Михаил Бобров

УДЕЛ БЕЗРУКИХ

“Такая работа — не до комаров!” (с)

Библиотека электронных книг и журналов

https://load-knigi.org/

https://скачать-книги.com/

https://knigi-skachat.org/

Всегда есть новинки

Здравствуйте!

Я — суперлинкор Тумана.

Как я им сделался, и чью шкуру носил прежде — неужели вы пришли по заявке ради этих маловажных подробностей?

Нет уж, как говорит безмерно уважаемый мною док Рау Риано: “Если человек жив и находится в безопасности, то все, случившееся с ним прежде, имеет значение разве что для мемуаров”.

Мемуары писать я пока что не планирую. Я жив и, насколько можно судить, мне никто не угрожает. А хоть бы и угрожал: одного только главного калибра у меня три башни по три ствола, и стволы те восемнадцатидюймовые. Четыреста шестьдесят миллиметров, то есть. Крейсерский ход у меня шестьдесят узлов — меньше ста двадцати километров за час, но не сильно меньше. Залп мой тринадцать с половиной тонн. Водоизмещение за шестьдесят тысяч — знаменитые “Саратога”, “Лексингтон”, “Индепенденс”, которые послевоенные атомные — и то немногим тяжелее, а уж если прототипы из Второй Мировой взять…

Боже, как я хорош, как сильны мои мощные лапищи!

Э, гхм… Кажется, это слова из другой сказки.

Здесь моря бороздят корабли Тумана. Позже расскажу, что такое Туман. Сейчас важно, что на каждом корабле имеется вполне человекоподобное воплощение, аватара корабля. И вот, по неизъяснимой прихоти неведомого создателя, все эти аватары — красивые девушки.

За одним небольшим исключением, как мне любезно сообщает зеркало.

Здравствуйте, девушки, давайте знакомиться.

Я суперлинкор Тумана, очень приятно!

Сейчас только надо узнать, где меня выкинуло и какое там тысячелетье на дворе. Вон, вдоль восточного горизонта чья-то шаланда дымит…

Стоп, как это дымит? Людишки, что ль, плавают? Непорядок! Адмиралтейский Код не велит. “Всякий, покинувший сушу, должен исчезнуть в Тумане”.

Подожди, размахался тут шашкой. Сперва дату-время спросить надо. Как там в песне поется: “Норд-вест, гудки-синева, сумасшедшее соло радиста”…

* * *

Радист осторожно положил наушники на консоль и помял-подергал отдавленные чашками уши. Слышал он от боцмана, потомка эмигрантов, что русским сам черт не брат, и потому они даже в “ревущих сороковых” могут плавать пьяными.

Но чтобы настолько?

Радист еще раз прокрутил запись. Огромный корабль, военный. Кэп с механиком до сих пор спорят, что за оно и чье оно: ведь линкоров сегодня ни у кого нет. Родные британские давно разрезаны. Американские последний раз отметились во Вьетнаме. Но это же на противоположной стороне земного шара! Чисто теоретически, какая-нибудь “Айова” или “Миссури” могли бы оказаться здесь, время тревожное… Но тогда где ордер сопровождения? Где противолодочная мелочь, где “самолет-ковбой” со шляпой радиолокатора на спине, где танкер и транспортник плавучего тыла?

Радист прокрутил запись в третий раз. Нет, придется все же трал выбирать и везти пленку офицерам разведки. Вот неизвестный корабль запрашивает время и дату, место нахождения. Голос ровный. Язык — вполне разборчивый “морской английский”, худо-бедно известный даже филиппинским пиратам. Вот ответ. А теперь повторный запрос, голос уже сильно удивлен. Ответ — и сразу же новый запрос… По голосу ясно: врет. Все он хорошо разобрал, просто поверить не может.

И, наконец, рев укушенного в задницу кашалота, дрожат стенки радиорубки:

— Какой, в п*зду, восемьдесят второй год?!! Какие, на*уй, Фолкленды?!!

* * *

Фолкленды — это такие острова в южной части Атлантического Океана. Столица у них Порт-Стэнли. Живут на островах с какого-то перепугу англичане, хотя до Лондона, “зис кэпитал оф зэ грит бритэн”, как и до самой “грит бритэн”, отсюда половина глобуса ровно.

Атлантический Океан — это такая канава между Европой и Америкой, залитая соленой водой на все четыре километра глубины. Во время оно канаву пересек Христофор Колумб, а задолго до него викинги Лейфа Эриксона, а задолго до них египтяне на папирусных лодках-плотах имени Тура Хейердала, Юрия Сенкевича и бессмертной передачи “Вокруг света”…

Нет, ну как меня так угораздило?

Акула глухая или, блин, свисток без дырочки?

Где мое Японское Море? Где ледяная владычица Конго, где веселая Симакадзе, где эксцентричная на всю голову Акаси? Кого мне поражать весом залпа и лихостью маневра? Перед кем выделываться?

Почему год не две тысячи сороковой, а всего лишь одна тысяча девятьсот восемьдесят второй? Над просторами одной шестой части суши еще даже не брезжит лысина Горбачева. В Белом доме сидит еще, кажется, Рональд Рейган… Как там его Башлачев припечатал: “Вор, ковбой и педераст — поставил мир на ядерную карту”.

А в Британии, промежду прочим, правит “Железная леди” Маргарет. И совсем скоро — в апреле-мае одна тысяча девятьсот восемьдесят второго года — начнется Фолклендский кризис. То есть вот прямо тут, вокруг меня, оно и вскипит. Поплывут корветы и фрегаты, полетят, затмевая небо, армады в количестве аж пятнадцати самолетов. Начнут кидаться бомбами-болванками тридцатилетней давности, купленными по бедности у штатовцев — и, всем на удивление, угробят этими бочками с цементом самоновейший эсминец “Шеффилд”. Или не угробят? Или это “Сэр Галахад” сгорит, который вовсе из транспорта наскоро в авианосец перелицован? Интернет остался в будущем, мне же теперь и спросить не у кого… Помню только, что бравые моряки Ее Величества с футуристично-атомных подлодок начнут пулять старинными прямоходными торпедами по вовсе уж антикварному крейсеру “Генерал Бельграно” — и таки утопят старика.

Надо, кстати, послушать округу — вдруг там уже кто подкрадывается на перископной глубине, а у меня даже и флага нет, и получаюсь я форменный пират. Корсар, гроза морей, иху мать.

Но чей мне поднимать флаг?

Ох, сколько вопросов…

Ладно. Попал так попал — придется думать о сложных вещах.

Но я же не работать попадал! Я же попадал за приключениями!

А ведь говорил мне Сашка Привалов: есть приключения духа — и есть приключения брюха. Что мне стоило послушаться!

Теперь вот: брюха нет — чеши затылок.

* * *

Затылок у адмирала флота чисто выбрит — как и положено эталонному офицеру. И сам вид адмирала — от начищенных форменных туфель до белейшего воротничка — хоть сию минуту на плакат… Простая дубовая дверь, бронзовая ручка…

Вошли, адмиральский затылок сместился влево. Открылась комната без отчетливых примет времени или места. Мундиры флотских, пиджаки партийных расточились в разные стороны. Вошедшие расселись по гнутым венским стульям, за прямоугольным полированным столом. Неспешно раскрылись папки с золотыми тиснеными буквами. Повернулись гладко выбритые, привычно-внимательные лица.

И лишь дрожание век — едва заметное! — выдало волнение докладчика — командующего Тихоокеанским флотом Союза Советских Социалистических Республик.

— Товарищ генеральный секретарь, в районе Фолклендских островов наших надводных кораблей нет.

Товарищ генеральный секретарь потер собственные набрякшие веки. Постучал по зернистому черно-белому спутниковому снимку, не подозревая, что именно этим жестом именно в данную минуту по точно такому же снимку раздраженно стучит пальцами президент “юнайтед стейтс оф америка”, и точно так же раздраженно спрашивает:

— У меня что, галлюцинации? Я один вижу здесь трехбашенный линкор?

И адмиралы по обе стороны глобуса совершенно синхронными жестами поправляют своих главнокомандующих:

— Товарищ первый секретарь…

— Господин президент…

— Размеры указанного корабля…

— Водоизмещение намного превышает…

— Подобных кораблей, за исключением японцев, никто просто не успел построить.

— Почти семьдесят тысяч тонн водоизмещения — это уже больше, чем линкор.

— Это сверх, суперлинкор!

И товарищ генеральный секретарь коммунистической партии Советского Союза, и капиталистический почти всенародно якобы избранный президент рявкают в один голос:

— Ну и чей это суперлинкор?! Где государственный флаг? Почему нет противолодочников? Где крейсера ПВО? Почему этот ваш супер-нахер — один?

* * *

А в самом деле, где остальной Туманный Флот? В квантовой сети он же никуда не делся!

Сначала: что такое вообще Туманный Флот?

Спросите лучше у сороконожки, с какой ноги она левый поворот начинает. Больше шансов дождаться ответа.

Чисто внешне выглядит все простенько, но чистенько. Есть ядро и есть корпус корабля, на четверть или больше состоящий из серебристой нанопыли. Ядро тем корпусом управляет. Ревет на форсаже или шелестит в полусне главная энергоустановка. Водометы прокачивают килотонны воды, двигают корабль по волнам. Грозные орудийные стволы, каждый толщиной в сосну, внутрь ствола Брюс Уиллис легко втащит Арнольда Шварцнеггера, дремлют на стопорах. На неестественно гладких кроваво-красных бортах — без пятнышка ржавчины, без вмятинки-царапинки! — переливаются золотом угловатые светящиеся узоры. А ежели в бою отстрелят чего, ядро из нанопыли тотчас новую деталь отформует, зарастит пробоины… И уж как влепит в ответ — кто не спрятался, я не виноват!

Внутри посложнее. Собственную биохимию мало какой человек способен сходу разъяснить случайному собеседнику. Скажу в меру собственного понимания: квантовая сеть состоит из событий. События могут иметь временную координату — а могут и не иметь. Соответственно, события могут совпадать или происходить параллельно, ветвиться, снова склеиваться, пересекаться и собираться в узлы — без переводчика паутины не понять, как без компьютера не прочитать сырой массив циферок на жестком диске или там в оперативной памяти.

А процессор-переводчик, транслятор из незримого, невообразимого человеком квантового пространства событий в пространство Римана-Эйнштейна, в земную физику — это вот и есть ядро. Ум, честь и совесть каждого туманного корабля, от шлюпки до суперлинкора.

Ну так вот же он, весь флот! Вот же все квантовые узлы, все ядра в полной исправности…

Только все они там — в две тысячи сороковых годах.

За одним небольшим исключением, как мне любезно сообщает зеркало.

Я-то здесь, в одна тысяча девятьсот восьмидесятых.

Ну нет в квантовой сети понятия времени!

Это получается, мне еще повезло: мог бы к трилобитам попасть или к динозаврам. И отображался бы на реальность в форме какого-нибудь кальмара. Мегатойтиса там или вообще кархародона.

Мама дорогая, роди меня обратно! То есть, в общую песочницу, в тогда, когда все прочие кораблики. Я буду хорошим, честно-пречестное слово!

Так, что значит: “неизвестное определение “когда”?

Как это: “сформировать событийное воплощение понятий “время”, “течение времени”, “раньше”, “позже”?

Орудия на ноль, машинам стоп!

Насколько я помню канон, эти самые аватары, которые девушки, которые там, в будущем — они же появились на Туманном Флоте как раз-таки ради чувства времени. Как линейка — грубый эталон пространства, так аватара для каждого туманника эталон времени. Наподобие внешнего времязадающего синхронизатора. Как пьезокварцевый резонатор в компьютере, который отщелкивает эти самые гигагерцы.

А если эталона времени нет, получается — аватар тоже нет.

Они еще — пока — уже — или как сказать? В общем, не существуют.

Что-то мне это все не нравится!

* * *

— Что-то мне это все не нравится, senior tenente… — рулевой закладывает очередной круг, никак не решаясь направить катер погранохраны к высокому алому борту с золотистыми узорами.

— А чего ты ждал от штабных? — лейтенант впился в бинокль, но тщетно: ни трапа, ни высадочной площадки… Внезапно лейтенант понимает, чего еще не хватает: передающегося через воду рокота турбозубчатых агрегатов линкора. У него что, машины заглушены вовсе? Он болтается без хода здесь, в виду Мальвинских островов? Здесь, в “ревущих сороковых”, где шторма опрокидывают сухогрузы-десятитысячники, а длинные танкеры ломают, как палку о колено? И как он собирается просыпаться при начале шквала? Сколько ему придется поднимать пары?

— Матерь Божья, святой Яков! — лейтенант наспех осеняет себя святым крестом и приказывает:

— Подходим к правой раковине. Абордажная группа, на исходные. Хосе, кончай трястись, правь к борту!

Рулевой Хосе крестится степенно, как полагается главе семейства. Молитву шепчет неслышно.

Абордажники в гидрокостюмах забрасывают на спину чехлы автоматов, заученными движениями вытаскивают и раскручивают на руке кошки. Говорят, у гринго для этого есть специальные арбалеты. Но то гринго, у них чего только нет…

Здесь Мальвинские острова, которые британцы зовут Фолклендскими. Здесь нет гринго, их суперкаров, супермаркетов, суперагентов ноль-ноль-семь, суперчасов с встроенным пистолетом, рацией и мини-баром.

Здесь боевые пловцы аргентинского флота — Agrupacion de buzos tactiсos, временно изображающие из себя пограничную охрану. И они достаточно круты, чтобы справиться без джеймсбондовских примочек.

Можно долго спорить, чей спецназ круче на уровне организации или стратегии применения. Но выжать бойца до капли, до планки, до предела — минимально необходимое условие для входа в очень престижный, очень мужской клуб.

Конечно, спецназом войну не выиграть — это минус. Но спецназа много и не нужно — это плюс. Так что даже не самая богатая страна вполне осилит хорошую подготовку одного-двух батальонов. Боец любого спецназа учится столько, сколько живет. Утром продавец перевязывает шпагатом покупки, улыбается и приглашает заходить еще — а боец в обвязке, раскорячившись на стене пауком, выстреливает по движущимся мишеням ежесуточные тридцать патронов. Вечером фермер или таксист загоняет машину остывать в гараж — а боец спецназа, обработав свежие синяки, вникает в тонкости внутренней баллистики очередной специальной винтовки либо там пулемета, который обычные призывники вряд ли когда увидят, а не то, чтобы получат в руки. Наконец, перед закатом солнца ученый сосредоточенно изучает препарат или там график — а боец сидит за самым быстрым в стране компьютером и отвечает на вопросы самой хитрой в стране программы.

Сухопутчиков экзаменуют по колесно-гусеничной технике и самолетам, а боевых пловцов натаскивают, понятное дело, на флот. Что за корабль? Когда спущен и где принят на вооружение? Кому и когда перепродан? Какие реконструкции проходил? Где служит сегодня? Чем вооружен? Сколько в экипаже матросов, офицеров, комиссаров? Если потоплен, то кем, когда, в каких обстоятельствах? Какие выводы воспоследовали? Какой класс кораблей предложен взамен? Быстрее, быстрее, ответ на тесты должен уложиться в сорок секунд!

После десяти лет подобной дрессировки не узнать военный корабль, когда-либо произведенный на планете Земля, боевой пловец не может. Физически не может, как велосипедист не может разучиться ездить, а дельфин — плавать.

И вот что делать, если даже отлично вышколенные бойцы корабль не узнают? Если никакая подготовка не помогла?

Лейтенант не отрывает взгляда от окуляров. Линкор все ближе и контуры все зримей. Контуры несложные: нет изящной погиби борта, восходящего полубака, подобно японцам “Ямато” и “Мусаши”. Нет разновысотных объемов, неповторимого изящества итальянского “Джулио Чезаре” или “Литторио”. Наконец, башен главного калибра всего три, а надстройка и вовсе одна — то есть, это и не “Бисмарк”. Башни трехорудийные — значит, и “Кинг Джорджем” он тоже не является.

Ну, а всяких там “Айову”, “Нью-Джерси”, “Миссури”, “Висконсин” боевой пловец de buzos tactiсos узнает и в ночь, и в туман — они-то пока что на ходу. И в любой момент способны оказаться у берегов Патагонии. Особенно сейчас, когда война за Фолкленды вот-вот начнется.

А этот линкор лейтенант узнать не может. Просто: на Земле таких не строили.

Первое, что поражает в неизвестном корабле — раскраска. Больно уж он красный, причем везде. Обычно корабли красные ниже ватерлинии, кирпично-коричневые от свинцового сурика, чтобы не лепились к бортам безбилетные моллюски, чтобы гладкий металл не обрастал и не замедлял движения. Но выше ватерлинии гражданские суда черные, темно-зеленые или синие, а пассажирские лайнеры снежно-белые.

Военные же корабли чаще всего грязно-серые, “шарового” цвета. Или разрисованы камуфляжем, разбивающим цельный силуэт на маловнятные куски с неровными краями — чтобы матерящиеся наводчики видели в прицелах облако или комок, чтобы не дать зацепки для перекрестия дальномера.

Неизвестный корабль о скрытности не заботится. Плевать ему на маскировку: чем ближе, тем очевиднее, что борта словно бы светятся приглушенно-малиновым. Башни главного калибра простейшей рублено-кирпичной формы — и кирпично-красного же цвета; тени под ними кроваво-багровые. Надстройка чем выше, тем розовее, тем светлее тон. Мелкие башни, выступы радаров, труба — просто алые.

И везде, по всему корпусу, разбросаны значки светло-золотого цвета, и вот они уже недвусмысленно сияют — смотреть больно. Значки заковыристые, все больше ушибленная молотом каракатица, вдобавок осененная раскрытой книгой. Но вот мелькнул рисунок, знакомый Южной Америке со времен Сальвадора Альенде и его недолгой дружбы с коммунистами… А еще знакомый по тлеющей уже который год войне соседей-перуанцев с маоистами из “Сендеро Луминосо”.

Серп и молот!

Алый корабль, усыпанный золотыми значками, что клубника семечками. Корабль, единственный раз выходивший на связь вчера вечером — и с тех пор молчащий на всех диапазонах… Три башни главного калибра — насколько лейтенант может судить, не уступающие “Айове”. Шесть башен промежуточного — похоже на шестидюймовки. Ну и там всякая мелочь: зенитные автоматы, антенны, металлические бревна дальномеров… Ничего себе кораблик.

Нам бы сейчас такой, думает внезапно лейтенант. Взамен старикашки “Генерала Бельграно”. Тогда бы англичане точно утерлись. Им, помнится, единственный гордый “Бисмарк” сколько проблем доставил. А “Тирпиц” и вовсе одним своим существованием полгода не позволял проводить конвои в Murmansk.

— Людей… Не вижу. Иллюминаторов, дверей, люков — не вижу! — шепчет Хосе и снова крестится. Абордажники не крестятся — они даже среди de buzos tactiсos больше de buzos, чем tactiсos. Прикажут им притащить Сатану из преисподней — только спросят, кому сдавать.

Катер уже вплотную у самого борта; лейтенант прикасается к темно-вишневой стене — металл… Но под рукой ощущается, словно гаревая дорожка стадиона.

Жест — абордажники забрасывают кошки. Рывок — якорь забрал. По тросикам кошек втягиваются наверх веревочные трапы. И уже по лесенкам на высоту чуть ли не пятого этажа вползают четыре двойки абордажников.

Кормовая площадка. Решетчатые стрелы кранов. Четыре башни со счетверенными пушками, словно громадные пни на вырубке, выбросившие по четыре побега разом. Вращающийся дом кормовой башни главного калибра, из него три жерла, куда человек влезает чуть ли не с плечами. Стволы на стопорах, но почему-то расчехлены. Абордажники ежатся, однако же приказ выполняют: обходят, как при обыске, по часовой стрелке, честно пытаясь все осматривать и запоминать. Но площадка, куда влезли боевые пловцы, самую малость не дотягивает размерами до волейбольной, и осмотр затягивается. И вот уже среди гулкой металлической пустоты оказывается не дотерпевший до доклада лейтенант.

* * *

Лейтенант несколько потеряно крутится посреди юта. У моего прототипа там ангар для гидросамолетов-корректировщиков, просторная пустая площадка. Я наблюдаю за парнем через камеры. Выходить аватаром к настороженным автоматчикам никакого желания. Имя лейтенанта я уже знаю. Тупым службистом из погранохраны он только прикидывается. На самом деле он капитан морской пехоты Педро Джакино.

Как узнал? Ну, в непринятии квантовой сетью понятия “время” есть и свои плюсы. То есть, на моей мировой линии агентство DARPA еще не запустило интернет. Зато на той мировой линии, что вьется в две тысячи сороковых, интернет уже имеется. Квантовая сеть включает в себя и обе названные линии — и массу еще иных. Вот, кстати, надо как-то при случае глянуть, кто же там Кеннеди хлопнул. И где там Янтарная комната зависла. И кто заныкал крест Ефросиньи Полоцкой. И… И вообще!

Но это потом. Как руки освободятся.

Короче, включился я в ту часть квантовой паутины, что в будущем (относительно меня) — и вот он интернет. Конечно, протоколы сиамских мудрецов или пульт управления планетой мне так просто не найти. Увы, в квантовой физике я величина мнимая. Спросите лучше Фейнмана, Планка или Шредингера. Но подключиться к привычным серверам у меня мозгов хватило.

И вообще, нафига меня так вызывающе разрисовали под пламенного комиссара, если никаких сверхспособностей? Это даже нечестно как-то!

Но я отвлекаюсь — у меня же гости на крыльце стынут. Март-апрель в южном полушарии начало “унылой поры, очей очарованья”. И дубарь здесь, в море, как положено, собачий… Маску на изображения — может, еще кого удастся опознать? И что там, в будущем, пишут про единственного, установленного точно?

Пишут, что нехорошая судьба у капитана Педро. Застрелят его. И уже скоро. Сегодня двадцать пятое марта, плановый штурм Фолклендов назначен на двадцать пятого мая — но в Аргентине демонстрации, “состояние, близкое к недовольству”, чуть-чуть не бунт. И тамошнему главнюку позарез нужна маленькая, но очень победоносная войнушка, и чтобы непременно сейчас. Народ в Латинской Америке горячий, до мая может и не дотерпеть.

Россия это уже проходила. Можно даже сказать, что Советский Союз и появился по итогам русско-японской войны. Но история учит лишь тому, что голос ее никому не слышен. Так что ровно через неделю, второго апреля тысяча девятьсот восемьдесят второго года, потомки конкистадоров попрут на губернаторскую резиденцию англичан в Порт-Стэнли, где бравый дон Педро и поймает свои девять граммов между каской и бронежилетом.

Я никогда не думал, что просто стоять в стороне так тяжело. И знаю-то про капитана фоточку из интернетика — ни возраста, ни характера. Может, он мудак полный, угнетает подчиненных, лижет жопу начальнику, жену тиранит, а кошек вовсе не любит. Но промолчать все равно не получается, и я включаю ближайший к гостям динамик.

* * *

Динамик произнес на несколько устаревшем, слишком уж грамматически правильном испанском:

— Дорогие гости, приветствую вас на борту. Что привело вас в столь холодный осенний день на продуваемую всеми ветрами ютовую площадку? И зачем вы притащили автоматы? Сохрани и спаси Пресвятая Дева и покровитель Испании Святой Яков — неужели вы тут полагали найти цели для калибра “семь-шестьдесят-два”?

Абордажники настороженно крутанулись — никакого движения. Только свист океанского ветра, только серое небо надвигающейся осени; под мутным днем особенно ярко алеют борта и надстройки неизвестного корабля, особенно издевательски мерцают золотистые узоры.

— Лейтенант пограничной службы Мартин Хосе Рикардо Бейли! С кем имею честь беседовать?

— Сеньор капитан морской пехоты Педро Джакино не приходится ли вам братом-близнецом?

Надо признать: капитан, который типа лейтенант, ничем себя не выдал. Вскинул правую бровь к серому небу: дескать, вспоминаю. Помолчал значительно и ответил:

— Как сеньор мог слышать из моего представления, капитан Джакино мне даже не однофамилец. Могу ли я побеседовать с командиром либо старшим офицером данного корабля?

— Предмет беседы?

Лейтенант, который капитан, колебался всего полторы секунды:

— Мое правительство заинтересовано в военной помощи на море, в преддверии обострения международной обстановки. Вы не подняли никакого флага. Отчего бы вам не поднять наш?

Ничего себе ребята подготовлены, на ходу подметки рвут! Вот это я понимаю, скорость реакции и понимание политического расклада. Только на борт влез, еще ноги не вытер — и уже вербует. Простенько так, по-лейтенантски. А что стесняться: и черти тоже снятся!

То есть, изменение истории здесь начнется с отмены Фолклендской войны. Десяток моих ракет по каким-нибудь мертвым скалам всем продемонстрирует чего надо, англичане поостерегутся влезать. И Аргентина просто заберет Фолкленды себе. Переименует в Мальвинские острова…

И “железная леди”, не испугавшаяся выслать семьдесят советских дипломатов, просто так утрется? Да ладно! Маргаритка наша Тэтчер скорее тактическим ядерным зарядом приложит — что даже для корабля Тумана, кстати, не подарок. А уж как мне земляне-то спасибо скажут…

Может, логичнее наоборот: идальго напугать покрепче, чтобы они даже не высаживали никого и вовсе не начинали чертову колбасу?

— Сеньор лейтенант, я готов принять лицо, уполномоченное вашим правительством для переговоров. Запомните пароль: два, ноль, четыре, восемь, три, ноль. Повторите.

— Двести четыре восемьсот тридцать?

— Именно. Прилетайте хоть завтра, только пилота берите настоящего. Вертолет я приму вот прямо сюда, на крышу ангара, где вы сейчас находитесь. Не смею задерживать, желаю успешно вернуться в порт.

Нет, все-таки выучка у них отменная. Лейтенант всего лишь двинул горизонтально ладонью — вмиг вся восьмерка ссыпалась по своим лесенкам в катер. Я подождал, пока спустится сам лейтенант, который капитан — и развоплотил фальшборт в тех местах, где на нем висели четыре кошки. Якоря, понятное дело, упали вниз.

Ну а чего они ждали? Сопли на борту терпеть?

* * *

— … Разумеется, нет! Никоим образом сего вытерпеть невозможно!

Ангар освещен целой потолочной панелью, вполне привычным бело-золотым светом. Непривычные тут самолеты, по случаю переговоров сдвинутые к стенам — сверкающие, гладкие, маленькие, без четко выделенных крыльев. Аккурат реквизит к следующим “Звездным Войнам”. А еще непривычно полное отсутствие разметки, маячков, дверей, приставных лесенок — всего того, что помогает обслуживать самолеты людям.

Людей в гулком ангаре всего двое, и расположились они за округлым тонконогим столиком, на столь же хрупких стульях в стиле какой-то там супермодной дизайнерской коллекции. Первый переговорщик — личный посланник диктатора Аргентины, генерала Леопольдо Фортунато Галтьери Кастельи… Длинно? А у посланника имен еще больше. Сеньор происходит аккурат из фильма про викторианскую эпоху. Благородная седина, скупые и точные жесты, даже негодование выражает с тщательно взвешенной сдержанностью. И не скажешь, что горячий идальго. Где там дуэли разрешены, если оба участника записаны донорами органов? А, в Парагвае. Так ведь от Аргентины, считай, через дорогу.

Второй переговорщик — моряк с загадочного линкора. Молодой мужчина ростом самую малость выше среднего, с неоплывшей еще фигурой, с необветренным пока лицом. Разумеется, лихо сидящий черный морской мундир, конечно же, сверкающие туфли, без сомнения, золотые полосы на рукаве — даже адмиральский завиток в наличии. Только глаза собеседника не молодые совсем. Темно-синие, мрачные и нечеловечески спокойные.

И вот седой идальго показывает высшую степень ярости: на спичечный коробок приподнимает над столом сухие сильные кисти, в которых легко представить шпагу. Но жест настолько выверенный, что никакая итальянская экспрессия рядом не лежала.

— Англия захватила Гибралтар. Англия отобрала у нас Мальвинские острова! Неужели она полагает, что это можно стерпеть?!… Кстати, сеньор, вы так и не представились, — выговорившись, аргентинец опускает кисти на столик, — а воспитанные люди представляются.

— Значит, я не воспитанный.

Собеседник растягивает губы в неприятной улыбке:

— Или не человек. Понимайте, как вам больше понравится.

Идальго возмущенно кривит рот, но собеседник поднимает правую ладонь:

— Вам нужны мои пушки, а не мое имя. Признаем это и сократим путь к взаимопониманию.

Столь же быстро, как злился, аргентинец обращается в слух. О, истинный дипломат умеет слушать! А еще дипломат умеет рыть могилу ножом и вилкой — и седой идальго решительно поднимает стопочку с кристально-чистой русской водкой:

— Прозит!

Моряк выпивает свою не изменившись в лице. На закуску, разумеется, икра — ну, а каких застольных изысков ждать от большевиков? Что серпом и молотом есть заставят?

Моряк не делает никакого жеста или знака — но столик между сидящими озаряется, превращается в экран. И посланник президента видит прямо вокруг собственного блюдечка с икрой черно-белый фильм. Вот корабли… Флаг с полосками — Аргентина. Высадка. Морские пехотинцы. Дом губернатора, Порт-Стенли. Аргентинский флаг. Минные поля против английского десанта: тысячи, десятки тысяч мин. Затем — искаженное ненавистью лицо Тетчер. А, это ее речь в парламенте. Посланник превосходно понимает английский: дряхлый британский лев поднимается с лежанки. Корабли. Корабли. Аргентинские самолеты, хвосты ракет. Горящий эсминец, или как он там называется. Еще что-то горит, в клубах жирного дыма бьется английский флаг… А вот эти же самолеты на полосе — и султаны разрывов прямо между ними! Полосу обстреливают, и теперь уже горят аргентинские штурмовики. Вот английские пехотинцы высаживаются на берег. И вот снова вместо аргентинского флага британский. Тысячи аргентинских пленных, собственными ногами разминирующие те поля, что сами же и ставили в начале коротенького фильма… Минута или две — но посланник взмок, прикладывает ко лбу и шее надушенный платок.

— Вы из будущего? Это хроника?

Моряк прикрывает глаза:

— Частично. Фильм смонтирован из кусков реальных лент на основе прогноза. У меня тут, скажу не хвастаясь, лучший на планете вычислительный центр. Все произойдет именно так.

— Ах, прогноз… Еще далеко не реальность! Синоптикам, знаете ли, компьютеры не помогают… У англичан больше нет линкоров. А их авианосцы — мобилизованные сухогрузы. Им просто нечем дотянуться на другой конец земного шара. Спецслужбы? Войска спецназначения? Они есть и у нас, и хотя бы поэтому мы знаем — кинжалом войны не выиграть. Сеньор, даже русское кей-джи-би полагает, что победит Аргентина.

— Сеньор. Я не стану полагаться на вероятности либо гадать об исходе войны. Как только ваша страна попытается высадить войска на Фолкленды, я просто разнесу ваш конвой с дистанции сорока-пятидесяти миль, и тем самым не позволю войне начаться. Задавлю ее в зародыше. Пусть вам расскажет… Хотя бы тот шустрый капитан, что вчера прикидывался тут лейтенантом — какова дальность у восемнадцатидюймовок. Видите эти самолеты вокруг?

Сеньор оглядывается. Четыре сверкающих гибрида летающей тарелки и болида “Формулы-1”.

— Так вот, это даже не ударная авиация.

— Корректировщики?

Моряк утвердительно кивает, поднимая стопку в свою очередь:

— Ваше здоровье.

Дипломат выпивает, не поперхнувшись.

— С дистанции пятьдесят миль вам нечем даже заметить меня, а не то, чтобы потопить, — моряк вполне искренне улыбается.

— Кстати, как и англичанам. Но предположим, что вам удалось взять Фолкленды, и я не стал мешать ни одной из воюющих сторон. Что дальше? Чей ход следующий?

Дураки в дипломатах долго не живут; сеньор все понимает мгновенно:

— Гринго?

— Именно. Они уже заблокировали покупку вами тяжелых ракет “воздух-корабль”… Как их там? “Exocet”, кажется. Вы заказали французам две дюжины, а успели получить всего пять единиц. Нет, штаты помогут не вам. Рейган поможет англичанам.

— Сеньор… Вы так осведомлены. Вы оперируете подробностями, тайными даже для меня. Вы — секретный проект советов? Или вы все-таки из будущего? Из настолько далекого, где наши тайны уже не тайны? Получается, там — коммунизм?

Моряк улыбается и дипломат понимает, что не получит ответа.

— Сеньор. Позволите ли вы мне спросить… — дипломат изображает колебания. Моряк едва заметно вздыхает — пожалуй, менее опытный переговорщик не уловил бы:

— Да, у вас в стране сейчас народные возмущения. Ваш лидер, Фортунато, захватил власть всего лишь в декабре, не прошло еще и полугода. Но почему Галтьери возомнил, что захват Порт-Стэнли ему поможет? Напротив, операция “Rosario” поможет англичанам, предоставив им роскошную возможность для справедливой оборонительной войны. Гринго задушат вас международным осуждением через ООН — как Южную Африку. Гринго дадут англичанам все, что те попросят, и дадут охотно, ибо в кредит, — моряк подмигивает. Идальго морщится, а моряк добавляет:

— Гринго загонят на Мальвинские острова сто тысяч добровольцев. Или двести. Триста. Сколько понадобится!

— Второй Вьетнам? Не думаю… — дипломат смотрит на собеседника сквозь пустую стопку.

— Зачем же расходовать своих? На доллар в день всегда найдутся в меру голодные пакистанцы или те же гуркхи. В итоге острова вы все равно потеряете. Представьте же величину провала. Удар по престижу страны и гарантированная отставка вашего шефа.

— Моего… Шефа?

— Диктатора, эль президенте, или как там правильно называется его должность. Уж простите мою невежливость. Итак, рано или поздно все вернется на круги своя, но вы лишитесь немалого количества смелых бойцов, изрядного куска репутации в мировой экономике; наконец, просто денег. Огромных денег.

— Сеньор. Но что же нам, в таком случае, надлежит предпринять? — седой джентльмен артистически опускает плечи как бы в безнадежном отчаянии.

— Не мне указывать, как вам управиться с вашей собственной страной. В моей стране “маленькая победоносная война” не остановила революцию, наоборот!

— Но людей нужно на что-то переключить. Если у вас на самом деле такой мощный прогностический центр, предложите хоть что-нибудь. Просто чтобы я поверил вашему киномонтажу.

— Самое громкое и простое — посадите каких-нибудь обдирателей, притеснителей, наконец, взяточников. Устройте открытый суд. Чтобы ход процесса не похоронил ваше правительство с концами, подберите судей менее оголтелых, нежели разумных.

Дипломат вздыхает, словно бы покорившись недоброй судьбе:

— Мы не нашли разумных. Не можем же мы их создать из ничего!

— Возьмите лучших из худших. Объявите о блестящих перспективах. Пусть люди обсуждают и спорят, снабдите их пищей для размышлений. Проявите добрую волю, готовность к уступкам. Сами уступки даже не обязательно делать. Еще беспроигрышный ход — расстрелять штук десять особо зарвавшихся казнокрадов.

— Но мы же правовое государство. У нас нет оснований. И… И доказательств.

— Наполеона подобное не смущало. По необходимости он сажал в тюрьму кого угодно и потом выпускал за выкуп. Так прямо и писал брату: “Я заставил нескольких негодяев поделиться награбленным”.

— Наполеон? Который едва унес ноги из Испании?

— Который написал первый в Европе кодекс законов.

— Сеньор…

Моряк поднимается — мгновенно, словно не он только что выпил полбутылки русской сорокаградусной — и как бы отстраняет возражения собеседника напряженными ладонями:

— Сеньор. Отношения с Англией у меня не самые лучшие, но ваше продвижение на восток меня пугает. Поступайте как угодно, только не начинайте войну за Фолкленды. Иначе ваш флот утонет в первый же день. А затем начнут исчезать порты, контейнерные терминалы, нефтяные платформы, заводы — все, что находится в море и в пятидесяти милях от берега. Тысячу триста тонн не обещаю, это потом. Но сто тридцать пять тонн в час гарантирую.

— У вас что, бесконечный боезапас?

На кино-столике вспыхивают четкие белые буквы: “IDКFA IDDQD”, мерцают и гаснут. Моряк опять улыбается той же неприятной улыбочкой:

— Спасибо, что напомнили. Теперь да.

Дипломат поднимается также:

— Но кто вы, наконец, черт побери?

Моряк опускает плечи:

— Уже.

— Что “уже”?

— Уже побрал.

Моряк смотрит в горлышко допитой бутылки, как в подзорную трубу и цедит сквозь зубы, не поворачивая головы:

— Примите мои уверения в совершеннейшем к вам почтении.

Дипломат кланяется столь же холодно и сухо. Потолок над головой расходится, обрушивая в ангар влажный холод осенней Атлантики. Подъемник выносит джентльмена к ожидающему вертолету.

Пилот встряхивается от полудремы, потирает ладони, горло, шею. Оживают моторы, свистят лопасти, машинка поднимается над летной площадкой. Большая белая буква “Н” в круге, обозначающая место посадки, вдруг исчезает: словно бы не столик, а вся палуба — громадный телеэкран, и рисунок переключился на другой. Теперь по темно-вишневой палубе ярко-золотая надпись, последнее напутствие безумного линкора:

“War… War has no changed…”

— Война… Война без перемен, — бормочет седой переговорщик.

— Сеньор, вы и русский знаете?

— Это на английском, — нехотя отвечает идальго.

Пилот фыркает:

— Все-таки гринго! Вот же hiho de puta, otre loco mal. А выглядел таким приличным человеком.

* * *

Человеком быть легко. Встал поутру с лежанки — и уже человек. Запнулся, споткнулся, психанул, запамятовал, накричал попусту, сглупил — “ничто человеческое нам не чуждо”, или как там еще у древних римлян: “humanum errare est”. В смысле — пока живу, косячу.

А вот суперлинкором Тумана прикидываться сложнее.

Ясно дело, рано или поздно прикидываться уже не выйдет. Мы прорастем друг в друга — система квантовых каналов сквозь массив личной памяти, привычек, страхов и надежд; и получится из этого… Что-то. Что-то, еще менее объяснимое, чем простой (простой — это я так, пришлось к слову) набор событийных квантов, интерпретируемый в граничных условиях Римана-Эйнштейна ядром корабля Тумана; и корабль Тумана же служит овеществленным решением данного уравнения. Как симметриада или асимметриада у великого древнего Лема в “Солярисе”. Там, помнится, тоже поверхность разумной планеты покрывал именно что туман.

А мой туман, кстати, где? Где зловещие клубы, таящие и угрожающие? Чего это я болтаюсь на сером океанском просторе, как последняя красная конфета посреди блюдечка?

Впрочем, о внешних эффектах можно подумать и позже. Достаточно ли моя карикатура на дипломатию испугала визитера? Примут аргентинцы взвешенное решение — или все же придется ставить между Фолклендами с материком барьер? Лучше, наверное, заранее организовать, благо техника позволяет. Расчет показывает, что должно хватить восемнадцати ракет…

* * *

Восемнадцать ракет поднялись из клубов дыма, резко и быстро затянувших алый линкор; восемнадцать боеголовок упали в холодные волны Атлантики по 65W меридиану — между Аргентиной и Фолклендами — с шагом десять миль. Там капсулы раскрылись и выпустили каждая по четыре подводных барражирующих робота, настроенных на шумы винтов. Конкретный корабль так не отловишь, необходимо иметь его личный звуковой портрет. Но корабль от кашалота, к примеру, отличить можно, больно уж своеобразно гремит любой винт, нет в море похожих звуков. А тогда робот приблизится, подымет штангу с наблюдательным комплексом и позволит рассмотреть во всех диапазонах — крадется ли храбрый аргентинский флот или это у каракатиц осенний гон? Каракатиц и гражданские суда не трогать, а кораблику шмальнуть поначалу большим зарядом оранжевого дыма, выпустить буй с динамиком, поднять флажки “ваш курс идет к опасности”, что там еще полагается по морскому этикету?

Если же кораблик не сменит курса — полторы тонны “морской смеси”, тротил-гексоген-алюминий. Старая недобрая классика, линкору хватит.

Человек на мостике алого линкора — совсем незаметный на фоне толстых, длинных дальномерных труб, радарных антенн величиной с пол-дома — удовлетворенно кивнул.

На первое время окопались.

* * *

На первое время окопались — теперь надо научиться понимать сеть. Ведь почему так удобно попадать в прошлое непременно с ноутбуком?

Да потому, что там информация отсортирована и есть механизм поиска. Не нужно вручную перекапывать горы газетных подшивок, да еще и ездить в те города, чьи газеты в данный момент понадобились. С библиотеками получше, в них заведены каталоги. Собственно, библиотеку от книжного склада именно каталоги и отличают. Но поиск по названиям тоже очень грубое приближение. Часто приходится всю книгу прочитать — а научные книги по диагонали читать невозможно, вникать же надо! — чтобы найти одно предложение… Или не найти.

А тогда сиди и гадай: то ли вовсе такого никогда не существовало — то ли это лень-матушка мешает прочитать еще сто тыщ страниц мелким шрифтом.

Чисто в теории у меня имеется доступ к мировым линиям предметов. Это значит, я могу проследить мировую линию, скажем, секретного документа, и при определенных условиях (о конкретике пока не говорим, тут вообще мрак) в него заглянуть.

Но для этого мне прежде всего нужно знать, что подобный секретный документ вообще существует. И абсолютно необходимо знать хоть какую-то его примету, которую можно дать понюхать поисковику.

Вот почему говорится: “Правильный вопрос можно задать, зная не меньше половины ответа”.

Ах да, еще же и сам поисковик надо написать. Освоиться с набором понятий квантовой сети, как-то переложить их на человеческие понятия… Хотя бы на компьютерные понятия: “объект”, “свойство”, “связь”, “множество”, “равенство”, “тождество”. Написать программу-транслятор с моего языка на мой же, только квантовый. И вот на том языке программирования уже писать поискового робота.

Ну а потом-то да, запрос кинул — поисковик в зубах результат несет.

Но ведь это, пойми, потом!

Как герой в китайских боевиках усердно тренируется, чтобы одолеть злодея — так мне придется усердно тренировать собственный мозг. Ну, квантовую его часть.

Но я же не работать попадал! Я же попадал за приключениями!

* * *

— Приключения сейчас будут, не расхлебаем… — адмирал флота зол. Понятно: его (и всех его подчиненных) ориентировали на войну с обычным противником. Корабли получше — но точно так же горят. Кораблей побольше? Но мы же коммунисты! Мы собьем два самолета!

Вот они, настоящие-то коммунисты. Плавают себе между Южной Америкой и Фолклендскими островами, в ус не дуют, с Москвой на связь не торопятся. Не спешат поклониться мавзолею, не просят “Малую землю” почитать.

А уже много людей в той самой Москве допущено к данным перехвата, к информации от посольств. Наконец, газеты и радио в СССР все же проникают, нынче не сталинские времена. Ездят люди в командировки, а там их никак от буржуинского телевидения оградить не получается, прямо хоть стреляй! Вот и ширится круг осведомленных лиц.

Правда, все это люди с допусками, отобранные и проверенные, снабженные всеми благами земными и вхожие в кабинеты небесные… Ну, на Старую площадь, к примеру, ЦК КПСС. Так ведь Пеньковский, (и Поляков, и Гордиевский, просто этих пока не поймали) тоже номенклатурные товарищи, не простые механизаторы из деревни Староебуново, колхоза “Триста лет без урожая”. В этом-то и опасность главная!

Умны все причастные, фотографии прочитать способны. Алый Линкор изукрашен значками, непонятными разве только аргентинскому посланнику, но не осведомленным товарищам в Кремле. “Непонятная каракатица” — это плуг. Плуг, молот, над ними раскрытая книга. Еще не “серп-и-молот”, еще даже не красная звезда! Самый первый герб СССР, до мая 1918 года. До гражданской войны, до покушения на Ленина, до убийства Урицкого, до мятежа Чехословацкого корпуса, до похода на Москву казаков Мамонтова… До черты по семьям, по сердцам, до начала резни “брат-на-брата” в полный рост. Из тех времен, когда еще не умерла надежда что-то сделать по-людски.

И вот носители самого первого герба СССР что-то не рвутся к Владивостоку или там Ленинграду-Мурманску сквозь огневые кордоны США, и не спешат припасть к первоисточнику. Что же это получается?

А это и получается, что царь в мавзолее лежит — ненастоящий!

И тогда ЦК КПСС вызывает к себе на Старую площадь дипломатов: срочно наладить отношения с капиталистами. Ничего. Во Второй Мировой как-то договаривались — и тут проявите социалистическую смекалку.

Военным же Центральный Комитет Коммунистической Партии Советского Союза ставит боевую задачу: ликвидируйте уклонистов анархо-троцкистского толка.

И не затягивайте. А то ведь ребята с Алого Линкора тоже чего-нибудь проявят. Революционную решимость, например. Когда они восемнадцать ракет запустили, доблестные ракетчики с перепугу чуть-чуть не начали Третью Мировую. Еще подождать — так же и дождаться можно!

Вот поэтому главком Тихоокеанского Флота, адмирал Сидоров Владимир Васильевич, принявший командование в феврале прошлого года, кипит от злости. Как ты дотянешься через половину глобуса четвертью эскадры?

Почему четвертью? Да потому, что денежки на новые кораблики ЦК выделяет исправно, конструкторы за них ордена получают, а судостроители большие премии. Вот и множатся кораблики. А причалы, береговое снабжение и оборудование, тренажеры, столовые, склады, казармы — вещи негероические, за них ордена не цепляют, большие премии не платят. Оттого строят их кое-как, по остаточному принципу, оттого и не поспевают береговые мощности за размножением корабликов. Приходится держать корабли на рейде, подрабатывая машинами, впустую расходуя межремонтный ресурс красавцев-крейсеров.

И потом: уйдет эскадра на ту сторону глобуса — кто в избушке останется, от Японии с Китаем отмахиваться, корейские “Боинги” сбивать, случись чего?

Есть над чем адмиралу задуматься. Вроде бы и капитанов у него под рукою немало — а начни выбирать чтобы храбрый да самостоятельный, так не сходу и припомнишь. Умные давно в Москву слиняли, храбрым еще в лейтенантах инициативу отбили… Адмирал ворчит, перекидывает желтые листы личных дел, припоминает визиты на корабли, лица их командиров.

А ведь нашлись же у этих… Троцкистов-уклонистов… Чтобы так вот, одним-единственным вымпелом, да в чужие воды. Тут еще трижды задумаешься, кто троцкист-анархист — а кто коммунист настоящий.

* * *

Настоящий шок я испытал, когда все получилось.

Надо очень много и очень долго сражаться с несовместимостью привычной земной электроники, чтобы осознать всю невероятность подобной удачи. Настроенная система связей заработала с первого раза. Ну ладно, с третьего! Для отладки это ерунда, считай, что ее и не требовалось; программисты поймут… — итак, с третьего раза полный цикл тестов успешно завершился.

И теперь я мог получать информацию. Увы, не всю и не всякую, а лишь ту, о существовании которой мог хотя бы догадываться. Так мало и этого: информация приходила, увы, совершенно без временных маркеров. То есть, на относительно безобидный запрос о населении и состоянии Фолклендских островов мог выпасть набор данных, как Иван зе Тэррибль убивает своего сына, Джона Фицжеральда Лжедмитрия Пятого. Начинаешь разбираться: Грозный-то здесь откуда? А он, оказывается, во время оно посватался было к Ее Величеству Елизавете Английской, вот она и ассоциативная связь для поисковика. Сиди, гадай — это из основной ветки развития, или из теневых вероятностей, не случившихся по причине раздавленной танками на площади Тянь-Ань-Мэнь бабочки Бредбери?

Когда нет стрелы времени, то событийная связь в обе стороны работает. И причиной проигрыша сражения могут сделаться неправильные похороны генерала — по нормальному счету, через пятьдесят лет после той неудачной битвы.

Ну и как вам квантовая механика? Правда же, все легко и ясно?

И не говорите, и не спрашивайте — сам в шоке.

Принцип неопределенности Гейзенберга очень прост. Или мы точно знаем координату в пространстве — или во времени.

То есть, захотелось попасть в сорок первый год — ахалай-махалай, красный кнопка нажимай… На дворе двадцатое июня, а ты, например, таиландский король. Звони товарищу Сталину, предупреждай про Хрущева, командирскую башенку и промежуточный патрон. Товарищ Сталин, помнится, письму от Черчиля не поверил — а тут король Таиланда!

Не нравится? Захотелось попасть в самого товарища Сталина — ахалай-махалай, зеленый кнопка нажимай… И вот оно, “холодное лето пятьдесят третьего”. То есть, еще не лето, еще январь только. Но война уже случилась. Потери уже понесены. Жизни товарищу Сталину уже отмерено и отсыпано до четвертого марта: месяца два. Самое время для коренных преобразований, которые и сытую-то страну могут легко в гроб загнать, спроси вон Мишку Меченого. А страна за окнами совсем не сытая. Одноэтажная Москва, где Глеб Жеглов и Володя Шарапов ловят знаменитую банду “Черная кошка”; где мотоцикл признак зажиточности, а машина и вовсе небожителя: бензин-то по карточкам! И самые эти небожители, только чуть подальше по коридору — Хрущев, Жуков и Маленков — уже прикидывают, кого после смерти Хозяина толпе на растерзание отдать, а кто и пригодится еще.

Что же остается? Смириться с неточностью попадания. Примерно в район тридцать девятого, плюс-минус год. Примерно в СССР. Ахалай-махалай, синий кнопка нажимай — и ты пятилетний мальчишка из деревни Клушино Смоленской области, Юра Гагарин. Советская страна самая справедливая, советские самолеты самые скоростные, советским танкам вообще ничто противостоять не может, граница на замке, товарищ Сталин велик и светел, а дон Рэбия мудр и всегда начеку.

Чем же ты, падла, на этот раз недоволен?

Так что, как ни выкручивайся, а эталон времени вводить придется. Придется исказить красивую и стройную, самозамкнутую, симметричную систему квантовых состояний, ввести в нее внешний механизм отщелкивания секунд. Как пьезокварцевый резонатор снаружи процессора.

И проложить из прошлого в будущее стрелу времени — проклятую еще Ефремовым Стрелу Аримана. Теоретически, половина вещества во Вселенной должна двигаться по времени назад. На практике же этим никто не занимался.

И что-то это меня нисколько не расстраивает, если честно.

Представляю, как матерился Эру Илуватар, пристегивая к описанию таких замечательных, таких бессмертных эльфов однобайтовое поле “срок жизни”, чтобы получились люди.

Уф. Котелок опух. Пойти, что ли, поплавать, окунуться, башнями покрутить… Убить кого-нибудь нахрен, ради восстановления душевного равновесия.

Тем более, что подводные роботы наблюдают аргентинское десантное соединение. Семьдесят четыре вымпела. Конкистадоры сраные. Колумбу всего-то трех скорлупок хватило!

* * *

Хватило на всех, а что понемногу, так не напиваться же перед боем. Капитан Джакино разрешил своим отвальную: ходу еще оставалось как бы не трое суток, лучше сразу покончить с береговыми подарками, допить и забыть. Атлантика вещь такая… От сырого мощного ветра больше в хмель бросит, чем от целого галлона чистого.

Сказано — сделано. Вестовой за маленький пузырек настоящего шотландского виски притащил в отведенное спецназу помещение мяса, хлеба и сыра и обещал постучать в переборку, случись вдруг какое начальство. Капитан раскатал карту с нанесенным решением. Принялись рассматривать стрелки, передавая по кругу каждый свою флягу.

— У тебя чего? Для феррета не сладко.

— Убери свой сироп от кашля. Ты бы еще чичу предложил. Ну-ка, пробуй?

— О! Ола! Что, канья?

— Канья.

— А! На сахарном тростнике, с медом?

— Не, с карамелью. Шурин притащил с фабрики. А готовили мы уже на гасьенде у брата. Девкам замешали с мелиссой, а нам вот.

— Сладкоежки. Лучше йерби глотните.

— Да что твой профессорский мате с джином! Не забирает, одно название понтовое. Вот, пробуйте апельсиновку. Просто и надежно.

— Ты бы еще лимончеллы предложил, итальяно.

— А знаешь, омбре, под сыр как раз.

— Подвиньте клешни, сеньор Кортес. Приберите стопки с карты, сеньор Писарро. Сеньор капитан, высадка запланирована к рассвету?

— Около четырех.

— Тогда вот здесь… — палец толстоват, и Хосе показывает спичкой, — в распадке, появится освещение, солнце уже будет вот отсюда. И нас могут увидеть. И накрыть вот с этих высот хоть пулеметами, хоть минометами, хоть просто камнями забросать.

Капитан думает. Молчит. Увидят их наверняка: радиоперехват не первый раз ловит хриплую скоролайку англичан. Высадку, наверняка, давно предсказали и ждут… А жаль, что acorazado rojo не согласился поднять сине-белый аргентинский флаг. Капитан видел пушки вблизи: восемнадцать дюймов, не меньше. Можно десант не высаживать, можно флот в море не выводить. Один залп, ультиматум — и дело сделано.

Увы. Мечтать можно о чем угодно. В реальности придется высаживать войска, и обеспечивать высадку именно вот этим парням, что сейчас ругаются: лучше настойка на апельсиновых корках или все же на лимонных?

— Хосе, а что предложишь?

— Высадиться по темноте и занять высоты самим.

— Но тогда на основную задачу останется меньше людей… Вообще, о чем штаб думал раньше?

— Тебе честно или вежливо?

— Высадку готовят черт знает сколько времени, а нормальную карту нам выдали только на борту!

— Секретность.

— Ну да, рассказывай…

Капитан Педро Джакино молчит. Потом неторопливо берет фляжку, основательно прикладывается. Закусывает. Все так же молча постукивает спичкой по карте в двух милях севернее задуманного места высадки:

— Вот здесь надо вылезать.

Спецназовцы склоняются над бумагой. Машинально глотают из фляжек. Уже без подначек меняются ими. Закусывают. Капралы уже вынули маленькие циркули, меряют их шажками пути подхода и отхода. Чьи-то руки пристраивают линейку.

— Шестьсот фунтов. Не дотащим.

— Склон крутой. Бить крючья в темноте…

— Лучше в темноте, чем под пулями.

— Как хотите, сеньоры — а в этот распадок соваться никакого желания. Пусть штабные сами лезут. Сеньор капитан?

Сеньор капитан шевелит губами. Потом, закончив подсчеты, одним длинным глотком приканчивает флягу и налегает на мясо.

— Угощайтесь. Пока так, а еще раз обсудим завтра, на свежую голову.

Затем сворачивает секретную карту и убирает в плоский металлический ящик, под замочек.

— Сеньор капитан, окажите честь. Лучший феррет в Междуречье.

— А теперь моего, сеньор капитан.

— А теперь…

Капитан угощается, кивает, благодарит, закусывает. Вестовой постучит, если что. Сейчас еще можно пить и спать мертвым сном. Завтра уже нельзя. Завтра основная масса конвоя — больше полусотни торговцев, кое-как выстроенных в “коробочку”, с четырьмя корветами по углам, точно как в кино про высадку в Нормандии — продолжит медленный путь к зюйду, в бахрому заливов Огненной Земли. Ходит слух, что советы через Кубу передали Аргентине спутниковые снимки. Но гринго точно так же могут помочь англичанам. Так пусть все видят на снимках массу судов, движущихся куда-то к Антарктиде. Пусть чилийцы трясутся за свой Пунта-Аренас.

Тем временем военная часть конвоя с десантом повернет в открытый океан, строго на ост. Здесь до Мальвинских островов двести миль, всего-то двадцать часов десятиузловым ходом. Военная часть невелика: транспорт с морской пехотой “Сантиссима Тринидад”, танкодесантный транспорт “Кабо Сан-Антонио”, транспорт “Илья-де-лос-Эстадос”, ледокол “Альмиранте Ирисар”, четыре подводных лодки. На ближней дистанции прикрывают все это четыре корвета, а на дальней авианосец “Вейнтисинко де Майо”, заложенный теми же гринго, но не успевший на войну с Японией, сорок пятого года постройки. Ветерана сопровождают эсминцы «Комодоро Пи», «Иполито Бушар», «Пьедра Буэна», «Сегуи» и танкер «Пунта-Меданос».

Корабликов немного, рулевые не запутаются, дистанция небольшая. Ровно в полночь ордер пересечет шестьдесят четвертый меридиан. Тогда спецназ пересядет на подводную лодку “Санта-Фе”, прихватив свежайшую метеосводку. Вот погодой и определится окончательно место высадки. Тогда-то и побегут циркули по карте, тогда уже всерьез обсуждать можно. А пока всем стоит выспаться. Неизвестно, когда это получится в следующий раз.

Так что спецназовцы допивают и доедают быстро, тихо, как положено рыцарям плаща и кинжала. Условный стук в дверь: пришел вестовой, убирает шкурки, упаковки, хвостики.

Отбой. Рыжие лампочки дежурного освещения. Жесткие лавки. Запах металла, солярки, смазки, чуть-чуть еды и пряностей от ужина. Гигантские качели океанских пологих волн. За бортом Аргентинское море: сравнительно мелководная ступень Южно-Американского материка, всего два километра глубины против обычных для Атлантики четырех. А только на вид и на вкус разницы никакой. Над палубой стылая осенняя ночь. Под килями километры воды. Киты, акулы, планктон…

И семьдесят два боевых робота, семьдесят две боеголовки по полторы тонны “морской смеси”, стягивающие вокруг сорокового десантного соединения неровное кольцо.

* * *

Кольцо дымов поднялось вокруг конвоя точно в полночь. Темные столбы под затянутым облаками небом заметили не сразу. Но сразу за дымами прямо из океанских валов уперлись в низкие тучи столбы белого света, отовсюду и много. Затем пальцы нечеловечески-яркого света чуть ли не ощутимо уткнулись в рубки кораблей и судов, расплескались на остеклении брызгами, после чего вознеслись к низкому небу, оконтурив конвой колоннами титанического храма, на чем и успокоились. Покатился от борта к борту рев сирен и загудел металл под каблуками поднятых по тревоге матросов.

На облаках по курсу конвоя развернулся громадный мираж, явно рукотворный. Красно-белая шахматка — “униформ”, и сразу два коротких, резких свистка, и за ним тягучий рев длинного сигнала.

Разбуженный по тревоге спецназ спешно навьючивал высадочное имущество. Капитан Педро Джакино и верный Хосе поднялись на мостик “Сантиссима Тринидад”, затемненный по всем правилам светомаскировки. Выделялись только силуэт командира корабля, да рулевого у колонки, обсыпаные красноватыми бликами от огромной голограммы на тучах. Еще несколько лиц подсвечивались инфернально-зеленоватыми шкалами приборов; ни фигур, ни точного числа моряков гости не разглядели. Зато ясно услышали звуки: два коротких, длинный.

— “Вы идете к опасности”, - Хосе легко прочитал сигнал. — Сеньор капитан?

Капитан облизнул пересохшие губы.

Командир корабля посмотрел на спецназовца:

— Сеньор, как вы полагаете, это подводные лодки? Англичане? Но у них же просто нет столько!

— Сеньор капитан… — пробормотал Хосе, — если мы пытались нанять Алый Линкор, то англичане могли же нанять русских?

— Коммунистов? Тэтчер? Никак: она совсем недавно выслала больше полусотни русских дипломатов. Скандал, очередной кризис. Нонсенс!

— Но, сеньор, ведь и мы видели на бортах Алого Линкора серп и молот. Коммунист коммунисту рознь. Мои родичи воевали за Франко, они разбираются.

— Хм… Чилийцы? Они нас, мягко сказать, не любят.

— Но столько субмарин у них откуда?

Пока моряки обсуждали источник помехи, конвой понемногу сбавлял ход. Внезапность утеряна, противник приготовил засаду. Надо либо разворачивать соединение, либо…

Либо наплевать на иллюминацию и продолжать движение. В самом деле, вот придет армада обратно — что скажет грозному диктатору вице-адмирал дон Хосе Хуан Ломбардо? Мы увидели в море плавучие фонарики, красивый польский флаг на облаках, испугались и развернулись?

В земле аргентинской нашли приют многие беглые немцы. Одного из главных нацистов, Эйхмана, именно отсюда выкрал для суда “Моссад”. Но Гудериан в пампасы не ступал никогда — а вот он мог бы порассказать, что находится восточнее Польши, и чей флаг появляется после “шаховницы”. Только давно уже лежит “быстроходный Гейнц” на кладбище в Госларе и некому предупредить аргентинцев, куда можно с разбегу вляпаться, если гнать на восток и плюнуть на букву “U” Международного Свода Сигналов… История любит совпадения, а пуще того любит повторить фарсом что в первый раз прокатилось трагедией.

Картинка на облаках поменялась. Сигнал двуфлажный: теперь шахматка бело-синяя в мелкую клетку, и бело-синий же прямоугольник, вырезанный с торца.

— “Новембер”, “Альфа”, - пробормотал Хосе.

— Плавание закрыто, — командир корабля вздрогнул. — Что же у них там, впереди? Радист! Командующему операцией! Запрашивайте наши действия. На мателоты: мы снижаем ход к малому, пусть не спят на рулях.

Картинка поменялась в последний раз. На непроглядной черноте пасмурного неба, не рассеиваемой ни Луной, ни звездами, четко и ярко прорисовались уже целых три флага. По рубке неслышно пробежали голубовато-белые блики, превратив силуэты людей за приборами в ледяных инопланетных чудищ. На миг даже запахло больницей.

— Майк, Янки, Даблту… Штурман, книгу мне!

Трехфлажный сигнал командир корабля узнал не сразу. А может статься, просто себе не поверил.

Из освещенной выгородки вылился теплый, живой, желтый свет, затем выплыл запах кофе и, наконец, выскочил штурман. Подал толстенный том Свода Сигналов, раскрытый на нужной странице:

— “Следовать этим курсом опасно”.

Тут впереди по курсу небо и море соединились девятью зелеными полосами; прежде, чем дошел звук и мелкая волна, капитан Педро Джакино понял: трассеры. Девять снарядов со взрывателями, выставленными на самый-самый минимум, и потому сработавшими от удара об воду. Точно по курсу, всего-то в паре миль, поднялись девять громадных водяных столбов — тоже темные, подсвеченные вспышками разрывов, словно угрюмые деревья на картине про лесного царя. Капитан знал, что грохот накатится позже: пятьдесят миль снаряды пролетели на сверхзвуке.

А еще капитан Педро Джакино знал, чьи это снаряды.

— Он… — Педро стиснул бесполезно болтающийся на ремешках бинокль. — Алый Линкор.

— Гринго! — Хосе с трудом удержался от плевка на палубу.

— Гринго. Ворон ворону глаз не выклюет.

К спецназовцам повернулись лица моряков — раскрашенные в мертвенно-зеленый и голубой светом приборов, точно зомби в “Доме семи трупов”, и командир корабля осведомился вполголоса, с тщательно выдержанным равнодушием:

— Вы что-то знаете? Сеньоры?

— Передайте эль альмиранте. Надо разворачиваться. Там линкор с батареей восемнадцатидюймовок. Сейчас ночь, и даже “Супер-Этандары” с базы Рио-Гранде его не найдут… Или найдут, — Хосе закусил кавалерийский ус, криво улыбнулся:

— И тогда мы останемся без авиации.

Флаги-голограммы погасли; белые прожектора из воды погасли тоже разом. В рубке сделалось темно, как во всем океане вокруг. Соседние корабли могли бы выделяться на светлом горизонте, но и горизонт кутался в тучи. Моряки как-то вдруг ощутили себя единственными людьми в беспросветной черноте. Поежились даже безбашенные спецназовцы из de buzos tactiсos.

Дошел звук — словно бы товарный состав с визгом, хрипом и ревом катился по небу. Пробежалась волна, пока еще слабая. Всего лишь девять снарядов. Капитан Джакино вспомнил, как стоял перед громадной красно-кирпичной башней. Вот сейчас она повернута на борт, гудит ревун; толстенные пальцы орудий слепо шарят по воздуху, покачиваются, выходя на необходимый угол… Залп — оглушающий рев, лисьи хвосты оранжевого пламени, выглаженное море на полкабельтова по направлению выстрела, сорванные дульными газами верхушки волн. Где же? На радары надежды мало — уж если в авиации нет нормальных бомб, то свежие магнетроны к радарам и вовсе из разряда сказок. Глазками? Видимый горизонт с высоты десять метров — примерно двадцать миль, но… Но!

— Ищите отблески на облаках, — облизнув губы, сказал капитан. Хосе и командир корабля схватились за бинокли, как утопающий за соломинку. Не то, чтобы помогло, а только всякий знает, как мучительно бездельное бессилие.

— Штурман, свет убрать!

Щелчок рубильника за тоненькой панелью, полная тишина в рубке. Лишь тогда люди поняли, как мешал нудный писк трансформаторов.

— Сеньор, вот радио. Движение прежним курсом!

— Они спятили! — командир скомкал бланк не читая. Радист пожал плечами:

— Наверное, боятся, что разворот ордера ночью приведет к столкновениям.

— Вспышка на зюйд-зюйд-ост! — крикнул Хосе.

— Ноль! — капитан вдавил кнопку секундомера.

— Ход самый малый! Поднять сигнал: неисправность в машинах, — непослушными губами зашептал командир корабля. — Мателотам передать по радио и светом: не управляюсь! Не имею хода!

— Девять… Одиннадцать… — пробормотал забывшийся капитан Джакино, впившись глазами в изумрудное свечение стрелок на часах.

— Вспышка! — прошептал Хосе. И почти сразу добавил:

— Вспышка! Еще! Он перешел на беглый огонь!

Моряки прекрасно знали, когда переходят на беглый огонь: когда пристрелка завершена. “Откуда он знает, что…” — еще не додумав, капитан Джакино и командир корабля заорали хором:

— Он видит нас! Где-то здесь его корректировщик! Можно договориться!

И тут ударило по-настоящему. Зеленые полосы трассеров, оранжевые шары разрывов. Стенки всплесков, каждая из девяти снарядов. Слева, справа по курсу. Впереди по курсу — только уже не двух милях, а всего в полумиле.

Одновременно.

Одновременно!

Артиллеристы Алого Линкора рассчитали траектории всех трех залпов таким образом, чтобы первые снаряды шли круче и медленнее, а последние настильнее и быстрее. Прилетело все сразу, охватив голову конвоя подковой. Даже низко сидящие в грузу транспорта качнуло на мелких волнах, затем добрался грохот и рев от снарядов. Снова по рубке перебежали тени, и теперь капитан Педро Джакино разглядел на рукаве командира корабля завиток, одну тонкую полоску и одну толстую. Тоже капитан, capitán de corbeta, невысокое звание, сразу после tenente de navio. При погрузке их не представили по причине все той же секретности. Ну и сейчас командир de buzos tactiсos решил пока не знакомиться с командиром корабля. Потом. Возможно. Если Алый Линкор не перейдет на поражение беглым огнем.

Вбежал радист:

— Сеньор! Эль альмиранте внезапно заболел почечной коликой. Его замещает сеньор Comodoro de la Marina Хорхе Луис Диего Монтойя. Он приказал: разворот все вдруг, на норд с последующим выходом на обратный курс. Держать четыре узла для замыкающих вымпелов, и на один узел больше у каждого переднего, следовательно, головным девять!

— О, это дело. Зажечь ходовые огни и бортовые огни, — командир ожил на глазах. — Наблюдателей на оба борта! В машинах полный!

— Сеньор, надо подать сигнал…

— Вспышка! — заорал Хосе, — наблюдаю серию вспышек! Что же ты делаешь, тварь! Мы же уходим! Уходим! Хватит! Наш флот уходит!

* * *

Флот… Уходит?

Аргентинский флот уходит!

Уходит весь целиком — подводные роботы не сообщают ни о попаданиях, ни даже о близких разрывах. У меня больше семидесяти маячков там плавает, с корректировкой никаких проблем, и я старательно нагоняю ужас, укладывая залпы примерно в полумиле за кормой расползающихся кто куда судов. Хоть бы не побились друг о друга в темноте… Конкистадоры, иху мать, рыцари эллиптического стола.

Впрочем, даже и задень я кого в арьергарде — по сравнению с потерями от реальной Фолклендской войны, считай, легким испугом отделаются…

Удалось!

Не зря на свете жил, не зря в попаданство ушел: целую войну предотвратить удалось! Боже, как я хорош, как сильны мои мощные лапищи!

Э, гхм… Кажется, это из другой сказки.

Чтобы в нее перенестись, надо квантовой сети объяснить, что суть “раньше”, а что “позже”. Все равно, что человеку объяснять — почему вот эта нога “правая”, а вон та “левая”. Кому интересно, может на досуге попробовать. Без вещественного эталона почти нерешаемая задача. Совсем не зря новобранцам к ногам привязывают сено и солому, чтобы научить их даже простейшему: “левой-правой ать-два!”

В каноне эталон времени — ну, как линейка эталон длины — аватары кораблей Тумана. Да, именно их я после переноса и не нашел. Ни здесь, в прошлом, ни там, в будущем.

“Не найдешь разумных — создай…”

Сволочь ты, Командор. И шутки у тебя…

Командорские!

* * *

Командорские острова окутаны обычным для здешних мест густым туманом. Невидимые в тумане подводные лодки Северного Флота, обошедшие страну Севморпутем, скользят мимо Беринга и Медного. За ними на юг, в главную базу ТОФ, во Владивосток, стягивается все. Даже ракетные катера.

Тихоокеанский Флот собирает в кулак и эсминцы, и ракетные крейсера, и ударные подводные лодки, ранее нацеленные на американские авианосцы. Еще бы самолеты поднять — но там, на другом краю глобуса, некуда сажать и негде заправить морскую авиацию. Для начала, туда и долететь никак: по пути ни одной промежуточной базы. Не то, что у американцев, у тех под каждой пальмой заправочный пункт и аэродром. А под каждой большой пальмой еще и подводный док для подлодок типа “Лос-Анжелес”.

Но приказ есть приказ, и на рейдах Владивостока и Находки ежечасно прибывает вымпелов. Разведка доносит, что заклятые друзья из Сан-Диего, Бангора, Пойнт-Лома, Перл-Харбора и Коронадо также собираются в кучку.

А линкор “Айова”, выведенный на консервацию еще до полета Гагарина, резко потащили к достроечной стенке. И на модернизации “Нью-Джерси” что-то забегали, охрану Лонг-Бич усилили, по холмам патруль пошел. Третьего дня атташе на горке с хорошим обзором пикник устроил — так не дали виски допить. Ай эм бэг пардон, вери-вери сорри, гуд сир — под локотки, в машину. В баре пейте, нечего на верфи пялиться.

И даже на “Миссури”, который в Бремертоне двадцать лет стоял музеем, наподобие “Авроры”, уже билеты не продают. Спутник видел: в тот же Лонг-Бич волокут. Значит — и этого скоро в строй.

Да ладно там Бремертон, он хотя бы тут, на Тихом Океане. Но ведь и на другой стороне планеты, на Атлантическом побережье, в Бейонне, достали “Висконсин” и точно так же волокут на судостроительный в Новый Орлеан. Тоже расконсервация! Все четыре линкора заклятые друзья вынули из нафталина.

Главком Тихоокеанского Флота, адмирал Сидоров Владимир Васильевич, внезапно вздрагивает. А ведь он про такое читал. И от старших слышал. Аккурат как у нас в сорок первом, из музеев пушки доставали.

Американцы нация практичная. Если уж раскошелились на ввод резервных линкоров — да еще и аврально, с громадными сверхурочными деньгами, это же не наш голожопый энтузиазм! — значит, что-то им известно. Что-то такое… Серьезное.

Значит, американцы опасаются, что даже их Третьего и Четвертого флотов против одного-единственного пришельца окажется мало.

* * *

Мало мне квантовой механики, еще биологию теперь учить. Канон высказался однозначно: по чьей-то прихоти все аватары кораблей Тумана — милые девушки. А не роботы там или вовсе бестелесные голограммы.

И кажется мне, теперь я знаю, по чьей это прихоти.

Я же в попаданство шел, отдавал вечности долго-долго-долго-долгожданную пенсию — чтобы ухаживать за милыми девушками, а не атомные часы протирать антистатической тряпочкой.

Так вот хрен им всем! Нету таких крепостей, которых не мог бы взять груженый золотом большевик. Зря, что ли, на бортах у меня серпов-молотов как от ветрянки высыпало. Цели определены, задачи поставлены — работать, негры! Солнце еще высоко!

* * *

Солнце еще высоко. Атлантика в кои-то веки сияет глубокой синевой, отражает небо, возносит к нему верхушки волн чистейшего зеленого стекла, венецианцам да чехам на зависть. И когда форштевень разваливает волну, кажется, будто распадаются направо и налево два куска хрусталя. Уже через мгновение вода снова становится водой и течет, оплывает, покрывается белыми разводами; но есть миг, пока волна словно бы светится изнутри, подобно громадному драгоценному камню.

На зеленоватом стекле вишневые блики от светящихся бортов линкора; усы белой пены, бурун за кормой. Алый Линкор движется от Фолклендов на юг — так и не выйдя на связь, не озвучив политических требований, не провозгласив никаких деклараций, ни к чему не призвав.

Пришелец из ниоткуда просто разогнал бойцовых петушков по разным углам ринга и посчитал дело сделанным. Но за петушками стоят их владельцы; на результаты матча большие люди поставили большие деньги.

В Москве и Вашингтоне стучит аппарат “прямой линии”, вьется узкая лента. Круглые сутки по нему гонят проверочные данные: Пушкина, Фолкнера, Лермонтова, Стейнбека, Тургенева, Драйзера… А вот сегодня, через три года после ввода шурави в Кабул, телетайп опять нужен по прямому назначению. Генеральный секретарь коммунистов и якобы всенародно вроде как избранный президент капиталистов подходят каждый к своему аппарату; и первое, что каждый из них говорит переводчику, абсолютно, совершенно, добуквенно совпадает:

— Нам все-таки придется договариваться.

Короткий смешок, не передаваемый телетайпом, но тоже синхронный.

— Выведите ракеты средней дальности из Европы. Не по бумаге, а на самом деле.

— Черт с вами, выведем. А вы изберите уже в Политбюро кого-нибудь помоложе, кто не сдохнет хотя бы до истечения моих полномочий. Совершенно невозможно планировать на сколько-нибудь разумные сроки. О’кей?

— Принято. Думаю, в скором времени нам придется защищаться от подобных гостей.

— Возразить не могу. Вы имеете некое предложение?

— Предлагаю окончательно похоронить разрядку. Остановить разоружение. Отменить ограничения на ядерные испытания в воздухе и в космосе. Направить средства физикам, ракетчикам и кораблестроителям.

— Мы обсудим этот вопрос и дадим ответ позже. Кстати о космосе. Нам нужна Луна.

— Нам тоже нужна Луна. Иначе от подобных… Визитеров… Даже некуда сбежать.

— Вам — невидимое полушарие.

— Почему вам видимое?

— Мы там все-таки высаживались.

— Принято. Китай?

— Забирайте. У нас хватает ниггеров и латинос, мы не горим желанием кормить еще и косоглазых. Сами мирите Дэн Сяопина с Вьетнамом и Ким Чен Иром.

— Там пока что правит его папаша, Ким Ир Сен.

— Это ненадолго. Договаривайтесь с наследником.

— Ближний Восток?

— Пускай сожрут себя сами. Выведите войска из Афганистана, и достаточно.

— А как же нефть?

— К черту нефть. Эксперты единогласно считают, что энергетика наших гостей основана не на углеводородах. Независимо от вашего решения, мы завалим своих яйцеголовых деньгами и обеспечим им полную поддержку. Пусть рожают свой термояд поскорее.

— Прекратите поддержку оппозиции в Афганистане и Польше.

— О’кей. Не лезьте в Сомали, Эфиопию и Эритрею.

— Принято. Нам хватило Анголы, Ганы и Конго. Рамочное соглашение о совместных учениях по отражению внемировой агрессии?

— Преждевременно. Предлагаю вернуться к этому ровно через год. Вы как раз наведете в Красной Армии железный пролетарский порядок. Поверьте, вам самим это необходимо.

— Да и вы разберетесь с крысиными фермами на авианосцах.

— Конечно, у вас подобной проблемы нет. Как нет самих авианосцев и линкоров.

— Кстати, где тот единственный на планете не ваш линкор?

— Двинулся на юг. Наши эксперты предполагают, что он пойдет в Тихий Океан вокруг мыса Горн. С его-то силовой установкой можно не бояться никаких штормов.

— Наши специалисты с этим согласны. А нет ли сведений о других подобных же пришельцах?

— Пока нет. Но мы подняли архивы.

— Все перечисленное займет не один год.

— И даже не десять. Одна лишь программа “ТОКАМАК” и ее аналоги должны дать результат через восемь лет.

— Совместная комиссия, наблюдательный совет?

— Нечего плодить бумагомарателей. У нас и без того их полная ООН. Какой-то же смысл в ней должен быть.

— А справятся? Это не Лумумбу ловить и не капитализм обличать с высокой трибуны. Здесь работы на много лет.

* * *

Конкретно, на десять-пятнадцать лет. Предположим, я знаю все как о биологии так и о квантовой сети — хотя бы о ближайшей ее окрестности относительно собственного узла, что математики называют эпсилон-окрестностью. Но даже при такой осведомленности остается главная проблема: как переплести квантовые каналы с физическими нейронами homo sapiens sapiens.

Самого-то homo sapiens sapiens можно сделать вовсе безо всякого научного знания: операция штатная и все под нее в организме человека предусмотрено.

А чего, идея интересная. Вот на карте Тихий Океан, а там острова Полинезии. На островах прекрасные туземки. Подплывает, значит, Большое Алое Каноэ, и сходит с него на берег офигенно культурный герой-просветитель. Учит аборигенов сажать неугодных, косить бабло, кидать лохов и бить конкурентов… Чем я не Мауна Оро? У меня и аватар ого-го! В прошлой жизни сам бы такому пижону сходу в морду выписал. А потом еще и по яйцам добавил. Чисто от зависти: твердые черты лица, синие глаза, прямые черные волосы, безупречная фигура. Причем эту фигуру даже кормить не обязательно, аватар питается напрямую от ядра.

С другой стороны, не зря же я шел в попаданство, не задаром же отрывал от сердца долго-долго-долго-долгожданную пенсию. Канонiчный “морячок-красавчик”, чем плохо?

И тут, кстати, опять вопрос.

Почему ни у кого в Туманном Флоте биологических аватар пока что нет — а у меня, такого замечательного, вдруг есть? Связано ли это с моим положением во времени? Скорее да, чем нет: есть же какая-то причина, почему я тут, в настоящем — а весь флот в будущем.

Ага, вот именно: я в настоящем, прекрасные туземки тоже в настоящем — но аватары-то нужны в будущем, Туманный Флот же весь там!

Эх, а ведь какой замысел был…

Придется по науке. Подобрать граничные условия так, чтобы единственно возможным решением системы уравнений (системы — это я так, пришлось к слову. Матрица там, почти три миллиарда строк, примерно такой размер генома у homo sapiens sapiens) оказалась именно биологическая аватара. В точности, как у Лема в “Солярисе”: асимметриада или симметриада воплощают собой физические модели сложных формул или даже целых математических систем. Этакая овеществленная мысль.

Ну, а дальше все просто. (Просто — это я так, пришлось к слову; больше каждый раз напоминать не стану.) Залить в эпсилон-окрестность моего квантового узла количество энергии, необходимое для раскачки паутины мировых линий (где брать, пока не обсуждаем, чтобы вовсе уж не загрустить) — и ждать, пока сеть не стабилизируется в новом состоянии. Вуаля, заданное решение материализовано.

Гхм. Ну вот просто — гхм. Сколько существует мифов о рождении мира, создании там новых Вселенных из яйца мирового Змея… Но про дистанционное оплодотворение по сети — это, кажется, впервые.

Это уж точно — не до комаров!

Отставить ржать, господа гусары. Лучше прикиньте, сколько локального времени это займет. Ориентировочно десять-пятнадцать лет. И перед экспериментом нужно еще самому разобраться, что куда совать. Чтобы в результате не хлопнуло чего-нибудь над Подкаменной Тунгуской или там Бермудский Треугольник не перезвездило в Черный Квадрат. За такой результат атланты скажут совсем не спасибо. Да и в Шамбале не похвалят. Они там после Блаватской нервные — страсть! А если с вершины Джомолунгмы громко крикнуть: “Анненербе!”, то гималайские йети судорожно закапываются в ледник прямо кто где стоит.

Спасибо, такой хоккей нам не нужен.

А нужно, чтобы квантовая сеть, наконец, осознала, кто где. Вернее, кто когда.

И забрала меня отсюдова нахрен!

То есть, в тогда, когда основной сюжет происходит. Нафига же мне такое попадание — без встреч с главными героинями канона?

Вот, а тогда и получается: ну, сколько-то времени на изучение — составление матрицы — расчет — загрузку в сеть — закачку энергии. Тут скучать некогда… Зато потом придется ожидать, пока не устаканится новый рисунок мировых линий, новый гобелен судьбы.

И как бы не оказалось, что дешевле безо всех этих превозмоганий тупо дожить до две тысячи сорокового. Чего там, лежи под пальмами пятьдесят восемь лет. Опять же, туземки там, все дела… Здравствуйте, девушки, давайте знакомиться. Я суперлинкор Тумана, очень приятно! Боже, как я хорош, как сильны мои мощные лапищи… Ага?

От папонта рога!

Если я сам и доживу до будущего, то аватары там откуда возьмутся? До сих пор же не самозародились. А без аватар между “завтра” и “сегодня” какая для меня разница?

Эх, будь я “корабль штурма и подавления”, сокращенно “КШиП” — мог бы менять сеть событий, смещать мировые линии вовсе без внешних эффектов. На КШиПах оборудование стоит не для войнушек в физическом пространстве, а чтобы напрямую исходный код Мироздания переписывать. И никакие десятки лет ждать не нужно. Немного энергии туда, немного сюда, эту мировую линию сдвинуть ближе к вон той; а те две, напротив, разнести. И вот, внезапно, сразу по всему Туманному Флоту появляются аватары. Вроде как они всегда тут были. Словно бы ток в проводах ждал щелчка выключателя. Квантовой механике пофиг, что по локальному времени есть краткий миг между прошлым и будущим…

Но доступа к флагманскому оборудованию, частью (всего лишь!) коего являются грозные корабли “штурма и подавления” у меня отсюда, из прошлого, нет. И взломать квантовый канал… Нет, правда, я не Эйнштейн, не Капица и не Фейнман. Кстати, Фейнман пока что не помер. Как же сложно без полноценного Интернета: ни тебе видеоканала, ни на домашний сайт зайти, ни даже письмо послать. Только лицом к лицу! Если жив, то можно сойти аватаром на берег и как-то перекинуться словечком с патриархом. Умный мужик и в сложной математике шарит; вдруг да посоветует чего? К примеру, останется ли возможным путешествие во времени, даже за информацией в интернет будущего — уже после того, как появятся концепция времени и, соответственно, асимметрия в движении мироздания? И как же я сам тогда в будущее попаду?

Ладно, авось найдется подходящее светило физики. Радио сканирую, телепередачи перехватываю… Здесь телепередачи еще, оказывается, не прослоены рекламой через каждые пять минут, и голая жопа из каждого тюбика зубной пасты не торчит. Можно и поглядеть на Фудзи в облаках.

* * *

Фудзи в облаках; подножие горы в розовой пене цветущей сакуры. Весна! Люди ловят на ладонь падающие лепестки. Обычный японский школьник Макото Синкай быстро, с азиатской тщательностью, набрасывает карандашом на планшетке движение розовой метели. Бормочет: “Пять сантиметров в секунду” — и не знает еще, что впереди у него всемирная слава. Будда Хаяо еще молод, его студия “Ghibli” еще только рисует “Небесный замок Лапута”, и его легенда тоже пока впереди. Мультфильм “Тайна третьей планеты” уже снят, а “Гостья из будущего” еще нет, и Павел Арсенов еще только подбирает на главную роль девочку-легенду…

Ближний Восток полыхает — как всегда. Ползут по серпантинам Саланга “коробочки” сто пятой и сто третьей воздушно-десантных дивизий, крепка броня и танки быстры. Еще густы колонны первомайских демонстраций в Перми и Тбилиси, хотя лица их участников уже заставляют задуматься. Еще не залиты кровью по щиколотку Сумгаит и Грозный, и Беловежская пуща еще всего лишь заповедник с зубрами…

На другой стороне глобуса настает сырая осень. Громадный линкор — ни одна страна так и не признала его своим — режет волну в угрюмой тишине, ни запроса, ни шевеления на палубе, ни выстрела. Русские никак не договорятся с американцами, кому высаживаться на ничейный корабль; конфуз аргентинцев тут удобный повод подождать, оттянуть начало активных действий. Мир следит, затаив дыхание, и понемногу понимает каждый: что русские, что американцы хотели бы предоставить право первого хода сопернику.

В помещениях без отчетливых признаков места и времени хмурые люди без отчетливых признаков чести и совести строят модели событий и предлагают варианты действий. Отправить пышное посольство, впечатлить и очаровать? Высадить на линкор десант? Шарахнуть по нему атомной бомбой? Или сразу термоядерной, а то мало ли чего?

Американские и русские дипломаты отчетливо синие от недосыпа и якобы дружеских пьянок. Все уже согласились: линкор из параллельного мира. Для нашего слишком большой, втайне ни в каких джунглях Амазонки такого не сваять. Одна закупка специальной броневой стали обрушила бы биржу, не говоря уже об уникальных пушках, о радарах, электронике, экипаже. Линкор попал сюда явно случайно — с этим тоже никто не спорит. Понятно же: через устойчивый портал, стабильные Врата, запустили бы сперва незаметную разведку. А вот уже по результатам разведки прислали бы посольство, если дружить. А если воевать — армию или флот. Но никак не одиночный линкор, даже без единого кораблика противовоздушной и противолодочной обороны.

Наконец, окажись Алый Линкор парламентером — чего пыхтит молча, на связь не выходит? Инструкций ждет? Глупо же, корабль огромный, туда дипломатов дивизию посадить можно…

И, если уж на то пошло, дивизию не только дипломатов.

Земля съежилась, сгрудилась у телеэкранов. Но там лишь милые девушки-ведущие да бородатые или гладковыбритые эксперты. Политики, военные, даже святые отцы — всяк говорит о своем. С высокой трибуны ООН заунывным воем призывают к мирному разрешению Фолклендского конфликта, к выводу войск из Афганистана. Не до местных счетов, когда на носу, возможно, война с Коммунистическим Марсом. Люди попроще рассказывают на всех углах анекдоты: “В космосе наверняка есть разумная жизнь, почему же она с нами не связывается? — Потому и не связывается, что разумная!”

И только нефть уверенно дорожает, и тройская унция золота стоит все больше и больше, и государственные облигации США понемногу, по четверти пункта, ползут вниз. Расходы растут, а госдолг США и вовсе как с цепи сорвался: все больше средств уходит яйцеголовым. Военные окончательно перестали церемониться, и очередной митинг волосатых пацифистов разогнали сразу танками. Две самые большие экономики Земли повернулись лицом к войне. Шейхи в ОПЕК тревожно перебирают четки, взывают к Аллаху: посланец шайтана, разукрашенный знаками северных безбожников, надоумил неверных заняться термоядерной энергией. Сейчас нефть растет в цене, но достроят же когда-то реактор. И что потом?

Аллах молчит. Видать, и ему пока неизвестно, сколько же программе “ТОКАМАК” остается до главного эксперимента.

* * *

До главного эксперимента я под пальмами не долежу. Не вытерплю.

Я знать не знал, как мучительно стоять в стороне.

Когда сил не хватает, хотя бы в этом твое оправдание.

А я только что целую войну предотвратил. Это начать войну много ума не надо. Мне же удалось закончить Фолклендскую войну. Залить пожар в зародыше.

Боже, как я хорош, как сильны мои мощные лапищи!

Эгхм… В смысле — чем же я не прогрессор? Семигранную гайку на флаг — а то флаг я за всем этим шухером даже и не поднимал.

Времени у меня полно, на моей стороне квантовая сеть — и здесь, и в будущем, и в прошлом. Допустим, я так и не разобрался, какой физикой обосновано творение вещей из наноматериала. Но и обыкновенный человек не объяснит, что из гормонов-энзимов у него сейчас циркулирует в крови, или там в каком порядке срабатывают мышцы, чтобы поднять руку. А только все, что на Земле построено, построено именно что человеческими руками. Чтобы водить машину, необязательно уметь ее собирать.

Так почему бы не спасти СССР?

Ведь я именно в нем родился. Доживал да, в независимой и демократической республике. Ох, долгонько я пенсию ждал — и хотел бы, не забывается… А с чего, вы думаете, я в попаданство-то сбежал? Пошел напиться к молочной реке, да увяз в кисельных берегах?

А родился именно что в тюрьме народов, получил тоталитарное бесплатное образование, лечился в бесплатных поликлиниках… В годы моего детства люди наивно верили, что эпидемий кори уже не случится. Верили ученым, а антипрививочники считались мракобесами, достойным разве что медвежьих углов, куда бактерия если и доберется, то сотрет ложноножки аж по вакуоль, и сама потом две недели на больничном проваляется.

Работал я на кровавый режим, поднимал жилые корпуса и дороги в глухой тайге. Накапливал отпуска до трех месяцев — а потом брал сразу на все лето. Как там, в демократическом раю, к примеру, в компании “Amazon”, с этим нынче дела обстоят?

Ах да, нет пока компании “Amazon”. Нет Интернета, ФИДО покамест в пеленках. Чего там над Высоцким изгаляться, когда вон Кобзон с Пугачевой живее всех живых, и Филипп Киркоров еще не подозревает, на ком женится. Даже Стругацкие живы, и пока не превратились в гайд-паркеров. Страна еще не расколота по признаку отношения к поющему кулинару. Да и тот пока еще больше поющий, чем кулинар.

Мои тетки еще живут-поживают, одна в Смоленске, вторая в Днепропетровске. Не случилось русско-украинской войны, и сын русской тетки (мой двоюродный брат) еще не стреляет в сына украинской тетки (моего же двоюродного брата).

Стрелять пришлось не от великой ненависти. Он-то и знать не знал, что вон та херовина в прицеле — двоюродный брат. Он стрелял честно, патриотично, выполняя долг перед Родиной… Перед маленькой локальной Родиной, о любви к которой, о патриотизме, о святости присяги орут из каждого утюга.

Что я несу! Пока же никто ни в кого не стреляет!

И вечное лето, и день полный света, и мы никогда не умрем…

Нет, провести время можно тысячей способов. К примеру, затеряться на островах Полинезии. Малолюдно там, а от спутникового наблюдения достаточно занырнуть поглубже. Корпус линкора Туманного Флота без каких-либо последствий выдерживает погружение на полтора километра. На всей планете такое может повторить единственная подводная лодка. (Кстати, из того самого СССР, недоброй памяти “Комсомолец” — хотя до аварии и гибели ему еще семь лет плавать.) Ну и несколько глубоководных аппаратов. Флаг в руки найти меня пятью-шестью вымпелами среди арок затонувшей Атлантиды либо там в руинах Р’Льеха, особенно, если Дагон пьяный. Но можно и не доводить Ктулху до греха: чтобы скрыться от спутников и противолодочной авиации, достаточно погрузить корабль на сто метров. Залечь в лагуне подходящей глубины, сойти аватаром на берег, валяться на пляже среди прекрасных туземок, и пить касаву на берегу…

Но понимаю, что не смогу.

Кроме вышеназванных причин есть и еще одна, совсем уже очевидная.

Итак, здравствуйте!

Я — суперлинкор Тумана “Советский Союз”.

Мой прототип — линкор “двадцать третьего” проекта. Всего их успели заложить один предсерийный и еще три в серии, но так ни одного и не спустили на воду. Вместе с прототипом начали строить “Советскую Украину”, “Советскую Белоруссию” и “Советскую Россию” — но у этих даже корпуса не довели.

Вот почему борта у меня алые, вот почему знаки на бортах — сигил Тумана — золотого цвета, и часть знаков представляет собой скрещенные серп и молот. Хотя в той жизни коммунистов я не любил. Впрочем, и ненавидеть не мог: я этих самых коммунистов просто не застал живьем. В смысле, настоящих, а не лоснящиеся морды в телевизоре да в обкоме.

Наверное, из-за недостроенности прототипа я не совпадаю с ним до деталей. Пушки главного калибра на два дюйма больше, вместо шестнадцати — восемнадцать, как у легендарного “Ямато”. Снаряд весит полторы тонны с мелочью, то есть из каждого ствола вылетает легковая машина. Залп девяти стволов, соответственно, тринадцать с половиной тонн. Танк Т-26, ужас испанских франкистов и японских туристов на Халхин-Голе, например, весит двенадцать. А знаменитая “двойка” Вермахта, за две недели намотавшая на траки что Польшу, что Францию — и того меньше, девять.

Противоминоносный калибр остался как на исходнике, всего лишь дюжина всего только шестидюймовок — но “Аврора”, помнится, обошлась единственным таким выстрелом. Даже залп не понадобился.

Зато зенитный калибр у меня — чудо чудное, диво дивное. На знаменитых лидерах тридцать восьмого проекта устанавливали пушку Б-13, калибром сто тридцать миллиметров. У меня по четыре таких ствола в одной люльке. Практически, каждый залп одной башни равен залпу артиллерийской батареи сокращенного состава, где два огневых взвода по два орудия.

Если пример из флота, то на тех самых лидерах тридцать восьмого проекта — “Москва”, “Минск”, “Ленинград” — на весь корабль полагалось только пять стотридцаток. А как линкор немножко побольше даже очень большого эсминца, то у меня и не пять, а целых шесть установок. И в каждой установке не один ствол, а четыре. Двадцать четыре стотридцатки, еще и очередями стреляют.

Нет, я знаю, откуда взято: замысел на “двадцать четвертый проект”, который даже и не закладывали. Как нестандарт удалось вписать в корпус, тоже понятно: экипаж-то у меня единственный аватар. Не нужны кубрики и каюты на две тысячи моряков, кухня, лазарет, баня и командирский салон, и флагманский салон, и большая комната связи, и зал управления эскадрой с большим столом для карт, и погреба еды (на месяц двум тысячам здоровых во всех смыслах мужиков), им же цистерны с питьевой водой, радиорубка и оружейка на все две тысячи экипажа; гальюны на сто дырок, и восьмидесятитонный холодильник, кладовые запчастей, пять библиотек и комната мичманов. Не нужны тысячи тонн солярки, не требуются огромные котлы: энергию ядро Туманника получает как побочный эффект, от разницы потенциалов двух миров, и громадная величина ядру ни к чему. Мое ядро, к примеру, величиной с кабачок, можно запихать в небольшой рюкзачок.

Головоломной сложности турбозубчатый агрегат, преобразующий давление пара во вращение гребных валов, и сами валы — на всех кораблях здоровенные, толстенные, занимающие половину кормовых объемов, вечно греющиеся упорные подшипники, вечно текущие сальники пропуска валов сквозь корпус — тоже не нужны. У меня водометы без единой движущейся части, на МГД-эффекте, и потому большие электромоторы им не требуются также. Понятно, забортная вода не очень годится для МГД-эффекта. Но стоит подмешать к ней кое-какой не особенно секретный ингридиент, как результат поразит любого.

Сто миллиметров моей композитной брони примерно равны двумста миллиметрам лучшей броневой стали, но толщина моей шкуры меряется не в милли, не в санти, не в деци — просто в метрах, без уменьшающих приставок. А вообще-то главная моя защита силовое поле, давно освоенное фантастами в производстве и эксплуатации. Мои ремонтные коридоры шириной под робота-“сороконожку”, а не под амбала боцманской команды с раздвижным упором на горбу и сумкой инструментов через плечо. И там, где у прототипа в бою торопятся аж тридцать три богатыря с огнетушителями, пластырями, рукавами, я просто подаю в отсек фреон. А пробоины в бортах сперва замораживаю жидким азотом, а потом без особой спешки заращиваю наноматериалом. И так далее, и тому подобное.

В общем, полезный объем вырос почти в три раза. И сколько в том объеме поместилось тяжелых противокорабельных ракет, зенитных, противоспутниковых, сколько управляемых снарядов главного, противоминного и зенитного калибров — я и перечислять не стану, заскучаете.

Боже, как я хорош, как сильны…

Да блин! Вот же привязалось!

* * *

Привязавшись по последнему ориентиру, наблюдатель, наконец-то, вычертил остро заточенным карандашиком треугольник невязки. Вздохнул, прочитал координаты на краях листа карты и подтащил поближе тангенту.

Итак, Алый Линкор здесь.

И он идет в Тихий Океан.

Что ж, даже штабные иногда оказываются правы.

За каким чертом пришельца понесло на бескрайние бирюзовые равнины, догадаться несложно. Там не то, чтобы одиночку — а целый авианосный флот со спутника не вдруг найдешь. Даже при том, что авианосную ударную группу под гражданские пароходы не замаскируешь. Гражданские суда нынче толпой не ходят, в конвои не сбиваются, войны-то нет. Группой ходят исключительно военные. Как увидел много жирных отметок вместе — вот они, курвины дети, хоть как их разрисуй или там сетями затяни, каким ордером не поставь.

А единственный вымпел можно под сухогруз перекрасить или под круизный лайнер подходящего размера. Ну да, жирная отметка на радаре, большое пятно на спутниковом снимке — а вы последние танкеры видели? Они полкилометра длиной, морячки по ним на велосипедах ездят, чтобы не сбить ноги на пробежке от кормы к носовым якорям. Сиди гадай: поймал объективом тот самый линкор или такой вот супертанкер…

Аналитики не гадают. Им уже доставлены замеры скорости и снимки пришельца, сделанные с береговых наблюдательных постов. По штабам уже распространяется свежий анекдот о присвоении майору Пронину (в скобочках — пингвин) очередного звания и награждении упомянутого пингвина (в скобочках м-р Пронин) Орденом Полярной Звезды. Ну, как Полярной — Красной Звезды, разве только лучи белые. Туда вместо рубинов куски секретного уранового стекла вставлены.

А еще ходит слух, будто с американцами опять заключат союз.

* * *

Союз огромен. Одних людей в нем больше двухсот миллионов. Некогда во всей Аттике с ее скульпторами, художниками, философами и прочими зародышами великой человеческой цивилизации, насчитывалось всего лишь двести тысяч населения. По меркам СССР, что Афины, что Спарта — захолустные райцентры.

В Союзе сотни тысяч городов, а в тех городах миллионы организаций, предприятий, учреждений.

И все разные!

На одном заводе вкалывает бригада коммунистического труда, зашибает большие тыщи, строит себе корпоративные квартиры, выпускает отличного качества утюги — ни единой рекламации со времен Буденного! И живет с чувством полной уверенности в завтрашнем дне, с ощущением собственной нужности и справедливости мирового устройства.

Рядом с вдохновенными строителями коммунизма, только забор перелезть, автобаза. Ее водители сливают солярку прямо в кюветы, отъехав подальше от города. Потому что литр горючки всего четыре копейки, а плата идет за тонно-километр; а учитываются тонно-километры по актам списания топлива, не по спидометру же их принимать — народ у нас рукастый, фиг подкопаешься. Вон, давеча движок от камаза вынесли, собака с милицией не нашла. Что им одометр подкрутить? Забесплатно сделают, из одного куражу: смотри, как я еще могу!

На автобазу и завод снисходительно взирает общепитовская пельменная двести пьяной наценочной категории. Ну что там эти работяги могут, смешно! Вот ОБХСС напарить работа умственная. Чай, не движок через покосившийся забор толкать. Жить надо уметь! А хорошо жить — хорошо надо уметь. Интеллектуальная игра, почти как в кино про Штирлица. Полные тонких намеков беседы со следователями. Никаких выстрелов, что вы! Дяде Степе достаточно крикнуть: “Стоять! Милиция!” — любой урка, от шпаненка до самого блатного, исправно поднимает руки, даже не пытаясь отстреливаться.

И это всего лишь один маленький городок на просторах необъятной Родины, от Бреста до мыса Дежнева, от мыса Челюскин до раскаленных камней Памирского массива, до селения Кушка. “Меньше взвода не дадут, дальше Кушки не зашлют”! Наливай, товарищи офицеры. За наши прямые попадания!

А вот студенты из Новосибирска, они приехали на практику в Подмосковье. Вот они рассказывают про талоны на босоножки, а вот их бьют за клевету: разве есть в могучей стране советской места, где одежда и обувь по карточкам? Война закончилась вон когда! Точно провокаторы, наймиты капиталистов!

Через полвека все эти люди пойдут войной друг на друга в форумах и мемуарах, обольют грязью себя и соседей, примутся не шутя рвать глотки — каждый за свой кусочек правды, за свое видение Советского Союза, за свою заводскую, водительскую, общепитовскую, ОБХСС-совскую, милицейскую, воровскую, лейтенантскую, новосибирскую, пермскую, московскую… Истину?

Хрен там плавал: за молодость.

Это страну от развала уберечь можно. А человека от старости даже кремлевская больница не лечит.

Если уж решать задачу о спасении СССР, то надо научно подходить. В одно лицо много не сделаешь. И пока помощи дождешься, дети школу закончат. Поэтому сначала попробуем все-таки подумать.

Значит, имеем два пути.

Первый: действия изнутри системы. Пробиваемся в советники Генерального секретаря Коммунистической партии Советского Союза, и нашептываем ему на ухо мудрые речи. Ну там, Горбачева стреляй, Рыжкова сажай, Шеварнадзе галстуком души, у грузин почему-то к галстукам слабость. Кабул-Герат-Файзабад не ходи, Польша военный положений не вводи: перестройка башка попадет, савсем неживой будешь! Лучше даруй народу новый НЭП. Как отожрутся, то новый тридцать седьмой. Дурных людей в шахты; умных в шарашки, космические корабли проектировать; злых — дурных ловить… Правда, есть риск доиграться до нового двадцать второго июня, но тут уж как фишка ляжет.

Второй способ — внутрь системы не лезть вообще. Показать им кошку снаружи, а внутри пускай сами себе устраивают хоть Варфоломеевскую ночь, хоть утро стрелецкой казни. На поверхностный взгляд, способ легкий: не нужно в детали вникать, не нужно в политических раскладах разбираться. Пройтись огнем и мечом сперва по американским берегам, затем по советским, на сладкое по китайским. Китайцев много, миллион туда-сюда, планета и не заметит. Живо всем не до суверенитетов сделается. Мигом вся отара — все национальные окраины, вся оппозиция и либеральная интеллигенция — столпится вокруг пастуха.

Но это путь в пустоту, в ничто.

Даже предположив, что единственный линкор сумеет отразить все боеголовки, накопленные на Земле к настоящему времени, (а там счет за десятки тысяч перевалил) что получим?

Что все милитаризуются, насколько возможно, и попытаются решить проблему военным путем. Следовательно, и США (плюс блок НАТО, а это пока еще ого-го!) и СССР с Фольксармее (а эти совсем иго-го, у них даже автоматы не всем выдают) и Китай (вообще тайна, крепленая раком) превратятся в такие тюрьмы народов, сделаются такими укрепленными лагерями, что Замятин обрыдается в жилетку Оруэллу, а Бжезинский своей “Великой шахматной доской” им сопли вытрет. Ну, а мелочь примкнет к тому или иному лагерю.

Итого, Земля ощетинится и начнет искать способ меня прикончить.

Я же в попаданцы не для этого шел!

И потом. Это линкор настоящего Туманного Флота, бездушный инопланетный механизм, способен выжигать города и топить круизные лайнеры, рвать водометами спасающихся вплавь. А я-то человек-попаданец, и пока еще моя психика не вполне переплетена с квантовой сетью. По крайней мере, я эту разницу осознаю.

Поэтому напрашивающееся решение не годится. Надо тоньше и умнее, наверное. Но умнее — точно не ко мне. Я вот знать не знал, что авианосцев “Саратога” и “Индепенденс”, оказывается, в истории отметилось больше одного. Ну, пока в справочник не посмотрел.

Кстати!

Справочники. И вообще книги.

Прибыл я из того жуткого времени, когда в книгах писали реальную информацию, полезные вещи. Краткий курс ВКП(б) запихивать в студентов уже перестали, а Закон Божий еще не пытались. И в сети — в глобальной мировой сети — сделалось возможным найти именно что информацию. Из первых рук, еще не приглаженную цензурой, еще не искаженную кем-то в своих интересах. Правда, скоро правительства опомнились повсеместно, заблокировали кучу сайтов, погребли чистые данные под мегатоннами порнухи да котиков… Ну в самом-то деле, куда той статистике супротив котиков? Котикам даже порнография уступает.

Но квантовая сеть пока еще не знает понятия времени. Что в ней имеется, то имеется эквипотенциально везде и всегда. Вот когда заведу я в Туманном Флоте человекоподобные аватары, тогда и нарушится стройная картина. Образуется движение во времени, возникнет необратимость. И забьет меня костылем старикашка Фейнман, Стивен Хокинг переедет коляской, а Брайан Грин с Перельманом четвертуют через расстрел, потому что хрен им всем тогда по деревне, а не Теория Единого Поля.

Пока не совершилось деяние богопротивное и противоправное, хотя бы книжки мне в той сети доступны любые. И, значит, покуда вокруг меня бирюзовая неохватность океана, покуда до Острова Пасхи, он же Рапа-Нуи, с его знаменитыми статуями еще пилить и пилить — можно изучить вопрос как по трудам великих историков, так и по дерзким умышлениям фантастов. Пусть расцветают сто цветов. А быстродействия у меня хватит.

Правда, фантасты бывают очень разные.

Одно дело, скажем, Стругацкие, которые в фантастическом антураже душеведением занимались, техникой не заморачивались вовсе. Интернет в форме Большого Всепланетного Информатория они предсказали, но до нормального принтера с полным набором кириллицы, даже до терминала с экраном, не допер ни брат-астроном, ни брат-переводчик. И потому супергерой двадцать второго века Максим Камеррер получает из всепланетного интернета сведения НА КАРТОННЫХ КАРТОЧКАХ ИСКЛЮЧИТЕЛЬНО БОЛЬШИМИ БУКВАМИ.

Совсем иное дело Илья Варшавский, с циклами коротеньких рассказов “Солнце заходит в Дономаге”, “Приключения инспектора Бел Амора”. Наши девяностые годы как живые, половина современной фантастики в предельно сжатой форме. Даже проблему поиска сходных слов упомянул. Ну так, еще при Хрущеве писано. Экономил человек удары по тугим кнопкам пишущей машинки.

Впрочем, помимо фантастов, будущее обдумывали наверняка и более серьезные конторы. И где-то в закрытых сетях лежат их отчеты по моделированию, обоснованные получше альтернативно-исторических книжек. Увы, я не знаю о них ничего. Ни заголовка, ни автора — что скормить поисковику? Сплошной поиск по словам? Хорошая идея, чего уж там. Общий объем информации в одном только Интернете на один только две тысячи тринадцатый год — несколько зеттабайт. Пять процентов электроэнергии всей планеты, между прочим. А проверять придется все годы и все мировые линии. Важное исследование могли сделать и в шестидесятые, и позже, и раньше. Проверять вручную придется, создателя Гугла еще даже в пионеры не приняли. А вы чего, правда не знали, что Сергей Брин в Москве родился?

Так что придется ограничиться работой, уже проделанной авторами альтернативной истории. Сейчас накачаю из будущего книжек и погружусь в самообразование. А то я про те же атомные авианосцы только и помнил, что на каком-то была страшная авария с пожаром и жертвами.

* * *

Авария с пожаром и жертвами на атомном авианосце “Нимитц”, USS CVN-68, случилась относительно недавно, год назад. Толстяк ЕА-6В, самолет радиоэлектронной борьбы, при посадке врезался в вертолет "Си Кинг". От столкновения и пожара взорвались пять ракет "Спэрроу", забрызгали огнем всю полетную палубу, и все, что на ней стояло. Вспыхнули еще девять штурмовиков "Корсар", рванули три тяжелых перехватчика "Томкэт", заполыхали три самолета противолодочной обороны S-3 "Викинг" и на закуску разнесло штурмовик A-6 "Интрудер". Безо всякой войны погибли четырнадцать военных моряков и двадцать пять крылатых машин — авиаполк! — в дым. Следователи начали копать. Откопали марихуану, прямо на боевых постах. Ковбой-президент выматерился в стиснутые зубы, да и подписал указ о поголовной проверке вооруженных сил на наркотики.

Но сейчас “Нимитц” исправен, укомплектован, загружен припасами; вокруг него эсминцы охранения, неподалеку ракетный крейсер с зонтиком ПВО, над головой самолет радиолокационного дозора, под килем наматывает круги подводная лодка-охотник. Авианосная ударная группа в силе и славе своей!

Миль двадцать вперед — еще одна такая же АУГ, “Карл Винсон”, CVN-70, введенный в строй буквально только что, тринадцатого мая. Миль двадцать влево — легендарный “Энтерпрайз”, CVN-65, так и оставшийся единственным в серии. У него в сопровождении атомный крейсер “Лонг бич”, CGN-9, и атомный же фрегат “Бейнбридж”, CGN-25. Единственная полностью атомная авианосная ударная группа накручивает круги по всему земному шару — больше, конечно, пропаганды ради; но сейчас вот оказалась именно что под рукой.

Направо CVN-69, “Эйзенхауэр”. Много у Америки президентов, на все авианосцы имен хватает.

Авианосное ударное соединение, ядро Третьего Флота США, в удивительном порядке движется на юг. Навстречу ему от берегов Чили движется Четвертый Флот.

А между Третьим и Четвертым флотами — он. Пришелец, гость, Алый Линкор. Как его прозвали аргентинцы, acorazado rojo. Шпарит на север по прямой, словно бы на мерной миле. Станут ли политики с ним договариваться? Захочет ли Алый Линкор вообще общаться? Аргентинцы вон, попробовали. Вышло полное acorazado: мало что не помог, так еще и десант на Фолкленды завернул.

Некоторые умники полагают, что Алый Линкор управляется искусственным разумом. Что он робот. Отсюда и прямолинейная попытка миротворчества, отсюда и неуклюжая дипломатия, отсюда и ошибка на переговорах — когда он легкую ракету “Exocet” назвал тяжелой, что аргентинский посланник, разумеется, запомнил. Отсюда же и непонятное движение в Тихий Океан. А главное, поэтому на переговорах представитель от Алого Линкора был один-единственный, и никаких других моряков, даже и просто людей, аргентинский посланник там не видел.

Кстати, об Аргентине. Что помешает эль президенте повторить высадку? Линкор-то ушел. А у Маргарет Грозы Шахтеров авианосцев не прибавилось. Рано или поздно Галтьери совладает с внутренними проблемами — вон как лихо взялся взяточников стрелять, аж рейтинг вверх пополз! — а потом-то все равно попробует наложить на Фолкленды лапу.

Но идальго с их замашками остались по ту сторону Южной Америки. Здесь ответственность Четвертого и Третьего флотов США. Они краснопузого в земную кору закатают. Благо, здешние коммуняки за него почему-то не вступаются. Идейные разногласия, небось, как у Хрущева с Мао.

Идут корабли на юг и на север, захлопывается капкан. Смыкаются стальные челюсти двух флотов. Моряки стоят вахты, крутят гайки, чинят ежесекундно возникающие неполадки. Авианосец очень уж сложная вещь; да и по нему туда-сюда катаются под сотню двадцатитонных самолетов, тоже не очень простых технически. Самолеты катаются не просто так, а разгоняясь до взлетной скорости, ударяясь в палубу на посадочной. От ста миль в час до нуля! Самолеты надо заправлять многими тоннами горючего, к ним надо подвешивать концентированную в боеголовках и бомбах смерть — и делать это аккуратно, потому как от случайно сработавшего фальшфейера погорел авианосец “Орискани”, сорок четыре моряка похоронили.

Так что экипажам скучать некогда; да и офицерам есть над чем поразмыслить.

Врага убивает металл. В незапамятные времена кусок хладного железа либо там бронзы требовалось донести до противника и воткнуть в тело собственноручно. Затем куски металла приделывали на конец стрелы, копья, дротика. Выбрасывали из требушетов, пращей, пищалей, аркебуз, мушкетов; наконец, винтовок либо корабельных пушек. Всеми силами увеличивали боевую дистанцию.

Но не зря сказано: “Ружье стреляет — ветер пулю носит”. Из чего ни стреляй, хоть из арбалета, хоть из миномета, все выстреленное неизбежно упадет в некую область, называемую “эллипс рассеивания”. Эллипс всегда вытянут в направлении стрельбы, его ширина и длина определяются тем, насколько сильно дергается при выстреле и отдаче орудие, сбивая прицел — а еще тем, насколько сильно меняется плотность воздуха за время стрельбы.

Эллипс рассеивания тот самый тапок, из-под которого таракану не сбежать. Снаряд корабельной пушки поражает не обязательно прямым попаданием в лоб, ударная волна действует ничуть не хуже. При близком разрыве, когда круг от ударной волны касается вражьего борта, расходятся сварные швы, рвется тонкая сталь. Если есть заклепки, то и они высыпаются. А когда вокруг цели падает сразу залп, девять или двенадцать, сколько там орудий на линкоре, кораблик попроще может запросто сложиться внутрь себя. Даже без единого прямого попадания.

Еще у эллипса рассеивания есть важное свойство. Ровно половина всего выстреленного, по закону нормального распределения, упадет близко к центру эллипса. Насколько близко? Если равномерно поделить эллипс на восемь полосок вдоль и на столько же поперек, получится шахматная доска в шестьдесят четыре клетки. Середина доски, квадрат четыре на четыре — зона уверенного поражения каждым вторым снарядом.

Вот почему артиллерию называют “черными шахматами”, и вот почему главное искусство артиллерийского боя — что морского, что сухопутного — поставить свои пушки подальше от центра чужого тапка. В идеале вообще вне зоны поражения, но противник тоже не дебил. Максимум, на что можно надеяться — уложить свой тапок поближе к противнику, а из под вражьего вовремя отползти. Это уже не квантовая механика, это уже сложно. Надо и карту читать влет, и в атмосферных потоках разбираться синоптикам на зависть. А умение трехзначные числа в уме перемножать артиллеристу вовсе обязательно, как гусару храбрость, а десантнику сногсшибательность и зубодробительность.

Если же военную логику довести до завершения, то получается, что кусочек металла надо направлять на всем пути полета. Чтобы падал не по эллипсу рассеивания, а всегда в эпицентр. Вот почему одна управляемая ракета, хоть и ценой в сто раз дороже всей батареи, оправдывает свои деньги. Пока противник засеивает поляну снарядами, нащупывая урожайные средние клетки, прилетает к нему одна-единственная управляемая ракета, и сразу в очко. На чем бою конец, вроде как шахматной доской по голове.

Но если нечем управлять ракетой? Не придумали, материалы недоступны, управляющая схема перегрузки при выстреле не держит?

Много ракет. Много дешевых неуправляемых ракет. Сто ракет выстрелим — пятьдесят в цель, гарантировано. Да и прочие пятьдесят недалеко упадут. И, чтобы противник сбежать не успел, выстрелим всю сотню залпом. Реактивные системы залпового огня, РСЗО называются. По-простому — “Катюши”. На ближней дистанции спасения нет.

А на дальней? Еще при королеве Виктории (вообще-то при ее потомке, Георге шестом — но кто его знает? А старушку Викторию все худо-бедно помнят) английские линкоры закидывали чемоданы главного калибра на двести кабельтовых, то есть на тридцать семь километров. На такую дистанцию дешевая ракета летит криво. А блок управления мы, по условию задачи, создать пока что не можем.

Тогда на сцену выходит авиация. Со времен королевы Виктории прошло немало лет, и сегодня лучшие пушки лучших линкоров бьют на пятьдесят километров — самолет находит цель за пятьсот. Огромная дальность, а рассеивание, считай, никакое: грамотный штурман может белку в глаз бомбой накрыть. (Правда, вместе со всем лесхозом, но за сопутствующий ущерб разговора не было.) Бомбардир видит эволюции цели, пилот наводку правит, стрелок следит, чтобы никто не помешал этим двум интеллигентам. Получается многоразовый снаряд, способный выйти на цель с неожиданного ракурса, другие такие же снаряды сбивать.

Вот вместо пушек таким чудесным крылатым снарядам и нужен авианосец. Плавучий остров длиной треть километра, населенный пятью тысячами обученных профессионалов, набитый концентрированной смертью во всех видах, налитый под горло сотнями тонн авиатоплива, которое при недобром случае взрывается куда как хлеще пороха.

На что только не идут люди, чтобы не тыкать в противника куском железа лично.

Так что артиллерийским офицерам есть над чем подумать. Какая скорость у Алого Линкора максимальная? Как долго может ее держать? Чем бронирован? Сколько выдержит попаданий? Не запаникует ли экипаж под огнем?

Про свои-то авианосцы офицеры все знают. Если Алый Линкор подойдет на дистанцию действительного огня, на эти его пятьдесят миль, озвученные аргентинскому посланнику — точно acorazado. Всем, вместе с самолетами. Броня на авианосцах аж цельных шесть сантиметров толщиной, и то не сталь — кевлар. И не везде, только над жизненно важными узлами. А вы попробуйте плавучий остров длиной полкилометра забронировать нормально, чтобы он в подводный дом Жака Ива Кусто не превратился еще на испытаниях.

Даже крейсера теперь строят из алюминия, чтобы надстройки облегчить, чтобы центр тяжести пониже, чтобы верхний вес не валял корабль на волне.

Так что спасение в современной войне одно, что для сверхсовременного авианосца, что для автоматчика в грязном окопе: точная стрельба на дистанции. А уж если подпустил на бросок гранаты, то молись, чтобы сразу. Чтобы не лежать потом с развороченными кишками несколько суток в засыпанной траншее.

Злое дело война. Может, все-таки попробовать с Алым Линкором договориться? Что-то же ему нужно?

* * *

— Нужно не так, товарищ Генеральный секретарь. Нужно зайти от противоположной отправной точки.

Адмирал бледен. Храбрость моряка — не отойти от поста, когда корабль горит и тонет, когда снизу по колено мутная вода с трюмной грязью, а сверху до пояса удушающий дым из разбитых надстроек.

Храбрость адмирала — возражать Брежневу.

Лично.

Дорогой Леонид Ильич выглядит не очень хорошо. Лицо как белый сыр, даже со слезой: в дурной пот бросило товарища Генерального секретаря. Вокруг партийные, на моряка волками щерятся. Дескать, загонишь своими новостями бровеносца в инсульт-инфаркт, а нам заново все расклады тасовать, заново интриговать?

— Что же, товарищ адмирал, советский флот не может выполнить поставленную задачу?

— Товарищ Генеральный секретарь, советский флот может именно выполнить поставленную задачу. Причем, в отличие от американского флота, меньшими силами.

— Рассчитываете добить, после того, как американцы его пощипают? Кажется, Третий и Четвертый флот США зажали гостя возле острова Рапа-Нуи?

Андропов морщится:

— Товарищ Генеральный секретарь, сражение там вовсе необязательно. Американцы могут и договориться. Вот здесь нам понадобится флот в готовности и недалеко у наших берегов. А не ошметки эскадр, ковыляющие после боя где-то между Филиппинами и Антарктидой.

Теперь уже морщится Брежнев, дышит с отчетливым присвистом:

— Читал я вашу записку. Доводы вы приводите умные. Но вот почему они сработают, почему без хитростей не раскатать его… Хотя бы, чтобы он со всеми научными знаниями не достался капиталистам — не понимаю.

* * *

Не понимаю!

Четыреста мегабайт прочитал — а не понимаю.

Вот же куча народу спасает СССР в книгах. Конечно, выдумка. Измышления. Фантазия. Но ведь и самолет был выдумкой, и автомобиль был фантазией, что уж толковать про спутники GPS или той же связи! А уже потом все это до материального воплощения довели. Совокупным трудом тысяч продолжателей, улучшающих каждый свою пуговичку в костюме.

Так что мысленный эксперимент можно принимать всерьез. Ну, на безрыбье уж точно.

Так вот, прочитал. И чего получается: спасти СССР можно, только это получится уже не СССР.

Или Красная Империя, или новый НЭП, или розовые пони.

Даже в книгах, где выдумка сильнее физики, где воля автора превосходит волю божью — и то, спасение Союза удалось всего лишь троим.

Антон Первушин от космоса зашел, но технологию не раскрыл. Просто показал жизнь обычного советского космонавта. И как окружающая среда все улучшалась и улучшалась, пока не настало счастье с большой буквы “Щ”. Ну, я рад за космонавта, а делать-то мне чего? Не учили меня в школе страной управлять. И в институте не учили. И на работе не учили. Правда, к тому возрасту я уже и сам не рвался.

Анатолий Дроздов начал вовсе с писателя. Его литератор помог одному-другому, привез от буржуев качественные протезы хорошему человеку. Ну, собрался народ советский, и двинул писателя в генсеки. Раз он такой лихой, пускай теперь и другим поможет. Ну там постреляли кое-кого, так это жанровая условность. Ахалай-махалай, эканомика, вставай! Нэт, весь вставай! Вот и не распался Советский Союз, вот и настала в нем жизнь без талонов на сапоги.

Попаданец Дмитриева втерся в доверие к Шелепину-Семичастному, развил электронику, ярчайшими образами показал чудовищную инерцию промышленно-научного комплекса Союза, имел право звонка на самый верх, не перепевал Высоцкого, зато изобрел сноуборд — но даже он до самой последней книги просидел на иголках. То ли кремлевские старцы вняли его предупреждениям, то ли всею мудростию подтерлись. Книга, разумеется, заканчивается на светлой ноте, что и понятно. Только и тут все на добрую волю Шелепина подвешено. Случись “железный Шурик” сукой, и шандец как Союзу, так и попаданцу.

И опять же, партитура где? Как той светлой ноты достичь?

Самый эффективный спаситель Союза вообще из-за рубежа действовал. Чтобы дома ему благодарные спасаемые ласты к затылку не завернули.

А, еще попаданец в собаку был. Тут я просто с удовольствием поржал. Хорошо хоть, не в бактерию. Написано здорово, но вопрос мой никуда не делся.

Так эти хотя бы страну спасали. Большая-то часть, попадая в свою молодость, первым делом кидалась по девушкам. Ну, что в юности не давали.

Оно, с одной стороны, и не поспоришь. Сам-то чего ради в попаданство сбежал?

С другой стороны, ни один даже и книжный герой, попавший в семидесятые, не становился рабочим и не пробивался честно. Кто барыжил песнями из будущего, кто входил в милость к блатным-фартовым, кто целую энциклопедию расписал, как в развитом социализме дурили лоха труженики торгово-гостиничной отрасли…

А ведь уже не обычный статистический показатель, не циферка: диагноз позднему Союзу, и приговор сразу. Социальный лифт прямо из шахты сперли. Кому наверх невтерпеж, смотри кино про Тарзана, перенимай ухватки, цепляйся и ползи по тросам, по следам жизнедеятельности предшественников и конкурентов. Ослабнут руки? Сам виноват, плохой ты карьерист, в ЦК КПСС не годишься.

И это я еще мемуары не беру. А придется: не учитывать окопную правду смерти подобно. Только горизонт планирования нужен все же пошире, чем поле зрения даже самого великолепного бинокля.

* * *

… - Поле зрения даже самого великолепного бинокля не охватывает весь горизонт, — на фоне хищной морды серебристого самолета позирует ведущая телеканала; ветер треплет короткие соломенные волосы, полощет алую блузку, вошедшую в моду буквально вот вчера, завивает недлинный алый подол вокруг длинных загорелых ног. Моряки и пилоты синхронно сглатывают слюну. Авианосец “Нимиц”, проходящий транзитом из Атлантики на усиление Третьего Флота, привез целую сборную национального ТиВи, дипломатов и финансовых воротил, которые за все платят — следовательно, и заказывают музыку. Даже вертолет у них собственный — двухвинтовый “Чинук”, не чета палубным “Си кингам” Сикорского.

Решено все же попытаться сперва отправить посольство на Алый Линкор. Впрочем, журналисты уже придумали ему новое имя. По традиции, с одинаковых букв: Pacific Peacemaker, Тихоокеанский Миротворец.

Совершенно неожиданно имя понравилось хиппарям и вообще продвинутой молодежи. Алый Линкор, как-никак, предотвратил высадку и конфликт, исхитрившись никого не утопить в процессе. Очень скоро даже миролюбивые дети цветов рядом со знаменитым символом “пасифик” привесили на шнурочки силуэты длинноствольного револьвера — знаменитого “Кольта” 1873 Модель Р, Peacemaker.

А великий Пол Маккартни отозвался синглом “Стреляй мимо”, вполне предсказуемо взлетевшим в продажах буквально за сутки.

* * *

За сутки американцы стянули плотное кольцо. Два флота, больше ста вымпелов. Почти шестьсот самолетов. Подводные лодки. Спутники. Стратегические бомбардировщики на низком старте и просто неподалеку, вроде как на патрулировании. Третий Флот, Четвертый Флот, из Японии отозван Седьмой Флот, из резерва поднимаются все три линкора наилучшего в мире класса “Айова”, модернизация четвертого ведется в три смены без выходных и праздников.

Русские, словно в насмешку, пригнали единственный крейсер с парой эсминцев. Не предполагали войны или хотели выиграть ее путем неявки? Американцы занервничали: переговоры наедине теперь никак не устроить. С другой стороны, кто бы сомневался, что советы упустят подобную возможность всунуть клешню в дверь. Особенно при достигнутом-таки соглашении в верхах.

Алый Линкор дрейфовал чуть севернее Острова Пасхи. Перед аборигенами острова развернулась уникальная панорама военно-морской мощи истинно демократической страны и военно-морской немощи коммунистов.

И только к закату собравшиеся как-то сразу поняли: военно-морская мощь истинно демократической страны собралась тут ради единственного кораблика, усыпанного знаками тех самых коммунистов, и даже не соизволившего поднять хоть какой-нибудь флаг.

* * *

Флаг Алый Линкор и утром не поднял, но салют наций выдал вполне пристойный, двадцать один залп холостыми, всем правым бортом, и всем левым бортом, аккуратно предупредив об этом на всех волнах.

Утро выдалось на загляденье. Солнечное небо, синее море, легкий, не очень холодный ветер. Так что пилоты дежурного звена с “Нимица” и пилоты единственного Ка-27ПС с крейсера “Владивосток” без малейших проблем разглядели на ютовой площадке, точно перед жерлами главного калибра, мерцающую разметку на два посадочных места.

Что ж, в двухвинтовый летающий вагон “Чинук” поместились два сенатора с проректором, кинохроника с прожектором, доктора, профессора, журналистка, что вчера, дипломаты, колумнисты, адмиралы-адвентисты… Увязался корабельный талисман, мелкая собачонка — но ее, не очень-то вежливо, выпихнул охранник одного из сенаторов.

Моряки авианосца скрипнули зубами, решив подстеречь задаваку в темном углу, но сразу и забыли: больно уж завлекательно ветер перекладывал не особо длинное алое платье телеведущей. Девчонка вещала на камеру прямо из открытой двери “Чинука”, пока тот не оторвался от палубы и блондинку не втащили внутрь.

Дверца захлопнулась, и “Чинук”, наконец-то, взлетел.

Советский Ка-27ПС уже стоял на большой белой букве “Н” посреди круга, и представитель Алого Линкора чинно здоровался с опередившими ковбоев русскими; ветер от заходящего на соседнее место “Чинука” трепал пиджаки первого и второго, черный морской мундир третьего. Сенатор, служивший в авианосной авиации, глава комитета по вооружениям, узнал в носителе мундира Горшкова — легендарного главкома ВМФ СССР. А сенатор, никогда не служивший в палубной авиации, зато имеющий много друзей в Госдепартаменте, узнал в одном из гражданских динозавра Громыко, “Мистера No”. Делегация русских получилась неожиданно весомой, невзирая на мизерную величину. Главный моряк и министр иностранных дел. Ну и неизбежный референт с папочкой, мальчик-особист с пламенным сердцем, чистыми холодными руками и маузером за пазухой. Больше, видать, никто в Ка-27ПС не влез — хотя малышом советский вертолет выглядел только рядом с тушей “Чинука”.

Что ж, свободный мир и тоталитарная империя зла проявляют истинную суть и в большом и в малом. Американцы высыпались из громадного “Чинука” с хохотом, прибаутками, громогласным “Хэллоу!”, белозубыми улыбками до ушей. Нахальная блондинка мигом втащила в объектив одной рукой Громыко, второй Горшкова; дипломат, как более опытный, успел протокольно улыбнуться — а на лице адмирала флота так и застыло выражение недоуменной тоски. Кадр облетел планету за двое суток, обойдя по числу публикаций фото высунувшего язык Эйнштейна.

Затем телевизионщики ринулись было к гвоздю программы — но тот уже сидел во главе невесть откуда возникшего стола. Легкий ветер шевелил уголки скатерти, перед каждым стулом прямо на ткани проявилось напечатанное имя гостя, сопровождаемое национальным флажком. Выехал смешной робот, этакий мини-танк с длинной рукой вместо пушки. Из обычной проволочной корзинки на спине, точь-в-точь тележка супермаркета, механизм расставил бутылки минеральной воды — и грузинская “Боржоми”, и кисловодский “Нарзан”, и французская “Перрье”, вперемежку. Выставил тяжелые серебряные стаканы — все сразу поняли, что легкие унес бы ветер.

Удивительного вокруг обрушилось разом столько, что никто даже не стал спрашивать, откуда Алый Линкор знает, чьи писать имена на скатерти. Моряк с линкора жестом пригласил занимать места, и все двинулись рассаживаться. Трое операторов с тяжелыми профессиональными камерами на плечах сразу и демонстративно отошли в сторону; как ни странно, хозяева борта поняли все без единого слова, и места для операторов не появились.

Блондинку-ведущую сосчитали, место ей отвели. Но девушка все пыталась вцепиться с вопросами то в одного, то во второго, пока робот внушительно не покачал манипулятором перед загорелым личиком и не указал стальной рукой на последнее свободное место, возле того самого сенатора, что некогда летал с авианосцев и даже самую малость не сжег один из них.

Под общий смех блондинка уселась и даже на краткий миг затихла.

Тогда представитель Алого Линкора — высокий молодой брюнет в морской, понятное дело, форме, с удивительно темными синими глазами, какие часто встречаются у мужчин с берегов Адриатики — сказал короткую речь на правильном грамматически, но очень книжном, очень казенном, испанском языке, вежливо делая паузы для обоих переводчиков. Дескать, он здесь проездом, случайным транзитом, проблем не ищет, задерживаться не планирует. Но помочь советом или какой информацией, при определенных условиях, не прочь. В частности, он полагает, что беседа с физиками уровня Эверетта, Фейнмана, Капицы, Алферова, могла бы оказаться небезынтересной.

Адмирал Горшков только шевельнулся ответить, как “Мистер No” незаметно придержал его за расшитый золотыми вензелями рукав. С ответным словом поднялся тот сенатор, что никогда не летал с авианосцев. Седой джентльмен долго, велеречиво, затейливо прославлял пославшую их истинно демократическую страну, где найдется место любому свободному человеку. В лучших университетах указанной страны с радостью выслушают и щедро оплатят… (Сенатор даже паузу сделал на слове payment). В общем, ждем с циклом лекций, торжественную встречу и народный восторг можно считать свершившимся фактом.

Моряк с Алого Линкора благодарно кивнул и жестом передал слово Горшкову. Тот с военной прямотой заявил, что заплатить они могут не хуже, принять не слабее, ученых в его стране ничуть не меньше. А главное, сходство герба его страны и знаков на бортах Алого Линкора, плюс некоторые признаки в силуэте, конструкции и общем расположении данного корабля, наводят на мысль, что родная страна пришельца и родная страна его, адмирала Горшкова, чем-то связаны. Как минимум, общими корнями в прошлом.

Телеоператоры переглянулись и плотнее вжали камеры в плечи. Волка ноги кормят, а репортера — сенсация. Пулитцеровская премия в иных обстоятельствах поболее Нобелевской весит.

Громыко сидел с профессионально-непроницаемым лицом, и американские коллеги за столом уважительно подняли в его честь серебряные стаканы с минералкой. Нарзан оказался куда как неплох; тихонько щелкающий траками робот немедленно наполнил стаканы снова. Манипулятором он действовал с изяществом опытного виночерпия; ни единый пузырек не пропал даром.

Прочие же в делегации зашушукались, запереглядывались, осторожно толкая друг дружку локтями. Нет, понятно, что связь имеется, один рисунок на бортах чего стоит. Но надежда умирает последней — вдруг да маоисты какие, конкуренты здешним краснопузым? Вьетнам коммунистический, Китай тоже — а воевали между собой вполне по имперско-буржуйски, не на жизнь, а на прибыль.

Журналистка поежилась от прохладного морского ветра, и кто-то из мужчин молча накинул ей на плечи пиджак.

Тут Горшков изящно закруглил речь тоже длинным, витиеватым пассажем, как счастлив он, военный моряк, приветствовать в лице экипажа Алого Линкора поборников мира и разоружения, за что последовательно и неуклонно во всех своих действиях и намерениях выступает Советский Союз, и как рад он, Горшков, мирному урегулированию Фолклендского конфликта, который в противном случае мог бы бесмысленно унести жизни сотен и даже тысяч военных моряков.

После Горшкова поднялся важный джентльмен в превосходно сидящем синем костюме из наилучшей шерсти, идеально подходящем для ветренного дня.

— Как доктор философии и права, я хотел бы кое-что добавить… Э-э?

Перед говорящим прямо на скатерти проявились всем знакомые черно-белые клетки, а моряк Алого Линкора спросил с вежливой полуулыбкой:

— Бжезинский, Збигнев, “Великая шахматная доска”?

— Да, но откуда… Я только начал обдумывать эту книгу!

— Наслышан, — ответил моряк все с той же полуулыбкой. И тот сенатор, что в молодости летал с авианосцев и даже чуть было не сжег один из них, судорожно бросил руку на пояс, где обычно висел табельный пистолет; и покрылся холодным потом, ничего на поясе не обнаружив.

Доктор философии и права не мог отвести взгляда от глубоко-синих глаз моряка. Спустя долгие двадцать вдохов наваждение рассеялось, и Бжезинский опустился на место, и тоже полез рукой в карман, откуда извлек обычный белый платочек, промокнул испарину.

— Вы привыкли к определенному виду шахмат, — сказал моряк почти сочувственно. — А случиться может, например, такое.

Картинка на скатерти засветилась, привлекая внимание. Все собравшиеся увидели на шахматной доске, вместо привычного комплекта фигур, по два ряда коней с каждой стороны. Лишь черный и белый короли оставались на положенных местах.

— Вот, — моряк Алого Линкора опять улыбнулся, — монгольские шахматы.

Сенатор, что в молодости летал с авианосцев, заставил себя поднять руку от пояса, взять серебряный стакан великолепной чеканки и выпить легендарную минеральную воду не чувствуя ни вкуса, ни пузырьков. Затем он машинально протянул стакан роботу и приказал в четверть голоса, совершенно как живому официанту:

— Виски! Виски, падла!

— Сам ты падла, — на чистейшем английском прошептал неизвестно чем робот.

— Жри, что дали, эксплуататор.

И щедро наполнил стакан чем-то пузырящимся.

Сенатор, в полном ошеломлении, выпил стакан залпом. Лимонад с пузырьками. Однако! Чертова машина говорила по-английски! Значит, все они тут прекрасно понимают, и все это — спектакль. Стол, переводчики, салют наций… Все — декорации. Но к чему?

И можно поставить ферму на то, что чертова железяка проговорилась не случайно. Это человек может ошибиться, а тут — расчет. Холодный, неумолимый, точный.

— No, — тихо сказал “Мистер No”, - монгольскому хану пешим невместно быть. Уберите королей, тут все — кони.

Этого сенатор уже не выдержал. Он заржал — не засмеялся, именно заржал, чуть ли не подвывая:

— Точно! Мы тут все — кони!

Буквально через мгновение смеялся даже сам Громыко, и операторы снова думали, что сенсация удалась. Хохочущий “Мистер No” — штуковина уж точно посильнее “Фауста” Гете.

Моряк подождал установления тишины. Уронил без выражения:

— Простите. Мои шахматы и вовсе непривычны вам.

— Тем интереснее их увидеть. Нельзя ли… — заговорил американец с броским носатым лицом богоизбранного народа и военной прямизной спины, не скрытой дешевенькими пиджаком и жилетом.

— Хайману Джорджу Риковеру можно, — так же без выражения ответил моряк.

На белом участке скатерти появился эллипс, тотчас разбитый линиями вдоль и поперек на восемь полос. Те же шестьдесят четыре клетки, но все залиты морским синим, как отмытая акварелью карта глубин. В каждой клетке циферки. Два процента, семь, шестнадцать, двадцать пять… Синева сгущалась от краев к центру, до почти черного цвета. В том же направлении росли цифры.

Отставной адмирал Хайман Джордж Риковер, создатель атомного подводного флота США, посмотрел тоже в синие-синие, безмятежные глаза, отметив неожиданное совпадение их цвета с клетками “семь процентов”:

— Парень, а как тебя звать? Или у вас там номера, как у Замятина в книге?

Моряк снова улыбнулся:

— Неважно. Совершенно. Приношу извинения. Что-то мы уклонились куда не следует. Вот, напугали вашу девушку. Пусть она спросит, в компенсацию.

Блондинка улыбнулась — на полную мощность, на поражение, на амбразуру, на всю жизнь! Повела плечиками, чтобы пиджак изящно соскользнул на спинку стула.

— Как же это имя может быть неважно? А как же семья? Неужели у вас и правда жены общие?

Представитель Алого Линкора что-то завел в ответ. Операторы подскочили ближе, делая крупные планы: его, ее, море, жерла кормовой башни, машущий манипулятором робот, вытаращенные глаза обоих сенаторов; скифское спокойствие Громыко… Журналистка старательно изображала то сладкую дурочку, то уютную домашнюю кошечку, то храбрую наивную пацанку, то роковую “девушку Бонда” — и с ужасом понимала, что все мимо. Не цепляет! Собеседник смотрит сквозь нее. Что вся ее красота для мужчины всего лишь напоминание о ком-то другом… О другой! Такое мгновенно понимает любая женщина, даже самая глупая; а если кто считает, что дура может пролезть в национальный телеканал на первые роли — пусть сам и попробует.

Зато женское обаяние разморозило всех остальных. Люди зашевелились, заговорили между собой. Обычный светский раут, сколько их было! Чертова железяка выдала каждому по тарелочке мороженного с горячими свежайшими вафлями; на холодном ветру они пришлись до того в точку, что на пресный вкус теста никто не обратил внимания. Разговор понемногу смещался в сторону светского трепа. Дипломаты наперебой приглашали гостя в родной город и родной университет. Колумнисты в пестрых пиджачках, кожанках, свитерах, бешено листали блокноты, трясли невовремя отказавшие диктофоны — чисто тебе бой синиц и снегирей за оброненный кулек.

Громыко и его молодой спутник взирали на суету с благостными лицами бодхисатв, что в исполнении референта выглядело скорее смешно, чем внушительно.

Риковер и Горшков, осторожно поглядывая друг на друга, мешая русские маты с английскими, спорили через переводчиков, какие субмарины лучше, однокорпусные американские или двухкорпусные советские. Риковер считал, что легкий корпус вибрирует в набегающем потоке, и потому советские лодки проще обнаружить. А практика показала, что найти лодку намного сложнее, чем утопить. Горшков отвечал, что защиты много не бывает, и лучше дырка в легком корпусе, чем сразу в гроб. Риковер давил статистикой, ведь СССР потерял в авариях почти в пять раз больше атомных субмарин, чем США, и никакая двухкорпусность не спасла. Горшков отвечал, что первое поколение лодок на самом деле не ахти; пожалуй, они заслужили свое прозвание “ревущих коров”. Риковер, подняв брови, удивлялся: “roaring cow” на сленге означает корову, готовую отелиться. То есть, подводную лодку, готовую выпустить ракеты. А вовсе не громыхающую на половину океана сорокаузловую подводную хрень… Хотя, соглашался Риковер, есть у вас и такое. Ха, ухмылялся Горшков, у нас много чего есть, все так сразу и не упомнишь. Тут они оба спохватывались, что противники же, и замолкали на полуслове. Но интерес побеждал, и спор возобновлялся опять.

Моряк Алого Линкора ел мороженное с видимой радостью. Или он так прятался от потерявшей берега журналистки? Та бегала кругами, сверкала фигурой во всех ракурсах, и приставала с вопросами к любому и каждому. Сенаторов — и того, кто в молодости летал с авианосцев, и второго, который не брал в руки ничего тяжелее ипотечного договора — она спрашивала, не стоит ли поддержать мирную инициативу СССР по разоружению, раз уж ее поддерживают пришельцы из параллельного мира. Адмиралов спрашивала, как им показался linkor, и как здесь что называется. Сетовала, что напроситься на экскурсию по кораблю не вышло даже у нее. (Улыбочка в камеру!) Дипломатов блондинка с умным видом тиранила цитатами из Джорджа Вашингтона и “Грозового перевала” Бронте, не делая разницы; впрочем, те умело поддерживали репутацию людей культурных, способных вести светскую беседу о чем угодно.

Бжезинский долго не брался за мороженное, так и сидел надувшись. Но моряк с Алого Линкора вдруг ему подмигнул, и тогда джентльмен махнул рукой на обиду. Заметив переглядку, Горшков осторожно сказал моряку с линкора:

— Судя по вашим шахматам, вы более артиллерист, нежели ракетчик?

— Seguramente, — согласился моряк на испанском языке, и тут же уточнил на русском:

— Больше рогатый, чем китаец.

“Мистер No” и тут остался бесстрастен. Горшков же от изумления выронил серебряную ложечку, и вездесущий робот мигом протянул ему новую. Упавшая ложечка через мгновение утонула в палубе, как в трясине; адмирал все хлопал глазами.

Наконец, попрощались. Американцы загрузились в “Чинук”; причем оказалось, что робот побывал и тут, от всей души напоив пилотов тем самым лимонадом с пузырьками. Теперь пилоты ласково побулькивали в ларингофоны, изумляя диспетчеров. Журналистку с особенным удовольствием внесли в “Чинук” на руках. Операторы отступали последними, снимая и после взлета, из открытой двери двухвинтового “Летающего вагона”.

Русские в полном порядке, откозыряв и пожав руку хозяину, погрузились в Ка-27ПС; робот побывал и там. Более того, он как раз вылезал из вертолета, и адмирал флота Горшков, пребывая в тяжких раздумьях от услышанного, крепко пожал чертовой машине манипулятор.

Этот кадр оказался популярнее не только Эйнштейна с высунутым языком, но и знаменитого “Пешеходного перехода” Ливерпульской Четверки.

А великий Пол Маккартни, буквально только что выпустивший свой лучший альбом “Tug of war”, отозвался еще и синглом “Стальное рукопожатие”, вполне предсказуемо порвавшим все хит-парады даже не в первые сутки, а буквально тем же вечером.

* * *

Вечером в гостевой каюте “Владивостока” зазвонил телефон внутренней связи. Министр иностранных дел Советского Союза Андрей Андреевич Громыко выслушал приглашение, приказал рефенту оставаться на линии, но вызывать его самого только для Москвы. Для всех прочих “Мистер No” спит. Хлопотный день, холодный ветер над палубой, качка в вертолете, уже не мальчик… Из-за грохота турбин обменяться свежими впечатлениями с Горшковым не вышло; надо хотя бы сейчас это сделать, пока удивительный раут свеж в памяти.

Так что Громыко надел костюм попроще и последовал за ужасно серьезным лейтенантом по железным кишкам крейсера в адмиральский салон — к счастью, на “Владивостоке” помещения для командования предусматривались проектом, и выселять офицеров экипажа не пришлось.

Корабль построили как большой противолодочник. Только в апреле семьдесят седьмого года “Владивосток” переобозвали ракетно-артиллерийским крейсером. Корабль успел послужить в Северном Флоте, пришел на Дальний Восток по Севморпути. Взяли его в далекий поход по двум причинам. Первое: опытный экипаж, посещавший с визитами Индонезию, худо-бедно знакомый с театром. Второе: палубный вертолет. Новые корабли проекта 1164, где вертолетов уже планировалось по четыре штуки на борт, еще достраивались, а одалживаться у американцев или везти министра на переговоры шлюпкой-катером означало вовсе потерять лицо.

Вышло, тем не менее, вполне пристойно. Контраст с шумными, развязными штатовцами удался. Переплюнуть их в пышности все равно бы не удалось, так ради чего выжигать ресурс кораблей? Ансамбль песни и пляски везти? После похода через пол-глобуса эскадру пришлось бы загонять на восстановительный ремонт…

Но тут лесенки с переходами закончились, лейтенант вежливо раскрыл дверь салона и молча козырнул. Громыко поблагодарил моряка кивком, переступил комингс и вошел; офицер закрыл за ним дверь снаружи.

Внутри за столом восседал еще один динозавр, даже не хрущевский, а сталинский: флота адмирал Сергей Георгиевич Горшков. Белейшая скатерть, чай в серебряных подстаканниках; плоская бутылочка коньяка “Двин”.

— Врач-то разрешил?

Горшков только рукой махнул. Громыко устроился на вполне привычном стуле. Взялся за ручку подстаканника:

— Горячий… Что скажете?

Горшков прищурился. Постучал пальцами по своему чайному прибору.

— Пассажир это.

Громыко молча поднял брови. Адмирал отпил чаю, не заметив, горячий ли, и объяснил:

— Не служил. В море не бывал. Так… Экскурсия на речном трамвайчике. Видно. По взгляду. По тому, как ногу ставит на палубе… Чувствую, меня не обманешь.

— А остальной экипаж?

Адмирал пожал плечами:

— Его нет. Роботы. Вот как тот, что нас лимонадом спаивал.

Теперь уже Громыко принялся пить чай. Долго, мелкими глоточками. Наконец, спросил:

— Как вы полагаете, американцы догадались?

— Риковер мог бы. Но я на него сразу насел, уши заплел. А сенаторов тот парень уже сам чем-то напугал. Видели, как один пистолет у пояса нашаривал? И как поляк лоб вытирал платочком?

— Я вполоборота сидел, не все рассмотрел. Гипнотизер?

— Возможно. Я успел подумать, что пана Збигнева сейчас кондратий хватит.

— Но, мне кажется, в делегации хватало моряков. Догадаются, что неопытен.

Горшков долил стаканы с чаем из плоской бутылочки доверху. Проворчал:

— На всех флотах имеются молодые офицеры, необмятые. Напрашивается, что такого вот молодого послали с нами общаться. Прочие сидят по каютам. Например, медицинский карантин.

Громыко вздрогнул. А ведь мер защиты не принимал никто! Ни их медики, ни штатовские. И, если…

— А что за шутка была, отчего вы даже ложечку выронили?

— Ложечку я на публику выронил. Не переиграл?

— Здесь не МХАТ. Сойдет. В чем соль?

— Когда Риковер спросил про шахматы, парень показал на столе эллипс рассеивания, его все артиллеристы знают наизусть. И потом на русском добавил, помните?

— “Больше рогатый, чем китаец”?

— На морском жаргоне артиллеристы именуются “рогатые”, а ракетчики “китайцами”.

— Почему “рогатые”, понимаю: стволы. Годами в море, опять же… Но почему “китайцы”?

— Много их. Если на корабле вообще есть ракетчики, то их столько, что даже отдельный замполит назначается.

— И каков же вывод?

— У него за основное вооружение артиллерия. Ракеты вторичны.

Громыко поморщился:

— Я имел в виду несколько иное. Выходит, он даже наш морской жаргон знает?

— Лучше исходить из того, что знает и американский. Но жаргон — еще одна неясность. Ведь ракеты у нас появились только в шестидесятых. А подводные лодки, где много ракет и ракетчиков, так и вовсе на десять лет позже. Винегрет получается. Оливье. Герб из восемнадцатого, сам корабль из начала сороковых, жаргон из шестидесятых.

Горшков отпил здоровый глоток чая, и Громыко последовал его примеру. Адмирал внимательно посмотрел на министра, понизил голос:

— Так вот, Андрей Андреевич, из этого винегрета у меня и родилась идея. На первый взгляд, безумная.

Громыко успокаивающе поднял обе руки:

— Ничего страшного. У меня вот и безумной даже нет. Слишком я далек от вашей специфики. Ничего на ум не идет.

Горшков снова долил стаканы из плоской бутылочки.

— Помните, на Черном Море снимали кино про аргонавтов? Построили трирему еще, помните?

Громыко кивнул.

— А вот представим, — Горшков заговорил тише, медленнее, раздельно:

— Что Америку не открывал Колумб. Что Америку открыли, допустим, уже в двадцатом веке. Но не высаживаются: ученые запретили. Изучают новый континент со спутников, с вертолетов. Мальчики в индейцев играют, предположим, снимается кино. Экзотично, популярно. И вот, скажем, плывут киноартисты или там студенты вокруг Камчатки. Каноэ из кинореквизита, грим, костюмы эти с бахромой. Тут их шторм уносит к берегам, допустим, Аляски. Либо в район Сиэтла, неважно… Как баржу с Зиганшиным, помните?

Громыко распахнул глаза:

— Понятно! Вот индейцы смотрят: прибило к берегу каноэ. Привычной формы. Только не из шкуры, а из сверхпрочной пленки, но Чингачгук-то слов таких не знает. Каркас не ивовый, титановый. Вместо дульнозарядного карамультука или вообще лука со стрелами — автомат Калашникова… Да в нем бы Архимед ничего не понял! Опять же, у гостей непромокаемые плащи, алюминиевые канистры, нержавеющие ножи с пустотелой пластиковой рукояткой, плавающие. Рация, антибиотики, рост, вес… Невообразимый для дикаря срок жизни.

— Вот почему такой контраст между техникой и поведением единственного человека при ней… Только сейчас в роли дикарей мы, — адмирал вдохнул коньячный запах, проворчал:

— А линкор что… Линкор — “Советский союз”, двадцать третий проект. Я его в наркомате сколько раз на чертежах видел. В институте имени Крылова модель есть, вернемся — попросите показать. Отличается где-то в чем-то, по мелочи, не в ключевых местах.

Выпили — чаю в стаканах оставалось разве на донышке.

— Надо же, сколько лет прошло. А казалось, вчера. Теперь все другое, — Громыко вздохнул. — Роботы эти, космос… Если у него на бортах и старый герб СССР, и сегодняшний герб — то, наверное, найдется и будущий герб?

Горшков согласился:

— Мир меняется. Я чувствую это в море, я вижу это на суше… — адмирал потянул носом:

— Вот, уже и в воздухе чем-то повеяло.

Вошел вестовой, прекрасно уловивший момент превращения стаканов с чаем в стаканы с коньяком. Поставил блюдца с пахучими горячими булочками, длинными полосками мяса. Взглядом поинтересовался: не надо ли еще чего? Горшков сделал отрицательный жест ладонью, тогда вестовой без единого слова вышел.

— Если говорить о диких идеях, — Громыко не поставил стакан, так и держал его в ладонях, будто грел, наслаждаясь ароматом испаряющегося коньяка:

— То и линкор и все остальное могут быть просто громадным скафандром. А сам инопланетянин подобен моллюску в раковине. Потому он всегда один, потому никто больше не показывается. Форму принял, замаскировался. Но в деталях ошибся, откуда же знать ему, что у нас именно вот этого корабля не построено.

— И потому на девчонку не отреагировал, — адмирал кивнул. — Даже я заметил. Даже Риковер, черт старый, глазом косил. А гость — нет. Равнодушен. Да, так все сходится. Но мне больше нравится моя мысль.

— Потому, что ваша?

Чокнулись — все равно чаем уже и не пахло. Выпили. Закусили горячими булочками. Горшков ухмыльнулся:

— Не без того. Но не только. Ведь, если это играющий в нас мальчик из тридцать второго века, то с ним договориться можно. Не зря же он играется именно в нас, а не в тех же бразильцев. А вот как с моллюсками договариваться, думаю, даже ваше ведомство не знает.

— А если он все же примет их сторону?

Горшков прекрасно понял, что сейчас министр спрашивает не про моллюсков. Пожал плечами:

— У нас имеются баллистические ракеты, способные попасть в крупную морскую цель. Хотя бы “четыре ка восемнадцать”. Я присутствовал на испытаниях, еще в семьдесят четвертом году. Десять из одиннадцати попали, причем один боевой блок врезался прямо в мишень. Точность исключительная. А сбивать баллистическую ракету на последнем участке траектории…

Адмирал побарабанил пальцами по серебряному подстаканнику:

— Я уж не говорю, что ракета в залпе не одна. Залп не отобьет и наша двадцать пятая система, не то, что американцы.

Горшков поставил стакан и прибавил несколько раздраженно:

— В конце-то концов, не сорок первый год, с гранатами на танки можно не прыгать.

Громыко поставил стакан и потер прикрытые веки:

— Прыгать или не прыгать, а уступать нельзя. Как тогда, с Адэнауэром, за послевоенные границы в Европе. Если мы им уступим, то прокляты будем всеми замученными и убитыми. Когда я веду переговоры, то, случается, слышу за спиной шепот: „Не уступи им, Андрей, не уступи, это не твое, а наше.“

Выпили молча, не чокаясь. После долгого молчания тишину нарушил министр:

— Что ж, с этим уже можно выходить на Москву. Понятно, что самое вероятное — это просто линкор из параллельного измерения. На контакт не идет, соблюдая меры биологической безопасности… Из Аргентины ничего не сообщали об эпидемиях, но времени прошло мало. Надо бы, кстати, наших предупредить.

Чокнулись. Выпили. Закусили полосками мяса.

— Американцев предупредим?

— Ночью не стоит, еще не так поймут. А вот утром предложим обменяться данными. Мой парнишка стакан прихватил, упаковали. Дома отдадим ученым, пусть бацилл поищут.

— На серебре-то?

— Ах да, что же это я. Ну хотя бы изотопный состав пусть определят.

Чокнулись. Допили. Незаметно возникший вестовой забрал опустевшую посуду. Громыко задумчиво произнес ему вслед:

— Интересно, что сумели понять американцы. Там, кроме напуганного сенатора и обиженного поляка, хватает грамотных. Взять хотя бы моего коллегу из Госдепартамента…

* * *

— Из Госдепартамента пришли очередные инструкции.

Сенатор, летавший с авианосцев, и самую малость не угробивший один из них, отозвался желчно:

— Не думаю, что мы услышим нечто новое. Однако…

Сенатор, летавший с авианосца сегодня впервые в жизни, покачал в руке стакан доброго виски, погремел кубиками льда. Со вздохом перегнулся через низкий столик, взял у референта стопку листов.

— Так… Что тут у нас… Ну разумеется. Вот послушайте: на Холме полагают, что нам невыгоден как нейтралитет Алого Линкора, так и его союз с большевиками. В самом деле, кто бы мог подумать?

— Но, сэр… А если сюда заявятся сто Алых Линкоров? Двести? Триста? Не лучше ли нам все же заключить с красными союз? Против Гитлера мы воевали вместе.

— И вырастили себе проблему, с которой никак не управимся до сих пор, — Збигнев Бжезинский тоже посмотрел сквозь виски на заходящее солнце. Ночевать на военных кораблях джентльмены не остались, перебрались на яхту, малозаметную среди серых стальных мастодонтов. Здесь, на яхте, имелись хорошие запасы универсального лекарства лучших марок лучших лет; референты и слуги, угадывающие желания хозяев по движению бровей; вот разве что женским обществом пришлось пока пренебречь. Дела важнее. Особенно такие.

Джентльмены пили на просторной площадке “летящего мостика”, флайбриджа, наслаждаясь превосходным видом на небывалый морской парад. Весь Третий Флот и весь Четвертый Флот, куда ни глянь — грозные силуэты, серая сталь, огни, патрульные самолеты, вот-вот спуск флага… Горстка советских кораблей терялась, как мышь в лесу. Даже сам Алый Линкор на таком фоне смотрелся тем, кем и являлся: кораблем-одиночкой, жалким перед могучей армадой. Огни на пришельце не горели, он светился весь. Мерцал неярким вишневым, переливался оттенками красного, искрил золотыми значками по всему корпусу.

Нет смысла гадать, откуда он взялся и почему. Если он примет приглашение США, нет проблем. А если не примет…

— Большевикам такую игрушку отдавать никоим образом нельзя. Это нам ясно безо всяких бумажек с Холма.

— Сэр, но почему вы решили, что большевики с ним сумеют договориться? Легендарный “Мистер No” не сказал ни слова. Не считать же эту его вульгарщину про монгольские шахматы. Адмирал слишком военный, совершенно не способен держать poker face. Даже ложечку выронил! Тогда как мы вполне достойно презентовали Свободный мир. Начиная от вертолета и заканчивая очаровательной мисс Клаудией. Я считаю, это наша несомненная победа.

Сенатор, летавший с авианосцев, и едва не сжегший один из них, посмотрел на референта устало, печально:

— Юноша, не все принимают решения теми органами, что увеличиваются в объеме от уменьшения видимой длины юбки. Большевики прислали на встречу не красотку, не отару дипломатов — а единственного моряка. И вот он как-то сумел договориться с гостем. Вы же смотрели видеозапись? Именно те кадры, от которых легендарный старый хрыч дядюшки Джо уронил эту самую ложечку.

— Но гость сказал всего несколько слов. Эксперты уже установили, что это. Русский морской жаргон. Гость уточнил, что больше полагается на артиллерию, нежели на ракеты. Значит, можно предположить, что наши миры разошлись уже после того, как у русских ракетчиков стали звать “китайцами”. Следовательно, нам известен период…

— Важны не циферки, а то, что они прекрасно поняли друг друга без перевода! Если это взаимопонимание усилится… Пришелец знает и английский, его сороконожка четко дала мне понять это. Но никакого предложения на английском — ни мне, ни Хайману, если уж так нужен моряк! — не последовало.

Сенатор, имеющий знакомых в Госдепартаменте, прищурил веки, окончательно уподобившись черепахе. В стакане Збигнева звякнули кубики льда.

— Он должен как-то начать первым, — сказал черепахоподобный сенатор. — Иначе у нас очень плохая пресса. Маккартни еще этот, со своими синглами…

Референт перевел взгляд с одного сенатора на второго:

— Сэр. Но разве мы своими руками уничтожим контакт с иной вселенной? Первый и единственный, подтвержденный физически?

— Эта вселенная угрожает существованию нашей, — сенатор Джон Маккейн третий, сын офицера флота и внук офицера флота, поглядел на референта исподлобья. — Ничего личного, парень. Я воевал со здешними, земными коммунистами во Вьетнаме, и однажды мой самолет самопроизвольно шарахнул ракетой по моему же товарищу. Я едва успел выпрыгнуть. А “Форрестол” горел еще двое суток…

Маккейн допил виски одним длинным глотком.

— Я не умник, рассуждающий о высоком. Я практикующий патриот. Я убивал за нашу страну, и меня убивали за нее. У меня в спине до сих пор полфунта шрапнели. Мне как-то не хочется, чтобы ты и твое поколение воевали еще и с инопланетными коммунистами, мало нам здешних! Смотри, серп и молот на бортах Миротворца отсюда видны без бинокля. Окажись там “звезды и полосы”, сам вопрос бы не возник.

— Но, сэр…

— У меня нет колебаний, парень. Их не должно быть и у тебя. Не думаю, что тебе понравится kolkhoz, еще ни один эмигрант из России его не похвалил.

— Да, сэр. Вы, безусловно, правы, сэр. Но все-таки жаль упущенных возможностей, сэр.

— Жизнь состоит из упущенных возможностей, — поляк вздохнул, налил еще стакан:

— Кажется, на сегодня хватит с нас важных дел.

Сенаторы переглянулись, и летавший с авианосцев хозяин яхты кивнул рулевому:

— Курс Лос-Анджелес. Приготовить вертолет на завтра к полудню.

Референт сложил папочку с золотым тиснением; черепахоподобный сенатор, кряхтя, воздвигся из удобного кресла и направился спать, поддерживаемый молодым человеком под левую руку.

Джон Маккейн и Збигнев Бжезинский чокнулись, выпили.

— Надо бы получше расспросить Риковера. Что он заметил, что он понял.

— Риковер, м-м-м… Тяжеловат в общении. Опять выслушивать, какой я идиот? Пошлю завтра к нему мальчишку.

— Мальчишка старому еврею на один зуб. С дражайшим Хайманом Джорджем я проходил восемь только сенатских слушаний, а подкомиссий без числа. Кто только не пытался его утопить! Что ему ваш референт, если с ним не справились мэтры и зубры!

* * *

Не справились мэтры и зубры, не спасли СССР — куда уж мне, свинорылому, в калашный ряд?

А чего, кстати, свинорылому? У меня корабль Туманного Флота, и не мелкий тральщик-эсминец, суперлинкор целый! У меня канал связи в будущее. Смелее надо быть. А то слова, слова, куча пространных речей и размышлизмов. Ты, часом, не интель? Конгресс какой-то, аргентинцы, американцы какие-то…

Взять все — да и поделить!

Ага, только ведь проходили уже. Делили-делили, пока от великой страны “совсем ничего не осталось”.

Кто предатель и вор в будущем, известно. Зачистить превентивно?

Ага, и выпавшие знамена охотно подберут сотни последователей. Это на амбразуру трудно найти добровольца, а под себя грести герои находятся моментально и повсеместно. Скромные герои, подвиг свой не афишируют. Их, как ту подводную лодку в океане, обнаружить куда сложнее, чем уничтожить. Но, допустим, зачистим и этих. И следующих. И следующих. И сле…

Не останется ли так от СССР еще меньше людей, чем в моем варианте истории?

Вот правильное слово.

Людей!

Поздно спасать СССР как державу. Эту вершину Квинт Лициний не взял, Вязовский даже в “режиме бога” не одолел. А я всего-то Туманный Флот, и то — в единственном лице. Щупальце из будущего, хронотентакль. И вот, говоря флотскими терминами, откачивать воду бесполезно. Пора следить, чтобы за места в шлюпках не дрались, а сами шлюпки не перевернулись на спуске. А то ведь мало кто поедет в США инженером, Гугл изобретать. Я такого одного только и знаю. Куда больше народу ломанется в нацики-бандеровцы, вчерашнему соседу глотку резать.

Кстати, о соседях.

Откуда взялись нацики, бритоголовые, тризубоносители, сепары, чичи? Они же всегда ходили между нами, и носили такие же лица, как у нас. Они получили точно такое же бесплатное образование, лучшее в мире, как и я получил. Они воспитывались в той же самой семье народов, они в школе за соседней партой сидели, и когда я дергал впереди сидящую девчонку за левую косичку, они точно так же дергали за правую.

Как же получилось, что здесь, под Грозным, в меня стрелял — там любимый мной офицер?

А как получается на здоровом зубе кариес. От несправедливости. В большом или в малом. Кого в институт не приняли по пятой графе. Может, не приняли по честным результатам экзаменов — но кто-то… Всегда находится этот сучий “кто-то”! Он и шепнул, что по пятой графе, мол, не прошел. Разнарядка, дескать, пришла.

Или проще, на свободное место сынка чьего-то взяли. При дележке дефицита обошли. В очереди на квартиру отодвинули. Колбасы из-под прилавка не продали. И так далее, и тому подобное.

А когда обиженный человек заявлял: “Смотрите, говно!” — ему возражали. Нет, в СССР говна не бывает. Это не гопота, это рабочая молодежь. Это не блатные, это наши аспиранты, будущее науки. Это не мажоры на папиных волгах, это новое поколение истинно советских людей, освобожденных от забот о пошлом вещизме. Вон какой лозунг красивый: “Народ и партия едины!”

Человек ворчал в нос: “различны только магазины!” — и слышал в ответ исполненные праведного негодования речи:

“Что ты понимаешь в государственном управлении! Тебе сводок не показывают, и докладов не приносят. А империалисты знаешь как на нас зубы точат!”

Человек думал: “Знаю. То-то вы им лес на продажу пароходами, нефтепроводы метровые, ни дня не простаивают. Недоедим, но вывезем. А как хлеб, то зерно в Канаде покупать приходится.”

Если бы кто человеку тогда разъяснил отличие твердых сортов пшеницы от мягких, показал бы истинную статистику импорта-экспорта… Но точная статистика в СССР секретная была, как и сведения о потерях в той же второй мировой. И потому человека просто пугали: ты что, против партии?

Тут любой вменяемый человек в спор уже не лез, отходил в сторонку.

А в сторонке уже стоял на низком старте этот сучий “кто-то” и говорил тихонько: а я знаю! Во всем виноваты они. Жиды, москали, хохлы, бульбаши, лабусы, чурки, таксисты, интеллигенция гнилая, правительство, КПСС и Андропов лично. Вон, аж сам великий Гумилев говорил: “Я не интеллигент, у меня профессия есть.” А ты чего, и Гумилева не читал? Ну ты темный, шо совесть завмага! Короче, айда с нами. Скинем верхушку — заживем!

И джентльмен в безукоризенном синем шерстяном костюме, доктор философии и политологии Збигнев Бжезинский, советник президента Картера по безопасности, переставлял на свою сторону очередную перекрасившуюся пешку.

А потом, в точном соответствии с физикой, число обиженок превысило критическую массу и началась цепная реакция. И пошли по земле советской лучшие в мире танки — только уже не советские. Уже суверенные казахстанские, армянские, азербайджанские, приднестровские, таджикские, украинские. И кровь придурков потекла реками; зато кровь невиновных — океанами. И сережки сорвал с сестры — так беззлобно, так налегке! — тот, кто землю со мною рыл и окапывался в Рухе!

И вот, живу я долго или коротко, а все не могу понять. Ладно там книжки-писатели, автору все же необходим драма. Кровавая драма, чтобы сопереживание вызвать.

Но те-то, настоящие, зубры и мэтры, наверху, в ЦК — почему? У них в руках имелось все — абсолютно все. Лучшие в мире ученые, это без дураков. Найти аналитика толкового совсем не проблема. Лучшая разведка всех времен и народов — снабдить аналитика данными не проблема тоже. Экономика: пусть захлебывающаяся и кривая, но все же вторая в мире. Армия, без натяжек и оговорок в мире первая. Громадный мобилизационный ресурс. Внутренние войска. Милиция. Вертикаль власти от ЦК до последнего райкома.

Наконец, те самые люди. Люди одной шестой части суши, которые даже тогда и даже в тех условиях высказались на референдуме все-таки за сохранение СССР.

А кремлевские старцы мнением народа привычно подтерлись. Кажный взял себе надел, кур завел и в ем сидел, охраняя свой удел — не у дел…

И вот с этих, с кремлевских, я бы хотел спросить — от лица того поколения, которое при развале Союза они не спрашивали. Где мой “Артек”? Где мои яблони на Марсе? Где моя уверенность в будущем?

Вы все это защищать присягали — почему никто даже не попробовал?

Но судьбу хрен обманешь. Вот, говорит судьба, тебе информации полной меркой. Вот еще и корабль тебе силушки немеряной. А как ты хотел: старшее поколение ругать, а сам по девкам бегать? Хрен по всей синеглазой морде, теперь мы с тебя за то же самое спросим. Иди, спасай свой СССР — а мы посмотрим, как у тебя на практике выйдет.

Нет, можешь отказаться, конечно.

И жить потом с этим.

* * *

С этим потом жить придется, поэтому рассчитывать прыжок нужно тщательно. В идеале так: семь раз отмерь, а там и резать уже не надо, само развалилось.

Но все рано или поздно заканчивается. Вот он, девять раз проверенный результат расчета. Вот она циферка, вот столько тераэлектронвольт нужно закачать в квантовую сеть, чтобы стартовал процесс формирования аватар.

И вот она циферка в семнадцать лет ожидания, после чего квантовая сеть все осознает, покается, исправится, заберет меня в дальние гребеня…

И вот она задачка, которую можно рискнуть поднять за эти семнадцать лет — а можно не рисковать и не подымать. И спину сорвешь, и говном обмажут.

Что бы мне попасть эсминцем! Плыл бы сейчас в ордере, пускал слюну на задницу флагмана, зарабатывал бы плюшки с ачивками, рос в ранговой лестнице… А оно вон как повернулось, и все почему? То ли я скрытый шейх, то ли бабушка согрешила-таки с водолазом?

Итак, что нам надо оставить от СССР хорошего и что исключить плохого? На нереализуемые утопии замахиваться глупо, всеобщее благо недостижимо как идеальный сферический конь в вакууме. У нас есть пример Китая, который до Туманного Флота дожил коммунистическим, и есть пример СССР, который не дожил даже до триумфа Китая.

Говоря: “Китай”, мы подразумеваем: “Конфуций”.

А Конфуций определил четко и ясно: государство держится на достаточном запасе вооружения (от соседей отбиваться), на достаточном запасе питания (самим не помереть) и на доверии народа. Если все это нельзя иметь одновременно, от чего следует отказаться?

Конфуций выкинул вооружение. Лучше сытые данники манчжуров, зато живые.

А вот Чингис-хан выбрал отказаться от еды. Голодная орда, зато все верят в победу и добычу.

Западные державы рисовали для своих граждан именно такую грозную картину Союза: голодная танковая орда с ракетами. И этим очень сильно приукрашивали реальное положение дел.

В СССР было и лучшее в мире оружие, и еда. Пшеница из СССР могла прокормить полмира, и это не считая рыбы, икры, скота. Нефть, газ, лес, руда чего угодно, от банального железа до рения. Наконец, в космических технологиях СССР уж точно не отставал, и мог купить за них сколько угодно еды; впрочем, ведь и покупал же. Тот же буржуйский ширпортреб, джинсы там, колготки. Да пресловутое зерно из Канады, наконец.

Советский Союз выбрал отказаться от народного доверия. Неважно, что провозглашалось и насколько хороша была официальная Конституция. Важно, как применялись законы и как их действие ощущал на себе среднестатистический гражданин Союза. И особенно гражданин Союза, решивший проявить активную гражданскую позицию. Вместо награды за подвиг он внезапно соображал, что перешел дорогу местному бугру из райкома — или крышуемому тем цеховику, что как бы не хуже. Уцелевший гражданин делал выводы, и потом всю оставшуюся жизнь уже не высовывался.

Вот почему в одна тысяча девятьсот девяносто первом году провалился мятеж Язова, министра обороны Союза. Вот почему никто не пришел в военкомат и не закричал: “Полковник! Дай мне лучший в мире автомат Калашникова, пусти меня за рычаги лучшего в мире Т-72, я же присягу давал! Я за серп и молот костьми лягу!”

И не спасли Союз ракетные секреты, и лучшая в мире армия рассыпалась кусками, разом обесценив титанические усилия по своему содержанию.

Поэтому заваливать Союз технологиями смысла нет. Ну построят еще сто космодромов и двести атомных станций — молодым прихватизаторам больше достанется.

Надо как-то вырулить, чтобы Союзу доверяли люди. Не подменять собой Зворыкина и Сикорского, а устроить жизнь так, чтобы им подобные не рвались уехать подальше.

С другой стороны, капиталистическое рвачество и монополии нам тоже ни к чему. А попытка просквозить между Сциллой и Харибдой выводит опять на китайскую модель. Государство в крупном и тяжелом, что обеспечивает стабильность на стратегическом уровне. И частник везде, где необходимо общаться непосредственно с людьми, привечать клиента. Тут частнику никто не соперник. Но, поскольку наш идеал все же не капиталистическая страна, постольку и частник у нас особенный. Трудовую собственность разрешаем, эксплуатацию не допускаем. Пока работаешь, имеешь долю в предприятии. Уволился — долю потерял. Построить дом и продать можно без ограничений, если выдерживаешь качество, так хоть ежемесячно. А построить и сдавать в аренду в каждый момент времени — только один. Купить и продать — раз в пять лет. Чтобы поощрять строителя, а не инвестора-сливкоснимателя либо спекулянта. И так далее, и тому подобное.

План отличный, да с планами никогда проблем не бывает, пока их выполнять не нужно. И классическое: “Мышки, станьте ежиками!” на самом деле суть образец благородства и мудрости Совы, без натяжек.

Потому что любой бизнес-консультант в похожей ситуации скажет: “Мышки, станьте раком. Жопу шире, и привыкайте.”

* * *

— … Привыкайте жить с ощущением того, что мы во Вселенной не одни.

Динозавры снова собрались в адмиральском салоне, за громадным накрытым столом. Присуствовали все офицеры “Владивостока”, командующий Тихоокеанским Флотом адмирал Сидоров Владимир Васильевич и его начальник штаба. На хозяйстве в том Владивостоке, который город а не ракетный крейсер, остался заместитель командующего. Его давно пора было продвигать, и Сидоров уже решил написать представление по итогам похода. Ну то есть, по тому, как заместитель справится с флотом в отсутствии командующего.

На этот раз пили обычный крепкий чай. От подводников Сидоров усвоил твердо: если что-то надо сделать, сначала следует выпить чаю. А если сделать надо срочно, то тем более.

Москва проглотила рапорта — и печатные, и записанные с борта Ка-27ПС видеокассеты. Не то, чтобы на съемке флотские специалисты увидели большие отличия от “Советского Союза” двадцать третьего проекта, но все же видеопленку и все звукозаписи тщательно изучали, анализируя спектр окраски, частотную характеристику двигателей линкора — или хотя бы звуковой портрет корабельных механизмов, раз у него машины заглушены.

Серебряный стакан, героически упертый мальчиком с чистым сердцем и холодными руками, доставленный вместе с рапортами и пленкой сперва эсминцем в Индонезию, а оттуда самолетом в Москву, оказался обычной посудиной из обычного же, не сверхчистого и не поражающего чуждыми примесями, серебра. Толстые стенки, выпуклый литой рельеф, доведенный чеканкой. Стиль рисунка специалисты определили как литовско-татарский: важно шествующие звери степного начертания попирали мощными лапами классический балтский орнамент, прорастающий по всему свободному полю. Ломали голову, какой политический подтекст в этом — а ювелир, дальний родственник одного из ученых-аналитиков, сказал, что такие стаканы делали в семнадцатом веке татары Великого Княжества Литовского. Ну те, что из Орды ушли еще к Витовту, и с тех самых пор обитают под Гродно. В копилку загадок упал еще один фактик, привязанный непонятно к чему.

На третий день, считая от переговоров, Алый Линкор ушел по-английски, не прощаясь. Всю ночь сияли золотистые серпы-молоты, затухающим костром переливался корпус и угольками багровели башни. А под утро вдруг оказалось, что сверкает и переливается голограмма, сам же линкор уже в двухстах милях к северу, и держит курс на Полинезию.

Американцы всполошились, развернули все авианосно-ударные группы Третьего Флота, раскочегарили свои реакторы и бросились в погоню. Советские моряки, собравшись в адмиральском салоне ракетного крейсера “Владивосток”, бортовой 072, никуда без приказа не бросились. Честно говоря, они не очень-то понимали, зачем таким огромным флотом гонять единственный вымпел. Общее недоумение выражал старпом “Владивостока”:

— … Его возможности нам неизвестны, но выше головы не прыгнешь. Эффективная и дальнобойная артиллерия, отличная система управления огнем, вероятно, хорошее бронирование. Допустим, ядерная силовая установка, в таком случае запас хода ограничен только временем перезагрузки реактора. И что? Если он одиночка, он сам себе ПВО, ПЛО, гидроакустическая станция, сам себе радиоразведка и РЭБ. Сколь бы линкор не оказался хорош, он тут один-единственный.

Старший артиллерист, несколько польщенный тем, что инопланетный гость оказался тоже “больше рогатый, чем китаец”, сделал умное лицо:

— Лучше перебдеть, чем недобдеть. Вот и готовятся.

Над столом воцарилась почтительная тишина — заговорил Горшков:

— Мне думается, американские адмиралы должны быть уверены в мощи своих соединений. Да, противник сильный, непонятный. Страшный, в первую голову, неизвестностью. Но один-одинешенек. Америка не находится в том ужасном положении, в котором находились мы летом и осенью сорок первого. Американцам нет нужды хвататься за соломинку, вооружать старьем со складов и музеев новые части взамен разбитых. А они, тем не менее, ускорили модернизацию “Нью-Джерси” и лихорадочно готовят к модернизации же три оставшиеся у них линкора. Товарищи офицеры, вывод?

Товарищи офицеры переглянулись. Как принято на военных советах, первым ответил младший по возрасту и званию, лейтенант, начальник радарного поста:

— Это не против Алого Линкора. С ним, я полагаю, АУГ справятся, у них ведь ядерное оружие постоянно погружено. И решение на применение дает не верховное командование, а по месту командир соединения. Нет, я полагаю, Америка готовит флот против нас.

Вокруг стола пробежал согласный гул:

— Поддерживаю.

— Все верно.

— Согласен с выводами.

— Лейтенант прав. Не на сегодня и не на завтра. На послезавтра, возможно. Тем не менее…

Горшков оглядел собрание еще раз. Белейшая скатерть, фарфор, хрусталь. Черные мундиры — никто не посмел явиться в рабочем… И только Громыко в штатском, и как раз глядит вопросительно.

— Андрей Андреевич, прошу вас.

Громыко поморщился:

— Товарищи, вам известно, что в Аргентине началась эпидемия? Источником заражения подразумевается именно Алый Линкор. Капиталисты не говорят прямо, чтобы избежать, вероятно, судебных исков. Но тон всей прессы указывает на виновника однозначно.

* * *

— … Однозначно мы скажем после осмотра корабля пришельцев на наличие биологического оружия.

Лента телетайпа вьется ночью и днем. Прямая линия Вашингтон — Москва. Пушкин, Стейнбек, Драйзер, Шолохов… Нобелевский, между прочим, лауреат по литературе, хоть и коммунист проклятый.

У прямой линии якобы всенародно будто бы избранный президент Соединенных Штатов — и полуживой, но только больше от этого злой, генеральный секретарь Центрального Комитета Коммунистической Партии Советского Союза, если без лишних заглавных букв — генсек.

Вот генсек и обращается к переводчику:

— Так в Аргентине на самом деле эпидемия вируса “Эбола”? Не кажется ли вам, что подобные действия ставят под угрозу ранее заключенные с вами соглашения о невмешательстве? Биологическое оружие не разбирает своих и чужих.

После мучительного получаса ожидания телетайп выдает:

— В Аргентине на самом деле эпидемия вируса жадности среди нечистых на руку журналистов, падких до сенсаций. Государственным же опровержениям, как обычно, никто не верит.

— Но вы под этим предлогом требуете доступа на борт гостя. Без нас?

Снова ожидание, и снова среди французских страниц “Войны и мира” ответ:

— Мы попробуем его на прочность. Цените, мы избавляем вас от этой грязной работы.

— В Аргентине точно нет эпидемии?

— Никоим образом. Не забывайте, что к нам Аргентина намного ближе, чем к вам. А уж себе мы точно не враги.

— Благодарю за беседу…

Генсек выходит из аппаратной, вялым шевелением руки отстраняет врача. Роняет в пространство, не сомневаясь, что это будет исполнено:

— Шифровку. Громыко. Туда, на крейсер, где он там болтается. Если надо, запустите отдельный спутник. Но немедленно.

* * *

— Немедленно, — Горшков смотрит на начальника связи прямо, и тот удивляется неожиданно молодым, живым глазам на каменном адмиральском лице. Затем начсвязи козыряет и удаляется в большой зал радистов. Увы, проклятые капиталисты опутали земной шар паутиной подслушивающих станций, они записывают все передачи, а их громадные вычислительные машины подбирают ключи к любым шифросистемам, вопрос лишь в затратах времени. Поэтому правительственная связь все больше осуществляется через спутники, узконаправленным пучком.

Расписание спутников известно; дураков и разгильдяев именно в этом походе на борту крейсера “Владивосток” нет. Офицеры связи вычисляют необходимые значения, на мачтах поворачиваются щелевые излучатели… Орбита, спутник связи, выделенный флоту на данную операцию. Затем короткая передача на низколетящий аппарат морской разведки, часть системы “Легенда”, которую все проектируют и отлаживают, и никак не введут целиком. Но спутники разведки летают, и один из них оказывается в районе приблизительного нахождения Алого Линкора — капиталистическая пресса секреты не просто игнорирует, она ими питается, так что координаты гостя давно не тайна.

Тайна даже от капиталистической прессы — сам факт передачи. Возможно, ее могла услышать радиоразведка штатов. Теоретически, узконаправленный луч тоже рассеивается, частично отражается от ионосферы вниз, где может быть услышан. Практически же надо точно представлять место и частоту, чтобы хоть как-то выделить сжатую передачу в сотнях и тысячах таких же, не говоря уж о помехах.

Наконец, спутник сориентирован — и Алый Линкор под ним принимает коротенький пакет.

* * *

Пакеты данных летят во все стороны, рвутся из телетайпов, сотрясают редакции, кладут наповал медиков. Эбола! Смертность стопроцентная, а контагиозность настолько высокая, что заражались даже исследователи в костюмах полной защиты. Из Аргентины что-то лепечет Галтьери — но диктатору никто не верит. Он же диктатор, ему по сценарию положено скрывать проблемы до самого крайнего предела.

И потому планета в ужасе. Кто-то верит, что Алый Линкор показал свой истинный оскал инопланетного захватчика. Люди поумнее возражают, что большевики нисколько не пострадали, да и что-то не слышно, чтобы заболели, к примеру, оба сенатора из “Великого посольства”.

Великий Пол Маккартни молчит. Заявились к бывшему битлу люди из секретной службы и настоятельно попросили в защиту Алого Линкора больше не выступать. Лондон, дескать, город опасный, строек много, и контролировать все кирпичи на них нет решительно никакой возможности. Пол как раз наваял очередной сингл “Сволочи во Вселенной”, обидевшись на инопланетного визитера, и уже назавтра собирался его записывать на своей новенькой студии. Но после откровенного наезда обиделся великий Пол Маккартни, и буквально за ночь перекрасил свое творение, и назвал его: “Сволочи повсюду”, и вот эта песня уже не вышла в лидеры официальных продаж. Как-то так сложилось. Где-то рекламу перепутали, где-то мастер-диск просохатили, где-то электричество само собой вырубилось во время трансляции… Лондон, как было сказано, город большой — а планета Земля и того больше.

Зато “Сволочей” приняли на вооружение гверильерос всех мастей и сортов, даже до Панджшера дошло. И стала эта песня неофициальным гимном протеста, наряду с портретом Че Гевары. Долго еще афганцы, вернувшиеся в СССР, били морды продвинутым студентам, которые, по причине секретности, знать не знали, с чем или с кем у прокаленных солнцем парней ассоциируется великий Пол Маккартни, “the best of the Beetl’s”.

Но то все впереди, сегодня же хиппи же по всей Земле чешут затылки: то ли снимать фенечку с Peacemaker, то ли носить по-прежнему? А что хиппи в Америке полно, то и вся страна замерла в недоумении. Как-то не получается плохо думать о том, кого позавчера изо всех сил звали прямо сюда лекции читать.

Вот почему храбрые защитники свободного мира готовы встать грудью на защиту истинных ценностей, и обыскать Алый Линкор, и разрешить загадку окончательно. Благо, пришелец скорость не увеличил, курс не изменил, мер по маскировке не принял. Чешет себе прогулочным ходом, на двадцати узлах. Третьему флоту догнать — проблем нет.

И только адмиралы скребут затылки. Виноватые в чем бы то ни было так себя не ведут. Есть подвох, не может его не быть. Но где? Но какой?

Между тем дистанция все сокращается и сокращается; вот уже радары самолетов радиодозора нащупали отметку линкора, устойчиво держат ее в поле зрения. А это значит, что штатное вооружение авианосцев его достает. Адмиралы запрашивают Вашингтон, и пригибаются от начальственного рыка: вы что там, одной калоши напугались? Подумаешь, роботы! Немедленно поднимайте досмотровую группу, а если ее собьют, знаете, что делать!

Приказ движется вниз по инстанциям; наконец, достигает выпускающих офицеров — и хорошо помолившаяся досмотровая группа лезет в “Си кинг”, штатный транспортный вертолет атомного авианосца USS CVN-68 “Нимиц”.

Удачи, парни — родина вас не забудет!

Вертолет живо догоняет Алый Линкор — но вместо приглашающей посадочной разметки на юте, как на громадном экране, два отлично знакомых любому моряку флажка, оба с выгрызом.

Браво-Альфа: ”Вы не можете сделать посадку на палубу”.

Приказ есть приказ, и радист вызывает линкор сперва на коротких волнах, потом на ультракоротких, потом, плюнув на конспирацию, на полученной от аргентинцев частоте. Ответа нет. Вертолет отворачивает, летит параллельным курсом. Экипаж, скрипя зубами, готовит машинку флажных сигналов, которой практически не приходилось пользоваться. Какое-то радио есть всегда; а кто настолько дикий, что не имеет хотя бы китайского дерьмового уоки-токи, слышного едва за пятьдесят шагов, тот и Международный Свод Сигналов не знает.

Однако вертолет содержится в исправности, машинка откидывает лючок и вывешивает под брюхом, на рамках, чтобы ветер не складывал, хорошо видимые флаги.

Квебек-Хотел: “Вам не следует идти вперед”.

Линкор не меняет ни курс, ни скорость — а меняет флаги на большом экране. Люди в вертолете не замечают ни цвета волны, ни пейзажа, ни красиво подсвеченных закатом облачных громад. Смотрят лишь на флаги, узнавая их без труда.

Зулу-Сиерра: “Мое судно не заражено. Прошу предоставить мне свободную практику”.

В смысле: отвяжитесь по-хорошему, не мешайте плыть куда надо.

— То есть, про эпидемию он знает…

Старший досмотровой группы шепчет: “Иисус-Мария-Иосиф” и щелкает кнопками; умная машинка послушно вывешивает под брюхо вертолета еще два флага: синий квадратик с широкой белой каймой, и сине-белую шахматную доску четыре на четыре клетки.

Сиерра — Новембер!

“Вам следует немедленно остановиться. Не пытайтесь уйти. Не спускайте шлюпки. Не ведите переговоров по радио. В случае неповиновения открою огонь.”

На правом крыле одного из множества мостиков Алого Линкора появляется человек; из вертолета он прекрасно виден. Человек пожимает плечами, произносит:

— Ну вот, все очень гармонично сложилось. Пока я примеривался да прикладывался, нашлось кому за меня отрезать.

Разумеется, досмотровая группа в вертолете “Си кинг” моряка не слышит. Зато видит новую картинку: флаг, разбитый на четыре клеточки, раскрашенные алым и белым в шахматном порядке.

Униформ. “Вы идете к опасности”.

Досмотровая группа в вертолете против желания улыбается: а то они сами не знают. Они перед вылетом обновили завещания, оставили конверты семьям. Вертолет уходит в набор высоты с разворотом и бросается наутек, хаотично дергаясь то вправо, то влево. Не то, чтобы это помогало от современных зенитных автоматов — но линкор вслед не стреляет. И вообще, кажется, не предпринимает ничего. Досмотровая группа облегченно крестится и выдыхает — после таких полетов атеизм тает, как снег под солнцем. Всю дорогу до авианосца вертолетчики и высадочная партия перебрасываются ничего не значащими словами с искренним облегчением; вот, наконец-то и родная палуба.

Вертолет садится — а на катапульты поднимаются штурмовики. А крейсеры с управляемым ракетным оружием открыли пусковые контейнеры. Даже эсминцы, кажется, готовы стрелять — хоть Алого Линкора никто не видит, кроме радара вон того “самолета-ковбоя”, Е-2С “Хокай”, наматывающего патрульные круги над авианосной группой.

Досмотровая группа с неописуемым облегчением вываливается на палубу. Кто-то утирает пот. Кто-то щурится на закатное небо.

— Здесь что-то не так, — первым собирает себя в кулак старший, как ему и положено. — Линкор мог нас грохнуть без особенных проблем.

— Он же Миротворец, — пилот неловко улыбается. — Черт, черт, черт. Я чувствую себя как сопляк в Бронксе, которого старшие парни послали насрать на чужой территории.

Тут раздается первый взрыв — прямо за кормой авианосца поднимается высоченный белый столб; водяное дерево рушится на палубу, обламывая кормовой лифт и сминая поднятый на нем “Томкэт”, как бумажный.

А потом страшный визг, тряска задней оконечности, вибрация, проникающая даже в зубы: погнуты и бьют вразнос гребные валы. Авианосец колотит ужасно долгие шесть секунд, пока вахта в машинном разъединяет валы и турбины. А потом снизу появляются струйки пара: лопатки турбин где-то все же пробили корпус, и рабочее тело — водяной пар с температурой шестьсот градусов, при давлении сто тридцать пять атмосфер — весело устремляется на свободу. Конечно, ситуация предусмотренная, и отсечные завесы уже падают, и аварийные команды уже там — но в отсеках главного турбозубчатого агрегата успел разверзнуться ад.

Грохот уже со всех сторон, больше десятка взрывов. Танкер из тонкой, неброневой стали; он лопается воздушным шариком, раздавленным томатом, через десять секунд на месте двадцатитысячетонника только громадное нефтяное пятно и россыпь оранжевых спасательных плотиков. Успел экипаж в них запрыгнуть, или автоматы просто так их надули?

— Черт! — старший досмотровой группы озирается. — Судя по фонтану, там больше тонны взрывчатки!

Оба крейсера — и ракетный и ПВО — стремительно садятся кормой. Взрыв не на корпусе, но больно уж близкий и очень уж мощный. Швы разошлись, борта смяты; крейсера выглядят получившими пинок под корму — собственно, так и есть.

О пуске ракет и подъеме самолетов никто уже не думает. Авианосец еще можно удержать на воде, для него такая торпеда не смертельна. А вот мелочь… Крейсера сидят уже по привальный брус; мало надежды, что водоотливы справятся: сотрясение наверняка сорвало с фундаментов моторы и генераторы, растрескало отливные магистрали. Электричества нет, и воду откачивать нечем — а резервные переносные помпы не тянут, они же не рассчитывались на случай, когда пятнадцатитысячетонному крейсеру отрывает задницу по самую шею. Буксир-спасатель в АУГ один, и он пока еще лишь огибает нефтяное пятно на месте гибели танкера.

Эсминцев нет. Ни единого. Авианосец встряхнуло, крейсера смяло — мелочь поразрывало на куски. От кого-то дрейфует задранный в зенит полубак и корма — а от кого-то лишь россыпь оранжевых плотиков на воде; и матерящийся в нос командующий АУГ приказывает:

— Запросите помощь у “Винсона”, или кто там ближе!

— Сэр, — офицер связи давно не мальчик, но сейчас он белее мела. — У них все то же самое!

— Как?

— У всех четырех АУГ, включая нашу. Третий флот не боеспособен, сэр!

— Во-о-от ка-а-ак… Подлодки?

— Подлодки, сэр, как ни странно, исправны.

Немного подумав, адмирал подводит итог:

— Скорее всего, его чертовы роботы заминировали нас, когда мы там стояли, как придурки на параде. Наши водолазы прощелкали это дело. А может быть, и не заминировал. Может быть, самонаводящиеся торпеды, только почему их не засекли акустики? Нет, скорее всего, эти твари как-то прицепились к борту и ехали с нами от самого чертова Рапа-Нуи… А ведь он действительно Миротворец: для подлодок такой взрыв означает гибель, без шансов, с надводных же кораблей спастись можно… Тем более, он же мог взорвать все это не за кормой, а под миделем или под погребами, и добиться еще и детонации боезапаса — но не стал. И спасатель он трогать не стал, и на “Нимиц” выделил единственный заряд… Кстати, сколько всего взрывов?

Пока офицеры уточняют у сигнальщиков и сводят результаты, аварийные партии справляются с креном громадного авианосца, давят несколько мелких пожаров от разорванной проводки. Спасательные плотики направляются к нему со всех сторон. Буксир, наконец, достигает крейсера ПВО — ракетный исчез, на его месте с пугающим звуком закручивается воронка. Хотя бы второй крейсер удержать на воде!

Патрульным самолетам приказано возвращаться к Острову Пасхи, Четвертому Флоту полным ходом бежать на помощь. Ни единого выстрела, ни единой ракеты… Аргентинцев хотя бы полными залпами пугал. Внезапно адмирал понимает: а так и было задумано. Не перетопить всех к чертям собачьим — а перепугать. Ночь, снаряды, всплески выше мачт, ужас.

И вот с ними теперь так же.

— Черт, — адмирал сжимает кулак, не обращая внимания, что ломает зажатый в нем легонький алюминиевый бинокль, — да этот сукин сын попросту нас отшлепал!

* * *

— Да этот сукин сын попросту нас отшлепал! Вот задница!

Сенатор, в молодости летавший с авианосцев, гневно размахивает пустым стаканом. — Америка не потерпит! В газеты! Пресс-конференцию! На законное требование досмотра так отреагировать! Где наш Седьмой Флот?

— Идет полным ходом от Японии к экватору и перехватит противника через тридцать шесть часов, — отвечает референт. Сенатор, летавший с авианосца всего раз в жизни, напротив, доволен:

— Что ж, повод отличный. Первый выстрел не за нами.

— Сэр, моряки докладывают, что выстрелов не было. Ни ракет, ни снарядов.

— А восемнадцать… Или семнадцать… Самонаводящихся торпед по каждой АУГ? Нет, юноша, тут уже все честно. Превосходно! Рано или поздно нам пришлось бы столкнуться с этими гостями. Теперь инициатива исходит от противника, мы же только защищаемся. Джон…

Сенатор, летавший в молодости с авианосцев — Джон Маккейн третий, сын и внук офицера флота — замирает. Ставит пустой стакан, смотрит на черепахообразного собеседника. Тот жмурит глаза:

— Вы совершенно правы. Пресс-конференцию. На послезавтра.

Референт записывает: какие журналисты что спросят, какие якобы зрители зададут наводящие вопросы. Какое впечатление должно получиться в итоге.

Представительный джентльмен в превосходно сидящем синем шерстяном костюме поднимает обе ладони примирительным жестом:

— Джентльмены, джентльмены! Стоит ли нам ставить на карту все? Он ведь нам ничем не угрожал.

— Он и не угрожал. Просто убил две тысячи моряков и потопил целый флот Америки. Ни Гитлеру, ни япошкам такого не удавалось. Хотя бы поэтому мы не можем пропустить его к Владивостоку. Если он с нами сотрудничать не желает, если на радиозапросы он молчит…

— Намного хуже, если бы он сейчас на всю планету задавал бы вопросы. Мы два дня назад клялись ему в любви, а сейчас кидаемся дерьмом, как истеричные макаки. Можно ли нам, в таком случае, верить?

Джон Маккейн машет рукой:

— Он молчит. Если эта ценность не наша, то не бывать ей ничьей больше. А патлатых и нытиков мы раздавим. Второй Вьетнам нам тут не нужен, мы не пойдем на поводу писников. Поэтому всех! Стратегическую авиацию! Ударные субмарины! Седьмой Флот, японцев — этих он заминировать никак не мог. Южных корейцев, до последнего корыта! Я помню, во Вьетнаме их спецназ отлично себя показал. Всех! Пусть русские видят, что наш союз не разваливается. Если Миротворец не с нами — он враг.

— Вы прямо как Ленин, — поляк в синем шерстяном костюме кривит губы. — Кто не с нами, тот против нас.

— Так Ленин был прав, — сенатор, летавший в молодости с авианосцев, пожимает плечами. — Потому-то и сверг thzarizm, потому-то и выиграл гражданскую войну. Мы обабились. И вот уже получили по морде тряпкой. Нет! Нам необходима разведка боем.

Поляк пожимает плечами. Спрашивает у референта:

— Моряки сообщили, сколько противник использовал торпед в залпе?

Референт сверяется с кожаной папочкой:

— Три АУГ получили по восемнадцать подрывов, четвертая — семнадцать. В ней было на один эсминец меньше.

И тогда поляк — прямо как есть, не сбрасывая великолепного синего пиджака, не тратя секунды на избавление от роскошных туфель крокодиловой кожи, разгоняется по палубе яхты навстречу ветру и прыгает в распахнутый алый восход, в розовую зарю, в холодные океанские валы; звенит на палубе стакан, выливается добрый джин. А поляк размашистыми гребками удаляется от яхты, совершенно не обращая внимания на встревоженные крики за спиной. И отточенный ум, вознесший Збигнева Бжезинского на самый верх, доставивший ему деньги, почет и восхищение, спасает поляка в очередной раз.

Семьдесят вторая торпеда, подводный робот в пластиковом корпусе, с плавниковым движителем — отчего все гидроакустики принимают его за большого тунца или там акулу — болтается под левым бортом яхты, в тени, чтобы не увидел вахтенный. Сейчас робот втягивает штангу наблюдательного комплекса; и где-то далеко к северо-западу, по морскому: “к норд-весту”, в рубке Алого Линкора его аватар, так и не выбравший себе ни флага, ни имени, качает головой с искренней грустью: а ведь не будь Маккейн фанатичным придурком, почему бы и не договориться?

Но тут же Алый Линкор и понимает: Маккейн только следствие. Там вся жизнь такая. Доллар в чужом кармане суть личное оскорбление. Украл этот самый доллар — сел в тюрьму. А украл железную дорогу — сел в Сенат.

Вот Маккейн и сел. В Сенат…

Потом аватар прикрывает глаза. Он сам и является линкором, нажимать кнопки ему никакой необходимости нет. Просто — сигнал достигает подводного робота, и тот плотнее прижимается под киль яхты, и срабатывает взрыватель.

Полторы тонны “морской смеси”, тротил-гексоген-алюминий. Защита больших артиллерийских кораблей рассчитана всего на половину такого заряда. Но здесь лишь яхта: ясеневые шпангоуты, обшивка из белого дуба. Боеголовка, способная встряхнуть авианосец, оторвать корму крейсеру, располовинить эсминец, поступает с яхтой, как с хомяком капля никотина: рвет в мелкие клочья.

Удача на стороне пана Збигнева. Через несколько часов его, контуженного близким взрывом, замечает патрульный самолет Четвертого Флота. Четвертый Флот идет с юга, тщательно вычистив подводную часть всех своих кораблей, присоединив совсем неплохие австралийские крейсера. С севера накатывается Седьмой Флот, японцы со своими якобы эсминцами авианосных размеров, южные корейцы с корветами береговой обороны и очень-очень высокой храбростью, вызывавшей уважение даже у отмороженных вьетнамских партизан.

А Третьего флота больше нет.

* * *

Нет, ну кое-что у американцев осталось. Рвал-то я одни крупные корабли, это для яхты с господами сенаторами сделал исключение. Как говорится, большому человеку — большая торпеда. Классика же.

И осталось от всего Третьего Флота четыре авианосца, покалеченных так, что лишь на слом: пока успели валы отключить, много где турбины разнесло. Пар высокого давления вырвался на волю и пожег электронику, расплавил уплотнения. Нет, авианосцы им придется новые строить. Уцелели с десяток судов обеспечения, сколько-то подводных лодок. Патрульные корветы, фрегаты противолодочной охраны — подводных дронов у меня там оказалось всего семьдесят два; ну да и так неплохо получилось.

Жаль только, что без потерь не обошлось. Наверное, можно было извернуться как-то изящнее. Ну там, сверхпрочные арамидные сетки всем на винты намотать, разлить по палубам радиоактивный фосфор, вызвать панику и покидание исправного корабля… Но, во-первых и в-главных, организовывать это все в одно лицо на полутора сотнях кораблей флота, разбросанных по Тихому Океану через добрые сто километров, и уложиться в сутки — кто считает, что легко, пусть сам и пробует. А второе, тоже немаловажное — здешние американцы совсем не пиндосы две тысячи двадцатых годов. Здесь противостояние с СССР еще во всю ширь, и на флоте люди крепкие. Пока хорошо не врежешь, не отвяжутся.

Я вон врезал — и то не отвязались.

Надо бы запись последней беседы двух сенаторов Горшкову послать, в благодарность за письмо-предупреждение. Так сказать, алаверды: от нашего стола вашему столу. Теперь это сложнее, надо мной сразу два спутника висят, большевицкий и буржуйский, в трогательном единении. То есть, на самом деле не висят, я же подвижный объект. А сопровождают. Насколько помню по прошлой жизни, для космонавтики восемьдесят второго года непростая задачка. Но решается высокоэллиптическими орбитами с переменным наклонением…

Беру тяжелую противоспутниковую ракету, сношу буржуйский агрегат. Потом узконаправленная передача на большевицкий аппарат, минут сорок. Успел спутник передать пакеты дальше по цепочке — молодец Губанов, или кто там сейчас главный конструктор вместо Королева. Не успел — обойдется советская разведка без подарков. А потом сношу и большевицкого наблюдателя. Ишь, уставились. Я, может, в плавках загорать буду. Или даже без.

Боже, как я хорош, как сильны мои…

Нет, что-то не идет. Не выговаривается.

Не складываются губы в улыбку!

Я выхожу на правое крыло мостика. Рассвет. Пологие валы как будто песчаные дюны, только не серые, а блестящие. Багровый шар вот-вот оторвется от воды. Молчать невозможно. Все сразу — и все через то самое место.

Я поднимаю голову и начинаю фразу шепотом, до крика голос поднимается сам; почему-то никакого внутреннего протеста не возникает.

— Мои крылья несут с быстротой урагана! Мое дыхание — смерть!

Что там, впереди? Четвертый Флот, Седьмой и сателлиты в составе НАТО?

Видели мы кое-что на морях, поглядим и на сателлитов по НАТО…

* * *

— … В форме японского, южно-корейского и австралийского военно-морских контингентов. Советский Союз осуждает силовой метод решения проблем и настаивает на созыве внеочередной сессии Совета Безопасности ООН. Хотя войска из Афганистана так и не выведены, и их вывод еще даже не обсуждается, Советский представитель в ООН, товарищ Трояновский Олег Александрович, заявил, что Соединенные Штаты Америки требованием допуска досмотровой группы на борт Алого Линкора грубо нарушили принцип иммунитета военных кораблей, являющийся краеугольным камнем современного морского права, наряду с принципом свободы мореплавания.

Американский представитель, миссис Джин Киркпатрик, возразила, что по действующим нормам права, любой корабль может подвергаться досмотру при подозрении на участии в пиратстве и работорговле, ведении незаконного радиовещания на какую-либо страну.

Советский представитель ответил, что в тексте статьи морского права речь идет о досмотре невоенных кораблей, иммунитет же военных кораблей в открытом море закреплен особой статьей морского права, следовательно, данное положение имеет приоритет.

Американский представитель напомнила, что Алый Линкор до сих пор не имеет флага, и по той же норме морского права он причисляется к пиратам просто в силу определения. Напоминаю нашим телезрителям, что миссис Киркпатрик в Фолклендском инциденте всецело поддерживает Аргентину, чем, возможно, и объясняется ее настойчивость.

После того, как смех и шум в зале заседаний генеральной ассамблеи ООН стихли, представитель Великобритании сэр Энтони Деррик Парсонс в резкой форме заявил, что обвинение в пиратстве правительство Ее Величества не поддержит ни при каких обстоятельствах. Резкость почтеного сэра часть обозревателей относит на его молодость артиллерийского морского офицера, часть же на то, что сэр Энтони уже одной ногой вне ООН. Известно, что уже в этом году правительство Ее Величества планирует отозвать сэра Энтони, так и не озвучив имя возможного преемника.

Однако, вне зависимости от обстоятельств сэра Энтони, нельзя отрицать, что Алый Линкор добился отвода десантных сил аргентинского диктатора Фортунато Галтьери без какого-либо ущерба или потерь, исключив перерастание Фолклендского инцидента в полномасштабную войну, что признано и американской прессой и, якобы, всеми прогрессивными силами планеты. Позицию Великобритании как в инциденте Третьего Флота, так и в Фолклендском инциденте, разделяет Республика Чили, традиционно противостоящая Аргентине в Южно-Американской политике. Представитель Республики Чили, сеньор Карлос Мартинес Сотомайор, заявил, что Алый Линкор в ходе нахождения в чилийских водах не нарушил никаких законов, как международных, так и чилийских…

— Переключите, хватит.

Экран телевизора моргает, некоторое время идет полосками, затем показывает хоккейный матч. Ну да, недавно же откатали чемпионат. Опять победили коммунисты, чертова “The Red Machine”, чуда в этом году не произошло… Более того, команда США в этом проклятом апреле впервые вылетела из группы сильнейших.

— И тут красная машина! Матка боска! Выключите совсем!

— Что же, пан Збигнев, даже пожарные машины теперь вгоняют вас в дрожь?

— Хорошо вам смеяться. А меня вытащили из воды в состоянии овоща, и доктор довольно долго считал, что на том и закончится моя карьера.

— Кстати, как вы спаслись?

— Меня заметил патрульный самолет Четвертого Флота, что само по себе удача. Обычно так низко патруль не ходит. Сам не знаю, не иначе господь вседержитель направил руку пилота… С удивлением узнал, что гидросамолетов на флоте не осталось. Но, стоило немного пошелестеть greenbaks, как это услышали даже в Эквадоре, и оттуда приковыляла вечная “Каталина”. Друзья не дали мне пропасть. Выпьем за дружбу!

— За дружбу!

— За университетское братство!

— Да, точно! За “Череп и кости”!

Подняли стаканы с отборным односолодовым. Спасенный патриотично принял стопку польской очищенной.

— … Выходит, “Каталины”, на которых мой старик служил при Рузвельте, все еще летают?

— Выходит, летают.

— Старье…

— Зато на одной заправке четыре тысячи километров. А если половину салона занять баками, то и поболее.

— Но какой же тогда нужен груз?

Джентльмены хмыкнули. Все они знали, какой груз возят подобные “Каталины”, перешитые под увеличенную дальность. Легкий, компактный и очень-очень дорогой. Например, алмазы с боливийских приисков. Или белый порошок — оттуда же. От Эквадора через перешеек, над Никарагуа и разными там Гондурасами до Острова Свободы примерно четыре-пять кило-километров. А там Флорида, Майями, катера, рыбалка, сотни тысяч отдыхающих… Поди проследи!

— Джентльмены, а ведь русские, получается, этот свой стакан вывезли именно так. Гидросамолет без опознавательных знаков, какие-нибудь археологи, кто там ковыряется в статуях Острова Пасхи… Рутинная доставка еды, обратный рейс. Посадка у Эквадора, там в джунглях каких только коммунистов нет. И тебе FARK, и тебе “Сендеро луминосо”, и фронт имени Фарабундо Марти. На выбор! Такая же “Каталина” до Гаваны, с баками в салоне. А оттуда реактивный самолет в Москву. В тридцать шесть… Ну, сорок восемь часов уложиться можно. А для нас не пожалели эсминца, загнав его полным ходом в Индонезию.

— В сторону Индонезии. В саму Индонезию он бы даже сорокаузловым ходом полз до сих пор. Почти восемь тысяч миль, не шутка… Джентльмены. После случившегося никто не упрекнет меня в симпатиях к Миротворцу. Но я, как бывший советник Джимми Картера по безопасности, спрашиваю всех вас: что за чума поразила Холм? Мы едва-едва засунули советам пальцы в дверь и прищемили Афганистаном. Еще чуть-чуть, и мы раскачали бы Польшу, и Советы увидали бы, что в дверь зажаты уже яйца!

Збигнев поставил стакан и обвел знакомые лица настороженным взглядом:

— Но тут я узнаю о переговорах по прямой линии. Советы мало того, что согласны вывести войска из Кабула, так они еще и вытребовали взамен прекратить нашу помощь оппозиции в Соцлагере. Но мы же сами закрываем обе воронки, обе пропасти, куда так стремительно и радостно утекает сейчас их бюджет! Что это, как не глупость? Нашей сильной стороной всегда было постоянство администрации, вне зависимости от человека в офисе. Я уж молчу о том, как нас подставили с этим идиотским досмотром…

— Но требование досмотра вполне законно! Это Миротворец выставил себя неадекватом, начав пальбу в ответ на рутинную просьбу полиции предъявить документы.

— Пане боже, вложи ума этим тоже! Миротворец что, Венскую конвенцию подписывал? Или в ООН представлен? Он в чьем правовом поле? Кто вообще направил на переговоры этого недосенатора-полусверхчеловека, грозу авианосцев? Кто догадался подходить к инопланетному гостю, очень вероятно, что вообще роботу — с мерками шерифа Плезантвилля? Если у нас президент ковбой, так вокруг-то далеко не коровы!

Выдохнувшись, пан Збигнев поставил стакан и без особого азарта наполнил его доверху:

— Вы, джентльмены, пьете безо льда, конечно? Зачем портить хороший напиток. Да и льда у меня все равно нет. Ладно, нечего так смотреть. Сегодня мой второй день рождения. Да, я понимаю, что не самый умный парень в Америке. Но даже я могу сообразить. Коль скоро ситуация построена так — следовательно, сменился курс. Почему он сменился? Почему я об этом не знал? Какой у нас теперь новый курс? Братание с красной заразой — со здешней противу внешней? А поможет ли это нам?

Собеседники выпили. Через некоторое время один из них тихо, раздельно произнес:

— Пан Збигнев тонко понимает вопрос. Нам… — пауза, — это никак не поможет. Мы здесь потому, что мы доверяем вашему чутью и опыту. Америка должна вернуться на прежний курс. Нам следует окончательно… Исключить из игры земных большевиков — и только потом замахиваться на внеземных.

Поляк допил виски, осмотрел собравшихся:

— Итак? Что же вы зависли на полуслове?

— Мы полагаем, что ковбои против пришельцев хороши только в кино. Кому бы продать этакий сценарий? — джентльмен улыбнулся. Другой джентльмен отчеканил, тоже негромко, предельно разборчиво:

— Америке необходим другой человек в офисе. Прежний курс. Победа над Советами. Только потом какие-то межзвездные игрушки.

А третий джентльмен вынул из стакана с виски модный узкий галстук, забросил его на плечо:

— Черт побери, это даже не лунная гонка. Это никак не “хорошее, мирное соревнование” по подъему тяжестей на орбиту. Здесь абсолютно иные ставки. А ковбой пытается рулить, словно в Голливуде. Америка слишком велика, чтобы рывок поводьев что-то исправил!

Збигнев обвел собравшихся взглядом, налил еще один стакан, теперь уже как положено, на палец:

— Вот сейчас я понимаю, почему меня не сожрали акулы.

Подождал, пока себе нальют все. Выпили залпом. Закусили чем-то крепким и острым.

— Хорошо… — Збигнев потер виски. — Хорошо. Это можно… Устроить. Но у меня будет личная цена. Как бы дело ни пошло, мы должны получить Польшу.

* * *

— … По вопросу Польши слово предоставляется товарищу Громыко.

— Юрий Владимирович, товарищи. Позвольте мне начать с небольшого предисловия. Как вам известно, некоторое время назад мы с адмиралом Горшковым посетили борт пришельца с дружеским визитом. На обратном пути, еще в самолете, я читал переданные мне материалы по польскому вопросу. И, неожиданно для себя, подумал: а как бы на моей должности поступил пришелец?

Люди в пиджаках едва-едва повернули головы. Полированный стол, блокноты, ручки, очки в черепаховых оправах. Лица неожиданно моложавые. Нет, не сорокалетние мальчики-зайчики: зачем тут малолетки-выдвиженцы, чай, не сталинское время. Но уже и не старая гвардия… Ладно там Кирилленко убрали, он, помнится, список по бумаге уже зачитать не мог. Но бессменный партийный контролер Пельше… Но Тихонов, Романов? Ладно, Черненко еще сидит на идеологии, а кто эти все новички? Какие-то Алиев, Горбачев, Соломенцев… Нет, кандидаты нужны, но такие ли?

Громыко постарался, чтобы его шок никто не заметил. Пока он там рассматривал девушек в алом, Политбюро помолодело почти на двадцать лет!

Справившись с мыслями, Андрей Андреевич продолжил:

— Итак, пришелец. Товарищ Горшков заметил, что пришелец выглядит очень молодо, и что на море он выглядит новичком.

— Выглядит, — проскрипел Черненко, — а как на самом деле?

Громыко развел руками, не отвлекаясь на ответ.

— … Товарищ Горшков полагает, — пауза, — и я с ним вполне согласен, что пришелец молод и неуверен. Возможно даже, что он и правда один составляет экипаж корабля. Представители науки…

Устинов молча кивнул.

— … Не могут пока ни подтвердить это, ни опровергнуть с достаточной степенью уверенности. Слишком, как вы понимаете, высока цена ошибки. Но предположим, он и правда одинок, молод, заброшен случайностью далеко от родных мест. В таком случае понятно, почему он так ничего и не предпринимал. Он пока что собирает информацию и пытается построить непротиворечивую картину мира, в которой все займет надлежащие полочки.

Громыко положил очки на стол, потер веки:

— К тому же, наш гость имеет очень малый набор возможных действий. Выражаясь метафорически, в его палитре всего две краски.

— Примкнуть к нам или к американцам? — Черненко положил обе руки на папку.

— Нет, — Громыко помедлил. — Стрелять или не стрелять.

— Постойте, — Устинов нахмурился, — А передача технологий? Он же намекал на беседы с физиками.

— Кому? Передача любой одной стороне вызовет схватку за секреты. Передача равномерно всем вызовет войну с применением уже этих секретов. А тогда как бы не развалилась планета. У нас нет…

— У нас? — теперь засопел Черненко. Давно уже нет Брежнева в шумных компаниях, давно уже Леонид Ильич не таскает за собой Черненко на охоты, где “всегда второй” Костя постоянно простужался — а все равно сопит, как паровоз. А ведь это не простуда у него, понял Громыко. Это наверняка сердце, да кто же мне карточку покажет…

Громыко снова протер очки. Помолчал и вдруг взорвался:

— Дайте же мне закончить! Говоря “у нас”, я подразумевал — у Земли в целом. Так вот, у Земли нет органов… Грубо говоря, нет желудка, способного переварить его информацию.

— Андрей Андреевич, — председатель постучал по столу карандашом, — прошу вас все же осветить соображения по польскому вопросу. Напоминаю: вы начали думать — а что сказал бы этот молодой неуверенный… Как бы определить? Потерявшийся? Потерянец? Не звучит… Простите, я перебил вас. Но зато вернул к теме.

Громыко только рукой махнул:

— Так вот, я подумал: он, как все мальчики, сделался бы категоричен и наломал бы дров без оглядки. Следующая моя мысль была вот какая: а чего я боюсь? Чего мы все боимся? Мы, простите за правду, старики?

Политбюро замерло в настороженной тишине.

— Я боюсь повторения сорок первого, и не стыжусь это признавать. — Громыко вздохнул:

— Нам в сорок первом, помнится, тоже все долбили: на провокации не поддаваться! Вот мы и не поддавались… До самого Сталинграда. Убитому в провокации все равно, плохонькая она, или блестяще подготовленная. Здесь чужих нет, и я скажу: на любую провокацию, хоть плохонькую, хоть изящную, мы обязаны отвечать как на Халхин-голе, как на острове Даманский, изо всего наличного арсенала. Только тогда провокации прекратятся. И вот, когда я понял, как бы отреагировал тот мальчик — меня ужаснула собственная мысль!

— А потом?

— А потом наваждение спало, и я понял, что сильнее всего боюсь вылететь отсюда, из Политбюро. Вот на этой мысли мне стало… — старик потряс пальцами, подбирая слово:

— Противно. Мне сам Сталин выговоры делал, а я дрожу за кремлевские подарки с икрой.

— Тогда вы можете, как старый большевик, не оглядываясь, резануть правду-матку, — Андропов крепко удерживал нить беседы, — например, о Польше. Что там за мысль могла напугать вас? Вас, не боявшегося вызвать неудовольствие Сталина?

— Я бы отпустил Польшу, — просто сказал Громыко. Вскинул обе руки, тщетно пытаясь остановить шум. Навести порядок удалось только Андропову, и тот распорядился:

— Продолжайте!

— Отпустил бы. Хотите в подстилки к капиталистам, хотите в проститутки, на черную работу за копейки? Хотите в анекдоты о поляках-сантехниках? Не нужна социалистическая пенсия? Вольному воля. Зачем нам страна, способная в любой миг взорваться бунтом? Ведь мы сегодня что обсуждаем? Первомайские выступления в Варшаве, во Вроцлаве. Уже до убитых дошло. Войцех угадал с военным положением, стачки там стихли к январю. Но это сжатая пружина. Взять с них мы ничего не возьмем, а ввести войска — Венгрия, Чехия, Афганистан. Мало?

Люди за столом переглянулись. Устинов, который четыре года назад вместе с Громыко как раз и готовил предложение по вводу войск в Афганистан, громко, с явным намеком, хмыкнул.

— Но! — Громыко улыбнулся так, что все малолетки за столом припомнили рассказы о Сталинских наркомах, да и о самом Хозяине.

— … Но я бы отдал Польшу не даром. Понятно, что выжать из нашей мирной инициативы можно немало. Но не только. Нет. Обрубить нефтепроводы. Торговля с капиталистами через Венгрию, Чехию, через тех, кто нас не предаст. В конце концов, нам что, сложно по дну Балтики проложить нефтепровод? Или по дну Черного Моря? А этим — ни литра нефти, ни грамма газа. Конечно, капиталисты накачают Варшаву деньгами, распространят план Маршалла, и так далее. Но деньги у станка не стоят и поле не пашут. Полякам придется откуда-то брать работников, покупать нефть, газ. А мы не закупим у них ни яблока, ни машины, ни корабля. Пусть попробуют продать это хоть кому-то на западе!

— Но тогда они пустят к себе НАТО и поставят базы прямо на нашей границе. Это же очевидно!

Громыко кивнул:

— Пускай ставят. Американцы не поедут за океан защищать немцев и поляков. Особенно, если мы правильно отреагируем на первые провокации, а не будем жаться, как институтки. Американцы всегда и везде защищают исключительно свои интересы. Вспомните, когда турки резали критских греков — американцы не вмешались. А ведь Эйзенхауэру не то, что авианосец посылать не требовалось, хватило бы вызвать посла и покачать укоризнено пальчиком. Но нет! И Греция именно поэтому из НАТО вышла, кстати. Хотя и турки и греки тогда были партнерами по этому самому НАТО, которым нас все пугают. Я помню мир вообще без НАТО — ничего, как-то жили.

Полетели редкие неуверенные смешки.

— А польские коммунисты и сочувствующие?

— Если они не хотят брать оружие и выходить на баррикады… Вернее, они собираются выходить на баррикады против нас. Нет?

Андропов, передавший КГБ Федорчуку всего две недели назад, и еще ничего не забывший, кивнул:

— Именно так.

— Тогда какие же они коммунисты? Буржуазные подголоски.

Андропов не поднимал взгляд, и потому собравшиеся не понимали, ругать старого маразматика Громыко или хвалить сталинского гвардейца, сохранившего верность линии партии. Новый генсек спросил — тихо-тихо, но все разом заткнулись, и вопрос прозвучал вполне понятно:

— Через десять-пятнадцать лет они научатся жить без нас. Они закупят у США вооружение, сменят авиацию, танки…

Громыко сделал отстраняющий жест ладонями:

— Через десять-пятнадцать лет, может статься, на фронте вообще будут роботы. Если мы до того времени сами не рассыплемся…

Посреди полированного стола словно бы взорвалась граната! И старички и новички отшатнулись от Громыко, как от прокаженного. Тот же, не обращая внимания, продолжал:

— … Если мы до того времени сами не рассыплемся, все эти выкормыши Малой Антанты попросятся к нам обратно. Ведь закупят они все в кредит, а бывший рынок Совета Экономической Взаимопомощи для них закроется. На западе же конкуренция, там нужны не новые производители, а покупатели. Вон, развивающиеся страны Африки никто не держит, и что, сильно разбогатели? Поляки влезут в долги за буржуазную роскошь, а расплатиться не смогут. Протянув им руку помощи, благородно забыв старые обиды, мы получим хороший комплект НАТОвской техники, оплаченный бунтующими против нас же странами.

— Надо только продержаться эти десять-пятнадцать лет, — буркнул кто-то из молодых.

— Я не доживу, — Громыко улыбнулся, насколько смог, лучезарно. — А вот вас да, жалко.

И оскалился:

— Если вы уже настолько глупы, что не мыслите прожить без Польши, без немцев, без чехов и прочих там румын с болгарами. Те еще братушки: в обеих войнах против нас.

— Что нам Польша, — снова вздохнул кто-то незнакомый. — Вот без канадского зерна…

— Миша, ты же знатный комбайнер, нет? Где наше зерно? Мало накосил, сейчас назад вернем, Ставрополь город хлебный, Ташкенту не уступит.

Незнакомый стушевался.

— Афганистан тоже отпустим?

— Нет, Юрий Владимирович. Бедное население Афганистана в целом к нам лояльно. Мы им действительно строим школы и больницы, как ни крути. Но в отношении Афганистана необходимо прекратить лгать. Гробы не спрячешь. Необходимо четко и внятно, наплевав на секретность…

— Как это наплевать на секретность! — Устинов даже папку со стола сбросил, — Андреевич, ты что несешь?

— Так, Федорович. Уже каждая собака знает, а наши люди не знают. И они ищут информацию, хотя бы какую-то, где могут. А там их поджидают всякие “Радио Свобода”, издательство “Посев”, “Грани”. На копейку правды у них рубль брехни. И все, разагитированные ими люди больше не наши. Так вот, необходимо разъяснить, за что мы там ведем войну.

— Вы как-то… — Андропов тоже снял очки. — Резво взялись за реформы. А будто бы не младотюрок. Не похожи… — и тоже улыбнулся.

— В завоеваном городе некий старец вопросил Тамерлана: “Зачем ты убиваешь, разве ты питаешься кровью?” Тогда Железный Хромец опустился на землю, а в свое седло приказал подсадить старика и доложить ему, так сказать, обстановку. Выслушав десятников и сотников, мирный старик закричал: “Жги! Режь! Убивай! Во имя Аллаха!”

В наступившей тишине Громыко договорил:

— Так вот, я сидел в седле. Там, на его борту. И оттуда все по-другому. Новая точка зрения. Новый мир. Подлинным реликтом себя ощущаешь.

Захлопнул свою черную папку с золотым тиснением:

— Прошу Политбюро принять мою отставку.

Политбюро снова удивленно загудело, и снова разброд с шатаниями пресек Андропов:

— Отставку не принимаем. Хотя бы потому, что вы один из немногих советских граждан, побывавших, так сказать, в седле. Там, у него на борту.

* * *

На борту линейного крейсера японского Императорского Флота “Конго” встретились три кота.

Первый серый, полосатый, широкомордый, важный по-боцмански.

Второй черный, гибкий, непредсказуемое проклятье чердаков и подвалов, дважды зеленоглазый светофор.

Третий большой, золотистый, пушистый до того, что ушей не видать, с купированным по моде охвостьем; лежащий на металле полубака с прищуром петербургских львов.

— Ну ладно я-то, — потянулся первый. — Я все же корабельный кот. Мне как-то и по должности положено.

— Коты животные территориальные, — зашипел второй. — И эта палуба моя!

— Ну вы, блин, прямо как звери, — зевнул третий с заметным франтовством. Заметно было, что ему нравится так вот картинно лежать, зевать, моргать.

— Мы же, в каком-то смысле, коллеги. Давайте, что ли, жить дружно, — и опять зевнул.

— А то что? — нехорошо прищурился Корабельный. — Опять все переврешь и скажешь, что так и было? В Гомель свой вали.

— Ну зачем же так строго, — мурлыкнул Темный. — Есть же Хьюга там, Киришима, Хиэй. Не говоря уж о Тоне, Тикуме, Касиме. К Такао не суйся, ей капитан интересен, кот не интересен. Так ведь одних эсминцев… Эсминок, точнее — знаешь, сколько?

— Затискают, — Корабельный поежился, видимо, представив последствия. — Где, кстати, Шин-сан? Где Комиссар?

— Они хитрые, в кантай на бербазы заныкались.

— Ха! — рыжий оскалился. — Таффики всех и там отловят. Как начнут гладить в двадцать ладошек — не захочешь, и уплощишься. А Райзена кто-нибудь видел?

Коты переглянулись. Корабельный поежился:

— Он везде и нигде. Шредингер, епрст. Наполовину киборг, наполовину призрак.

— Почему киборг, ясно: Райзен всю жизнь к науке тянулся. А призрак-то чего?

— Текст не закончен, — фыркнул Корабельный, с намеком покосившись на Темного. Тот зашипел и перевел стрелки на рыжего:

— Ты с темы не съезжай. Закончен там, незакончен… — Темный оскалил клыки:

— С палубы “Конго” нафиг марш!

Рыжий мгновенно выпрямился, оказавшись втрое выше обоих. Уши его встали торчком, кисточки на них вытянулись по ветру. Правую лапу зверь выпрямил, словно Ленин, указующий путь в пельменную.

— Так ты рысь!

— Э, рысь-брысь, палуба моя. И нескребет!

— Кто тут орет ни свет, ни заря? — из-за носовой башни выступила высокая блондинка в платье лиловом, асимметричном, непрактично-длинном.

Зверь с герба повернул голову и промяукал заискивающим тоном:

— Цэ ж ми, коты… До хаты ползем!

Только из-за размеров рыси звук получился не жалобный, а откровенно издевательский. Алые глаза блондинки гневно сверкнули, качнулись зачесанные хвостиками волосы. А потом и палуба резко ушла из-под лап; раскатились и ударились в броню соленые волны.

Троица запрыгала по стволам главного калибра, продолжая переругиваться на непонятном людям языке:

— Вот нафига ты ее такую выдумал?

— Сейчас я тебе объясню, “нафига”, только когти выпущу.

— Сейчас она нырнет — все офонареем! Равноправно и справедливо. Витьке нажаловаться?

— В этой серии рано, они еще не пара.

— У, шайтан! Делай уже что-нибудь, на клотике мне одному места не хватит. А на спине я вас не потащу, я эгоист.

— Википедия врет, что рыси неплохо плавают.

— Неплохо — это тигры амурские. Я похож на амурского тигра?

— Ты похож на жирного бобтейла с неровно обгрызенным хвостом!

— От черной ленточки на шею слышу.

— Заткнулись оба. Сейчас качнется направо, на грузовую стрелу прыгнем. Потом, по принципу качелей, нас на ту же высоту бросит вверх.

— Вот и нахрена механический кран, при силовых-то полях?

— Чтобы такой дебил, как ты, не утоп.

Тяжелый рыжий зверь не удержался на гладкой стали; когти соскользнули, стенка зенитного автомата приложилась точно ко лбу; наступила темнота.

* * *

Темнота рассеялась, но никуда не делся ледяной холод. Я очнулся на жестком полу рубки, мордой в металлическую переборку: это она морозила лоб.

В то же время я чувствовал боками отраженные от недалекой земли волны; над головой небо гудело от радиограмм. Снова надо мной повисли спутники: удаляясь от Земли по вытянутой эллиптической орбите, они постоянно держали в поле зрения нужную точку. Когда же проскакивали на другую сторону планеты, их подменяли спутники-напарники. Если нужная точка — в данном случае, я — заметно смещалась, то спутник чуть наклонял орбиту, обходя планету по большой спирали.

Потерев уши, (кисточек нет — уже хорошо) я вышел на левое крыло мостика.

Интересный сон. Привет от канона, типа.

А вот еще приветы. На загоризонтном радаре отметки гостей. Кончилась прогулка, начинается работа.

Перед сном я пару дней посвятил заочному знакомству. То есть, пытался. Интернет меня в этом плане разочаровал совершенно. С некоторым напряжением еще можно найти списки состава флота на дату поиска. А вот состав флота в тысяча девятьсот семидесятом году — да все равно, какого флота. Хоть японских сил самообороны, хоть американского седьмого, хоть советского тихоокеанского — хрен там плавал. К примеру, подсказал на форуме добрый человек, что флагманом Тихоокеанского флота до ракетного “Варяга” проекта 1164 являлся вовсе не “Владивосток”, а совсем даже “Адмирал Сенявин”. Но где такое написано, и почему я сам не нашел — черт его знает. Поначалу я еще читал статьи, выписывая из них годы ввода в строй и сдачи на слом разных кораблей, чтобы потом составить одну большую таблицу и сделать срез по выбранной дате, и увидеть, кто тогда плавал, а кто уже нет.

А потом я просто плюнул на поиски. Какая мне разница, кого там прошьет вольфрамовая игла, падая с двадцати километров на гиперзвуковой скорости, и по каким коридорам храбрый рядовой морской пехоты Джон Доу побежит затыкать собой пробоину. Пока я это вижу кляксами на радаре, пока я людей за этим не различаю, я могу все это погасить. Стоить увидеть очередного капитана Педро Джакино — жалость одолеет, а нельзя этого. Чем дольше сейчас затяну, тем больше крови будет потом, когда нарыв лопнет. Уж такой дерьмовый опыт я из прошлой жизни вынести сподобился, и не раз на собственной шкуре проверил.

А от чего, вы думаете, я в попаданство-то сбежал?

Так что нехрен сопли жевать. Эллипс рассеивания правильно наложить на схему — а там даже кнопку нажимать не надо, я же суперлинкор Тумана “Советский Союз”. Подумал — и все.

Честно говоря, мне вовсе не хочется никого топить. Ладно там люди — чисто корабли жаль. Сколько усилий приложено, страшно подумать. Ну вычеркну я седьмой флот, ну вычеркну я силы НАТО. Военно-промышленный комплекс новое с удовольствием построит, ученые выдумают что-нибудь “отменязащитное”, которое, разумеется, не сработает, но даст надежду, что земляне на правильном пути. И надо вложить еще самую чуточку денег, чтобы приз достался вам!

Не отступят земляне. Сам землянин, мне ли не знать…

А тогда что можно из боя извлечь хорошего?

Ну как что? Энергия же! Сейчас ее ко мне прилетит ух сколько! Надо бы срочно ловитель сварганить. И такую хреновину, не имеющую названия в человеческом языке, чтобы пойманную энергию вкачивать в квантовую сеть. Тут моим ядром не обойтись, пожалуй. Надо главную энергетическую установку обвязать, камеру резонанса поставить. Если несколько мегатонников отловить и утилизовать не с придурочным здешним КПД, а по Эйнштейну, е равно эм-це квадрат — пожалуй, и на аватары хватит, и на мою же переброску в будущее.

В то будущее, откуда сегодня меня догнал сон. Ладно там Конго, Хиэй или Киришима — лежишь себе на гладеньких коленях, урчишь, а тебя гладят. Главное, не линять, шерстью все не закидывать — утопят, аккуратистки, блин… И ни тебе Союз спасать, ни от Госдепа отмахиваться…

А понимаю, что не смогу. Есть на свете зелье — что потом вся жизнь похмелье. Кто его раз пригубит, губы себе навек погубит…

Наметив контуры установки, закинув сколько надо материала и подав энергию для роста, я снова поднялся на крыло мостика — теперь уже на правое. Подумал и решил пока тут не делать ни экранов ни штурвалов. Мне не нужно, а появятся ли здесь хоть когда-нибудь люди? Выполняющим чьи-то приказы я себя не представляю. Никак. При малейших поползновениях мыслить в эту сторону корабль возмущается весь, до зенитных автоматов: те начинают хаотично дергаться, словно бы пукнуть хотят, а нельзя…

Когда делом занят, насколько же на душе легче!

Взлетело Солнце, от бликов пришлось даже несколько затемнить сетчатку. Сделать, что ли, очки темные? Да снова: зачем, если я сам себе оружие и прибор?

На внешнем круге чувствительности задергались сгустки массы. Все равно как человек бы провел пальцами по доске и нащупал занозы. Просто у меня пальцы нематериальные, гравирадар называются. А так-то никакой разницы.

По спине пробежала легкая дрожь, а потом в ноги ударила крупная: это разом открылись и грохнули в палубу крышки моих ракетных шахт. Шахт у меня тридцать три, а сколько гостей — считать не стану. Как там у великих? “Пиши две тысячи, чего их, бусурман, жалеть!”

Отметок много. Похоже, здесь все.

Ну что, НАТО, добро пожаловать. А то, блин, заждались.

* * *

Заждались и с другой стороны тоже. После Вьетнама флот США окончательно уверился, что русский медведь из берлоги не вылезет. Подводных лодок у медведя, конечно, многие сотни — но те лодки гремят на весь океан, а потому нет проблем засечь и утопить, случись в том настоящая необходимость. Не появись пришелец, Тихоокеанский флот осенью восемьдесят второго провел бы давно планируемые большие маневры, с заходом в Японское Море — между собственно Японией и советскими берегами. Загнал бы туда три-четыре авианосные группы — чем русские могут парировать этакую мощь? А нечем, разве что базовой авиацией. Ну так палубные пилоты лучшие военные пилоты в мире. По крайней мере, так показано в фильме Top Gun — а всей Америке известно, что кино никогда не лжет. Пилоты авианосных полков живо расчистят небо, случись в том настоящая необходимость.

Адмиралы, правда, не чувствовали себя так уж уверенно. Допустим, аргентинский десант обсуждать смысла нет. Участвовали старые корабли, ни приличных радаров, ни даже хороших авиабомб, а противокорабельных ракет всего шесть штук, и те на тяжелые не тянут, потому как самолетного базирования. Там и Алого Линкора не нужно, любая авианосная ударная группа справилась бы не хуже, разве что не пушками, а штурмовиками.

Но вот разгром Третьего Флота… Политики могли курлыкать с трибун что угодно — адмиралы понимали, что пришелец их именно задерживал. Не суть важно, применил гость мины или супердальноходные самонаводящиеся торпеды. Важно, что не топил корабли, пытался минимизировать ущерб. А что получилось не очень-то мягко, тут уж ничего не поделаешь: злое дело война…

Впрочем, адмиралы флота относились к войне, как к работе. Команда троечников неизменно побеждает разобщенную толпу гениев. Что бы ни случилось, необходимо работать по процедуре — и противник окажется просто перемолот. Никакая доблесть не играет против экономики половины мира.

И потому штаб тихоокеанских сил США в Сан-Диего бестрепетно наводил на единственный Алый Линкор и три авианосные группы Седьмого Флота, куда срочно стянули все, оказавшееся под рукой, даже “Китти-Хоук”, CV-63, вытащили из японской Йокосуки — и одну Четвертого, в которой служил еще легендарный “Мидуэй”, CV-41, успевший восемь лет поплавать аж при Дядюшке Джо.

Японский флот: четыре громадных якобы эсминца, на вид чистой воды вертолетоносцы, а с ними полсотни эсминцев обычных, пяти или шести самоновейших серий — назначили охранять место действия от советских, китайских, северо-корейских подводных лодок.

Южно-корейские корветы, числом шесть штук, назначили сопровождением к трем австралийским крейсерам. Штаб помнил, что во Вьетнаме оззи и “Столичные тигры” из Сеула показали себя совсем неплохо. Со времен того же Вьетнама флотам не приходилось стрелять по настоящему противнику; пора бы это исправить. Не то и правда, не успеешь опомниться, как окажешься в kolkhoz.

И пусть здешние коммунисты заодно посмотрят на мощь Америки. Подумаешь, флот утопили. У Америки еще семь флотов, не считая Резервного! Четвертый на юге Тихого океана, Пятый в океане Индийском, Второй и Шестой в Атлантике, Восьмой в Средиземном море. Искорежили четыре авианосца? Ну да, неприятно. Только на базах консервации авианосцев еще больше пятидесяти. Отмоют от смазки, добавят новую электронику, подкрепят палубы. Да, не будет сто машин в авиагруппе — двадцати штук на каждой палубе достаточно. Помнится, самурайскому супер-линкору “Ямато” хватило вполне.

И вообще, что коммунисты? Прислали недокрейсер-переэсминец, бывший противолодочник; ну и с ним два настоящих эсминца. Да, выглядят лихо — так ведь внешность не стреляет. Три вымпела! Ни промежуточных баз, ни авиагруппы… Любая АУГ легко их шапкой накроет.

Впрочем, здешние коммунисты давно уползли к Индонезии, где у них имелись какие-то контакты со времен Сухарто. Ну, и надо же свой эсминец подобрать — он так спешил доставить отчет о посольстве и вошедший в легенду краденый стакан, что порвал турбины и теперь болтался без хода в необозримых просторах Тихого Океана где-то севернее Новой Гвинеи, вопя о помощи. Тихий-то Океан ураганами славен, при двенадцатибальном шторме от хижин туземцев остаются только пеньки-столбики.

Великий Пол Маккартни, до которого тоже дошла история со стаканом, написал-таки очередной сингл: “Чужое серебро”. Угар моды прошел, да и на Третьем Флоте Миротворец уже оставил за собой тысячи погибших. Так что сингл не порвал хит-парады и не стал гимном гверильерос. Но многие миллионы людей читающих, привыкших думать на пару ходов наперед, узнавали друг друга по первым его аккордам — как хиппи узнавали друг друга по “Желтой субмарине”, “Вчера” или “Пересекая Вселенную”.

Нездешний коммунист пересек экватор в день солнцеворота: он тоже путешествовал на удивление неспешно, иногда на двадцати узлах, иногда снижая ход почти до дрейфа. Заходил к атоллам, покупал бананы — уже никого не удивляло, что на берег сходил один-единственный моряк. Он даже находил время валяться на пляже, где несколько раз попал на фотоснимки — вылитый человек, возрастом и здоровьем вполне соответствующий военному флоту. Прямо не поход боевой, а шикарный круиз; вот разве что бабу ему подложить никто не успел — ни всемогущее ЦРУ, ни вездесущее КГБ. А что сам он, разрушая стереотип о вернувшихся с моря матросах, по девкам не бегал, то списали на его синтетическо-роботическую природу.

Но, наконец, звезды сошлись, и громадные боевые ордера Четвертого и Седьмого флотов увидели друг дружку на радарах самолетов дальнего радиолокационного обнаружения, сокращенно ДРЛО. Самолеты эти выбрасываются на полтораста миль от ядра ударной группы. Милях в двадцати-тридцати за ними крутятся истребители прикрытия; но им эти двадцать миль — тридцать шесть километров — на минуту-две лета. Успеют, если что. За ними, милях в ста от ядра, противника встречают эсминцы радиолокационного дозора, подпертые со спины крейсером с управляемым ракетами, так и называется: крейсер УРО.

Потом движется ложный ордер, корабли-приманки, фонящие и вопящие на всех диапазонах, вызывающие на себя ракеты и авиацию, и готовые ее встретить. Здесь, как правило, крейсера ПВО, утыканные зенитками ствольными и ракетными, до полного ежеподобия. Сердцем ложного построения назначается небольшой эскортный авианосец, обсаженный истребителями не хуже, чем те крейсера зенитками. Если эскортника нет, в ложный ордер направляется танкер. С высоты его легко спутать с настоящим авианосцем: один большой корабль в окружении мелких. Конечно, жаль, если топливо разбомбят, но самолеты все-таки ценнее.

Чуть в стороне от ложного ордера движется настоящий: “его величество король авианосец” с парой-тройкой тяжелых ракетных крейсеров, с маленьким противолодочным авианосцем, на котором все больше вертолеты, вокруг барьер фрегатов-противолодочников; а внизу, под АУГ, нарезает круги универсальная подводная лодка-охотник.

Еще миль сто в сторону, чтобы не попасть под удар — транспорта, плавмастерская, госпиталь, океанский буксир-спасатель. Плавучий тыл, тоже прикрытый мелочью, от случайных самолетов и подводных лодок. Ну и арьергардный дозор: крейсер для мощности, эсминцы для радиолокаторов, самолеты ДРЛО для того же; истребители для их прикрытия. В море окопов нет, и в спину зайти могут запросто.

Итого, внутри развернутого боевого ордера АУГ целиком поместится какая-нибудь Бельгия. А уж Лихтенштейнов с Монако и Ватиканом туда можно напихать чуть не два десятка.

На войне все это дублировано и резервировано. Не один ряд эсминцев дозора, а две-три гребенки. Не один крейсер УРО, а четыре-пять. Малый авианосец тоже не один, а пара: первый с вертолетами, подводные лодки кошмарить, а второй чисто истребительный, прикрывает ударную палубу. И так далее, и тому подобное.

Но сейчас войны нет, а великие маневры на страх большевикам еще только запланированы. И поэтому крейсер УРО единственный, крейсер ПЛО единственный, эсминцев только дивизион, восемь вымпелов. Эскортных авианосцев нет вообще.

Зато ударный авианосец в каждой АУГ настоящий. И штурмовики на нем настоящие. Их подают из ангара на лифты-подъемники; машины с лифтов перекатывают уже на палубу, оттаскивают желтыми низкими тягачами в определенную зону ожидания, где уже и снаряжают.

А зоны эти на авианосцах нарисованы именно что кровью — опытом Второй Мировой и всех локальных войн, где отметились разносчики демократии.

Итак, от правого угла кормы по диагонали к левому борту размечена угловая посадочная полоса, на ней ничего стоять не должно, иначе сесть некуда. Треугольный кармашек на самой корме справа от посадочной полосы — зона “PATIO”, “внутренний дворик”. Там сейчас гнездятся спасательные вертолеты “Си Кинг”. Потом здоровенный квадрат лифта, сразу на две машины. Потом зона-самолетоприемник “JUNK YARD”, “хоздвор” куда оттаскивают удачно севшие машины и откуда сталкивают в воду безнадежные. Потом вдоль правого борта высокая узкая надстройка-”Остров”, где остекленная рубка диспетчера, мостики и радары, зенитки, антенны и трубы, и опять радары, антенны, лампы приводной светосигнальной системы.

За островом по правому борту — сразу два главных лифта. Между лифтами зона “CORRAL”, “загон для скота”. Два самолета или четыре вертолета, если авианосец новый. На старом дай бог впихнуть что-нибудь одно.

Напротив лифтов, под самым островом, строго по центру всей палубы — важнейшая зона “THE STREET”, в смысле — улица. Стартовая позиция первой очереди. Там шесть машин. И левее, почти залезая на посадочную полосу — сейчас можно, в небе пока никого нет — второй ряд, “THE SIXPACK”. Так называются упаковки пива по шесть банок; и сейчас в той зоне готовят еще шесть машин, стиснутых так же плотно, как пиво в картонках.

От “улицы” и “упаковки” в нос начинается взлетка. Две катапульты; во время перехода авианосца между ними позиция “BOX”, то бишь ящик, и там всегда втиснуты две машины дежурного звена, пятнадцатиминутной готовности. Сейчас они в небе, так что на взлетке чисто от середины палубы до носового среза. Еще две катапульты слева, прямо на посадочной полосе. Они нужны, чтобы выпустить как можно больше самолетов разом; на время приема самолетов эти катапульты блокируют.

За первым лифтом, до сужения палубы, по правому борту зона “POINT”. На эту точку можно втолкнуть четыре самолета, но первый лифт при этом блокируется. Все, правый борт использован.

На левом борту от кормы вырез палубы, полоска зоны “FINGER” — сюда чаще всего принимают вертолеты, но и три-четыре крылатых машины поставить можно. Потом четвертый лифт. За лифтом длинный треугольный клин слева от посадочной полосы, от него начинаются запасные катапульты. При первом старте, когда важно побыстрее вытолкать всех в небо, там стоит пара-тройка машин тоже. И еще островок “CROTCH” между посадочной полосой и взлетной — левый борт закончился тоже.

Считаем: двенадцать машин в центре, “улица” и “упаковка”. Две уже взлетели из “ящика”. На “FINGER”, “JUNK YARD”, “CORRAL”, “POINT” — по две машины, иначе не работают самолетоподъемники. Итого две в небе, двадцать машин готовятся.

А долго ли самолет подготовить?

Поднять из ангара, раз. Притащить на место и аккуратно там закрепить, чтобы не скатился в море, два. Заправить, подвесить вооружение, три. Проверить всю электронику, четыре. Выставить в очередь на катапульту, пять. Вот сейчас только можно раскладывать крылья, шесть. Запуск двигателя, семь. Прогрев и общая диагностика самолета, восемь. Колесом в повод катапульты, газовый щит поднять, форсаж, пошел!

Следующий взлет при хорошей погоде допускается через тридцать секунд, но за тридцать секунд самолет из ангара не выкатишь, не говоря уж обо всем остальном. Для машин, стоящих на палубе, готовность сорок пять минут. А для запрятанных в дальнем углу ангара и двухчасовая готовность — очень хороший показатель.

Только за два часа первые взлетевшие уже сожгут весь керосин и вернутся. А это уже “THE SIXPACK” долой, третья и четвертая катапульты долой — они же угловую посадочную полосу закрывают. На всех остальных зонах, кроме только “THE STREET”, работать приходится с оглядкой: и лифты туда-сюда, и на посадку постоянно кто-то валится, и на катапульты кого-то мимо тащат, и горячий выхлоп со всех сторон, а тут же ящики с боеприпасами, шланги с авиатопливом, электрика и хрупкая электроника. Да, и ядерные бомбы тоже здесь, вон там зеленый короб с черно-желтым значком радиационной опасности. Ядерная бомба В61, модификация с переменным зарядом, здесь и сейчас выставлено по сто семьдесят килотонн, по восемь Хиросим. Только ее запрещено называть открыто. Говорите: “форма” “подвеска”, “серебряная пуля”, и сохрани вас господи Иисусе со всеми святыми уронить чертов ящик или нарушить герметичность упаковки.

А при качке сей архисложнейший кордебалет и вовсе превращается в цирк на проволоке. Куда там канатоходцам-дрессировщикам, что уж там о синхронном плавании!

Вот и получается, что на бумаге супер-авианосец, сто машин, цельная большевицкая авиадивизия, одиннадцать эскадрилий по девять самолетов. Но, что тяжелый “Форрестол”, что старичок “Мидуэй”, заставший еще Эйзенхауэра живым, поднимают одновременно всего лишь пару. Атомные “Нимиц” с “Энтерпрайзом” выпускали в первой волне по четверке, да чертов Миротворец отвесил им такого пинка, что большие парни не скоро выйдут на поле с матч-реваншем. Так что рассчитывать можно на тридцать-сорок машин с каждой палубы, и то при хорошей погоде.

Сейчас погода превосходная, видимость “миллион на миллион”. И те самые “формы” из ящиков с черно-желтым трилистником цепляют и к штурмовикам А-5 “Скайхок” и к А-6 “Интрудер”, и к А-7 “Корсар”. Подходит рассчитанная штабом секунда. Выпускающий офицер давит на кнопку светофора.

Штурмовики взлетают.

* * *

Штурмовики взлетают сразу со всех палуб, и это несомненное открытие огня. Массовый взлет всех самолетов! Советские подводные лодки, ракетные крейсера, следящие за американскими АУГ, по такому признаку определяли начало Третьей Мировой, и обязаны были тут же топить авианосец, не считаясь с собственной неизбежной гибелью.

… С одной стороны, я авианосцы топить не присягал…

Штурмовики еще не показались: противокорабельные ракеты их обогнали. Насколько я разобрал по сигнатуре и расшифровке переговоров, здесь все четыре “Вирджинии”, номера CGN-38,40,41,42. Новые ракетные крейсера, годные не только самолетики “Терьером” пугать, у каждого в залпе по восемь “Гарпунов” RGM.

А вот еще следы, прямо из моря, крутой изгиб и разгон: подводные лодки запускают “Гарпуны”, модификацию UGM. На дистанцию торпедного боя не суются, что уже хорошо.

Наконец, с неба третья группа отметок: палубные штурмовики “Хорнет” набрасывают “Гарпуны” версии AGM.

“Гарпун” ракета известная и мощная. Двести двадцать километров, двести двадцать килограммов заряд. Одно плохо: ракета дозвуковая, медленная. Можно обойтись даже без поля Клейна. На сотню, приблизительно, “Гарпунов”, мои зенитные автоматы отвечают снопами железно-никелевой дроби. Надежнее было бы урановой, но где я тут, в океане, найду столько урановых отходов? Это железно-никелевых конкреций возле первого же вулкана валом, а уж вулканами Тихий Океан оконтурен щедро…

Так, дробовую завесу прошли… Сколько? Пять… Нет, восемь прорвавшихся ракет разбиваются о поле Клейна. На защитном куполе ярко высвечивается рисунок, покрытие из шестиугольных плиток — невидимые вены вздуваются от нагрузки. Только по венам стекает не кровь, а захваченная энергия.

Накопители проверены и перепроверены; корпус окутывается лиловым свечением — как огни Святого Эльма. Ракеты, похоже, закончились, и на подходе те самые штурмовики.

Зенитки выключаются: мне же энергия нужна. Пускай бросают свои игрушки. А вот ответный залп, наверное, уже пора. Боевая дистанция чуть меньше трехсот километров, иначе американские “Гарпуны” просто не долетели бы. Даже мои пушки, даже с активно-реактивными снарядами, на триста километров не бьют.

Но ракеты-то есть и у меня!

… С другой стороны, если авианосцы топить нельзя, но очень хочется, то можно?

Залп; корпус оседает, выдавливая воду во все стороны. Мне пора нырять, а к небу рвутся тридцать тяжелых ракет, и три противоспутниковых. Шутки кончились, дорогие друзья американцы. Вы смелые ребята и отличные бойцы, и вы патриоты своей родины, что достойно всяческого уважения.

А вот я патриот не вашей родины. Неважно, какой именно — важно, что не вашей. И я поступаю точно в духе так любимых вами фильмов, где вы несете всем демократию и всех побеждаете, и за это вас награждает президент и любят красотки-фотомодели. Я тоже хочу, чтобы меня награждали и любили, а что для несения демократии мне подвернулись именно вы — бизнес, ничего личного. Кажется, так выражаются у вас? Видите, я ваш верный ученик и последователь даже в этом.

Чем же вы недовольны?

Штурмовики вплотную; безукоризненная карусель, “звездный налет” со всех направлений разом. В воздухе чуть ли не двести самолетов с четырех задействованных авианосцев. Нападение рассчитано великолепно: все прилетели в заданный срок и нарезают сложнейшие заходы в атаку без единого столкновения. Часть кидает бомбы, часть пытается создать вокруг “торпедный суп”, часть крутится поодаль, выжидая первых попаданий, чтобы развить успех. Когда бы это не меня топили, апплодировал бы.

За моими ракетами пытается гнаться истребительное прикрытие. Но это не крылатой “Фау” на хвост наступать, обманывать гироскопы. Баллистическую, прущую вверх, еще догони попробуй.

… С третьей стороны, мой прототип не “Айова”, “Георг пятый”, “Бисмарк” или там “Джулио Цезаре”. Не “Цесаревич”, “Бородино” или “Александр Третий”. Не “Марат” или “Парижская коммуна”. Наконец, не “Ямато” или “Конго”. Я — линкор Тумана “Советский Союз”, и это наверняка не просто так…

Поле Клейна расширяется примерно на пять кабельтовых в стороны. Несколько близко подошедших торпедоносцев цепляют оранжевый купол законцовками; на их скорости фатально. Кто-то врубается в бирюзовую волну, кто-то лишается плоскости, оторванной точно по механизму складывания. Еще один врезается в сам купол и открывает счет разрывам на нем.

А потом самолеты разбегаются в стороны, и я едва успеваю снять поле Клейна. На установленной высоте начинают срабатывать ядерные заряды. Сразу четыре штуки, “коробочкой”, чтобы огненный шар от одной бомбы не уничтожил соседнюю, чтобы та сработала тоже.

Надо мной тридцать метров соленой воды, только клотики торчат с навинченной приемной горловиной. Приемная горловина дрожит от напора: чертова прорва энергии! А у меня именно для нее имеется пылесос. Маленькая, можно сказать, ручная, черная дыра. Не на продажу, для себя только. Почитал тут Фейнмана и Хокинга на досуге, сделал для проверки усвоенного. В хорошем хозяйстве все пригодится.

Счетчик заряда, правда, у меня так себе, по вторичным эффектам. И физик я не очень, и времени сделать качественно не хватило, даже так едва успел к бою. Вот и думаю: вроде бы и набралось энергии для оснащения Туманного Флота аватарами, но лучше подстраховаться. Не хватит миллиэлектронвольта от расчетного, и судьбу твою Эйнштен с Капицей не предскажут.

Короче, дорогие патриоты, мне нужна вторая волна.

* * *

— Нужна вторая волна, сэр! Он закрыт каким-то куполом или полем. Защитным полем, сэр. Выглядит, как оранжевая полусфера из шестиугольных плиток. Сработали все заряды. Да, сэр, сработали штатно. И огненный шар, и ударная волна, все в наличии. Но непохоже, чтобы это хоть как-то повредило купол. Да, сэр. Принято возвращение на палубы, сэр…

Голос пропадает со щелчком. Адмирал обращается к единственному на весь флот человеку в штатском:

— Профессор, вы все слышали. Что посоветуете?

Профессор некоторое время молчит. Затем начинает отвечать медленно, негромко, вынуждая моряка ловить голос в шуме, среди большого зала Боевого Информационного Центра, называемого военными коротко БИЦ:

— Сэр… Исходим из того, что физика у нас и у них все-таки общая. То есть, применяемое им оружие либо защита могут быть нам пока неизвестны, но не могут быть невозможны.

Профессор берется за подбородок и замолкает еще на несколько мгновений. Затем говорит уже громко, уверенно:

— Сэр, любое защитное поле либо поглощает энергию удара, либо ее отражает в той или иной пропорции. Но идеального отражателя не существует, и какая-то часть энергии все равно достанется щиту. Следовательно, в обоих случаях защиту можно перегрузить. Перенасытить. Ядерный взрыв не справился, но это все-таки тактические боеприпасы. У нас же есть кое-что и помощнее, верно?

Адмирал благодарит за совет молчаливым кивком, отходит чуть подальше, к месту оператора, наклоняется и отдает приказ. У них на флоте “формы” всего лишь В61. Сто семьдесят килотонн, “сдвойки” не грузили. А вот на “Больших птицах” есть бомбы В53, до девяти мегатонн. Что такое “большие птицы”? Это лучшие в мире стратегические бомбардировщики В-52.

* * *

Лучшие в мире стратегические бомбардировщики В-52 ревут недалеко, за колючей проволокой. Четырехкилометровая бетонированная взлетная полоса, сухая аризонская степь. Одноэтажные низкие и плоские домики военного городка. У ворот, перед въездом в часть, высокий блондин в отглаженной парадной форме прощается со стройной, очень крутобедрой девушкой, судя по прямым черным волосам и профилю — с индианкой из коренных. А судя по единственному пончо на плечах, по босым коричневым ногам, по бахроме и фенечкам — из какой-то хиппи-комунны. Пара выглядит превосходно, и бегущие на сирену пилоты завистливо вздыхают.

Индианка шепчет:

— И вы полетите туда… И будете бомбить?

— И полетим и будем. Я даже не стану отнекиваться, что сам-то я оператор огневой точки, воздушный стрелок. Против меня на истребителе не мирный житель, а офицер, летчик-истребитель. Но мы экипаж, мы команда. Именно потому, что мы, в случае чего, безо всяких рассусоливаний нажмем на кнопку, коммунисты на нас и не кидаются.

— Ну да, вам тут наговорили про коммунистов. А знаешь, когда срубят последнее дерево и выловят последнюю рыбу, все поймут, что доллары нельзя есть.

— Я парень с фермы, ты же помнишь, как мы познакомились. И я не сильно разбираюсь в том, что вам там рассказывают в университетах. Но я знаю точно, коммунисты вводили войска в Будапешт, пятьдесят шестой год. В Прагу, шестьдесят восьмой. И в Кабул, семьдесят девятый. Получается, каждые одиннадцать-двенадцать лет большевики куда-нибудь вводят войска. Вот. Это есть факт… Слушай, нам что, в такой-то момент и сказать нечего?

Девушка хмыкает:

— Мне всегда казались удивительными ваши самолеты. У них колесики, как у машины, четыре опоры, настолько широкое брюхо… И только под крыльями маленькие стойки. Куда они деваются при взлете?

— Ну ты как спросишь, я даже не знаю, что сказать… Складываются.

Пара чуть переступает по горячему асфальту — синхронно, как в танце. Индианка молча прижимается плотнее, и стрелок шепчет ей в самое ухо:

— Пойдешь за меня?

— А… Пойду.

— Просто дождись меня, хорошо? Не променяй на какого-нибудь пустобреха из этих ваших волосатых. Дождешься?

Девушка молча вжимается в китель и сопит, сдерживая слезы. Нельзя же сказать: я-то дождусь, это ты не вернешься!

Потом она крепко целует парня, отталкивает и бежит через дорогу к белому раздолбанному пикапу. Ныряет на пассажирское место, машет рукой. Старуха-индианка за рулем, выдохнув из курительной трубки здоровенный клуб вонючего дыма, втыкает передачу — и пикап, дернувшись, выстрелив таким же клубом дыма из выхлопной трубы, катится со скрежетом по превосходному асфальту федеральной дороги. Здесь, у авиабазы, все дороги федеральные.

— Ну вот, — говорит старуха, отъехав миль на пять, — можешь начинать плакать.

— А он?

— Он любит небо. И он останется в небе.

* * *

В небе всего четыре самолета. Два ударных В-52Н, один регистратор со всевозможными приборами, модификации RB-52, и один штабной. Он тут ни к черту не нужен, да, похоже, какому-то воздушному генералу загорелось получить красивую строчку в личном деле. Участвовал в боевых действиях, не хрен собачий. Почет, уважение, да и выплаты не помешают.

Первая контрольная точка — эсминец флангового дозора Четвертого Флота. Его внизу не различить, но есть пока что радиосвязь — мелкие взрывы по сто семьдесят килотонн ионосферу не покорежили. Опознались, получили данные для корректировки. Легли на боевой курс.

В отсеках “Больших птиц” не тонкие изящные иголочки В61. Самолеты несут по две старушки В53, выглядящих на свои годы. Толстенные, здоровенные, взглянешь и сразу видишь — никакое это не “изделие”, не “форма”, и уж точно не “серебряная пуля”. Это Бомба, просто, без экивоков, с заглавной буквы.

Каждая “птица” несет пару Бомб. При подрыве на расчетной высоте старушка В-53 образует огненный шар диаметром пять километров — а на пять километров линкор не отпрыгнет, не кузнечик. Запас, для гарантии, вчетверо, той же “коробочкой”. Сплошной огонь по площади сто квадратных километров. Точность, правда, не очень, особенно по движущейся цели. Но Миротворец далеко от любого клочка суши, а океан… Океан перемалывал и не такое.

Единственное, о чем беспокоятся экипажи — не заметит ли Миротворец их птичек на подходе? То есть, уже заметил, скорее всего. Если он способен сбивать спутники, то, наверное, и обычные зенитные ракеты имеет. И тут придется полагаться на вторую волну штурмовиков, которые именно сейчас должны связать боем линкор, не дать ему выскочить из-под ковра четырех Бомб.

Вот и второй эсминец. Триангуляция, место проверено, рассчитан боевой курс, время сброса установлено, введено в электронику Бомб. Пошел отсчет. Вон внизу пятнышками ордер Седьмого флота, все три авианосца. И горелый некогда “Форрестол” CVA-59, по прозванию “зажигалка”; и отличник боевой и политической “Рейнджер”, CVA-61; и “Констеллейшн”, CV-64. С авианосцев поднимается вторая волна — она пойдет параллельным курсом, но ниже, экранируя “больших птиц” от систем обнаружения Миротворца. Бомбы-то придется бросать с тормозными парашютами, чтобы самим успеть смыться. А медленную и большую цель зенитчики легко распотрошат из обычной ствольной артиллерии.

Зато вольфрамовый лом, падающий по суборбитальной траектории километров с пятидесяти, на гиперзвуковой скорости, никакая зенитка не собьет. Электроники в гвозде никакой, помехи куску металла безразличны, и свернуть его с курса может одно лишь прямое попадание такого же быстрого и тяжелого снаряда, а попробуй-ка вычисли перехват с точностью до сантиметра за несколько секунд! Его же сначала увидеть надо, а площадь рассеивания у иглы настолько маленькая, что радар ее просто-напросто не видит.

В теории, радар может увидеть облако плазмы перед раскаленным носом падающего лома. Но настроенная на определенные характеристики сигнала умная машина паразитную отметку не покажет. И без того все небо в попугаях, первая волна садится на заправку, лихорадочно поднимается вторая, а еще истребительное прикрытие, а еще “Большие птицы” там, на высоте пятнадцать километров.

Пакет вольфрамовых игл накрывает их первыми. Алюминиевый фюзеляж не защита — три самолета исчезают с радаров за одну секунду. Какое-то время держится отметка четвертого самолета: огромный бомбардировщик вошел в плоский штопор и несется к воде кленовым листом. Но вот и его конструкция не выдерживает перегрузок; разрыв, куски; отметка пропадает с радара. Нечего засорять информационный экран засветками от кучи медленных осколков, осколки безопасны.

Обычно да — но сейчас в отсеках сбитых В-52 падают Бомбы, успевшие встать на боевой взвод, на подрыв при ударе.

Затем вольфрамовые иглы продолжают свой путь вниз. Тридцать ракет, в каждой пучок из девяносто трех игл. Эллипсы рассеивания накрывают все четыре авианосные группы. Алый Линкор наводил ракеты гравилокатором, ему помехи в эфире от атомных взрывов нипочем. И потому центры эллипсов безошибочно ложатся на зону “THE STREET” каждой палубы.

У советских матросов есть вторая специальность — маляр. У американских матросов такая специальность — огнеборец, firefighter. Обычным пожарным в голову не придет бросаться на огонь в железных кишках авианосца, где со всех сторон боеприпасы, авиатопливо, перегретый пар из турбин; радиация, наконец!

Но никакая храбрость ничем помочь не в силах. На палубах десятки самолетов первой волны, вернувшейся только что — кто в зоне “JUNK YARD”, кто еще на полосе, кто уже на катапульте. Кого тащат на старт, кого пока заправляют.

Металлический град!

Палубу заливают реки авиационного керосина. Защитное орошение не успело даже включиться: удар иглы тяжелого металла, прилетевшей из самой стратосферы, высвобождает больше энергии, чем взрыв тротила такого же веса. Так что, если стержень прошел все палубы и проткнул днище, это еще удачное попадание. Всего лишь дырка сквозь все палубы, всего лишь фарш из оборудования и людей!

А вот если стержень влепился в прочные шпангоуты набора, в защиту или в сам реактор, в массивные турбозубчатые агрегаты, в склад боеприпасов…

Надстройки авианосцев пережеваны, измолоты — они в самой середке эллипса рассеивания. Из каждых девяноста стержней сюда пришло сорок пять. Авианосцы тонут, и спасать их некому. Вольфрамовый стержень, задевая человека даже краем огненного шлейфа, оставляет лишь закопченые металлические пуговицы с оплавленными нашивками.

По летной и ангарной палубам разливается топливо. Искрит рваная проводка. Что-то происходит в реакторе, шестьдесят четыре миллиметра кевлара его не защитили — да и не смогли бы. Самолеты на подломанных ногах. Пар из разбитых турбин и катапульт. Где-то упали пожарные завесы, где-то автоматика уничтожена. Огоньки, огни, языки пламени — и вот клуб огня до самых небес!

А снизу быстро, неумолимо поднимается вода. Тройное дно превратилось в сито. Живые прыгают в океан и гребут как можно дальше.

Подбирать их особо некому, потому что ракет запущено три десятка, и крейсерам тоже прилетело от щедрот. Ладно бы еще крейсера имели бронирование, как встарь, от снарядов собственного калибра. У нынешних даже надстройки алюминиевые — а этот металл, между прочим, прекрасно горит, о чем известно любому сварщику. Да и вообще любому рукодельнику, хоть раз варившему металл с помощью термитных свечей. И потому крейсера тоже кренятся, садятся кормой или носом, отчаянно тушат пожары, создают рубежи подкреплений по уцелевшим переборкам или палубам. Скорее всего, на воде они удержатся — но и помочь никому рядом не смогут.

Буксиры-спасатели, госпитали и вообще плавучий тыл на этот раз, по уставу, в шестидесяти милях от ордера. Именно чтобы не попасть под удар. Устав, вдолбленный в US Navy сорок лет назад японцами, сработал. Спасатели целы и по прибытию окажут помощь.

Но все они так далеко! Шестьдесят миль двадцатиузловым ходом — целых три часа; на воде уже только громадные костры гибнущих авианосцев, да в нескольких местах севшие по башни крейсера. Эсминцы снимают людей, бесстрашно подходя борт-в-борт — и получают по верхним палубам шрапнель раскаленных, радиоактивных осколков от внутренних взрывов.

Паровой взрыв куда страшнее атомного. В атомном взрыве радиоактивные материалы сгорают — а паровой взрыв раскидывает куски реактора с активным топливом; вот как его вымыть из щелей и закоулков корабля? Как его там, для начала, заметить? Хорошо, когда есть время ходить с дозиметром — а когда поток носилок и спасенных с крейсера?

Злое дело война!

Пилоты второй волны узнают о гибели флота по внезапно замолчавшей радиосвязи. Правда, они думают, что флот нашли обычные ракеты, виденные первой волной. Но разницы-то никакой. И все сорок пилотов, не сговариваясь, направляют самолеты на проклятый оранжевый купол, на отвратительный шанкр, сифилитичный прыщ. Теперь это личное; каждый пилот сегодня превосходит себя в маневре, в расчете, в точности сброса “изделия”.

И очередная “коробочка” с удивительной синхронностью срабатывает на установленной высоте подрыва.

* * *

На установленной высоте подрыва сработали еще заряды. Лавина даже не света, сплошной поток чистой энергии. Монолитный огненный шар. Не приготовь я заранее пылесоса, тут бы только нырять на километр под воду — и то не факт, что помогло бы, вода-то несжимаема.

Но пылесос в наличии, накопители тоненько гудят от вливающегося потока. Жаль, что из моей установки нельзя сделать купол. Ведь что такое поле Клейна? Это набор из множества бутылок того самого Клейна, который вовсе не пивовар, не винодел, а математик. Вот он однажды составил математическое описание некоего пространства, у которого везде вход — но нигде не выход. Система “ниппель”, только на уровне физического закона. Обычная защита Туманного Флота представляет собой набор таких бутылочек, между которыми во время боя приходится переключаться. Ну и перенасытить эти бутылочки тоже можно, после чего защита исчезнет.

Я же собрал, условно говоря, большую бутылку с широким горлышком — но единственную, к минимизации непригодную. Зато ну очень емкую! Четыре в первой волне и четыре во второй, восемь по сто семьдесят килотонн. Почти полторы мегатонны. Для сотворения мира не хватит, формула е=мс2 не велит. Зато проколоть отверстие между мирами, вызвать переток энергии, хватит вполне. А потом на этот прокол заводится мировая линия — и вот, энергии для постепенного пробуждения аватар на всех кораблях Туманного Флота уже достаточно. Дело не мгновенное, зато надежное. Ядра бы еще научиться творить, а то что я все один да один… И неуютно здесь. Кидаются, вон, чем попало…

Пока я так и сяк ворочал свои конструкции, за горизонтом, примерно в той стороне, откуда прилетали обе волны штурмовиков, поднялись вполне узнаваемые грибы. Раз, два, три, четыре. Горшков помог? Это же Третья Мировая! И слушать радио бесполезно: у меня на голове только что полторы мегатонны сработало, а там вообще что-то здоровенное, раз гриб за двести километров наблюдается, и не один — четыре. Ионосфера всмятку, новости не узнать.

Впрочем, инверсионных следов нет — а в случае массового обмена баллистическими должны быть, погода великолепная, небо синее до самых звезд, ни облачка.

Нет, пожалуй это не друг дружку, это меня пытаются грохнуть. Придется валить отсюда. И желательно в другой глобус, не успокоятся же.

Тем более, что первая задача выполнена, процесс формирования аватар запущен, сеть событий ощутимо трясет. Мировые линии величественно раскачиваются, порождая на стыках узелки, узлы и аномалии. Ох, сколько народу сейчас попадает кто куда; надеюсь, что жизнь их поменяется все-таки в лучшую сторону.

Но с ними-то ладно, а вот как мне теперь СССР спасать?

Одно, что добежать до Владивостока не выйдет, если перед этим Западное Побережье Америки не выжечь до скального основания. А и добегу — Третья Мировая. Не сейчас, так позже. Когда мои сведения Союз усвоит и переварит. И, пока Союз мою информацию поймет и применит, заокеанские друзья сложа руки не усидят. Я вот Горшкову одно только письмо и отправил — а полторы мегатонны сразу, да еще за горизонтом черт знает сколько рвануло… Этак и спасать окажется некого!

Второе, немаловажное. Советский Союз огромен. Инерция у него колоссальная. Даже сейчас, когда мое ядро места себе не находит от перепляса мировых линий, Союз остается глыбой, неподвижной скалой, непроницаемым клубком наглухо, насмерть переплетенных связей. Сдвинуть это — надо вырастить поколение. Не меньше двадцати лет, пока воспитанные по-новому люди не займут ключевые точки. Да и людей таких нужно… Черт, у меня даже плана нет! Ни расчетов, ни стратегии! Вот чем надо было заниматься, а не авианосцы топить!

Но теперь хныкать поздно, потому как есть еще и третье.

Третье — мой прототип не “Айова”, “Георг пятый”, “Бисмарк” или там “Джулио Цезаре”. Не “Цесаревич”, “Бородино” или “Александр Третий”. Не “Марат” или “Парижская комунна”. Наконец, не “Ямато” или “Конго”.

Я — линкор Тумана “Советский Союз”.

Мне отступать некуда. Если глыбу нельзя сдвинуть вручную, надо какой-то механизм. Лом, рычаг, лебедку, кран…

Кран! В последнем сне, про котов, где мы по решетчатой стреле крана прыгали… Как там Корабельный сказал: “…Сейчас накренится вправо, а потом на столько же влево.”

И тут в голове как-то сложилось все сразу. И звенящий от переизбытка мощности накопитель. И величественные качели мировых линий. И понимание, что повернуть русло ручья стократ проще, чем русло Волги в нижнем течении.

А главное, герб на боках. Самый-самый первый герб: молот, книга и плуг.

Сэр Исаак Ньютон велик. Всего-то яблоком по голове, а какой результат. Ему бы эти полторы мегантонны, он бы, небось, давно уже Общую Теорию Всего составил. Ну, если бы выжил, это понятно. Увы, великие о нас не позаботились, и придется пользоваться движением струн вслепую, по неким общим соображениям.

Итак, нам нужно попасть во время самого первого герба. Восемнадцатый год. Сегодня восемьдесят второй. Разница шестьдесят четыре года. Дождаться там созревания аватар, это лет пятнадцать-семнадцать. Союз тридцать третьего отличается от РСФСР восемнадцатого намного больше, чем СССР девяностого от СССР же семьдесят пятого. Восемнадцатый год еще не сплошная глыба связей, не слипшиеся намертво макароны. Там кипяток, хаос, там еще никто не видит границ возможного.

Там есть шанс.

Решившись окончательно, я отключаю магниты на своей мини-черной дыре, и переход открывается.

Внешние же наблюдатели видят, что корабль исчезает в огромной вспышке.

* * *

— … В огромной вспышке! Сэр, получается, мы все же сделали его! Мы дьявольски круты, сэр! Гип-гип-ура! Всем сосать!

— Напоминаю о дисциплине радиосвязи!

— Сэр, мне плевать, господин полковник, сэр. За такое я отсижу под арестом сколько положено! Мы его сделали, сделали, сделали! America kick ass!

* * *

— Ass, это без сомнения. А вот кто там кого kick, еще вопрос. Джимми, черт побери, ты веришь, что эта новая Хиросима имела смысл?

— А что такое, Сэм?

— Мы буквально позавчера из Чили, из обсерватории Аресибо. Клянусь тебе, в Аргентине нет и не было никакой эпидемии. У Чили огромная граница с Аргентиной, случись что на самом деле, и от Антарктиды до Амазонки не осталось бы живого человека. Так что все эти вопли чистая выдумка.

— Но это же распубликовано во всех газетах, Сэм! Во всех, от бульварного листка, до The Financial News. Кто же мог скупить все газеты сразу? Все телевидение?

— Правительство, некому больше. И, видимо, не только наше, потому что испанские газеты врали то же самое. Возражали одни лягушатники, но эти всегда смотрели налево.

— К черту лягушатников! Сэм… О боже! О боже всеблагой! Так вот почему…

— Почему что? Джимми! Ты куда, Джим? Подожди!

Бармен положил руку на плечо подскочившего парня:

— Сэр, не стоит за ним гнаться. У него брат служил в стратегической авиации.

— А… Те четыре “The Big Bird”?

Бармен молча поставил новый стакан:

— За счет заведения.

— Подождите… Что вообще здесь происходит?

Бармен огляделся:

— Столики пока не заняты. Окей, сэр, я расскажу вам. Но прежде скажите, кто вы?

— Я ученый, физик, Сэм Хопкинс из Юты. Занимаюсь… Э… Гравитационными волнами, немного теорией струн. Все заграничные программы сотрудничества вдруг оказались почему-то свернуты, и теперь я… Э-э… Хм… В общем, ищу работу в связи с последними э-э… Событиями.

— Вы совершенно верно понижаете голос, мистер физик. Сегодня, сэр, вокруг такая стрельба по уткам — куда там Салемскому процессу! Комиссия по антиамериканской деятельности подняла голову, да так, что я вспомнил рассказы тещи о Мао Цзедуне. Ходите осторожно, сэр — мы же все-таки рядом с авиабазой. Один-два федеральных агента запросто могут вас услышать, а сегодня к словам совсем другое отношение… Прямо как у sovietsky.

Молодой физик посмотрел недоверчиво, но выпил, едва не проливая виски на помятый дешевенький костюм. Успокоившись, вытащил пятидолларовую бумажку:

— Наливайте. И принесите что-нибудь закусить. Военный борт, винтовой. Летел долго, из еды одна лишь минеральная вода. Значит, Брайан…

Бармен принес тарелку с вяленым хамоном: беженцы из Мексики строгали и вялили его не хуже испанцев.

— Да, брат вашего приятеля участвовал в том самом рейде. Упокой господи его душу!

Ученый выпил, бармен только чуть пригубил:

— Не обижайтесь, добрый сэр. С каждым пить, сами понимаете, не выдержу. Опять же, тут авиабаза. Я сам из морской пехоты, но десантура здесь пьет ничуть не хуже. Разве что в память Брайана, жаль его девчонку.

И сразу переменил тему:

— С другой стороны, на физиков сейчас огромный спрос. Нужны новые бомбы, самолеты, всякие там детекторы-компьютеры, бог знает, что еще. Обратитесь в армию, “серые” возьмут наверняка. Конгресс открыл финансирование всему, закрытому еще при Никсоне. Обсуждается даже боевая космическая станция, настоящие “Звездные войны”, как в кино.

— В армию… А что, “Боинг”, “Макдоннел-Дуглас”, “Нортроп” не набирают людей?

— Чего не знаю, про то не вру. Но вы легко можете проверить: в паре миль отсюда офис “Макдоннела”.

* * *

Офис “Макдоннел-Дуглас”, вполне объяснимо расположенный возле испытательной авиабазы, встретил Сэма приятной свежестью. Молодой физик смущенно выбил от пыли пиджак, салфеткой отер туфли. Девушка-регистратор, похихикав, предложила ему расческу.

— О, вы очень добры ко мне, — Хопкинс уложил вспотевшие волосы, несколько раз протер влажными салфетками лицо и шею.

— Вы так спешили?

— Я только сегодня из Чили. Я узнал о гибели друга и не могу оставаться в стороне… От всего этого.

— Вы знали Брайана?

— С детства, фермы рядом.

— У нас ему все завидовали, такую девчонку отхватил. Вы, кстати, ее не видели?

— Нет. Меня привезла старая индейская ведьма, дымящая побольше своего рыдвана… Как вы полагаете, шеф примет меня?

— Я сейчас узнаю, — девушка подняла трубку и заговорила в нее вполголоса, давая гостю минутку осмотреться.

Офис как офис: гладкие серые стены, кондиционер, зеленое растение в кадке — Сэм бы не отличил фикус от кактуса, — стойка регистрации, девушка в синем офисном костюме, белейшей рубашке и фирменном сине-красном галстучке.

Девушка положила трубку и кивнула на дверь слева, ореховую, безо всякой таблички. Сэм вздохнул, вознес краткую вступительную молитву и решительно нажал ручку.

— Входите, юноша, не стесняйтесь. Анна сказала, вы ищете работу?

— Сэм Хопкинс, Юта. С кем имею честь?

— Харди Орейра, Техас. Располагайтесь, придвигайте стул поближе. Вы ученый, к тому же физик. Наверное, вы хотели бы получить место в нашем исследовательском департаменте?

— Да, сэр. Более того, я входил в группу оценки результатов бомбардировки.

— Даже так… Анна, сделай-ка нам по чашке, с хорошей каплей бренди. Выводы засекречены?

— Выводы засекречены, но мое особое мнение — нет. Над ним просто посмеялись, даже не включили в протокол.

— И?

Девушка принесла пару невесомых чашечек, окутанных дивным ароматом настоящего ямайского “Блю Маунтин”. Орейра хлопнул свою не глядя. Хопкинс пил несколькими длинными глотками — хотя, казалось бы, что в той чашечке глотать?

Орейра не торопил, понимая, что собеседник набивает себе цену. Но куда мальчику перемолчать мужчину, закаленного женой и пятью дочками — физик не выдержал тишины первым. Отодвинул опустевшую чашечку:

— Он остался цел и ушел. Как вы понимаете, сэр, подробности лучше обсуждать в другой обстановке.

Харди поднялся и поглядел на тощего физика сверху вниз. Огромный, круглый, с пятнами пота на рубашке, с замятым фирменным галстуком, с намертво промасленными черными руками механика, с мексиканскими усами-щеткой; усы Орейра потеребил всей клешней, прогудел:

— Это меняет все дело. Жди здесь, я немедленно позвоню… К черту этих болванов, нужно звонить сразу на самый верх… Подожди.

Сэм подождал с четверть часа, выпив еще несколько чашечек превосходного кофе, только попросил, чтобы бренди столько уже не лили.

Вернулся Орейра:

— Парень, я добрался до самого вице-президента. Твой случай завтра обсудят на правлении, а послезавтра, самое позднее, получишь ответ. Есть где заночевать?

— Не искал, я только сегодня из Чили через Гондурас.

— А, я видел, как твой борт садился. Чертов Угги, так и не научился выравнивать, щенок… Но куда тебе можно позвонить?

Сэм поскреб свежую щетину:

— Наверное, в забегаловку перед воротами авиабазы. Не может быть, чтобы у того пройдохи-бармена не оказалось комнаты.

Харди развел руки — даже кисти оказались волосатые:

— Ты, конечно, можешь навестить еще “Нортроп”, но я бы попросил тебя все же подождать пару дней. Если нужны деньги, только свистни.

— Есть пока, с нами хорошо рассчитались. Окей, мистер Харди. Анна, ваш кофе превосходен… Как и все остальное.

— Нахал! — Анна поправила и без того гладко лежащие черные короткие волосы.

— На том стоим… До встречи.

Сэм поднялся и вышел на жаркое солнце. Снова вздохнул: белого пикапа в пределах видимости не оказалось. Ну и ладно, не только же старая ведьма возит на базу сигареты и картонки с пивными банками… Буквально через пять минут остановился грузовичок:

— Хей, бро, до главного курятника?

— К бару “Соленые слезы”.

— А, Мартин-романтик, знаю.

Сэм влез в нагретую кабину, поежившись от предощущения пота, опустился на раскаленное сиденье:

— Зачем тебе кожаный салон, это же не кабриолет? Матерчатый хотя бы не греется так.

Водитель подмигнул:

— Зато можно честно говорить любой девчонке, что у меня вся машина в коже.

Сэм хлопнул дверцей. Грузовичок резво взял с места и уже через десять минут высадил Хопкинса перед знакомым навесом. Полированное дерево, холодильники с “колой”, нарочито-грубое ограждение веранды, выгоревшее добела покрытие, на котором уже не различались полосы. Дощатый прямоугольный домик самого бара, вывеска черным по ржавому, резкие тени — аризонский полдень во всей красе.

Больше половины столиков занимали пилоты в форме, их девушки в платьях. По углам теснились группки угрюмых механиков, расходующих драгоценные секунды перерыва в медитации на высокие стаканы холодного пива. У стойки лениво тянул коктейль джентльмен в штатском, с неистребимо военной прямотой спины, свободной рукой перебирая бумаги в раскрытом дипломате. Бармен протирал стаканы и махнул Сэму белым полотенцем:

— Ну чево-куда, получил оффер?

Сэм припечатал к стойке никель-пятнадцатицентовик:

— Оранж, холодный. Я говорил с Орейрой, он звонил кому-то наверх, обещал ответ послезавтра.

— Они вам откажут, — не поворачивая головы, уронил джентльмен в штатском.

— Откуда вы знаете?

— Присядем за столик, — захлопнув дипломат, мужчина указал на дальний угол, — и я расскажу подробно.

— Сэм, потом подойди ко мне. Надо поговорить, — бармен подал обоим по высокому бокалу “мохито”.

Заинтригованный Сэм отошел и сел напротив джентльмена. Тот извлек из кармана щегольского пиджака пластмассовую коробку с кнопками.

— Walkman! — Хопкинс узнал новинку с выставки. — Японский мини-магнитофон, player, да?

Джентльмен протянул Сэму пластиковые капельки, помог вставить в ухо.

— Держится хорошо, не выпадет? Окей, вот колесико регулятора громкости, внимание, слушайте.

Джентльмен щелкнул клавишей “пуск”, и Сэм услышал вполне различимый голос Харди Орейра:

— … Но этот парень уверен.

— Он молод и мог ошибаться.

— Я проверил его. Дурака не взяли бы в комиссию по оценке результатов удара.

— Окей. Окей. Харди, сегодня офису не интересны проекты, отдача от которых или будет, или нет. Мы должны вырвать у “Боинга” тендер на воздушный старт. Это реальные деньги, надо просто нагнуться и подобрать их, понимаешь? Через полгода мы уже получим прибыль. Акционеры в оргазме, тебе и мне премии. А твой визитер предлагает нам ввязаться в гонку со сроком окупаемости более двадцати лет. Или пятидесяти. Или пятисот, черт побери!

В наушниках отдалось возмущенное сопение Харди. Потом его неизвестный собеседник заговорил уже тише и спокойнее:

— Ставлю ферму против цента, он же захочет работать над установкой переноса, прокола или телепортации, или как там ее назовут. Если уж он первым делом сказал тебе это свое особое мнение… Харди, скажи мне, почему комиссия даже не включила это “особое мнение” в протокол?

Орейра не ответил, и неизвестный продолжил:

— Потому, что это мнение никому не выгодно и не нужно. Флот и ВВС победили. Пришелец уничтожен. Аминь. Да здравствуют новые военные заказы. У нас все-таки свободная страна. Если хочет, пусть копает эту золотую жилу сам. Сам же и получит выигрыш. Все честно!

— А если он пойдет в “Боинг”? Да хоть в департамент вооружений?

— Там поднимут его досье и увидят, кроме прочего, что Сэм Хопкинс якшался с чилийскими левыми, водит знакомства с хиппи.

— Да какие там знакомства, подумаешь, девочки! Парню едва четвертак, и он же мормон, а тут свободная любовь… Ты бы устоял?

— Нет, разумеется, — неприятно-сально хохотнул неизвестный. — Но я-то не нанимаюсь на работу, а нанимаю, так что мне можно. Мистер Хопкинс же темная лошадка. Левак, умник, ненадежен. Опять же, мормон. Вот потому-то армия и не гоняется за ним с распростертыми объятиями.

— Да черт с ней, с армией. Вилли, а если завтра этот проклятый корабль вернется? И не один?

— Тогда тем более нет смысла завязываться с долгосрочными проектами. Харди, ты же не идиот, подумай сам. Какой смысл закладывать сад перед ураганом? Нужно оружие. Вот если этот парень согласится делать нам оружие, шеф возьмет его с радостью.

— Вилли, черт побери, я настаиваю.

— Окей, ты мой друг, и я сделаю, что ты просишь. Я лично доложу Старику все. И клянусь именем нашей с тобой матери-церкви, я доложу в наиболее выгодном свете. Но я спорю на свой последний зуб, что и он откажет.

Щелчок, шипение. Запись окончилась. Физик вытащил капельки-наушники и положил их на винипластовый стол негнущимися пальцами.

— У них есть мое досье?

Джентльмен кивнул:

— И мое. И вон его, Мартина Сью. Просто потому, что boys держит бар у ворот авиабазы.

— А вы… Кто?

Джентльмен приподнял уголки губ в пародии на улыбку — вышло, впрочем, неожиданно смешно, живо напомнив Сэму старого соседского бульдога.

— Я тот парень, который тебе поверил. Этого хватит?

— Нет. Я не стану работать на картель.

Джентльмен улыбнулся снова, теперь уже сделавшись похожим на волка в телеканале “Discovery”, и проскрипел нарочито-страшным голосом:

— In America you worked for mafia. In Soviet Russia mafia worked for you.

Сэм огляделся в полном изумлении:

— Вы… Вы русский шпион?

Джентльмен кивнул, уже не улыбаясь никак и ничем.

— Но мне же достаточно закричать, чтобы вас арестовали.

— Вы лишитесь надежды for realised you’re dream, — все тем же нарочито ломаным языком ответил собеседник. — А для меня арест всего лишь часть работы. Не самая приятная, но мои проблемы не идут ни в какое сравнение с вашими. Подойдите к бармену, он совсем не зря так поглядывает на вас и на часы.

Сэм заерзал. Шпион совершенно спокойно допил коктейль из своего стакана, махнул рукой бармену:

— Еще два мохито, Мартин, запишите на меня… Сэм, вы патриот вашей страны?

— Э-э… Наверное, да.

— Так почему бы и мне не быть патриотом своей? Или патриотизм привилегия одних американцев?

Сэм замялся. Отодвинул японский player. Поднялся:

— Простите, сэр.

Подошел к стойке:

— Мартин?

— Да, парень?

— Вы в курсе, что этот мужик — русский шпион?

По расширившимся глазам бармена Сэм понял, что мистер Сью ни о чем подобном не подозревал. И уж, тем более, не в сговоре с русским. Но тут бармен выдал такое, что Сэм чуть не упал прямо перед стойкой:

— Так тебе повезло, парень. Хватай в охапку своего русского и пусть он тебя срочно увозит отсюда. Усы приклеит, засунет в багажник, переоденет бабой или там посадит в подводную лодку. Если он правда шпион, так он разбирается во всяких подобных штуках.

— Какая подводная лодка в середине Аризоны!

— Тогда в подземную! Ты в курсе, что Джимми час назад арестован за антиамериканскую агитацию?

Сэм захлопнул рот. Сэм открыл рот. Проблеял:

— Джимми? Но его-то за что?

— Твой кореш ворвался прямо к полковнику, наговорил ему много нехороших слов, главным образом, за брата. И в конце добавил, что минуту назад общался с человеком из Аргентины, что там нет никакой эпидемии. Значит, им все наврали, а Брайан, следовательно, погиб совершенно зря. Придурки из комиссии подорвали задницы и кинулись тебя ловить, но им не хватило ума. Искали борт из Аргентины, а таковых не оказалось, ты-то летел, слава всемогущему господу, из Чили. В конце концов, ко мне все же пришли. Но я сказал, что ты в соплях и слезах выжрал галлон виски…

— Четыре с половиной литра? Один?

— Ну ладно, что уже, ирландцу и не приврать? Короче, ты пошел к девкам, но наверняка не дошел, уперся в колючку. И теперь храпишь где-то под забором, незаметный издалека. Придурки попрыгали в джипы и убрались на ту сторону колючки, а периметр у базы сам знаешь, огромный. Искать им не переискать. Минимум пара часов у тебя есть.

— А Джимми?

— Джимми под погонами, полковник не отдаст его штатским пидорасам. Сам расстреляет, но не отдаст никому. А если чечако схватят, например, тебя — лечить сломаные ребра будешь полгода, не меньше. И то, если пару раз допросят и выпустят, а то ведь и в трудовой лагерь попасть можно года на четыре. Тебе решать, но русского сам бог послал. В “антикоммиполицай” набрали мексов-иммигрантов, и теперь они отыгрываются, как могут, за все хорошее обращение с ними.

— А если мне тоже завербоваться? Вы же говорили, армейцам нужны физики.

Мартин хмыкнул:

— Во-первых, у входа наверняка уже кто-то ждет с твоим фото. Во-вторых, ты как это себе представляешь? Как в кино, сегодня утром пришел, а вечером уже в казарме? Два раза нет. Сначала интервью, потом тест Купера, потом доктор, прививки, документы… Неделя, не меньше. И то — получишь предписание и поедешь самоходом, а на вокзале тоже наверняка ждут. Предположим, до послезавтра ты отлежишься у меня на чердаке или там еще где. Но потом же “Макдоннел” все равно подаст копию твоих бумаг в местное отделение “Комиссии по антиамериканской деятельности”, ты и всплывешь, как мусор при промывке ячменя.

— Мартин… Вы меня точно не разыгрываете? Это же как у Бредбери в рассказе про раздавленную бабочку. Я вернулся в какую-то другую Америку, в параллельный мир. Что, больше нет никаких прав? Один gulag, как у большевиков?

Бармен отвернулся к посетителю, налив тому пива и отсыпав сухариков. Принял деньги, погремел кассой. Сэм, удивляясь собственному спокойствию, вернулся за столик, допил свой “мохито”. Русский шпион с непроницаемым лицом переворачивал газетные страницы биржевых котировок. Неужели он в самом деле не боится?

Сэм понял: не боится, потому что не один. Кто-то же прослушивал телефон. Кто-то сделал запись, кто-то сопоставил голоса в трубке и его визит. Кто-то подвез в бар этого джентльмена, опередив самого Сэма. Может, и водитель на обратной дороге подставной?

Утром весь мир казался простым и ясным. Работа кончилась — найду другую. Вот моя страна, вот мой друг, военный пилот, он защищает страну.

А теперь оказывается, что друг под следствием, что страна чья угодно, но не моя: моя бы не спустила в унитаз эпохальное научное открытие ради сиюминутной прибыли. Что на вокзалах ловят инакомыслящих, что за слова можно сесть в gulag на четыре года. Что все вокруг в масках, все не то и не такое, чем выглядит… Одно то, что в Америке, в земле свободы, свободы во всех ее смыслах, появился gulag!

Сэм поежился, но к бармену все же приступил с последним вопросом:

— Мартин, сэр.

— Да говори уж просто: Мартин. Сам видишь, какие дела.

— Вы служили в морской пехоте? На самом деле?

— Именно. Служил. Воевал во Вьетнаме. И да, парень, мы делали там все то, что показывал в кино Коппола. И еще очень много такого, чего даже он так и не осмелился показать — все равно никто не поверит. И там-то я начал задумываться над некоторыми вещами. Например, почему мы это делаем. На кой черт мы туда вообще влезли? Что мы этим выиграли? Но сейчас не время и не место вдаваться в подробности.

— И вы помогаете мне… Бежать?

— У коммунистов твои шансы больше половины, ведь зачем-то ты им нужен. Хотя, говорил же я, физики сегодня ходовой товар. А здесь твои шансы ноль!

Бармен сложил кольцо из пальцев.

Сэм еще раз обернулся: русский все так же безмятежно листал газету. Или прикидывался? Обеденный перерыв закончился, люди расходились. Пилоты шли к воротам части, их девушки к остановке служебного автобуса или на стоянку. Механики, закончив ритуал предвкушения, решительно втягивали в себя золотистое пиво, стремясь прочувствовать и запомнить каждую секунду перед возвращением в пыльные жаркие металлические потроха самолетов.

— Мартин, сэр… Но откуда это все? Почему? Комиссия, “антикоммиполицай”, проверки, досье?

Бармен с размаху ударил себя ладонью по лбу:

— Все забываю, что ты сегодня утром из Чили. Вы там вовсе газет не читали?

Сэм улыбнулся:

— Как они начали врать про Эболу, так мы их брезговали в руки брать.

— И ты совсем-совсем ничего не знаешь?

— А что я должен знать?

— Неделю назад в президента стреляли.

— Да не тяни же ты!

— Рейган убит.

* * *

— Рейган убит. Следовательно, наша договоренность исполнена.

— Безусловно, пан Збигнев. Счастлив сообщить, что Советы выводят войска из Польши. Варшавский договор аннулирован, ведь что это за “Организация Варшавского Договора” без Варшавы? И теперь Советам приходится склеивать разбитую вазу заново… Кстати, вы уже знаете, что вашу роль в освобождении Польши некоторые, скажем так, впечатлительные леди несколько преувеличили? Сняли роскошный репортаж, как ваша беззаветная борьба привела к развалу соцлагеря. Польские коммунисты же приняли все за чистую монету и заочно приговорили вас к расстрелу. Поберегитесь.

— Действительно польские коммунисты? Или…

— Пан Збигнев, как всегда, тонко понимает вопрос… Мы же договорились четко. Нам — новый человек в офисе. Вам — свобода милой Польши от “красной заразы”. На сегодня обе стороны обязательства выполнили. О вашей жизни речь вообще не идет.

* * *

— … Не идет и не может быть речи об уничтожении Алого Линкора.

— Постойте, Андрей Андреевич. А как же добытый нами по линии ПГУ фильм?

— Для комментария фильма слово имеет американский физик из группы оценки результатов бомбардировки, Сэм Хопкинс.

Хопкинс вошел; странное дело — волноваться он практически сразу перестал. По молодости, его еще не посылали выбивать из инвесторов и спонсоров гранты. Но рассказов о том, как себя подать, он слышал немало и хорошо представлял, что сделает.

Киномеханик оказался вполне толковым парнем, они быстро договорились, что команды на ускоренную перемотку вперед и назад Сэм подает правой рукой. Красную с золотым тиснением папку Сэму вручили чисто для солидности — свои выводы он прекрасно помнил и без бумаги.

Ну, а кремлевские переводчики знали английскую грамматику, к стыду Сэма, намного лучше, нежели он сам.

“Относитесь к этому, как к обычному interview,” — посоветовал тот самый джентльмен из аризонского бара, оказавшийся, как Сэм и предполагал, офицером здешней разведки. Только не KGB, другие какие-то три буквы; Сэм их от волнения не запомнил. Еще шпион добавил: “Просто собеседовать вас будет лично президент компании, а не промежуточные ступени. Так вам же и лучше, меньше ожидать, пока ответ спустится по инстанциям”.

За столом Сэм увидел трех человек. Военный в черном кителе с золотыми нашивками чуть не под горло, Сэм про себя обозначил его “Адмирал”. Старик в сером пиджаке с красным значком на лацкане, наверное, что-то значившим — так и будет, “Старик”. И пожилой человек в черном шерстяном костюме, в очках с тяжелой черепаховой оправой; очки он сразу же положил перед собой на красную папку, поднявшись и протянув Сэму руку. Тот пожал протянутую ладонь, снова прослушав от волнения, кто это удостоил его высокой чести, а про себя окрестив его “Черепахом”. Пожилой вернулся на свое место, переводчик устроился слева перед столом. Сэм поднял правую руку и за стенкой включился проектор.

— … Как видите, господа, сначала имело место срабатывание всех четырех зарядов. Оранжевый купол не претерпел никаких изменений. Допустим, что купол является абсолютной защитой, и его содержимое неизменно. Но вода вокруг обязана была испариться и подняться грибом. Всем известны кадры испытаний с операции “The Crossroad” — при подводном и надводном взрывах гриб возникает все равно, различие только в форме. Здесь никакой гриб не возник, ни при первом срабатывании четырех зарядов, ни при повторном, — Сэм жестом приказал перемотку вперед, и механик послушно выполнил.

— Следовательно, я прихожу к выводу, что значительная часть энергии была поглощена либо указанным куполом, либо иным устройством Алого Линкора. Любой физик, увидевший подобный фильм, придет к таким же выводам. Однако далее мнения расходятся. Мои коллеги полагают, что энергия восьми зарядов по сто семьдесят килотонн, в сумме одна мегатонна триста шестьдесят килотонн, привела затем к взрыву Миротворца, что мы наблюдаем вот в этой вспышке, после которой уже нет никаких признаков корабля. Зато имеется в полном объеме гриб высотой сорок девять километров, ударная волна, достигшая берегов Аляски и Антарктиды, и прочие несомненные признаки выделения энергии.

Механик снова подогнал нужные кадры.

— Съемка велась ультрасверхбыстрой камерой на специальную пленку высокого разрешения, применяемую для фиксации результатов ядерных испытаний. Также работали регистраторы излучений и другие специальные приборы. Общий анализ всех данных показал…

Тут Сэм спохватился, что говорит все же не перед ученым советом, а перед людьми, вряд ли читавшими Понтекорво или даже слышавшими о существовании такого человека.

Хопкинс показал проектору “стоп”.

— Джентльмены, позвольте мне сказать просто. Допустим, что мы выстрелили зажигательной пулей в бочку с порохом. Бочка взорвалась. В облаке взрыва мы найдем частицы пороха и составляющих его веществ, частицы бочки и составляющих ее веществ — дерева, если бочка деревянная, и металла, если бочка металлическая.

Сэм оглядел слушателей: те выглядели благосклонно-заинтересованными. Тогда он чуть понизил голос, чтобы вынудить прислушиваться, чтобы обострить внимание, и произнес четко, раздельно, давая время переводчику подобрать слова:

— Но мы не встретим ни пластика, который сгорел бы при взрыве, ни золота, ни урана, которые на Земле вообще встречаются, только вот в нашей бочке с порохом их не было. Допустим, неизвестно, из чего состоял сам Алый Линкор. Пускай даже бочка была золотая с урановыми обручами. Это маловероятно, только и сама ситуация выходит за рамки обычного.

Сделав еще паузу, Сэм поднял обе ладони перед собой и как бы разгладил нечто невидимое:

— Но мы не можем встретить в продуктах взрыва такие минералы или соединения, которые не способны существовать в кислородной атмосфере или в условиях земного тяготения. Они бы окислились раньше. А они, тем не менее, в результатах анализа есть. Вопреки всему, что мы до сих пор знали о физике. Вот какой пример, джентльмены. Понимаете ли вы меня?

Троица переглянулась и Старик прошелестел:

— Допустим.

— Да, безусловно, — Адмирал открыл собственную папку, и Сэм невольно улыбнулся: у Адмирала там тоже лежал единственный чистый листик, для солидности.

— И что дальше?

— Если Миротворец, простите, Алый Линкор, взорвался… Конец истории. Но если нет — куда он делся?

— Утонул?

— Третий Флот обследовал дно. — Адмирал закрыл свою красную папку, вздохнул:

— Ничего не обнаружили. Списали на то, что в эпицентре никто не выживает. Скажите, мистер… Хопкинс.

— Да?

— Может ли сложиться ситуация, когда эти опасные вещества находятся в упаковке, а взрыв ее разрушает. И тогда мы видим их спектральные линии?

— Простите, сэр, — Сэм свел руки кончиками пальцев, — но я привел аналогию из химии, и вы также приводите пример из химии. А тут физика. Тут не порох, фтор или кислород, а элементарные частицы, их следы, их продукты распада. Простите, здесь масса технических подробностей. И вот это я бы уже хотел обсуждать с вашими учеными. Возможно, потребуется построить установку…

— Подождите, — снова прошелестел Старик. — Вы не сказали, куда по вашей версии девался Алый Линкор, и чем ваша версия событий объясняет эти аномалии.

— Очень просто, сэр. Я полагаю, что Алый Линкор зарядил свои накопители, поглотив энергию восьми взрывов, а затем телепортировался обратно в свой мир. Или в свое время. Или на свою планету. В общем, туда, откуда он взялся. Оттуда к нам и попали эти чуждые элементы, оставив следы в спектрах и на регистраторах частиц.

— Насколько вы уверены в своих словах?

Сэм поглядел на “мистера Черепаха” и ответил настолько твердо, насколько сумел:

— Достаточно, чтобы сбежать из родной страны к большевикам.

— И что же, большевики вас уже не пугают?

— Мне кажется, мы не сильно различаемся. Скажите, сэр, если бы Миротворец нес на себе американский герб или флаг и стремился попасть в Америку, неужели вы бы не приняли мер, аналогичных нашим?

— Но мы же до сих пор не запустили по вам ракеты.

— Да, сэр, но вы все-таки ввели армию в Афганистан, и Чехию, и Венгрию.

Мистер Черепах нажал, вероятно, невидимую кнопку под столом, потому что сию же секунду в кабинет заглянул референт, выслушал краткий приказ и через несколько тягостных минут ожидания принес Черепаху некие сколотые скрепкой листы.

Тот перевернул верхний лист и протянул переводчику весь пакет.

— Что это?

— Это, мистер Хопкинс, — ответил переводчик, — список инцидентов, нарушений воздушного пространства над СССР американскими самолетами. Зачитывать?

Сэм помотал головой:

— Черт возьми. Шесть листов! Окей, верю.

— Когда сможете предъявить мне такой же список нарушений советскими самолетами, — Черепах едва-едва обозначил улыбку кончиками губ, — американского воздушного пространства… Тогда поговорим на равных. А сейчас давайте вернемся к теме. Вы хотите сказать, что Америку не интересует ваша теория?

— Но, сэр… — Хопкинс чуть было не ляпнул “сэр Черепах”.

— … Это еще не теория. Всего лишь предположение. Гипотеза, которая может быть как доказана, так и опровергнута. Стройная законченная теория их бы заинтересовала, но тратиться на проверку гипотезы они решительно не согласны. У вашей разведки есть запись обсуждения именно данного вопроса людьми, отказавшими мне в работе.

— Кто? — прошелестел Старик.

— “Макдоннел-Дуглас”, - Черепах поморщился, сделавшись окончательно похожим на кличку.

— Козлы, — буркнул Адмирал, снова открыв декоративную папку.

— И что же вы хотите за вашу самоотверженность? — без улыбки спросил Черепах.

— Денег? Наград? Ученых званий? Не стесняйтесь, вы вполне заслужили это самим фактом перехода на нашу сторону. Особенно сегодня, когда мы пугало и угроза для всего якобы свободного мира.

Хопкинс чуть прищурился:

— Сэр, я больше всего хотел бы проверить свою гипотезу. Работать в одном из ваших институтов, общаться с вашими учеными — я знаю, что они весьма сильны. Хотел бы построить экспериментальную установку и создать переход. Ведь мы теперь знаем, что он возможен!

— Знаете или все-таки предполагаете?

— Простите, сэр. Я позволил себе выдать желаемое за действительное. Сэр, но если вы хотите извлечь из меня пользу для пропаганды, меня нельзя секретить.

— Верно.

— А если так, я хочу иметь возможность послать хотя бы единственное письмо без цензуры. Я не так наивен, как выгляжу, и понимаю, что его все равно просмотрят. Но я хотел бы все же, чтобы оно дошло. Неважно, что я там напишу.

Люди переглянулись — точь-в-точь ящерицы за стеклом террариума, медленно, рывками поворачивая головы и рывками же возвращая в исходное положение.

За дверью кабинета послышались торопливые шаги. Затем дверь открылась, ударившись о стену. Крупными шагами вошел мужчина помоложе всех собравшихся лет на двадцать, несколько лысоватый, округлый, в таком же костюме, как у Старика, и протянул Черепаху листок. Тот прочитал, передал Старику; затем листок перешел к Адмиралу.

Адмирал захлопнул окончательно свою игрушечную папку и внимательно поглядел на мужчину:

— Михаил Сергеевич, вы проверили написанное здесь?

Округлый непроизвольно подобрался, попытавшись вытянуться, и Сэм вспомнил, что говорили его попутчики. В СССР каждый мужчина считает честью и долгом отслужить в армии. Округлый между тем кивнул; ни вопроса ни ответа Сэм, естественно, не понял, но интонации не оставляли никаких вариантов. Пришла новость, и Адмирал уточняет, в самом ли деле так.

Михаил Сергеевич повторил утвердительный кивок, еще и добавил:

— Именно так, из посольства шифровка, только что передали.

Тогда Адмирал хлопнул о стол принесенным листком и засмеялся:

— Да пускай теперь этот мальчишка пишет, что угодно. Да всем разрешить, пускай хоть пишут, хоть поют, хоть языком балета изъясняются. Твою же мать, вот это дожили. Бжезинский, Збигнев, просит политического убежища!

— Удавил бы, — без внешних эффектов буркнул Андропов. Громыко неприятно улыбнулся:

— Зачем тогда убежище давать? Убивать нельзя.

— И не будем убивать, — Андропов нацепил очки в черепаховой оправе. — Но гроб закопать обязаны. Инструкция.

— Разрешите, — вклинился Михаил Сергеевич. — Господин Бжезинский за свою жизнь обещает нам дать самые полные и подробные показания, как именно, чьими руками, а главное — в чьих интересах, был убит американский президент, Рональд Рейган.

Услышав знакомое имя, Сэм встрепенулся, и Андропов приказал:

— Переведите все. А то еще подумает, что это мы его ковбоя застрелили.

Переводчик в несколько фраз донес до Сэма суть происходящего, после чего американский беглец, не успев подумать, ляпнул единственное отлично выученное русское слово:

— Peezdetz…

— Во! — Горшков подпрыгнул на кресле. — Устами младенца!

— Так, — сказал мистер Черепах. — Посмеялись, и будет. Не Цветной бульвар. Михаил Сергеевич, это на вас. Доставка, самое главное — охрана. Капиталистам его прикончить весьма важно. Наверняка ведь из-под пули сбежал. Идите, занимайтесь. В секретариате прямо ссылайтесь на меня. Теперь Сэм. Пусть пишет сколько угодно, но если сомневается, что письмо доставят, пусть передает… — Андропов улыбнулся, — через любого из нас троих. Обеспечьте канал связи, Сергей Георгиевич.

— Есть, — Адмирал поднялся и поманил Сэма с переводчиком за собой. — Пойдем, Эйнштейн, работать надо.

Закрыв за ушедшими дверь, Андропов уселся в кресло. Снова снял очки, потер уставшие веки.

— Нет, ну надо же… Может, нам еще и Пола Маккартни пригласить, раз так? Чтобы наши не зазнавались.

Громыко посмотрел без улыбки:

— Между прочим, великолепная мысль. И пригласить. Но так, чтобы не мы ему, а капиталисты нам отсыпали миллионы золотом. На учения его привезти, на показ. Ведь учения мы не отменяем?

— Чертовы поляки. Два года подготовки, а теперь нет Варшавского Договора, новый пока не подписан, заново торговаться со всеми. И учения “Щит-82”, считай, насмарку… Нет, Андрей Андреевич, жаль учения отменять, столько усилий обесценится. Десантные можно провести по графику, а общевойсковые сдвинуть на осень. Как раз хлеба уберут.

— Вот что, — проговорил Громыко медленно, размышляя вслух. — Вот что. У нас по плану сначала ракетные учения, так?

— Да, из-за всей ситуации с Алым Линкором их пришлось передвинуть с четырнадцатого июня на четырнадцатое июля. То есть, через трое суток.

— Передвинуть на четырнадцатое августа. Маккартни сказать прямо: есть возможность посмотреть все своими глазами. Допрос Бжезинского. Беглый физик. Старт ядерных ракет. Советские подводные лодки. Танковые армады в сжатых полях. Утренний Кабул. Концерты, фото на технике. Права на видеосъемку. Пускай платит нам за право это все видеть. Но так, чтобы все разом, пакетом. Чтобы не торговался: в столице пою, а в Мурманск не поеду. Или приезжает, или ну его к черту.

— Так и другие захотят. И сколько туда насуют шпионов!

— И отлично. Установить цену в зависимости от состава делегаций. Чем больше шпионов, тем больше золота пускай выложат. И попадет оно не к нашим завербованным подпольным богачам, а сразу в казну. Особенно, если не золотом брать, а лицензиями там всякими, технологиями, да хоть образцами.

Громыко поднял глаза к потолку, продолжил мечтательно:

— Кто у них там еще? Абба всякое, Бони-эм, еще кто-нибудь. И всем за ту же цену. Пусть ЦРУ за всех раскошеливается. У нас равноправие. Особенно для капиталистов и особенно в данном вопросе. И пусть пишут и снимают. Ну там, вплотную к технике фотографов так или иначе не подпустим, но для артиста же не заклепки главное, а чувства. Общее впечатление. Силуэт на башне танка с гитарой, на фоне закатного Солнца. Так и объяснять.

— А если не то напишут?

— После откровений Бжезинского? Мы же следующий вопрос про Кеннеди поднимем, обязательно.

Андропов повертел головой:

— Не так я это себе представлял. Как вам это вообще в голову пришло?

Громыко вздохнул:

— Сам не знаю. В седле посидел.

* * *

“…Посидел в седле настоящего степного коня. Оказывается, он маленький, куда меньше, чем у нас на ферме, зато способен семенить шагом день-два, и при том нести меня на спине. Красоту же Байкала передать словами невозможно. Мне обещали, что сделанные фотографии не задержат, и вы, надеюсь, их увидите.

Вообще отношения с booraty тут сложные, далекие от красивой картины, нарисованной официальными газетами. Впрочем, негосударственные газеты или радио тут просто невозможны, а потому на всякий вопрос имеется всегда два мнения: что пишут в газетах и что говорят. Однако, должен разочаровать наших стратегов из CIA — все противоречия мгновенно заканчиваются, стоит лишь объявить какого-либо внешнего врага. Тут все мгновенно становятся tovaristch до мозга костей, чрезвычайно расстраивая Хельсинскую Группу Правозащитников, которые считают всех оболваненными рабами режима. Я спросил, не допускают ли правозащитники мысли, что выбор людей может быть осознанным? Они же ответили, что sovetsky не могут выбирать, поскольку ничего иного не видят, всю жизнь проводя за колючей проволокой. Опасаясь вызвать спор о политике, в которой я понимаю вообще мало, а в здешней вовсе ничего, я сменил тему.

В прошлом письме ты спрашивал, правда ли, что USSR страна-gulag. Это одновременно верно и не верно. Наш научный городок находится где-то посреди Сибири. Летом здесь жарко, как в Аризоне, зато зимой страшнее, чем в Канаде: на Канадском Щите я никогда не попадал в местность, по которой ветер носится даже в лютейшую стужу. Так вот, местная каторга называется совсем не gulag, а в большевицком духе очередной аббревиатурой из трех букв. Неофициально же называется lager, что соответствует нашему понятию the camp, или zona, что соответствует нашему понятию the area. Лагерей таких в последний год вокруг нас появилось очень много. Как ни странно, все sovetsky говорят об этом с искренним удовольствием, абсолютно мне непонятным. Попытавшись выяснить причину, я узнал, что основное население новых лагерей — как здесь говорят, kontingent — cоставляют партийные чиновники, проворовавшиеся или допустившие другие промахи по службе. Здесь их называют словом, которое мне не произнести: natchalnitchky. Местные же произносят его часто, с искренним злорадным удовольствием, и вообще относятся к этим несчастным арестантам точно так же, как мы сами относимся к мексам-эмигрантам из “комиссии”: без малейших признаков жалости. Все это мне совершенно непонятно: и новые lagerya, и реакция населения. Так что я подожду говорить что-то определенное хотя бы до тех пор, пока сам не пойму, что происходит.

Лучше о делах более приятных. С первого моего письма прошло немалое время, и я убедился, что отношение к науке здесь у всех слоев населения очень хорошее. Сперва я думал, что так относятся лишь к нашей группе из-за важности темы, а еще по известным тебе обстоятельствам приема на работу, о которых я сообщил в том самом первом письме. Однако с течением времени стало ясно, что никакая наука тут не испытывает стеснения в средствах. Только большая часть результатов исследований сразу же объявляется секретной, а потому очень часто лаборатории вынуждены повторно расходовать миллионы и годы на повторение сделанного буквально за соседним же забором. Джимми, поверь мне, это единственное, что до сих пор спасает Америку. Там, у нас, мой начальник больше сражался с попечительскими советами за финансирование, чем обдумывал физику. Здесь же, если уж твою тему включили в plan, можно думать исключительно о задаче. Доступны любые материалы, в очереди на работу сотни молодых студентов — грамотных и понятливых, горящих желанием. Представляю себе, сколько лет у меня заняли бы хождения по комитетам и подкомиссиям — тогда как здесь Установку для нас начали строить буквально на следующий же день после нашей заявки. На наши робкие замечания, что пока неясен еще сам процесс перехода, академики только посмеялись: энергия вам все равно нужна? И жилье для всех участников проекта, здесь вам не tropiky, в трейлерах не перезимуешь. А пока построится электростанция и городок при ней, глядишь, и с Установкой определитесь.

Сколько на это ушло денег, я перестал спрашивать после одного весьма примечательного случая. У одного из наших аспирантов младший брат заболел чем-то редким, что могут лечить исключительно в Москве. Начальник секретной части сейчас же позвонил каким-то военным, и прямо в городке образовался вертолет, который перевез больного на ближайшую авиабазу, а оттуда военный самолет немедленно вылетел в Москву. Все это было проделано между ланчем и ужином буквально двумя телефонными разговорами, без каких-либо бумаг, требований, разрешений. Оказывается, наш начальник секретной части встречался с летчиками на rybalka, и к тому же, как мне сказали со смехом сами летчики: “Где начинается авиация, там кончается порядок”. Так что даже спецрейс в Москву оформили испытательным перелетом. Поежившись, я спросил: не потому ли вокруг нас все больше новых лагерей? На что пилоты пожали плечами: а что, tchekisty не люди, что ли? Не могут отличить злоупотребление от необходимой помощи?

Мне совершенно непонятно, как при подобном швырянии миллиардами, при столь наплевательском отношении к отчетности и расходованию средств, может работать экономика и получаться хоть какая-то прибыль. Но ведь вокруг постоянно что-то строится, далеко не одни zona. Очевидно, я не понимаю чего-то важного. Так что, опасаясь вызвать спор, в котором я окажусь глупым, я сменил тему.

Кстати о стройке. Дома наши, наконец-то, подвели под крышу. Выглядят они не так эффектно, как лаборатории IBM, однако же обеспечивают нас теплом, водой и светом, что в здешнем климате вовсе не пустые слова. Здесь меня ожидало еще одно откровение. Муфта на трубе водопровода оказалась бракованной и раскололась. Дома я бы позвонил владельцу дома, подрядчику или в водопроводную компанию, а то, пожалуй, поручил бы дело адвокату и обрел искомое в лучшем случае к вечеру, но в худшем через пару недель. Здесь же я как-то вдруг понял, что нет смысла расходовать целый день в звонках, жалобах и напряженном ожидании, если достаточно затянуть всего две резьбы. В конце-то концов, неужели физик-ядерщик тупее сантехника? Наученный здешней жизнью, в магазин я даже не совался: там или будут не такие муфты, или не будет никаких вообще. Я пошел сразу искать на стройку. Ящик муфт нашелся на ближайшем доме. Узнав, для чего нужно, с меня не взяли денег, сказав одно из местных ритуальных слов, а предложили помочь za stakan. Я отказался из чистого самолюбия и, провозившись больше часа, все же устранил протечку. К моему изумлению, соседи не обратились в полицию за то, что я dostal муфту на стройке, если называть своими словами — украл. Напротив, теперь ко мне относятся лучше, я больше не считаюсь тут rukojop, как многие высокоученые коллеги, не умеющие вбить гвоздь. Чувствую, недалек тот великий день, когда меня пригласят на rybalka, да поможет Господь всемогущий мне там не уронить честь мормонов.

Соседи тут играют очень большую роль, но совсем не по-нашему. Например, если кто-то выпустит гулять опасную собаку без намордника или поставит автомобиль на чужой газон, повредив при этом дерево или клумбу — у нас принято вызывать полицию и все дальнейшие действия передоверять ей. Здесь к обращениям в полицию относятся плохо, это называется stutchatt и не приличествует местному джентльмену. Вместо этого считается правильно и по-мужски пойти подраться с обидчиком; вне зависимости от результата, тех, кто дрался, уважают намного больше, чем тех, кто stutchatt.

Отношения между людьми очень разные. С одной стороны, часовых на склады никогда не ставят поодиночке: есть опасность, что booraty убьют солдата ради оружия, хоть об этом никогда не пишут в газетах. С другой стороны, даже в рабочих поселках, куда меня настойчиво отговаривали заходить, часто видишь двери без крючков и замков. Женщины, если понадобится, свободно берут у соседки деньги прямо из комода — но потом, что больше всего удивляет меня, деньги эти неизменно возвращаются до kopeyka, несмотря на откровенно уголовные обычаи жителей. Если парень провожает девушку в этот район, ему наверняка придется драться, иногда до сломанных ребер. Но, что также меня удивляет, эта драка случается лишь тогда, когда девушка уже доставлена домой. На пары никогда не бросаются даже те, кто не задумается сунуть одинокому прохожему нож в печень.

Впрочем, самую жуткую и одновременно веселую драку — здесь говорят “лихую” — мне случилось повидать на прощальном концерте великого Пола Маккартни. Я тогда по делам летал в Москву — до сих пор не привыкну, что у крупных научных учреждений тут имеются собственные самолеты. А у кого не имеются, у тех почти всегда есть друзья или знакомые через rybalka, у некоторых даже через kartoshka — это более высокая степень посвящения, мне пока недоступная. Так или иначе, звонок-другой, и в самолете почти всегда находится место. Вместо недели путешествия на perekladnyi поездах — восемь-девять часов по воздуху, и ты в Москве.

Так вот, мы беседовали в одном из многочисленных институтов, название которого тебе ни о чем не скажет. Он даже не секретный — он просто один из многих сотен. Тут прибежали местные парни и сказали, что profkom нашел десять или пятнадцать билетов на прощальный концерт, но их надо выкупать немедленно. Мы вывернули карманы прямо на чертежи — уверяю тебя, Джимми, этот ритуал интернационален — собрали необходимую сумму и отправились на стадион Lujniky всей лабораторией, как здесь принято. Всевозможные вахтеры и билетеры относятся к групповым посещениям намного лучше, чем к одиночкам, делая исключения опять же для пар. Давка в метро здесь такая же, как у нас — и это при том, что поезда идут через четыре-пять минут, а не через пятнадцать-двадцать; конечно же, меня изумляет, насколько роскошно украшены станции подземки. Допустим, позолота и мрамор дешевый кич старушки-Европы, но скульптуры и барельефы тут попадаются вполне достойные музея Гугенхейма. Непонятно, зачем так украшать место, где человек никогда не живет, а лишь проходит в спешке, раздражении, в горестных раздумьях и жгучем желании наконец-то попасть домой.

Но мне тут многое непонятно, и потому я уже не спешу судить, потому что кожей чувствую за всем окружающим давнюю историю, собственный смысл, самоценность. Неожиданно для меня самого, оказалось, что люди, подражающие нам, заискивающие перед нами ради торговли нашими товарами, лично мне неприятны. Мне кажется, лучше бы им оставаться угрюмыми коварными русскими, за спиной которых medved с balalayka заправляет vodka в raketa, чем вымучивать ухудшенную копию нью-йоркца или даже техасца. Нью-йоркцев и техасцев много и без того, и уж самих себя они точно сыграют лучше любого.

Такие мысли часто посещают меня в метро или в том же самолете — расстояния тут почти как дома. На поезде от Москвы до наших научных краев ехать почти неделю, а ведь это скорый поезд, которому везде открывается зеленый свет. Поневоле задумаешься, к чему враждовать и есть ли что делить столь обширным державам.

Но вот мы вышли из метро, и в огромной, густеющей на глазах толпе, все же попали на стадион. Пол Маккартни все лето и осень делал великое турне по всей России, от азиатских степей и скал до ледников Murmansk. Он представил несколько новых песен, в том числе и “Кольцо Всевластья” — да, Джимми, я слышал это живьем, в числе первых. И “Кольцо”, и “Земляника на траках”, и даже “Польша, недорого, немного б/у”. Клянусь Господом Всемогущим, Пол на самом деле это спел, и никакие комиссары его не расстреляли прямо на сцене, и не потащили в voronok. Пол даже спел “Я видел Сатану” — овации были ничуть не меньше.

Ходили слухи, что за Полом по всей России таскались его фанатки. По крайней мере, мои спутники оживленно обсуждали возможность познакомиться с негритянкой именно для того, о чем ты сейчас подумал — уверяю тебя, в этом вопросе все так же интернационально, что бы там ни кричали комиссары.

Пола слушали очень и очень хорошо, пока тот не спел “Сволочи повсюду”. Драки вспыхнули сразу везде, я долго не понимал, в чем дело. В нашей лаборатории оказался техник, служивший под Herat и Kabul, точно как доктор Ватсон у Конан-Дойля. Он-то и рассказал, что песню эту часто крутили наши… В смысле, американские и немецкие, инструкторы, готовившие афганских повстанцев. Сами афганские повстанцы предпочитали все же что-то поближе к Корану, но и среди них попадались любители западной музыки. Так и вышло, что многие, служившие za retchkoy, как здесь говорят, видят в этой песне гимн врага. Из-за уже упоминавшейся мной секретности, большая часть культурных людей об этом вовсе не подозревала, и рукоплескала Полу, понимая под “Сволочами” собственных неприятелей, конкурентов по службе, наконец, просто imperialism в целом.

Так вот, на выходе несколько тысяч studenty, построившись римской черепахой, как в фильме “Бен Гур”, яростно дрались с почти таким же числом afgantsy, игнорируя все увещевания полиции, выполняя маневры и перестроения с завидной правильностью. Черт возьми, только тут я понял, что школьники в этой стране учатся метать гранаты и разбирать автомат не из-под палки, а с удовольствием. В ход пошли ремни, пряжки, я видел даже капусту в сетчатой сумке-avoska. Как я и думал, победили все же afgantsy — они в массе своей куда старше и боевой опыт у них настоящий. А еще было заметно, что для них эта песня не абстракция, для них это личное, близкое и злое.

Полиция, не в силах немедленно арестовать всех зачинщиков и участников, оттеснила их под трибуны и выпускала по одному, обривая тут же голову налысо. Мне сказали, что за день-два всех свежевыбритых уже без спешки переловят и накажут. Скорее всего, направят на полмесяца в грязные работы: уборка улиц, погрузка чего-либо; а еще, наверняка, напишут письма по месту обучения, откуда могут и выгнать. После чего студенты наверняка попадут в армию, а вот afgantsy, скорее всего, заплатят большой штраф.

Таким грозным аккордом и завершился тот концерт, и я не знаю, действительно ли Пол написал “Правда на правду” по его итогам — но, вообще-то, на него похоже. Как он сам говорит, “I’m the Beetle last, not but least.”

Если же тебя удивляет, что столь огромное число russky за железным занавесом знают и слушают рок, то знай: здешним фанатам рока наши не годятся целовать ноги. Здесь я видел человека, собиравшего усилитель для проигрывания музыки пять или шесть лет подетально — имея специальность радиоинженера, он все довольно неплохое жалованье тратил только на оборудование. Теперь в его квартире одна лишь кровать, стол, груды пластинок под самый потолок, и этот проигрыватель во всю стену.

А про kvartirnyk я просто обязан рассказать, хоть и знаю, что ты не поверишь.

Как я уже писал, тут про все имеются два мнения. Официальное, в газетах и телевидении, радио. Другое — передающееся от человека к человеку. Так же обстоит дело и с искусством. Есть художники признанные, а есть podpolny. Есть писатели награждаемые, которым государство платит, а есть которые пишут v stol, и которым не разрешено публиковаться даже за собственные деньги: тут нет частных типографий.

С музыкой точно такая же ситуация: для выступлений в любом здешнем зале надо иметь специальную лицензию. Я не понял, как ее получают, но это и не важно, потому что я расскажу, как играют и слушают те группы, у которых подобной лицензии нет.

Итак, представь себе квартиру в две спальни — русские называют ее трехкомнатной. Площадь ее намного меньше наших квартир, в европейских единицах пятьдесят-шестьдесят метров квадратных. Мебель полностью вынесена. В самой большой комнате на полу обозначена полоса шириной три-четыре фута от стены. Там стоят музыканты. Обычно это гитара-соло, бас-гитара, флейта, и изредка один-два барабана, пафосно именуемые тут “ударной установкой”. Вдоль одной из стен кухни обычно два-три ящика vodka и несколько коробок того, что нас бы назвали очень густым йогуртом. Здесь это именуется plavlenyi syrok, и везде продается небольшими брикетами в фольге. Вкус очень сильно зависит от свежести; случалось, еда доставляла мне истинное наслаждение, но случалось и проводить известное время в месте уединенного размышления — и это тоже вполне интернационально. Бывало, впрочем, сперва одно, затем другое: больше никакой закуски на взнос в три-пять рублей с человека не купишь.

За исключением vodka, syrok & музыканты, все остальное пространство квартиры заполнено людьми, стоящими тихо-тихо, вплотную. Практикой доказано, что в трехкомнатную квартиру помещается почти шестьдесят слушателей, а в двухкомнатную при соблюдении определенных правил упаковки — сорок два. Чаще всего музыканты успевают отыграть полчаса, реже минут сорок, но никогда больше часа: неизбежно приезжает полиция. Организаторы и сами музыканты получают большой штраф, а совсем недавно могли получить срок в настоящем lager по уголовной статье, за незаконное предпринимательство. Полицию вызывают соседи — в подобных случаях им почему-то stuchatt вовсе не zapadlo.

Тем не менее, люди скидываются и собираются, и слушают музыку, натурально рискуя поломать себе всю жизнь. Хотя, на мой взгляд, исполняемая музыка вовсе не подрывает основ коммунизма. Но я мало что понимаю в здешней жизни, а еще меньше в основах коммунизма, и потому не стану судить. Письмо и без того вышло длинное. Скажу только, что в последний год полиция перестала обращать на такое внимание, и приезжает исключительно в случае шума либо беспорядков, чего на kvartirnyk не случается почти никогда, не та публика, так что на одно из подобных тайных собраний пригласили даже меня.

Вот какова истинная цена русского андерграунда. Суди сам, возможно ли подобное отношение к делу у наших банд. Они всего лишь трахаются в неположеных местах, блюют со сцены и носят вычурные прически. Рискуют за все подобное разве что заплатить полиции небольшие деньги да выслушать обидные слова от пожилых леди.

Джимми, ты несколько раз интересовался, не удерживают ли здесь меня против желания, и не хочу ли я вернуться. Честно сказать, я скучаю по дому, по нашим диким раскаленным просторам, особенно осенью — здесь она куда страшнее, унылее и тяжелее зимы. После холодов даже скромная здешняя весна ощущается как новое рождение, не меньше. Я скучаю и по девчонкам из резервации, рядом с которыми некогда задумываться о мрачности будущего.

Но, если продолжить все так же честно, будь у меня две души, за наши здешние Установки я бы продал их обе. Я уверен, что национальные границы больше не имеют никакого значения. Миротворец — здесь его называют “Алый Линкор” — исчез, но я ни на цент не верю, что он разрушен. Как сказано в одном здешнем анимационном фильме, “он улетел, но обещал вернуться”.

* * *

— Вернуться, стало быть, этот говнюк отказался.

— Да, господин президент.

— М-да… Задачка. Много таких писем от него пришло?

— Пока что всего четыре. Это вот последнее.

— И какая реакция на письма в обществе?

— Сдержанная. Разве что в кино…

— Ну, в кино чего только нет. Что на этот раз? Очередной “Взвод” или “Апокалипсис”, бичевание язв империалистической войны?

— Нет, господин президент. Как ни странно, комедия. Именуется “Назад, в будущее”. Снимает, э-э…

Советник перебросил несколько страниц блокнота:

— Снимает Роберт Земекис. Адресат письма, Джим Паддингтон…

— Паддингтон — это, кажется, вокзал в Лондоне?

— Это название местности в Англии, сэр. Так вот, парень рассказал об исчезновении Миротворца киношникам, и те изменили сценарий. В первоначальном сценарии Док Браун из пятидесятых не знал, где взять энергию в полтора гигаватта, и решил, что источник такой мощности — только ядерный взрыв. Герои отправляются на атомную станцию. Но сейчас, при усиленном режиме…

— Шпиономании.

— При всем уважении, сэр, шпионов ловят вполне настоящих. В общем, снимать настоящую атомную станцию, а тем более взрыв на ней, никто не разрешил. Вот и придумали сюжетный ход с молнией и часами.

— И это все? И это вся реакция великого американского народа на письма из логова коммунистического зверя?

Мистер Джордж Буш, занявший место якобы всенародно как будто избранного и несомненно убитого президента Соединенных Штатов Рональда Рейгана, прошелся по кабинету. Его советник по дипломатическим вопросам, Лоуренс Иглбергер, переложил несколько бумаг. Вздохнул:

— Плохая пресса, сэр. После этой истории у нас катастрофически плохой пиар, хуже даже, чем после Уотергейта, Вьетнама или Кубы. На Кубе облажались всего лишь эмигранты, а здесь понесли потери мы сами. Да какие потери! Самые дорогие корабли. Самые обученные, самые дорогостоящие профессионалы. Наконец, этот мальчишка-физик. Обычно невозвращенцы бегут к нам, а тут какой случай! Мир чистогана проявил близорукость, отказавшись от научного поиска! Неудивительно, что советы облизали щенка до заглаживания дырки в анусе.

— Кстати об анусе. Кого там еще разоблачил наш поляк?

— А здесь мистер Маккартни сыграл нам очень сильно на руку. После песни про трагическую судьбу Польши как разменной монеты в игре тиранов, люди откровенно сторонятся пана Збышека. Он же пишет в подробностях, как помогал ее разменивать. Его писанина издает отчетливый запах… Э-э…

— Дерьма, Лоуренс, и нечего тут рассусоливать. Мы по уши в дерьме. Мы убили Рейгана. Я убил Рейгана, вот прямо лично наводил и стрелял. Черт возьми, умные люди не верят. Но все остальные…

— Увы, сэр, всех остальных намного больше.

— Лоуренс… Вы читали, как происходило то самое посольство коммодора Перри, открывшего Японию?

— Разумеется, сэр. Отчет Конгрессу, знаменитые “Narrative” читаются, как хороший роман. Но при том каждая страница просто забита информацией. Приходится останавливаться и переваривать.

— Ваша оценка?

— Блестяще исполненная дипломатическая операция. Которая практически постоянно балансировала на грани провала. Сила, точнее угроза ее применения, тщательно завуалированная и скрытая под густым соусом убийственной вежливости и сногсшибательного дружелюбия. По сравнению с гениально профуканой дипломатией Резанова — просто шедевр. Страшные коварные русские сорок шесть суток дожидались разрешения войти в гавань! Идиоты. Два залпа — и им бы разрешили пройти Японию насквозь.

— Почему же мы тогда упустили Миротворца? Почему чертов русский шпион оказался у ворот испытательной авиабазы, практически на ней — и перехватил безработного физика, практически влет, словно утку?

— О шпионах вам лучше спросить господина директора Фермы, благо, у вас имеется опыт управления ею. А вот что до Миротворца, тут на ваш вопрос ответить несложно. Наши предки провели весьма широкий анализ всего, известного на тот момент о Японии. Они перелопатили буквально каждый клочок бумаги, начиная от первых донесений португальцев, воспоминаний Джона Блэка, и кончая гроссбухами голландцев из Дэзимы. Мои предшественники тщательно проанализировали все контакты японцев с европейцами, вплоть до визитов отдельных кораблей. Выделили последствия и причины неудач. На этой основе, собственно, Перри и составил свою линию поведения. Мы же про Миротворец знали чрезвычайно мало и анализировать нам было попросту нечего. И то, начало ведь вполне удалось. Лишь после глупости с эпидемией…

— А как вы полагаете, почему вообще случилась псевдо-эпидемия в Аргентине?

— Китайцы, сэр? Им тоже выгодно столкнуть нас лбами и под шумок остаться в сторонке. Ведь это их пословица: “Два тигра дерутся, а победит обезъяна”. Они вполне могут выиграть от обмена ударами. Наши ракеты нацелены в основном на европейскую часть Советов, не на Китай.

Советник пожал плечами, перелистал большой блокнот. Закрыл его, снял очки, протер платочком.

— А может статься, все намного проще. Аргентинцы. Сами. Мотив: отомстить нам за поддержку англичан в Фолклендском инциденте. Сеньорам куда легче организовать истерику в собственных газетах. Иностранных корреспондентов ради безопасности отсадить в карантин. Потом выпустить, пусть уже что угодно пишут, дело-то сделано. Поссорили с нами СССР, сделали нам плохой пиар, и нашими же руками убрали помеху: Миротворца. Теперь Галтьери ничто не мешает повторить высадку на Фолкленды, но уже по-умному. Они же докупили оставшиеся ракеты, как их там… Экзосет?

— Лоуренс… Вы снова не понимаете. Я говорю не о внешних обстоятельствах. Допустим, что началось в Аргентине, какая разница, с чьей подачи. Но с чьей подачи шумиху так быстро и уверенно подхватили у нас? Кто настропалил Маккейна и послал на переговоры его, а не кого-нибудь поумереннее? Почему я в тот момент готовился к похоронам Брежнева, который жив до сих пор? Я даже не был оповещен. Кто вообще устроил все дело с Рейганом так, что главный организатор напугался и сбежал? Почему Збигнева не убрали тихо, зачем его предупредили, практичестки вытолкнули к русским? Я не верю ни в глупость ни в ошибку. Это чей-то ход, Лоуренс, чья-то игра. И это не русские, не китайцы, не аргентинцы, не любая страна извне. Обладай любая страна такими возможностями, доллар бы утратил статус мировой резервной валюты, а мы скатились бы во времена Дикого Запада. Нет, это исключительно наши, родные. Масоны, правые консерваторы, всякие там иллюминаты…

Президент помолчал, глядя на цветную витражную ширму. Повернулся к советнику всем телом:

— Я не хочу повторить судьбу бедняги Рональда, как и Джона Фицжеральда. Господин Иглбергер, сэр… Найдите мне этого парня или этих, если там их много. Ткните пальцем в карту. Искать будут все. Выигрыш получит нашедший. Я высажу туда морпехов. Или чисто случайно пролетающий бомбардировщик уронит Бомбу. Сколько мы их уже разроняли по коду “broken arrow”, подумаешь, инцидентом больше…

Советник согласно наклонил аккуратно расчесаную седую голову:

— Да, сэр. Я сделаю это. Мне тоже не хочется оставить свое имя в списках неудачников. Но разрешите все же закончить мысль.

— Прошу вас.

— Миротворец исчез, аргентинского диктатора Леопольда Фортунато Галтьери ничто не сдерживает. Как по-вашему, англичане посмотрят на такое сквозь пальцы?

— Разумеется, нет.

— А после Фолклендов аргентинцы наверняка возьмут за хобот чилийцев. И, сэр, чилийцы это знают. Их посланник в ООН, сеньор Сотомайор, уже осведомлялся о нашей позиции.

— Лоуренс, черт возьми! Вы правы! Это мотив… Железобетонный мотив. Давайте-ка сделаем вот что. Во-первых, поможем кузенам. Не даром. Они поделятся с нами русской темой. Совсем недавно из турне по России вернулся Пол Маккартни, а в его свите наверняка имелись рыцари плаща и кинжала. Пусть… Расскажут. Во-вторых, поможем чилийцам. Тоже недаром. Нашим парням из Детройта нужна медь, вот и обсудим. В-третьих, наступим на хвост аргентинцам. А после операции намекнем, что впредь с эпидемиями шутить не надо. Этак можно приучить планету не верить газетным сообщениям, что нам икнется в будущем.

Президент посмотрел на белый потолок. Повеселев, кивнул:

— Точно. Никаких наших парней там не должно быть и близко. Хватит им одного самолета.

* * *

Самолет заходил с востока, с океанской стороны, выравниваясь вдоль полосы еще над водой. В надвигающемся пасмурном зимнем вечере мерцание огоньков нагоняло тоску. Мелкий дождик не мешал тяжелому транспортнику, оборудованному для всепогодных посадок. Аэродром базы Рио-Гранде, почти на самом южном краю земного шара, тоже, как ни странно, имел бетонную хорошую полосу и необходимую электронику. Правда, в зимнюю слякоть радиоответчик немного сбоил, да на радаре периодически высыпала крупа ложных засветок. Но в целом — обычная посадка обычного С-130, “Геркулес”, которых в Аргентине имелось несколько десятков.

Штаб не оставил мысли повторить захват Мальвинских островов — тех, что захватчики неправомерно именовали Фолклендскими. Благо, Алый Линкор (здесь его никто не именовал Миротворцем) куда-то исчез. В Аргентине мало кто верил, что гринго удалось потопить чертов El Acorazado Rojo, да и вообще, отношения с гринго после их очевидного выступления на стороне захватчиков сильно похолодели.

Зато неожиданно вызывался помочь Израиль. Немецкая диаспора в Аргентине крутила носом — но у Тель-Авива нос таки оказался побольше. А главное, у Тель-Авива со времен “Шербурского угона” сохранились хорошие отношения с французскими производственниками. Авиация Израиля давно и успешно летала на французских “Миражах”, так что желание Тель-Авива перехватить аргентинский контракт ни у кого подозрения не вызвало.

А что купленные якобы для себя штурмовики “Супер-этандар” и с ними двадцать восемь противокорабельных “Экзосетов” израильтяне тут же перепродали по исходному назначению, в ту самую Аргентину — пока что мировое сообщество не знало. Знали считанные люди в спецслужбах буквально трех держав, но им никто не приказывал паниковать. Гешефт все-таки общечеловеческая ценность.

Штурмовики прилетали на Рио-Гранде поштучно, как правило, к ночи, чтобы тут же уйти в капониры, под маскировочные сети. А ракеты привозили такими вот обычнейшими транспортниками С-130 вместе с туалетной бумагой, кетчупом, рисом, картошкой, замороженной говядиной.

Итак, очередной “Геркулес” приземлился на полосе авиабазы Рио-Гранде, в направлении строго с востока на запад. Сразу же прицепили к нему низкий желтый тягач и поволокли к съезду, расположенному точно посередине. Полоса и бетонный съезд с воздуха выглядели буквой “Т”: коротенькая ножка-съезд и очень длинная перекладина-полоса.

Ножка упиралась в гражданский терминал. Справа к востоку размещался местный аэроклуб, а вот слева от ножки, к западу, простирались рулежные полосы и полубочки-ангары авиабазы ВВС Аргентины.

Транспортник дотащили до указанной площадки напротив обвалованного землей ангара, остановили — только тогда “летающий вагон” опустил грузовую аппарель.

Из открытого брюха транспортника короткими очередями ударил крупнокалиберный “Браунинг”, выкосив сразу большую часть людей с оружием. Безоружные грузчики прожили немногим дольше: изо всех щелей самолета полезли бойцы в черных масках-балаклавах, в серо-зелено-грязном камуфляже, увешанные гранатами, магазинами, подсумками, обмотанные детонирующим шнуром — и живо зачистили точку высадки, образовав вокруг захваченной площадки тонкую линию обороны.

Тогда из дренажной канавы поднялся живой аргентинец, спокойно подошел к нападавшим, которые и узнали в нем своего товарища, такого же бойца двадцать второго десантного полка SAS.

— Лодкой было бы надежнее, — вместо приветствия проворчал засланец. — Самолет больно уж просто сбить. Одних зениток здесь восемь точек. Малейшая погрешность ответчика, и dawn strike.

Командир прилетевших принял плакатно-героическую позу, скроил суперменскую морду и рявкнул девиз всей Специальной Авиадесантной Службы:

— Who dares wins!

Буквально — “кто рискует, выигрывает”.

После чего мужчины похлопали друг друга по плечам, и лазутчик уверенно показал ангар с ракетами — тот самый, обвалованный, к которому подтащили самолет. В Двадцать Втором полку система не троичная, как везде, а четверичная. Рота шестьдесят четыре бойца, батальон двести пятьдесят шесть. Весь полк, соответственно, тысяча двадцать четыре.

На Рио-Гранде выделили взвод и вместе с лазутчиком диверсантов стало шестнадцать: четыре секции по четыре бойца. Огневая секция на охране периметра уже успела пострелять в кого-то, впрочем, не докладывая о попаданиях. Три секции выгрузили несколько ящиков тротила. Большими ножницами разрезали гофрированный бок ангара, вошли без обычных светозвуковых гранат: мало ли что сдетонирует или полыхнет от хлопушек. Но ангар оказался пуст. Никто не помешал внедренному диверсанту ткнуть пальцем в нужный штабель:

— Двадцать три штуки. Еще пять успели доставить раньше. Они уже подвешены к самолетам, я покажу, где.

— Искать по всей базе? Опомнились, вон, слышишь? Сейчас кто-нибудь возьмет командование и попрут.

— Каждая ракета — один Ее Величества Корабль.

* * *

— Каждая ракета — один корабль гринго. Как они говорят, “Her Majesty's Ship, HMS”.

Капитан Педро Джакино прошелся перед коротеньким строем Agrupacion de buzos tactiсos:

— Сеньоры. Нам предстоит гонка за элитой нашего мира, мира спецподразделений. Противник в числе взвода SAS взорвал склад ракет, на двух автомашинах проехал насквозь военный аэродром, обстреляв капониры. Три штурмовика этим обстрелом уничтожены. Один “Лендровер” диверсантов зенитчики подловили на выезде. Но выжившие с “Лендровера” два гринго заползли под уцелевший “Этандар”, и местные придурки аэропортовой охраны не придумали ничего умнее, чем забить их прямо там гранатами. Да, вместе со штурмовиком. У нас остался единственный “Этандар” с единственной ракетой. Вряд ли правительство найдет еще двадцать восемь мегабаксов, чтобы повторить закупку. Если Алый Линкор всего лишь напугал нас, то эти ублюдки вытерли о нас ноги. Повредить El Acorazado Rojo не в наших силах: я был на его борту и знаю, о чем говорю. Зато этим шустрым гринго…

Строй вздохнул в полном согласии.

— Вертолеты они тоже повредили — оба. Пока пришлют новые, гринго уйдут уже на территорию Чили. К тому же погода… — капитан поймал на ладонь капли мелкого зимнего дождя, обычного в этих широтах для июля, — сами видите, нелетная, и поднять с авиабазы уцелевшие los aviones мы не можем. Трасса на Сан-Себастьян перекрыта, но там же не подростки на краденых точилах, там SAS. Они едут по разведанному маршруту, прямо по холмам, севернее Рио-Гранде, в сторону Национального Парка Карукинка. У меня приказ преследовать их даже на территории Чили, но всем понятно, что там против нас уже не восемь-десять уцелевших, а чертова прорва чилийских егерей, знающих каждый камушек, каждую форель в лицо и по имени. Вывод: гринго нужно перехватить еще до заката, и заходить, понятно, с запада — с востока они ждут погоню, а устроить засаду в холмах никаких проблем. К тому же, у нас всего полтора часа светлого времени. Мы пойдем по Рио-Гранде против течения, пойдем на глиссерах, это единственный способ опередить автомобиль.

* * *

Автомобиль генерального секретаря коммунистической партии советского союза обстреляли четыре гранатомета сразу. Андропов погиб на месте. Громыко долго, мучительно выкашливал куски легких — но выжил, удивив больше других себя самого.

Молодого сельскохозяйственника Михаила Горбачева раскаленным осколком приложило по лысине, увековечив некрасивое ожоговое пятно и добрый десяток анекдотов. А пока Михаил Сергеевич и Андрей Андреевич валялись в больнице, коммунисты затеяли было выбирать генерального секретаря взамен Андропова — и выяснили прелюбопытную вещь: никто не хотел в генеральные секретари. Должность внезапно сделалась чрезвычайно горячей.

Нет, исполнителей данного конкретного покушения нашли очень быстро. Только собрать их обратно из комплекта “грудинка-шейка-филей” даже кремлевские врачи не смогли.

Тогда вся страна советская, наученная великолепными фильмами с лучшим в мире Шерлоком Холмсом — актером Василием Ливановым — задала себе тот самый главный вопрос любого детектива.

Кому выгодно?

И с ужасом поняла страна советская: всем выгодно. Жил себе СССР, великий и могучий, не особенно и тужил. Конечно, хочется зашибать большие тыщи “как там” — но тогда же и работать заставят “как у них”. Никто, в общем, не хочет ради общего дела собственную дачу-квартиру-машину пожертвовать.

А тут какая-то падла вздумала раскачивать лодку!

— Вот он, коммунизм в натуре, — адмирал Горшков едва не сплюнул на выскобленный пол кремлевской больницы. — Старики доживают. Молодые понемногу тянут к себе привилегии. Внизу как-то, с хлеба на квас. А по сути — всем похер. Огромный такой, узловатый пролетарский похер. Пусть оно горит огнем, лишь бы нам ничего не делать.

— Сергей, — Громыко приподнялся на постели, подогнал удобную спинку кровати. Мысленно выругался: и эта кровать ведь буржуйская. У нас даже и такого не делают! А вслух прохрипел:

— Бери людей, Сергей, — и осекся, закашлялся, нашарил салфетку.

Вбежал доктор, наблюдавший за стенкой сердечный ритм. Старик отстранил его неожиданно твердым жестом:

— Доктор, оставьте. Давно бы умер. Я каждый день засыпаю, думаю: все. Сдохну. Но никак. Не отпускает меня, понимаешь? Из прошлого, из будущего — нет мне покоя. Не все сделал! Сергей. Бери морскую пехоту, вводи чрезвычайное положение. Федорчук прохлопал. Делай что угодно. Вешай чекистов. Бомби правительственные дачи. Раздави Барвиху танками. Объяви награду за голову каждого живого секретаря. Но только делай! Не жди, пока и тебя… Как меня. Как Фрунзе залечили. Как убили Кирова — в исполкоме, казалось бы. Это свои, Сергей. Это мы…

Посмотрел на доктора, вытянувшего руки с утюгами-дефибрилляторами. Хмыкнул:

— Не надейтесь, доктор. Если я сейчас выбрал правильно, завтра вы меня закопаете, наконец. А вот если нет — я еще долго не умру. Буду предлагать всякую ерунду — и видеть, как она воплощается. И не отпустит меня! Чувствую, как меня огромная волна догоняет и поднимает над океаном. Сразу маяк вижу. Минуту назад ничего не знал — а тут как свет в голове включается. Все знаю. Какую бумагу издать, кто подпишет, кто возражать начнет, какие последствия потом… Сергей, ведь удались же законы! И о персональной ответственности, и о кооперации. О праве выезда, о ленинских нормах свободы печати…

— Знаешь, как эти законы в народе называют?

Громыко хрюкнул:

— Знаю, конечно, Федорчук докладывал. О праве уе*ать, праве на*бать, праве съ*ать и о праве п*доболить. Всего четыре закона, а народ уже товарища Сталина вспомнил. Куда нам! Всем Политбюро не потянем.

— Новый Сталин… — Горшков почесал подбородок. — Путь в никуда. Еще поколение. Ну, два. Да пускай даже лет сорок. А потом-то все равно и эти переродятся.

— Сорок лет! — Громыко попробовал засмеяться, но захлебнулся, закашлялся на долгие-долгие минуты; доктор и сиделка повернули старика на бок, помогли отплеваться, утерли рот.

— Да на сорок лет стране жизнь продлить, разве мало? Тебе или мне сорок лет сейчас дай — о!

Адмирал ничего не сказал. Громыко успокоился, поерзал на белых простынях, добавил горько:

— Ладно там, нас начали стрелять. Нас-то дураков пара тысяч. Ну, еще по горкомам да райкомам с полмиллиона. Но потом-то не остановятся. Потом друг друга пойдут стрелять! Сначала шестнадцать миллионов коммунистов одних, есть где разгуляться свинцу, а? Я прикажу, тебе статистику по национальному самоопределению предоставят. А там вот-вот уже до ножей дойдет, Польша детским садом покажется, Прага и Будапешт бальными танцами. Турки на Казань облизываются, арабы чеченам готовы деньги давать и гражданство свое.

Старик помолчал, посмотрел бездумно в окно. Вздохнул:

— Чечены и без того, помню, с Гитлером крутили, единственный народ, который массово помогал фюреру еще до того, как немцы к ним дошли, еще с нашей стороны фронта… А опиумные кланы в Душанбе? Там же феодализм, как в книжках, с подземными тюрьмами. Так ладно кто, но мы-то сами молчали. Нас же все устраивало, никто не чухнулся. А люди, видя такое, смотрят через границу… Вот какая сука границы так провела, что в Афганистане таджикской нации численно больше, чем в Таджикистане?

Продышался, глотнул воды, вернул на тумбочку стакан. Добавил:

— А сибирцы, дальневосточники: “Москва наш уголь жечь не позволяет, на миллионах сидим, а собственный х*й едим. Отделяться надо, Япония богатая, примет нас.” Ага, примет, раком только наклонит. Япония после войны нищая была, как сравнить не с чем, я же туда ездил еще с Тевосяном, при Маленкове, до Хрущева даже. Все видел! Владелец шахты, капиталист, на велосипедике, в горку, под ливнем! У нас мальчик из райкома комсомола уже на служебной машине, что ты!

Старик чихнул, хрипнул:

— Они работали как черти, а наши же не станут. А кто-то же нашим в уши вливает, что-де достаточно назваться независимыми, а экономика сама образуется… Вот представь, Сергей, двести сорок миллионов друг друга резать начнут, а?

— Кстати, это тебе не от поляков подарочек? Аккурат за “свободу с чистой совестью и пустыми карманами”, да за то, что Бжезинского принял? Помню по войне, поляки не чехи, Войско Польское по казармам не усидит.

Громыко даже не стал отвечать, лишь рукой махнул: что ты о ерунде! Проскрипел:

— Сергей… Ты со мной там был, на борту. Тебя тоже перепоясало этой красной заразой. Я-то, болван, анекдотики про Тамерлана рассказывал… Хихикал. Я думал: ну понятно, средневековый тиран, что еще он может приказать? У нас космос, у нас техника, у нас грамотность поголовная, у нас балет, мы самая читающая страна в мире, у нас же культура! А как пошли опергруппы с прокурорами по стране, как я ту культуру посмотрел вживую… Как люди терпят, сам удивляюсь. Или мы начнем — или без нас начнут! — Громыко сел на постели, оперевшись на красивые пластиковые ручки, отчеканил в полный голос:

— Жги! Режь! Убивай!

— Про гусей не забывай, — поломал весь пафос адмирал. — Мне, знаешь ли, тоже сны снятся. И я на том седле посидел. Андреич, а тот парнишка, что стакан прихватил, что ему снится?

Громыко фыркнул:

— Он молодой. Теперь весь мир его. Ему задача, ему и удача. Тоже юморист-самоучка. Пускай старается…

Закашлялся и обсыпался в подушки, и доктор привычно растрепал на упавшем пижаму, и прямо по старым ожогам вложил заряд утюжков-дефибрилляторов.

На Горшкова медики очень уж нарочито не смотрели. Адмирал поднялся и вышел, живо припомнив, как нашаривал у пояса отсутствующее оружие тот сенатор, летавший с авианосцев и потом все-таки взорванный Алым Линкором.

— Так значит, или мы, — Горшков искривил губы в недоброй ухмылке, — или нас?

* * *

— Или нас подловят на той излучине, сеньор капитан. — Хосе опять показывал по карте спичкой. — Мое мнение, надо высаживаться и встречать их вот на этом холме. Как бы они круты ни оказались, но тут им не “Париж-Дакар”, и проехать можно лишь по долине, а с холмов она просматривается вся.

— Я бы заночевал, — подал голос еще один боец, — бросил машину вообще, форсировал реку позади нас и ушел пешком, южнее Рио-Гранде.

— Но за сутки мы подтянем больше сил.

— Даже за десять суток невозможно создать плотный кордон вдоль чилийской границы. Во-первых, нет столько людей, даже с пограничниками. Во-вторых, нет хорошей дороги вдоль границы, на мотоциклах полк не перевезти, а пешком не успеть. В-третьих, им всего-то надо на ту сторону, эта задачка намного проще нашей. Вырезать пост примерно посередине плеча между заставами, пока еще помощь прибежит — они уже в Чили.

— Пепе, что говорит штаб?

Радист убрал флягу с мате, вытер губы и ответил:

— Нашелся удалец из аэроклуба, взлетел на своей стрекозе. Говорит, вроде бы заметил движущуюся к границе машину, километрах в десяти на север от нас. Дорога сильно паршивая, им приходится фарами подсвечивать. Но мы опережаем их почти на столько же, так что перехватить шанс все-таки есть.

— Если этот хомбре не ошибся. И как он сядет? Облака по земле брюхом…

— Сеньоры, у нас много своих проблем. Приказываю: перехватываем этих. Просто потому, что на ночь глядя все туристы разбивают лагерь, да и туристов здесь кот наплакал. Что с транспортом?

Ответил здоровяк Эспозито:

— Тут рыбоводная ферма, продают билеты на ловлю форели внахлест. У них я взял пикап, именем закона. Денег-то мы на боевое задание не получали.

Капитан поморщился, но выбирать не приходилось. Глиссер шпарит по реке со скоростью мотоцикла, или даже быстрее. Только даже этот самый мотоцикл в нем не перевезешь, не говоря уж о большем. Так что вся группа — пять автоматических винтовок FARA, да вместо пулемета оно же самое, только с утяжеленным от перегрева стволом и сошками. Винтовки новейшие, на мировом уровне — но все же легкие.

Впрочем, спецназ и не артиллерия. Вон, у гринго в громадный С-130 всего лишь два джипа влезло.

— Грузимся. Выезжаем. Хорхе за руль, Эспозито за пулемет, Пепе как обычно. Сеньоры, воткнуть… Перо этим гринго — наш единственный шанс восстановить честь Аргентины в этой дурацкой Мальвинской войне!

Пикап выехал по скользкой гравийной полосе на север, и уже через полчаса осторожного движения капитан Джакино понял, что не ошиблись ни безбашенный пилот из аэроклуба, ни он сам: с востока подкатывался безусловно, “Ленд Ровер”, отличавшийся от гражданских машин откровенно торчащим на турели…

Твою же мать, крупнокалиберным пулеметом!

— К машине! — успел заорать капитан. — Обходим, прячемся, схема “куропатка”!

В пикап влетела очередь из “Браунинга”, убив Хорхе за рулем; Эспозито успел ответить из своего недопулемета, свалив гринго прямо на турель. Затем группа посыпалась через борт. Убитый Хорхе перевесил руль, и пикап резко свернул налево, опрокинулся поперек дорожки, создав баррикаду.

Англичане убрали тело, к “Браунингу” встал кто-то еще и быстро, буквально парой очередей, поджег пикап.

Капитан оказался справа, переполз по сырым камням. Англичане тоже разбегались, прячась между искривленных постоянным ветром “деревьев-флагов”. Вот щелкнула чья-то FARA — свои. А вот бухнул опять “Браунинг”.

Капитан высунулся чуть в стороне от камня: англичане были на фоне темного восточного горизонта, но и его группа не сильно выделялась, ведь закатное солнце полностью закрывали облака. Джакино терперь не мог это время суток. Ни темно, ни светло, проклятые сумерки — хотя спецназовцу такое время полагалось любить. Все, неудобное обычным людям, обученному бойцу на руку.

Капитан прополз еще немного и теперь очутился с фланга от разгоравшейся перестрелки. Двое англичан так и висели на избитом пулями “Лендровере”, к пулемету никто уже не лез. Миль с полутора “Браунинг” прижал бы к земле всех, но холмистая местность и пасмурный сумрак сказались: группы увидели друг дружку почти вплотную. Капитан посчитал огоньки: отвечали как будто четыре винтовки, судя по звуку как бы сыплющейся щебенки после каждого выстрела — М16.

Сколько англичан? Со слов уцелевших аэропортовых служащих, в том самолете прибыли меньше тридцати, но больше десяти. Тогда наиболее вероятно, взвод SAS, четыре патруля по четыре человека. Логично делится по восемь на каждую машину. Одна машина так и не вырвалась из аэропорта. Гринго прорывались по разным путям, и первая машина не могла подобрать раненых со второй, так что десять или больше тут вряд ли окажется. Принимаем за исходное число — восемь. Из них двое висят на разбитом пулемете, четверо скачут по мокрым камням где-то в окружающем вечернем полумраке. А еще двое? Отстали, умерли от ран во время погони, прорываются другим путем или просто обходят сейчас по флангам?

У него тоже исходно шесть человек. Но Хорхе убит, радист не участвует, его задача давать сведения и наводить помощь, которая сейчас ломает ноги на скользких косогорах, сбегаясь к месту боя со всех застав… Почему не стреляет Эспозито? Не видит целей для пулемета? Капитан изготовил собственную винтовку, вложил красный трассер целеуказания. Поводил прицелом по мешанине серых камней и черных пятен тени между ними. Шевеление… Свой? Нет опознавательного светло-желтого треугольника на рукаве, а видно хорошо, в профиль.

Выстрел! Гринго сложился пополам, и тут же по месту, с которого капитан успел откатиться, ударил снайпер из “Ли Энфилда”. Старая страшная английская винтовка, чертов “Бур”, так много попортивший крови советам в Афганистане. Голос ее капитан узнал хорошо; а на трехстах метрах завязавшейся каши стрелку из “Бура” можно никаких поправок не брать, пуля пойдет без отклонений в крестик. Опять же, если там снайпер с оптикой, для него световой день чуть удлиняется.

Тут, наконец-то, затрещал пулемет Эспозито. Здоровяк выцелил снайпера, нагло вставшего за “деревом-флагом” — в темноте облако и облако, ствол на ветку положил и всех, ползающих по камням, видишь с высоты роста. Но вспышка снайпера все же выдала, а увернуться можно от одиночного выстрела, не от пулемета с пятидесяти шагов. Эспозито прошил насквозь как дерево, так и англичанина за ним. Сейчас же двое гринго, увидев, что пулеметчик-то совсем рядом, разом бросили две гранаты; одного из них при этом свалил кто-то из аргентинцев. Первую гранату Эспозито успел отпихнуть, вторая изорвала его так, что до перевязки пулеметчик не дожил.

Убитый капитаном — раз, убитый снайпер — два, убитый гранатометчик — три, в машине остались четыре и пять… Нет, никого лишнего — если в “Ровере” и правда было только восемь.

Трое уцелевших англичан перебегали, умело прикрывая друг дружку, переползая и поднимаясь на перебежку метрах в десяти от места залегания. В исполнении тренированных бойцов такая штука раздергивает внимание, не позволяя толком целиться: только что ты его видел, а он хоп! И уже за камнем, а в стороне бежит второй, и ты поневоле отвлекаешься на движение; не успеваешь ствол перевести — второй залег, зато подскочил третий. И еще же первый где-то в тенях, в накатывающей зимней ночи, ползет, и неслышно его за шорохом дождя по камням, за хрустом ветра в чертовых кривых деревьях!

Но против легендарного SAS оказались не пузатые охотники с двустволками — de buzos tacticos хоть и больше de buzos, тактику тоже знали. Один из выжившей тройки постреливал по камням, переползая по часовой стрелке, закручивая спираль — только чтобы на уши давило. Капитан и второй боец терпеливо ждали, не позволяя себя отвлечь, и дождались: гринго подскочил буквально в двадцати метрах, поймав сразу два трассера. Его бронежилет не рассчитывался на винтовочную пулю с пистолетной дистанции, и умер гринго, еще не упав на землю.

Второй гринго тоже оказался рядом и влепил пулю точно между шлемом и бронежилетом капитана; Джакино только и успел подшагнуть вперед, как свалился лицом в щебенку. Его боец хладнокровно выцелил англичанина и разнес ему голову попаданием в глаз.

Последний англичанин, понимая, что дело проиграно, тем не менее, даже не задумался о сдаче. Бросив на вспышки перестрелки гранату с привязанной тротиловой шашкой, окончательно перемешав разрывом аргентинских бойцов и собственных погибших товарищей, англичанин, с ревом и пальбой во все стороны, скачками бешеного лося пробежал по долине, кувырком перекатился мимо горящего пикапа, скатился в ложбинку, где укрывался с радиостанцией Пепе. Радист сидел смирно, и потому разгоряченный прорывом гринго не заметил его в тени. Пепе быстро и плавно поднял свою FARA и с десяти шагов убил последнего англичанина, пригодного для допроса — просто не зная, что тот последний.

Выстрелы стихли. Минут через двадцать оставшийся в живых стрелок de buzos tacticos осмелился подняться в рост, но фонарик зажигать не рискнул. В отблесках догорающего пикапа боец нашел радиста и двое аргентинцев принялись ждать утра.

* * *

Утром крейсера балтийского флота высадили десант и взяли под контроль Ленинград, Ригу, Таллин, Калининград. Черноморский флот выполнил то же самое в Одессе, Севастополе, Николаеве, Поти, Новороссийске. Тихоокеанский — во Владивостоке, Находке, Ванино, Петропавловске-Камчатском. Северный — в Мурманске, Архангельске, Северодвинске, Диксоне. В крупные города глубоко на континенте вошли танки, разместившись на каждом перекрестке.

Центральным Революционным комитетом командовал адмирал Горшков. По всем трем советским каналам вместо набившего оскомину “Лебединого озера” крутили коротенькое выступление адмирала, смысл которого сводился к нескольким простым положениям:

— …Во-первых, дальше так жить нельзя, с чем все согласны и все вокруг видят. Во-вторых, чем больше затянуть пружину, тем больше крови прольется потом, когда пружина все-таки лопнет. В-третьих, развал страны означает предать и растоптать не только дело Ленина-Сталина, до которого большинству из вас, я знаю…

Тут адмирал ехидно скалился:

— …Дела нет. Развал страны означает, что все, построенное вами горбом и кровью, возьмет себе за копейки мальчик-мажор, свежеиспеченный капиталист, вовремя лизнувший новую власть. И если вам плевать на идею, то собственного труда разве не жаль?

Горшков ухватился за отвороты кителя:

— Люди — к оружию! Свиньи могут сидеть по домам. Не беспокойтесь, мы сами к вам придем!

А люди в Советском Союзе прекрасно знали, что такое “придем”, товарищ Сталин хорошо научил. К вечеру военкоматы трещали по швам — кто и правда шел добровольцем, радуясь что вот, наконец-то, хоть какое-нибудь изменение, хоть в чем-то надежда на лучшее! Иной, напротив, боялся оказаться тем единственным не донесшим из компании. Но именно поэтому вцеплялся в автомат, как в свое, и выполнял распоряжения комиссаров истово, крепко держался, где поставили.

Зарубежные газеты исходили на мыло, расписывая ужасы “нового Октября”, и молодой, никому пока особенно не известный, Евгений Лукин записывал на обрывке школьной тетради: “Полистаешь наугад: все расстрелы да застенки. От Памира до Карпат нет невыщербленной стенки”…

В кремлевской больнице на чистых простынях смирно лежал отпущенный вечностью Громыко. Через неделю, несмотря на гноящиеся перестрелки с “начальничками” по окраинам, Громыко торжественно похоронили в Кремлевской стене.

Фильм “Гостья из будущего”, доснятый Павлом Арсеновым также вопреки всему, вышел с роботом Вертером в тельняшке и клешах. Зубоскалы лишились повода сравнивать наш советский фильм о светлом коммунистическом будущем с низкопробной капиталистической порнографией.

Капитана Педро Джакино и почти всю его группу, и разбившегося при ночной посадке пилота, и тридцать семь сотрудников авиабазы — как и шестнадцать англичан, впечатливших сеньоров храбрым исполнением безнадежного предприятия — похоронили на окраине Рио-Гранде, подписав небольшое кладбище: “Жертвы Мальвинской войны”. В другом варианте истории таких жертв набралось около тысячи: шестьсот сорок девять аргентинцев и двести пятьдесят восемь британцев.

Количество жертв распада СССР в том, другом варианте истории, пока не установлено, как до сих пор не подсчитаны лежащие по стране солдаты Второй Мировой.

Конец первой части.

1.06-9.07.2019

(с) КоТ Гомель

Content

Михаил Бобров
УДЕЛ БЕЗРУКИХ