертая часть всех будущих доходов. На него возлагалась полная ответственность за сохранность судна и добычи. Смета расходов составляла почти 90 тысяч рублей. Сумма громадная. За шхуну «Пандора», переименованную в честь баронессы в «Святую Анну», было уплачено 20 тысяч рублей.

Первоначально Брусилов предполагал отправиться в плавание на двух судах, это было бы и менее рискованно. Но от покупки второй шхуны пришлось отказаться: только за «Пандору» необходимо было уплатить свыше 12 тысяч рублей пошлины! И баронесса, видимо, сочла дополнительные расходы чрезмерными. В найденных письмах Брусилова к матери постоянно присутствует лейтмотив — денежные ограничения. «Предвижу еще затруднения с покупкой второй шхуны в деньгах», — пишет он матери из Лондона в апреле 1912 года. «Есть у меня просьба к тебе, не можешь ли проконтролировать дядю в следующем. Он обязан семьям некоторых моих служащих выплачивать ежемесячно, но боюсь, что он уморит их с голоду» — это из августовского письма, посланного уже на пути из Петербурга в Копенгаген. «Деньги дядя опять задержал, и я стою третий день даром, когда время так дорого. Ужасно! И если бы не она (Ерминия Жданко. — Примеч. авт.), то я совершенно не представляю, что бы я делал здесь без копейки денег. Она получила 200 рублей и отдала их мне, чем я и смог продержаться, не оскандалив себя и всю экспедицию», — писал он в состоянии, близком к отчаянию, из Александровска 27 августа.

Пресса свое дело сделала. Только благодаря ей Брусилову удалось уломать министерство финансов в отношении пошлины, убедив чиновников, что его предприятие не только коммерческое, но и патриотическое. Из Петербурга «Святую Анну» провожали торжественно. Встречные суда поднимали приветственные сигналы. И еще была одна встреча. По-своему замечательная. Едва »Святая Анна» приблизилась к фешенебельной яхте «Стрела», на борту которой находился гость России, будущий французский президент Пуанкаре, как яхта сбавила ход, на баке выстроилась во фрунт команда, раздалось громкое «ура!» и на мачте взвился сигнал «Счастливого плавания». Пуанкаре оторвался на минуту от беседы со свитой, помахал смельчакам рукой.

— Как раньше назывался корабль? — спросил он.

— «Пандора», — ответил кто-то из сопровождающих.

— Да, — задумчиво констатировал Пуанкаре, — женщина, которая неосторожно открыла шкатулку с несчастьями...

Копенгаген, зеленый, чинный, чопорный, встретил сеткой дождя. Временами дождь делал паузы, проглядывало солнце, зелень сияла, над морем опрокидывалась радуга, на лицах замкнутых, молчаливых датчан появлялись улыбки, и жизнь казалась чертовски приятной.

Стоянка предполагалась короткой. Небольшие закупки да проводы мисс Родэ, одной из пассажирок.

Но вместо двух часов простояли около полутора суток. На рейде красовалась «Полярная Звезда» — яхта дома Романовых. Совершала вояж императрица Мария Федоровна — вдова Александра III. И едва «Святая Анна» бросила якорь, как с царской яхты просемафорили: ее величество приглашает капитана «Святой Анны» с визитом.

— Наделали шуму на весь мир, — пробормотал Брусилов и скомандовал:

— Вторую шлюпку на воду.

Пока Георгий Львович переодевался в парадный костюм, первая шлюпка уже отвалила. Мисс Родэ, прощаясь с командой, махала рукой. Переполненная счастьем вторая пассажирка Леночка, как всегда, смеялась и щебетала, Ерминия поглядывала за Леночкой, чтобы та ненароком не вывалилась из шлюпки, и про себя сожалела, что вот не придется увидеть императрицу. А жаль, было бы что рассказать дома.

Проводили мисс Родэ до гостиницы и пошли по магазинам. К Ерминии и Леночке присоединились механик и штурман Бауман. Механик все пытался острить, но у него не получалось. Штурман изображал морского волка, к торговле в Копенгагене относился свысока, приценялся с пониманием, сбивал цену, но ничего не брал. Леночка ахала перед каждым галантерейным прилавком. Ерминию все это немного утомляло. Хорошо бродить по незнакомому городу в одиночку.

Но вот Леночка в сотый раз, наверное, застыла перед витриной с датским фарфором, штурман и механик пустились в пространные объяснения. Ерминия же потихоньку отстала и вздохнула с облегчением...

Пересечение полярного круга отметили традиционными веселыми шутками. В подзорную трубу положили обломок спички и Леночке совершенно серьезно объяснили, что это и есть полярный круг. Она верила и не верила. Но, как всегда, заливисто смеялась. А механик в своих неуклюжих каламбурах, которые всем порядком надоели, кажется превзошел самого себя. Его отличное настроение объяснялось тем, что приближались к Тронхейму. Там у него семья. И к тому же надвигалось еще одно приятное событие — крестины его дочери.

Георгия Львовича и Ерминию механик пригласил на семейное торжество. Отказываться было неудобно. Отмечали в гостинице, владелицей которой была жена механика. Слушали шведские и норвежские песни. Дивились обычаям — выпивали без закуски, а к полуночи подали сухие бутерброды.

В Тронхейме время провели великолепно. На моторной лодке сплавали на другой берег фьорда и в березовом лесу— настоящем русском — набрали корзину белых грибов. Погода стояла отличная. Воды фьорда, спокойные и в ветреные дни, были зеркальны, отражая горы, скалы, лес и по-северному бледно-голубое небо.

А в день отплытия случилась неприятность. Утром на судно не явился механик. Не было его и к вечеру. Обеспокоенный Брусилов послал нарочного. Тот вернулся с обескураживающей вестью. Механик плыть дальше отказался: мол, ненадежная экспедиция, заработка не будет.

Впрочем, толку от механика было немного. С машиной справились мотористы, и вскоре, попыхивая дымком, шхуна оставила Тронхейм. А едва вышли в море, как паруса наполнил попутный ветер.

Обошли мыс Нордкап. Море стало суровее, берега неприветливее. Качку Ерминия переносила великолепно, как настоящий моряк, команда ее полюбила, в общем на судне она пришлась ко двору. Доверяли ей и стоять за штурвалом. Георгий Львович с циркулем в руках склонялся над картой. До Александровска оставалось немного. Там, верно, уже ждут Андреев, гидролог Севастьянов и доктор. А Мима с Леночкой сойдут. Правда, сначала предполагалось, что их путешествие окончится в Архангельске, но туда «Святая Анна» уже не поспевала. Много времени потеряли в Петербурге, Копенгагене, Тронхейме. И лето нынче необыкновенно прохладное, казалось, уходило быстрее обычного. Как встретят льды в Карском море?

В те времена Кольский залив не был столь оживленным, как сегодня. Один за другим подходят громадины теплоходы к пирсу, и никто, кроме двух портовых матросов, принимающих швартовы, их и не встречает. Кругом лес мачт, портовых кранов, шныряют автопогрузчики. Порт перерабатывает миллионы тонн грузов, и, подумаешь, велико событие — пришел очередной корабль!

А тогда было иначе. Приход судна — событие для всего города. Тем более — «Святой Анны». Ведь о ней газеты подробно рассказывают уже половину лета.

Слышались негромкие четкие команды. Взвился с бака пеньковый канат, ловко брошенный одним из гарпунеров, и несколько добровольцев на причале быстро замотали его восьмеркой за чугунный кнехт. Подали кормовую чалку.

В Александровске как снег на голову посыпались неприятности. «...Коля (Андреев. — Примеч. авт.) не приехал, — пишет в письме матери Брусилов, — из-за него не приехали Севастьянов (гидролог. — Примеч. авт.) и доктор. Нас осталось: я, Альбанов (штурман) и два гарпунера из командующего состава. Младший штурман заболел, и его надо оставить в Александровске по совету врача...» И вот в этот критический для экспедиции момент, когда, казалось, буквально все было против Брусилова, Ерминия, которой только что исполнился 21 год, поразила всех. Внезапно заявила Брусилову, что пойдет дальше, и тот не смог устоять перед ее решимостью. Но все же настоял, чтобы она телеграфировала отцу.

В далекий Нахичевань-на-Дону[35] полетела телеграмма: «...трех участников лишились. Могу быть полезной. Хочу идти на мосток. Умоляю пустить. Теплые вещи будут. Целую. Пишу. Отвечай скорей».

Семья генерала А. Е. Жданко была, судя по письмам Ерминии К отцу и мачехе, дружной. Дети отличались сердечностью, добротой. Характерен один эпизод: когда в 1917 году А. Е. Жданко — тогда уже генерал-лейтенант, командир корпуса — умер после тяжелой болезни, Совет солдатских депутатов постановил назначить вдове пенсию.

«...Я верю, — пишет Ерминия в своем предпоследнем письме, — что вы меня не осудите за то, что поступила, как мне подсказывала совесть. Поверьте, ради одной любви к приключениям я бы не решилась вас огорчить. Объяснить вам мне будет довольно трудно, нужно быть здесь, чтобы понять... Юрий Львович такой хороший человек, каких я редко встречала, но подводят его все самым бессовестным образом, хотя он со своей стороны делает все, что может. Самое наше опоздание произошло из-за того, что дядя, который дал денег на экспедицию, несмотря на данное обещание, не мог их вовремя собрать, так что из-за этого одного чуть все дело не погибло. Между тем, когда об экспедиции знает чуть ли не вся Россия, нельзя же допустить, чтобы ничего не вышло. Довольно уже того, что экспедиция Седова, по всем вероятиям, кончится печально... Все это на меня произвело такое удручающее впечатление, что я решила сделать, что могу, и вообще чувствовала, что если я сбегу, как и все, то никогда себе этого не прощу... Пока прощайте, мои милые, дорогие. Ведь я не виновата, что родилась с такими мальчишескими наклонностями и беспокойным характером, правда?..»

В Александровске загуляла команда, как перед большим несчастьем. На переход до Владивостока нанялся разный люд. Многие и не моряки, и не промысловики. Так — в надежде заработать. И сейчас, когда часть из набранных людей решила остаться, провожая их, напились все.

А надо грузить уголь, дополнительную провизию, одежду. И Брусилов скомандовал отойти от пирса, встать на рейде.

Но вот уже все хлопоты позади. Написаны письма, отправлены телеграммы. Последней шлюпкой уплыли на берег заплаканная Леночка и Бауман.

Андреев со спутниками так и не появился. Ерминия Александровна получила от папы телеграфное «добро», хотя и с припиской, что затеи он не одобряет, и уже чувствовала себя полноправным членом экипажа.

Наконец заработала машина, поплыли назад высокие берега. После полудня вышли в море и подняли паруса. Три дня спустя Ерминия Александровна написала свое последнее письмо, которое дошло до Большой земли: «1-ое сентября. Дорогие мои, милые папочка и мамочка!

Вот уже приближаемся к Вайгачу. Грустно думать мне, что вы до сих пор еще не могли получить моего письма из Александровска и, наверное, всячески осуждаете и браните вашу Миму, а я так и не узнаю, поняли, простили ли вы меня. Ведь вы же понимали меня, когда я хотела ехать на войну, а ведь тогда рассталась бы тоже надолго, только риску было бы больше. Пока все идет у нас хорошо. Последний день в Александровске был очень скверный, масса была неприятностей. Леночка ходила вся в слезах, т.к. расставалась с нами, я носилась по «городу», накупая всякую всячину на дорогу. Леночка долго стояла на берегу, мы кричали «ура!». Первый день нас сильно качало, да еще при противном ветре, ползли страшно медленно, зато теперь идем великолепно под всеми парусами, и завтра должны пройти Югорский Шар. Там находится телеграфная экспедиция, которой и сдадим письма. Первый день так качало, что ничего нельзя было делать, потом я устраивала аптечку. Мне отвели под нее пустую каюту, и устроилась я совсем удобно. Больные у меня есть, но, к счастью, пока приходится только бинтовать пальцы, давать хину и пр. Затем мы составили список всей имеющейся провизии. Вообще, дело для меня находится, и я тому очень рада. Пока холод не дает себя чувствовать. Где именно будем зимовать, пока неизвестно — зависит от того, куда удастся проскочить. Интересного предстоит, по-видимому, масса. В мое ведение поступает фотографический аппарат. Если будет малейшая возможность, то пришлю откуда-нибудь письмо — говорят, встречаются селенья, из которых можно передать письмо. Но вы все-таки не особенно ждите.

Просто не верится, что не увижу вас скоро опять. Прощайте, мои дорогие, милые, как я буду счастлива, когда вернусь к вам. Вы ведь знаете, что я не умею сказать, как хотела: но очень, очень люблю вас и сама не понимаю, как хватило сил расстаться. Целую дорогих ребят.

Ваша Мима.

Приписка:

Если вам не жалко письма, попробуйте написать в село Гольчиху Енисейской губернии, а другое в Якутск — может, получу».

На почтово-телеграфной станции «Югорский Шар» появление шхуны вызвало крайнее изумление. В том сезоне еще ни одному судну не удалось пройти в Карское море. Льды блокировали проливы.

Оставили на станции письма, телеграммы, распрощались и смело вошли во льды. Где их застанет зима?

Показался Ямал. Льды стали сплоченнее. В одну из ясных морозных ночей шхуна вмерзла в огромное ледяное поле. В судовом журнале последний раз отметили широту и долготу окончания активного плавания и стали готовиться к зимовке. Появились охотничьи трофеи — медведи.

Первое изменение координат случилось во второй половине октября 1912 года. Ледяное поле плавно двинулось на север. Вот и полоска ямальского берега исчезла. Из двадцати четырех членов экипажа тринадцати вообще не суждено больше ступить на землю...[36]

Зимой многие из команды заболели. Слег и Брусилов.

«...Странная и непонятная болезнь, захватившая нас, сильно тревожит», — записано в судовом журнале 4(17) января 1913 года. Теперь мы можем предположить, что экипаж страдал от заболевания, вызванного потреблением медвежьего мяса, зараженного личинками трихинеллеза. Ерминии Александровне пришлось применить все свои медицинские познания, и лишь весной командир встал на ноги. Чувствовалось, что Брусилова очень угнетало крушение коммерческих планов. Ведь если и освободится шхуна из ледового плена, о дальнейшем плавании не может быть и речи...

Сложной и противоречивой фигурой был Брусилов. Профессиональный моряк, участник двух гидрографических экспедиций, он соблазнился на коммерческое дело и с первых шагов попал в сферу жестких законов частного предпринимательства. Но как морской офицер он педантично вел научные наблюдения за дрейфом. Выписка из судового журнала оказалась неизмеримо ценнее всех капиталов баронессы Паризо де Ла-Валетт.

За столом в кают-компании уже не было прежнего веселья и смеха. Не узнать теперь было и «Святую Анну». Куда подевались белая краска на ее стенах, полированное красное дерево ее мебели, великолепные ковры, кожаные кресла? «...Мало-помалу начали пустеть ее кладовые и трюм, — вспомнит потом Альбанов. — Пришлось заделать досками световые люки, вставить вторые рамы в иллюминаторы, перенести койки от бортов, чтобы ночью одеяло и подушка не примерзали к стенке; пришлось подвесить газы, чтобы с отпотевающих потолков вода не бежала на койки и столы». Давно уже вышел весь керосин, и сквозь сырой, промозглый мрак едва пробиваются огоньки самодельных «коптилок» на тюленьем и медвежьем жире. И к этим огонькам «...жмутся со своей работой какие-то силуэты. Лучше пусть они останутся «силуэтами», не рассматривайте их... Они очень грязные, сильно закоптели...»[37].

Дрейф шхуны «Святая Анна» и маршрут похода штурмана В. Альбанова

Начались мелкие стычки, ссоры. Между командиром и штурманом словно возник невидимый барьер. Позднее Альбанов запишет в дневнике: «...мне представляется, что мы оба были нервнобольными людьми. Неудачи с самого начала экспедиции, повальные болезни зимы 1912/13 года, тяжелое настоящее и грозное неизвестное будущее с неизбежным голодом впереди, все это, конечно, создало... обстановку нервного заболевания».

По современным нормам «психологическая совместимость» — одно из условий для подбора состава далеких и длительных экспедиций. Видимо, условие это было не учтено. Или не могло быть учтено, и «нестыковка» характеров проявилась в обстоятельствах исключительных, когда изменить что-либо было уже невозможно.

Поэтому нет ничего удивительного в записи командира в судовом журнале: «Оставлен от должности штурман Альбанов». Впрочем, из дневника Альбанова явствует, что он сам попросил об этом...

Дрейф на север продолжался и в течение всего 1913 года. А еще через год, весной 1914 года, когда шхуна находилась уже севернее Земли Франца-Иосифа, часть экипажа во главе с Альбановым решила покинуть судно.

Теперь, после обнаружения писем в Староконюшенном переулке, можно объяснить и нервозность капитана, и его срывы. Для Альбанова же тогда это было непонятно. И он, например, счел за проявление скупости требование Брусилова выдать расписку на жалкое имущество, взятое партией, отправляющейся к земле. Он не знал, что по возвращении из плавания родственница спросила бы капитана о каждой истраченной копейке.

Ерминии Александровне, надо полагать, было труднее всех. Но твердости характера ей тоже не занимать. «...Ни одной минуты не раскаивалась она, что «увязалась», как мы говорили, с нами. Когда шутили на эту тему, она сердилась не на шутку», — пишет Альбанов в своем дневнике. И когда сервировали стол для прощального обеда — Альбанов со спутниками отправлялся к земле, — она приложила все усилия, чтобы капитан и штурман расстались дружески.

Последние напутствия. Брусилов передает Альбанову жестяную банку. В ней пакет на имя начальника Гидрографического управления. И еще один объемистый сверток с личными письмами Георгия Львовича, Ерминии Александровны и других членов экипажа.

Правильно ли поступил штурман, покинув судно? Уход Альбанова и с ним части команды произошел с полного согласия командира, по обоюдному желанию того и другого. Но все же о причинах своего решения покинуть исправное судно сам Альбанов сообщает скупо.

Трудный трехмесячный переход по дрейфующим льдам описан в известном дневнике Альбанова «На юг к Земле Франца-Иосифа». Его и матроса Конрада подберет на мысе Флора седовский «Святой Фока», к тому времени потерявший командира. Из одиннадцати ступивших на лед до России добрались только двое. Двое и один пакет. Официальный. Пакет с письмами таинственно исчезает...

Альбанов, да и не только он один, надеялся, что через год «Святая Анна» благополучно выйдет на чистую воду где-нибудь в районе Шпицбергена. Но и спустя три года не поступило никаких сведений о брусиловской экспедиции.

Искали следы «Святой Анны» и ее экипажа в 1914 году и в 1915-м. После длительных и жарких дебатов в Государственной думе и Совете министров Главное гидрографическое управление снарядило поисковые экспедиции на пароходах «Герта», «Эклипс» и «Андромеда» в Карском море, к Земле Франца-Иосифа и Шпицбергену. Те должны были осмотреть берега и заложить продовольственные склады в таких местах, где могли оказаться люди с исчезнувшего судна. На «Герте» отправился летчик Ян Нагурский, и ему посчастливилось первому совершить разведывательные полеты в Арктике. «Андромеда» не смогла пробиться сквозь льды к Земле Франца-Иосифа, а «Герта», обойдя западный берег и часть северного Шпицбергена, попыталась пройти к берегам Гренландии и вернулась без результатов. Империалистическая война прервала дальнейшие поиски...[38]

Последнюю запоздалую весточку со «Святой Анны» доставила... бутылочная почта. Гидрограф Карягин 15 февраля 1915 года сообщил начальнику охраны водного района Архангельского порта, что «...во время командировки для исследования льдов в Белом море я видел в Патракеевском волостном управлении бутылку со вложенной в нее запиской, найденную одним из крестьян во время рыбного промысла у мыса Куйского в первых числах января этого года. Бутылка из-под лимонада с круглым дном была плотно закупорена, так что совершенно сохранилась записка, написанная чернилами на полулисте обыкновенной почтовой бумаги. Содержание записки следующее: «В надежде больше не видать России мы с честью расстаемся с жизнью. Команда. Мой последний привет с полосы вечных льдов. Брусилов 13 февраля 1913 года». Первая часть записки написана нетвердой рукой, вторая — бойким почерком...[39]

К этому времени «Святая Анна» вместе с дрейфующим льдом уже покинула пределы Карского моря. Надежды на освобождение из ледового плена таяли с каждым днем, и среди членов экипажа, многие из которых были больны, царило мрачное уныние.

...Тринадцать человек, оставшихся на «Святой Анне», попали в разряд без вести пропавших[40]. И эта загадка породила множество толкований, которые сводятся к одному — судно раздавили льды, люди погибли. Но... появился еще один любопытнейший факт...

Мы получили письмо из Таллина от Нины Георгиевны Молчанюк, дальней родственницы участницы экспедиции Ерминии Александровны Жданко.

Она сообщила, что ее тетка, Александра Ивановна Жданко, однажды в разговоре вскользь упомянула о том, как за год-полтора до начала второй мировой войны Ерминия Брусилова приезжала в Ригу из южной Франции. «...К большому моему теперь огорчению, — пишет Нина Георгиевна, — я не поняла тогда всей сенсационности этого сообщения, да и сама тетя Саша не придала этому событию большого значения. Приезжала и приезжала, а почему бы и нет? Думаю, что ни о судьбе экспедиции, ни о судьбе генерала Жданко она вообще ничего не знала. На мой вопрос — Как Ерминия Жданко? Эта самая Ерминия — тетя Саша ответила — «Ну да, та самая»»[41].

Факт невероятный. Значит, шхуна не погибла в высоких широтах? Но где сам Георгий Брусилов?! И остальные члены экипажа?!

Альбанов покинул судно 23 апреля 1914 года. Координаты «Святой Анны» были 83° 17' северной широты и 60° восточной долготы. Данных о дальнейшей судьбе «Святой Анны» нет. Поэтому все последующие рассуждения являются предположительными.

Оставшегося на «Святой Анне» продовольствия должно было хватить, по оценке Альбанова, до октября 1915 года. Прочность судна, сама его конструкция позволяли выдержать яростный напор льдов. Ведь был уже полуторагодовой опыт дрейфа. Вмерзали в лед суда и прежде. Более того, известен поразительный случай, когда корабль, брошенный экспедицией Мак-Клюра, которая искала Франклина, путешествовал со льдами 57 лет и благополучно вышел на чистую воду.

Итак, куда понесло шхуну?

Ледовые массы из Центрального Арктического бассейна, окрестностей Шпицбергена, Земли Франца-Иосифа устремляются в Гренландское море и, образуя единый поток, увлекаемые Восточно-Гренландским течением, движутся к югу.

О такой закономерности было уже известно в начале века, и Брусилов, вполне понятно, считал: шхуна будет дрейфовать на запад, вероятнее всего, курсом, параллельным нансеновскому «Фраму». То есть примерно вдоль 83 — 84° северной широты. И конечно, Брусилов ожидал, что судно освободится не раньше, чем будет пройден меридиан Шпицбергена.

Но не покинул ли шхуну и сам Брусилов? Вряд ли. Ведь после ухода Альбанова с каждыми сутками судно все дальше удалялось от земли. Если допустить, что средняя скорость дрейфа льда в западном направлении в этом районе океана была такой же, как у «Фрама», — два километра в сутки, шхуна достигла меридиана Шпицбергена в ноябре — декабре 1914 года, в самое неблагоприятное время для пеших путешествий по льду.

Вероятный выход шхуны изо льда откладывается до теплого времени — лета 1915 года, когда Восточно-Гренландское течение вместе со льдом унесет ее далеко на юг.

Это течение разделяется где-то в районе 70° северной широты. Течение Датского пролива продолжает следовать вдоль восточного берега Гренландии на юг. Мощное Восточно-Исландское течение поворачивает к северо-восточной оконечности Исландии и далее на юго-восток. Подтверждают это предположение и дрейфы многочисленных буев, которые сбрасывались начиная с двадцатых годов в разных частях Карского моря. Именно там, где и начался дрейф «Святой Анны». Данные, собранные профессором В. Ю. Визе, знаменитые дрейфы «Седова», станции «Северный полюс-1» и китобойных судов позволили оценить и скорость движения льдов в Гренландском потоке, которая значительно возрастает к югу.

Впрочем, «Святая Анна» могла вместе со льдом спуститься и гораздо южнее, продрейфовать через Датский пролив к юго-восточному побережью Гренландии.

Такое путешествие совершила в прошлом веке немецкая полярная экспедиция Карла Кольдевея, которая на двух парусниках намеревалась добраться до Северного полюса. Старое изношенное судно «Ганза» было раздавлено льдами в конце октября 1869 года в 10 километрах от берегов Гренландии на 71° северной широты. Четырнадцать человек оказались на льдине окружностью в 13 километров.

Из снега и находившегося на судне угля они построили домик. Сильное течение стремительно влекло льдину, которая медленно вращалась и становилась все меньше и меньше, на юг. Но в экспедицию подобрались смелые люди, а капитан Хегеманн умел поддерживать порядок и дисциплину.

Незаметно подошла весна, морозы спали, дни стали длиннее, и льдина начала быстро таять. После двухсотдневного дрейфа экипаж «Ганзы» пересел в шлюпки и под парусами направился к берегам Гренландии. Но моряков подстерегало еще одно испытание. Они встретили широкий пояс льдов, который преградил им путь к берегу. Запасы продовольствия подходили к концу. Измученные люди, напрягая последние силы, вытащили лодки на лед и поволокли их поперек ледяного пояса. На преодоление этого препятствия они затратили 25 дней. Иногда продвигались за день всего на полкилометра. От ослепительного блеска снега многие заболевали снежной слепотой и теряли на время зрение. В середине июня экспедиция добралась наконец до небольшого гренландского поселка Юлианехоб, а 3 сентября вступила на родную землю.

Мог ли Брусилов соблазниться относительной близостью гренландского берега и, подобно морякам с «Ганзы», попытаться высадиться на него? Такая возможность не исключена[42]. Хотя оставшиеся на «Святой Анне» тринадцать человек, ослабленные тремя тяжелыми зимовками во льдах, были не подготовлены к сложному переходу. Если все же они и решились на такое рискованное путешествие, то, очевидно, немногим удалось бы добраться благополучно до жилых мест.

И все же нельзя исключить возможности, что хоть нескольким членам экипажа повезло и они все-таки выбрались на твердую землю. Находились там некоторое время. История знает немало примеров продолжительного вынужденного пребывания людей в полярных странах. Шесть с лишним лет пробыли на одном из островов Шпицбергена четыре русских помора, судно которых было неожиданно отнесено льдом в море. В отчаяние они не впали. Охотились на оленей и песцов с помощью самодельного лука. К их счастью, на острове находилась заброшенная мезенская изба, где они и прожили до 1749 года, когда были спасены случайно зашедшим промысловым судном. Лишь один из этих робинзонов умер от цинги, остальные возвратились на родину здоровыми.

Арктика не сразу раскрывает свои тайны. Шхуна «Жаннетта» американской экспедиции Д. Де-Лонга была раздавлена льдами в июне 1881 года севернее Новосибирских островов, и 33 члена экипажа на трех лодках отправились к побережью Сибири. Предметы, принадлежавшие экипажу, после трехлетнего дрейфа нашли эскимосы у южных берегов Гренландии на расстоянии 5500 километров от места катастрофы. Это сообщение в то время многим представлялось сенсационным и маловероятным.

Может быть, следы «Святой Анны» и ее экипажа со временем отыщутся на пустынном восточном побережье Гренландии. Пока что это только предположение. Загадка гибели экспедиции Брусилова еще ждет своего разрешения. Как ждет проверки и версия о появлении в Риге загадочной Ерминии Жданко[43].

Пропавшая почта

Только сумма преодоленных препятствий служит истинно правильным мерилом подвига и человека, его совершившего.

Стефан Цвейг

В полярное плавание на «Святой Анне» отправились двадцать четыре человека. Была среди них и одна женщина — Ерминия Жданко. А в сентябре 1914 года вернулись на Большую землю только двое: штурман Валериан Альбанов и матрос Александр Конрад[44]. Вез с собой Альбанов и почту — письма тринадцати членов экспедиции, которые остались на шхуне и разделили ее трагическую судьбу. Много загадок оставила брусиловская экспедиция. Ответы на многие из них хранили письма...

Об этой почте авторы вспомнили, когда проводили изыскания в Центральном государственном архиве Военно-Морского Флота СССР. Архивных документов нашлось немного, поскольку экспедиция была предприятием неофициальным и снаряжалась на частные средства. Но среди документов Главного гидрографического управления за 1915—1917 годы, которое занималось исследованием Арктики, оказались запросы и прошения родственников участников брусиловской экспедиции. Так, родители повара Игнатия Калмыкова и мать машиниста Якова Фрейберга беспокоились о судьбе своих сыновей. Жена гарпунера Михаила Денисова — норвежка по национальности — хотела получить причитавшееся ему жалованье. Отец Ерминии Жданко просил уведомить его, «...считается ли как судно «Св. Анна», так и личный состав экспедиции погибшими, и было ли об этом где-либо объявлено». Жена гарпунера Вячеслава Шленского хотела знать дату, с которой «...экспедиция Брусилова вообще и, в частности, мой муж считаются без вести пропавшими»[45].

Всем им Гидрографическое управление сухо отвечало, что «...экспедиция лейтенанта Брусилова никакого отношения к морскому ведомству не имела и Главному гидрографическому управлению в 1914 и 1915 годах были поручены лишь ее поиски. Эти поиски никаких прямых указаний на гибель экспедиции не дали, но, принимая во внимание, что с 23 апреля 1914 года об экспедиции не имеется никаких сведений, надо признать положение ее весьма неблагополучным», и рекомендовало обращаться за разъяснениями к штурману Альбанову в Ревель. Значит, письма, которые он вез, до своих адресатов почему-то не дошли...

Некоторое время назад к нам в руки попал фотоснимок неизвестной ранее записки Альбанова. Его прислал К. Полосов: случайно обнаружил он негатив «размером 6×9 от компакт-кассеты типа «Агфа» или «Кодак», которые применялись в двадцатые годы», между страницами первого выпуска дневника Альбанова «На юг, к Земле Франца-Иосифа», опубликованного в 1917 году.

Записка датирована тем же годом и отправлена из Ревеля.

Вот ее текст: «Г-н Брейтфус. Сообщаю Вам, что Георгий Львович вручил мне на шхуне жестяную банку с почтой. В Архангельске и вскрыл банку и пакет отправил М. Е. Жданко. С уважением В. Альбанов»[46].

Находка счастливая и, по-видимому, очень важная. Но действительно ли записка написана Альбановым? Мы обратились за помощью к криминалистам ВНИИ МВД СССР. Эксперт О. Мурашова провела кропотливое графологическое исследование. И сделала вывод: текст записки выполнен Альбановым[47].

А кто такой Брейтфус? Леонид Львович Брейтфус занимал ответственный пост в Гидрографическом управлении, заведовал гидрометеорологической частью. Принимал участие в организации поисков полярных экспедиций Владимира Русанова и Георгия Брусилова. Написал предисловие к первому изданию дневника Альбанова. Почему Брейтфус интересовался содержимым жестяной банки? Что находилось в пакете, который отправил Альбанов генерал-лейтенанту Михаилу Ефимовичу Жданко — начальнику Гидрографического управления?

Мы решили попытаться найти ответы на эти вопросы, проследить путь таинственной железной банки и выяснить судьбу писем, которые исчезли при загадочных обстоятельствах.

...Эта запаянная жестяная банка являлась едва ли не самым ценным грузом. Она хранила рапорт капитана Гидрографическому управлению, выписку на 18 листах из так называемого вахтенного (судового) журнала «Святой Анны» о полуторагодичном дрейфе, тщательно прошнурованную и скрепленную печатью, личные документы всех тех, кто покинул 23 апреля 1914 года шхуну и по льду отправился к мысу Флора на Земле Франца-Иосифа. И письма к родным и близким оставшихся на судне.

Для штурмана Альбанова жестянка имела особое значение. Ведь он покидал судно из-за конфликта с капитаном. Брусилов ознакомил штурмана с документами, которые предстояло нести к земле, к людям. За исключением писем...

В своем дневнике Альбанов скупо касается причин трагических событий дрейфа. Ничего не говорит о них и Брусилов в коротком рапорте. Молчит и выписка из судового журнала, составленная Ерминией Жданко, — документ официальный, не допускающий никаких чувств и эмоций. Все, кто писал об экспедиции, ограничивались этими скупыми объяснениями.

Мы не будем здесь касаться различных литературно-романтических версий событий, разыгравшихся якобы на шхуне во время дрейфа, — их было немало, и они тоже от недостатка информации. Той самой, которая, несомненно, была в письмах...

Вчитываемся внимательно в альбановский дневник. Первая его часть, до половины мая 1914 года, и записки, относящиеся к началу плавания и тягостному дрейфу, утонули при сомнительных обстоятельствах во время пешего похода по льдам к Земле Франца-Иосифа. Они частично восстановлены Альбановым по памяти при подготовке дневника к публикации, по крайней мере два года спустя после возвращения на Большую землю. И невольно бросается в глаза, что теме почты в записках отводится значительное место.

«...Георгий Львович, Ерминия Александровна, Шленский заняты делом — они пишут, — недовольно отмечает Альбанов. — Боже мой! Что они пишут с утра и до вечера вот уже целую неделю? Мне иногда становится страшно, каких размеров, какого веса дадут они нам почту в тот далекий мир, где люди живут и настоящим, а не только прошедшим и будущим, как у нас на «Св. Анне». Но к моему удивлению, почта оказалась невелика, не более 5 фунтов»[48].

А не велика ли?

Жестянка весит граммов пятьсот-шестьсот. Рапорт и выписка с личными документами — столько же. И около килограмма писем! Много ли это? Школьная тетрадь весит 35 граммов. Двадцать с лишним тетрадей! А писали убористо. Бумагу экономили. И лист было принято использовать с двух сторон. Таким образом, текста в переводе на машинописный стандарт — приблизительно десять тысяч строк.

О чем же писали измученные люди, заброшенные за многие тысячи километров от дома в самое сердце Арктики? Например, юная Ерминия Жданко, больше всех переживавшая разлуку с родными? Наверное, о бескрайних льдах, холоде и мраке длинных полярных ночей. О невообразимо тяжелой жизни в тесных промерзших насквозь каютах, болезнях и страхе перед неизвестным будущим. О неизбежных в таких нечеловеческих условиях ссорах и разногласиях среди членов экспедиции, в первую очередь между Брусиловым и его первым заместителем Альбановым. О том, почему капитан отстранил штурмана от должности, что очень кратко, всего одной строчкой зафиксировано было в судовом журнале. И конечно же о причинах ухода Альбанова со «Святой Анны» и многих других оставшихся неизвестными нам событиях, не отраженных ни в выписке, ни в рапорте...

Неохотно брал Альбанов в дальний и опасный путь эти письма. Но отказаться было невозможно. В жестянке, которую передал ему капитан, вместе с письмами — рапорт и выписка, документы эти формально оправдывают уход штурмана, а вместе с ним и половины экипажа с исправного судна. Чтобы оставшиеся на «Святой Анне», как утверждал Альбанов, не погибли от голода и смогли продолжать дрейф до благополучного окончания. И штурман бережет жестянку. И все идущие с ним десять человек знают о ней, тоже ее берегут.

Дни проходят за днями в изнурительной работе. Тяжелый путь в хаосе торосов приводит в отчаяние ослабевших путешественников, которые тащат нарты с каяками и нехитрым снаряжением навстречу неизвестности. Дневной переход в 5 километров считают они неслыханной удачей. Прежде никому из них не доводилось бывать в подобных переделках. На одном из биваков ушел на разведку и исчез матрос Баев. Первая жертва брусиловской экспедиции. Многие спутники Альбанова уже не прочь вернуться на «Святую Анну», но она давно скрылась в белом безмолвии...

И вот в пешей партии чрезвычайное происшествие. Двое бегут. Выкрав пищу, бинокль с компасом, оружие. И жестянку прихватывают потому, что понимают ее ценность: с ней являются они вроде бы законными посланниками капитана. И если доберутся до Большой земли, жестянка их оправдает.

Партия озлоблена. Ей нанесен неожиданный, чувствительный удар. Сбежавшие взяли самое необходимое, жизненно важное. «...Все порывались сейчас же бежать в погоню, — отмечает Альбанов в дневнике, — и если бы их теперь удалось настигнуть, то безусловно они были бы убиты». И самая строгая мораль это оправдала бы. Измена товарищам по несчастью наказывается сурово. Измена, ставящая на грань гибели всех остальных, — особенно.

А бесконечно мучительному путешествию, кажется, не будет конца. Сначала путники спали в палатке, но потом, когда вконец обессилели, ее бросили, благо стало теплее и ночи можно было коротать в малицах. Обломки нарт шли на растопку небольшой походной печи, в которой они варили пищу и возле которой обогревались. Все запасы продовольствия вышли, и только удачная охота на тюленей и медведей спасала отряд от голодной смерти.

После двух с половиной месяцев блуждания по льдам группа Альбанова наконец добирается до Земли Александры — самого западного из многочисленных островов архипелага Франца-Иосифа. И на берегу случайно натыкается на беглецов. Застает их врасплох. Они молят о пощаде. Последнее слово за Альбановым. Он медлит, взвешивает все «за» и «против». В него верят. Только он может привести к Большой земле. А жестянка цела.

Простить, говорит штурман. «Ради прихода на землю...»

Главный из беглецов, а это был матрос Конрад, что несложно понять из сопоставления альбановского дневника и записей самого Конрада, теперь должник штурмана, спасшего ему жизнь[49].

А до мыса Флора на острове Нортбрук— конечной цели похода — еще 150 километров. На юг от Земли Александры было чистое море, и путешественники решили разделиться: часть из них во главе с Альбановым поплыла на оставшихся двух каяках по два-три человека в каждом, а остальные отправились сушей. Встречались в условленных местах. Это был поистине марш смерти. От неизвестной болезни умерли матросы Александр Архиреев и Ольгерд Нильсен[50]. На переходе от мыса Ниль к мысу Грант пропали без вести рулевой Петр Максимов, стюард Ян Регальд, матросы Владимир Губанов и Павел Смиренников. Штормом унесло в море на каяке матросов Ивана Луняева и Евгения Шпаковского. Вместе с ними погибли и записные книжки Альбанова, которые он почему-то им доверил.

А судьба распорядилась причудливо. Наконец на мысе Флора, в хижине зимовавшей здесь когда-то английской экспедиции Джексона, где есть запас продовольствия, оказываются двое — Альбанов и Конрад. И — жестянка. И много времени для размышлений. И надежда, что их найдут, подберут, доставят на Большую землю. Теперь они могут ждать и год, и два. Вольно или невольно возникает в сознании будущая жизнь. Та, пока еще далекая. На материке. В цивилизованном обществе.

А письма? Десять тысяч строк информации!

Пройдемся еще раз по дневнику Альбанова.

На судне перед уходом партии гарпунер Денисов спросил: «...где я буду вскрывать почту: в России или в Норвегии? Это было для меня последней каплей, и я уже не выдержал: наговорил ему целую кучу дерзостей и посулил за первыми ропаками побросать в полынью и почту и сумку... так, как далеко не уверен, доберусь ли я до почтового поезда...» Но чуть далее Альбанов пишет, что извинился перед Денисовым и «...обещал ему, что во всяком случае, куда бы я ни попал, постараюсь, чтобы почта вся, дошла до своего назначения».

До отхода со «Святой Анны» остается совсем немного времени. «...Стюард накрывает столы, расставляя приборы, устанавливает скамейки, стараясь, чтобы обед был попараднее. А наверху все пишут, пишут и пишут...»

Для пешей партии 30 июня было тяжелым днем. Побег. И дневниковая запись вновь упоминает о почте. Забрали беглецы «...и запаянную жестяную банку с почтой и документами всех нас».

На следующий день все идут молча, находясь под впечатлением происшедших событий. Мысли вновь и вновь возвращаются к похищенной жестянке: Зачем «...беглецы предпочли унести наши частные вещи и... забрать все документы, паспорта и почту»?

А когда спустя одиннадцать дней беглецов настигли, почти все похищенное было возвращено. «Даже большая жестяная банка с документами и почтой оказалась нераспечатанной (курсив наш. — Авт.), хотя беглецы и очень нуждались в посуде для варки пищи».

Но вот страшный поход позади. Из одиннадцати человек, которые покинули «Святую Анну», девятерых отняла Арктика, Альбанов и Конрад в теплой хижине. Рядом остатки снаряжения: «...компас, секстан... да две или три банки, из которых одна с почтой». Целая и невредимая. Жизнь завоевана нечеловеческими усилиями, игрою случая, подарившего спасительный шанс, может быть, один из ста. И в мыслях двое уже видят себя на Большой земле. Они заслужили это. Так неужели какие-то прошлые, давние события и дела смогут властно заявить о себе в этих частных письмах?!

И снова в дневнике возникает тема почты.

«...Должен упомянуть об одном странном обстоятельстве, рисующем наше душевное состояние по прибытии на мыс Флора. В тот момент, как увидел я надписи Седова и две банки с почтой (это были записки заместителя начальника седовской экспедиции Кушакова о местонахождении и положении экспедиции. — Примем. авт.). ...У меня мелькнула мысль, что в этом году должно прийти судно. Уверенность моя в этом была так велика, что я до прихода судна не вскрыл банок с почтой, которые были привязаны над большим домом. Из писем, помещенных в них, я много узнал бы очень интересного для меня, и я уверен, что всякий на моем месте первым делом открыл бы эти банки. Мне странно и самому, почему я не открыл эти банки с почтой, которые для того и повешены, чтобы их открыли и прочли письма... И очень, может быть, хорошо сделал, что не прочел содержимого банок. Многое узнал бы я из этих писем неожиданного для себя...»

Память податлива. Быстро выветривается из нее все то, что может представить деяния автора или в невыгодном свете, или хотя бы бросить тень на него. Но одного не может, пожалуй, скрыть самый искусный составитель дневника — основной мысли, которую он хотел бы спрятать, вытравить, а она помимо авторской воли пронизывает все записи. У Альбанова — это история с письмами.

Есть упоминание о почте и в письме Альбанова, отправленном 4 сентября 1914 года из Архангельска матери Брусилова. Но называет в нем Альбанов только пакет с выпиской и рапортом на имя начальника Гидрографического управления. И ни слова о письмах. Как будто их и не существовало.

Имеется еще один, почти неизвестный дневник. Записки Конрада, хранящиеся в Музее Арктики и Антарктики в Ленинграде. Эта рукопись лишь воспроизводит схему движения ледовой партии во всем ее однообразии: «идем, отдыхаем, едим, спим». И ни единого слова о взаимоотношениях людей в партии, жизни на шхуне, о том, как двое ушли в бега. И еще одна немаловажная деталь: дневник написан чернилами. Выходит, Конрад составлял его уже после возвращения из экспедиции по дневнику настоящему, походному, который вел конечно же карандашом. А вот этот-то дневник, должно быть, не сохранился...

Конрад был, а может быть стал, человеком очень молчаливым. Уклонялся от всех расспросов о подробностях дрейфа и ледового похода к земле. В Петрограде родственники Ерминии Жданко и Георгия Брусилова безуспешно пытались увидеться с ним, порасспросить о своих близких. Не единожды договаривались о встрече по телефону. Но в условленные места Конрад не являлся...

С родственниками Жданко и Брусилова охотно и подолгу беседовал Альбанов. О судьбе частных писем официально никто и не допытывался. Мало кто вообще догадывался о их существовании до появления записок Альбанова. В выписке из судового журнала о письмах упоминается одной фразой: «...остающиеся на судне деятельно готовят почту». Ни слова не сказал и Брусилов в рапорте.

Дневник Альбанова увидел свет в конце 1917 года, в бурное для России время, когда грозные события заслонили брусиловскую экспедицию. Только в тридцатых годах брат Георгия Брусилова Сергей Львович разыскал Конрада в Архангельске. И ничего более того, что было известно из альбановского дневника, не узнал. Стоит упомянуть лишь один необъяснимый момент этой встречи. После ужина Конрад на лодке поехал провожать гостя. Сергей Львович сидел на корме. Сгущались сумерки. Внимательно взглянув на него, Конрад вдруг в ужасе вскричал: «Я в тебя не стрелял, не стрелял!»

И смолк...

Об этом эпизоде нам рассказал племянник Георгия Львовича Лев Борисович Доливо-Добровольский.

Что это было? Зыбкий, косвенный намек на какое-то трагическое событие во время дрейфа? Или минутное видение?

Версия Альбанова о событиях дрейфа стала основополагающей для всего, что было написано об экспедиции. Принималась без всяких оговорок и возражений. Но почему-то на факт исчезновения писем никто внимания не обратил. Только Брейтфус поинтересовался содержанием жестянки. И Альбанов ответил осторожно и уклончиво: нашел в банке пакет и отправил его. Судите как хотите.

За скупыми строчками биографии Альбанова четко просматриваются, пожалуй, только такие черты его характера, как самостоятельность и решительность в поступках. Личность штурмана окружена загадками и легендами. Воспоминаний о нем не сохранилось. Даже сестра Альбанова, Варвара Ивановна, до самой смерти упорно избегала расспросов о брате. По слухам, хранила в сундучке его рукописи, которые после ее смерти пропали...[51]

Как попал Альбанов на шхуну, мы не знаем, но скорее всего случайно. До 1912 года он незаметно плавал по Енисею, Балтике и на Белом море. На первых порах Брусилов никак не выделял штурмана среди прочих участников. Заявил о себе Альбанов, когда экспедиция оказалась в условиях критических. Поразительно смелое путешествие его по дрейфующим льдам можно с полным основанием поставить в один ряд с походами Нансена, Амундсена, Пири и лейтенанта Каньи. Не донеси он до земли рапорт и выписку, на десятки лет отодвинулись бы важные аспекты изучения гидрографии Карского моря. Профессору Визе не удалось бы по дрейфу «Святой Анны» точно вычислить, по сути дела открыть в кабинете новый остров (остров Визе. — Примеч. ред.). И заодно окончательно исключить из карт две мифические «земли»: Короля Оскара и Петермана.

После возвращения на Большую землю Альбанов служил на севере. А в 1918 году внезапно, что не раз случалось в его беспокойной кочевой жизни, перебрался на Енисей, где плавал на пароходе «Обь» еще в 1905—1906 годах. Известный капитан К. Мецайк — начальник гидрографического предприятия в Красноярске — взял его на пароход «Север» производителем работ. И, присмотревшись к своему подчиненному, дал ему такую характеристику: «...добродушный, покладистый, но с поразительно неустойчивым настроением... Никогда нельзя было сказать, что послужит причиной очередной его вспышки. Чье-либо неосторожное слово, даже взгляд приводили его в исступление».

Погиб штурман при невыясненных обстоятельствах поздней осенью 1919 года на станции Ачинск (на тридцать восьмом году жизни), возвращаясь из Омска в Красноярск в то самое время, когда разгромленная армия Колчака стремительно откатывалась на Восток. Конрад пережил своего бывшего командира на двадцать лет и все годы молчал...[52]

Где была вскрыта жестянка? По логике — в Архангельске, откуда быстрее всего почта официальная и частная доберется до адресатов. Это вроде подтверждает и найденная записка Альбанова. Акт вскрытия жестянки лучше было бы осуществить при свидетелях. Ведь в ней не только выписка из судового журнала, но и письма, а также документы всех пропавших без вести и погибших спутников Альбанова. Но вот что невольно бросается в глаза: Альбанов, который скрупулезно фиксировал в дневнике весь путь жестяной банки вплоть до мыса Флора, почему-то ни единым словом не обмолвился, где, когда и при каких обстоятельствах это произошло! Владимир Визе и Николай Пинегин, одни из тех, кто встретил Альбанова на «Святом Фоке», подобравшем штурмана и матроса на мысе Флора, упоминают: пакет с выпиской из судового журнала (пакет, а не жестянка! — Примеч. авт.) был у Альбанова на груди. Пакет этот и был отправлен в Петроград.

В письме из Архангельска матери Брусилова Альбанов так и пишет: «...когда я уходил с судна, то Георгий Львович вручил мне пакет на имя покойного теперь начальника Гидрографического управления, и я предполагаю, что Вы узнаете от него все подробности...»

Что же было в этом пакете? Вот что написал Альбанов из Архангельска 4 сентября 1914 года в сопроводительной записке начальнику Гидрографического управления: «...покидая шхуну «Св. Анна», я получил от командира, лейтенанта Брусилова прилагаемый при сем пакет. Что заключается в этом пакете, я наверное не знаю, но думаю, что донесение об плавании и дрейфе шхуны. Не зная, как следует мне поступить теперь с означенным пакетом, предоставляю об этом судить Вашему превосходительству...»

Четыре дня спустя пакет очутился на столе генерала М. Е. Жданко[53], который немедленно доложил о его содержимом начальнику Главного Морского штаба вице-адмиралу Стеценко: «Сего числа я получил из Архангельска рапорт лейтенанта Брусилова от 10 апреля (по старому стилю. — Примеч. авт.) сего года с приложением выписки из вахтенного журнала». Писем в пакете не было...

В семейном архиве Брусиловых мы нашли письмо М. Е. Жданко — дяди Ерминии Жданко — к матери Георгия Львовича: «...милостивая государыня Екатерина Константиновна. Штурман Альбанов, участник экспедиции Вашего сына Георгия Львовича, доставил мне выписку из дневника, который Ваш сын вел во время плавания на шхуне «Св. Анна». Сняв с этой части дневника копии для надобностей Главного Гидрографического управления, а также Географического общества, подлинник, по приказанию его превосходительства Морского министра, имею честь препроводить при сем в Ваше распоряжение. Примите уверения в совершенном уважении и искренней преданности». Пакет за № 8642 с выпиской и был ей вручен под расписку. Долгие годы Екатерина Константиновна как реликвию хранила эту выписку, а затем передала ее в Музей Арктики и Антарктики. Писем от сына она не получила...

Как сложилась дальнейшая судьба рапорта Брусилова, который был приложен к выписке из судового журнала? Вот его текст[54]:

«Северный Ледовитый океан

в широте 82° 55 5 норд

долготе 60° 45 ост

Доношу Вашему превосходительству, что, находясь в 11-ти месячном отпуску и будучи капитаном зверобойного судна «Св. Анна», я отправился во Владивосток Северным Ледовитым океаном, но, ввиду неблагоприятного состояния льда в 1912 году, судно было затерто льдами в береговом припае п-ва Ямал, позднее было оторвано со льдом и находится до сих пор в дрейфе.

По таковой причине я не мог явиться в срок. При сем прилагаю выписку из судового журнала и лист с астрономическими пунктами. Всего 18 листов, скрепленных судовой печатью, прошнурованных и подписанных мною».

Лейтенант Брусилов все еще числился в военной службе, хотя, как гласила сухая справка, приложенная к его рапорту, «...приказом по Морскому ведомству от 13 февраля 1912 года за № 38 был уволен в длительный отпуск по домашним обстоятельствам, из которого до настоящего времени не вернулся...». Морской министр адмирал Григорович побоялся взять на себя ответственность и своей властью продлить затянувшийся «отпуск» Георгия Львовича. Решил «...ввиду имеемой надежды, что судно «Св. Анна» может быть вынесено льдами к Шпицбергену и что экипаж его может быть спасен», испросит высочайшего соизволения (у Николая II. — Примеч. авт.) на продолжение лейтенанту Брусилову отпуска до окончания экспедиции. Император «всемилостивейше» разрешил...

Наш поиск завершен, но история исчезнувшей почты еще не окончена. Шаг за шагом проследили мы извилистый путь таинственной жестяной банки. Выяснили содержимое пакета, который Альбанов привез в Архангельск с мыса Флора. Можно ли теперь сделать однозначное заключение о судьбе писем экипажа «Святой Анны»? Заявить определенно, что они пропали вместе с личными документами спутников Альбанова, которых поглотил север? Ведь не следует забывать, что содержание писем было вовсе не безразлично многим, в том числе Альбанову и Конраду. И все же преждевременно делать пессимистический вывод.

В истории полярных исследований известны случаи, когда документы исчезнувших экспедиций находили много лет спустя. Достаточно вспомнить историю шведской экспедиции Андре, которая отправилась в 1897 году к Северному полюсу на воздушном шаре и бесследно затерялась в бескрайних просторах Арктики. Дневники Андре в целости и сохранности обнаружили 33 года спустя на пустынном Белом острове, и они поведали о трагической гибели трех первых арктических аэронавтов.

Остается надеяться, что и письма Ерминии Жданко и Георгия Брусилова не исчезли бесследно в пламени костра, а лежат, возможно, и поныне в укромном месте на мысе Флора. Или мирно пылятся в какой-нибудь шкатулке вместе с другими бумагами и терпеливо ждут своих исследователей, которые извлекут их на свет и прочтут еще одну страницу трагической истории полярной экспедиции на шхуне «Святая Анна».

«Признание Флойда Беннетта»

Характер исследователя является лучшим доказательством истинности его слов, когда он претендует на совершение того или иного подвига.

Руаль Амундсен

В 1926 году 9 мая летчики Ричард Бэрд и Флойд Беннетт пролетели над Северным полюсом.

Сообщение об этом привлекло внимание всего мира.

Появились в прессе и нотки сомнений: мол, экипаж Бэрда не долетел до места, где сходятся все земные меридианы. (За семнадцать лет до этого события возникли, между прочим, сомнения и в том, добрались ли на собаках американцы Роберт Пири и Фредерик Кук до Северного полюса.)

Если поддерживать скептиков, то выходит: приоритет достижения самой северной точки планеты на летательном аппарате тяжелее воздуха (первый дирижабль пролетел над Северным полюсом также в 1926 году) принадлежит советскому экипажу Павла Головина. А 5 мая 1937 года во время разведывательного полета (выбирали ледовый аэродром для высадки экспедиции И. Д. Папанина) Головин заложил вираж и над полюсом[55].

Но сенсационного значения тому полету Головина придано не было. Мы не стремимся сделать это и сейчас, как, впрочем, перечеркнуть успех Бэрда и Беннетта. Проанализировав некоторые детали их воздушной экспедиции, приходим к выводу, что вся эта история гораздо сложнее.

...Когда-то этот снимок обошел все газеты мира. Стоят у самолета люди в полярных одеждах. Двое из группы сейчас войдут в металлическое нутро — Бэрд уже взялся за ручку распахнутой двери, а Беннетт приостановился. Слева — дублер Беннетта. Как на космодроме. Если в последний момент что-то случится, полет не будет отменен.

Да, они устали. Без сна практически 36 часов. Неудачный старт. Починка лыж. Выравнивание снежной площадки. Сбросили часть снаряжения. Но самолет перегружен. Канистрами с бензином заставлен весь фюзеляж.

Сейчас полночь. Слегка подморозило. Метеоролог Вильям Хайнес обещает прекрасную погоду. Неужели и сегодня они не взлетят?

Дверь захлопнулась. В лучах полуночного солнца пропеллеры «Жозефины Форд»[56] (тогда еще самолетам давали собственные имена) сливаются в сияющие диски. Длинный, длинный пробег. Лыжи лениво отделяются от снега. Ура!

Провожающие — члены двух экспедиций, американской и норвежской (норвежцы в эти же дни на Шпицбергене готовят к полету дирижабль «Норвегия»), — засекают время. По Гринвичу 0 часов 37 минут. Через пятнадцать с половиной часов «Жозефина Форд» вернется вновь в Кингсбей[57], и первым сердечно поздравит экипаж с блестящей победой Амундсен. Полюс взят! С воздуха! До них, почти двадцать лет назад, до полюса добрались лишь Роберт Пири и Фредерик Кук. А в прошлом году, не долетев до полюса 200 километров, сделал вынужденную посадку сам Амундсен. И чудом остался в живых.

Фотографу норвежской экспедиции Берге повезло снять исторический кадр. Через минуту двое останутся за тонким дюралем. И только Бэрд и Беннетт смогут рассказать, были ли они над Северным полюсом... Ведь не сразу после возвращения в буре газетных восторгов прозвучали скептические голоса. Не слишком ли рано вернулась «Жозефина Форд»? И сомнение это будет возникать еще и еще не раз. Даже спустя полвека, когда не останется в живых никого из тех, кто провожал экипаж на Шпицбергене.

Но это все потом.

...Утонула за горизонтом последняя вершина гористых островов Шпицбергена. Последний четкий ориентир. Много часов перед ними будет лишь белое безмолвие и — солнце. Только оно (магнитный компас в высоких широтах ненадежен) поведет строго по меридиану к точке, до которой еще более 1000 километров.

Крылатая тень скользит надо льдом. Беннетт за штурвалом. Бэрд (он и командир, и штурман) непрерывно ведет навигационные наблюдения. Инструментов немного. Солнечный компас, прибор для определения ветрового сноса, секстант да пара хронометров. Почти как в эпоху Великих географических открытий. Никаких локаторов, радиопеленгаторов. В авиации они появятся позже.

Вновь и вновь штурман берет азимут и высоту светила. Вносит поправки на боковой ветер.

Миновали широту, на которой год назад совершил посадку Амундсен. А севернее Арктика еще не видела ни одного самолета! Они первые. Бэрд нащупывает в кармане монету. Это талисман, который когда-то уже побывал на полюсе с Робертом Пири и должен привести людей туда вновь.

Лишь бы все было нормально. Погода — лучше и не придумать. Хайнес «вычислил» погоду абсолютно точно. Время года самое благоприятное. Немногим раньше в Арктике еще конец зимы и длинные бесконечные сумерки, а чуть позже — хмурое лето с бесконечными циклонами.

Все три мотора работают мягко. «Жозефина Форд» приближается к полюсу. Пилоты изредка меняются за штурвалом. Пока все о’кей!

Но что это! В масляном баке правого мотора — течь! Вот-вот стрелка манометра сбросится на ноль и мотор заклинит! Через иллюминатор хорошо виден и мотор, подвешенный под крылом, и масляный бак. Рядом, но в воздухе не достать. Надолго ли еще хватит масла?

Беннетт пишет записку, предлагает экстренную посадку. Бэрд медлит, пристально всматривается в капли масла и одновременно не спускает глаз с манометра. Стрелка еще показывает нормальное давление. Но риск велик.

До полюса остается всего час. Пятьдесят минут... Сорок...

Ну а если сесть? Да потом и не взлетишь! И пешком по льду не выбраться. До ближайшего берега, до Гренландии, около 1000 километров. Из груза, необходимого при вынужденной посадке, лишь легкие, подаренные Амундсеном нарты, оружие, аварийный запас продовольствия всего на два месяца, малонадежная коротковолновая радиостанция (радио, как и авиация, переживало в то время свои юные годы). И — почти полное отсутствие опыта передвижения по дрейфующим льдам.

Бэрд принимает решение лететь к полюсу во что бы то ни стало. Даже если для этого понадобится лететь на двух моторах.

Они, по-видимому, сбавили обороты на правом моторе. Исследуя график полета, мы обратили внимание, что скорость упала, но ненадолго, что почему-то не учитывали те, кто занимался исследованием полета до нас. Вообще, случай с маслом, которое, кстати, вскоре перестало вытекать, едва уровень снизился до отверстия от вылетевшей заклепки (этот факт установили позже), впоследствии обрастет массой домыслов и станет серьезным аргументом, зачеркивающим весь успех. Но это — потом.

Через 8 часов 26 минут «Жозефина Форд» достигает полюса. Последние тщательные астрономические наблюдения. Самолет делает широкий круг. Несколько фотоснимков однообразной ледяной пустыни, кинокадры. «Мечта жизни сбылась», — записывает Бэрд в дневнике. Как жаль, что земная ось существует лишь гипотетически.

Таков свободный пересказ доклада Ричарда Бэрда Национальному географическому обществу. Больше никаких прямых свидетельств достижения полюса нет[58]. Как нет, впрочем, и прямых улик, оспаривающих победу.

Потом была обратная дорога, машина стремительно неслась на юг. Погода по-прежнему милостива, попутный ветер заметно увеличивал скорость. И нет нужды особо тщательно выдерживать курс. Шпицберген с его высокими горами, растянувшийся на 20° по широте (почти 400 километров), — не полюсная точка. Промахнуться трудно. Да и цель достигнута. Спало напряжение девятичасового полета. Однообразная картина внизу и монотонный гул моторов действуют усыпляюще. Беннетт за штурвалом буквально засыпает. Мысль одна — скорее добраться до Шпицбергена. Бэрд изредка поднимается к астролюку. Движения даются с трудом. Сказывается сильная усталость. На пол кабины падает секстант. Но не беда! Долетим по солнечному компасу. Впрочем, и поломка секстанта впоследствии была поставлена в систему аргументов...

Показались островерхие горы. А вскоре судно их экспедиции «Шантье», что стояло на рейде, отсалютовало тугим облачком пара — свистком, неслышным из-за рева моторов. Лыжи коснулись снежного аэродрома. «Мы схватили в свои объятия обоих летчиков, — вспоминает Руаль Амундсен, — и расцеловали их в обе щеки. Никто из нас не спросил: — Были ли вы на полюсе? Это само собой подразумевалось, исходя из времени полета». Бэрд и Беннетт от усталости почти валятся с ног, единственное желание спать, спать, спать. А на первые полосы крупнейших газет мира уже набирают жирные заголовки и портреты героев.

Сразу же выступают и оппоненты — в основном скандинавы. Главный мотив: коротко время полета, «Жозефина Форд», пожалуй, не могла за пятнадцать с половиной часов преодолеть 2540 километров. Тем более вроде бы барахлил мотор. Да, разумеется, был неисправен!

И никому из критиков в голову не приходит, что мотор работал как часы. Лишь в баке, конструктивно выполненном от мотора отдельно, стало немного меньше масла.

Спустя двое суток после возвращения американцев над вершиной земного шара величественно проплывет дирижабль «Норвегия», и на вопросы репортеров, почему Бэрд опередил, Амундсен лаконично ответит: «Мы преследовали иную цель. Рекорды нас не интересовали»[59].

Но трансарктический перелет на Аляску — тоже сенсация. Два события словно сливаются в одно. Репортеры начинают путаться. А сколько еще работы предстоит газетчикам! Век набирает темп. Начинается эпоха дальних перелетов. С победами и поражениями. Триумфом и жертвами. Через два года на воздушную арену Арктики вступят советские люди и спасением экспедиции Нобиле покажут подлинные возможности авиации. Погибнет Амундсен. В одиночку на каком-то легкомысленном самолетике перелетит через Атлантику Чарльз Линберг. Шестью неделями позже ринется этим же путем на трехмоторной «Америке» Бэрд и откроет первую коммерческую линию через океан.

И как-то не замеченной большой прессой пройдет смерть от воспаления легких тридцативосьмилетнего Флойда Беннетта весной 1928 года. Сыворотка, доставленная в госпиталь маленького канадского городка Мурри-Бей, где метался в бреду снятый с дальнего перелета Беннетт, немного опоздала...

А Бэрд потрясен. Потерять лучшего друга! Когда его самолет достигнет Южного полюса, вместе с флагом вниз полетит камень с могилы национального героя Флойда Беннетта, похороненного со всеми воинскими почестями на Арлингтонском кладбище.

Пройдут годы. Спокойнее станет тон газет. Улягутся восторги и сомнения. Пылится в музее «Жозефина Форд». Уже никто не обращается к официальному заключению авторитетного комитета, изучавшего отчет Бэрда и карту полета. И даже смерть самого Бэрда мировая пресса отметит лишь скупыми информациями.

И вот после смерти адмирала, именно после смерти, и три десятилетия спустя после полета профессор метеорологии одного из шведских университетов Гёст Лильеквист публикует в журнале «Интеравиа» статью «Была ли «Жозефина Форд» над Северным полюсом?». Профессор утверждает, что Бэрд и Беннетт до полюса не долетели, так как истинная скорость самолета и погодные условия якобы не соответствовали данным, представленным Бэрдом. Помещенная в специальном журнале, а возможно, и потому, что принципиально ничего нового к высказываниям скандинавской и итальянской прессы не добавившая, статья проходит незамеченной.

А следом появляются две книги. Американский журналист Ричард Монтегю пишет в 1971 году нечто вроде географического детектива: «Полюса, океаны и пилоты». Замысел дать сводку о героике сверхдальних перелетов двадцатых — тридцатых годов в конце концов сводится к проблеме — был ли Бэрд над полюсом? Монтегю снова поднимает статью Лильеквиста. К ней добавляет выдержки из автобиографической книги одного из полярных авиаторов, которому покойный Флойд Беннетт якобы признался, что «Жозефина Форд» до Северного полюса... не долетела.

Новая сенсация щекочет нервы. Сюжет, построенный рукой квалифицированного литератора, волнует воображение. Но именно эта детективность вырывает книгу из ряда серьезных работ об Арктике. Она почти нигде не упоминается в сносках и списках литературы, хотя Монтегю прибегает к свидетельству настоящего «полярного волка» Бернта Бальхена. Он, Бальхен, и есть автор второй книги-автобиографии «Пойдем со мной на север», появившейся в 1958 году.

О Бальхене и его книге разговор особый. Книга по отношению к Бэрду вроде бы благожелательна. Если бы не ее первая редакция, которую где-то раскопал Монтегю...

Просмотрели и мы документы и прессу тех лет в Государственной библиотеке СССР им. В. И. Ленина, провели изыскания в архивах, проконсультировались с известными синоптиками и авиационными специалистами.

И попытались заново осмыслить всю проблему.

Ход рассуждений складывался таким образом. Обвинения Бэрду строятся на трех пунктах. Первый — время полета не соответствует техническим возможностям самолета. Второй — фактические погодные условия иные, чем приведенные Бэрдом в отчете. Третий — в высшей мере странное «признание» унтер-офицера Флойда Беннетта.

Что представлял собой самолет фирмы «Фоккер»? По современным понятиям — конструкцию весьма хрупкую и миниатюрную. И мощность трех его моторов была вполовину слабее, чем один двигатель Ан-2. Бэрд остановился на «Фоккере VII-3 м», так как он обладал необходимым радиусом действия и мог при нужде лететь на двух моторах. Максимальная скорость «Фокке-ра» — 200 километров в час, крейсерская— 170. Но профессор Лильеквист указывает иные скорости и выводит их (это его основная ошибка) из анализа других полетов самолетов данного типа. Полетов разной протяженности, которые имели разные цели, задачи и скорость в которых от полета к полету сильно колебалась. Лильеквист объединяет эти тенденциозно подобранные полеты и определяет свою «истинную» скорость. Примечательно, что автор не использовал в своих отчетах данные летных заводских испытаний фирмы Фоккера. Наиболее точны все же эти паспортные данные. Ничуть не рекламные, как утверждает Лильеквист, а скромно заниженные. Ведь такой легкий самолет поднял вес, который никогда бы не отважилась рекомендовать даже сама самолетостроительная фирма. Паспортные характеристики и надо брать за основу. Им отчет Бэрда не противоречит.

Аргумент номер два. Синоптическая обстановка. Сам выбор очень узкого интервала времени полета, когда в высоких широтах уже светло, ясно, но нет еще обычной хмурости арктического лета, говорит о продуманности всего мероприятия. Кстати, спешка с вылетом из Кингсбея скорее всего и объясняется не желанием любой ценой опередить «Норвегию», а именно заботой о погоде. И сегодня арктическая погода небезразлична для авиации, а в ту пору, да почти без приборов...

Над околополюсным пространством 9 мая размещался антициклон. С этим никто не спорит. Лильеквист лишь расходился с Бэрдом в оценке ветрового режима. Из отчета Бэрда явствует: до полюса их сопровождал слабый восточный ветер, вблизи полюса — штиль и на обратном пути — попутный ветер. Отсюда и разность во времени полета: до полюса — 8 часов 26 минут, обратно — 7 часов 13 минут.

Лильеквист же утверждает: полет проходил в безветренной обстановке, практически не сказывавшейся на скорости. Правда, свое заключение он выводит, ссылаясь на полет дирижабля «Норвегия», утверждая, что ветровая обстановка за двое суток не должна была сильно измениться. Вообще, синоптической оценке уделяется в статье минимальное внимание. К тому же Лильеквист основывается на общих закономерностях распределения ветров в барическом поле антициклонов. Определяет, так сказать, теоретически. Бэрд дает показания местные, по конкретному маршруту. А ведь и сегодня, спустя столько лет, когда наши знания о погоде значительно продвинулись, а в Арктике работает густая сеть метеостанций, никто не удивляется, сколь причудливыми могут быть местные особенности погоды в поле любого классического антициклона. И мы больше склонны доверять непосредственным наблюдениям пилота, чем теоретическим выкладкам профессора метеорологии.

Для верности мы попросили Гидрометцентр СССР по имеющимся данным проанализировать ветровую обстановку за интересующие нас 7 часов 9 мая 1926 года. Синоптики подтвердили правильность данных Бэрда.

Значит, и этот аргумент не надо бы Лильеквисту с горячностью отстаивать. И тем самым раскрывать заранее предопределенную цель публикации.

Мы произвели новые расчеты скоростей полета по всем участкам маршрута с использованием всех измерений Бэрда и результатов анализа ветровой обстановки. Особенно внимательно анализировался обратный путь с полюса: ведь на нем производились измерения координат, да и время прилета нечетко зафиксировано. Но полученные результаты не противоречат паспортным данным самолета.

Это разговор о стороне дела, связанной с техникой и полетом. Ну а кто же сами участники экспедиции с точки зрения просто человеческой?

Бэрд — ему уже под сорок — натура сложная. Не мятущийся порывистый юноша. И полет на полюс для него не авантюра или увеселительная прогулка. Замысел вынашивал много лет. Имел и хорошую практику аэронавигации в арктических условиях. И скажем, сломайся этот злосчастный секстант не на обратном пути, а в самом начале полета, пока не исчезли с горизонта видимые ориентиры гористого Шпицбергена, — были и такие предположения у скептиков, — как повел бы себя Бэрд? Думается, смоделировать поведение опытного командира нетрудно. Конечно, вернулся бы. Лететь вперед бессмысленно. Идти на обман? Отыскать площадку и сесть? Выждать время? Слить горючее? И вернуться, как бы с Северного полюса? Или даже не садиться, а почти полсуток закладывать галсы в виду ориентиров Шпицбергена. Пойти на чистую авантюру!

Но к чему тогда включать в отчет пустяковое повреждение масляного бака? И зачем возвращаться, если и не чуть-чуть раньше времени, то в сроки для полетной техники рекордные? Это тоже пища для сомневающихся. Недоуменных вопросов возникает немало. Хотя бы точное время прилета в Кингсбей. Наверное, человек, заранее «вычисляющий» обман, уже позаботился бы, чтобы и тут было полное алиби. Самой правдивой выглядит лишь настоящая ложь. Продуманная. Подготовленная.

Возвращение было радостным, триумфальным, с победой. Никто и не догадался взглянуть на часы. И счастливейшая эта сумятица длилась, как после удалось установить, целых двадцать минут. Назвали два крайних срока — 16.07 — самый ранний и 16.28 — самый поздний. Но вспомним, ведь ставился не рекорд скорости. Время тут выступало фактором второстепенным. Достигли, вернулись, и слава героям!

Национальному комитету, которому представили на анализ полетные документы, можно было соблазниться на лишние минуты для гарантии. Тем более сомнения прессы уже появились.

И комитет в составе Г. Митчела из службы береговой и геодезической съемки, Г. Аверса — главного математика-геодезиста этой службы, А. Бумстеда — главного картографа Национального географического общества подчеркнуто фиксирует время минимальное. Этим отметаются сомнения в какой-либо благожелательной пристрастности.

Комитет тщательно проверил все построения и вычисления Ричарда Бэрда и подтвердил факт достижения Северного полюса.

На этом вопрос с обвинениями Бэрда можно было бы считать исчерпанным. Если не третий «аргумент»...

И тут уж надо вовсе подойти осторожно. Как мог Беннетт ни за что ни про что выдвинуть столь серьезное обвинение, ко всему прочему и на самого себя?

Так почему же возникло оно в книге Монтегю?

На арену нашего исследования выступает еще одна фигура. Норвежец Бернт Бальхен. И о нем тоже надо рассказать с самого начала.

Старт «Жозефины Форд» был трудным. С третьей попытки. Амундсен, наблюдавший за мучениями американцев, выделил им из своей экспедиции расторопного и толкового помощника. У него отличная инженерная подготовка. Его советы оказываются наилучшими: и как починить сломанную лыжу, и о времени старта в полночь, когда подморозит чуть сильнее.

Бальхен восторженно встречает возвращение американцев с полюса. Бэрду все это нравится, и перед отплытием со Шпицбергена он неожиданно приглашает Бальхена в Америку. Прямо сейчас. Без заезда домой. Этим же судном. Будущий адмирал рисует лейтенанту захватывающие перспективы. У кого не закружится голова. А Бальхену всего лишь двадцать шесть лет.

Но вскоре в их отношениях появились как бы первые неясности... Бэрд — на Шпицбергене веселый, обаятельный, рубаха-парень — по возвращении в Штаты становится заметно сдержаннее. И первый укол самолюбию молодого лейтенанта был нанесен, когда его не пригласили на официальные торжества. «Вы не участник экспедиции», — сухо пояснил Бэрд.

Так-то оно, конечно, так, но пригласить следовало. Приглашение еще не значит, что непременно дадут орден. А почему бы не включить в число почетных гостей? Или просто гостей? Пусть в самом конце списка. Обыкновенная любезность.

В общем национальному герою Бэрду не мешало бы немножко быть добрей.

Но — очередное воинское звание. Слава. Сознание силы. Лишь слабый бывает поневоле добр. Сильный чаще не замечает острых углов своего характера. Бэрд — личность магнетическая. Люди к нему тянутся, но внутренне он холоден. Это и впоследствии будет отмечено не раз. Как, впрочем, и отметят: вот, мол, странность — не раздумывая, бросился в антарктическую воду, когда за борт свалился зазевавшийся матрос. Человеческие характеры сложны. Трудно их оценивать однозначно.

Итак, были большие торжества. А Бальхена иммиграционные власти даже на берег не выпустили. Он мрачно слонялся по палубе «Шантье». Слушал звуки далеких оркестров.

Тем не менее спустя год Бальхен — участник трансатлантического перелета «Америки» под командованием Бэрда. Беннетт перед этим сломал ногу, и Бэрд назначил норвежца первым пилотом. Но при награждении Бальхен опять обойден. Официальная причина отказа — не гражданин США.

А вот с Беннеттом у Бальхена отношения складывались по-иному. Беннетт хотя и национальный герой, а в душе по-прежнему оставался простым парнем. Да и в звании — унтером. А тут — смущающийся молоденький лейтенант. Хороший летчик. Это Флойду нравится. И он становится этаким добрым «дядей». Берет над норвежцем незримое житейское шефство. Им чаще приходится быть вместе, нежели с Бэрдом. Шеф занят организационной стороной рекламных полетов, зондирует в высоких кругах почву насчет экспедиции в Антарктику.

Но сближение Беннетта и Бальхена нисколько не говорит о каком-то панибратстве, о той степени доверительности, при которой Беннетт, человек без особых эмоций, вдруг начнет откровенничать с новичком.

Хотя они теперь работают вместе. Испытывают и доставляют покупателям самолеты фирмы «Фоккер». В одной из командировок, как явствует из книги Монтегю, ночью в отеле Беннетт вдруг сказал Бальхену: «...ты знаешь, что Бэрд и я никогда не достигали Северного полюса... Мы летали вперед и назад в продолжение 14 часов».

Ошеломляющее признание!

Тем более запись в дневнике Беннетта иная: «...мы находились в полете восемь часов тридцать минут. В это время ко мне подошел Бэрд и крепко пожал мне руку... Я понял, что мы достигли наконец Северного полюса... Из-за рева моторов нельзя было разговаривать. Мы ничего не сбросили вниз на лед, так как Пири в свое время водрузил здесь флаг»[60].

Чему же верить?

Записи Беннетта, сделанной сразу по горячим следам, или реконструированному много лет спустя разговору с человеком, который в те далекие времена, по собственному утверждению, неважно владел английским.

В книге Бальхена ночного «признания» Флойда Беннетта нет. Но Монтегю утверждает, что в первоначальной редакции рукописи книги этот разговор приведен.

Опять же предположим, что это «признание» и было в черновике книги Бальхена. Но мотивы, по которым припомнились слова, якобы сказанные давно умершим человеком, может быть, даже другом, в данном случае весьма сомнительны.

...Успех северополярного полета давал предпосылки к расширению высокоширотных исследований. К тому же никто еще по воздуху не достиг Южного полюса. И Бэрд подбирает людей. Идеальным первым помощником он считает Беннетта.

Познакомились Бэрд и Беннетт далеко от Арктики, во Флориде, приблизительно в 1917 году. Исполнительный, простой, если не сказать простоватый, стандартный американский парень Беннетт приглянулся Бэрду. Оба они служили на военной базе. Через восемь лет Беннетт уже был первым пилотом в летном отряде Бэрда в Гренландской экспедиции Мак-Миллана. Вполне естественно, что, когда Бэрд готовился к полету на полюс, выбор пал на Беннетта. Предположим, шевельнулась к тому же у честолюбивого Бэрда мысль, что унтер-офицер не сможет ни при каких обстоятельствах претендовать на значительную долю славы и приоритета.

Впрочем, Беннетт не остался в тени славы. Как и Бэрд, он награжден специальной золотой медалью Географического общества, высшим американским орденом — Почетным орденом конгресса и тем самым возведен в ранг национального героя. Ему было за что поддерживать Бэрда и держать язык за зубами, если даже они и совершили в полете к полюсу что-то такое, что было бы нежелательно предавать огласке.

Видимо, Бэрд любил Беннетта искренне. Наверное, была между этими разными людьми большая дружба, которую стыдятся доверять прессе. Уж не был Бэрд насквозь ледяным. А Беннетт вот умер... И последними его словами была просьба к Бальхену: что бы ни случилось, тот непременно должен лететь на Южный полюс вместе с Бэрдом.

Более десятка лет совместной работы связывали Бэрда и Беннетта. Неспроста флагманский самолет южнополярной экспедиции назван именем покойного. И портрет его висит в рабочей каюте шефа на антарктической станции Литтл Америка. И камень с могилы сброшен над Южным полюсом. И многократные упоминания в дневниках.

Не представлял ли Бэрд характер молодого лейтенанта похожим на характер покойного друга? Но Бальхен был вообще иным. Другая натура. Ему бы самому руководить, а не подчиняться. Назревал поединок характеров...

На пути к берегам Антарктики Бэрд был прямо-таки холоден с Бальхеном, и тот терялся в догадках. Собственно говоря, почему его, одного из самых молодых авиаторов, шеф назначил начальником летного отряда вместо покойного Беннетта? Есть другие достойные ребята. Скажем, Дин Смит, взятый с линии Южной почты. Знаменитой Южной почты. Линии, на которой из тридцати двух пилотов за короткое время погибло двадцать восемь.

Но Бальхен не знал, что быть начальником летного отряда еще не значило лететь на Южный полюс. Право выбора пилота шеф оставил за собой. Скорее всего это будет американец. Да и Бэрд недвусмысленно намекает каждому из янки, что выбор падет на него.

Событиям же свойственно развиваться непланируемыми путями. Незадолго перед броском на Южный полюс, во время одного из полетов в глубь Антарктики для устройства промежуточной базы, Бэрд и его американский экипаж сделали вынужденную посадку[61]. Кончился бензин: вовремя не заметили течь. Бэрд явно недоволен. Нерасторопность летчиков чуть не привела к потере основного самолета. Мог сорваться полет к Южному полюсу!

Не вдаваясь в подробности, скажем: Бальхен опять сумел проявить свои познания и сообразительность. Он прилетел на легком одномоторном самолете, выручил шефа. И тому пришлось подавить растущую неприязнь к самостоятельному неподвластному норвежцу и во имя здравого смысла назначить первым пилотом для полета на Южный полюс именно его. А — не из тех лихих ребят, двадцать восемь которых из тридцати двух погибли. Да вот и его самого по небрежности чуть не прикончили.

И — тоже не совсем складно. Ведь к лаврам Амундсена, покорившего Южный полюс на собачьих упряжках, добавляются лавры и этого норвежца. На американских крыльях. Как отреагирует американское общественное мнение?

А вот как.

Самый неприятный сюрприз ожидал Бальхена по возвращении в Штаты. Его не только не включили в число щедро награжденных участников американской экспедиции, но, более того, полиция нашла какую-то придирку в мелком нарушении иммиграционного закона и предъявила ордер на арест.

Разразился скандал. И чтобы его замять, Бальхену спешно дают американское, и теперь уже не временное, гражданство.

После Антарктики пути Бальхена и Бэрда разошлись. Норвежец продолжает служить в военно-воздушных силах, становится одним из крупных консультантов НАТО по Скандинавии и Арктике. Бэрд занимается Антарктикой.

Так вроде бы закончился негласный спор скандинавов и американцев о праве на воздушное покорение Северного полюса. Хотя Амундсен в 1926 году по-рыцарски позволил Бэрду себя опередить. И, по правде говоря, тем самым и вызвал взрыв скептицизма в скандинавской прессе.

Но поединок характеров не закончился: шрамы обиды не исчезают. Много лет спустя командиру одной из крупных арктических экспедиций американских ВВС, базирующихся в Гренландии, полковнику Бальхену после его вообще-то вполне обычного полета в глубь Арктики с залетом на полюс сержант аэродромной команды скажет:

— Сэр, а вы первый человек, побывавший над двумя полюсами?

— Как так? — удивился Бальхен.

— Да ребята болтают разное про адмирала...

И всколыхнется старое...

Они не встречались много лет. И вот оба приглашены на торжества по случаю пятидесятилетия первого полета братьев Райт.

Казалось, все былое быльем поросло. Адмиралу под семьдесят, и полковнику за пятьдесят. Им обняться бы, хлопнуть друг друга по плечу: «О’кей, старина! Все о’кей!»

Субординация, правда, не позволяет Бальхену это сделать первым. Медлит и Бэрд. Впрочем, вежливыми рукопожатиями они уже обменялись. Наконец адмирал приглашает полковника отойти в сторону. Он хочет что-то сказать. Бальхен торжествует. Неужели признание! Да, и будет снята натянутость их отношений. В конце концов имеет ли значение теперь тот давний полет? Черт с ним!

Но адмирал «срывается». Говорит грубости. Их ссору слышат журналисты. Опять сенсация. Сцепились герои!

Можно понять и адмирала. Честолюбивый, властный, он болезненно переживал то, что слава его неумолимо уходила в тень. Ну были еще экспедиции в Антарктику. Даже грандиозные, но ничего ошеломляющего они не принесли. Расширялась и углублялась сторона научная, спортивное рекордсменство закономерно отступало. И молодые ученые, оказывая номинальное уважение стареющему адмиралу, все же начинали его считать неким анахронизмом. И действительно, эпоха героических земных перелетов минула. Человечество стояло на пороге космической эры.

А тут еще прилипчивые обвинения — и над Северным полюсом-де не был. И своенравный скептик полковник Бальхен, сидящий там, в Гренландии, на военной базе и, судя по всему, преуспевающий, наверное, сплетничает. Ведь это миф, что скандинавы молчаливы.

Это была последняя их встреча. Спустя три года, в 1957 году, адмирал, увенчанный всеми возможными наградами, степенями и званиями, умирает.

А через некоторое время Бальхен пишет мемуары. И не то чтобы прямо чернит Бэрда, а так, вскользь. Над Антарктикой путался с навигационными определениями. Значит, и в Арктике был не силен... И Беннетт навигацию не знал... В общем думайте как хотите.

А Бэрд, между прочим, писал о Бальхене только с уважением.

Книга Бальхена оказалась в основном корректной. Все скрыто в подтексте. Рукопись, которую он показал семейству Бэрдов, в числе которого был и сенатор, брат покойного адмирала, подверглась правке. И лишь после смерти сенатора Монтегю рискнул предать гласности эту первоначальную редакцию книги Бальхена.

Кстати, Монтегю приводит также слова Коры Беннетт, якобы сказанные Бальхену в день похорон ее мужа. Мол, смерть Флойда — лучший подарок Бэрду.

И опять намеком. Снова никаких прямых указаний. Толкуйте как удобнее.

А если уж Кора Беннетт знала что-то такое, мы вправе бы ожидать, что в книге воспоминаний, которую она издает в 1932 году после смерти Флойда Беннетта, это будет сказано.

Но в книге Коры Беннетт об этом ни слова. Так был ли разговор по возвращении с Арлингтонского кладбища? Не «реконструировал» ли его Бальхен много лет спустя так же, как и ночной разговор с самим Беннеттом в гостинице? И по той же причине?

А спросить полковника честно и прямо уже нельзя. Он умер, пережив своего командира на шестнадцать лет. Последний из странного союза трех. Единственный, кроме двух, имевший наиболее близкое отношение к загадке. Или к ее загадочной тени, рожденной национальным соперничеством, честолюбием, подогретым прессой, ищущей сенсаций в шероховатостях, несовершенстве человеческих характеров, которые она помогает гипертрофировать до уродливости, делающей невозможным простое человеческое общение. И тем более высокую дружбу.

Можно ли подвести итог всей этой истории спустя шестьдесят с лишним лет после событий 9 мая 1926 г.? По нашему мнению, можно. И необходимо. Тщательный и всесторонний анализ полета «Жозефины Форд» не дает никаких веских оснований ставить под сомнение достижение Бэрда и Беннетта. Это, конечно, прекрасно понимали и противники Бэрда — его современники, среди которых были и летчики, и авиаспециалисты. Потому-то никто из них, даже Бернт Бальхен, не решился при жизни адмирала выступить открыто с одними лишь домыслами и догадками. Только в 1976 году, спустя много лет после смерти Бэрда, генерал Умберто Нобиле вслед за журналистом Ричардом Монтегю стал уверять в своей книге «Крылья над полюсом», ссылаясь на уже известного читателям Лильеквиста, что-де именно он первым побывал в 1926 году над Северным полюсом как командир дирижабля «Норвегия». Но даже и Нобиле, как ему ни хотелось развенчать удачливого соперника, все же ни единым словом не упомянул о «признании» Флойда Беннетта. Потому что в глубине души был уверен — не было его!

Последний поход Руаля Амундсена

Он привык к тщательным до мелочности приготовлениям, привык лишь после длительных подсчетов улавливать благоприятный момент. Всем достигнутым он обязан осмотрительности, а не счастью. Сейчас он должен вылететь чуть ли не сразу, на поспешно доставленном, кое-как для этого переоборудованном аэроплане. Но ведь он «первый», его слава обязывает его.

Лион Фейхтвангер

В ночь с 31 августа на 1 сентября 1928 года (в высоких широтах ночи светлые и в конце лета) с норвежского рыболовного судна «Бродд» заметили качающийся на волнах круглый предмет.

— Посмотрим, — скорее от скуки, чем от любопытства, предложил помощник капитана.

— А! Бочка из-под машинного масла! Не стоит тратить время, — отмахнулся шкипер Гарейд.

— Но форма какая-то необычная. Да и длинновата, — усомнился помощник.

Гарейд проворчал что-то по адресу настырного подчиненного и приказал повернуть на предмет...

Когда находку подняли на палубу, рыбаки отрешенно сняли зюйдвестки, и радист торопливо отстучал: «Всем, всем, всем. Найден поплавок гидросамолета, по-видимому, «Латама». Наши координаты... В 3.00 войдем в Тромсё. Нужен эксперт».

Экспертизой руководил норвежский адмирал Герр. Да, рыбаки не ошиблись. Поплавок принадлежал «Латаму-47».

Летающая лодка новейшей модели, которую французы готовили для полета через Атлантику, стартовала из Тромсё. Командовал экспедицией Руаль Амундсен. Маршрут лежал не через весь океан, а на Шпицберген. Ожидалось, что к вечеру самолет совершит посадку в Кингсбее. Туда уже прилетела «Савойя» итальянца Маддалены, стартовавшего несколькими часами раньше. Но «Латам» исчез. И вот через семьдесят три дня этот поплавок...

Назавтра во всех газетах мира бушевал шквал сообщений. Теперь уже в гибели великого норвежца никто не сомневался. И потому другая случайная находка, подтверждающая катастрофу, — бензобак, обнаруженный в море полтора месяца спустя (13 октября), — как-то осталась в тени. Знали о ней, пожалуй, только специалисты. Жадной до сенсаций прессе она была попросту неинтересна.

Куда и зачем летел «Латам»?

Вернемся к событиям более чем полустолетней давности. За три месяца до находки поплавка, в конце мая 1928 года, в Осло был устроен банкет. Летчики Уилкинс и Эйелсон совершили перелет от мыса Барроу на Аляске до Шпицбергена. Впервые аппарат тяжелее воздуха пересек Центральный Арктический бассейн.

Поднимались тосты, звенел хрусталь. И конечно же после виновников торжества одной из главных фигур на банкете был человек-легенда, загадочный норвежец Руаль Амундсен.

Три года назад Амундсен и американец Элсуорт совершили ошеломляюще смелый полет на двух летающих лодках к полюсу. Самую малость не дотянули Н-25 и Н-26 до Северного полюса. Вынужденная посадка. Возвращение на одном самолете, фантастически удачное, просто... по ту сторону риска[62].

Впрочем, в кругу полярных исследователей давно укрепилось мнение, что Амундсену поразительно везет. Не было еще экспедиции, из которой он не возвратился бы с триумфом. Воздушные экспедиции в ту пору были весьма и весьма ненадежны, но иного способа штурма Арктики Амундсен теперь не признавал.

Нобиле... Здесь, за банкетным столом, его имя стараются не упоминать. Из уважения к почетному гостю. После полета «Норвегии» в 1926 г. установились сложные отношения между Амундсеном и Нобиле. Суть размолвки уже потонула в нагромождении газетных и журнальных статей. Для прессы же сенсация: поссорились два знаменитых исследователя! Каждый публично обвинил другого в каких-то смертных грехах, и оба заявили, что терпеть не могут друг друга.

А имя Нобиле было на уме всех сидящих за банкетным столом. Ведь здесь звенят бокалы, а Умберто Нобиле на своем гигантском дирижабле «Италия» снова летит к полюсу[63]. Уже без Амундсена.

Вполне понятно, как уязвлено его самолюбие — «полярного исследователя номер один». Да что делать. Видимо, звезда Амундсена клонилась к закату. И в настроении его, и в высказываниях явственно ощущались мотивы усталости, мысли о неизбежной смерти. И уж если это произойдет, говорил Амундсен, то лучше в небе. «...Вы знаете, как хорошо наверху. Я хотел бы там умереть. Чтобы смерть ко мне пришла таким рыцарским образом. Это было бы достижением моей мечты — смерть быстрая и без страданий. Более тридцати лет назад, в бельгийской экспедиции, я почувствовал опасность медленной гибели — единственное чего я боюсь».

Банкет продолжался. На серебряном подносе росла горка поздравительных телеграмм. Зачитывали их громко, торжественно. И вот, когда к концу банкета была распечатана очередная телеграмма, читающий запнулся. Притих и оживленный разговор. После паузы в зале четко и ясно прозвучали слова: «Связь с «Италией» потеряна». Сидящие за столом были опытны и понимали, что значит в Арктике потерять связь.

Табу на упоминание имени Нобиле мгновенно снято. Стали высказывать догадки, предположения. Обсуждать варианты предполагаемых поисков.

Лишь Амундсен не проронил ни слова, пока под занавес застолья не спросили и его, готов ли он принять участие в поисках. «Без промедления», — коротко ответил Амундсен. И казалось, лицо его не выразило никаких эмоций. Словно все было решено заранее, и короткой этой фразой как бы отдавался приказ самому себе.

Так среди хрусталя, белоснежных скатертей и светской беседы великий норвежец решил свою судьбу.

Поиск «без промедления» не получился, хотя готовность прийти на помощь потерпевшим катастрофу, после того как советский радиолюбитель Николай Шмидт поймал радиосигналы со льдины, выразили сразу несколько стран. Непросто привести в движение громоздкий механизм поисковых работ. Тем более в масштабе международном. Хотя уже спешно готовились ледоколы, транспортные суда, самолеты.

Норвежское правительство тоже включилось в этот союз солидарности. По какой-то причине руководителем воздушной группы назначили не Амундсена, а военного летчика Рисер-Ларсена — спутника Амундсена в полетах к полюсу. Амундсену даже участвовать в поисках не предложили. Впрочем, все это объяснимо. Его ссора с Нобиле была слишком громкой. И телеграмма Нобиле, по мнению норвежского правительства, ссору не уравновешивала (имеется в виду одна из первых телеграмм со льдины, когда Нобиле, отбросив все условности нелепой размолвки, прямо сообщал, что руководство экспедицией, посылаемой к месту падения «Италии», следует поручить Амундсену).

Амундсен решает организовать собственную группу. Но опять проклятый вопрос — деньги. Всю жизнь этого бесстрашного человека преследуют материальные затруднения. Да разве его одного! Такова участь многих. «Унижение, которому подвергается их самолюбие, даже честь, при изыскании средств, составляет трагедию жизни исследователя», — писал в своей книге норвежец.

Самолет для Арктики нужен надежный. Амундсену нравится летающая лодка «Дорнье-Валь», на которой он летал к полюсу. Только вот цена! Средств, которые может дать старый друг Элсуорт, хватит лишь на четверть самолета. Объявить подписку о пожертвованиях? Влезть в долги? Ну хорошо, деньги будут. А когда? Ситуация день ото дня становится все более угрожающей. «Именно поэтому я должен был действовать как можно быстрей», — сообщал Амундсен Элсуорту.

Они-то знали, что такое оказаться на льдине после аварии.

Тем временем далеко на юге, во Франции, внимательно следит за газетными сообщениями Рене Гильбо, тридцативосьмилетний опытный моряк и авиатор. Правда, опыт его в основном южный, даже тропический. Служба на линкоре «Республика» в Средиземном море, плавания в Африку, Америку, к Антильским островам. Последние двенадцать лет он в гидроавиации. Командует эскадрильей. Открывает авиалинию Франция — Мадагаскар, за что произведен в капитаны 3-го ранга и награжден орденом Почетного легиона.

Гильбо заканчивает испытания нового гидросамолета в городке Кодабек-на-Ко на Сене. Ему предстоит трансатлантический перелет из Европы в Америку.

Может быть, перед Атлантикой испытать «Латам» в Арктике? Повод отличный. Знаменитый Амундсен нуждается в самолете. Ему нужен именно гидросамолет, он уже отказался от предложенной французами «сухопутной» машины. А что, если, следуя принципам международной солидарности, Франция предоставит ему «Латам»?

Гильбо звонит министру военно-морских сил. Правда, он далеко не уверен, что недавний его патрон (Гильбо некоторое время был адъютантом министра) не выразит неудовольствия.

Министр выслушивает молча. Повисает пауза. Гильбо огорченно думает: «Все пропало». Но вскоре следует ответ: «Как кстати вы позвонили. Норвежцы только что через министерство гражданской авиации обратились к нам с просьбой предоставить гидросамолет. Я вас и рекомендую».

Гильбо почти не верит в ошеломляющую удачу. Лететь вместе с самим Амундсеном!

Быстрые сборы! Жаль, что придется заменить второго пилота. Капитан-лейтенант де Кювервил — отличный авиатор и товарищ, но нелепый случай — винтом отрубило три пальца. Только что он вышел из госпиталя и всем друзьям разослал открытки: «Я могу еще пилотировать, наблюдать, писать. Перо держу крепко».

Де Кювервиль, узнав, что Гильбо его оставляет, приходит в ярость. Вместе собирались лететь через Атлантику. А тут без него! Он добивается приема у министра авиации, и Гильбо сдается. Дружба восстановлена.

Бортмехаником взяли Георга Брази. Двадцатишестилетний механик не раз с честью выходил из тяжелых аварийных ситуаций, отличался редким самообладанием. А радиотелеграфист Эмиль Валетта, несомненно, один из лучших специалистов французских ВМС. И большой юморист. Главное же, все четверо превосходно сработались во время испытательных полетов.

Французы готовы отправиться хоть на край света. Но «Латаму» в полете до Норвегии все время препятствуют какие-то досадные мелочи. Скажем, на рассвете 16 июня вдруг поднялся ветер и развел в устье Сены волну. Она здесь возникает легко: речное течение сталкивается с морским, и при ветре получается, как говорят французы, «маскаре». Вылет из Кодабек-на-Ко отложили до восьми, но все равно с первой попытки взлететь не удалось. Вторая попытка, третья... От воды «Латам» смог оторваться лишь в десятом часу.

Короткая остановка у побережья Англии в Дувре, затем восьмичасовой перелет над штормовым Северным морем. Вечером 16 июня они были в Бергене.

На следующее утро Амундсен и его спутники Дитрихсен и Вистинг, прибывшие в Берген из Осло, впервые увидели «Латам». Самолет вроде бы понравился и вместе с тем озадачивал. Он был деревянным. Достаточно прочным, оправленным в сталь, но деревянным. Конечно, в экспедиционных условиях ремонтировать дерево проще, но ведь и повреждается оно легче. Тем более в полярном море, где круглый год плавают льдины. Для боковой остойчивости «Латам» был снабжен на концах крыльев балансными поплавками. Этим он проигрывал в сравнении с привычным норвежцам цельнометаллическим «Дорнье-Валь», на котором функцию поплавков выполняли прочные боковые плавники — «жабры», как их называют морские летчики. Поплавки же увеличивали вероятность зацепления за случайную льдину. Да и разводья во льдах для посадки и взлета должны быть значительно шире, чем для «Дорнье-Валь». А потеря поплавка, особенно при волнении, означала неминуемую катастрофу; гидросамолет терял остойчивость, «черпал» крыльями за поверхность моря и переворачивался.

Впрочем, немало у «Латама» и положительных качеств. Два надежных пятисотсильных мотора, установленных «тандемом», — один тянет, второй толкает. Грузоподъемность почти 4 тонны. Крейсерская скорость— 140 километров в час. Радиус действия до 2,5 тысячи километров. В последний момент перед отлетом из Франции в самолете кое-что усовершенствовали. Работы контролировал сам монсеньор Латам.

В Бергене долго не мешкали. Провели день, знакомясь, приглядываясь друг к другу. Заправились горючим. Брази проверил работу мотора. Де Кювервиль придирчиво проконтролировал ремонт поплавка, слегка поврежденного при посадке. Погрузили 20 килограммов пеммикана и столько же шоколада, большую коробку овсяных галет, винтовку с сотней патронов, сто плиток сухого спирта для походной кухни.

Французы считали, что Амундсен будет один, а тот захватил в Берген Дитрихсена и Вистинга. Но разве де Кювервиль уступит место Лейфу Дитрихсену! Ни за что! Ну а если брать и Вистинга — машина будет перегружена.

Пошли на компромисс. Вистинга — спутника Амундсена в походе на Южный полюс — отправили на Шпицберген пароходом. Но Амундсен настоял все же взять Дитрихсена. Их связывает многое — еще недавно они летали к полюсу, вместе стояли на грани гибели.

На следующий день «Юманите» сообщила: «...командант Гильбо прибыл в 6.05 утра в Тромсё. Полет из Бергена проходил в хорошую погоду. Гильбо и Амундсен вылетают на Шпицберген через десять часов...»

Настало утро 18 июня. Возможно, последнее утро их жизни, потому что никто не знает, дожили они или нет до захода солнца.

Шаг за шагом восстанавливаем, каким же был для них последний день. Все совершилось буднично... Залили полностью горючим все шесть баков гидроплана. Чтобы перекусить в воздухе на пути к Шпицбергену, прихватили бутерброды, копченую лососину, несколько бутылок минеральной воды.

Погода в Тромсё отличная. Геофизический институт (с его директором господином Крогнесом у Амундсена были старые добрые контакты) сообщил: на пути до Шпицбергена дует легкий ветер, местами туман. В четверть двенадцатого новый звонок от геофизиков — между Гренландией и Шпицбергеном появилась область низкого давления, и есть опасность ее развития...

Через час с Вадсё — это к северо-востоку от Тромсё — вылетел на Шпицберген Маддалена. Потом еще одно телефонное подтверждение, что у Медвежьего острова пока ясно и тихо.

Полное безветрие было и в Тромсё. А перегруженным гидропланам нужен хоть легкий встречный ветерок. Финский и шведский самолеты, также направляющиеся на Шпицберген, отложили вылет на сутки. Амундсен решил подождать сводку погоды на 2 часа дня.

Мы не находим в действиях Амундсена какой-то поспешности, нервозности, риска, желания опередить экипажи других самолетов. Хотя в прессе тех лет высказывалось и позднее перекочевало в книги о великом норвежце мнение, что честолюбие, стремление выиграть гонку всегда отличали его характер. В молодости — да, но на вершине зрелости — нет. Да и не тот случай, не те обстоятельства, чтобы проявлять рекордсменство. Координаты лагеря Нобиле известны. Люди вовсе не на грани гибели. За три недели они обжились немного на льдине, появился в лагере даже кое-какой комфорт.

Причиной рассуждений о мнимом стремлении Амундсена первенствовать служило событие двадцатилетней давности. Событие драматическое. Когда на пути к Южному полюсу Амундсен опередил капитана Скотта. Гибель Скотта и его товарищей оставила глубокий след в сознании норвежца-победителя. С той поры он утратил вкус к формуле «любой ценой, но первым». И два года назад, когда в Кингсбее Амундсен встретился с Ричардом Бэрдом — оба они летели к Северному полюсу: Бэрд на самолете, Амундсен на дирижабле, — норвежец спокойно дал американцу опередить себя на сутки.

Амундсен был человеком замкнутым. Раскрывался лишь перед самыми близкими друзьями. В Тромсё, крохотном городишке, наверное, надо бы встретиться с шведским и финским экипажами. Цель-то полета общая. Все обсудить, спланировать. Амундсен же предпочел общество неизменного Дитрихсена и старого приятеля аптекаря Цапфе, у которого обычно останавливался. Даже Гильбо с экипажем поместили отдельно, в гостинице. И никто не знал точного маршрута его полета.

В третьем часу дня Цапфе позвонил в Геофизический институт. «...Я сказал ему, — рассказывал впоследствии директор Крогнес, — что область низкого давления между Гренландией и Шпицбергеном пока не развивается. Старт возможен. Амундсен стоял у телефона рядом с Цапфе, но я с ним не разговаривал. Незадолго перед этим он очень интересовался ледовой обстановкой в Кингсбее. У меня сложилось впечатление, что все они очень торопились...»[64]

Вылетели из Тромсё в 4 часа дня и вскоре сели в фьорде. Опять какая-то досадная мелкая неисправность. С момента отлета из Франции, кажется, не было ни одного старта с первой попытки.

Связь с «Латамом» поддерживала радиостанция Геофизического института. Радиопеленгования тогда еще практически не знали. Амундсен же путевые координаты не сообщал.

В 18 часов 45 минут прервал связь, настало время передачи прогнозов погоды для рыбаков. В Норвегии, экономика которой во многом зависит от рыбы, даже полет национального героя Амундсена не мог нарушить передачу жизненно важного рыбацкого прогноза.

А другие радиостанции? Дальность действия передатчика «Латама» при полете составляла около 900 километров. При работе с воды уменьшалась в три раза. В 17 часов 40 минут радиостанция на острове Инге, на севере Норвегии, разговаривала с «Латамом». В 17 часов 45 минут «Латам» вызвал Лонгйир на Шпицбергене.

Медвежий остров пытался связаться с «Латамом» в 19 часов 45 минут, но безуспешно. Геофизический институт вновь начал вызывать самолет в 20 часов, но эфир молчал. Больше никто в мире не слышал четкого радиопочерка Валетты.

«...Последняя связь с «Латамом» была спустя 2 часа 45 минут после вылета, — сообщил корреспондентам Крогнес спустя сутки после исчезновения «Латама». — Сигналы были ясные и четкие. Вызовы продолжались беспрерывно, и мы уже начали беспокоиться. По подсчетам, самолет должен был уже находиться на полпути между Медвежьим островом и Норвегией. Мы надеялись, что у него испортилось радио, и он не мог предупредить о вынужденной посадке. В норвежских газетах писали, что Амундсен летел на восток и поэтому прекратил радиосвязь, чтобы не выдавать своих планов. Но это была неправда...»

Через несколько дней после исчезновения гидросамолета начались поиски. В полярные льды вышли два крейсера, французский и шведский. Шарили биноклями по горизонту вахтенные рыбачьих судов, напряженно слушали эфир радисты береговых и судовых радиостанций на севере Норвегии, острове Медвежьем и на Шпицбергене.

Но более широко поиски развернулись лишь после 12 июля, когда на борт «Красина» поднялись потерпевшие катастрофу на дирижабле. Все средства тут же были брошены на спасение экипажа «Латама»[65].

Все оказалось тщетно...

Зачем летел Амундсен — ясно. А на вопросы «как?», «где?» произошла катастрофа, ответить гораздо сложнее. Генеральное направление полета было, несомненно, на Кингсбей.

Но не захотел ли он по пути отклониться? Ведь лагерь Нобиле, хотя координаты его переданы, пока не обнаружен. Шесть человек вместе с оболочкой дирижабля унесены в восточном направлении. Многие обращались с вопросами к майору Майстерлингу, председателю Норвежского аэроклуба, который последним разговаривал с Амундсеном в Бергене. «...Не знаю, куда полетел Амундсен. Он мне этого не сказал, —- отвечал майор. — Я полагаю, что он отправился прямо к обломкам дирижабля, о месте аварии которого до сих пор ничего не известно».

Катастрофа произошла по маршруту Тромсё — Кингсбей или немного восточнее, считали организаторы поисков. Однако и в те дни, и долго еще потом — во время поисков Амундсена в Норвежском море — многие утверждали: «Амундсен, конечно, опять изменил свой план, как тогда с Южным полюсом...» Вся тактика поисков «Латама» исходила из этих вполне логических предположений: Амундсен стремился либо на Шпицберген, чтобы оттуда руководить спасательными работами, — его авторитет, огромный полярный опыт сыграли бы существенную роль; либо прямо к месту катастрофы, надеясь на удачу. Вдруг по соседству с лагерем итальянцев окажутся разводья, и «Латам», не приспособленный к посадке на лед, сможет сесть.

Как всегда в подобных ситуациях, мир заполнился слухами, домыслами, догадками. Радиостанция Кингсбея якобы перехватила телеграмму от Гильбо 20 июня, в которой он сообщал, что делает попытку сесть в полярные воды. Возле острова Роттум 13 августа голландские рыбаки выловили в открытом море бутылку с запиской, написанной по-норвежски: «Латам— 1.7.28. 84°23' восток. Р. Амундсен». Фритьоф Нансен заявил: «...я не думаю, что капитан Амундсен и французские летчики живы. Записка, найденная в бутылке, является всего-навсего чьей-то мрачной шуткой». Племянник Амундсена подтвердил, что «...буквы послания не обнаруживают никакого сходства с подписью знаменитого исследователя». Двое норвежцев-горняков утверждали, что видели, как «Латам» упал недалеко от Медвежьего острова. Впоследствии выяснилось, что это была «Савойя» Маддалены, который опустился на воду, чтобы заменить свечи[66]. Капитаны нескольких рыбачьих судов видели, что какой-то гидросамолет полетел уж совсем невероятным курсом, чуть ли не на запад.

Итак, три версии о месте гибели «Латама».

Прямо по маршруту Тромсё—Кингсбей, где-то в районе острова Медвежьего.

Восточнее этого маршрута в Баренцевом море. И наконец, в северо-западном направлении от Тромсё, в Норвежском море.

Причем последняя версия широкому читателю неизвестна. Она сразу не получила развития. И в этом направлении поисков не было. Но эта версия и привлекла наше внимание.

...Неподалеку от Найа в тот день, 18 июня, находилось рыбачье судно. Его капитан Питер Катфьорд позднее сообщил: «...я увидел самолет, который летел с юго-востока на высоте приблизительно 500 метров. Потом он снизился до 200 метров над поверхностью воды и ушел на северо-запад. Туман скрыл его от наших глаз. Было довольно ясно, дул легкий бриз. С севера надвигался шторм и плотный туман. На северо-востоке быстро темнел горизонт. Я думаю, что «Латам» не пролетел и 60 миль от норвежского берега, и мы были последние, кто его видел...»

То, что самолет летел на северо-запад, кроме Катфьорда подтверждают китобои Пауль Бьервог и Нестор, суда которых также находились в этом районе. Записи в судовом журнале парохода «Ингерте», который во второй половине дня 18 июня находился в трехстах километрах к северо-западу от Тромсё, полностью совпали с показаниями Катфьорда. В этом районе судно встретило густой туман, а с севера надвигался шторм и дул сильный ветер.

Ухудшение погоды, предсказанное Геофизическим институтом, наступило скорее, чем предполагалось. И, вылетев из фьорда, Амундсен, по-видимому, здраво оценил обстановку. Оставался единственный путь — обойти туман западнее.

Зона тумана оказалась обширнее. «Латам» еще больше отклонился к западу, вероятно, вынужден был пойти на посадку.

Комиссия, исследовавшая бак и поплавок, по самым ничтожным штрихам — вмятинам, пробоинам на поплавке, деревянной пробке на обломке бензопровода — пыталась установить, что же произошло в море и в каком районе.

Стойки, соединяющие поплавок и крыло, похоже, порвались от сильного удара. Значит, при посадке Гильбо не сумел погасить скорость. Но, с другой стороны, поперечные укосины крепления согнуты так, что это можно объяснить только ударом лодки с кормы. Может, самолет сначала коснулся воды хвостом и после этого перевернулся? Эта гипотеза выглядит правдоподобной. Но на поплавке сзади дыра, и комиссии кажется, что появилась она не во время падения гидроплана и срыва поплавка. Тоже загадка.

Бак либо вылетел из разбитого корпуса во время катастрофы, либо его отделили от фюзеляжа сами члены экипажа. И поставили деревянную пробку на бензопровод. А для этого нужно время... Может быть, бак хотели использовать в качестве спасательного плотика или, что более вероятно, для замены потерянного поплавка?

Эксперты располагали ничтожными фактами. И только весьма приблизительно могли сказать о том, где произошла катастрофа. Откуда течения принесли бак и поплавок — этих немых свидетелей трагедии?

Но абсолютно ли немы бак и поплавок? Пожалуй, в те давние годы из них, если так можно сказать, была выжата вся предельно возможная информация.

А ведь с тех пор об океане мы узнали много нового. И если в тридцатые годы не было достаточно полной схемы поверхностных течений севера Атлантики, то сегодня такие карты есть. О чем же они говорят?

Мы долго изучали эти карты. Вновь и вновь проверяли всю систему фактов и пришли к любопытному заключению.

Если все три предполагаемых направления полета обозначить на карте секторами — такая геометрия обусловлена тем, что вероятность отклонений от курса будет возрастать пропорционально расстоянию от Тромсё — и совместить с картой поверхностных течений, обнаруживаются некоторые закономерности. В каждом секторе выделяется своя, заметно обособленная схема течений.

Если бы поплавок и бак начали свободный дрейф где-то из второго сектора, их во всех случаях понесло бы к Гренландии. И вновь к берегам Норвегии они попали бы приблизительно через год. И еще одно обстоятельство говорит не в пользу второго сектора. Кроме «Мариты» сигналы наверняка услышали бы на Медвежьем, в Кингсбее и на севере Норвегии. Даже при условии работы радиостанции «Латама» с воды.

Еще меньше вероятность катастрофы в третьем, самом восточном секторе. Оттуда плавающие предметы идут своим кругом течений, из которого в места обнаружения бака и поплавка теоретически можно попасть через неопределенно долгое время. А слышимость радиосигнала бедствия там, пожалуй, такая же, как и в секторе номер два.

Любой плавающий предмет, очутившийся в первом секторе, будет дрейфовать против часовой стрелки и неизменно попадает на основное течение, идущее вдоль норвежских берегов к северу[67].

Поплавок и бак были найдены не на берегу, а «сняты» непосредственно с течения. Следовательно, мы располагаем почти точным временем их дрейфа, соответственно 73 и 116 дней. Но дрейфовали они с разной скоростью и проделали путь различной протяженности. Пробитый поплавок, наполовину затопленный, перемещался как классический буек. На легкий бак с малой осадкой и большой «парусностью» существенное влияние оказывал ветер. Ну а теперь, если условно бросить в воду эти предметы там, где они были подобраны, и «запустить» против течения, скорость которого и устойчивость нам известны, а также учесть влияние результирующего ветра, можно с большой долей вероятности назвать места, куда они приплывут. Другими словами, откуда они начали свой путь. Координаты этого района приблизительно 72° северной широты и 9° восточной долготы.

Маршрут полета «Латама» и место его гибели

Характерно, что район этот находится в первом секторе, то есть на предполагаемом северо-западном курсе «Латама». И если по этому курсу отложить расстояние, пройденное «Латамом» со времени вылета из Тромсё и до того момента, когда Геофизический институт вновь попытался возобновить связь после перерыва (примерно 400 километров), то полученная точка оказывается в районе начала дрейфа поплавка и бака. И радиосигнал, поданный из этого района вечером 18 июня рацией «Латама», имевшей дальность действия с воды не более чем 300 километров, не могла услышать ни одна из станций, которая поддерживала с ним связь. За исключением случайных судов, находящихся в море. Вечером 18 июня радиотелеграфист угольщика «Марита», шедшего на Шпицберген, передал на радиостанцию Кингсбея: «Траверзе Медвежьего острова я поймал очень слабые сигналы бедствия. Своих позывных и координат станция не сообщила». Угольщик «Марита» находился в пределах досягаемости радиостанции «Латама»... Если бы эту схему можно было положить на стол перед организаторами поиска в июне 1928 года, надо полагать, спасательные средства в первую очередь направили бы именно в сектор номер один.

Желание Амундсена погибнуть в небе легко и просто не осуществилось... «Латам», может быть, из-за отказа одного мотора или какой другой причины сел на воду.

По нашей просьбе старший научный сотрудник Гидрометцентра СССР, кандидат географических наук М. Мастерских восстановил синоптическую обстановку 18 июня в районе предполагаемой вынужденной посадки: ветер до 15 метров в секунду, туман, температура воздуха около нуля, возможно обледенение, высота волн от двух до трех метров.

«...Посадка на тяжелом гидросамолете при таком волнении чрезвычайно сложна и опасна, — сообщил нам старейший советский полярный летчик М. Козлов. — На поплавковой машине типа «Латам» риск возрастает вдвое: снос одного из балансовых поплавков может привести к катастрофе. Однажды пришлось садиться при трехметровой волне. Мне повезло. Я сел на гребень одной волны, перелетел на гребень другой и так постепенно гасил скорость. О взлете не могло быть и речи. Выбросил плавучий якорь и ждал улучшения погоды. В этих условиях «Латам» долго бы не продержался и в конце концов разрушился».

Экипаж «Латама» начинает ремонт. Главное — вернуть самолету остойчивость. К моменту посадки только один бак горючего из шести мог быть выработан. Похоже, его извлекли из фюзеляжа, сделали деревянную пробку на бензопроводе и стали приспосабливать вместо потерянного поплавка...

Сколько времени мужественный экипаж боролся за спасение «Латама» и свои жизни в ледяных водах Норвежского моря, мы, вероятно, никогда не узнаем...

«Посадку будем делать в…»

Так подвиг, казавшийся напрасным, становится животворным, неудача — пламенным призывом к человечеству напрячь свои силы для достижения доселе недостижимого; доблестная смерть порождает удесятеренную волю к жизни, трагическая гибель — неудержимое стремление к уходящим в бесконечность вершинам.

Стефан Цвейг

Весну и лето 1937 года можно назвать звездными часами советской полярной авиации. В мае большая воздушная экспедиция Отто Юльевича Шмидта на четырех тяжелых самолетах высадила научный десант на Северный полюс. Экспедиция еще находилась в высоких широтах, как через полюс в Америку стартовал экипаж Валерия Чкалова на одномоторном АНТ-25. Это был первый в мире авиационный трансарктический рейс. Спустя три недели на таком же самолете летит Михаил Громов. И опять успешно. А в Москве тем временем завершаются последние приготовления к еще одному трансарктическому перелету. На этот раз транспортному.

Заканчивался знойный день 12 августа, но на подмосковном аэродроме в Щелкове было непривычно многолюдно. Вокруг четырехмоторного самолета с темно-синим фюзеляжем, который стоял в конце взлетной полосы, хлопотали механики. Бензозаправщики закачивали в его огромное чрево горючее. На красных крыльях бросались в глаза большие опознавательные знаки «СССР-Н-209». Командира самолета — Героя Советского Союза Сигизмунда Леваневского[68] — окружили журналисты. Он охотно отвечает на вопросы, шутит. Последнее интервью перед сверхдальним рейсом.

Леваневский задумал трансарктический перелет еще в 1933 году, когда пришел в полярную авиацию. Четырехмоторный самолет авиаконструктора Виктора Федоровича Болховитинова поразил его изяществом линий и внушительными характеристиками. Гладкая обшивка. Полуубирающиеся шасси. Скорость до 300 километров в час. Эта новая машина уже принесла стране четыре мировых рекорда скорости и грузоподъемности. «Если бы мы поставили на нем другие моторы, — писал Леваневский, — потребляющие меньше горючего, чем установленные у нас высотные моторы, можно было бы взять на борт самолета 20—25 пассажиров и таким образом открыть пассажирскую линию через полюс».

Подготовка Н-209 к сверхдальнему броску велась в сжатые сроки. Приближалось к концу короткое арктическое лето. На самолете установили новые трехлопастные винты с антиобледенительной системой. Разместили в фюзеляже надуваемые воздухом матерчатые мешки на случай аварийной посадки в океане и неприкосновенный запас. Очень небольшой для такого опасного перелета. Начальник Главсевморпути Отто Юльевич Шмидт отметил в своей записной книжке: «Леваневский выбросил пять мешков с продовольствием по шесть килограммов. Осталось тридцать мешков. Нарты, лыжи, шестиместная палатка. Взяли только четыре спальных мешка, хотя должны были шесть...»[69]

Маршрут полета Н-209 и районы его поисков

На шестерых — 180 килограммов продовольствия, этого могло хватить только на месяц-полтора при вынужденной посадке. Но Леваневский, видимо, решил урезать себя в самом необходимом, чтобы взять лишнюю сотню литров горючего.

...В пять часов пополудни к Н-209 подвезли коммерческий груз и почту. Наступает короткая минута прощания. Шесть членов экипажа выстраиваются перед самолетом. Бесстрастный зрачок фотокамеры фиксирует их лица. Сигизмунд Леваневский скрестил руки на груди, нетерпеливо поглядывает в небо. Сосредоточен пилот Николай Кастанаев. Он и механик Николай Годовиков знают самолет с момента его «рождения» в мастерских завода в 1935 году. Улыбается радист Николай Галковский. Рядом с командиром опытнейшие полярные асы—авиаинженер Григорий Побежимов и штурман Виктор Левченко — преданный спутник Леваневского во многих путешествиях.

Последние рукопожатия. Пожелания счастливого пути. Захлопывается люк. Бешено рассекают воздух пропеллеры. Длинный, длинный разбег. Колеса как бы нехотя отрываются от бетонной полосы. Темно-синий самолет постепенно превращается в едва заметную точку и, взяв курс на север, исчезает в гаснущем свете дня. Было 18 часов 15 минут...

До полюса Н-209 должен был повторить трассу Валерия Чкалова и Михаила Громова: Архангельск—Баренцево море — остров Рудольфа на земле Франца-Иосифа. Затем пролететь вдоль 148-го меридиана западной долготы, над районом полюса относительной недоступности и приземлиться на Аляске. Такой маршрут диктовался предельной расчетной дальностью самолета — 8440 километров с учетом наихудших погодных условий. Кроме того, самолет мог садиться только на аэродромах с хорошими и длинными взлетно-посадочными полосами, оборудованными приводными маяками. Ближайшим таким аэродромом был Фербенкс.

Штаб перелета расположился в одном из зданий Центрального аэропорта столицы, поближе к мощной радиостанции. Сюда и потянулись ниточки морзянки — хрупкой цепочки, связавшей шестерку отважных людей с Большой землей. Приникли к своим приемникам радисты.

«23.50. Прошли остров Моржовец. Высота — 2600 метров, — выстукивает радист Галковский. — Вынуждены нарушить график из-за сплошной кучевой облачности. Три часа идем ночью. Леваневский и Кастанаев ведут самолет по приборам. Самочувствие хорошее[70].

...02.21. 13 августа. Взошло солнце. Внизу сплошная облачность.

...05.45. Высота — 6000 метров. Температура — 27°. От холода лопается целлулоид».

О погоде в Арктике знали в те времена немного. Всего три месяца, как начала работать самая северная радиостанция на дрейфующей станции СП-1. Советский полпред в Америке Константин Уманский сообщил 11 августа в Москву: «...в ближайшие сутки на Аляске ожидается хорошая погода, высокая разорванная облачность». Но такие метеоусловия— на конечном этапе маршрута. Главный синоптик только что завершившейся полюсной экспедиции Борис Дзердзеевский предостерегал: высокие широты пересекает мощный циклон. Возможна многокилометровая облачность.

...Полетный график стал нарушаться, как только Н-209 очутился над свинцовыми водами Баренцева моря. Мощная облачность вынуждала Леваневского забираться все выше и выше. Лететь с большим перерасходом драгоценного топлива, 2000 метров, 3000... И вот стрелка высотомера замирает на отметке 6000 метров...

Встречный ветер усилился и перешел в ураганный. Один за другим, как морские волны, набегали на самолет атмосферные фронты. Путевая скорость падала с каждым часом. Реже стали и радиограммы Галковского. Экипаж перешел на работу в кислородных масках. Моторы работают на форсированном режиме...

Через 19 часов 30 минут после старта Галковский передал: «Пролетаем полюс. От середины Баренцева моря все время мощная облачность. Высота — 6100 метров. Температура — минус 35 градусов. Стекла кабины покрыты изморозью. Ветер местами 100 километров в час. Сообщите погоду в США. Все в порядке». Он даже попытался связаться, правда безуспешно, с радистом дрейфующей станции СП-1 Эрнстом Кренкелем. Позади 4000 километров — больше половины маршрута.

Теперь начался отсчет километров вдоль 148-го меридиана. Но не минуло и часа, как пришла девятнадцатая по счету радиограмма Галковского, переполошившая штаб перелета: «Отказал правый крайний мотор из-за неисправности маслосистемы. Идем на трех моторах. Очень тяжело. Идем в сплошной облачности. Высота — 4600 метров...»

Ситуация критическая! Побежимов и Годовиков конечно же бросились в крыльевые «пазухи» самолета, пробрались к мотору, начали устранять неисправность. А тем временем Н-209 потерял высоту и вошел в облачность. Началось опасное обледенение. А вслед за ним потянулись и другие беды: нарушилась радиосвязь, труднее стало управлять самолетом. Прибавилось работы и штурману Левченко. Поэтому мнение всех членов штаба было единодушным: Леваневскому нужно снизиться, пробить облачность, осмотреться и, в случае необходимости, выбрать подходящую льдину для посадки.

Такая радиограмма и была послана из штаба. Но Галковский не ответил. Все наземные радиостанции удвоили внимание. Вот-вот с самолета передадут разъяснение, уточнение, Леваневский сообщит о принятом решении. Но радиограмма № 19, посланная 13 августа в 14 часов 32 минуты по московскому времени, оказалась последней ясной и понятной. Несколько часов спустя в Якутске и на мысе Шмидта приняли отрывочные, неразборчивые сообщения. Слышимость была крайне плохой, отдельные буквы не ложились в связанный текст. Связь с Н-209 оборвалась. А вскоре миновали и все сроки, когда самолет должен был достичь берегов Аляски...

Савва Александрович Смирнов, радиоинженер. «...В 1937 году я находился в Фербенксе, где организовывал радиосвязь с самолетом Леваневского. Мы несли непрерывную вахту на тамошней мощной радиостанции. В первые восемь часов полета Н-209 нам не удалось его обнаружить. Только когда самолет стал приближаться к полюсу, появились первые неясные радиограммы. А вскоре пришла и последняя. Больше никаких сообщений нам принять не удалось...»[71]

На следующий день в прессе появились сообщения об исчезновении Леваневского. Уманский сделал заявление: «Пока нет оснований для беспокойства за безопасность самолета. Думаю, что самолет, возможно, сделал вынужденную посадку в каком-либо районе между Северным полюсом и Аляской. В 14 часов 44 минуты по гринвичскому времени (спустя три часа после последней радиограммы № 19. — Примеч. авт.) радиостанция корпуса связи армии США в Анкоридже отчетливо слышала самолет на одной из его волн — 33 метра. Было перехвачено только несколько слов с просьбой принять по радио координаты самолета. Опыт полярных полетов команды дает уверенность в том, что она находится в безопасности...»

14 августа корреспондент ТАСС передал из Парижа: «Газеты высказывают предположение, что самолет совершил вынужденную посадку и что его рация не работает из-за исключительно тяжелых метеоусловий. Специальный корреспондент «Се суар» в Нью-Йорке сообщает, что сегодня утром на рассвете самолеты американского авиационного корпуса вылетели с баз на Аляске на поиски Леваневского и его товарищей. Погода по всей Аляске исключительно плохая. В Фербенксе считают, что из-за бури была повреждена рация самолета. В результате чего никакие береговые станции и все любители-радиослушатели до сих пор не перехватили ни одного сигнала самолета. Власти предполагают, что Леваневский сел на лед, предпочитая экономить горючее, чем бороться с ветром...»

Что же произошло с Н-209 после отказа мотора? «Упал на лед вскоре после аварии» — так считали многие полярные асы. Другие специалисты не были столь категоричны. Самолет мог продержаться в воздухе еще несколько часов, а потом с минимальными повреждениями приземлиться на дрейфующий лед. В пользу этого предположения свидетельствовали и радиограммы, принятые в Якутске и на мысе Шмидта.

Начались поиски. Все планы исходили из того, что совершена вынужденная посадка. Если за время аварии считать, в самом худшем случае, момент потери связи, район поисков определялся достаточно точно: примерно 88° северной широты, вдоль 148-го меридиана.

Ледокол «Красин» и пароход «Микоян» спешно отплыли к мысу Барроу на Аляске. Туда же вылетели на двухмоторных самолетах летчики Василий Задков и Алексей Грацианский. Три четырехмоторных ТБ-3 под командованием начальника полярной авиации М. И. Шевелева отправились на остров Рудольфа для обследования района полюса. «Всего на розыскные работы направилось 15 советских самолетов и 7 иностранных — в американском секторе Арктики», — заявил в интервью для газеты Правда» Отто Юльевич Шмидт.

Но арктическая непогода надолго сковала эти мощные поисковые силы. Лишь 14 сентября, месяц спустя после исчезновения Н-209, звено Шевелева добралось до своей базы. И только 7 октября флагманский самолет, пилотируемый М. В. Водопьяновым, смог отправиться в центральную часть Арктического бассейна. Число полетов можно было перечислить по пальцам. До наступления полярной ночи рейды со стороны Аляски совершили только три самолета: Грацианского, Задкова и американца Уилкинса. И все полеты проходили в очень сложных условиях: при плохой видимости, дожде, туманах и снегопадах[72].

Поисками пытались охватить огромный район: всю центральную часть Арктического бассейна и побережье Аляски. Газетчики расспрашивали известных полярных исследователей, и те строили оптимистические гипотезы. Зарубежные журналисты брали интервью у ясновидцев.

Тревожные и противоречивые сведения, будоражившие воображение, поступали тем временем из разных мест Арктики. С судна «Наскопи» видели красные сигнальные ракеты в районе магнитного полюса. Эскимосы острова Бартер у побережья Аляски слышали вечером 13 августа шум моторов пролетавшего самолета...

Наркомат связи СССР обратился ко всем радиолюбителям нашей страны и Северной Америки с просьбой вести непрерывные наблюдения за эфиром. Каждый день на рабочий стол Шмидта ложились десятки сообщений.

В первые дни после исчезновения Н-209 полярные радиостанции Главсевморпути, разбросанные вдоль арктического побережья, неоднократно прослушивали работу неисправной рации в диапазоне волн самолета. Эти сообщения официально регистрировались, и их нельзя было игнорировать. Складывалось впечатление, что экипаж жив, тщетно пытается прорвать «заговор молчания» эфира, выйти на связь с Большой землей, передать свои координаты.

Так, 14 августа — спустя сутки после исчезновения Леваневского — в 12 часов 25 минут радиостанция Главсевморпути захватила конец передачи неизвестной станции на волне 26 метров, по тону похожей на РЛ (позывные Леваневского. — Примеч. авт.). Была принята цифра 83, повторенная трижды, и знак «ждать». В Анкоридже перехватили следующее сообщение: «Не имеем ориентировки, затруднения с передатчиком».

16 августа поступило сообщение из Иркутска: «В 11 часов 23 минуты по 11 часов 30 минут на волне 26,54 метра слышали сигналы неисправно работающего передатчика. Начало работы и окончание — в соответствии с аварийным расписанием. Разобрать что-либо невозможно, но по характеру и продолжительности сигналов похоже на РЛ».

Вечером того же дня пришла телеграмма из Архангельска: «Радиостанция РЛ была слышна при прослушивании на 55 метрах. Принята отрывочная микрофонная передача в 22 часа 30 минут. РЛ вызывала Москву».

Из опыта поисков других полярных экспедиций было известно, что потерпевшим не всегда удавалось наладить радиосвязь сразу же после аварии. Даже при исправном радиопередатчике. Мешали тогда еще загадочные законы прохождения радиоволн в высоких широтах. Когда в 1928 году дирижабль «Италия» экспедиции генерала Умберто Нобиле разбился во льдах неподалеку от берега Шпицбергена, радист Биаджи начал отстукивать сигналы уже через несколько часов после катастрофы. А на Большой земле советский радиолюбитель Николай Шмидт услышал его позывные только через... тринадцать дней!

...13 сентября в Охотском море пароход «Батум» принял на волне 54 метра странную радиограмму: «Широта 83° норд, долгота 179° вест РЛ...» Возможно, это был последний зов исчезнувшего экипажа о помощи.

А неделю спустя Грацианский недалеко от этого района совершал свой четвертый полет. Вылетев с мыса Барроу, он вдоль 148-го меридиана достиг почти 76° северной широты. Дальнейшему полету на север помешал туман...

В начале октября на Землю Франца-Иосифа на смену звену Шевелева из Москвы отправился еще один авиационный отряд под командованием известного полярного летчика Бориса Чухновского на четырех тяжелых машинах, оборудованных специальными фарами для подсветки льдов. Однако следов Н-209 обнаружить не удалось. Непогода заставила на два месяца приостановить поиски. Лишь в середине января 1938 года Вилкинс совершил бросок в район полюса со стороны Аляски. В марте он повторил попытку. Все было тщетно...

Арктическая непогода, полярная ночь, удаленность от баз не позволили провести планомерные поиски на площади в миллионы квадратных километров. Даже в наши дни такая спасательная операция была бы сопряжена с немалыми трудностями. А тогда... И все же полярные летчики сделали все от них зависящее, бесстрашно совершая одиночные рейды в глубь белого безмолвия. Но проходили месяцы, и неумолимо таяла надежда обнаружить хоть какие-нибудь следы Н-209 и его экипажа. В августе 1938 года газета «Правда» опубликовала Заявление Советского правительства, где говорилось: «...правительство опросило Героев Советского Союза — летчиков и полярных исследователей — о возможности и целесообразности дальнейших поисков. По единодушному их мнению, дальнейшие поиски не имеют никаких шансов на успех и экипаж самолета Н-209 следует считать погибшим.

В связи с этим Совет Народных Комиссаров СССР постановляет дальнейшие поиски самолета Н-209 прекратить...»

Спустя десять лет в английской прессе появилось краткое сообщение, правда официально не подтвержденное, что исландские рыбаки обнаружили у берегов Гренландии вмерзшие в лед доски от ящиков, на которых по-русски было выжжено: «Август. 1937».

...Прошли десятилетия, но тайна гибели Н-209 по-прежнему волнует ученых, исследователей, всех, кто интересуется историей отечественной авиации. За истекшие годы появилось множество различных предположений, гипотез о судьбе исчезнувшего экипажа. Все их пока не удается привести к «общему знаменателю». Но некоторые из этих гипотез, наиболее интересные, мы и хотим разобрать.

Вернемся еще раз к событиям 13 августа 1937 года. Связь с Н-209 была потеряна вскоре после принятия последней четкой радиограммы № 19, она была принята и в Тикси, и в Анкоридже на Аляске. Но в этих двух пунктах условия приема оказались не одинаковыми: в Тикси не расслышали конца радиограммы, а в Анкоридже она была принята полностью: «Отказал правый крайний мотор из-за неисправности маслосистемы. Идем на трех моторах. Очень тяжело. Идем в сплошной облачности. Высота — 4600 метров. Посадку будем делать в 3400 (разрядка наша. — Авт.). Леваневский».

Радиограмма тревожная. Но из нее нельзя сделать категорический вывод, что положение самолета было безнадежным. И прекращение радиосвязи вовсе не является подтверждением, как полагали некоторые исследователи, трагедии. Одна из наиболее вероятных причин потери связи — обрыв антенны.

Механик Юрий Бесфамильный, участник поисков Леваневского. «...Когда начинается обледенение самолета, обычно очень быстро обрываются жесткие антенны. В таких случаях выпускается мягкая антенна: тросик с металлическим шаром на конце. Правда, развернуть мягкую антенну не так просто: металлический шарик часто накрепко примерзает к эбонитовой изоляционной трубке. Чтобы добраться до этой трубки, мы на самолете ТБ-3 сделали специальные лючки. Их-то на самолете Леваневского и не было...»

Н-209 вошел в облака, когда отказал один из двигателей. Все внимание Побежимова и Годовикова, естественно, было приковано к нему. Заниматься антенной им было некогда. Возможно, выпуск мягкой антенны взял на себя радист Галковский. Но для этого ему пришлось оставить свой радиоаппарат...

В последней радиограмме Галковского загадочной осталась фраза: «Посадку будем делать в 3400». Появление ее закономерно в одном случае: отремонтировать двигатель механикам не удалось, и Леваневский принял решение изменить место приземления. И как бы ни был труден полет — без связи, на трех моторах,

Леваневский, знавший коварство дрейфующего льда, старался бы дотянуть до берегов, до первой земли. Это надежнее.

Какую же землю имел в виду Леваневский?

После отказа мотора скорость Н-209 уже не превышала 170-180 километров в час. А путевая скорость, с учетом ураганного встречного ветра, была и того меньше— не более 100 километров. До сих пор мы только вскользь касались погодных условий. До аварии мотора самолет медленно, но верно продвигался к намеченной цели.

Сотрудник Гидрометцентра СССР, кандидат географических наук Михаил Александрович Мастерских. «...В те далекие августовские дни высокие широты неприветливо встретили Леваневского. Передо мной лежат синоптические карты того периода... 12—13 августа вся Центральная часть Арктики была охвачена очень мощным циклоном, центр которого находился примерно в 300 километрах к юго-востоку от Северного полюса. А что несет с собой такой циклон? Во-первых, мощную многокилометровую облачность. Во-вторых, циклон — это очень сильные ветры, усиливающиеся с высотой. Этого Леваневский не знал. Не знали об этом в то время и синоптики. По моим оценкам, скорость ветра на высоте 6000 метров составляла 25 метров в секунду — величину, соизмеримую со скоростью Н-209. Но, что особенно важно, ветер вдоль всего намеченного маршрута по обе стороны полюса был для самолета встречным».

Надежды Леваневского, что ветер изменит свое направление, не оправдались. Расчеты показывают, что по мере приближения к полюсу путевая скорость непрерывно уменьшалась. С каждым часом самолет продвигался вперед все медленнее при том же расходе горючего и отставал от графика полета уже на четыре с лишним часа. Н-209 преодолел 4000 километров до полюса почти за двадцать часов. Оставшиеся 2600 километров до Фербенкса были бы покрыты из-за встречного ветра примерно за такое же время. А половина всего топлива была уже израсходована. И это на исправной машине! А что же касается полета на трех моторах...

Три мотора Н-209 потребляли горючего больше, чем четыре, — неизбежная плата за попытку удержать перегруженную машину на максимально возможной высоте. Недавно инженер Николай Якубович провел интересное исследование, о результатах которого он доложил на заседании Института истории, естествознания и техники. Скрупулезно проанализировав характеристики Н-209 и обстоятельства полета, он вычислил дальность полета самолета на трех моторах: она не превышала 2200 километров! А это значит, что Леваневский мог достичь в лучшем случае только побережья Сибири или Аляски![73]

Какая же земля открывалась за цифрами «3400»? Остров Рудольфа? Но Леваневский вряд ли согласился бы вернуться, признать свое поражение. Ведь срывалась уже вторая его попытка трансарктического перелета. Два года назад он на безвестном тогда туполевском АНТ-25 вылетел по маршруту, впоследствии названному «чкаловским». Но над Баренцевым морем из двигателя стало выбрасывать масло прямо на козырек пилотской кабины. Леваневский приказал лечь на обратный курс.

На земле, при разборе полета, произошел острый разговор. «Туполевская машина — «сырая», требует доработки, — заявил Леваневский, — для перелета еще не пригодна». Столь пессимистическое заключение вскоре блестяще опроверг Чкалов: сначала своим перелетом Москва — остров Удд, а год спустя — трансарктическим рейсом. Первенство Леваневским было упущено... И вот снова — двигатель. И проблема: вернуться или лететь вперед. Мы склонны думать, что Леваневский на сей раз принял решение не в пользу обратной дороги.

Итак, цифры «3400». Таких цифр в списке кодов для радиообмена между самолетом и Большой землей не было. «Не означают ли цифры «3400» намерения пилота? — телеграфировал в августе 1937 года Михаил Беляков Шмидту из Фербенкса. — Если допустить, что цифра «34» есть искаженная «64», тогда получится намерение идти на остров Патрика...»

Остров Принс-Патрик находится в Канадском Арктическом архипелаге. До него от места аварии мотора около 1100 километров. В два раза меньше, чем до побережья Аляски. А другие острова этого архипелага расположены еще ближе...

Недавно выяснилось, что у штурмана Левченко была карта Арктики, разбитая на пронумерованные квадраты. По ним передавались на борт метеосводки. Квадрат 34 с координатами 70—75° северной широты и 85—115° западной долготы как раз приходится на район Канадского архипелага, острова Виктория и Принца Уэльского. Здесь встречаются небольшие эскимосские поселки. Это уже дает новый повод для размышления.

Не исключено, что Леваневский после отказа мотора мог направить самолет именно в этот район и достиг одного из островов. В этом случае цифры «00» могут означать время ожидаемого приземления: 0 часов 0 минут — в квадрате 34. Действительно, если учесть, что удаление квадрата примерно 1200 километров, а средняя путевая скорость самолета на трех моторах не превышала 120 километров в час, то время ожидаемого приземления как раз приходится на ночь с 13 на 14 августа 1937 года. Кстати, поиски в квадрате 34 не велись, что видно из анализа маршрутов всех советских и американских полетов в 1937—1938 годах.

Итак, квадрат 34. Но полет в этот район несложно было бы выполнить при хорошей ясной погоде и слабом ветре. А Н-209 потерял высоту и вошел в плотные облака. Левченко пришлось прокладывать курс в сложнейших условиях: при отсутствии пеленгов, звезд, солнца, располагая только весьма неточными приборами по сравнению с нынешними.

14 августа 1937 года корреспондент ТАСС сообщил из Нью-Йорка: «...корпус связи заявил, что радиостанция в Анкоридже на Аляске перехватила в 14 часов 44 минуты по гринвичскому времени сообщение с самолета. В этом сообщении говорилось: «Не имеем ориентировки. Затруднения с передатчиком»».

Достаточно перечислить навигационные приборы, которыми располагал Левченко, чтобы согласиться с вероятностью такого сообщения. На Н-209 были установлены приемник сигналов радиомаяка острова Рудольфа, гироскопический компас, магнитный компас и солнечный указатель курса. Магнитный компас более или менее надежно работал только до 83° северной широты. Гироскопический компас «убегал» на 15° за каждый час полета. Солнечный указатель курса прекращал функционирование, как только самолет попадал в облачность, очень плохо работал и приемник сигналов радиомаяка.

Положение усугублялось тем, что Левченко не мог знать о направлении и скорости ветрового сноса самолета. Теперь-то мы знаем, что снос был западным и отклонял Н-209 от курса на несколько десятков километров за каждый час полета. Кроме того, асимметрия работающих двигателей — два слева, один справа — еще дальше уводила самолет вправо от намеченного курса...

Каким был действительный курс Леваневского, мы достоверно не знаем. В нашем распоряжении только несколько обрывочных радиограмм, принятых 12 августа в Якутске (15 часов 58 минут), в Анкоридже (17 часов 26 минут), на мысе Шмидта (17 часов 57 минут) и в первые дни после исчезновения самолета. Информация, прямо скажем, скудна. Но и ее оказалось достаточно, чтобы сделать интересные предположения.

Физик Леонид Куперов доказал, что сообщения, принятые в Якутске и на мысе Шмидта, действительно были переданы с борта самолета! Более того, по этим радиограммам ему удалось определить и возможный район приземления Н-209. Он находился к северу от Новосибирских островов между 80—83° северной широты и 146—160° восточной долготы.

Мы не будем приводить здесь выкладки и рассуждения Куперова, они насыщены специальной терминологией и представляют интерес только для специалистов. Подводя итоги своему анализу, он пишет: «... район является наиболее вероятным местом вынужденной посадки по следующим причинам. Прежде всего путь следования к этому месту с курса 148° западной долготы нигде не пересекается с зонами уверенного приема на 26 метрах (рабочая длина волны бортового радиопередатчика находилась в диапазоне 36 и 26 метров, аварийная— 19 метров, 13 августа 1937 года работа велась в диапазоне 26 метров. — Примеч. авт.). Район удален от меридиана 148° западной долготы, около которого производились поиски. Поисковые полеты самолетов проходили по крайней мере восточнее меридиана мыса Барроу, и для них все четыре района находились в зоне молчания на аварийной волне 19 метров»[74].

А может быть, Н-209 действительно находился в воздухе еще несколько часов! И не развалился на куски, как полагали некоторые полярные авторитеты, вскоре после отказа мотора? Нет ничего невероятного в том, что Леваневский, пробив облачность, выжимая из машины все возможное, пытался дотянуть на небольшой высоте до ближайшей земли. Летел, возможно потеряв ориентировку. И, увидев землю, попытался сесть.

«Да нет здесь, на 81° северной широты, почти в центре Арктики, никакой земли!» — возразят скептики. На том бы и порешить. Если бы не открытие... дрейфующих островов!

Именно такие ледяные острова были впервые замечены в Центральной части Арктического бассейна советскими полярными летчиками. Илья Спиридонович Котов обнаружил в марте 1946 года к северо-востоку от острова Врангеля громадный ледяной остров площадью более 600 квадратных километров. Такой же по размерам остров нашел в апреле 1948 года летчик Илья Павлович Мазурук на 82° северной широты и 170° восточной долготы. В 1950 году летчик Виктор Михайлович Петров детально осмотрел и сфотографировал с воздуха ледяной остров площадью около 100 квадратных километров.

Ледяные острова, обнаруженные советскими летчиками, впоследствии были замечены летчиками США и получили названия Т-1, Т-2 и Т-3. По внешнему виду Т-1 настолько напоминал обычный арктический остров, что его приняли за таковой. Вскоре, однако, выяснилось, что этот «остров» меняет свои координаты...

Не подобный ли остров принял за сушу Леваневский? Тогда возобновление поисков весной 1938 года с наступлением светлого времени было практически бесполезным. За полгода остров переместился далеко от места катастрофы.

В тридцатые годы о дрейфующих островах толком ничего не знали. Лишь много позже, в пятидесятых годах, начались систематические наблюдения за их блужданием в океане. По данным многолетних наблюдений, ледяные острова во время дрейфов описывают сложные и неправильные орбиты в соответствии с так называемым антициклическим (по часовой стрелке) круговоротом части льдов Арктического бассейна.

Океанолог, доктор географических наук Николай Николаевич Зубов. «...Начинаются эти орбиты в районе мыса Колумбия, идут затем параллельно северным берегам Канадского архипелага по направлению к мысу Барроу, затем поворачивают к северу и возвращаются к мысу Колумбия в более высоких широтах»[75].

Ледяных островов немало. Ученые однажды стали их учитывать и, досчитав до 65, сбились. Настоящих гигантских океанских «бродяг» значительно меньше, но и существуют они дольше. Так, Т-1 «прожил» почти пять лет. А Т-3 циркулирует по Арктике и поныне...

Если наложить на карту дрейфов ледяных островов гипотетический маршрут Н-209, названный Куперовым, то можно сделать некоторые очень интересные выводы.

Во-первых, получается, что полет после отказа мотора протекал как раз над районом, где ледяные острова сближаются и движутся строго на север, причем с солидной скоростью. Так, например, Т-3 с января по июль 1951 года переместился к северу почти на 600 километров! Вероятность встречи Н-209 с дрейфующим островом большая: несколько часов они двигались на параллельных курсах.

Во-вторых, все поисковые полеты советских и американских пилотов в 1937—1938 годах проходили вдали от основных путей передвижения дрейфующих островов. Летчики Водопьянов, Грацианский, Уилкинс, Кеньон провели в воздухе много часов и не заметили ни одного ледяного острова.

В-третьих, если Н-209 сел на одном из ледяных островов, то, дрейфуя вместе с ним, он оказался бы где-нибудь возле северной оконечности Земли Элсмира — самого отдаленного, совершенно безлюдного района Канадского архипелага. Или был вынесен в Гренландское море после многолетних блужданий по Арктике.

Что происходит с самолетом, когда он попадает на такой «плавучий аэродром» и вместе с ним пересекает громадные пространства Арктики? Остается на поверхности дрейфующего острова? Или ледовый остров становится для него огромным ледяным саркофагом?

Полярный летчик Александр Арсентьевич Лебедев. «...Мы всегда помнили о Леваневском, когда совершали ледовые разведки в высоких широтах. Если бы Н-209 долгое время находился на ледяном острове, то был бы найден. В 1954 году, совершая с летчиком Масленниковым полет возле полюса относительной недоступности, мы заметили на льду самолет. «Леваневский» — было первой нашей мыслью. Но это оказался ЛИ-2, который потерпел аварию на дрейфующей станции СП-2. Неожиданная встреча. Ведь многие полагали, что льдину вместе с самолетом давным-давно вынесло в Гренландское море. Через полмесяца мне довелось побывать в том же районе. Неожиданно увидел внизу почти целый самолет. Кричу: «Леваневский!» Другого самолета быть не может. Но при ближайшем рассмотрении оказался «дуглас». Он был брошен американцами в 1952 году на дрейфующем льду».

Война надолго прервала освоение высоких широт. За прошедшие десятилетия сменилось не одно поколение дрейфующих островов. Давно раскрошился на мелкие льдины и вероятный ледяной остров Леваневского, отдав остатки самолета океану...

Тяжелые металлические предметы, попавшие на дрейфующий лед, рано или поздно оказываются на дне морей и океанов. На берег выносятся иногда только легкие деревянные вещи вроде тех досок с надписью: «Август, 1937», которые нашли исландские рыбаки у берегов Гренландии. За пятьдесят лет до этого на юго-западном побережье этого острова обнаружили некоторые вещи экипажа «Жаннетты», судна полярной экспедиции Де-Лонга, погибшей в 1879 году возле Новосибирских островов. Впрочем, фюзеляж Н-209 был окрашен в синий цвет. Для лучшего поглощения солнечных лучей. Так было задумано, чтобы специально не ставить в самолет отопление. Вероятно, такой теплопоглощающий самолет не окажется на ледовом пьедестале, а уйдет в толщу льда. Это тоже надо иметь в виду.

...В конце апреля 1938 года, когда завершалась подготовка текста Заявления Советского правительства о прекращении поисков экипажа Н-209, сержант корпуса связи США Стенли Морган мчался на собачьей упряжке к своей радиостанции на мысе Барроу. Он спешил рассказать об одном поразительном событии, о котором узнал в отдаленном эскимосском поселке. Морган связался с административным центром Сиэтлом 25 апреля, и в тот же день его сообщение было передано в Вашингтон.

Вот текст его радиограммы, найденный в архиве совсем недавно: «19 или 20 августа 1937 года три местных жителя из Оликтока (примерно в 140 милях к юго-востоку от мыса Барроу. — Примеч. авт) видели возле острова Тэтис неизвестный предмет, который можно принять за самолет. Сначала был слышен шум моторов, потом показался большой предмет, двигавшийся на запад. Предмет коснулся два или три раза поверхности и с сильным всплеском исчез среди волн. На следующий день в этом месте было замечено большое масляное пятно. Неделю спустя масляное пятно видел торговец Джек Смит, который объезжал вокруг острова Тэтис. Смит, который слышал эту историю от местных жителей, провел возле острова два дня, но из-за плохой погоды ничего не увидел. В этот промежуток времени на берегу не было никаких моторных лодок. В недавнюю поездку были опрошены местные жители из Оликтока. Они подтвердили все то, что говорили ранее. Мы провели два дня в окрестностях острова Тэтис, разыскивая самолет. Никаких следов на льду обнаружено не было. Общий дрейф льдов — западный, поэтому весь прибрежный лед был унесен в сторону мыса Барроу, на 20—30 миль от берега. Можно организовать поиски на дне бухты Гаррисона летом и найти самолет, если он действительно находится там...»

Летом 1938 года на Аляске находилась экспедиция доктора Хомера Келлемса. Он устанавливал памятник выдающемуся американскому пилоту Вилли Посту, который разбился возле мыса Барроу в 1935 году. В Барроу Келлемс встретился с сержантом Морганом.

— Вам уже нужно покидать Арктику, доктор Келлемс, — сказал Морган. — Но сейчас представляется возможность найти советский самолет. Этим вы окажете неоценимую помощь советскому народу и семьям шести летчиков...

И Келлемс решил на свой страх и риск предпринять поиски[76].

В состав экспедиции вошли пять матросов судна «Пандора» и переводчик — эскимос Нед, который в апреле уже искал самолет Леваневского вместе с сержантом Морганом.

В Барроу Келлемс еще раз подробно расспросил эскимоса Фостера Панигео о событиях августа 1937 года. Вот что тот рассказал.

15 августа (а не 19 августа, как ошибочно сообщил Морган. — Примеч. авт.) он и шесть эскимосов услышали звук мотора. Фостер точно отметил именно эту дату, потому что событие произошло в то время, когда он ежедневно вел дневник. Звук, казалось, доносился со стороны острова Тэтис, приблизительно в 6 милях от материка. С востока дул сильный ветер, и на море было большое волнение.

Сначала эскимосы решили, что звук принадлежит судну «Эвинруд», и начали искать его глазами. Им показалось странным, что оно вышло в море в такую бурную погоду. Несколько эскимосов взобрались на ледяной домик, чтобы лучше видеть. Роджер Кашшак — молодой остроглазый эскимос — стал смотреть в биноколь. Он сразу обнаружил неизвестный объект, который очень медленно двигался на запад мимо острова Тэтис и вскоре исчез за ним. Роджер передал бинокль Фостеру, и тот заметил, как объект вдруг с большой скоростью двинулся в направлении острова Спай. Между островами он с громким всплеском упал в воду и исчез среди волн.

Эскимосы долго рассматривали это место, но таинственный летающий предмет больше не появлялся. На следующий день, когда шторм утих, мужчины на каяках отправились к месту его падения. Возле низменного восточного берега острова Тэтис они увидели в воде масляные пятна. Пятна плавали несколько дней.

— Я верю Фостеру, — сказал Морган. — Мне кажется, что он говорит правду. Фостер — честный эскимос, и на его слова можно положиться.

Моргана поддержал и Фред Клеркопер — арктический миссионер.

— Я уверен, что Фостер рассказал все как было, — заявил он. — Кроме того, мы видели его дневник. Судя по тому, как он ведется, Фостер не мог сделать запись о случившемся событии уже после того, как услышал об исчезновении советского самолета. Мне кажется, что объект, который видели эскимосы, вполне мог быть самолетом Леваневского.

Через несколько дней «Пандора» бросила якорь возле острова Тэтис. В селении Оликток Келлемс с переводчиком Недом встретились с эскимосом Роджером, тот больше других мог рассказать о загадочном объекте.

Нед спросил Роджера, знает ли тот, что такое самолет. Роджер радостно закивал головой: конечно, знает. Несколько дней назад над их поселком пролетел канадский самолет. «Мог ли тот объект, который они видели с Фостером, быть самолетом?» — задал следующей вопрос Нед.

«Я тщательно наблюдал за выражением лица Роджера, — пишет Келлемс.— Он поколебался, представляя эту картину, покачал головой сначала неуверенно, потом убежденно. Его лицо засияло. Он быстро заговорил: да, он уверен, что это был самолет, а не лодка. Он уверен, что видел большой самолет, который нырнул в море с большим всплеском...»

Экспедиция Келлемса стала обшаривать кошками дно между островами Тэтис и Спай. В этом месте глубина не превышала 10 метров. «Следите внимательно за колебаниями стрелки компаса, — сказал Келлемс рулевому. — Самолет имеет четыре мотора. Если мы пройдем над самолетом, то компас обнаружит металл. Тогда зовите меня...»

Спустя несколько минут матрос Рой Кэртисс распахнул дверь каюты Келлемса и заорал:

— Джон говорит, что стрелка компаса отклонилась на пол-оборота!

— Когда это произошло?

— Я думаю, что ярдов 200 назад.

Матросы поплыли на лодке и стали забрасывать веревку с крючками. Келлемс подошел к рулевому Джону.

— Я держал курс, когда стрелка неожиданно отклонилась на пол-оборота и вернулась в прежнее положение, — сказал он.

— Ты уверен, что тебе это не приснилось?

— Конечно, — лицо Джона было очень серьезным, — я никуда не сворачивал.

— Может быть, ты прислонил к компасу ружье, бинокль или еще что-нибудь? — допытывался Келлемс. — Ты уверен, что в карманах у тебя ничего не было?

Джон вывернул свои карманы, но они были пусты. На подозрительном месте был сброшен буй, и команда «Пандоры» начала тщательный поиск расширяющимися кругами. Но ни этот день, ни последующие не принесли ничего утешительного. Кончалось короткое полярное лето. Надо было покидать Арктику...

Подробный доклад доктор Келлемс переслал в советское посольство в Вашингтоне. Закончил он такими словами: «Мы не нашли советский самолет, но мы уверены, что проходили над ним. Мы верим, что самолет до сих пор лежит между островами, и хотели бы продолжить поиски следующим летом. Я завершаю свой рассказ и не сомневаюсь, что вы захотите знать мое личное мнение о том, как произошла катастрофа...»

Доктор Хомер Келлемс. «...Леваневский и его товарищи сообщили по радио 13 августа, что они собираются садиться на лед где-нибудь в 300 милях по ту сторону полюса. Сержант Морган и многие полярные летчики утверждают, что в Арктике имеется много мест, где самолет мог бы приземлиться на лед и затем вновь взлететь.

Советские пилоты, возможно, сбросили много драгоценного бензина, чтобы сделать посадку безопасной. На льду они провели три дня. Занимались тем, что ремонтировали моторы. Наверное, что-то случилось и с их рацией, которая, возможно, пострадала при посадке. На трех, а может быть и на четырех, моторах они взлетели и взяли курс по компасу в направлении Аляски.

Самолет попал в сильный восточный ветер, который дул 15 августа. Пилоты увидели темный силуэт острова Спай. Они стали снижаться над островом Тэтис, но слишком поздно увидели, что наверняка разобьются, если попытаются сесть. Пилоты постарались выжать из моторов все возможное и направились к острову Спай. Но не достигли его. Примерно на полпути с самолетом еще что-то случилось. Возможно, отказал еще один мотор. А может быть, кончился бензин, как у Вилли Поста...

Эскимос Фостер видел сильный всплеск: большой самолет упал в штормовой океан и быстро опустился на дно. Все члены экипажа сразу же погибли. Севший на воду самолет может продержаться на поверхности не более пяти минут.

Если самолет упал на глубину 10—15 метров, то лед и течения не могли бы его сдвинуть. На меньшей глубине он мог вмерзнуть в лед, а, весной его вынесло бы в океан и там разбило. Отдельные части могли оказаться на берегу. Когда мы покидали Барроу, то слышали, что какие-то куски алюминия выбросило на берег к востоку от места наших поисков. Об этом рассказали две эскимосские девочки, которые пришли с острова Бартер. К сожалению, было уже слишком поздно, чтобы проверить эту историю».

Доктор Келлемс мечтал летом следующего 1939 года вновь отправиться в высокие широты и разрешить загадку острова Тэтис. Но события в мире нарушили все планы: началась вторая мировая война. На многие десятилетия тайна гибели Н-209 выпала из поля зрения полярных историков и исследователей...

В 1937—1938 годах поиски Н-209 велись лишь в отдельных районах Арктики и не столь оперативно, как того требовала обстановка. И причиной тому были плохие погодные условия, несовершенство авиационной и спасательной техники тех лет. К настоящему времени наши знания о высоких широтах расширились: познаны закономерности движения дрейфующих льдов, изучены пути радиоволн и многие капризы полярной погоды. Эти достижения и дали толчок к новым попыткам заглянуть в события далекого прошлого, реконструировать последние часы полета Н-209 на новом фактологическом и научном уровне.

Гипотезы, о которых мы рассказали, появились в последнее десятилетие. Три версии, три попытки проследить до конца таинственное исчезновение Леваневского и его товарищей. Какую из этих версий можно считать наиболее вероятной?

Мы намеренно остановились так подробно на загадочном во всех отношениях происшествии возле острова Тэтис и экспедиции Келлемса, чтобы читатели смогли сами убедиться, насколько достоверно предположение о гибели самолета именно возле побережья Аляски.

С момента исчезновения Н-209 и до появления таинственного предмета прошло, как мы знаем, два дня. Срок достаточно большой, чтобы, во-первых, усомниться в правильности версии Келлемса, а во-вторых, считать, что эскимосы слышали всего-навсего шум моторов одного из поисковых самолетов. Келлемс полагал, в частности, что 13 августа Леваневский сделал промежуточную посадку где-то в центре Арктики для ремонта отказавшего мотора. Событие почти невероятное: приземление Н-209 с колесным шасси на торосистые льды наверняка закончилось бы серьезной аварией. О взлете после такой жесткой посадки уже не могло быть и речи.

Наибольший интерес, с точки зрения авторов, представляет исследование радиофизика Куперова. И самый важный, пожалуй, вывод, вытекающий из его работы, — после отказа мотора и прекращения радиосвязи Н-209 некоторое время, может быть несколько часов, находился в воздухе. А вот район возможной посадки самолета, определенный Куперовым из условий радиосвязи 12—13 августа 1937 года, еще нуждается в уточнении: не все радиограммы, принятые в первые дни после исчезновения самолета, могли передаваться с его борта.

В конце концов Леваневскому все же пришлось посадить самолет на лед. И скорее всего не на дрейфующий ледяной остров: вероятность встречи с ним была все-таки очень незначительной. Если события развивались именно так, то остается мало надежд обнаружить когда-либо след Н-209 и его экипажа. И все же хочется верить, что будет прочитана последняя страница истории, уже столько лет волнующая полярников, авиаторов, географов, всех, кто помнит и знает эпоху первых героических трансарктических перелетов.

Гибель дирижабля «Диксмюде»

Для исследователя приключение — не более как следствие скверной плановой разработки, приведшей его к тяжелым испытаниям. В другом случае приключение для него — неприятное доказательство той истины, что ни одному человеку не дано предвидеть все случайности будущего.

Руаль Амундсен

Наступал яркий, солнечный день. Море катило ласковые волны, и прямо по курсу разворачивалось побережье Сицилии.

В Палермо была стоянка нашего судна. Один из авторов, воспользовавшись случаем, решил узнать подробнее о катастрофе дирижабля, происшедшей когда-то давно у берегов Сицилии. Но никто из горожан, к кому бы он ни обращался, ничего не знал; лишь участливо выслушивали и советовали спросить у рыбаков.

Назавтра — прямо к рыбакам. Они тут по соседству с нашим кораблем разбирают сети после ночного лова.

— Синьор хочет купить рыбы? Ах нет! Поговорить? С удовольствием. Увы, не помним. Минуточку! Старики будто бы рассказывали, но, увы, их уже нет. Сочувствуем, синьор. А что, там были родственники? Нет?! Странно, а тогда почему синьора это так интересует? Но французский флот стоял на Корсике и в Тулоне. Может быть, там помнят?..

Рыбаки огорченно качали головами.

По стечению обстоятельств из Палермо наш курс лежит в Аяччо, административный центр Корсики. Расспрашиваем и там, но с тем же результатом, как и на Сицилии. Про Наполеона — пожалуйства! Любой мальчишка расскажет, мсье, не хуже академика. И про бутылку с запиской?! О-ля-ля! Морская почта! Хотите купить? Проведем мигом. Есть такая лавочка с морскими диковинками.

Да, время сделало свое. Помнится день вчерашний, позавчерашний. Месяцы, годы уже гасят детали. А тут — полустолетие, к тому же вместившее столько событий!

И лишь старый рыбак — корсиканец, служивший когда-то на военно-морской базе в Тулоне, сказал, что он кое-что смутно припоминает, а в Тулоне, конечно, свидетели найдутся. И если мсье пожелает добраться до Тулона, лучше воспользоваться самолетом компании «Эр Франс», сорок минут полета...

Мсье, конечно, желал. Но срок, отпущенный капитаном, истек, и пришлось вернуться на корабль.

Плавание закончилось. Нахлынули другие дела. Интерес к давнему происшествию как-то погас.

Спустя некоторое время в руки попали любопытные документы. Потянулась ниточка, и началась работа в архивах, библиотеках. Всплывали новые факты, и постепенно стали вырисовываться контуры этой действительно загадочной истории.

...Встречный ветер гуляет по гондоле, ворошит штурманские карты. Командир справа у открытого иллюминатора. Над головой, уходя далеко назад, нависает огромный сигарообразный корпус дирижабля. В лучах зимнего солнца винты двигателей описывают блестящие круги. Позади командирской гондолы — вторая, пассажирская. Праздным пассажирам, как водится, делать нечего, они мешают командиру. А командир, в общем-то деликатно, ограничивает их интерес к командирской гондоле. Она тесна. Здесь установлен один из двигателей дирижабля. Громоздкая радиотелеграфная аппаратура. Штурманский стол. Рулевое управление. Все как на настоящем корабле.

— Скоро прибываем? — обращается к командиру один из пассажиров.

— Да, господин капитан первого ранга, — сдержанно отвечает Дюплесси. — Я полагаю не позже семнадцати часов.

Именитые пассажиры ежатся от холода, но Дюплесси окна не закрывает, слегка улыбается, застегивает на все пуговицы куртку, шинель, подключает провод электрического отопления к розетке. По вертикальной лестнице пассажиры поднимаются в корпус дирижабля и возвращаются в свою гондолу.

Дюплесси облегченно вздыхает. Плотнее прикрывает дверь. «Диксмюде» уже практически завершил свой двухсуточный рейд в глубь Сахары. Через несколько часов их встретят на базе в Бараки, близ Алжира, а там уже и знакомая трасса до Тулона. Смущает облачность, надвигающаяся с северо-запада. Не походит она на ненастье.

— Ветер по курсу усиливается, — докладывает штурман. И, помолчав, добавляет: — Получена телеграмма: нас готовы принять в Колон-Бешаре, возле марокканской границы.

Дюплесси медлит. Еще раз высовывается из окна, оглядывает дирижабль. До Алжира всего 200 километров. Три-четыре часа полета.

Нет, Бурдье, курс прежний. Прибавить обороты. Сообщите наши координаты.

Штурман приходит в радиорубку, передает записку вахтенному радисту. «Положение на 13 часов: 20 километров восточнее Бу-Саада. Запрашиваю пеленг каждые четыре часа. Курс северо-запад. Скорость небольшая. Горючего приблизительно на три дня...»

И все же вечером «Диксмюде» круто изменил курс. Сильный встречный ветер резко снизил скорость. Порой казалось: несмотря на то что винты бешено молотили воздух, дирижабль стоял на месте. Дюплесси уведомил Алжир, что попытается вернуться в Тунис. Уйти от надвигающейся бури. Ее дыхание уже ощущалось, «играл» под ветром корпус.

Обороты двигателей были значительно уменьшены. Командир экономил горючее, которого оставалось немного. По-видимому, это был дрейф носом против ветра. Дирижабль медленно отступал на восток от бури, сохраняя за собой «жизненное» пространство. Радиограмма с борта в 19 часов 15 минут сообщала: «Скорость — 20 километров в час, курс — восток, координаты— 100 километров юго-западнее Бискры». Это последние достоверные координаты. Радиограммы той ночи не несут оттенка тревоги.

Маршрут полета дирижабля «Диксмюде» и его последующего дрейфа после аварии

Лаконичные, деловые. Последняя радиограмма была принята 21 декабря в 2 часа 08 минут, она коротко сообщала: «Убираем антенну ввиду бури».

...А через девятнадцать с половиной минут загадочным образом навсегда остановились часы командира.

...Полеты этого дирижабля привлекали внимание всей Франции. Из уст в уста передавалось имя тридцатилетнего командира Дюплесси де Гренедан, которому, несмотря на молодость, доверили гигантский воздушный корабль. Опытный офицер из старинной бретонской семьи командовал в первую мировую войну боевым дирижаблем, правда, значительно меньшего размера.

Дирижабль L-72 — один из трех новейших фирмы «Цеппелин». Построен в 1920 году и передан Франции в счет репараций. Длина — 226,5 метра, диаметр — 24 метра. Полная нагрузка — 52 тонны. Сорок человек экипажа. Шесть двухсотшестидесятисильных моторов «майбах» позволяют развивать скорость до 130 километров в час. Французы, зачеркнув номер, крупно написали на борту — «Диксмюде». В память о фламандском городе, дважды стертом с лица земли. Впервые — пожаром, без малого шестьсот лет назад. И вторично — в 1914 году во время боевых действий. Трофейный «Диксмюде» — отныне символ возрождения города и Франции.

Воздушный лайнер вызывал восхищение везде, где бы он только ни появлялся. Подавлял зрителей своими размерами и многими деталями конструкции. Решетчатый «скелет» корпуса с матерчатой оболочкой скрывал в себе целый удивительный мир. По длинному коридору можно было пройти от носа до кормы дирижабля. Над головой в полумраке колыхались шестнадцать баллонов с водородом — удивительные «крылья» корабля. За ними следят особенно пристально: достаточно малейшей утечки газа, одной искры и... ревущее пламя в считанные секунды поглотит труд тысяч людей. По обеим сторонам коридора — помещения для команды, кладовые для провизии и снаряжения, баки для горючего. По трапам через люки в оболочке можно пройти к моторным гондолам, взобраться на «спину» воздушного мастодонта, пройти к его рулям, спуститься в пассажирскую гондолу и посидеть на мягких диванчиках.

И сейчас «Диксмюде» ставил рекорды. В первых числах сентября — замкнутый маршрут через Средиземноморье до Северной Африки. В небе 60 часов! Месяц спустя — мировой рекорд, продолжительность полета — 119 часов! На дистанции 8000 километров! За «Диксмюде» пристально наблюдает весь мир и ревниво следят его создатели, которым вовсе не безразлично, как работает их детище.

Но старт ранним утром 18 декабря 1923 года с военно-воздушной базы Кюэр близ Тулона был проведен без лишней огласки[77]. Погрузили продовольствие, парашюты, спасательные пояса. Кроме экипажа в специальную пассажирскую гондолу поднялись десять офицеров. Из них трое — представители генерального штаба.

Присутствие на судне высокопоставленных лиц всегда вызывает у командира чувство некоторого неудобства. В этот раз — тем более. Генеральный штаб навязывал свою схему коммуникаций в глубь Африки, облегченную, но, на взгляд Дюплесси, непродуманную. Сам он настаивает на лучшем обеспечении полетов. В пустыне надо строить промежуточные базы, мачты для швартовки и многое другое.

...«Диксмюде» осторожно выводят из ангара. Дюплесси в рупор выкрикивает команды стартовой бригаде. Двести с лишним человек, выстроившись в две цепочки, удерживают за причальные канаты рвущийся вверх дирижабль. Механики запускают моторы. Комендант Кюэра подает сигнал к отплытию. «Диксмюде» плавно поднимается навстречу декабрьскому солнцу и, взяв курс на юг, вскоре превращается в едва заметную точку...

За девять часов дирижабль благополучно пересекает Средиземное море и после короткой остановки на военно-морской базе в Бизерте делает гигантский бросок на юг (почти на 2000 километров), в глубь Французской Сахары.

Африка уже видела дирижабли. Под командованием капитан-лейтенанта Бокхольта L-59 с 15 тоннами боеприпасов и снаряжения для осажденного немецкого гарнизона совершил рейд из Болгарии в Восточную Африку. Полет продолжался 95 часов. Немцы не долетели, вернулись из-под Хартума. Поступило ложное сообщение, что гарнизон капитулировал.

19 декабря в 16 часов 30 минут дирижабль «Диксмюде» достигает затерянного в песках военного поста Айн-Салах, разворачивается и берет курс на север.

...Утром 21 декабря на всех радиостанциях, следивших за «Диксмюде», усталые дежурные доложили — никаких вестей. В штабах поселилась тревога. Специалисты в сотый раз анализировали маршрут, вникали в метеосводки. Подключились разведка и контрразведка. Но и к вечеру позывных дирижабля не удалось поймать никому.

Минула ночь, и утром 23 декабря из Бизерты вышел крейсер. Задание — осмотреть залив Габес у берегов южного Туниса. Штабные специалисты были склонны считать, что «Диксмюде» бедствует в том районе.

Неприятное известие просочилось в прессу, и, к досаде военных, за поисками следил уже весь мир. Сведения поступали самые разноречивые. «Вчера утром, — сообщала «Юманите» 25 декабря, — в 11 часов на дирижабль была послана радиограмма, что для него приготовлена площадка для приземления возле поселка Меденине, в 72 километрах к югу от залива Габес. Дирижабль не ответил на эти сигналы, и был сделан вывод, что его приемник больше не работает». «В 19 часов, — информировала своих читателей «Монд», — дирижабль был замечен над Тетуаном, в 50 километрах южнее Меденине. Это известие позволяет надеяться, что «Диксмюде» спустился на землю, где его заметили. Автомобили готовы отправиться к месту приземления».

«По-прежнему никаких известий о «Диксмюде» — с такими заголовками вышли на следующий день многие французские газеты. «...Большая растерянность царит в морском министерстве, — отмечала «Юманите». — Последние новости оставляют в полной неизвестности относительно положения дирижабля. На основании телеграмм с судна «Ландскнехт» и из селения Сфак эксперты предполагают, что «Диксмюде» потерпел аварию и был увлечен в сторону моря».

Вечером 27 декабря на стол военного министра легла телеграмма. Помрачневший министр долго вчитывался в короткий текст. Спрятал телеграмму в папку самых срочных дел и отдал распоряжение всему поисковому флоту отправиться к южной Сицилии. Утром министр попросил аудиенции у главы государства.

...Шторм утих. Темное ночное море колыхалось мертвой зыбью. Рыбалка в такие ночи бывает неожиданной. Двое сицилийских рыбаков поймали такое, что, едва подтащив сеть к берегу, старик рыбак перекрестился. Военный был в полной форме. И, судя по изувеченному телу, не был просто утопленником.

О находке сообщили его преосвященству аббату Арена. Он лично осмотрел скорбную находку. В документах, извлеченных из внутреннего кармана куртки, значилось: капитан-лейтенант французских военно-морских сил Дюплесси де Гренедан. Были при нем и часы. Их стрелки замерли в 2 часа 27 минут 30 секунд.

Аббат известил мэрию. Об исчезновении французского дирижабля там уже знали и телеграфировали в Рим. Вскоре приехала группа итальянских и французских офицеров. Тело тщательно осмотрели и в металлическом гробу отправили в Тулон.

Никаких официальных сообщений относительно дальнейшей судьбы дирижабля не было. Да его и найти не могли. Газеты строили различные, порой самые разноречивые догадки. А аббат, как один из первых свидетелей, счел христианским долгом написать отцу Дюплесси.

«Чиакка, 5 февраля 1924 года.

...Я внимательно осмотрел тело Вашего сына. Первый раз это было в 6.30. Оно было еще завернуто в сеть, среди рыбы и водорослей. Он был одет, правая рука в перчатке, левая голая. Шинель была застегнута на пуговицы, так же как и куртка... Добавлю, что труп был со сломанными ногами и позвоночником...»

На теле были не только эти повреждения. Комиссия в Тулоне описала и многие другие. По ним косвенным образом пытались уяснить, что же случилось с дирижаблем.

Находка рыбаков сузила район поисков. Тральщики бороздили прибрежные воды. Все с нетерпением ждали новых сообщений. Но дни проходили за днями, а подобрали какую-то мелочь.

Миноносец «Бамбара» 11 января доставил в Тулон клапан дирижабля, меховую куртку, кусок деревянной командирской гондолы и электрические провода, извлеченные около мыса Сан-Марко с помощью драги. Рыбаки нашли ящик с бисквитами, карты, да еще два сплющенные бака с метками «Диксмюде». Морское министерство вынуждено было сообщить, что интенсивные розыски не дали никаких результатов...

Комиссии по расследованию — их было две —- попали в затруднительное положение. Заключение пришлось строить на скудных фактах. В основу положили показания свидетелей, заметивших в небе той ночью (приблизительно в том же районе, где подобрали тело командира) какое-то пламя за тучами и падающие светящиеся точки.

Комиссии пришли к выводу, что один из крупнейших в мире дирижаблей полностью сгорел от удара молнии. Действия командира признали правильными: к конструкции дирижабля и его эксплуатации, а также ко времени полета претензий не предъявили... В тексте заключения привели для убедительности описание катастрофы «Цеппелина L-39», когда 17 марта 1917 года в него попал зажигательный снаряд. Как показывали потом очевидцы, извилистый огонь разъединил верх дирижабля в передней его части и заколыхался от одного края к другому, поднимаясь и опускаясь три раза. Затем пламя охватило весь корпус и окрасило на мгновение красным цветом бледные тучи. Четыре или пять черных предметов упали один за другим на землю, вычерчивая в пространстве за собой тонкий дымящийся путь. Обломки дирижабля рухнули недалеко от Компьеня...

Совершим небольшой экскурс в историю воздухоплавания. На двух крупнейших верфях мира — Цеппелина и Шютте-Лянца с 1900 по 1924 год построили 139 дирижаблей жесткого типа. Из них благополучной оказалась судьба лишь трех десятков. Отслужив очень короткий срок, в среднем около года, они были разоружены и мирно прекратили существование. Восемь было разбито бурями. Восемь потерпели аварию по различным причинам. И двадцать четыре сгорели. Дирижабли горели и в небе, и на земле; в ангарах и при маневрировании около причальных мачт; едва покинув ангар и после длительного перелета, уже наполовину втиснув свое необъятное тело в ворота ангара. Их сбивала артиллерия и расстреливали летчики юрких «ньюпоров» и «форманов» как учебные мишени. Громадные емкости с водородом — до 70 000 кубических метров — вспыхивали от самых ничтожных причин. Эта статистика, очевидно, и дала повод французским комиссиям предать «Диксмюде» огню. И лучше всего — от молнии. Так проще.

...Успокоились газеты. Прекратились запросы в палату депутатов. И все же по большому счету официальная версия гибели дирижабля в районе южной Сицилии не получила достаточно убедительного признания. Не очень укрепила ее и находка спустя четыре месяца в том же районе останков радиотелеграфиста Гийома. И даже находка (еще через два месяца) на юго-западном побережье Корсики, возле местечка Проприано, бутылки с запиской: «У нас вышел весь бензин, и мы во власти страшного урагана. Экипаж «Диксмюде» шлет Франции последнее «прости»»[78].

Снова в редакциях застучали телеграфные аппараты. Красивый финал! В романтическом стиле морских кораблекрушений.

Таким образом, история «Диксмюде» была завершена. Запиской как бы ставилась если не точка на расследовании, то крест на кривотолках общественного мнения. И накладывалась дополнительная повязка на душевные раны родственников погибших. Пресса переключилась на другие события текущего дня. Воздухоплавателям в Тулоне воздвигли памятник — стелу в виде сломанного крыла.

Потеря «Диксмюде» имела далеко идущие последствия. Франция приостановила программу жесткого дирижаблестроения, и огромные железобетонные ангары в парижском пригороде Орли остались незаконченными...

Ныне вновь проснулся интерес к дирижаблестроению. Их проектируют. Делают экономические обоснования. И мы решили вновь поднять эту загадочную историю, проанализировать слабые места официальной версии и предложить свою гипотезу гибели «Диксмюде». И начали поиск с критического осмысления того, чем все закончилось. С бутылки.

Записка не несла принципиально новой информации, выходящей за рамки фактов, отобранных комиссиями. И все же она стоит того, чтобы к ней присмотреться. Когда и кто ее написал? Написана торопливо, карандашом, на клочке бумаги. В материалах, которыми мы располагаем, нет никаких упоминаний о том, что записка подвергалась графологической экспертизе. А ведь в личных делах тех, кто исчез на «Диксмюде», есть образцы их почерков. Наверное, стоит обратиться к опытным графологам-криминалистам и установить авторство.

Если записка подлинная, то она могла быть написана никак не раньше времени передачи последней радиограммы — «убираем антенну ввиду бури» 21 декабря в 2 часа 08 минут. И не позже, чем в 2 часа 27 минут 30 секунд 21 декабря, — времени гибели дирижабля, согласно заключению комиссий. Узкий интервал. Трудно допустить, что сразу же после последней радиограммы все двигатели разом встали. Да и членам экипажа в этой сложной ситуации было не до эпических рассуждений.

Остается предположить, что записка написана... после 2 часов 27 минут 30 секунд. Но в этом случае (вопреки заключению комиссий) дирижабль потерпел около Сицилии не катастрофу, а лишь аварию!

Оживленные воды у побережья южной Сицилии за последующие годы тысячу раз пересекали большие и малые суда. Много раз местные рыбаки закидывали здесь свои сети. Пролетали самолеты. Воды Средиземного моря отличаются прозрачностью. Глубины в этом районе не более 50 метров. И — никаких следов огромного остова дирижабля! Личных вещей экипажа. Двигателей. Аппаратуры. Наконец, куда исчезли тела 48 других членов экипажа? Ведь горели впоследствии и более крупные дирижабли «Рим» и «Гинденбург». И раньше пылало много дирижаблей. И всегда оставался металлический решетчатый каркас. Водородное пламя очень быстрое, и остов не успевает ни сгореть, ни сильно оплавиться.

Основные свидетельские показания, которыми руководствовались комиссии, обосновывая свою версию, таковы:

Охотник Алонжи. «...Выйдя из дома во втором часу ночи, я направился к пляжу. Вдруг огромная молния ударила в тучу. Сразу же за тучей зажегся сильный красный свет. Несколько секунд спустя за тучей (?) последовательно упали три горящие массы, а потом четвертая, поменьше, на запад от первых. Дул очень свежий западный ветер. Обломки, опустившись на поверхность моря, испускали дым и пламя и быстро гасли...»

Пастух Николоджи. «...В ночь с пятницы на субботу мое внимание было привлечено шумом, похожим на удар грома, очень глухого и продолжительного, и ярким отблеском. Я повернулся в сторону моря и увидел прямолинейную, почти горизонтальную молнию, а затем шесть последовательно падавших светящихся точек...»

Машинист Сальваторе Палео. «...Когда я вышел на площадь в Чиакка, то заметил, что дома освещены ярким светом, который шел с моря. Свет, напоминавший отблески восходящего солнца, погас до того, как мне удалось определить его происхождение. Но направление было на мыс Сан-Марко. Я еще подумал тогда: уж не пожар ли это в Трепани...»

Рабочий Винченцо Тилоне. «...Я увидел сильное пламя, которое опускалось и поднималось три раза. Я решил, что это сигнал тревоги. Пламя скрылось за мысом Сан-Марко, а свет был еще некоторое время...»

Стрелочник Сильвестре.т«...Увидел сильное пламя очень высоко в небе, которое опускалось и исчезло за холмами. В очаге света я не заметил никакого тела...»

Механик Луиджи Палерме. «...В 3 часа 15 минут по римскому времени я заметил пламя, которое опускалось и показывалось вновь, прежде чем исчезнуть за строениями вокзала. Я решил, что это ракеты «вацци». Слабый свет освещал небо еще некоторое время...»

И никто из свидетелей точно не назвал, что же именно падало и опускалось. Ночные сильные грозы на юге особо впечатляющи. В ту грозовую ночь за облаками могли полыхать дальние зарницы и летать шаровые и совсем редкие чечеточные молнии. Остановившись на варианте «удар молнии и пожар», комиссии посчитали другие гипотезы и прочие факты неверными, не укладывающимися в схему, малосущественными.

Виновата не молния, на которую удобно списывать все загадочное, недосказанное и вызывающее сомнения в надежности техники, в действиях человека...

Теория надежности в те годы делала первые робкие шаги. И тем не менее методом проб и ошибок нащупывались пути создания специализированных дирижаблей. Таким специализированным был и «Диксмюде» L-72. Немцами он предназначался для высотных (свыше 6000 метров) бомбардировок Лондона. Рассчитанный на короткое (не более одних-двух суток) пребывание в воздухе. Столько же могли непрерывно работать и моторы «майбах».

Французы, получив «Диксмюде», словно старались бросить вызов всем прочностным параметрам дирижабля. Провели некоторые доработки. Поставили пассажирскую гондолу, установили дополнительные баки для горючего — нагрузка на каркас и без того ослабленный. Полеты с большой нагрузкой и на дальние расстояния, эксплуатация двигателей на износ. И наконец, этот странный полет с экипажем, значительно превышающим штатное расписание в зимнее, неспокойное время, в районе, где приземлиться такому гиганту практически невозможно. Признать ошибки эксплуатации, подготовки, обеспечения ее безопасности — значит положить пятно на военное ведомство. И выбирается проверенный путь — виновата стихия.

Сразу же после катастрофы маститые немецкие дирижабле-строители в открытую заговорили о том, что так тщательно пыталась замолчать или утаить комиссия по расследованию.

«Последний полет «Диксмюде», — заявил профессор Парсе-валь[79], — проходил без прежних тщательных приготовлений. По израсходовании всего горючего дирижабль был вынужден выкинуть весь балласт и мог превратиться в свободный воздушный шар. Потом поднялся на большую высоту, где газ расширился и вытек, и затем начал спускаться вниз. Остановить падение такого крупного дирижабля практически невозможно...»

«...Существует полная неясность относительно промежутка времени между восемью часами вечера 20 декабря, когда дирижабль заметили около Бискры, и тремя часами утра 21 декабря, когда он, по-видимому, упал в море около берега Сицилии, — отметил Гуго Эккенер[80], строитель «Цеппелинов». — Заставляет задуматься и тот странный факт, что из гондолы управления выпало тело одного командира. Я считаю, что часть моторов, которые нуждались в отдыхе и обслуживании после двухдневной работы, отказала еще в горах Алжира...» Мнения веские, и мы их учли в своем расследовании.

Вот что произошло в ночь с 20 на 21 декабря 1923 года в 2 часа 27 минут по парижскому времени. После изменения курса вечером 20 декабря дирижабль мог уйти на юго-восток в пустыню. Переждать бурю и вновь лететь по плановому курсу в город Алжир. Такое решение было бы самым разумным, если бы в пустыне были полевые лагеря базирования с причальными мачтами и запасами горючего. Совсем недорогие, как того и требовал Дюплесси. Остаться же в пустыне, где на сотни километров нет ни единого человека, без горючего, а значит, с неуправляемым дирижаблем было равносильно его потере. Оставалось единственное, что и предпринял Дюплесси, — медленно отступать к Тунису в надежде пришвартоваться в Бизерте.

Но ураган оказался сильнее, чем предполагал командир. Дирижабль «проскакивал» Бизерту. Ветер менял румб, все более задувая с северо-запада, и Дюплесси принимает решение: развернуться к Италии и уходить как можно скорее. К этому времени, возможно, вышли из строя моторы, и дирижабль стал добычей ветра. Этим и можно, наверное, объяснить, почему расстояние от Бискры до Сицилии «Диксмюде» пролетел меньше чем за семь часов.

Дирижабль находился уже в центре урагана, скорость которого, по метеосводкам, достигала 90—110 километров в час! Ветровые нагрузки на корпус составляли (из-за огромной парусности дирижабля) сотни тонн. И корпус не выдержал. Да он и не был рассчитан на такие экстремальные погодные условия. По нашим расчетам, разлом мог произойти в передней части дирижабля, между командирской и пассажирской гондолами.

Известно много случаев разрушений дирижаблей в воздухе. Так погибли: английский дирижабль R-38 в 1921 году, американский «Шенандоа» в 1925 году, а позже — в 1930 году — английский R-101. Свидетели гибели R-38 (по характеристикам близкого к «Диксмюде») показывали, что дирижабль согнулся пополам. После этого были видны две отдельные падающие половины, причем носовая часть горела ярким пламенем. Среди оставшихся в живых был и командир дирижабля, который находился в командирской гондоле. Он получил опасные ожоги. Трое из спасшихся находились в хвостовой части. Из 49 человек в живых осталось пятеро.

...Рвется ажурный корпус «Диксмюде». Носовая часть дирижабля, объятая пламенем, вместе с командирской гондолой, в которой было, конечно, минимальное количество людей — три-четыре человека, падает в море. (Ее остатки совершенно случайно обнаружили десять лет спустя недалеко от берега, возле местечка Мэнфи.) Дюплесси и получает те смертельные ранения, которые позже отметят медики, осматривавшие его тело. Они заключили, что на него обрушился удар огромной силы. Как будто командир с размаху ударился о какое-то твердое препятствие. И вместе с тем на теле и обломках гондолы нет ожогов. На руке Дюплесси была перчатка, и это давало основание утверждать, что в момент катастрофы он находился на своем посту у открытого люка кабины.

Облегченный и теперь уже неуправляемый «Диксмюде» становится игрушкой ураганного ветра. Как это было пятью годами раньше с его двойником L-50 после неудачного налета на Лондон. Северо-восточнее Парижа он задел гондолой за землю. Гондола оторвалась, и почти весь экипаж французы взяли в плен. Облегченный дирижабль с несколькими мотористами, продрейфовав над всей Францией, унесся в Средиземное море и бесследно исчез. Такая же участь в 1928 году постигла дирижабль «Италия». Возвращаясь с Северного полюса, он внезапно отяжелел и жестко коснулся льда. Гондола оторвалась. Шестерых членов экипажа вместе с оболочкой унесло ветром, и дальнейшая судьба их неизвестна.

Куда могло отнести неуправляемый «Диксмюде»? И мы снова обращаемся к фактам, которые комиссии отбросили как не согласующиеся с их версией. Что это за факты? Ну скажем, почти сутки спустя после того, как остановились часы командира, сигнал бедствия с дирижабля заметил капитан итальянского пакетбота «Порт Александретта», который следовал курсом Неаполь — Бенгази. По его словам, «Диксмюде» летел на восток со скоростью почти 200 километров в час. Вечером того же дня с судна «Ландскнехт» ясно видели огни дирижабля над тунисским побережьем. В 500 километрах к югу от Сицилии. По сведению наблюдателей, огни исчезли за горной цепью к востоку от поселка Меденине.

И уж, на взгляд комиссий, совсем невероятным выглядело свидетельство часового с поста Айн-Салах. 26 декабря он увидел «Диксмюде» более чем в 1000 километрах от места, где подобрали труп командира! А бедуины видели дирижабль в 200 километрах южнее Айн-Салаха. «...Он летел, — сообщала 28 декабря «Юманите», — в направлении поселка Таманрассет. Патрули немедленно отправились по следам дирижабля в направлении плоскогорья Ахаггар.

— Вы уверены, что это был дирижабль? — спрашивал часового представитель тулонской комиссии.

— Да, мсье.

— А может, это была туча?

— Нет, мсье.

— Подумайте лучше, — настаивал офицер.

— Дирижабль, мсье.

— Фу какой вы упрямец!

— Я не мог ошибиться, мсье.

Облик солдата далекого пустынного поста из Сахары, его убежденность в том, что то, что он видит, является именно тем и ничем иным, лучше нас описал Экзюпери.

Положим, солдат с далекого пустынного поста в Сахаре ранее мог и не видеть дирижабля. Но семь дней назад, 19 декабря, этот гигант действительно проплыл над Айн-Салахом. Его ждали. Гарнизон был предупрежден. На чудо в небе глазели все, оно висело и даже сбросило почту. И сегодня эта сигара длиной почти в четверть километра, проплыви она над любой столицей, привлекла бы внимание пресыщенных информацией горожан. А тут в пустыне! Конечно же солдат ее запомнил.

Но чем подкрепить свидетельство упрямого солдата пустыни? По нашей просьбе сотрудник Гидрометцентра СССР, кандидат географических наук М. Мастерских воссоздал синоптическую обстановку, соответствующую 20 — 26 декабря 1923 года в районе Северной Африки и западной части Средиземного моря. По этой карте были «проиграны» варианты движения свободного аэростатического тела — им должен был стать дирижабль.

«Запустили» дирижабль с того места, где было найдено тело командира. Гидрометцентр рассчитал скорости ветров и сделал заключение. Двигаясь от побережья Сицилии по эллиптической траектории вдоль линии изобар последовательными курсами: юго-восток, юг, юго-запад, к вечеру 26 декабря это условно взятое тело вполне закономерно окажется над... Айн-Салахом или его окрестностями[81].

Значит, часовой не ошибся! Вероятность появления дрейфующего дирижабля вновь в центре Сахары была велика. Возникает вопрос, а почему же за эти дни никто из невольных пленников «Диксмюде» не воспользовался парашютом? На первый взгляд так и надо было поступить. Но первый день дирижабль дрейфовал над морем, а последующие — уже над пустыней. Кто же решится покинуть хотя и неуправляемый, но дрейфующий при слабом ветре дирижабль и очутиться один на один с пустыней, по которой рыщут до конца не усмиренные племена? Так, вероятно, и влекло их ветрами, пока, потеряв подъемную силу, дирижабль не опустился где-то в обширном пустынном районе плоскогорья Ахаггар южнее или юго-восточнее Айн-Салаха.

Как и океан, пустыня подолгу хранит свои тайны. Во время налета на Севастополь 27 июля 1916 года бесследно исчез в Черном море дирижабль фирмы Шютте-Лянца. Приблизительно в то же время, что и «Диксмюде», исчез над Сахарой легкий английский самолет. Поиски были организованы широко. А нашли самолет случайно, уже в шестидесятых годах. Малоповрежденным. Под крылом от палящего зноя прятался мумифицированный труп. Рядом — дневник. Очень подробный. Трагический. Писался до последней минуты и с полным сознанием неизбежной смерти.

Возможно, лежат рядом с разрушенным временем, полузасыпанным остовом «Диксмюде» и дневники французских воздухоплавателей. Как знать, что написано в них с того момента, когда земля получила последнюю радиограмму, за дни неторопливого дрейфа от места, где море поглотило их командира.

...Дирижабли родились раньше времени. Удачно использовав статическую, всплывную силу газа, они оказались беззащитными перед сложнейшими атмосферными явлениями, досконально еще не изученными и сегодня. Ураганные ветры, грозовые разряды, обледенения, статическое электричество и многое другое и доныне служат серьезными помехами авиации, хотя и многократно уменьшенными но отношению к современным самолетам, летательным аппаратам тяжелее воздуха. Эти явления оказались вовсе «не по зубам» дирижаблям, механизмам, тоже соответствующим уровню инженерной мысли и достижениям техники своего времени. Думается, одна из причин такого порядка и погубила «Диксмюде».

Но грядет новая эпоха, новая ступень развития техники. И небо вновь увидит дирижабли. Это будут лайнеры из металлов, которые сегодня еще, возможно, не вышли из стен лабораторий. Материалов иных физических характеристик. Не водород, а негорючий гелий, способы получения которого в промышленных масштабах будут несравненно дешевле, чем сегодня, наполнит дирижабли. Как знать, возможно, и останутся двигатели внутреннего сгорания, работающие на подорожавших нефтепродуктах. И это обстоятельство может существенным образом сказаться в пользу дирижаблей при сравнении их экономических характеристик с самолетами.

Наконец, бортовая ЭВМ чутко отреагирует на любые изменения погоды, и рулевое управление, построенное на максимальном использовании автоматики, парирует все капризы ветра, атмосферного давления — всего того, что и приостановило развитие дирижаблестроения.

Необходимость же аппаратов легче воздуха в недалеком будущем при научных исследованиях, как средство массового туризма, как летающих кранов, переносящих крупногабаритные грузы в труднодоступные места, весьма ощутима.

И может быть, над Францией, над Тулоном и взметнувшимся ввысь памятником погибшему экипажу величественно проплывет новый «Диксмюде». Пересечет Средиземное море, оставит под собой Сахару, которая, по нашему убеждению, и хранит эту тайну...

Принцессы Атлантики

В великих деяниях человечества, именно потому, что они так высоко возносятся над обычными земными делами, заключено нечто непостижимое; но только в том невероятном, что оно совершило, человечество снова обретает веру в себя.

Стефан Цвейг

Тот июльский вечер 1927 года в лондонском ресторане «Савойя» был обычным. Разносили ароматные спагетти. Пили терпкое вино. Звучала музыка. Пары танцевали чарльстон, фокстрот, медлительное танго.

За угловым столиком двое мужчин и элегантная пожилая дама рассеянно наблюдали зал и вполголоса разговаривали. Можно подумать со стороны — обычная светская беседа. Впрочем, если прислушаться, мнение сложилось бы иное. Тема модная — авиация. Разговаривают же далеко не дилетанты.

— Ну хорошо. Линдбергу с «райтом» в 250 сил удалось тридцать три часа продержаться в воздухе, — говорит дама. — И вы понимаете, что основной враг одиночки пилота — сон.

Она замолчала, сбила столбик пепла с сигареты. Ждала ответа.

— Я бы ко сну добавил еще и встречный ветер. Если бы ветры дули, как хотят корабли! Но, увы... — задумчиво проговорил высокий светловолосый ирландец полковник Фред Минхин. Он был немного меланхолик, хотя это ему не помешало стать одним из известнейших пилотов времен первой мировой войны. Но шеф-пилот дальных авиалиний Королевского воздушного флота был в штатском, как и его друг капитан Лесли Гамильтон, ныне частный коммерческий пилот.

А теперь работа была спокойная, ровная, и оба чувствовали, что при такой уравновешенности из жизни как бы испаряется соль. Потому предложение принцессы Людвиг Левенштейн-Вертхайм, в авиационных кругах больше известной под именем Анны Сейвл, встретиться и обсудить одну заманчивую идею они восприняли с интересом.

Нет, это не была прихоть скучающей богатой леди. Принцессу они знали как опытного пилота, в одиночку перелетевшую Средиземное море из Египта во Францию, и как отважную спортсменку-горнолыжницу. Как человека, который не бросает слов на ветер.

И принцесса Анна заговорила об Атлантике. С незапамятных времен Атлантика служила «полигоном» для испытания средств сообщения и связи между Старым и Новым Светом. Ее пересекали драккары викингов и крутобокие испанские галеоны. Бороздили первые пароходы и огромные лайнеры. Зимой и летом. С востока на запад и с запада на восток. Соединяли континенты телеграфными подводными кабелями и радиоволнами через эфир.

Пытались перелететь и на воздушных шарах. И конечно же проверка возможностей самолета, надежности моторов, точности навигационных приборов и искусства штурманов в многочасовой схватке с пространством и стихией должна была состояться именно над Атлантикой и нигде больше.

Человечество требовало рекордов. Лорд Нортклиф, богатейший газетный магнат, обещал 10 000 фунтов первому авиатору, который пролетит над Атлантикой в том или ином направлении без посадки и меньше чем за 72 часа. Из-за направления преобладающих ветров полет с запада на восток считался наилучшим. И потом, в конце многочасового пути лучше очутиться над густонаселенной Европой, чем безжизненной тундрой Лабрадора.

Первыми приняли вызов англичане Хоукер и Грейв. 18 мая 1919 года они вылетели на одномоторном «Сопвиче» с Ньюфаундленда и через несколько часов... приземлились... в океане. Десять дней спустя газеты запестрели аршинными заголовками: «Через Атлантику за 11 дней. Триумф четырехмоторного гидроаэроплана «Кертисс»». Далее сообщалось, что шесть американских морских летчиков, отправившись 16 мая из Сент-Джонса на Ньюфаундленде, прибыли 27 мая в Лиссабон, после недельной остановки на Азорских островах. Пилотам устроили овацию, но приза не вручили.

Фортуна улыбнулась месяц спустя двум демобилизованным английским летчикам: двадцативосьмилетнему Джону Алькоку и тридцатилетнему штурману Артуру Брауну. Они стартовали 14 июня с того же Ньюфаундленда, и через 16 часов 12 минут двухмоторный биплан «Виккерс-Вими» увяз носом в болоте возле ирландского города Клифден. Полет изобиловал драматическими событиями. На высоте 2600 метров при скорости 160 километров в час Брауну пришлось совершить несколько акробатических путешествий по крылу к моторам, счищать лед с карбюраторов. Король Георг V пожаловал смельчакам дворянство, а Уинстон Черчилль лично вручил долгожданный приз. А потом долгих семь лет Атлантика не слышала гула авиационных моторов…[82]

Ньюфаундленд — это еще не Америка, а Ирландия — не Европа — так считал богатый, живущий во Франции баск Раймон Ортег. И предложил награду в 26 000 долларов «первому пилоту, который совершит беспосадочный перелет из Парижа в Нью-Йорк или в обратном направлении». На одной чаше весов — 8000 километров над океаном. На другой — тихоходные самолеты, без радиолокаторов, радиокомпасов, с примитивными навигационными приборами.

Первым попытался навести воздушный мост между континентами ас первой мировой войны француз Рене Фонк. В конце сентября 1926 года его трехмоторный самолет, забитый до отказа горючим, загорается на взлете в нью-йоркском аэропорту. Фонк чудом остается в живых. В пламени погибают французский радист

Шарль Клавье и русский механик Яков Исламов — первые жертвы «битвы за Атлантику».

А 8 мая 1927 года газеты сообщили, что два француза — капитаны Шарль Нэнжессер и Франсуа Коли — вылетели из Парижа в Нью-Йорк на одномоторном биплане «Белая птица». На борту «летающего бензобака», как окрестили его журналисты, красовалась эмблема Нэнжессера — червовый туз с гробом, черепом и двумя скрещенными костями, будто бы принесший бывшему асу победу в 45 воздушных боях. Во второй половине дня 9 мая поступило сообщение из Бостона: ««Белая птица» проследовала к Нью-Йорку». Спустя час парижане рвали из рук газетчиков специальный выпуск «Прессы» с описанием торжественной встречи двух пилотов: «...Нэнжессер и одноглазый Коли, сев на воду, мгновение оставались неподвижными. Потом поднялись и обнялись. К самолету подошла моторная лодка и повезла героев к набережной. Их ожидала огромная толпа...» Официально подтверждая сообщение, специальный аэроплан выпускал в небо Парижа ракеты. Потом после нескольких часов томительного безмолвия в вестибюлях редакций главных газет появилось объявление: «Никакого официального подтверждения о прибытии Нэнжессера и Коли нет». Их исчезновение подтвердилось 10 мая. Разъяренная толпа парижан швыряла камни и жгла на улицах лживый специальный выпуск[83].

Через 12 дней приз Ортега завоевывает Чарльз Линдберг, он пересек океан на одномоторном аэроплане «Душа Сент-Луиса». Спустя месяц над океаном проносятся еще три самолета. Эти рекорды фиксировались, подробно описывались. Простые летчики в считанные часы становились известнее глав самых великих государств. Но существовала и одна несправедливость. В этих захватывающих гонках не участвовали женщины.

И вот теперь через три месяца после ошеломляющих рекордов перелетов Линдберга, Бэрда, Чемберлина и Левинэ из Нового Света в Старый — такую же попытку, но в обратном направлении, что несравненно труднее (ведь навстречу господствующим ветрам), хочет предпринять женщина. И не помогут ли ей мужчины, одни из самых опытных пилотов Британии? Она — патриот своей страны и считает, что этот будущий рекорд должен принадлежать Англии.

Минхина не пришлось долго уговаривать.

— Это как раз тот шанс, который я искал, — ответил полковник. Они с Гамильтоном давно уже хотели перемахнуть через океан, да не было денег.

Но сейчас Гамильтон колебался. Капитан не любил полеты над открытой водой. Над землей спокойнее. И все же под конец вечера вино, уютная обстановка ресторана, энтузиазм Минхина, очарование принцессы подействовали размягчающе.

— Лечу! — заявил он.

И спохватился, хотел дать отбой, да не положено мельтешить джентльмену. А таковым неотразимо красивый Лесли Гамильтон считал себя по праву. Для себя создал он образ человека более сильного, чем был на самом деле.

Подходящего английского самолета не нашлось. Выбор пал на голландский одномоторный «Фоккер Ф-VIIA». Несколько утешало национальную гордость то, что мотор «бристоль-юпитер» в 450 лошадиных сил был английским.

Потянулись дни за скрупулезными техническими расчетами. Выходило, что для перелета в Канаду самолет придется превратить в летающий бензобак и подыскать длинную взлетную полосу. Такая полоса оказалась только в Упейвоне, а от этого города до Оттавы — 5800 километров. Минхин надеялся покрыть это расстояние за 36 часов, но встречные ветры могли запросто «съесть» бензин еще до подхода к американскому побережью.

В те времена принято было давать самолетам собственные имена. «Фоккер» в честь покровителя всех путешествующих по небу назвали «Святым Рафаэлем». Готовили его тщательно, с британской основательностью. И уже поступали сведения: вот-вот вылетят французы, немцы, американцы...

— Если и опередят, то не хочу, чтобы американцы, — беспокоилась принцесса Анна.

— Почему вы так против американцев? — поинтересовался Гамильтон.

— Есть особые причины...

Англичанка, она в 1897 году вышла замуж за немецкого принца. А через два года муж погиб на Филиппинах. Принц сражался в рядах испанцев против американцев. Анна восстановила свое британское подданство, но прониклась особой нелюбовью к американцам.

25 августа «Святой Рафаэль» был готов к вылету. Минхин и Гамильтон поселились в летной гостинице и стали ждать подходящей погоды. Вездесущие репортеры ходили за ними по пятам и ни днем ни ночью не давали покоя. Синоптики, как назло, сообщали о сильных западных ветрах над Атлантикой. Принцесса сидела в Лондоне и не торопилась раскрывать своих планов. А тут еще все газеты наперебой кричали о подготовке к полету соперников — англичан, французов, американцев. И нервы у Гамильтона стали сдавать. «...Я не думаю, что нам удастся пересечь океан, — признался он одному из офицеров. — Когда я соглашался, то полагал, что у нас шансы пятьдесят на пятьдесят. Но сейчас я уверен, что мы не доберемся». «Зачем же вы вообще летите?» — удивился его собеседник. «Я должен это сделать, иначе мне не вынести насмешек».

Вечером 30 августа звонок принцессы пилотам из Лондона: «Конкуренты готовы. Мы должны вылететь завтра. Прогноз погоды благоприятный. Я буду в Упейвоне в 6.30».

Вечеринка в гостинице затянулась далеко за полночь. Гамильтон непрерывно заказывал пианисту популярную песенку «Мое сердце остановилось». Напрасно присутствующие просили его пойти отдохнуть: «Святому Рафаэлю» надо было подняться в воздух не позже половины восьмого, чтобы засветло попасть в Оттаву. «...У нас будет много времени для сна, когда мы прилетим, и будет постоянный отдых, если мы не доберемся», — отрешенно бормотал захмелевший Гамильтон.

...Унылое туманное утро. Минхин в безукоризненном отутюженном костюме и свежайшей сорочке. Его можно принять за человека, собирающегося предпринять утреннюю прогулку. «Все нам благоприятствует, — говорит он журналистам. — Самолет в прекрасном состоянии, нужная погода, благоприятный ветер». Гамильтон бледный как смерть, едва сдерживает слезы. «Это ужасная пытка. Это ужасное испытание», — бормочет он. «Роллс-ройс» принцессы выкатывает на летное поле, и ненадолго выглядывает солнце. Одета она несколько экстравагантно — в лиловые кожаные бриджи и желтые меховые сапоги.

Принцессе, она только что вышла из машины, предлагают чашечку кофе.

— А можно немного и бренди? Я думаю, архиепископ Мой-сон при благословении не почувствует запах спиртного.

Как ни хотели вылет обставить поскромнее, вездесущие репортеры были уже на аэродроме. Экипаж поднимается в самолет. Гамильтон торопливо сует провожающим деньги: «Отдайте механикам. Пусть лучше им, чем рыбам...» Леди Анна села на кресло, что сразу за пилотской кабиной, в ноги поставила корзинку с провизией, шляпные коробки и уперлась головой в один из многих дополнительных бензобаков.

Разбег страшно перегруженной машины был непомерно длинен. Провожающие, а среди них немало авиационных авторитетов, уже решают: самолет не взлетит и к концу полосы пора послать карету «скорой» и пожарный автомобиль.

Но Минхин — мастер своего дела. Самолет в воздухе. Телеграммы разлетелись по всему миру. Канада готовится к встрече. Смотрители маяков американского побережья всю ночь ведут наблюдения. Добровольцы пускают в небо ракеты. На Ньюфаундленде наготове стоят бочки с маслом для освещения полосы. Кто-то первым увидит приближающийся самолет?

Прогноз, поступивший вскоре после взлета «Святого Рафаэля», был тревожным: предсказанный ранее попутный ветер стих. И теперь синоптики ожидали встречный ветер, который будет крепчать к середине Атлантики. Но предупредить об этом Минхина было уже невозможно: на самолете отсутствовало радио...

Назавтра после полудня у летного поля Оттавы, где должен приземлиться «Святой Рафаэль», собирается толпа, выстраиваются вереницы автомашин, репортеры готовят магниевые вспышки.

Но «Святой Рафаэль» запаздывает. К нетерпению ожидающих стала примешиваться тревога. А вот и минули все сроки, когда из баков самолета израсходуются последние литры бензина... С океана наползает непроницаемый ньюфаундлендский туман...

Если у принцессы Левенштейн стремление поставить рекорд было продиктовано желанием не дать завладеть им американцам, то мисс Френсис Грейсон, напротив, хотела прославить Америку. Спустя три месяца после исчезновения «Святого Рафаэля» в сторону Европы должен был стартовать ее голубой гидроплан-амфибия. Теперь уже «райт», правда в 220 сил, понесет женщину над океаном. Реклама подготовлена с размахом. На известность работает все, даже неожиданный пассаж жены губернатора штата Мэн миссис Ральф О’Брюстер. Она была крестной матерью самолета. Разбив о корпус бутылку с традиционным напитком штата — горной ключевой водой, миссис О’Брюстер дала самолету имя «Рассвет» и вручила репортерам несколько необычное заявление. В общем лететь она не рекомендовала. И тому были причины. Наверное, по сложности предстартовых неурядиц подготовка этого полета уже стала своего рода рекордом.

Просили отложить полет до весны и представители фирм Сикорского и Райта. Даже женщина, подарившая Грейсон таинственный могучий талисман: левую ногу кролика, убитого десять лет назад одноглазым негром в темную ночь при новолунии на кладбище, и та присоединилась к хору осторожных.

Доктор Кимбел, поставляющий авиаторам прогнозы погоды, показывал Грейсон синоптические карты и взывал к благоразумию.

Сороковые широты — область повышенного давления и «хронических» циклонов. За месяц проходит их до десяти. Циклоны и порождают сильные западные ветры, которые дуют с завидным постоянством: почти половину дней в году. Зимой скорости ветров достигают иногда 140—170 километров в час. А это крейсерские скорости «фоккеров», «стинсон-детройеров», «левассеров»... За три осенних месяца десять самолетов с английскими, американскими, ирландскими и французскими экипажами пытались проскочить через штормовую Атлантику. «Вернулись вследствие непогоды» — так заканчивались газетные сообщения об очередной попытке.

12 октября погода была скверной. Не улучшилась она и назавтра, на послезавтра. Бесшумно падали листки календаря. Ветер по-прежнему дул свирепо. А тут еще обнаружилась плохая балансировка самолета и неполадка механизма выпуска шасси.

Только 23 октября утром «Рассвет» поднялся в небо. И едва самолет удалось выровнять (пришлось сбросить пять канистр с горючим), как в эфир посыпались радиограммы. Отцу мисс Грейсон. Женам пилотов Штульца и Гольдсборо. Супруге президента Соединенных Штатов миссис Кулидж: «Я приветствую первую леди страны...» Королеве Дании. Губернатору штата Мэн: «...на борту все в порядке».

Однако порядок был неполный. Самолет никак не мог набрать высоту. Появились клубы дыма из правого мотора. Вибрация вывела из строя тахометр. Стараясь удержать самолет от снижения, пилоты сбросили почти три четверти тонны горючего. Спустя четыре часа с тяжелым сердцем повернули назад и шесть часов на одном моторе с трудом ползли против ветра.

Опытный Штульц наотрез отказался участвовать в дальнейших попытках, на его взгляд безрассудных. Фирма «Райт» снова занялась моторами.

Тем временем мисс Грейсон посоветовалась в Нью-Йорке с пилотом Бернтом Бальхеном, который четыре месяца назад пересек Атлантику, и заявила газетчикам, что он согласен заменить Штульца. Бальхен в свою очередь сообщил в интервью, что не поведет самолет, прежде чем он не будет тщательно проверен. Кроме того, у «Рассвета» недостаточный для перелета радиус действия и, вообще, сезон для трансатлантических рейсов уже закончен. Во время этих переговоров стало известно, что известная немецкая летчица Раше не прочь занять вакантное место на борту «Рассвета». Однако Грейсон отвергла кандидатуру красивой фрейлейн: двум женщинам на одном самолете будет «тесно» над Атлантикой.

7 декабря мисс Грейсон объявляет: через три дня старт! И опять досадный сбой. В конце концов решают изменить место старта. Перенести его из Олд-Орчерта на Ньюфаундленд: оттуда до Европы на 900 миль ближе.

И наконец 23 декабря начался полет с первой посадкой в гавани Грейс на Ньюфаундленде. Экипаж «Рассвета» к тому времени претерпел изменения. Место Штульца занял Омдаль, старый друг Амундсена, с которым они почти три года назад чудом избежали смерти около Северного полюса, а потом летали на дирижабле «Норвегия».

В 21 час 45 минут того же дня радисту канадской станции на острове Сейбл показалось, что он различил позывные «Рассвета» и слова: «Что-то не в порядке». Несколько местных жителей в Сент-Джонсе заявили, что слышали звук моторов самолета в субботу ночью. В воскресенье на радиостанции в Конта, к северу от гавани Грейс, перехватили сообщение, которое могло исходить от «Рассвета». В нем говорилось: «Где мы? Можете ли вы определить, где мы находимся...»

Больше «Рассвет» никто не видел. Жена Гольдсборо вскрыла оставленный мужем пакет с надписью: «Не вскрывать до рождества». В пакете оказался чек на 500 фунтов стерлингов. Чек она отдала фонду организации поисков. Искали с самолетов, эсминцев береговой охраны и даже с дирижабля. Метеорологи высказывали реальное предположение, что самолет обледенел, хотя по совету опытного Омдаля его целиком смазали глицерином. Погода же в то время была такой, что корабли из Европы возвращались с опозданием на двое-трое суток и с поврежденными волнами надстройками. Так что, если амфибия мисс Грейсон и села благополучно на воду, шансы выжить практически равнялись нулю.

И может быть, маленький автоматический пистолет, который Грейсон положили перед отлетом в сумочку, пригодился. На вопрос репортера, не является ли пистолет символом власти, она, издерганная беспрецедентно долгими предстартовыми неурядицами, устало сказала — нет. И напомнила историю шести моряков, попавших в ловушку в носовом отсеке подводной лодки, в то время как водолазы пытались их спасти. Мисс Грейсон добавила, что был ли смысл переносить страдания, если надежда на спасение отсутствовала.

...Штормовой декабрь подвел черту попыткам 1927 года. Штормило всю зиму и начало весны 1928 года. Но в один из мартовских дней с английского военного аэродрома Кронвелл вновь взлетает тяжело нагруженный одномоторный моноплан. Курс — в Америку. В кабине с двойным управлением отставной капитан Королевских ВВС Рей Хинчлифф и почти его ровесница, одна из богатейших женщин Англии, тридцатичетырехлетняя Элси Маккей. По расчетам, через 36 часов черный с оттененными золотом крыльями «стинсон-детройер» достигнет берегов Америки и, если позволит погода и остаток горючего, направится в Филадельфию. Это будет двойной триумф Англии: первый удачный перелет над Атлантикой с востока на запад с первой женщиной на борту.

«Райт» тянет нормально. Самое трудное — позади. Почти тайно готовились они целый год! Хладнокровный Хинчлифф, известный своим умением летать в любую погоду, на месте второго пилота. Десять лет назад в аварии Рей потерял левый глаз. И с тех пор летает только на правом сиденье.

Как могло получиться, что еще полгода назад отказавшийся наотрез лететь с миллионером Чальзом Левинэ лишь только потому, что тот хотел взять на борт богатую американку Мобель Болл, сейчас он с Элси? Чары симпатичной Элси тут ни при чем. Рей Хинчлифф был человеком далеко не богатым. Летать с одним глазом становилось все труднее, и скоро быть ему на земле, и перед семьей (жена ждет второго ребенка) во весь рост встанут экономические проблемы. Ну а мисс Маккей предложила ежемесячную плату 780 фунтов, покрытие всех расходов на покупку самолета и организацию рейса и плюс — все деньги, которые поступят за рекорды.

Элси же нужна только слава и, как ни странно, самостоятельность. Дочь могущественного лорда Инчкейпа все время бунтовала против канонов и требований семьи. Вопреки родительской воле в 20 лет она стала актрисой и кумиром золотой молодежи Лондона. Одной из первых женщин Англии получила пилотское свидетельство и делила свое время между небом, кино и сценой.

Перед самым отлетом в отель, где жила Элси, приехали брат и зять. Разговор был тяжелым. Узнав в последний момент о слухах, что дочь вроде бы собирается лететь через Атлантику, лорд Инчкейп послал сыну в Египет телеграмму: «Если это правда, Элси должна отказаться». До последней минуты она верила, что отец может что-то предпринять и разрушить все планы. И успокоилась, как только «Попытка» — так назвала она свой самолет — начала разбег по заснеженному полю Кронвелла. Вся надежда теперь на то, что через полтора суток из-за океана придет телеграмма — все в порядке, мы в безопасности.

Да, безопасность. Хинчлифф под ровный гул мотора подводит итоги атлантических гонок минувшего года. По числу попыток пересечь океан он являлся рекордным. Двадцать один раз стартовали самолеты с обоих берегов. В том числе восемь раз — в сторону Американского континента. Удачных перелетов только пять, и все с запада на восток. На двух самолетах отказывали двигатели, и пилотов-неудачников вылавливали из океана. В шести случаях непогода заставляла ложиться на обратный курс. Без вести пропало 14 человек, из них две женщины (Левенштейн и Грейсон. — Примеч. авт.). Такова мрачная статистика.

Счет 1928 года открывают они. Должна быть удача! Целый год опытнейший Хинчлифф изучал причуды атлантической погоды. Вычислял наилучший маршрут и время. Сам выбрал самолет «стинсон-детройер», доставил его на лайнере «Аквитания» из Америки в Европу. По чертежам Хинчлиффа переделали пассажирский салон. Там теперь дополнительный бак, еще есть 17 специально сделанных алюминиевых канистр. Всего 2200 литров бензина. Этого достаточно, чтобы продержаться в воздухе 40 часов. Уверенность Рея Хинчлиффа стопроцентная. Так он вчера и записал в самолетном журнале.

Рей прислушался. Мотор гудел ровно. Медленно уплывало назад ирландское побережье. Ветер пока попутный. Внизу показались первые айсберги. Если погода сохранится такой, через 23—28 часов они будут над Ньюфаундлендом. Глянул на Элси. Ее профиль в авиационном шлеме четко вырисовывался на фоне наступающего рассвета...

Но в средней Атлантике уже набирал силу шторм. Шестнадцатитысячетонный лайнер «Рипаблик» радировал, что с трудом прокладывает курс против сильного западного ветра и огромных волн.

У берегов Нового Света погода была спокойной. Рыбаки с Ньюфаундленда курсировали вдоль побережья и высматривали самолет. Они ничего не увидели, но это не вызывало беспокойства. Возможно, Хинчлифф прошел Сент-Джонс и направился к Филадельфии. Спустя сутки, когда по-прежнему не было новостей по обе стороны океана, газеты заволновались. В четверг, 15 марта, стало ясно, что «Попытка» уже не может больше находиться в воздухе.

Самолет исчез. И лишь спустя девять месяцев на ирландский берег вынесло шасси, по заводскому номеру которого было установлено, что оно принадлежало самолету, купленному отважным, но суеверным пилотом Реем Хинчлиффом. Он же всегда считал, что женщины на борту приносят несчастье. Никогда не останавливался в тринадцатых номерах отелей. Но по стечению обстоятельств на этот раз вылетел тринадцатого марта.

...Когда миссис Гест, любительница делать самые неожиданные покупки, сказала мужу, что приобрела трехмоторный «Фоккер Ф VII-3м», даже привыкший ко всему мистер Гест несказанно удивился. «Я хочу перелететь через Атлантику, — гордо заявила миссис Гест. — И уже наняла пилота, механика. Мы готовимся».

Мистер Гест пришел в ярость. Были произнесены очень крепкие слова. Британский чиновник Гест оказался решительнее лорда Инчкейпа, и миссис Гест, обливаясь слезами, была вынуждена отказаться от грядущих лавров чемпиона. Правда, не совсем. Она выторговала условие, чтобы океан пересек самолет, принадлежащий именно ей. А так как она по происхождению американка — чтобы летела на нем американская женщина. Ну скажем, симпатичная молодая летчица Эрхарт, о которой недавно рассказывал издатель Джордж Путман. Да, да, Амелия Эрхарт.

Амелии Эрхарт было двадцать три года, когда она в первый раз самостоятельно поднялась в воздух, а через год, в 1924 году, она уже установила рекорд высоты для женщин, превышающий 4600 метров. Лететь через океан мисс Эрхарт согласилась сразу. И не глядя подписывала все контракты, подсовываемые любезным издателем Путманом.

Перед самым вылетом Амелия узнала, что роль ее никак не пилотская. Машину поведут пилот Штульц и механик Гордон. Она лишь пассажирка. Эрхарт бунтует, да поздно — контракты подписаны. И 18 июня 1928 года первая женщина как-то просто, буднично пересекла по воздуху Атлантику.

— Меня везли, как мешок картошки, — сетовала Эрхарт.

Впрочем, едва самолет приземлился в Европе, произошла чудесная трансформация. Сам факт — женщина победила океан — сразу же затмил имена пилота и механика. Пресса неистовствовала. Стрекотали кинокамеры. Вспыхивали «блицы» фоторепортеров.

Издатель собирал золотую жатву и для ее верности — а вдруг героиня опять взбунтуется — поселил ее в своем доме. Мисс Эрхарт пишет рассказ о своем полете «Двадцать часов, сорок минут» и посвящает жене издателя.

Путман слегка морщится... Изворотливый издатель имел другие планы. С женой он разводится и предлагает руку и сердце... Амелии.

Отныне Путман становится импресарио своей новой жены. Дело обретает размах. Сверхлегкие чемоданы для авиапассажиров с этикеткой «Амелия Эрхарт». На сигаретных пачках — она, некурящая, с сигаретой в зубах. Реклама крема от загара. Спортивная одежда. И так далее и тому подобное.

Но Амелия хотела достигнуть в жизни не этого. Она же летчик, черт возьми! А не дитя рекламы.

Четыре года спустя после перелета через Атлантику в качестве багажа она самостоятельно вылетает с Ньюфаундленда по тому же маршруту. Одна в небе. Хоть ненадолго свободная от цепких объятий рекламы.

Перелет оказался действительно трудным, и, когда ее красный «Локхид-Вега» достиг Ирландии и, пугая коров, приземлился на лугу, первый же человек, фермер, спросил Амелию, откуда она.

— Из Америки.

Фермер пожал плечами: мол, всякое бывает. И только две старые девы, преодолев шок от странного наряда небесной гостьи, — на даме кожаные кавалерийские бриджи! — предложили ей чашечку чая.

И снова шквал славы, рекламы, банкетов, приемов. Она едва успевает менять вечерние туалеты. Предполагала ли пятнадцать лет назад скромная сестра милосердия, не окончившая и медицинских курсов, такой поворот судьбы?

Амелии порой становится грустно. Ведь при всем этом она женщина. И ей свойственны обычные женские слабости. Боится темноты, мышей, пауков. Во время полета через Атлантику ее пугает пламя из выхлопных труб. Ей вспоминаются менее удачливые предшественницы: принцесса Левенштейн, Грейсон, Маккей.

Теперь Амелия Эрхарт вся в полете. В августе 1932 года — безостановочный перелет из Лос-Анджелеса в Нью-Йорк. Три года спустя одиночный полет с Гавайских островов в Калифорнию. Некогда спуститься на землю. Познать простые человеческие радости. А Путман готовит новое шоу. Кругосветный полет.

С бортмехаником Фредом Нуннаном Эрхарт облетела на «Локхид-Электре» почти три четверти земного шара. Оставался Тихий океан. Самолет уже в Новой Гвинее. Где-то впереди на расстоянии 4700 километров отсюда на необозримом просторе вод затерялся крошечный островок Хауленд. Предпоследний этап — и финиш в Сан-Франциско!

Курс надо выдержать весьма точно. Ошибка в счислении на 1° на таком расстоянии — и самолет пройдет в 50 километрах от цели.

За перелетом следит мировая пресса. В район острова Хауленд пришло судно-радиомаяк «Итаска». По нему Эрхарт должна определиться окончательно. Через несколько часов томительного ожидания в эфире появились слабые сигналы «Локхид-Электры». Сила их нарастает. Голос Эрхарт слышен совершенно отчетливо. Самолет уже совсем рядом. Блуждает. Горючее на исходе... Потом радиосигналы оборвались...

Ни летчиков, ни даже следов катастрофы не было найдено, несмотря на тщательные поиски. В печати же немедленно поднялась буря толков и пересудов. Была даже версия, что по поручению командования американских ВВС Эрхарт вела разведку японских укреплений на будущем театре тихоокеанских военных действий к северу от официально объявленного маршрута. И что японцы знали об этом. И когда самолет совершил вынужденную посадку не на своем острове, Нуннан и Эрхарт были захвачены японцами. После войны на острове Сайпан эксгумировали могилы американских военнослужащих, погибших в плену, и очевидцы подтверждают: были рядом два трупа в летных комбинезонах. Мужчина и женщина[84].

До сих пор находят в Якутии самолеты, что летали во время войны по воздушному мосту через Аляску и Сибирь в Европу. Открывают многолетние тайны авиационных катастроф песчаные пустыни Африки, джунгли Южной Америки, Юго-Восточной Азии.

И вновь вернемся к принцессе Анне Левенштейн-Вертхайм. Через 14 часов после взлета навигационные огни «Святого Рафаэля» заметили почти над серединой Атлантики с танкера «Джозиа Масей». Самолет точно выдерживал курс. С судна помигали морзянкой, и «Святой Рафаэль» ответил, что все нормально. Опытнейшие Минхин и Гамильтон вместе с Левенштейн приближались к цели. Двигатель работал отлично, и спустя более полусуток не было причин для его внезапной остановки. Условия для обледенения отсутствовали. Ветры дули умеренно, но они были юго-западные и сносили самолет к северу от курса, да ньюфаундлендский туман покрыл обширное пространство Северной Атлантики.

Возможно, в тумане значительно севернее острова Бель-Иль они и пересекли береговую линию Американского континента. Кончилось горючее. Посадка, пусть даже благополучная, на Лабрадоре — одном из пустынных и негостеприимных уголков мира. Специалисты считают: выбраться оттуда экипажу в легкой одежде, без запасов продовольствия и не подготовленному к пешему продвижению по тундре — один шанс из тысячи.

Как знать, возможно, отыщется на Лабрадоре «Святой Рафаэль». И тогда отважная принцесса Левенштейн, полковник Минхин и капитан Гамильтон посмертно будут названы обладателями сразу двух рекордов — первого пересечения Атлантики с востока на запад и первым экипажем, доставившим женщину через океан с континента на континент.

Пленники великой пустыни

И, затерянный в пустыне, среди опасностей, без укрытия, между песком и звездами отделенный от полюсов моей жизни слишком широкой полосой безмолвия, я раздумывал о своем положении. Ибо знал, что, если ни один самолет не найдет меня, — потребуются дни, недели, месяцы, чтобы добраться до этих полюсов.

Антуан де Сент-Экзюпери

Только сверху Сахара предстает во всем своем таинственном и пугающем величии. Огромные пространства сыпучих песков сменяются бескрайними равнинами каменистых плато-хамад. Глаз жадно ищет и не находит никаких признаков жизни в этом царстве зноя и ветра. Оказавшись над этими местами, пилоты с тревожным волнением прислушиваются к работе моторов. Не откажет ли вдруг сердце самолета? Из поколения в поколение авиаторов переходят страшные рассказы о пленниках великого желтого безмолвия. Спросите любого из них, и он скажет, что лучше попасть во власть изменчивого океана, чем оказаться один на один с безжалостной пустыней, которая долго хранит свои тайны...

...Огненный диск солнца всплыл над горизонтом. Залитая потоками света пустыня преобразилась и заблестела, как поверхность океана. Тьма рассеялась над лентой транссахарской автодороги. Под знойными лучами растаяли последние следы утренней прохлады.

— Начинается, — пробормотал капрал Пишар. — Скоро будет как в преисподней.

Сержант Марво, командир французского моторизованного патруля, не слушал шофера. Внимательно оглядывал в бинокль красноватую поверхность бескрайней «земли жажды», как называли эти места бедуины. Через несколько часов белое солнце превратит «джип» в раскаленную сковородку, а до поста в Реггане еще 270 километров.

— Справа вдали какой-то предмет, — прервал он неожиданно разглагольствования Пишара.

— Мираж. Если мы будем гоняться за ним, это может плохо кончиться.

И все же они свернули с дороги. Вскоре машина подкатила к перевернутому одномоторному самолету, с которого была сорвана вся обшивка. Под крылом прятался от солнца полузасыпанный песком труп человека в летном комбинезоне.

Марво снял кепи, перекрестился и расстегнул карман летной куртки. Вынул пилотское удостоверение.

— Билл Ланкастер, — прочел он вслух! — А вот и записка! И он протянул Пишару красную топливную карточку, исписанную карандашом.

«Моей дорогой матери и Чаби. Я надеюсь, что вы получите бортовой журнал и прочтете его вместе. Никто не виноват. Отказал мотор. Я приземлился в кромешной тьме. Журнал привязан к стойке левого крыла. До свидания, мои дорогие. Билл».

Бортовой журнал прекрасно сохранился. На первой странице было выведено каллиграфическим почерком: «Перелет Лимп — Кейптаун. Апрель. 1933 год».

— Этот парень пролежал здесь двадцать девять лет, — прошептал Марво.

...Получить работу тридцатичетырехлетнему пилоту Биллу Ланкастеру не удавалось ни в Англии, ни в Америке. Почти весь мир был охвачен экономическим кризисом. В конце 1932 года он понял, что единственный способ поправить свои дела — установить новый рекорд скорости полета на маршруте Англия — Южная Африка.

Прежний рекорд для легких самолетов, принадлежавший Джиму Моллинсону, был недавно побит английской летчицей Эми Джонсон. В ноябре 1932 года она долетела до Кейптауна за четыре дня 6 часов и 54 минуты. На 11 часов быстрее Моллинсона.

На все сбережения родителей Ланкастер приобрел крошечный биплан «Авро-Авиен» с мотором в 90 сил. Раньше самолет принадлежал известному австралийскому пилоту Кингсфорду Смиту и назывался «Малый Южный перелет». Он мог продержаться в воздухе почти 14 часов и за это время пролететь почти 2000 километров.

«Малый Южный перелет» имел один серьезный недостаток — уступал в скорости «Мотыльку» Эми Джонсон. Ланкастер мог опередить знаменитую летчицу, только сокращая до минимума время при заправках и на остановках отдыхая не более двух часов.

Ранним утром во вторник, 11 апреля, родители Ланкастера приехали в городок Лимп графства Кент, чтобы проводить сына. «...Мой отец сделал все ради меня, — сказал Билл репортерам, — и я обязан победить. В течение нескольких дней о нормальном сне не может быть и речи. Самая трудная задача — отыскать Регган. Это — крошечный оазис на транссахарской автодороге, в тысяче километров к югу от Орана. Там мне надо будет заправиться перед полетом в Гао на реке Нигер. Я надеюсь уже сегодня покрыть 2300 километров и к вечеру добраться до Алжира[85].

В Лимпе было еще темно, когда Билл в летном комбинезоне направился к самолету. В последний момент мать протянула ему пакет с сандвичами и плитку шоколада. Механики убрали колодки, и с первыми лучами солнца нового дня «Малый Южный перелет» двинулся вперед и вскоре скрылся в предрассветной мгле. Было 5 часов утра.

Погода над Ла-Маншем и Францией оказалась слишком плохой для маленького самолета. Ланкастер стал сбиваться с графика полета, в Барселоне потерял еще два часа на заправку.

Маршрут полета Билла Ланкастера

Благополучно пересек Средиземное море, но, когда колеса «Малого Южного перелета» коснулись аэродрома в Оране[86], часы показывали 9 часов вечера. Он отставал от Эми Джонсон уже на пять часов, но еще надеялся наверстать упущенное на следующих этапах перелета.

Утро следующего дня застало Билла над горами Алжирского Атласа. Кабина самолета не освещалась, и он время от времени зажигал спички, чтобы рассмотреть показания высотомера и компаса. Когда взошло солнце, Билл увидел тонкую ленту транссахарской автодороги — единственный надежный для него ориентир в огромной пустыне.

К полудню задул сильный южный ветер. Летучий песок пустыни пришел в движение, подвижные вершины дюн взлетели в знойную атмосферу и повисли в ней. Буровато-красная мгла заволокла горизонт, солнце и дорогу. «Малый Южный перелет» уперся в упругую стену раскаленного воздуха и за четыре часа продвинулся вперед всего на 160 километров...

Песчаная буря продолжалась, когда Билл наконец приземлился в Реггане. С трудом вылез из кабины и побрел искать Мишеля Бореля — представителя транссахарской компании. Тучи песка яростно метались по безлюдным улицам поселка. Верблюды уныло лежали возле хижин. Было нестерпимо душно. Билл нашел Бореля в конторе.

— Проклятый ветер съел все топливо. Мне нужно 60 галлонов. Я очень спешу.

— Но это безумие — лететь в Гао именно сейчас! — вскричал Борель. — Вы собьетесь с курса, а вокруг на 500 километров — ни единого населенного пункта. Вы слышите этот звук? Бедуины говорят: «Песок Эрга поет, зовет ветер, а с ним прилетает и смерть».

Ланкастер ждал час, другой... Он смертельно устал и ясно ощущал крушение своих надежд. Шансы побить рекорд Джонсон окончательно испарились. Но нужно идти до конца и закончить перелет во что бы то ни стало.

— Ветер немного улегся, — сказал он Борелю. — Я должен лететь.

— Желаю удачи. Если завтра к вечеру мы не получим от вас сведений из Гао, то я направлю своих людей вдоль дороги. Разожгите огонь, и вас увидят.

Солнце уже садилось, когда Борель и офицеры поста вышли проводить Ланкастера. Они молча наблюдали за самолетом, который как-то неуверенно набирал высоту, пока тот не превратился в маленькое пятнышко в гаснувшем свете дня и окончательно не исчез, держа курс прямо на юг.

...Луна еще не взошла, и непроницаемая тьма окружала самолет Билла. Время от времени он зажигал карманный фонарик — подарок Бореля — и сверял курс по компасу. Ветер сменил направление и задувал теперь с северо-востока, подгоняя «Малый Южный перелет» вперед и унося его все дальше и дальше от дороги.

Наступило утро. В Гао и на Нигере ничего не слышали о Ланкастере. К полудню в четверг, 13 апреля, стало ясно, что с самолетом что-то случилось.

Застучали телеграфные аппараты. Были оповещены по радио все посты к югу от Реггана. Вечером Борель отправил первый автомобиль вдоль дороги.

Весть об исчезновении Ланкастера достигла Лондона 14 апреля и... не вызвала никакого интереса. Власти не сомневались, что через день-другой все разъяснится. Другие новости были поважнее: пасхальные празднества, гонки, футбол и аварии на дорогах.

...Неожиданно закашлял мотор, и Билл инстинктивно нащупал в кармане талисман — серебряную подковку. Поводил фонариком по кабине: все топливные краны открыты. Двигатель стал давать перебои, и самолет резко пошел на снижение. Билл взглянул на часы: прошло всего полтора часа с момента отлета из Реггана.

Он не видел землю, когда колеса глухо стукнулись о песок. Пропеллер разлетелся вдребезги. Самолет подпрыгнул, перед тем как снова упасть, и перевернулся. Страшная сила швырнула Билла вперед. Он ударился головой о ветровой козырек и потерял сознание...

В себя он пришел через несколько часов. И сразу понял: путь закончен. Солнце еще не взошло, и было прохладно. Отстегнул привязанные ремни и с трудом выбрался из смятой кабины.

Первая мысль, которая пришла в голову, — вода! Если она вытекла, он погиб. Кинулся к самолету, залез в хвост, обследовал канистру и термосы. Слава богу, целы! Десять литров! Хватит на несколько дней.

Разгоралось понемногу утро, сияющее, золотое, огненное. Билл присел на крыло, достал карту и постарался спокойно обдумать свое положение. Рана на голове еще кровоточила. Это чудо, что он не сломал шею и самолет не загорелся. Исправить «Малый Южный перелет» невозможно. Что же лучше: ждать помощи или идти к дороге? До нее, наверное, километров 30 и 260 — до Реггана. А если рискнуть? Взять канистру с водой и направиться к дороге? Тут он вспомнил обещание, которое дал матери и Чаби, — не покидать самолет — и отогнал от себя эту мысль. Если его не заметит патруль, он погибнет через день или два. Да, лучше остаться здесь. Если сэкономить воду, ее хватит на неделю. Каждый вечер будет зажигать сигнальные огни. А днем его наверняка будут искать с воздуха.

Голубое небо стало блекнуть, словно розовато-лиловая дымка покрыла горизонт. Эта дымка становилась все краснее, и скоро само солнце как бы потонуло в ней... Наступила страшная пора полуденной страды. Воздух стал совершенно недвижим, и горизонт слился с небом и землею в одну полупрозрачную мглу.

Бесконечно тянулись часы того первого дня. Раскаленный песок обжигал ноги. Билл достал бортовой журнал и заполнил первую страницу. Дневник поможет сохранить душевное равновесие. Два воробья уселись на обломки самолета. Это хороший признак — дорога близко! Нужно надеяться и помогать тем, кто будет его искать.

Остаток дня Билл провел в напряженной работе. Срывал перкалевую обшивку крыльев и сворачивал самодельные факелы. Солнце пошло вниз, и стало холоднее. Тут он вспомнил, что практически ничего не ел с момента старта в Лимпе. Достал сандвичи, которые приготовила мать, но они уже превратились в камень...

Когда стемнело и на темно-голубом небе высыпали тысячи серебристых звезд, Билл, не отрываясь, стал смотреть на восток, где была далекая дорога. Нетерпеливо посматривал на часы, но время, казалось, остановилось. Поисковая машина, наверное, уже вышла из Реггана. В половине десятого не выдержал, обмакнул в бензин и зажег первый факел. Тот горел десять секунд ослепительным пламенем, которое должны были увидеть за 30 километров.

Всю ночь Билл жег факелы один за другим, напряженно вглядываясь в темноту. Рассвет застал его под крылом, дрожащим от холода и с ужасным чувством разочарования. Патруль его не заметил.

Власти в Сахаре сделали все возможное и даже больше. Борель сдержал свое обещание и выслал машину, но люди в ней не видели никаких сигналов. Искали Ланкастера и с воздуха к северу от реки Нигер: авиаспециалисты были уверены, что авария случилась неподалеку от Гао из-за нехватки горючего. Никому и в голову не приходило, что «Малый Южный перелет» упал в 65 километрах от транссахарской дороги и так близко от Реггана!

Тем временем в Лондоне Чаби Миллер тщетно обивала пороги официальных учреждений. На все просьбы о помощи она получала стандартный ответ: сейчас пасхальные праздники, и сделать ничего нельзя. Ланкастер уже мертв — таково было мнение чиновников. А если и жив, любая помощь из Лондона все равно придет слишком поздно.

...Утром в пятницу Билл подсчитал свои запасы воды. Он выпил уже полтора литра! Это больше той нормы, на которую он рассчитывал. Но нельзя отчаиваться! Скорее за дело! Надо снять обшивку со второго крыла и пополнить запасы факелов: ночью он так понадеялся на успех, что сжег их слишком много. Да и в коробке осталось всего восемнадцать спичек.

Каждые полчаса Билл отпивал от фляги, борясь с искушением сделать большой освежающий глоток. В голове невыносимо стучало, глаза невольно закрывались от страшного света, царившего вокруг, и в них, словно в волшебном калейдоскопе, ежеминутно менялись цвета в самых режущих и кричащих сочетаниях. В полдень, когда стало совсем невмоготу, он снял самолетный компас и вылил его содержимое себе на голову, наслаждаясь кратковременным чувством прохлады. День проходил, но не было никаких признаков, что его ищут с воздуха.

В субботу Билл проснулся с твердым намерением протянуть как можно дольше. После полудня налетел свирепый самум, и пустыня превратилась в настоящий песчаный хаос. Билл обмотал голову рубашкой, но песок набивался в рот сквозь опаленные потрескавшиеся губы и скрипел на зубах. В этот день он выпил полтора литра воды и с трудом удержался, чтобы не распечатать канистру. Когда солнце зашло, зажег обломки пропеллера и несколько факелов. Безмолвна и мертва была пустыня, и только мерцающие звезды холодно смотрели сверху...

Ночью внезапно пошел дождь. Огромные капли, величиной с пенни и холодные как лед, падали на обшивку. Прежде чем Билл сообразил, что надо делать, ливень прекратился так же внезапно, как и начался, не оставив ничего, кроме крошечных шариков мокрого песка.

Все воскресенье Билл лежал под крылом, припоминая подробности полета, и заносил их в бортовой журнал. Свое нынешнее положение описал с полным самообладанием и философским спокойствием. Канистра с водой уже наполовину пуста, и винить некого.

Когда сумерки перешли в ночь, Билл увидел на востоке длинную полосу света. Это самолет! Дрожащими руками схватил факел, обмакнул в бензин и зажег. Пилот обязательно увидит его сигнал, и утром за ним придут! Можно отпраздновать свое спасение и выпить воды сверх рациона.

Но когда солнце вновь встало в свой страшный дозор, Билл покорился своей судьбе. А когда пришла ночь, уже с трудом осматривал горизонт и прислушивался к звуку самолета, который никогда не прилетит. И все же нашел в себе силы сделать запись в дневнике твердым и разборчивым почерком. Дневник обязательно должен сохраниться и рассказать о том, как Билл Ланкастер мужественно встретил свое последнее испытание в жизни.

«Упаковываю журнал в самолетную обшивку» — он написал эти слова и поставил точку. Крест-накрест перевязал пакет проволокой и накрепко прикрепил к стойке крыла.

...Он прожил еще один день и одну ночь. И когда взошло солнце, достал топливную карточку и сделал последнюю в своей жизни запись: «Начинается рассвет восьмого дня. Нет ветра. Все еще прохладно. У меня нет воды. Я терпеливо жду...»

Билл Ланкастер вступил в схватку с пространством и стихией с отчаянием пилота-одиночки: без тщательной подготовки, трезвой оценки своих возможностей. Закономерная цепочка событий перелета завершилась мучительной агонией в самом сердце Сахары. Возможно, все сложилось бы по-иному, если бы сел он в кабину «Малого Южного перелета» не надломленным... Конечно же попытался бы склонить в свою сторону чашу жизни и смерти. Как хотел это сделать экипаж самолета «Леди, будьте хорошей».

Маршрут самолета «Леди, будьте хорошей»

...Осталось позади побережье Средиземного моря с многолюдными городами. Песчаные дюны уступили место огромной, твердой, как гранит, каменистой равнине. Двухмоторная «Дакота» приближалась к центру нефтяной концессии в 600 километрах к юго-востоку от Бенгази.

Пилоты чувствовали себя первопроходцами. Натренированным взглядом оценивали местность. Тень самолета скользила по земле, на которую столетиями не ступала нога человека.

— Самолет внизу! — неожиданно закричал второй пилот Рой Томсон.

Большой четырехмоторный самолет, подобно гигантской птице, приник к земле, как бы собираясь тотчас взлететь. По следам было ясно, что он врезался в землю под небольшим углом.

— «Либерейтор», — безошибочно определил первый пилот Рой Гамильтон.— Как он попал сюда?

Сообщение экипажа «Дакоты», а дело происходило в ноябре 1958 года, никого не заинтересовало. «Здесь какая-то ошибка, — заявили официальные власти. — «Либерейторы» не используются в этих местах уже лет пятнадцать. Даже во время войны они никогда не залетали так далеко в глубь пустыни». Местонахождение загадочного самолета пометили на карте и вспомнили о нем только спустя год.

...Три вездехода медленно продвигались на юг. Час за часом удушливое безмолвие Сахары нарушалось только ревом моторов и лязгом гусениц. «Либерейтор» заметили издалека. Подбирались к обломкам с опаской. Серебристая поверхность фюзеляжа, отполированная ветрами, блестела на солнце. На нем краской было выведено название самолета: «Леди, будьте хорошей» — первые слова одной из популярных песенок тридцатых годов — и крупные цифры «64» — его номер. Шаги гулко отдавались в пустом корпусе. Вокруг — никаких следов экипажа. В питьевых бачках еще плескалась вода. Покачивалась на крючке фляжка с кофе. На штурманском столике лежал бортжурнал. Последняя запись в нем была сделана шестнадцать лет назад.

...В воскресенье, 4 апреля 1943 года, «Либерейтор» с экипажем из девяти человек вылетел с аэродрома Солук, неподалеку от Бенгази, в направлении Италии. В 9 часов вечера командир самолета Вильям Хаттен, выполнив задание, лег на обратный курс.

Обычный рейс подходит к концу. Экипаж уже мечтает о заслуженном отдыхе после тринадцати часов, проведенных в воздухе. Стрелки радиокомпаса на своих местах. Самолет в зоне луча при водной станции на базе в Солуке. Все, кажется, было учтено до мелочей. Кроме одной детали...

В те времена радиолокационные станции обнаружения имели существенный недостаток: не могли различить между правильным пеленгом и его диаметрально противоположным. Таким образом, нельзя было проверить, куда направлялся «Либерейтор»: к станции или от станции. Штурману сообщали курс по отношению к станции, и наземные операторы полагали, что самолет приближался к Бенгази со стороны моря.

...В полночь «Леди, будьте хорошей» проскочила побережье, закрытое плотной дымкой, и углубилась в пустыню. Усталые пилоты не заметили, как на мгновение упали стрелки радиокомпаса, когда они пролетели над Бенгази. Четыре мощных мотора уносили экипаж все дальше и дальше на юг. Когда Хаттен вышел в эфир, самолет оказался уже вне зоны действия базовой радиостанции. Напрасно искал он очертания береговой линии или какие-нибудь другие приметы: вокруг не было ничего, кроме безбрежного песчаного моря...

Штурман Хейс отчаянно пытался сориентироваться. Моторы стали давать перебои, вырабатывая последние литры горючего. Хаттен не рискнул садиться ночью в незнакомой местности. «Бензин кончается, ребята,— объявил он по внутренней связи. И скомандовал: — Всем покинуть машину». Выдернул шнур переговорного устройства с тяжелым бронзовым штепселем на конце, включил автопилот и последним выбросился на парашюте.

«Леди, будьте хорошей», помигивая навигационными огнями, плавно снижалась и вскоре растворилась в темноте...

Куда же исчезли девять человек? Тайна приоткрылась только в феврале 1960 года. Поисковая партия наткнулась на выложенные из камней треугольники, которые цепочкой тянулись на каменистом плато к северо-западу. В 40 километрах от песчаного моря непонятные знаки внезапно пропали. На границе дюн был найден дневник.

...На рассвете 5 апреля 1943 года они собрались вместе. Весельчак Хейс и второй пилот фаталист Тонер. Радист Мор и бортинженер Рипслингер. Стрелки Шелли, Ламотт и Адамс. Не было только молчаливого бомбардира Воравки. Он выбросился из самолета одним из первых и бесследно пропал.

Совещались недолго. Штурман Хейс был уверен, что они находятся от побережья самое большее в 130 километрах. Такое расстояние можно пройти за два-три дня. «В таком случае, — заявил Тонер, — искать самолет не имеет смысла. Неизвестно, сколько времени он продержался в воздухе. А при падении, наверное, развалился на части вместе с рацией». Значит, путь только один — на север.

Когда взошло солнце, восемь человек двинулись к спасительному побережью. С одной фляжкой воды (вторая была у Воравки) и несколькими пакетами неприкосновенного запаса. Захватили и купола парашютов — укрываться холодными ночами, делать опознавательные знаки и собирать воду. В пустыне все они оказались впервые и не знали, что в этих местах никогда не бывает росы и десятки лет не выпадает и капли дождя...

Никто из экипажа не догадывался о действительном положении вещей. «Либерейтор» совершил удачную беспилотную посадку всего в 40 километрах к югу от места их сбора, и все снаряжение сохранилось. А сами они оказались в... 640 километрах к юго-востоку от Бенгази и в 500 километрах от ближайшего населенного пункта на побережье. В центре серира — твердого, как гранит, выжженного солнцем каменистого плато, которое с трех сторон сторожили непроходимые пески, а с юга — высокий горный хребет.

Дневной зной сменялся ледяным холодом ночей. По дороге они собирали камни и выкладывали большие треугольные знаки в надежде, что их заметит поисковый самолет. Шли ночью. Через каждые пятнадцать минут присаживались отдохнуть, и Тонер делал краткие записи в своем дневнике. Утром 8 апреля они наткнулись на развилку старых дорог: одна уходила на северо-восток, другая — на северо-запад.

Хейс достал из планшета карту, все столпились вокруг него и стали обсуждать, в каком направлении идти дальше. На карте, которая охватывала район Ливийской пустыни всего на 360 километров к югу от побережья, никаких дорог не значилось. Правда, обозначен был оазис Джарабуб, но, по общему мнению, он находился далеко на юго-востоке. А побережье было уже совсем близко, наверное, в нескольких десятках километров.

— Повернем на северо-запад, — решил Хаттен. Никто не возражал. И они свернули на дорогу, теряющуюся в песках...

Днем столбик термометра поднимается почти до 60°, и негде укрыться от палящего солнца, которое выжигает глаза. Кажется, что в этом раскаленном аду даже камни превратились в пылающие головешки. «...Каждый из нас постепенно слабеет, — отмечает Тонер вечером 8 апреля. — Не можем долго идти. Снова после полудня очень жарко. Не можем спать. Очень страдаем от песка»[87]. Переходы становятся все короче, а привалы длиннее. И нет уже сил складывать указатели.

Иногда на пути попадаются скелеты животных, тщетно пытавшихся пересечь пустыню. Немые свидетели давнишних трагедий навевают на путников мрачные мысли. Днем они зарываются в песок, спасаясь от безжалостного солнца. Каждый день выпивают по глотку воды, который отмеряют крышкой фляжки. В ней помещается немногим больше одной столовой ложки живительной влаги...

За четыре дня восемь человек прошли 105 километров и около полуночи 9 апреля вплотную приблизились к внушающему ужас началу песчаных дюн. Ноги вязли в предательски мягком песке, который становился все глубже. «...У всех плохо с глазами, — пометил в дневнике Тонер. — Все еще идем на северо-запад». Ощупью бредут они всю ночь, скользя и падая, повинуясь светящейся стрелке компаса. И продолжают верить: вот-вот вдали блеснет с первыми лучами солнца синяя полоска моря.

Утром вперед, за помощью, навстречу холодному северному ветру ушли только трое: Шелли, Мор и Рипслингер. Так было решено на последнем совещании экипажа. Пять человек, которые уже не в состоянии держаться на ногах, остались возле песчаного холма. Весь день они лежали, укрывшись обрывками материи последнего парашюта, переговариваясь бессильным шепотом, смотрели в небо и представляли, как товарищи продолжают путь через дюны. Фляжка давно уже пуста. Фаталист Тонер продолжал вести дневник.

Пятница, 9 апреля. «...Мы очень слабы. Никто не может идти. Все хотят умереть. Ночью около 2 градусов. Никакого укрытия».

Суббота, 10 апреля. «...По-прежнему молим о помощи. Нигде никаких признаков жизни. Видели пару птиц. Не можем говорить. Все болит. Сна нет».

Воскресенье, 11 апреля. «...Все еще ждем помощи. Потеряли почти весь вес. Надеемся на скорое спасение».

Но пришло время, когда карандаш выпал из его рук. Последняя запись сделана 12 апреля, и в ней — о холоде ночей и надежде на спасение...

В мае 1960 года поисковой партии удалось найти тела двух человек из передовой группы. Радист Мор сдал первым и бесследно затерялся в сыпучих песках. Последним погиб Гай Шелли. Бортинженер Рипслингер смог проникнуть в дюны на 36 километров. В его кармане обнаружили предсмертную записку: «Воскресенье. По-прежнему пытаемся выйти из дюн и найти воду». Шелли нашли на 11 километров дальше. Эти километры были олицетворением человеческих возможностей. Когда Шелли упал, он прошел примерно 160 километров. Последние два-три дня во рту у него не было и капли воды. А до оазиса Джало оставалось еще 130 километров...

История исчезнувшего «Либерейтора» и судьба его экипажа окончательно выяснились. Восемь человек затратили невероятные усилия в надежде вырваться из смертельных тисков пустыни. Отчаянный поход не закончился бы так трагически, располагай они другими картами и точными координатами своего местонахождения. И тогда, отправься они на юго-восток, к оазису Циренг, расстояние, которое нужно было преодолеть, не намного бы превышало тот путь, который прошел Шелли. И, что очень важно, они обязательно наткнулись бы на свой самолет, взяли бачки с водой и остались в живых.

Оставалась только одна загадка, но и она вскоре разрешилась. Был обнаружен девятый член экипажа — бомбардир Воравка. Его парашют не раскрылся. Судьба оказалась к нему милостивее, чем к его товарищам, которые покинули самолет «Леди, будьте хорошей».

Долгое молчание «Звездного тигра»

Даже если полет протекает благополучно, на любом участке линии летчик никогда не бывает простым зрителем. Окраска земли и неба, следы ветра на море, предсумеречная позолота облаков вызывают в нем не восхищение, а раздумье.

Антуан де Сент-Экзюпери

Самолет вырвался из плотной пелены облаков, и потоки теплого света залили пилотскую кабину. Осталась позади заснеженная Европа. Под лучами южного солнца лениво катил волны Атлантический океан. Медленно наплывал гористый островок — крошечная зеленая точка среди безбрежной ослепительной голубизны вод.

— Санта-Мария[88], — прокричал, перекрывая шум двигателей, второй пилот Колби.

— Ветер над полосой 100 километров в час, — прохрипел в наушниках голос радиста Тука.

— Заправимся и после обеда вылетим, — по внутренней связи объявил командир Макмиллан.

Он уверенно выровнял машину над бетонной дорожкой аэродрома, и несколько минут спустя самолет замер в конце летного поля, не пробежав и 200 метров.

Первый визит командира — к диспетчеру. Затем — в контору британской авиакомпании. Там прибывший экипаж уже ожидал капитан Гриффин — приятный невозмутимый девонширец. Это его транспортный четырехмоторный «Ланкастер» заметил Макмиллан на стоянке. После обмена приветствиями Гриффин повел Макмиллана и Колби к метеорологу Доновану.

«Бог погоды» пребывал в мрачном расположении духа. Сводок поступало мало, и качество метеопрогнозов на заброшенном острове оставляло желать лучшего. Зачастую синоптические карты Донован вычерчивал, полагаясь исключительно на свою интуицию.

— Сильный ветер, — сказал Гриффин. — Не знаю, как вы, но я мог бы рискнуть вылететь сегодня. У меня топлива на девятнадцать часов.

Макмиллан промолчал. Его «Тюдор-IV» быстроходнее «Ланкастера», но и поглощает больше горючего[89].

Вместе они долго рассматривали синоптические карты. Как всегда, встречные ветры. Да еще усиливающиеся с высотой. Правда, можно попробовать лететь и на небольшой высоте, но плотная облачность закрывает небо более чем на 2000 километров по курсу. Штурману трудно будет провести астрокоррекцию маршрута. После короткого совещания командиры все же решили отложить вылет на двадцать четыре часа.

...Новую трассу Лондон — Бермудские острова — Куба открыли осенью 1947 года[90]. Путь от Азорских островов до Бермуд стал самым длинным в мире, который обслуживали коммерческие самолеты, — 3600 километров над безжизненными просторами океана. Ни единого клочка суши. Западные и юго-западные ветры дуют круглый год с завидным постоянством. Особенно свирепствуют они зимой. Не заглядывают в этот район и суда. Морские торговые пути проложены гораздо севернее, и некому передать погоду.

Все опасности этого утомительного четырнадцатичасового воздушного пути были хорошо известны Макмиллану, когда 27 января 1948 года он взлетел на «Звездном тигре» (так назвали «Тю-дор-IV») с лондонского аэропорта в дальний перелет до Кубы.

В баках «Звездного тигра» было достаточно топлива, чтобы долететь до цели. И даже оставался одно-двухчасовой запас. Но это — только теоретически, при точном знании скорости встречных ветров. Но зачастую ветер усиливался во время полета совершенно непредсказуемо, доходил до ураганного. Дважды в первые три месяца полетов «Звездный тигр» сносило к Ньюфаундленду, а однажды он еле добрался до Бермуд на последних каплях горючего.

Пилотам приходилось планировать полет над океаном в три этапа. Первоначально на земле, а потом уже в воздухе они высчитывали точку «невозвращения», положение которой зависело от скорости ветра, высоты полета, расхода горючего и запасов топлива. Из этого пункта самолет еще мог вернуться на Азоры. На втором этапе полета при неблагоприятной погоде можно было еще рассчитывать достичь Ньюфаундленда. Наконец, когда уже нельзя было добраться и до Ньюфаундленда, наступала заключительная фаза полета, летчикам не оставалось ничего другого, как держать курс на Бермуды. Добраться до иной земли было уже невозможно.

Экипаж на «Звездном тигре» подобрался дружный и опытный. С Давидом Колби Макмиллан провел в воздухе не одну тысячу часов. Неунывающего весельчака радиста Роберта Тука, которого товарищи звали Тукки, знали чуть ли не все трансатлантические летчики. Штурман Сирилл Эллисон мог проложить курс в любой ситуации, иногда совершенно безнадежной. Стюардессы, темноволосая Линн Клейтон и блондинка Шейла Никольс (их шутливо прозвали «звездными девочками»), умело скрашивали пассажирам неизбежные неудобства долгого пути. Сейчас их на борту было двадцать пять и среди них один почетный — маршал авиации сэр Артур Конигхем.

Перелет до Лиссабона прошел без особенных происшествий. Правда, пассажирам пришлось изрядно померзнуть из-за неисправности отопления. Ледяные сосульки выросли на потолке кабины. «...Я пытаюсь написать это письмо, — сообщал один из пассажиров, — на высоте 6500 метров над Бискайским заливом. Мы ничего не видим: самолет в облаках, а иллюминаторы покрыты изморозью — термометр показывает всего два градуса».

Кроме отопления неуверенно работал и компас. Эти дефекты исправили во время ночной стоянки в Лиссабоне. Но при взлете следующим утром отказал один из моторов. Пришлось задержаться на два с лишним часа. И почти сразу же после вылета, как назло, вновь отключилось отопление и забарахлил компас. Но до Азорских островов было рукой подать, и Макмиллан решил не возвращаться.

...Пассажирам объявили о задержке вылета, и они покорно поплелись в отель при аэропорте, где были комната отдыха, бар, столовая и несколько маленьких спален по обе стороны длинного коридора. Вскоре все собрались вместе за традиционным чаем.

Экипажи двух самолетов встретились в баре. Разговор шел о предметах житейских — продовольственном снабжении в Англии, талонах на топливо и нехватке жилья. И конечно же о закончившейся войне. Многим было что вспомнить. В центре внимания оказался, естественно, говорун Тукки: он провел всю войну над Атлантикой.

Вскоре после обеда Макмиллан отправился отдохнуть. Гриффин подсел к одному из пассажиров — бывшему летчику Тони Маллигану, которого знавал по совместной службе в стратегической авиации. Тот представил его жене и отцу, которые тоже летели на «Тюдоре». Все трое отправлялись на Бермуды отдохнуть и поразвлечься.

— А знаете что, — внезапно сказал Маллиган, — захватите нас с собой. Это было бы просто чудесно! Мне хочется вспомнить прошлое и показать жене «Ланкастер».

Гриффин заколебался. Он бы с удовольствием взял Маллигана с женой, но его самолет был транспортный. Возить пассажиров категорически запрещалось. Не дай бог, случится что-нибудь! Будет грандиозный скандал, и придется распрощаться с выгодной службой.

— Мне жаль, — пробормотал он смущенно. — Но вы просите больше того, на что я могу решиться.

Маллиган ушел очень расстроенным, но позже вновь вернулся к этому разговору. Гриффину пришлось отказать вторично. Маллиганы остались на «Звездном тигре». «У старины Тони было что-то вроде предчувствия», — скажет потом журналистам Гриффин.

Мексиканский пассажир, который подсел на борт «Тюдора» в Лиссабоне, писал своей жене, что, по его мнению, они вместо Бермуд могут оказаться на Ньюфаундленде или в США. «...Погода все еще плохая, — жаловался он. — Никто не знает, полетим ли мы завтра или на следующий день. Когда мы прибыли на Санта-Марию, был такой ужасный ветер, что, того гляди, нас снесет в Канаду или прямо в открытый океан». Последнее было извинительным преувеличением: в те времена пассажиры не очень-то комфортабельно совершали столь долгие путешествия.

На следующее утро Макмиллан, Гриффин и Колби зашли к Доновану, чтобы просмотреть последние сводки. Погода несколько улучшилась. Ветер по-прежнему западный на большей части маршрута, но на высоте 600 метров умеренной силы. Плотная облачность на первой тысяче километров пути, и все же есть надежда, что в просветы можно будет поймать звезды.

— Мне кажется, что все в порядке, — сказал Макмиллан.

— Мне тоже, — ответил Гриффин. — Отправимся после полудня.

Полеты между Азорами и Бермудами всегда происходили ночью. Самолеты взлетали во второй половине дня, и тьма окутывала их через несколько часов после старта. В это время штурманы проводили серию замеров положения звезд перед точкой «невозвращения» на Азоры, чтобы установить силу ветра и соотнести ее с запасами топлива. И принять в благоприятное время решение о продолжении полета.

Было решено, что Гриффин на «Ланкастере» полетит первым в 15 часов 30 минут пополудни, а «Звездный тигр» — часом позже.

— Будем поддерживать радиосвязь в пути, — сказал Гриффин на прощание. — Я сообщу о всех изменениях погоды. Увидимся на Бермудах.

«Ланкастер» вырулил на взлетную полосу, взревели четыре мощных мотора, и вскоре самолет умчался вслед заходящему солнцу.

А тем временем Макмиллан терзался над мучительной дилеммой: ссадить двух-трех пассажиров или взять меньше горючего.

— Что вы решили, капитан? — спросил диспетчер службы движения.

— Выброшу 150 галлонов, — ответил Макмиллан.

Но, когда надо было дать указание о сливе горючего, он заколебался. Пассажиры — это дополнительная прибыль для компании. За пренебрежение к ее интересам по головке не погладят. А чтобы чувствовать себя в безопасности, нужно захватить как можно больше топлива для прожорливых двигателей. На таком коварном маршруте на счету каждый лишний галлон. Лучше все-таки взлететь с перегрузкой!

— Наполни баки по горлышко, — приказал Макмиллан механику.

Метеоролог Донован из окна кабинета видел, как, тяжело переваливаясь, «Тюдор» начал разбег и с трудом оторвался от земли в самом конце взлетной полосы. Он долго еще смотрел вслед самолету, пока тот не превратился в едва заметную точку и не исчез в гаснущем свете дня...

«Звездный тигр» поднялся на несколько сот метров и лег на курс. Вскоре экипаж работал вовсю. Об отдыхе в таком перелете не могло быть и речи. Макмиллан и Колби по очереди вели машину, проверяли приборы и следили за погодой. Эллисон торопился максимально использовать для наблюдений последние часы перед заходом солнца. Тукки проверял радиоаппаратуру и налаживал связь с Санта-Марией. Пройдет еще немало часов, прежде чем слабые сигналы самолета услышат на Бермудах. В задней части кабины стюардессы готовили ужин для пассажиров.

Погода пока соответствовала прогнозу. Холодный фронт нагнал непроницаемую гряду кучевых облаков. Самолет проваливался в «воздушные ямы», и некоторые пассажиры плохо себя чувствовали. Но зато было тепло и не капало с потолка.

В 4 часа Тук передал первую радиограмму на Санта-Марию. Потом его вызвал по внутренней связи Макмиллан:

— Свяжись с Френком Гриффином, — сказал он. — Спроси, какой у него ветер.

В начале пятого самолеты впервые вошли в радиоконтакт. Гриффин сообщил, что ветер усилился: 100 километров в час вместо 60—70, по данным Донована. Но причин для беспокойства у Макмиллана пока не было. «Звездный тигр» мог продержаться в воздухе шестнадцать часов. Макмиллан надеялся, что полет продлится двенадцать с половиной часов.

Немного погодя Гриффин радировал через Азоры в Нью-Йорк и на Бермуды, поинтересовался о погоде в течение следующего часа. Небо по-прежнему было закрыто облаками, и Гриффин начал нервничать.

Еще раз, в 6 часов вечера, его радист связался с базой Киндли-Филд на Бермудах, послал срочный запрос: «Срочно дайте прогноз посадки и ветров».

В этой информации очень нуждался и «Тюдор», который летел в 360 километрах позади «Ланкастера», медленно нагоняя его. Самолеты работали на одних и тех же частотах, и Тук мог прослушивать все переговоры Гриффина.

В телеграмме с Киндли-Филд не содержалось ничего утешительного: мощные ветры и облачность. Гриффин решил сдвинуть на час время своего предполагаемого прибытия. Такая задержка для него не представляла никакой опасности. На «Ланкастере» в неприкосновенности пока оставался почти пятичасовой запас горючего.

— Ориентировочное время моего полета — 13 часов 28 минут, — радировал он Макмиллану. — Как дела у вас?

Макмиллан прикинул возможности «Тюдора» и тоже скорректировал свой план полета. Но часовая задержка для «Звездного тигра» была неизмеримо опаснее, чем для «Ланкастера». Спасительный резерв горючего стал неумолимо таять...

После пяти часов полета Тукки установил первый радиоконтакт с Бермудами. Спустя час, когда «Тюдор» не прошел и половины пути, Эллисону удалось наконец в просвете облаков поймать звезды. Последующие вычисления подтвердили его опасения: ветер усилился. Продолжительность полета «Звездного тигра» увеличивалась уже до четырнадцати часов. В запасе у Макмиллана оставалось еще часа два. А через час самолет пройдет точку «невозвращения» и должен будет лететь только вперед.

Вскоре после полуночи «Звездный тигр» пересек пятидесятый меридиан, и теперь его отделяло от Бермудских островов 1200 километров. В течение уже двух с лишним часов плотная облачность мешала Эллисону провести астрокоррекцию. «Тюдор» стремительно приближался к роковой точке маршрута, где Макмиллану предстояло принять окончательное решение — лететь на Бермуды или повернуть к Ньюфаундленду. И в это время произошло поистине драматическое событие...

Во втором часу ночи штурман Гриффина был неприятно удивлен, когда убедился, что «Ланкастер» отклонился от курса к северу на целых 110 километров! Капризный ветер непредсказуемо изменил румб и задувал теперь с юго-запада.

Экипаж «Звездного тигра», который летел в 250 километрах позади, еще ничего не знал о роковой перемене ветра. «Тюдор» уже прошел точку принятия окончательного решения. Гавань Ньюфаундленда ускользала «из поля зрения». Макмиллан теперь должен был держать курс только на Бермуды.

Гриффин сообщил неприятную новость на «Тюдор», и двадцать минут спустя, в 2 часа утра, Сирилл Эллисон убедился, что вместо Бермуд самолет движется в направлении... Нью-Йорка.

...«Звездный тигр» находился в воздухе уже десять с половиной часов. До цели оставалось еще 900 километров. Это расстояние при таком сильном ветре можно было покрыть в лучшем случае за четыре с половиной часа. В запасе у Макмиллана оставался еще один спасительный час.

В 3 часа утра, когда облака вновь закрыли звезды, «Звездный тигр» вновь исчислил свое положение. Самолет все еще находился севернее предполагаемой трассы, но экипаж верил, что удастся выправить курс на острова. А тем временем Гриффин находился примерно в часе полета от Бермуд. Он радировал Макмиллану: «Переходите на телефонный разговор с диспетчером. Увидимся за завтраком».

За свою долгую летную карьеру Макмиллану пришлось побывать во многих переделках. Но сейчас он почувствовал, что обстановка выходит из-под контроля. Эллисон не мог сообщить ничего нового. Никаких шансов определиться по звездам не было и впереди: плотные облака закрыли все подступы к Бермудам. В этих условиях, когда самолет очутился во власти жестоких и переменчивых ветров, точная навигация зависела только от радио.

— Во что бы то ни стало дай мне пеленг с Бермуд, Тук, — приказал Макмиллан.

Тукки работал, как никогда, наверное, за последние четырнадцать лет. «Звездный тигр» был еще в 640 километрах, и наземный оператор не мог точно назвать то направление, откуда исходили слабые сигналы самолетного радиопередатчика.

Прошло не менее четверти часа, которые показались Туку целой вечностью, прежде чем он наконец услышал позывные Бермуд.

— Ваш пеленг — 72 градуса. Класс 1, — быстро сообщил оператор. Класс 1 означал, что точность положения линии пеленга не превышала двух градусов.

Теперь все сомнения Макмиллана относительно местоположения «Тюдора» рассеялись. Еще несколько таких пеленгов — и они благополучно выйдут к аэродрому. Самолет на правильном курсе. Топлива в обрез, но хватит, чтобы совершить посадку.

По существовавшим в те годы правилам наземные диспетчеры должны были связываться с самолетами не реже одного раза в течение получаса. По прошествии тридцати пяти минут дежурный диспетчер Стенли Морган вызвал «Звездный тигр». Но радист Тук не ответил...

Минуло уже семь часов с тех пор, как Морган начал поддерживать связь со «Звездным тигром». В те времена часовые перерывы в радиосвязи не были чем-то необычным. Возможно, решил Морган, «Тюдор» изменил частоту для разговора по телефону, как незадолго до него это сделал «Ланкастер» Гриффина. На всякий случай он все-таки позвонил радисту посадочной бригады. «От них до сих пор ничего не поступало», — последовал лаконичный ответ.

Морган попытался вызвать «Тюдор» еще раз после четырех часов утра. Потом его отвлекли текущие заботы: еще несколько самолетов нужно было вывести на аэродром. Лишь спустя полтора часа Морган поднял наконец тревогу. За это время «Ланкастер» Гриффина успел уже благополучно приземлиться, и экипаж заканчивал завтрак. В столовой они и услышали неприятную новость: «Тюдор» исчез и не отзывается на сигналы...

Джефри Рис — командир сменного экипажа, с нетерпением ожидавшего «Звездный тигр», вылетел на поиски вскоре после рассвета. С ним отправился и Гриффин, хотя он смертельно устал после четырнадцатичасового полета. С базы Киндли-Филд поднялся военный самолет, оборудованный специальным локатором.

Отвратительная погода делала поиски очень опасными, и все же двадцать пять самолетов внимательно обследовали прибрежные воды в течение нескольких дней. И ничего не обнаружили: ни следов катастрофы, ни масляных пятен на поверхности, ни тел. «Звездный тигр» бесследно исчез, когда, казалось, все трудности многочасового перелета остались уже позади...

Гриффин сказал журналистам, что, находясь чуть впереди от пропавшего «Тюдора», он не заметил ни опасных воздушных завихрений на заключительном участке полета, ни обледенения, тумана или электрических бурь — словом, ничего, что могло бы привести к разрушению самолета. «Я переговаривался с «Звездным тигром» за несколько минут до его последнего сигнала, — заявил он. — И, если бы у Макмиллана появилось хоть малейшее сомнение в возможности добраться до Бермуд, он наверняка обратился бы ко мне».

Самый пристальный анализ не выявил каких-либо «слабых мест» в конструкции «Тюдора», что могло бы привести к катастрофе. Специалисты, правда, высказали предположение, что из-за неправильной установки баков прервалось поступление горючего или пилоты потеряли контроль над самолетом. Но все эти соображения мало кто из летчиков разделял: Макмиллан и Колби были асами своего дела.

Но почему Роберт Тук, несмотря на возможную внезапность наступившей катастрофы, так и не смог послать сигнал бедствия? Позывные «Звездного тигра» могли принимать многочисленные радиостанции. Достаточно ему было прикоснуться к телеграфному ключу, и его тотчас бы услышали.

«Звездный тигр» был снабжен самой современной по тем временам навигационной аппаратурой. И вся она не могла одновременно выйти из строя. Газеты в один голос заговорили о неизвестном феномене, погубившем людей и машину. Журналисты на все лады рассуждали о загадочных явлениях природы, перед которыми оказалась бессильной современная техника, строили всевозможные фантастические гипотезы[91]. А на совсем уж прозаические причины катастрофы вроде отказа радиопередатчика и не обращали внимания.

Как показала реконструкция полета «Звездного тигра», Макмиллан достиг той точки маршрута, откуда благополучное прибытие целиком зависело от радио. Топлива в баках оставалось на донышке. Бермуды — крошечный кусочек суши, затерянный в пустынном океане. Самолет стал получать спасительные пеленги примерно за два с половиной часа перед расчетным прибытием. Если радио вышло из строя вскоре после этого, шансы самолета попасть на Бермуды равнялись одному из тысячи.

Как прошли последние часы или минуты «Звездного тигра»?

Изучая показания свидетелей, комиссия обратила внимание на сообщение капитана норвежского судна. Он утверждал, что видел самолет перед рассветом в 480 километрах северо-западнее Бермуд. Тот пролетел над кораблем и исчез в темноте. Если это действительно был «Тюдор», то он находился далеко от своего курса и на большом расстоянии от гавани, к которой так стремился. Мимолетный взгляд случайного наблюдателя, возможно, был последним человеческим взглядом, брошенным на злосчастный «Звездный тигр»...

Унесенные ветром

Мы, упав живыми на лед, в растерянности смотрели, как дирижабль быстро поднимался в небо с шестью нашими товарищами на борту, и думали в тот момент, что у них еще есть шансы на спасение, а у нас — никаких. Но вышло не так, и в нашей памяти навечно остался призрак «Италии», исчезающей в тумане...

Умберто Нобиле

В солнечный безветренный день 23 мая 1928 года дирижабль «Италия» стартовал к Северному полюсу. Грандиозная по замыслам и успешная поначалу итальянская арктическая экспедиция закончилась трагически — 25 мая воздушный корабль, возвращаясь на свою базу, внезапно потерял высоту и ударился о лед вблизи побережья Шпицбергена. Восемь человек из его экипажа вместе с командиром — сорокатрехлетним генералом Умберто Нобиле очутились лицом к лицу с безжалостной ледяной пустыней.

Мир узнал о катастрофе не от радистов Европы с ее сотнями мощных станций, а из России, еще не оправившейся от разрухи гражданской войны. Призыв о помощи попавших в беду путешественников уловил на самодельном приемнике радиолюбитель Николай Шмидт из затерянного в глуши северного края селения Вознесение-Вохмы. Многие страны направили к «красной палатке» — терпящей бедствие экспедиции Нобиле — поисковые суда и самолеты. Но пробиться к ледовому лагерю сумел 12 июля лишь ледокол «Красин», подготовленный к плаванию в рекордно короткий срок.

Во время красинской эпопеи отличились не только советские моряки. Именно в те исторические летние месяцы 1928 года зародилась по сути дела отечественная полярная авиация. Накоплен был первый опыт воздушной ледовой разведки, без которой ныне немыслима проводка караванов судов в высоких широтах.

На первых полосах крупнейших газет планеты впервые замелькали имена пилота Бориса Чухновского и членов экипажа его самолета «Красный медведь». Советские летчики сделали почти невозможное: механик Александр Шелагин заметил среди торосов итальянцев Филиппо Цаппи и Адальберто Мариано, отправившихся 30 мая за помощью к ближайшей земле, а летчик-наблюдатель Анатолий Алексеев точно засек и передал на «Красин» координаты оказавшихся на грани гибели людей. И заодно проложил путь ледоколу среди тяжелых дрейфующих льдов прямо к «красной палатке».

Катастрофа «Италии» породила немало загадок и поныне волнующих историков и исследователей. Почему упал на лед дирижабль? Что произошло с известным шведским ученым Финном Мальмгреном? Он покинул лагерь Нобиле вместе с Цаппи и Мариано, а «Красин» подобрал только двух обессилевших от голода и месячного блуждания по льдам итальянских офицеров.

Путаные и противоречивые рассказы Цаппи породили немало слухов об обстоятельствах гибели Мальмгрена, на все лады обсуждавшихся в прессе.

Тщетно пыталась специальная комиссия, расследовавшая обстоятельства катастрофы, прояснить и еще один чрезвычайно важный вопрос: где затерялись следы «Италии», унесенной ветром вместе с шестью участниками экспедиции? Вот об этой многолетней тайне Арктики и пойдет речь. И чтобы попытаться ее раскрыть, вернемся еще раз в далекое прошлое — в день 25 мая 1928 года.

...Южный порывистый ветер дует с неослабевающей силой. Пропеллеры трех моторов «Италии» бешено молотят воздух, но дирижабль продвигается вперед с черепашьей скоростью. Минуло уже двое суток, как корабль покинул Северный полюс. Правда, высадиться на полюс не удалось из-за плохой погоды, но все равно это большой успех, и его отметили должным образом. Тосты, национальный гимн над белым безмолвием, радиограммы по всему миру.

Но короткие мгновения триумфа уже позади. Теперь помыслы всех пятнадцати смертельно уставших, но довольных членов экипажа лишь об одном: как можно скорее добраться до Кингсбея на Шпицбергене. Ступить наконец ногой на твердую землю. А тут, как назло, туман и ветер. Ветер и туман...

Волнуется Мальмгрен. Он предсказывал улучшение погоды, попутный ветер, ясное небо. Но путеводное солнце (в высоких широтах магнитные компасы работают ненадежно) скрыто молочной пеленой, и невозможно поэтому уточнить местонахождение «Италии». По счислению, вот-вот должны показаться островерхие горы архипелага, но внизу — лишь беспорядочная мозаика из льдов и иссиня-черных разводьев.

Время от времени на дирижабль обрушиваются снежные шквалы. Обледенение медленно и неотвратимо сжимает хрупкий корпус корабля ледяным панцирем. Куски льда, отбрасываемые вращающимися винтами, с невероятным треском прошивают насквозь матерчатую оболочку «Италии». Такелажник Алессандрини, проклиная на чем свет стоит непогоду, ползает внутри корпуса, непрерывно штопает зияющие прорехи.

В маленькой командирской гондоле все поглощены напряженной работой. У рулей дирижабля стоят Мальмгрен и старший механик Чечиони, которым Цаппи дает инструкции. Рядом с ними у манометра, измеряющего давление газа в баллонах корабля, расположился инженер Трояни. Радист Биаджи поддерживает связь с Кингсбеем, где на якоре стоит плавучая база экспедиции — судно «Читта-ди-Милано». Над штурманским столиком склонились Нобиле, капитан Мариано и лейтенант Вильери. Позади них примостился со своими приборами чешский профессор Франтишек Бегоунек.

Маршрут полета дирижабля «Италия» и его дрейфа после аварии

Механики Помелла, Каратти и Чокка — на своих постах в моторных гондолах, подвешенных под корпусом дирижабля. Готовы по сигналам Нобиле тотчас же изменить режимы работы мощных «майбахов». Механик Ардуино контролирует расход бензина. Только профессору Понтремолли и журналисту Уго Лаго не нашлось работы, и они отдыхают в спальных мешках на корме дирижабля.

Катастрофа разразилась в 10 часов 30 минут — это время Нобиле запомнил на всю жизнь.

«...Я занимался наблюдениями, — расскажет он впоследствии, — когда вдруг услышал обращенный ко мне голос Чечиони.

— Дирижабль отяжелел!

Быстро обернувшись, я посмотрел на приборы. Корабль сильно осел на корму. Мы быстро снижались. Не теряя присутствия духа, я сделал необходимые распоряжения: прибавить обороты двух моторов и запустить третий, чтобы увеличить скорость дирижабля. Одновременно велел Алессандрини бежать в верхнюю часть корабля и проверить, хорошо ли закрыты клапаны газа, которые открывались полчаса назад»[92].

Мотористы четко исполнили команды. Скорость «Италии» возросла, но это ничего не дало. Корабль быстро проваливался вниз, и Нобиле понял, что избежать падения невозможно.

«...Те последние ужасные мгновения навсегда остались в моей памяти, — напишет он много лет спустя. — Я видел стремительно приближающиеся массы льда. Мгновение спустя мы стукнулись о поверхность. Раздался ужасающий треск. Я ощутил удар по голове. Почувствовал себя сплющенным, раздавленным. Затем что-то свалилось сверху, и меня выбросило наружу вниз головой. Инстинктивно я закрыл глаза и в полном сознании равнодушно подумал: «Все кончено». Кошмарное происшествие длилось всего две-три минуты...

В первые минуты после катастрофы Мальмгрен, Мариано, Бегоунек, Биаджи и Трояни, отделавшиеся ушибами и ссадинами, уже были на ногах и копались в обломках гондолы, мрачно серевших на фоне нетронутой белизны снега. Громко стонал Чечиони — у него была сломана нога».

«...Когда я открыл глаза, — продолжает свое печальное повествование Нобиле, — то увидел себя лежащим на льду посредине ужасающего нагромождения паковых глыб. Я перевел взгляд на небо. Дирижабль с дифферентом на корму летел справа от меня, уносимый ветром. Там, где находилась гондола, зияла страшная брешь. Из нее торчали обрывки ткани, веревки, куски металлической арматуры. На боку израненного, искалеченного корабля выделялись черные буквы: «Италия». Мой взгляд был прикован к ним, пока дирижабль, поглощенный туманом, не скрылся из виду...»

...Мертвого механика Помеллу нашли несколько часов спустя. Ему не повезло: первый удар дирижабля пришелся как раз на заднюю моторную гондолу.

Судьба все же сжалилась над Нобиле и семью его товарищами, выпавшими из командирской гондолы. Из-под снега они извлекли немного провизии, палатку, аккумулятор, навигационные приборы — словом, все снаряжение, припасенное для полюсной партии. Но самой ценной находкой оказался аварийный радиоаппарат, спасший им жизнь.

Многие годы, как писал Нобиле в своих мемуарах, размышлял он над причинами, погубившими «Италию» — детище его конструкторской мысли. Строил много предположений. Анализировал их и так и эдак. Что стремительно увлекло дирижабль на лед? Скопление льда на оболочке? Большая утечка водорода из-за разрыва оболочки? Неблагоприятные метеоусловия?

К какому-нибудь определенному заключению он так и не пришел. А может быть, и не особенно стремился поведать миру о той закономерной цепочке событий, погубивших дирижабль и его, Нобиле, блестящую карьеру? Во всяком случае предпочел он в своих воспоминаниях о многом умолчать...

Так, радист Биаджи, находясь уже на борту «Красина», рассказал Чухновскому, что Нобиле запретил после катастрофы передавать по радио какие-либо подробности о последнем полете и падении дирижабля и вообще обсуждать между собой эти щекотливые для него темы. Мальмгрен, оказывается, возражал против полета к полюсу 23 мая из-за ожидавшихся неблагоприятных метеоусловий. И кроме того, он был убежден, что время для воздухоплавательных вояжей в Арктике уже упущено. Любопытную запись обнаружили авторы в неопубликованном дневнике Чухновского. 18 июля, когда «Красин» пришел в Кингсбей, он пометил для себя: «...готовность «Италии» ни разу не была десятичасовой. Сборы обычно продолжались сутки. Утомление экипажа уже к моменту вылета было громадным. Перед последним полетом, приведшим «Италию» к гибели, была авария, которую с трудом удалось исправить (кажется, большая утечка газа)...»[93]

Но вернемся вновь к уплывающей в туман «Италии». Куда повлекли корабль воздушные течения? И какая судьба постигла оставшихся на его борту Алессандрини, Ардуино, Каратти, Чокку, журналиста Лаго и профессора Понтремолли?

Специалисты подсчитали: после удара о лед «Италия» стала на 2 тонны с лишним легче и, значит, вновь поднялась на высоту около 3 километров. Превратилась отныне в неуправляемый воздушный шар.

Двадцать минут спустя после падения дирижабля радист Биаджи заметил на горизонте примерно в 30 километрах от лагеря столб дыма высотой приблизительно 100 метров. Эти цифры, разумеется, нужно принимать с большой осторожностью: истинные расстояния до предметов и их размеры в Арктике определить не так-то просто. Дым струился несколько минут и затем исчез.

«...По первому впечатлению, — отмечал Нобиле, — мы приняли его за сигнал, который подавали наши товарищи, чтобы указать, где они находятся». Мариано и Биаджи даже порывались отправиться к тому месту, но, поразмыслив трезво, все же не решились на опасное путешествие по торосистым льдам.

Впоследствии, взвесив все «за» и «против», Нобиле пришел к глубокому убеждению, что дым не был следствием пожара «Италии»: 16 000 кубических метров водорода, заполнявшего оболочку корабля, вспыхнули бы таким огромным факелом на фоне серого неба, что его, конечно, увидели бы все обитатели «красной палатки».

Интересную версию происхождения дыма услышал Чухновский от норвежских летчиков Лютцова-Хольма и Рисера-Ларсена, участвовавших в спасении экспедиции Нобиле. Они заявили, что «...видневшийся вдали дым в виде шеста с «короной» наверху мог быть дыханием кита (пар из ноздрей)». Они не раз впадали в подобное заблуждение и даже меняли курс, чтобы посмотреть,

что же все-таки горит среди сплошных льдов. «...Все это звучит достаточно невероятно, — замечает в дневнике Чухновский, — но судить об этом не наблюдавшему подобное явление трудно — все может быть...»

Итак, многое говорит за то, что дирижабль продолжил свой прерванный на мгновение путь, повинуясь теперь уже законам движения преобладающих ветров.

И вот мы в Гидрометцентре СССР — центральной синоптической станции страны. Сюда, как в банк, поступает на вечное хранение вся метеоинформация из многих районов СССР и из-за рубежа.

Внимательно выслушав рассказ о злоключениях итальянской экспедиции, старший научный сотрудник центра, кандидат географических наук Михаил Александрович Мастерских приглашает нас пройти в архив. Михаил Александрович — опытный синоптик, специалист своего дела.

На стеллажах архива сотни альбомов. Скрупулезно собранная по дням синоптическая информация за многие и многие десятилетия. Как может помочь она сейчас в нашем расследовании!

Михаил Александрович открывает пухлый фолиант, помеченный маем 1928 года, и мы погружаемся в застывшую летопись погоды.

— Вот смотрите, — говорит он после некоторого раздумья, — в конце мая Гренландское море пересекал мощный циклон. 25 мая его центр находился примерно в 200 километрах юго-западнее Шпицбергена. Он-то и определил погоду в тот роковой для «Италии» день: южные встречные ветры, туман, снег, обледенение. Прав был Мальмгрен, когда советовал отложить путешествие. Как видите, синоптическая карта составлена на 7 часов утра. Значит, по крайней мере в следующие двенадцать часов после катастрофы «Италия» летела в направлении северо-северо-запад со скоростью 30—35 километров в час.

Нам не терпится узнать, что же произошло с дирижаблем в последующие дни. Мастерских перелистывает несколько страниц, внимательно всматриваясь в кривые барических давлений, и неторопливо продолжает:

— В следующие двое суток направление ветров в Арктическом бассейне изменилось. И «виноват» в этом все тот же циклон. Обратите внимание: он продолжал свой путь на восток, и 26 мая его центр оказался уже юго-восточнее Шпицбергена. А еще сутки спустя подобрался уже к Новой Земле. Южный ветер в приполярной области между Гренландией и Шпицбергеном сменяется восточным, а потом северо-восточным. И если 26 мая его скорость составляла примерно 40 километров в час на высоте 1—2 километра — именно там мог дрейфовать дирижабль, то сутки спустя он ослабевает до 20 километров в час.

Теперь мы располагали вероятной картой ветров, по которой можно было прогнозировать варианты движения свободного аэростатического тела — им стал неуправляемый дирижабль.

«Запустили» воздушный корабль от места катастрофы. Двигаясь по сложной траектории вдоль линий изобар последовательными курсами северо-северо-запад, запад, юго-запад, «Италия» к вечеру 27 мая должна была закономерно оказаться над ледниковым щитом Гренландии. В одном из «затерянных миров» планеты.

А мог ли дирижабль продержаться в воздухе более двух суток? Да, в истории воздухоплавания немало подобных путешествий. О некоторых из них рассказано в очерке «Гибель дирижабля «Диксмюде»».

А теперь мысленно перенесемся на борт «Италии», медленно уплывающей все дальше и дальше на север. В тот момент, когда корабль жестко коснулся ледяной поверхности, внутри его корпуса свободно могли перемещаться только механик Ардуино и такелажник Алессандрини. Журналист Уго Лаго и профессор Понтремолли пострадали, должно быть, больше всех: они отдыхали в проходе на корме дирижабля, принявшей на себя первый удар. Мотористы Чокка и Каратти несли вахту на боковых моторах и отделались, возможно, лишь испугом и ушибами. Может быть, кто-нибудь из них и выбросил, как предполагал Нобиле, канистру с бензином, которая, разбившись о лед, воспламенилась.

Как и океан, белое безмолвие Арктики подолгу хранит свои тайны. Лежат где-нибудь в центре Гренландии искореженные обломки «Италии», уходя все глубже и глубже в многовековой лед, а ледяной ветер переворачивает листы дневника Уго Лаго, где поведано о судьбе дирижабля и его экипаже.

Имя на базальтовом обелиске

Он знал, что не проползет и полумили. И все-таки ему хотелось жить. Было бы глупо умереть после всего, что он перенес. Судьба требовала от него слишком много. Даже умирая, он не покорялся смерти. Возможно, это было чистое безумие, но и в когтях смерти он бросал ей вызов и боролся с ней.

Джек Лондон

...На крутом берегу пролива Превен, отделяющего полярный остров Диксон от материка, стоит базальтовый обелиск. Короткое арктическое лето. Холодный ветер с Карского моря перебирает яркие цветы у подножия одинокой могилы. На мраморной доске выбита надпись: «П. Тессем. Норвежский моряк, член экспедиции моторной шхуны «Мод», погиб в 1920 году». Никто не узнает, что пришлось испытать этому человеку, прошедшему тяжелейший путь и встретившему смерть совсем близко от цели. Но почти полвека у историков Арктики не было сомнений, пожалуй, в одном: кто именно похоронен под базальтовой глыбой...

Мы не случайно вновь вернулись к давнишней истории полярной экспедиции известного норвежского исследователя Р. Амундсена на судне «Мод» и загадочной гибели зимой 1919 года его спутников — Петера Тессема и Пауля Кнутсена: совсем недавно советским специалистам удалось приоткрыть завесу над этой многолетней тайной. Прежде чем рассказать об этом уникальном расследовании, напомним читателям о событиях путешествия Тессема и Кнутсена.

Итак, осень 1919 года. Северная оконечность Таймырского полуострова. Вот уже год зимует шхуна «Мод» в укромной бухте недалеко от мыса Челюскин. Участники экспедиции (есть среди них и наш соотечественник Геннадий Олонкин) ждут не дождутся, когда вскроются наконец льды и они отправятся дальше на восток. Там судно ляжет в ледовый дрейф, как в свое время нансеновский «Фрам», и льды понесут его к Северному полюсу[94].

Правда, продолжат многолетний путь не все члены экипажа: судовой плотник Петер Тессем и штурман Пауль Кнутсен — два бывалых полярника — покидают своих товарищей. Вместе с почтой и научными материалами предстоит им вернуться на родину. Так решил Амундсен.

Сорокачетырехлетний Тессем был опытным моряком и полярником. Отличился в экспедиции Антони Фиалы к Северному полюсу в 1903 — 1905 годах. За выдержку и бесстрашие был награжден именными часами.

Пауль Кнутсен был моложе Тессема почти на четырнадцать лет. С юности плавал на промысловых судах. Потом окончил штурманское училище и в 1915 году отправился на «Эклипсе» на поиски пропавших без вести русских экспедиций В. Русанова и Г. Брусилова.

«...Тессем страдал головными болями, — напишет лишь спустя семь лет, объясняя свое решение, Амундсен, — и очень хотел вернуться на родину. Поэтому я, не задумываясь, отпустил его и также не возражал, когда Кнутсен изъявил желание сопровождать Тессема. Я даже обрадовался этой возможности отправить почту» (курсив наш. — Авт.). Чрезвычайно важное, как выяснится в дальнейшем, свидетельство о состоянии здоровья Тессема! Да и Кнутсен, оказывается, во время зимовки перенес очень опасное в экстремальных арктических условиях заболевание — воспаление почек.

После долгих размышлений Амундсен решил направить Тессема и Кнутсена на собачьей упряжке вдоль совершенно безлюдного в те времена западного побережья Таймыра к радиостанции на острове Диксон. Этот путь представлялся ему наилучшим. На побережье имелось несколько продовольственных складов, один из которых, на мысе Вильда, — примерно на полпути к Диксону — закладывал в свое время Кнутсен. Кроме того, он немного говорил по-русски и был знаком с окрестностями Диксона. На тамошней радиостанции Тессем как старший в группе должен был отправить телеграмму о положении экспедиции, а затем продолжить путь к поселку Дудинка.

12 сентября 1919 года «Мод» покинула свою тихую гавань, а Тессем с Кнутсеном остались на берегу, сложили из сланцевых плит хижину и почти месяц прожили в ней, поджидая, когда станет прибрежный лед. Спустя пятнадцать лет в этом домике побывали советские зимовщики с мыса Челюскин. Внутри все было в образцовом порядке. Консервы и инструменты прекрасно сохранились. Среди вещей нашли визитную карточку Кнутсена и записку, датированную 15 октября 1919 года. В ней два норвежца сообщали: «...мы намерены сегодня уйти в порт Диксон. У нас все в порядке, уходим с запасом пищи для себя и собак на 15 дней».

Тессему и Кнутсену предстоял нелегкий и опасный путь в 1000 километров в самый разгар полярной ночи. В это время только свет луны порой разрывает непроглядную тьму, морозы достигают 40°, а долгие пурги принуждают путников неделями не покидать своих убежищ. Двигаться норвежцам предстояло вдоль кромки берега от мыса к мысу без точных карт, полагаясь на интуицию и опыт.

Весной 1920 года Амундсену удалось связаться с Норвегией, но там, как и на Диксоне, ничего не слышали о его спутниках. Стало очевидно, что с Тессемом и Кнутсеном случилось несчастье...

Пропавших норвежцев безуспешно пытались искать сразу же по горячим следам—летом того же 1920 года. Больше повезло спустя год специальной экспедиции, организованной Советским правительством, несмотря на труднейшее положение страны после только что закончившейся гражданской войны, которую возглавлял опытный охотник и первопроходец Таймыра Никифор Бегичев[95]. Он нашел на мысе Вильда записку Тессема и Кнутсена. «Прибыли сюда 10 ноября, — сообщали путники. — Мы нашли склад в разбросанном состоянии... У нас все в порядке, мы собираемся уходить в порт Диксон сегодня...» Правда, записка эта судьбу Тессема и Кнутсена не прояснила. Они, как выяснилось, живыми и здоровыми добрались до мыса, пополнили свои запасы на 20 дней и 15 ноября продолжили свой нелегкий путь. Тогда многим представлялось, что выяснить что-либо большее вряд ли удастся.

Но уже лето 1922 года принесло неожиданные и очень важные находки. Геологическая экспедиция Н. Урванцева обнаружила примерно в 100 километрах от Диксона всю почту Амундсена и вещи погибших — теперь в этом уже никто не сомневался — норвежцев. В своем полевом дневнике пунктуальный Урванцев пометил: среди оставленных предметов — записные книжки-календари Тессема, его матросский билет и кожаное портмоне с визитными карточками Амундсена и телеграммой о положении экспедиции. На визитных карточках были сделаны приписки рукой Олонкина к заведующему диксонской радиостанцией с просьбой оказать содействие Тессему как старшему в группе в незамедлительной отправке важной телеграммы и необходимую помощь для продолжения дальнейшего пути на родину[96].

...Неподалеку от полярной станции неутомимый Бегичев (в этот раз он был проводником экспедиции Урванцева) заметил возле самой воды останки одного из норвежцев. В своем дневнике Урванцев дал криминалистически точное описание увиденного. Оно настолько важно, что приведем его полностью: «...человек лежал на высоком берегу метрах в четырех от воды. Скелет был одет в две егерские фуфайки, синюю фланелевую рубашку с карманами. Все заправлено в меховые штаны. Сверху брезентовый балахон. Шапки на голове нет. Недалеко от погибшего валялась рукавичка. В стороне слева лежал разорванный пополам шарф, а справа лыжная палка, изломанная в нескольких местах и связанная шпагатом. Выше по склону лежал промысловый нож. В карманах фланелевой рубашки были найдены патроны, коробка спичек, перочинный нож и маленькие ножницы. Около пояса лежали карманные часы. На крышке гравировка по-английски: «Полярная экспедиция Циглера. Петеру Тессему, корабельному плотнику судна «Америка». В благодарность за его добровольное желание остаться в лагере Абруццкого 1901 — 1905 гг.». На ремешке у пояса висели свисток и обручальное кольцо с гравировкой на внутренней стороне: «Твоя Паулина» (курсив наш. — Авт.). Норвежец отправился в последний переход налегке, оставив все вещи, лыжи и даже винтовку»[97].

Документов у погибшего не оказалось. Должно быть, это Тессем, решили зимовщики Диксона, коль скоро возле останков лежали его именные часы и обручальное кольцо. Несчастная судьба! Перенести столько лишений и погибнуть в каких-нибудь 3 километрах от поселка, видя, должно быть, огоньки станции и высокую радиомачту!

Останки похоронили и поставили деревянный крест. В 1958 году жители поселка установили на высоком берегу базальтовый обелиск. Следы второго «почтальона» Амундсена затерялись в белом безмолвии таймырской тундры. Этим как бы подводилась черта под полярной трагедией...

Но спустя одиннадцать лет в шестнадцатом томе фундаментальной Норвежской биографической энциклопедии появляется статья о Тессеме, написанная Сэреном Рихтером. Известный норвежский ученый, проанализировав скрупулезный рапорт Урванцева 1922 года, делает сенсационный вывод: «...поскольку кольцо принадлежало Тессему, русские заключили, что он там же погиб и похоронен около пролива Веги (точнее, около пролива Превен. — Примеч. авт.). Но... кольцо висело на поясе. Кажется маловероятным, чтобы Тессем снял обручальное кольцо и таким образом поместил бы его. Более вероятным представлялся бы такой ход событий: Тессем умер около мыса Приметного, а его товарищ снял кольцо и повесил на поясе, чтобы вместе с часами вернуть семье умершего. В таком случае тот, кто в одиночестве с трудом добрался до пролива и у самой цели встретил смерть, — Кнутсен» (курсив наш. — Авт.)[98].

Доводы Рихтера основывались на старинном норвежском обычае: обручальное кольцо не снимается с руки живого человека. Раз так, то под базальтовым обелиском похоронен не Тессем, а Кнутсен!

В записях Урванцева — точных и подробных — оказались и другие странные обстоятельства, которые привлекли внимание советских исследователей и позволили им вслед за Рихтером высказать несколько других соображений в пользу того, что именно Кнутсен, а не Тессем дошел до Диксона[99].

Во-первых, они отметили, что среди вещей, найденных экспедицией Урванцева в импровизированном складе на реке Зеледеева, не оказалось пи единого предмета или клочка бумаги, принадлежащих Кнутсену. А во-вторых, там же была оставлена очень важная телеграмма Амундсена[100].

«...Опытный, ответственный Тессем ни за что не оставил бы в складе, — писали по этому поводу сторонники версии Рихтера, — в сотне километров до Диксона, телеграммы своего начальника, которую он должен был бы отправить из поселка в первую очередь. Двойной лист бумаги — не тяжесть, телеграмму, конечно, взял бы и Кнутсен, но он, по-видимому, не знал про нее или не знал, куда она положена...» И делают такой же вывод, как и Рихтер: «...склад сооружал один Кнутсен. Тессем же к тому времени погиб или был болен. А возле Диксона умер Пауль Кнутсен. Он и похоронен на высоком таймырском берегу».

После появления этой новой и неожиданной версии мнения историков и исследователей, естественно, разделились. Урванцев,

например, по-прежнему считал, что возле Диксона погиб Тессем. В своей книге «Таймыр — край мой северный» он резонно замечал, ссылаясь на свой богатейший полярный опыт, что Тессем снял кольцо, разумно отбросив ритуальные условности, дабы не отморозить руку. А что касается именных часов, найденных возле погибшего, то, по мнению Урванцева, будь то Кнутсен, были бы обнаружены и еще одни — его собственные.

И вот «арбитрами» в том затянувшемся теоретическом споре решили выступить криминалисты Прокуратуры СССР и судебные медики Научно-исследовательского института судебной медицины Минздрава СССР. Первой задачей было установление личности человека, или, как говорят судебные медики, идентификация по его костным останкам: установить пол, расовую принадлежность, возраст и рост человека, выяснить, какими недугами он страдал, были ли у него травмы, по черепу и прижизненным фотографиям определить их идентичность, построить и фоторобот человека.

Разумеется, не так-то просто было за давностью лет собрать всю нужную информацию, но и то, что было известно раньше и стало известным в результате поисков криминалистам, оказалось достаточным для вывода. Было известно, что Тессему сорок четыре года, Кнутсену — тридцать. Различались они и цветом волос. Знали криминалисты со слов Амундсена, что Тессем страдал головными болями. Но вот о росте Тессема и Кнутсена — этот параметр чрезвычайно важен для идентификации личности — никаких сведений не сохранилось. Но тут судебным медикам на редкость повезло: летом 1919 года все члены экипажа «Мод» снялись по очереди в «фотоателье» на палубе судна. В кадр попали спасательный круг и доски настила палубы — те самые, как говорят криминалисты, масштабные предметы (их размеры любезно сообщил Норвежский институт полярных исследований), которые и были использованы для последующих расчетов.

Летом 1983 года на Диксон отправилась специальная группа Прокуратуры СССР, НИИ судебной медицины Минздрава СССР и Московского филиала Географического общества, которая по согласованной программе с Норвежским институтом полярных исследований и провела ту историко-криминалистическую экспертизу. И заключение ее было определенным — останки, безусловно, принадлежат Петеру Тессему! Совпали и рост, и возраст, и цвет волос. Вывод подтвердил и метод фотосовмещения, и созданный словесный портрет. Маленький судовой плотник — его рост был всего 156 сантиметров — оказался выносливее своего молодого спутника, хотя у него действительно были сильные головные боли — следствие краниостеноза. Это заболевание (преждевременное зарастание черепных швов) он перенес еще в детстве. Были у Тессема и давнишние переломы костей носа. Страдал он и от радикулита — это показало обследование костей позвоночника. Может быть, именно потому оставил он лыжи и брел в последнем переходе к Диксону, опираясь на лыжную палку[101].

А вот установить непосредственную причину гибели Тессема по костным останкам не удалось. Каких-либо травм, которые могли бы повлечь за собой смерть, найдено не было. Конечно, считают судебные медики, это вовсе не исключает предположения, что он мог упасть с крутого склона, потерять сознание и замерзнуть. Вот что по этому поводу писал Урванцев в упоминавшейся ранее книге: «...у Тессема подошвы на сапогах были из кожи нерпы с шерстью. Нерпичьи сапоги — незаменимая обувь для полярных походов, совершенно непромокаемая и очень прочная. Но подошвы из нее чрезвычайно скользкие. На гладком каменном склоне они, вероятно, его и подвели...»

Это предположение Урванцева косвенно подтвердили и результаты спектральной экспертизы. На правой стороне черепа и костях правого предплечья были обнаружены следы прокрашивания с повышенным содержанием меди. По-видимому, это следы винтовочных патронов, выпавших из кармана Тессема, который уже не мог подняться...

Специалисты Гидрометцентра СССР восстановили по архивам синоптическую обстановку в районе Диксона на вторую половину декабря 1919 года — именно в это время Тессем из последних сил шел к полярной станции. Оказалось, что температура окружающего воздуха колебалась от 27 до 39° ниже нуля. Верная смерть для вконец ослабевшего или потерявшего сознание человека![102]

Теперь можно твердо сказать, что склад на реке Зеледеева соорудил Тессем. Был ли с ним рядом Кнутсен? На этот вопрос дать однозначный ответ пока невозможно. Как нельзя сегодня ответить и на такие вопросы, по-прежнему волнующие историков: где и при каких обстоятельствах погиб или умер Кнутсен, кому принадлежали норвежские лыжи, найденные экспедицией Урванцева в 60 километрах от Диксона, возле старого, сохранившегося и поныне охотничьего зимовья, куда исчезли нарты с пятью собаками и почему, наконец, Тессем оставил почту, свои дневники и документы, когда до полярной станции было рукой подать?[103]

Мы не будем выдвигать новых версий, которые бы примирили между собой известные факты и обстоятельства похода Тессема и Кнутсена, их явно недостаточно, чтобы сделать какие-либо обоснованные выводы. Будем ждать новых находок и открытий. Ведь существуют еще не прочитанные записные книжки Тессема, переданные норвежцам в 1922 году вместе с почтой Амундсена, и, быть может, они-то и хранят ответы на многие вопросы загадочного путешествия в таймырскую ночь.

И пурга замела их следы…

Нелегко оставаться наедине с горестными мыслями среди Белого Безмолвия. Безмолвие мрака милосердно, оно как бы защищает человека, согревая его неуловимым сочувствием, а прозрачно-чистое и холодное Белое Безмолвие, раскинувшееся под стальным небом, безжалостно.

Джек Лондон

Ясным, солнечным выдался день 26 апреля 1946 года. Белели вдали пики Анадырского хребта, змеилась окованная ледяным панцирем река Амгуэма. Но дыхание весны уже чувствовалось в воздухе, и было так прекрасно, что геолог Ю. Кремчуков невольно остановился и залюбовался этим затерянным от взора людского миром. Вдруг внимание его привлекла черная точка на горизонте. На лыжах дошел до нее минут за двадцать. Но что это? Уткнувшийся в склон перекореженный самолет. На крыльях выведенный оранжевой краской номер Н-43. Рядом палатка. Громко хлопает на ледяном ветру ее полотнище...

«Да ведь это тот самолет, что пропал полгода назад!» — подумал Кремчуков. Осторожно приподнял полог палатки, заглянул в скованную холодом темноту. Заледенелая фигура человека приткнулась возле закопченной паяльной лампы. Из кармана меховой куртки торчала записная книжка...

Чукотка... Сколько тайн хранит ее белое безмолвие! В истории изучения этого сурового края много загадочных, подчас трагических страниц, прочитать которые удается лишь спустя десятилетия. Смелые, сильные люди осваивали этот отдаленный район нашей страны. Воля, непреклонное мужество, непреходящий исследовательский интерес помогали им побеждать стихию — долгие полярные ночи, пургу и трескучие морозы. Но порой в этом единоборстве природа брала верх над человеком. Об одном из таких загадочных случаев, закончившемся трагедией, мы и поведем наш рассказ.

...22 декабря 1935 года радиостанция Анадыря приняла радиограмму из Ванкарема: «...завтра девятнадцатого вылетаю Н-43 через хребет на Кресты. Волобуев». Г. Волобуев был в то время командиром авиаотряда полярной авиации на Чукотке.

Если взглянуть на карту Чукотки, то можно убедиться в том, что между Ванкаремом и заливом Креста по прямой всего 230 километров. Немногим больше часа полета на тогдашнем одномоторном биплане Р-5. Но в тридцатые годы такой непродолжительный перелет в тех краях, да еще в разгар полярной ночи, был событием выдающимся.

Маршрут полета Н-43 и место его аварии

Через весь Чукотский полуостров протянулся с запада на восток Анадырский хребет — непреодолимая преграда между жителями на побережьях полуострова, северном и южном. Только в 1933 году шум авиационных моторов ворвался и разорвал первозданную тишину над этим белым пятном на карте Арктики. Летчики Федор Куканов и Георгий Страубе пересекли на трехмоторном ЮГ-1 загадочный хребет, а геолог Сергей Обручев провел первые визуальные наблюдения с воздуха. Не обошлось, как и положено первопроходцам, без небольшого открытия. Многие десятилетия географы полагали, что высота горы Матачингай — величайшей вершины Северо-Восточной Азии — составляет 2700 метров. Так вот оказалось, что вершина на 1000 метров ниже, чем было показано на карте, и не являлась к тому же вулканом.

Во время этого исторического полета летчикам и ученым пришлось изрядно поволноваться. На самолете не работало две трети приборов. Стрелка топливомера все время указывала на одну и ту же цифру. Плохо действовал и компас. Но Куканов по крайней мере не беспокоился о своем курсе: на борту был опытнейший геодезист Сергей Салищев, да и весь перелет проходил в дневное время и при хорошей ясной погоде.

Годом позже отряд Николая Каманина, торопившийся в марте к лагерю челюскинцев, предпочел пролететь лишнюю 1000 километров вокруг «чукотского носа», но не пересекать Анадырский хребет. На это решился только один Михаил Водопьянов. Еще более дерзкий бросок через горы совершил на У-2 летчик Богданов в августе 1935 года. Летел он без навигатора и с минимальным запасом горючего. Этими полетами и исчерпывался весь тогдашний опыт пересечения грозного хребта, который по-прежнему оставался таинственным и пугающим.

...Радиограмма Волобуева дошла до залива Креста только через ... три дня после его вылета из Ванкарема. О связи в те далекие годы нужно сказать особо. Северное и южное побережье Чукотки связывала хрупкая цепочка маломощных радиостанций: мыс Северный — Ванкарем — Уэлен — бухта Провидения — Анадырь. Не познанные еще законы прохождения радиоволн вынуждали порой передавать, например, сообщения из Анадыря в Уэлен через Петропавловск-на-Камчатке или даже... Хабаровск. А на это уходило немало дней. И поэтому в тот день, 19 декабря, Воло-буев на свой запрос о погоде ответа из залива Креста не получил. А в Ванкареме стояла на редкость хорошая погода. И он решил лететь.

Волобуев шел на большой риск, отправляясь в полет без самолета сопровождения и радиосвязи по малоисследованному маршруту. Но успокаивал себя тем, что уж во всяком случае Буторин выйдет на такой прекрасный ориентир, как залив Креста. Да и летят они из полярных сумерек навстречу солнцу.

...В конце дня Н-43, пилотируемый Буториным, сделал прощальный круг над поселком, набрал высоту и лег на юго-западный курс. «Волобуев вылетел через хребет на Кресты, далее Анадырь. Подтвердите прибытие», — отстучал радист.

Ровно рокочет мотор. Подрагивают на своих местах стрелки немногочисленных приборов. Видимость прекрасная. Внизу — хаос впадин и холмов, буераков и лощин. Позади небо густо-синее, а впереди оно голубеет, подсвечивается желтовато-оранжевыми полосами. Там — невидимое пока солнце.

А вот наконец и Амгуэма! Ниточкой вьется между сопок, убегая вдаль. «Сначала держи курс на реку, — наставлял Буторина перед полетом опытный Богданов. — Дойдешь до того места, где она поворачивает на запад, и лети прямо на юг, через хребет. Выйдешь точно на залив Креста».

Погода стала портиться как-то незаметно. На какое-то мгновение Буторину пришла в голову мысль: а не лучше ли вернуться в Ванкарем? Но там уже будет ночь. А посадка на ванкаремские заструги — верный способ разбить машину.

Между тем облака начали прижимать самолет к земле. Очертания предметов внизу утратили свою четкость. А Амгуэма по-прежнему уходила в светлеющую даль и вроде бы не собиралась сворачивать.

Как-то внезапно исчез и белый просвет впереди. Буторин резко сбросил высоту, но видимость не улучшилась. Тогда он развернул машину к югу и дал полный газ.

Что-то неожиданно ударило по правой лыжне, самолет резко клюнул носом, послышался треск пропеллера, и мотор смолк. Буторин инстинктивно взял ручку на себя, но машина уже скрежетала днищем фюзеляжа по камням. В кабину хлынул фонтан снега. Завалившись на левое крыло, самолет замер. Стало сразу очень тихо, только шуршали катившиеся по склону камешки. Из задней кабины донесся стон механика Богдашевского...

Прежде чем поведать о том, что же произошло потом, авторы позволяют себе привести мнение известного полярного летчика М. Н. Каминского, который был председателем комиссии по выявлению обстоятельств аварии Н-43. «Я проделал эксперимент, — отметил в своих записках Михаил Николаевич, — чтобы самому понять, что видел и чувствовал Буторин, приближаясь к своему трагическому концу. В ясный летний день на высоте 1000 метров я летел из Ванкарема по его маршруту. Я уже знал, где надо отойти от реки и пересечь хребет, чтобы выйти на залив Креста, и тем не менее моя психика сопротивлялась этому знанию.

Там, где в действительности надо было оставить реку и идти через горы, на некотором отдалении стояла стена. Ее средний уровень был около 1500 метров, а некоторые вершины достигали 1800 метров. С высоты казалось, что это не узкая горная гряда, а начало горной страны.

Все во мне сопротивлялось необходимости форсировать эту стену, в то время как несколько дальше к западу выделились сглаженные очертания приятных для глаза и легких для перелета гор. А долина реки имела такую форму, что ее поворот на 70° от компасного курса почти не ощущался. При облачности, дымке, если не выдерживать строго компасный курс, обязательно уйдешь дальше точки поворота. Этот психологический эффект я зафиксировал в себе при полете в самых благоприятных условиях, в светлое летнее время, зная маршрут.

Буторин летал по незнакомому маршруту и в сумеречное зимнее время. У меня не осталось сомнений, что он попал под влияние того эффекта, прошел дальше, чем нужно, на 60 километров. А погода над хребтом в день его полета действительно была облачной...»

Итак, попав под облака, Буторин шел, глядя не на компас, а только на просвет, где была видимость. Шел, пока не попал в тупик. Имея на высотомере чуть больше 300 метров, он задел крылом земную твердь и потерпел аварию. Буторин и Волобуев отделались ушибами. Механику Богдашевскому не повезло: он сломал ногу.

В заливе Креста Н-43 ждали несколько дней. Была сперва надежда, что самолет сел на вынужденную и вот-вот прилетит. А тем временем из разных концов Чукотки стали поступать противоречивые сообщения о пропавших пилотах.

Так, в Амбарчике, в 1100 километрах к западу от Ванкарема, в ночь на 19 декабря слышали звук пролетавшего самолета. Чукчи мыса Сердце-Камень якобы видели ракеты со стороны моря в ту же ночь. Звук самолета слышали и в заливе Лаврентия, и даже в бухте Угольной, что лежит южнее Анадыря. Район поисков был огромен. Во все стороны были разосланы собачьи упряжки. Дали знать об аварии самолета всем кочующим оленеводам. В поисках с воздуха участвовал, к сожалению, всего один самолет. Да и погода оставляла желать лучшего. Проходили недели, месяцы, но все усилия были безрезультатны...

А тем временем три пилота ожидали помощи. Они разбили палатку, которую обогревали паяльной лампой. В баках самолета еще оставалось много бензина. Неприкосновенный запас можно было растянуть на целый месяц.

В конце декабря они услышали шум мотора поискового самолета и разожгли костер. Но пилот уже повернул обратно. Было еще много ясных дней, когда им чудился звук аэроплана. Так, от надежды к отчаянию, пролетел месяц. Продуктов оставалось совсем немного. Наконец, 15 января Волобуев принял решение вместе с Буториным отправиться вниз по реке искать людей. Об этом он написал в записке, найденной потом в палатке. Волобуев и Буторин ушли, и пурга замела их следы...

Долго, мучительно долго ждал их Богдашевский, записывая обмороженными пальцами в свой дневник краткие мысли. «Как тяжело умирать молодым, полным энергии и сил», — писал двадцатичетырехлетний Богдашевский. И дальше: «Осталось два кубика бульона магги. Видимо, завтра конец. А как хочется жить! Сколько пользы я мог бы принести моей Родине!»

13 февраля Богдашевский сделал последнюю запись в своем дневнике. Буторин и Волобуев, которых он так ждал, не вернулись. Как далеко смогли уйти ослабевшие пилоты пешком, по глубокому снегу, при 40-градусном морозе? Замерзли они на льду Амгуэмы или разбили свой последний лагерь на берегу? Это пока остается загадкой. Но мы верим, что наверняка приоткроет Чукотка завесу этой тайны, и люди прочтут последние страницы дневника отважных летчиков, не побоявшихся бросить вызов суровому безмолвию.

Невозвратимое мгновение

Такие драматически напряженные, такие знаменательные мгновения, когда поворот событий, от которого зависит не только настоящее, но и будущее, совершается в один день, в один час или даже в одну минуту, — редки в жизни человека и редки в ходе истории.

Стефан Цвейг

«Гинденбург» ждали в Лейкхерсте с раннего утра. Прибытие самого большого в мире дирижабля на эту американскую дирижабельную станцию откладывалось с часу на час из-за плохой погоды. Журналисты, фоторепортеры и кинооператоры уныло слонялись по комнате для представителей прессы. Все изрядно устали. Полеты и приземления дирижаблей стали уже обычным делом и не вызывали особого энтузиазма у публики и читателей.

Радиокомментатор Гарри Моррисон мрачно томился в своей кабинке и, посматривая на моросящий за окнами дождь, размышлял, как исполнить указание своего шефа: поэффектнее рассказать о завершении первого в нынешнем 1937 году трансатлантического перелета. Ничего сенсационного не предвиделось. В этот раз на борту «Гинденбурга» не было знаменитостей. Не то что год назад.

...К концу 1935 года дирижабль-ветеран «Граф Цеппелин» совершил более пятисот полетов, из них около ста — над океаном. Без единой аварии. В марте того же года официально была открыта линия «Цеппелин». При умном руководстве инженера Гуго Эккенера транспортные достоинства дирижаблей стали известны всему миру. «Безопасность дирижаблей, — утверждал он, — в их разумной эксплуатации». Но уже тогда Эккенер пришел к выводу, что возможности «Графа Цеппелина» практически исчерпаны.

Решено было построить воздушный корабль с лучшими техническими характеристиками, комфортабельный и безопасный. Довести его крейсерскую скорость до .135 километров в час и заменить водород на инертный гелий. Но этот газ, как известно, имеет меньшую подъемную силу, чем легковоспламеняющийся водород, и поэтому пришлось увеличить объем будущего дирижабля до фантастической цифры — 200 000 кубических метров.

Заложили новый корабль в конце 1934 года. Еще до начала строительства было решено, что сто восемнадцатый по счету воздушный гигант коммерческого предприятия «Цеппелин» получит название «Гинденбург».

Но жизнь внесла свои коррективы: американцы отказались поставлять гелий и размеры дирижабля пришлось несколько изменить. И тем не менее он все равно превосходил всех своих предшественников: длина — 247 метров; диаметр — 41-метр; оснащен четырьмя мощными дизельными моторами фирмы «Даймлер»; дальность полета 14 000 километров. Пятидесяти пассажирам созданы поистине роскошные условия для путешествий, сравнимые разве что с океанским лайнером. К их услугам: смотровая площадка длиною 15 метров; салон, большой читальный зал; прекрасная столовая, стены которой украшены картинами из истории воздухоплавания. Каждая из двадцати пяти спален оборудована ванной и туалетом. Пища приготовляется на электрической кухне. И вообще все на воздушном корабле приводится в действие электричеством в угоду максимальной безопасности.

Правда, над всем этим великолепием постоянно занесен дамоклов меч в виде сотен тысяч кубометров водорода. Воздушный рай, подвешенный к пороховой бочке. Поэтому-то двигатели работают на сырой нефти, которая не загорается, даже если в нее бросить зажженную спичку. Все поручни и лестницы покрыты резиной. Члены команды, которым приходится работать внутри корпуса корабля среди огромных газовых баллонов, одеты в асбестовые костюмы. У пассажиров изымаются все спички, как только они попадают на борт. В курительной комнате на дирижабле постоянно поддерживается высокое избыточное давление воздуха, дабы ни один грамм водорода не мог в нее проникнуть. Зажигалки прикреплены цепями к стенам курительной комнаты, чтобы забывчивые пассажиры не смогли прихватить их с собой.

«Гинденбург» впервые продефилировал в небе над Боденским озером 23 марта 1936 года. Три дня спустя в сопровождении «Графа Цеппелина» он совершил первый показательный полет перед публикой.

31 марта дирижабль уже над Атлантикой, держит курс на Рио-де-Жанейро. Возвращение протекает не так гладко; над океаном два мотора вышли из строя, и семидесяти пяти человекам пришлось пережить немало неприятных минут. Пробыв в воздухе сорок с лишним часов, «Гинденбург» все же кое-как дотащился до своей базы.

После этого неприятного инцидента дирижабль сняли с линии на месяц. Компания «Даймлер» модернизировала моторы, и 6 мая дирижабль возобновил серию запланированных перелетов над Атлантикой между Старым и Новым Светом. Рекордным был полет из Фридрихсгафена в Нью-Йорк, который длился свыше шестидесяти часов. Кораблем командовал Эрнст Леман, который сменил Эккенера на посту директора воздушных линий «Цеппелин». В Новом Свете воздушного мастодонта встречали восторженно. Огромные заголовки долго не сходили с первых полос газет и журналов.

В общей сложности «Гинденбург» совершил в 1936 году пятьдесят шесть полетов и перевез 2650 пассажиров. Расписание следующего года открылось рейсом в Рио-де-Жанейро в марте. Затем корабль сняли с линии и установили двадцать новых кабин. Теперь он мог принять одновременно 100 пассажиров. Четвертого мая 1937 года дирижабль покинул Франкфурт-на-Майне и с девяноста семью человеками на борту взял курс через Атлантику к Лейкхерсту.

...Наконец в 8 часов вечера гигантская «сигара» дирижабля появилась на горизонте. Репортеры, доедая на ходу бутерброды, высыпали на летное поле. Наземная команда (без малого двести пятьдесят человек) заняла свои места вокруг причальной мачты. Зажужжали аппараты кинооператоров. Моррисон включил микрофон и начал репортаж по возможности бодрым голосом: «...в 19 часов 25 минут командир дирижабля Макс Прус начал снижение. Я вижу, как пассажиры уже выглядывают из иллюминаторов и машут руками. Корабль неподвижно завис над причальной мачтой. Моторы держат его на месте. Еще несколько минут...» Вдруг голос его изменился: «...он горит! Он весь охвачен пламенем и падает на причальную мачту! Это одна из самых больших катастроф в мире! В воздух взлетела масса горящих обломков. Я не могу дышать. Выйду и посмотрю, что происходит».

Все произошло настолько внезапно и стремительно, что никто ничего не понял. Сначала небольшая яркая вспышка осветила на короткое мгновение корму дирижабля. Через несколько секунд пламя уже охватило корабль, и он начал оседать на землю все быстрее и быстрее. Взрывы сотрясали воздух. Не успел Моррисон выбежать из своей кабинки, как от «Гинденбурга» осталась лишь груда перекореженного закопченного металла...

Трудно вообразить, какой смерч из домыслов, предположений, гипотез о причинах гибели дирижабля пронесся по страницам газет и журналов всего мира! К работе приступила комиссия по расследованию случившегося, в которую вошли шесть немецких авиаспециалистов, инженеров и физиков во главе с Эккенером. Ему пришлось еще раз пересечь океан, но уже на корабле. Все полеты «Графа Цеппелина» были приостановлены.

Несколько дней эксперты собирали данные, опрашивали свидетелей, восстанавливали буквально по минутам и секундам последние часы недолгой летной жизни «Гинденбурга».

...Перелет через океан протекал без каких-либо помех, но был дольше предыдущих из-за встречного ветра. Капитан Прус под наблюдением опытного Лемана четко руководил действиями многочисленного экипажа. Тридцать шесть пассажиров с комфортом проводили время. Даже собаки в клетках вели себя тихо.

В 14 часов 6 мая дирижабль проплыл в небе над нью-йоркским небоскребом «Эмпайер стейтс билдинг». Час спустя «Гинденбург» наконец увидели над Лейкхерстом, но зрителей ждало разочарование: с запада приближался широкий грозовой фронт. Облака закрыли небо, и заморосил дождь. Прус связался со станцией и сообщил, что откладывает приземление до улучшения погоды.

Дирижабль круто повернул в сторону океана и стал маневрировать вдоль побережья, увертываясь от непогоды. Но время шло, погода не менялась, и некоторые пассажиры начали уже выражать недовольство длительной задержкой. Ко всеобщей радости, Прус вскоре объявил, что ветровая обстановка над Лейкхерстом несколько улучшилась и многочасовому томительному ожиданию наступил конец.

Когда в 18 часов 8 минут корабль на высоте 200 метров приблизился к летному полю, Прусу посоветовали немедленно провести причаливание. По-прежнему шел дождь. Небо на западе прояснилось. Ветер у земли был восточный, сильный и порывистый.

Мы не случайно столь подробно повествуем о малейших изменениях погоды. Все это, как выяснится впоследствии, сыграет решающую роль в разыгравшейся трагедии.

При первом пролете над Лейкхерстом Прус и Леман убедились, что швартоваться придется к причальной мачте, расположенной в западной части летного поля. Поэтому корабль сделал большую дугу приблизительно в 9 километрах от станции и с этого направления стал медленно подплывать к мачте.

Между тем капризный ветер стал задувать с юго-востока. Прусу пришлось сменить курс и подойти ко второй мачте, установленной приблизительно в километре восточнее первой.

Пока выполнялись эти малоприятные для каждого воздухоплавателя маневры, неожиданно обнаружилось, что корма дирижабля перевешивает, и Прусу не оставалось ничего другого, как приказать выпустить часть газа из передних десяти отсеков и заодно сбросить свыше тонны водяного балласта, чтобы попытаться выровнять «Гинденбург».

Неумолимо, шаг за шагом, воздушный гигант приближался к своей огненной гибели.

Примерно за 200 метров до причальной мачты пропеллеры всех четырех моторов завращались в противоположную сторону, и дирижабль стал оседать на землю. Вниз полетели причальные канаты. Их быстро привязали к двум небольшим тележкам, и те покатились по рельсам, подталкивая упиравшийся на ветру воздушный гигант к мачте. Корабль завис на пятидесятиметровой высоте, и в иллюминаторах уже можно было различать веселые лица пассажиров.

Четыре минуты спустя после сброса канатов язычок пламени выбросился на корме дирижабля. Огонь стремительно побежал вперед по корпусу. Через пятнадцать секунд начались взрывы.

Пламя мгновенно обнажило весь металлический скелет корабля, который стал как-то съеживаться и стремительно опадать. Корма первой ударилась о землю. Нос дирижабля сначала взлетел на стометровую высоту, а затем медленно, как бы нехотя, распластался на земле.

Водородное пламя скоротечно, и, может быть, поэтому шестьдесят два человека с «Гинденбурга» остались в живых, отделавшись ожогами. Охваченный огнем четырнадцатилетний стюард был облит водой из взорвавшегося бака, спасся просто чудом. Двадцать два члена экипажа исчезли в огненном смерче. Капитан Леман — первый командир «Гинденбурга» — умер в госпитале несколько часов спустя. Понадобилось всего тридцать секунд, чтобы один из последних воздушных могикан перестал существовать...

Совершим небольшой экскурс в историю дирижаблестроения. Во время первой мировой войны десятки «Цеппелинов» поглотило пламя. Но тогда по крайней мере специалистам не приходилось ломать голову над причинами огненных катастроф. Они лежали, что называется, на ладони: зажигательные ракеты, выпущенные юркими истребителями, зенитные снаряды противника. Трагедия «Гинденбурга» не укладывалась в рамки привычных представлений и версий.

Эксперты самым тщательным образом обследовали каждый из закопченных обломков дирижабля. Ни единого намека на возможную причину губительного пожара! Не прояснили дело многочисленные снимки и сотни метров отснятой кинопленки. Операторов собралось в Лейкхерсте немало, но приготовления к причаливанию корабля велись преимущественно перед его носовой частью, и все аппараты были направлены именно туда. И именно то место, где вспыхнул огонь, зафиксировано не было.

И все же, несмотря на минимум фактов, комиссии удалось установить причинную связь тех событий, которые предусмотреть не смогли инженеры и конструкторы. В отчете так и было записано: «...существует большая вероятность возникновения огня в результате непреднамеренного зажигания, вследствие неблагоприятного стечения обстоятельств». Эксперты назвали главные: образование огнеопасной смеси и ее последующее воспламенение.

На открытом воздухе водород сгорает, что называется, «мирно», без взрывов, поскольку опасных концентраций гремучего газа (воздушно-водородной смеси) не возникает. Так кончали свой короткий век привязные надувные аэростаты наблюдения в первую мировую войну, пораженные зажигательными снарядами. Иное дело, если водород вдруг вытечет из газовых баллонов во внутреннее пространство корпуса дирижабля...

Именно этот случай, по-видимому, и произошел на «Гинденбурге», который являлся дирижаблем так называемого жесткого типа. В решетчатом каркасе из дюралюминия, разделенном на отсеки, помещались огромные газовые баллоны. Оболочку баллонов приготовляли в те годы из двух слоев хлопчатобумажной ткани с прослойкой из газонепроницаемой пленки. Для того что-бы нежные «легкие» воздушного корабля не перетирались о стенки его каркаса, внутри натягивалась паутина растяжек из стальных проволок. Все это сложнейшее сооружение осматривалось ежедневно членами команды самым тщательным образом. Система специальных воздухозаборников гарантировала во время полета интенсивную вентиляцию газовых шахт для выпуска водорода из баллонов и всего внутреннего объема корпуса дирижабля. Почему же все-таки водород скопился в опасном количестве?

Тщательно, один за другим, эксперты перебрали все мыслимые варианты: диффузия водорода через оболочку баллонов, зависание одного из выпускных клапанов, разрыв оболочки баллона обломком пропеллера. Но вот после внимательного анализа отброшены почти все из них. Остается, пожалуй, единственный — повреждение оболочки баллона в хвостовом отсеке корабля острой проволокой одной из лопнувших растяжек. Лопнувшей скорее всего во время интенсивных маневров дирижабля за несколько минут до причаливания к мачте, когда на его корпус действовали большие переменные нагрузки.

Итак, оболочка баллона оказалась рассеченной, и начался роковой отсчет времени для «Гинденбурга». Не прошло и нескольких минут, как корабль стал «клевать» хвостом из-за чрезмерной утечки водорода. Один из свидетелей заметил незадолго до появления первой вспышки пламени волнообразное колебание наружной обшивки именно в том самом месте, где несколько мгновений спустя вспыхнуло пламя. Так проявилось бурное истечение газа внутри корабля. Как раз в это время вентиляция работала вполсилы, и в корпусе вполне могла образоваться взрывоопасная гремучая смесь.

Итак, достаточно было электрической искры, чтобы сделать последний шаг к финалу этой трагедии. Правда, эксперты насчитали целых семь причин, которые могли бы привести к возгоранию или взрыву воздушно-водородной смеси. Но наиболее вероятной — и это было доказано в ходе лабораторных экспериментов — оказалась лишь одна из них: разряд статического электричества.

Как это произошло? Приведем выдержку из доклада комиссии: «...после сброса причальных канатов поверхность внешней оболочки дирижабля из-за незначительной электрической проводимости материала оболочки оказалась заземленной хуже, чем корпус дирижабля. При быстром изменении атмосферного электрического поля, что имело место в послегрозовой период, возникла разность потенциалов между участками наружной оболочки и корпусом. В этом случае эта разность потенциалов могла привести к выравниванию напряжения путем искры, которая и явилась причиной вероятного воспламенения смеси».

К сказанному трудно что-либо добавить. Невероятное стечение обстоятельств, каждое из которых трудно было учесть, а еще труднее предвидеть, привело к гибели «Гинденбурга». И не только его. Угроза нависла и над всей идеей транспортного дирижаблестроения. Эккенер и его единомышленники предпринимали отчаянные попытки спасти предприятие «Цеппелин». В стадии монтирования находился уже «Граф Цеппелин II» — точная копия «Гинденбурга», и если бы удалось все же заполучить безопасный гелий, то можно было попытаться вернуть престиж дирижаблей, завоеванный с таким трудом «Графом Цеппелином» и мгновенно утерянный после гибели «Гинденбурга».

Поначалу казалось, что Эккенер преуспел в своем деле. Постройка «Графа Цеппелина II» была завершена в сентябре 1938 года. Но и его тоже пришлось заполнять водородом. Год спустя корабль был разобран: его каркас пошел на строительство самолетов. Огромный ангар во Франкфурте-на-Майне разрушили. Эра воздушных гигантов подошла к концу. И закончилась она отнюдь не триумфально...

Информация о печатном издании

Алексеев Д. А., Новокшонов П. А.

По следам «таинственных путешествий». — М.: Мысль, 1988.— 205 [2] с.: ил., карт.

Книга состоит из очерков, рассказывающих о самых разных экспедициях, в которых произошло много загадочных событий. Авторы увлекательно повествуют о своих поисках и находках, проливающих свет на судьбы участников таинственных путешествий. В очерках широко использованы новые, ранее не опубликованные материалы.

А 47

ББК 26.89(0)

ISBN 5-244-00178-7

Научно-популярное издание

Дмитрий Анатольевич Алексеев

Павел Андреевич Новокшонов

По следам «таинственных путешествий»

Редактор З. П. Львова

Оформление художника А. В. Кузнецова

Художественный редактор А. И. Ольденбургер

Технический редактор Ж. М. Голубева

Корректор З. Н. Смирнова

ИБ № 3668

Сдано в набор 23.03.87. Подписано в печать 05.09.88. А 10985. Формат 60Х90^1/16. Бумага офсетная № 2. Гарнитура литературная. Офсетная печать. Ул. печ. листов 13. Усл. кр.-отт. 13.75. Учетно-издат. листов 14,55. Тираж 80 000 экз. Заказ № 2491.

Цена 70 к.

Издательство «Мысль». 117071. Москва, В-71, Ленинский проспект, 15.

Издание подготовлено к печати на ЭВМ и фотонаборном оборудовании в ордена «Знак Почета» издательстве «Юридическая литература» 121069, Москва, Г-69, ул. Качалова, д. 14

Отпечатано в ордена Трудового Красного Знамени Калининском полиграфическом комбинате Союзполиграфпрома при Государственном комитете СССР по делам издательств, полиграфии и книжной торговли. 170024, г. Калинин, проспект Ленина, 5.

Примечания

1

Сведения о Ф. И. Соймонове и Ф. X. Плениснере почерпнуты из книг Л. А. Гольденберга «Ф. И. Соймонов» (М., 1966) и «Каторжанин — сибирский губернатор» (Магадан, 1979).

2

Острова, на которых побывали Ф. Татаринов и Е. Коновалов, — Медвежьи. Включают в себя пять островов: Крестовский, Леонтьева, Четырехстолбовой, Пушкарева и Лысова. Первая экспедиция для определения положения Медвежьих островов была отправлена в 1711 году по приказу сибирского губернатора М. П. Гагарина. Эта экспедиция под началом Василия Стадухина, вышедшая из устья Колымы на судне, потерпела неудачу вследствие неблагоприятного состояния льда. Первым русским, посетившим Медвежьи острова в 1720 году, был промышленник Иван Вилегин. На острова он перешел весной по льду и «...нашел землю, токмо не мог знать — остров ли или матерая земля». Четыре года спустя Медвежьи острова посетил «боярский сын» Федот Амосов. «Скаска» Ф. Татаринова и И. Коновалова о посещении Медвежьих островов хранится в ЦГАДА (ф. Кабинет Екатерины 11, 1762—1795 гг., д. № 15, л. 3—4).

3

Здесь и ниже в этом очерке цитируются выдержки из «Репорта сержанта Степана Андреева о его походе 1763 (и 1764) года» и «Поденного путевого журнала сержанта Степана Андреева, который он вел во время похода 1763 (и 1764) года» (ЦГАДА, ф. Кабинет Екатерины II, 1762—1795 гг., д. № 15, л. 7—12, 25—28).

4

О командирах камчатских (ЦГАДА, ф. 199, оп. 2, портф. Г. Миллера № 528, ч. 1, д. № 19, л. 2).

5

Врангель Фердинанд Петрович (1796/97—1870) — выдающийся русский деятель прошлого века. Адмирал, почетный член Академии наук, член Государственного совета. Врангель был не только выдающимся ученым и моряком, совершившим два кругосветных плавания, но и крупным государственным деятелем России. В течение ряда лет был морским министром, директором департамента корабельных лесов, директором гидрографического департамента, членом комитета по защите берегов Балтийского моря, одним из основателей Русского географического общества. Жизненным подвигом Врангеля, снискавшим ему мировую известность, явился его поход к северным берегам Восточной Сибири (1820—1824).

Матюшкин Федор Федорович (1799—1872) —выдающийся русский мореплаватель, адмирал. Участвовал в кругосветных экспедициях В. М. Головина (1817—1819) и Ф. П. Врангеля (1825—1827).

6

О загадочных «землях» в Ледовитом океане и дрейфующих островах подробно рассказывается в книгах: Дремлюг В. В. Тайна исчезнувших Земель Арктики. М., 1956; Попов-Штарк В. Миражи Арктики. Л.; М., 1940.

7

Обсуждение версии Н. Зубова и К Бадигина нашло отражение в статье М. И. Белова «Существовала ли «Земля Андреева»?» (Известия Всесоюзного географического общества. Л., 1952. № 2; 1954. № 5), а также в книге В. И. Грекова «Очерки из истории русских географических исследований 1725—1765 гг.» (М., 1960).

8

Л. Старокадомский в своей книге «Пять плаваний в Северном Ледовитом океане» (М., 1959) писал, в частности, следующее: «...весьма возможно, что таинственная земля, о которой доносил геодезии сержант Андреев, была именно этим островом, а не легендарной «землей» Андреева, которую позже безуспешно искали значительно западнее острова Врангеля. Наиболее достоверные сведения о существовании большого острова собрала экспедиция Врангеля — Матюшкина. В 1823 году Врангель пытался добраться до него от мыса Якан по льду, но безуспешно. Проехав несколько километров, он был остановлен подвижкой льдов». О путешествиях Врангеля в поисках «земли» Андреева подробно рассказывается в его книге «Путешествие по северным берегам Сибири и Ледовитому морю...» (М., 1948).

9

Алексеев Д., Новокшонов П. Секретный вояж сержанта Андреева // Вокруг света. 1982. № 1.

10

О первых полетах воздушных шаров в России подробно рассказывается в книге «История воздухоплавания и авиации в России». Под ред. В. А. Попова. (М„ 1944).

11

Воздушный шар благополучно опустился в лесу вблизи Малой Охты. Гарнерен делал все возможное, «чтобы не удаляться от города, частию в рассуждении неудобства местоположений, частию же по причине неизвестности образа мыслей деревенских жителей той страны, при виде толико нового для них зрелища». В том же году он совершил еще два полета: один — в Петербурге 18 июля и второй — в Москве 20 сентября. Гарнерен считал это путешествие одним из «самых должайших, какое кто-либо предпринимал». Продолжалось оно 7 часов 15 минут. При полете в Петербург вместе с ним поднялся генерал Сергей Лаврентьевич Львов — первый русский человек, участвовавший в воздушном путешествии.

12

Жихарев С. П. Записки современника. М.; Л., 1955. С. 437.

13

Пыпин А. Н. Подделки рукописей и народных песен // Памятники древней письменности. Вып. 127. СПб., 1898.

14

Сведения о Сулакадзеве и его подделках содержатся в статьях Л. Я. Резникова «Бессмертный Сулакадзев» (журнал «Русская литература». 1979. № 3), «Опасность мистификаций» (журнал «Вопросы литературы». 1981. № 8), а также в статье А. Изюмского «Мистификация продолжается» (журнал «Вопросы литературы». 1984, № 6).

15

Выдержки из рукописи Сулакадзева цитируются по книге А. А. Родных «Краткий очерк по истории русского воздухоплавания» (СПб., 1911). Сама рукопись хранится в рукописном отделе БАН СССР.

16

Свои исследования В. Ф. Покровская изложила в статье «Еще об одной рукописи А. И. Сулакадзева. К вопросу о поправках в рукописных текстах» (Труды отдела древнерусской литературы. М., 1958. Т. XIV). Подводя итоги проделанной работы, она, в частности, писала: «...таким образом, Сулакадзев (скорее всего со спекулятивными целями) фальсифицировал свою рукопись, сделав из нее очередную научную сенсацию. Нам кажется, что, используя текст рукописей с поправками, следует подходить к нему с особой осторожностью...»

17

В старину в России писали на пергаменте, лубке и бересте. Писчая бумага из хлопка появилась впервые с Востока, и на ней в 1371 году была написана самая старая книга. При Иване Грозном была построена первая бумажная мельница. Бумажное производство в России возникло при Петре 1.

18

«Летописец Рязанский от 860 до 1812 г.» хранится в рукописном отделе Государственной библиотеки им. В. И. Ленина (ф. 96, № 14).

19

О том, как А. И. Сулакадзев подделывал свои рукописи, подробно рассказывается в статьях М. Н. Сперанского «Русские подделки рукописей в начале XIX века» в сборнике «Проблемы источниковедения» (Изд-во АН СССР, 1956. Вып. V) и И. П. Смирнова «О подделках А. И. Сулакадзевым древнерусских памятников» (ТОДРЛ. 1979. Т. XXXIV).

20

С. А. Андре (1854—1897) родился в Гренне на юге Швеции в семье аптекаря. В 1874 году окончил Высшую техническую школу и в течение двух лет работал чертежником и конструктором на механическом заводе в Стокгольме. В 1876 году отправился в Филадельфию, где работал на Всемирной выставке и посещал старого опытного воздухоплавателя Уайза, который обучил молодого шведа основам своего искусства. В 1882 году принял участие в работах Международного научного объединения по метеорологическому и физическому исследованию полярных областей на Шпицбергене. Три года спустя назначается руководителем технического отдела Бюро патентов. В 1893—1895 годах совершил девять полетов в одиночку на воздушном шаре «Свеа».

21

Нильс Стриндберг (1872—1897) родился в Стокгольме в купеческой семье, не чуждой литературы и искусства; одним из его родственников был известный писатель Август Стриндберг. Окончив реальное училище и затем Высшую школу, работал в ней — преподавал физику. Готовясь к полету, отправился весной 1896 года в Париж и предпринял шесть подъемов на воздушном шаре.

22

Кнут Френкель (1870—1897) родился в Карлстаде, в семье инженера путей сообщения. В 1892 году поступил в Высшую школу, чтобы пойти по стопам отца. Заинтересовался полетами Андре на «Свеа» и предложил свои услуги экспедиции. Изучал полеты на воздушном шаре в Париже.

23

Свой доклад Андре опубликовал в виде отдельной брошюры, которая была издана и в России (К Северному полюсу на воздушном шаре. Проект Андре. СПб., 1896).

24

О других проектах воздухоплавательных экспедиций к Северному полюсу рассказывается в статье А. В. Ширмана «Аэростат в полярной экспедиции» (журнал «Вестник воздухоплавания». 1910. № 14. С. 17—23).

25

О конструкции воздушного шара «Орел» и его постройке подробно рассказывается в книге А. Лашамбра и А. Машюрона «Андре. К Северному полюсу на аэростате» (Киев; Харьков, 1898).

26

Эти загадочные истории подробно освещаются в статьях Вл. Беринга «Тайна одной экспедиции» (журнал «Минувшие дни». 1928. № 2) и «Новые сведения о гибели Андре» (журнал «Вестник воздухоплавания». 1910. № 11).

27

О том, как протекал полет трех аэронавтов, и о их последующем пешем походе к Белому острову подробно рассказывается в книге «Гибель экспедиции Андре. На «Орле» к полюсу» (Л.; М., 1931). В этой книге также приведены дневниковые записи Андре и Стриндберга.

28

Алексеев Д, Новокшонов П. Первые арктические аэронавты // Летопись Севера. М., 1983. Т. 10.

29

Джон Франклин (1786—1847) —известный мореплаватель и полярный путешественник. В 1845 году отправился в экспедицию на двух кораблях с целью отыскания Северо-Западного прохода и пропал без вести со своими 128 спутниками. Как выяснилось много позже, все они погибли от холода и голода на о-ве Кинг-Уильям. На поиски Франклина в разное время было снаряжено около 50 экспедиций.

Первоначально шхуна называлась «Ньюпорт», затем «Бланкатра», далее «Пандора II» и, наконец, «Святая Анна». Длина судна — 44,5 м, ширина - 7,65 м. Общее водоизмещение—1000 т (231 регистровая тонна). Судно снабжено было маломощной паровой машиной (41 л. с.), которая сообщала ему скорость приблизительно в 5 узлов.

30

Георгий Львович Брусилов (1884—1914?) родился в Николаеве, в семье морского офицера Льва Алексеевича Брусилова — организатора и первого начальника Морского генерального штаба. В 1897 году поступил в Морской корпус, который окончил в 1905 году, и был послан во Владивосток на театр морских военных действий. Плавал сначала на миноносце, а впоследствии на крейсере «Богатырь». С 1906 по 1909 год служил на миноносцах в Балтийском море. Внимательно относился к нуждам своих подчиненных. В 1909 году перешел в Гидрографическое управление и принял участие в гидрографической экспедиции по изучению Северного Ледовитого океана. В должности помощника начальника экспедиции находился до лета 1911 года.

31

Ныне город Полярный Мурманской области.

32

У Георгия Львовича были еще брат Сергей и сестра Татьяна.

33

Здесь и ниже в этом очерке выдержки из писем Г. Л. Брусилова и Е. А. Жданко, а также обнаруженные авторами документы, относящиеся к истории организации экспедиции, цитируются по статье Д. А. Алексеева «Неизвестные письма участников русской полярной экспедиции 1912 г. на шхуне «Св. Анна», помещенной в сборнике «Летопись Севера» (М., 1985. Т. XI).

34

Борис Алексеевич Брусилов (1856—1918) — действительный статский советник в отставке. У Георгия Львовича был еще один дядя — Алексей Алексеевич Брусилов (1853—1926), известный русский и советский военачальник, отличившиеся во время первой мировой войны (знаменитый «брусиловский прорыв»).

35

Город в бывшей Донской области. Административно составлял одно целое с Ростовым.

36

В экспедицию на «Св. Анне» отправились кроме Г. Л. Брусилова и Е. А. Жданко следующие лица: старший штурман В. И. Альбанов; боцман И. Потапов; гарпунеры — В. Шленский, М. Денисов; старший рулевой П. Максимов; матросы — А. Конрад, Г. Мельбарт, И. Параприц, Е. Шпаковский, О. Нильсен, И. Луняев, И. Пономарев, П. Баев, А. Шахнин, П. Смиренников, Г. Анисимов и А. Архиреев; машинисты — Я. Фрейберг, В. Губанов; кочегар М. Шабатура; повар И. Калмыков и стюард Я. Регальд. За исключением штурмана В. А. Альбанова и матроса А. Конрада, об остальных членах экипажа никаких биографических сведений нс сохранилось. Гарпунер М. Денисов присоединился к экспедиции в Тронхейме. Хотя он и жил с семьей в Норвегии, но давно мечтал отправиться в плавание на русском промысловом судне. Матрос-датчанин О. Нильсен приплыл вместе со шхуной из Англии. Кто из членов экипажа отплыл из Петербурга и кто присоединился к экспедиции в Александровке, до сих пор неизвестно.

Недавно И. П. Литвиновой удалось обнаружить в рижской газете «Сегодня» (№ 31) за 1935 год заметку «20-летие гибели полярной экспедиции лейтенанта Брусилова, в которой участвовало много латышей». В ней, в частности, говорится: «В Лиепайском и Вентспилсском портах можно и теперь еще найти моряков, встречавшихся со своими земляками — забытыми героями брусиловской экспедиции Александром Кондратом, Густавом Мельбартом, Яковом Фрейбергом, Яном Регальтом и др.». Таким образом, среди членов экипажа «Св. Анны» было пять латышских моряков, но еще предстоит выяснить, каким образом они попали в экспедицию.

37

Слова В. И. Альбанова цитируются по его дневнику, опубликованному в книге «Затерянные во льдах. Полярная экспедиция Г. Брусилова на зверобойном судне «Св. Анна»» (Л., 1934). В этой же книге приведена и выписка из судового журнала «Св. Анны», которую доставил В. И. Альбанов.

38

Подробно о поисках шхуны «Св. Анна» сообщается в статье Л. Л. Брейтфуса «Северные полярные экспедиции 1912 г. и их поиски» (Пг., 1915).

39

ЦГАВМФ, ф. 404, оп. 4, д. № 305, л. 89.

40

Трагическую судьбу «Св. Анны» разделили следующие члены экспедиции: Г. Л. Брусилов, Е. А. Жданко; боцман И. Потапов; гарпунеры — В. Шленский, М. Денисов; матросы — Г. Мельбарт, И. Параприц, И. Пономарев, А. Шахнин, Г. Анисимов; машинист Я. Фрейберг; кочегар М. Шабатура; повар И. Калмыков.

41

Алексеев Д., Новокшонов П. Пассажирка // Вокруг света. 1980. № 12.

42

В судовом журнале 4 февраля 1914 года Г. Л. Брусилов записал следующее: «...я пробовал их (членов экипажа, которые отправлялись вместе с Альбановым к Земле Франца-Иосифа. Примеч. авт.) разубедить, говоря, что летом, если не будет надежды освободиться, мы можем покинуть судно на ботах, указывая на пример «Жаннетты», где им пришлось пройти гораздо большее расстояние на вельботах, чем это придется нам...»

43

Трагическая судьба брусиловской экспедиции вдохновила швейцарского писателя Рене Гузи, и в 1926 году вышла в свет его книга «...le Nord est pire» — «...Север очень опасен», в которой автор попытался восстановить события, происшедшие, возможно, на судне с оставшимися на нем членами экипажа. В предисловии он пишет: «...дневник — предполагаемый — юной Ерминии Жданко, судовой медсестры (которую я назвал Наташей Сидоровой), описывает день за днем примерно в течение года надежды, горькие разочарования и трагический конец пленников «Св. Анны»». Об истории создания этой книги подробно рассказано в статье Б. Д. Сергиевского «Дневник экспедиции Брусилова?» (журнал «Вокруг света». 1984. № 2).

44

Валериан Иванович Альбанов (1881 —1919) родился в Воронеже, в семье врача. Рано потерял отца и воспитывался у дяди в Уфе, где и закончил гимназию. Рано пристрастился к путешествиям и в 1898 году (вопреки воле дяди) поступил на мореходные курсы в Петербурге, которые и окончил в 1904 году. До 1909 года служил помощником капитана парохода «Обь» и плавал по Енисею. В 1909—1911 годах ходил на пароходе «Кильдин» из Архангельска в порты Англии. После возвращения из брусиловской экспедиции в 1914—1917 годах работал на ледорезе «Литке» (бывший «Канада»), а в 1918 году перебрался вновь на Енисей, где плавал на пароходе «Север».

Александр Конрад (Кондрат) (1890—1940) после возвращения из экспедиции плавал одно время вместе с Альбановым на «Литке», служил во время гражданской войны в Красной Армии. Затем плавал на Севере на пароходе «Десна». Умер в Ленинграде.

45

ЦГАВМФ, ф. 404, оп. 4, д. №306, л. 225, 264, 271, 284; оп. 1, д. №803, л. 6, 15, 16—20.

46

Алексеев Д., Новокшонов П. Исчезнувшая почта // Вокруг света. 1983. № 6.

47

Справка по исследованию № 30 от 19.03.1982 г. Всесоюзного научно-исследовательского института МВД СССР.

48

3десь и ниже в этом очерке цитируются слова В. Альбанова по его запискам, опубликованным в книге «Затерянные во льдах» (Л., 1934).

49

Альбанов в своих записках не назвал фамилии двух беглецов, которые покинули его лагерь 30 июня и были случайно встречены им лишь 9 июля. В этот промежуток времени события, описанные в рукописном дневнике Конрада (хранится в Музее Арктики и Антарктики в Ленинграде), не имеют ничего общего с теми событиями, которые зафиксированы в дневнике Альбанова, хотя до 30 июня и после 9 июля записи в обоих дневниках полностью совпадают. Детальное рассмотрение записей Конрада не оставляет сомнений, что покинул группу Альбанова именно он вместе со своим спутником Шпаковским, с которым, как отмечает Альбанов, не расставался во время всего похода. Альбанов действительно спас жизнь Конраду и Шпаковскому, что следует, например, из следующей его записи: «...припомнились нам те неприятности, которые причинили нам эти люди своим побегом и своими покражами. Припомнили... наше бешенство при этих открытиях, когда мы хотели сейчас же бежать, догнать и наказать преступников. Вспомнил и я свое обещание собственноручно расправиться с уличенным вором, и досада и раздражение уже начали подниматься в душе... но вид преступника был так жалок, так несчастен... И в то же время так хороша была эта земля, так празднично и торжественно мы были настроены, ступив на эту первую землю. И ради прихода на землю мы простили беглецов. Случись эта встреча на льду, когда мы настроены были не так миролюбиво, несдобровать бы беглецам».

50

Эта болезнь, которая затронула почти всех членов экспедиции еще в самом начале дрейфа «Св. Анны», долгое время представляла загадку для исследователей и историков Арктики. Существует обоснованное предположение, что члены экипажа страдали от трихинеллеза — заболевания, которое, возможно, послужило причиной гибели также С. Андре и его спутников. Эпидемия трихинеллеза возникла на «Св. Анне» в зиму 1912/13 года, когда члены экспедиции интенсивно потребляли мясо белых медведей. Во время пешего похода группы Альбанова весной 1914 года повторное потребление мяса зараженных трихинеллезом белых медведей вызвало, по-видимому, рецидив этой опасной болезни, от последствий которой и умерли Архиреев и Нильсен.

51

В мае 1918 года Альбанов приехал в Красноярск вместе с матерью и двумя сестрами. Из имущества Альбановы привезли лишь швейную машинку и небольшой окованный железом сундук, в котором хранились самые дорогие вещи штурмана: рукописные дневники, рисунки, фотографии и машинописный вариант уже изданной книги о походе во льдах. Варвара Ивановна собиралась отослать их в какое-то научное учреждение, но, по-видимому, сделать этого не успела. После ее смерти в 1969 году эти материалы, которые видели соседи по квартире и сослуживцы по Дому младенца № 1, представляющие большую научную ценность, исчезли (Троицкий В. Подвиг штурмана Альбанова. Полярные горизонты. Красноярск, 1984).

52

А. Конрад рассказал о своем плавании на «Св. Анне» и пешем походе к Земле Франца-Иосифа только один раз — в статье «Наперекор пурге и льдам», помещенной в газете «Полярная Звезда» (Диксон, 1936. № 46). Эта статья не выходит за рамки тех сведений, которые сообщает Альбанов, и, кроме того, содержит целый ряд неточностей.

53

Дядя Ерминии Жданко. Занимал должность начальника Главного гидрографического управления в 1913—1917 годах. После Великой Октябрьской революции работал в Постоянной полярной комиссии при Российской Академии наук.

54

ЦГАВМФ, ф. 404, оп. 4, д. № 306, л. 237.

55

В этом историческом полете на двухмоторном самолете Р-6 конструктора А. Н. Туполева также принимали участие радист Н. Стромилов, штурман А. Волков, механик Н. Кекушев и младший механик В. Терентьев. О событиях этого полета подробно рассказывается в книге H. Н. Стромилова «Впервые над полюсом» (Л., 1977).

56

Самолет был назван в честь внучки автомобильного «короля» Генри Форда, который финансировал экспедицию Р. Бэрда.

57

Кингсбей (Конгфьорд) —залив на Западном Шпицбергене. В нем расположен поселок шахтеров Новый Олесунд.

58

О событиях полета к Северному полюсу Р. Бэрд рассказал в книге «Skyward» (New York, 1928). См. также статью Д. Алексеева и П. Новокшонова «Трое и полюс» (Вокруг света. 1977. № 10).

59

После своей неудачной попытки достичь полюса на двух самолетах Амундсен пришел к выводу, что для больших перелетов в высоких широтах пригоден дирижабль. На средства Л. Элсуорта был приобретен итальянский дирижабль, который был назван «Норвегия». Цель экспедиции заключалась не столько в достижении Северного полюса, сколько в пересечении огромных, почти не исследованных пространств, лежащих между Шпицбергеном и Аляской. 11 мая 1926 года, через два дня после возвращения Бэрда, дирижабль поднялся в воздух и взял курс на полюс. На борту корабля находилось 16 человек; среди них было много спутников Амундсена по прежним экспедициям: Л. Элсуорт, Я. Рисер-Ларсен и О. Омдаль — участники полета 1925 года к Северному полюсу, О. Вистинг — спутник Амундсена по походу к Южному полюсу. Экипаж «Норвегия», которым командовал конструктор дирижабля У. Нобиле, состоял в основном из итальянцев. В полете принял участие молодой шведский ученый Финн Мальмгрен. 12 мая корабль находился над полюсом. А 13 мая утром «Норвегия» достигла Аляски. После перелета (продолжительностью 70 часов) дирижабль приземлился в Теллере и был разобран.

60

Эти слова из дневника Ф. Беннетта приведены в книге Коры Беннетт «Флойд Беннетт» (Нью-Йорк, 1932).

61

О первой антарктической экспедиции Р. Бэрда рассказывается в его книге «Над Южным полюсом» (Л., 1935).

62

Главной задачей экспедиции, которую финансировал Элсуорт, было как можно дальше проникнуть в неисследованную область между Шпицбергеном и полюсом и выяснить, находится ли там земля или свободное море. Для полетов были приобретены двухмоторные самолеты «Дорнье-Валь» немецкой фирмы «Дорнье». 21 мая 1925 года самолеты вылетели из Кингсбея на север; Амундсен, Рисер-Ларсен (пилот) и Фойхт (механик) находились на самолете 11-25, а Элсуорт, Дитрихсен (пилот) и Омдаль (механик) — на Н-24. Не долетев до полюса, самолеты приземлились в полынью, причем Н-24 получил повреждения. В течение 24 дней шесть человек предприняли семь неудачных попыток стартовать на самолете Н-25. Только 15 июня был наконец совершен удачный подъем, и самолет через восемь часов долетел до Нордкапа на Шпицбергене.

63

Дирижабль «Италия» (однотипный с дирижаблем «Норвегия») стартовал из Кингсбея к полюсу 23 мая 1928 года. Северный полюс был достигнут через двадцать часов полета, но из-за сильного ветра спуск членов экипажа на лед не состоялся. Катастрофа произошла 25 мая, когда дирижабль находился уже совсем близко от берегов Шпицбергена. «Италия» неожиданно отяжелела и ударилась о лед... Из командирской гондолы были выброшены Нобиле и восемь участников экспедиции. Оболочка дирижабля с остальными шестью членами экипажа была унесена в неизвестном направлении. К счастью, среди обломков оказалось много провианта и небольшая коротковолновая радиостанция. Однако радиосвязь удалось установить лишь 7 июня.

64

Здесь и ниже в этом очерке слова директора Крогнеса и сообщения капитанов норвежских судов цитируются по книге: Hovdenak G. Ruai Amundsen siste ferd (Oslo, 1934).

65

30 мая шведский ученый Ф. Мальмгрен и два итальянских офицеpa — Цапли и Мариано (участники экспедиции на дирижабле «Италия») оставили лагерь Мобиле и отправились пешком к Шпицбергену, чтобы дать знать о происшедшей катастрофе. 25 июня шведский летчик Лундборг вывез У. Нобиле в Кингсбей, а 12 июля ледокол «Красин» спас обнаруженных летчиком Б. Г. Чухновским Цаппи и Мариано (Мальмгрен к тому времени уже умер), а затем и других пять участников итальянской экспедиции. Об экспедиции У. Нобиле и участии СССР в ее спасении рассказывается в книгах: Нобиле У. Крылья над полюсом. М., 1984; Самойлович Р. На спасение экспедиции Нобиле. Л., 1967; Миндлин Эм. «Красин» во льдах. М., 1972.

66

Сообщения опубликованы в газете «Юманите» за июнь — сентябрь 1928 г.

67

Морской атлас. Т. 1—3. (М., 1950—1958); Атлас волнения и ветра Норвежского моря (Архангельск, 1964).

68

О жизни С. А. Леваневского и его деятельности как полярного летчика рассказывается в книге Ю. П. Сальникова «Жизнь, отданная Арктике» (М., 1984).

69

О конструкции и характеристиках самолета В. Болховитинова сообщается в книге В. Б. Шаврова «История конструкций самолетов в СССР до 1938 года» (М., 1969).

Одиннадцатого августа, за сутки до начала перелета Леваневского, была составлена «Докладная записка о состоянии подготовки самолета Н-209» (Историко-мемориальный музей Н. Е. Жуковского, инв. № 382, № 348- 7А), в которой, в частности, сообщалось следующее: «Полетный вес самолета при старте — 34 700 кг, в том числе горючего и масла— 17 320 кг. За время подготовки к данному перелету на нем налетали 47 часов, в том числе на моторах, идущих в перелет, 19,5 часа. Дальность полета самолета при указанном весе и запасе горючего будет 8440 км. Расстояние от Москвы до Фербенкса 6660 км. Резерв дальности— 1780 км, т. е. 26,5%. Продолжительность перелета в зависимости от атмосферных условий будет 29—38 часов. Средняя скорость— 180—230 км/час. При вылете из Москвы в 17 часов самолет будет в Фербенксе на следующие сутки в 22 часа по московскому времени, или в 11 часов по местному времени; при самых неблагоприятных метеоусловиях самолет будет в Фербенксе на вторые сутки в 7 часов по московскому времени, или в 20 часов по местному времени. При аварии одного мотора самолет имеет дальность при весе 26 тонн 3400 км при резерве 25%».

70

Здесь и ниже в этом очерке радиограммы, которые были приняты во время полета Н-209 и после его исчезновения, цитируются по статье Д. Алексеева и П. Новокшонова «Посадку будем делать в...» (журнал «Север». 1982. № 9).

71

Слова радиоинженера С. Смирнова, механика Ю. Бесфамильного, сотрудника Гидрометцентра СССР М. Мастерских и океанолога Н. Зубова цитируются по статье Д. Алексеева, П. Новокшонова «Где пропал Н-209?» (журнал «Техника — молодежи». 1982. № 10).

72

Дополнительные сведения о поисках самолета Н-209 в 1937—1938 годах приведены в книге А. Ф. Лактионова «Северный полюс» (М., 1955) и А. Н. Грацианского «Уроки Севера» (Л., 1979).

73

Алексеев Д. Посадку будем делать в... // Гражданская авиация. 1984. № 10.

Статья Н. В. Якубовича «К вопросу о расчете дальности полета самолета Н-209» опубликована в вып. 49 «Из истории авиации и космонавтики» (М., 1984).

74

Перов Л. П. Условия радиосвязи во время полета самолета С. А. Леваневского 12—13 августа 1937 года // Проблемы Арктики и Антарктики. 1968. Вып. 29.

75

Зубов Н. Н. Арктические ледяные острова и характер их дрейфа. М., 1955.

76

Об экспедиции X. Келлемса и рапорте сержанта Стенли Моргана сообщается в статье Д. Алексеева «Посадку будем делать в 3400» (журнал «Техника — молодежи». 1982. № 10).

77

О последнем полете дирижабля «Диксмюде», его поисках и работе комиссии по расследованию обстоятельств катастрофы подробно рассказывается в книге Jean du Plessis «Les Grandes Dirigeables dans la Paix et dans la Guerre» (Paris, 1924).

78

Эхо «Диксмюде» // Воздухоплавание. 1924. № 6—7.

79

Август Парсеваль (1861—1942) —известный конструктор дирижаблей. В 1906 году создал совместно с инженером Зигфельдом дирижабль так называемого мягкого типа (без жесткого каркаса), который впоследствии стали называть его именем. Дирижабли типа «Парсеваль» легко разбирались и перевозились автомобильным или железнодорожным транспортом.

80

Гуго Эккенер (1868—1954) — известный строитель и командир целого ряда дирижаблей. В 1929 году совершил на дирижабле «Граф Цеппелин» первый кругосветный перелет. С 1924 года возглавлял дирижаблестроительную компанию «Цеппелин».

81

Об этой версии исчезновения дирижабля «Диксмюде» рассказывается в статье Д. Алексеева «Недостатки, роковые для многих...» (журнал «Техника — молодежи». 1979. № 2).

82

Перечень всех удачных и неудачных трансатлантических перелетов с 1919 по 1930 год приведен в журнале «Хроника воздушного дела» (М., 1930. № 11—12). О некоторых трансатлантических перелетах, в которых участвовали женщины, рассказывается в статье Д. Алексеева и П. Новокшонова «Амазонки Атлантики» (журнал «Вокруг света». 1982. №9).

83

Удивительной жизни Нэнжессера и его последнему полету посвящена книга J. Marsel «Nungesser, le chevalier du ciel» (Paris, 1961).

84

О последнем полете Амелии Эрхарт и ее загадочном исчезновении рассказывается в книге F. Goevner «The Search for Amelia Earhart» (London, 1966).

85

Выдержки из интервью Билла Ланкастера и его дневника цитируются по статье Д. Алексеева «У него не было выбора» (журнал «Гражданская авиация». 1984. № 7).

86

Город и порт на северо-западе Алжира.

87

Здесь и ниже в этом очерке выдержки из дневника Р. Тонера цитируются по книге D. Е. Macclendon «The Lady Be Good» (New York, 1966).

88

Самый восточный из девяти островов Азорского архипелага.

89

Самолет типа «Тюдор IV», принадлежавший компании «Бритиш Саут Эмерикен Эруэйз», был оснащен четырьмя поршневыми двигателями воздушного охлаждения, двумя одинаковыми радиотелеграфными передатчиками с радиусом действия до нескольких тысяч миль и тремя радиотелефонными приемно-передающими установками с радиусом действия до 200 миль. На самолете находились четыре надувные резиновые лодки с аварийным запасом воды и пищи и аварийным оборудованием, а также радиопередатчик.

90

Группа коралловых островов в Атлантическом океане, расположенных примерно в 900 километрах к востоку от побережья полуострова Флорида. Открыты в 1522 году испанским мореплавателем Хуаном Бермудесом.

91

Некоторые соображения о причинах катастрофы изложены также в книге Л. Куше «Бермудский треугольник. Мифы и реальность» (М., 1978).

92

Здесь и далее слова У. Нобиле приводятся по его книге «Крылья над полюсом» (М., 1984).

«Дирижабль «Италия» являлся воздушным кораблем полужесткой конструкции, т. е. в своей нижней части был оборудован металлической килевой фермой. Размеры дирижабля были достаточно внушительны: длина 106 м, высота — 26 м, ширина — 19,5 м, емкость газовых баллонов — 18 500 кубических метров. Три мотора общей мощностью 750 л.с. позволяли развивать скорость до 113 километров в час. Дирижабль мог поднять от 7 до 9 тонн полезного груза.

93

Дневник Б. Г. Чухновского 1928 г. // ЦГАНХ СССР, ф. 247, он. 3, д. № 6.

94

Впервые Р. Амундсен выступил с проектом этой экспедиции в 1908 году, но приступил к его осуществлению только десять лет спустя. Он предполагал, что «Мод», вмерзнув в лед восточнее нансеновского «Фрама», должен будет пройти недалеко от полюса, который предполагалось достичь на собаках. Всем этим планам не суждено было осуществиться. После того как судно покинули Тессем и Кнутсен, на «Мод» осталось всего восемь человек, и Амундсену пришлось отказаться от мысли добраться до полюса на собаках. После зимовок возле мыса Челюскина и острова Айон в 1919/20 годах «Мод» так и не удалось войти в дрейф через центральную часть Ледовитого океана. Амундсен в конце 1920 года покинул судно и всецело занялся подготовкой воздушной экспедиции для достижения Северного полюса (Амундсен Р. Экспедиция на «Мод» вдоль северного побережья Азии. 1918—1920 гг. // Собр. соч. Т. 3. Л., 1936).

95

Об этом интересном человеке и его удивительной судьбе подробно рассказывается в книге Н. Болотникова «Никифор Бегичев» (М., 1954).

96

Урванцев И. Как мы нашли почту Амундсена // Полярный круг. М., 1974. С. 232—242.

97

О том, как удалось обнаружить останки норвежца, Н. Урванцев рассказал в книге «Таймыр — край мой северный» (М., 1978. С. 56—59).

98

Richter S. Tessem // Norsk biografisk leksikon. V. XVI. Oslo, 1969.

99

Все эти доводы подробно изложены в статье Д. Шпаро и А. Шумилова «Путешествие в таймырскую ночь», опубликованной в журнале «Знание — сила» (№ 5).

100

O содержании телеграммы и о том, как удалось ее обнаружить, рассказывается в статье А. А. Новиковой и А. И. Шумилова «Неизвестная телеграмма Амундсена и судьба его спутников» (Летопись Севера. М., 1977. Т. 8. С. 158—168). Этой телеграмме Амундсен придавал важное значение, о чем свидетельствует приписка к ней, сделанная по-русски рукой Олонкина: «Г-ну заведующему радиостанцией Диксон. Это та телеграмма, о которой я упоминал в моем письме к Вам и которую прошу отправить по назначению при первой возможности. Если в телеграмме что-нибудь непонятно, то прошу за разъяснением обратиться к г-ну Тессему. С почтением Руаль Амундсен».

101

Результаты экспертизы костных останков П. Тессема находятся в ЦГАНХ СССР (ф. 247, оп. 3, д. № 5), а также подробно изложены в статье Б. Пискарева, В. Звягина и Д. Алексеева «Черта под полярной трагедией» (Социалистическая законность. 1985. № 2. С. 57—61).

102

Алексеев Д., Звягин В., Пискарев Б. Эпилог трагедии «Мод» // Знание — сила. 1986. № 6.

103

Несколько слов о судьбе спутника Тессема — Пауля Кнутсена. В 1921 году экспедиция Н. Бегичева отправилась на юго-запад по вероятному пути двух норвежцев. На безымянном мысе, примерно в 100 километрах от мыса Вильда, Бегичев заметил следы большого костра. «Я увидел, — записал он в дневнике, — обгоревшие дрова, шлюпочный крюк, мелкие разбросанные кости человека, много пуговиц, гвоздей, очки». «Мы заключили, — пишет далее Бегичев, — что кости погибшего — спутника Амундсена. Они сбились с пути, зашли в глубокую бухту, и один из них умер. Ввиду, того, что похоронить его не было никакой возможности, чтобы не растерзали труп звери, он сжег его на костре». Проверить предположение Бегичева невозможно, так как обнаружить захороненные им костные останки не удалось. Правда, в захоронении Тессема были найдены вместе с остатками истлевшей одежды две металлические пряжки, которые, как показали исследования во ВНИИ судебных экспертиз, оказались аналогичны пряжкам, найденным Бегичевым. Н. Урванцев полагал, что Кнутсен утонул, провалившись под лед в бухте Полынья, в 12 километрах от Диксона. В середине семидесятых годов биограф Бегичева — Н. Болотников высказал предположение, что найденные в 1921 году в костре предметы принадлежат не двум норвежцам, а пропавшей без вести экспедиции геолога В. Русанова.

Content

Д. А. Алексеев, П. А. Новокшонов
По следам «таинственных путешествий»

От авторов

«И увидели остров весьма немал…»

Рукопись, найденная в архиве

Загадка экспедиции Андре

Затерянные в белом безмолвии

Пропавшая почта

«Признание Флойда Беннетта»

Последний поход Руаля Амундсена

«Посадку будем делать в…»

Гибель дирижабля «Диксмюде»

Принцессы Атлантики

Пленники великой пустыни

Долгое молчание «Звездного тигра»

Унесенные ветром

Имя на базальтовом обелиске

И пурга замела их следы…

Невозвратимое мгновение

Информация о печатном издании

Примечания